Белинда Александра

Белая гардения

Посвящается моей семье

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Харбин, Китай

У нас, русских, есть две приметы: если со стола упадет нож, жди в гости мужчину, а если в дом залетит птица, это предвещает скорую смерть кого-то из близких. Так случилось, что оба эти события произошли в 1944 году, когда мне исполнилось двенадцать, но ни упавшего ножа, ни залетевшей птицы, которые бы предупредили об этом, не было.

На десятый день после смерти отца к нам в дом пришел генерал. Мы с матерью после положенных девяти дней траура снимали с зеркал и икон черные покрывала. Я до сих пор отчетливо помню, как тогда выглядела мать. Молочно-белое лицо в обрамлении разметавшихся прядей черных волос, жемчужные серьги в ушах и горящий взгляд янтарных глаз — моя мать вдова в тридцать три года.

Помню, меня поразило, какими медленными и вялыми были ее движения, когда она складывала черную материю своими тонкими пальцами. Но ни она, ни я тогда еще не оправились от удара. В то утро, ставшее в его жизни последним, отец, уезжая из дому, на прощание поцеловал меня в обе щеки, и я заметила, как блестели его глаза. Но разве могла я тогда предположить, что в следующий раз увижу отца лежащим с закрытыми глазами в тяжелом дубовом гробу, с лицом, похожим на восковую маску? Нижняя часть гроба будет закрыта, чтобы скрыть ноги, искалеченные в автомобильной катастрофе.

В ту ночь, когда тело отца оставили в гостиной, поставив по обеим сторонам гроба свечи, мать заперла двери гаража на засов и повесила на них железную цепь с висячим замком. Из окна своей комнаты я наблюдала, как она мерила шагами участок земли перед гаражом, беззвучно, одними губами произнося какие-то слова. Иногда она останавливалась и заправляла за ухо прядь волос, как будто прислушиваясь к чему-то, но потом качала головой и продолжала шагать. На следующее утро, незаметно пробравшись к гаражу, чтобы посмотреть на цепь и замок, я поняла, зачем мать повесила их. Она намертво закрыла гаражные двери, сделав то, что мы должны были сделать, если бы знали, что, отпустив отца ехать под проливным дождем, уже никогда не увидим его живым.

В дни, последовавшие за трагедией, нас то и дело навещали друзья — и русские, и китайцы, — что, конечно, помогало держаться и не поддаваться горю. Каждый час кто-то приходил с соседних ферм или приезжал на рикше из города, наполняя наш дом запахом жареных цыплят и тихим шепотом соболезнований. Те, кто являлся к нам с ферм, приносили в подарок хлеб, пироги или полевые цветы, которые пощадил ранний харбинский мороз, а горожане вместо денег привозили разные поделки из слоновой кости и шелк; они хотели помочь нам, ведь после смерти отца нас ждали трудные времена.

Потом были похороны. Перед тем как прибить крышку гроба, батюшка, морщинистая и узловатая кожа которого напоминала кору старого дерева, прочертил в морозном воздухе крест. Широкоплечие мужчины из русских воткнули лопаты в мерзлую землю и стали забрасывать могилу. Они работали молча, стиснув зубы и опустив глаза, то ли из уважения к отцу, то ли желая произвести впечатление на красавицу вдову; от усердия на их лицах выступил пот. Все это время наши друзья-китайцы оставались за воротами кладбища; в их взглядах читалось сочувствие и одновременно удивление, вызванное нашим обычаем закапывать своих близких в землю, оставляя их тела во власти сил природы.

Затем все, кто присутствовал на похоронах, направились к нашему деревянному дому, который отец построил своими руками, когда после революции вынужден был бежать из России. Мы устроили поминки с пирожками из манной крупы и чаем, который разливали из самовара. Сначала наш дом был простым одноэтажным зданием с залитой смолой крышей, над которой возвышались печные трубы, но, когда отец женился на моей матери, он пристроил к дому еще шесть комнат и второй этаж и наполнил их полированными шкафами для посуды, старинными стульями и коврами. Он украсил резьбой оконные рамы, поставил на крыше большую трубу и выкрасил стены в светло-желтый цвет, наподобие царского летнего дворца. Такие люди, как мой отец, превратили Харбин в то, чем он был в те годы: китайский город, заполненный покинувшими родину русскими аристократами, людьми, которые зимой, делая скульптуры изо льда и лепя снежных баб, старались возродить здесь утраченный ими мир.

После того как все речи были произнесены, мать отправилась в прихожую проводить гостей, а я последовала за ней. Когда они надевали пальто и шляпы, на крючке возле двери я заметила свои коньки. На левом был расшатанный полоз, и мне тут же вспомнилось, что отец собирался починить его до наступления зимы. Оцепенение, в котором я находилась последние несколько дней, внезапно сменилось такой болью, что каждый вдох стал казаться мукой, а внутренности как будто пропустили через мясорубку. Чтобы выдержать эту боль, я зажмурилась, тут же представив себе синее небо и неяркое зимнее солнце, отражающееся от поверхности льда. Мне вспомнился весь прошедший год. Замерзшая Сунгари, веселые крики детей, которые только учились стоять на коньках, молодые влюбленные, катавшиеся парами, старики, державшиеся группкой в центре и всматривавшиеся в те места, где лед был потоньше, чтобы увидеть рыбу.

Отец посадил меня на плечи, и его коньки от излишнего веса стали оставлять глубокий след на льду. Небо было светло-голубым. Я хохотала до головокружения.

— Папа, сними меня, — сказала я, глядя в его голубые глаза и улыбаясь. — Я хочу тебе что-то показать.

Он поставил меня на лед, но не отпускал, пока не убедился, что я твердо стою на коньках и не теряю равновесия. Я нашла место, где было меньше людей, и скользнула туда. Подняв одну ногу, я закружилась на месте.

— Хорошо! Хорошо! — крикнул отец и захлопал в ладоши. Он провел рукой, затянутой в перчатку, по лицу и счастливо улыбнулся.

Отец был намного старше матери — когда она только родилась, он уже окончил университет. В свое время он стал одним из самых молодых полковников белой армии, и даже через много лет в его поведении сохранились юношеский задор И армейская собранность.

Он распростер руки, ожидая, что я подъеду к нему, но мне хотелось еще раз показать, что я умею. Отъехав чуть дальше, я уже начала поворачиваться, как вдруг полоз на одном из коньков угодил на какую-то неровность на льду и я подвернула ногу. Упав на бок, я ударилась об лед так сильно, что у меня перехватило дыхание.

Отец мгновенно оказался рядом со мной. Он поднял меня и, взяв на руки, отъехал к берегу. Усадив меня на ствол поваленного дерева, отец ощупал мои плечи и ребра и лишь после этого стащил с ноги ботинок с поврежденным коньком.

— Кости целы, — сказал он, вращая стопу. Бьшо очень холодно, поэтому он начал растирать ее, чтобы согреть. Я же не сводила глаз с седых волосинок на его рыжей макушке и кусала себе губы. Я плакала не от боли, а оттого, что понимала, какой дурой выставила себя. Отец надавил на косточку на лодыжке, и я вздрогнула. Там уже начал появляться фиолетовый кровоподтек.

— Аня, ты белая гардения, — улыбнулся отец. — Такая же прекрасная и чистая. Но к тебе нужно относиться очень бережно, потому что ты слишком ранима.

Я помню, как склонила голову ему на плечо, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, хотя из глаз все еще текли слезы.

Одна слезинка упала мне на запястье и оттуда скользнула на выложенный плиткой пол прихожей. Я торопливо вытерла лицо, пока мать не обернулась. Гости уже уходили, и мы, прежде чем закрыть дверь и выключить свет, еще раз помахали им и сказали «до свидания». Затем мать взяла одну из свечей в гостиной, и мы пошли наверх, освещая лестницу ее слабым пламенем. Огонь на кончике фитиля дрожал, и я слышала учащенное дыхание матери. Но посмотреть на нее, увидеть ее страдания мне было страшно. Ее горе было для меня таким же мучительным, как и мое собственное. У двери в родительскую спальню я поцеловала мать и поднялась по лестнице наверх, на чердак, где была устроена комната для меня. Там я бросилась на кровать и уткнулась лицом в подушку, чтобы она не услышала моих рыданий. Человек, который называл меня белой гарденией, сажал на плечи и кружил, пока я не начинала хохотать, умер.

По истечении положенного траура все занялись своими обычными делами. Мы с матерью остались одни, понимая, что теперь нам предстоит заново учиться жить.

Снимая черные покрывала и складывая их в шкаф, мать сказала, что нужно отнести цветы к любимой вишне отца. Когда она завязывала мне ботинки, мы услышали, как залаяли наши собаки, Саша и Гоголь. Я бросилась к окну, ожидая увидеть еще одну группу желающих выразить соболезнование, но у ворот стояли двое японских военных. Один из них был средних лет; у него на ремне висела сабля, а на ногах были высокие генеральские сапоги. На его гордом скуластом лице, изборожденном глубокими морщинами, застыло изумление, с которым он наблюдал за двумя лайками, мечущимися у забора. Второй военный, явно моложе, стоял совершенно неподвижно, и лишь блеск узких глаз указывал на то, что это живой человек, а не кукла. Кровь отхлынула от лица матери, когда я сказала ей, что у ворот стоят японские военные.

Через щелку в двери я наблюдала, как мать разговаривала с мужчинами. Сначала она пыталась объясняться с ними по-русски, потом перешла на китайский. Младший военный, похоже, неплохо понимал по-китайски. Генерал внимательно осматривал наш двор и дом и прислушивался к разговору, когда помощник переводил ему ответы матери. Они о чем-то просили и после каждой фразы кланялись. Такая форма вежливости, которой редко удостаивались иностранцы, живущие в Китае, кажется, заставила мать разволноваться еще больше. Она качала головой, но по тому, как побелела ее шея и задрожали пальцы, которые то сжимали манжеты, то отпускали их, было видно, что она напугана.

За последние несколько месяцев многие русские пережили подобные визиты. Японские военные командиры и их помощники предпочитали останавливаться в обычных жилых домах, а не в армейских казармах. Это делалось отчасти из-за того, что так они чувствовали себя в большей безопасности во время воздушных налетов авиации союзников, и отчасти, чтобы не дать местному движению сопротивления вступить в контакт с белыми русскими, которые приняли сторону Советов, или с сочувствующими китайцами. Единственный, кто отказал им, был друг отца профессор Акимов, имевший квартиру в Модегоу. Однажды ночью он просто пропал, и больше его никто никогда не видел. Но сейчас японцы впервые забрались так далеко от центра города.

Генерал что-то негромко сказал помощнику, и, увидев, что мать успокаивает собак и открывает ворота, я бросилась обратно в дом и спряталась под креслом, прижавшись лицом к холодной напольной плитке. Первой в дом вошла мать, придерживая дверь для генерала. Перед дверью японец вытер сапоги, потом сделал несколько шагов вперед и положил фуражку на стол рядом со мной. Затем я услышала, как мать повела его в гостиную. Военный говорил что-то одобрительное по-японски, и, хотя мать старалась продолжать разговор на русском и китайском, похоже, он ничего не понимал из ее слов. Я же задалась вопросом, почему он оставил своего помощника во дворе у ворот? Мать с генералом поднялись наверх, и стало слышно, как поскрипывают половицы в комнате, которая теперь пустовала. До меня донесся скрип открывающихся и закрывающихся шкафов, в которых хранилась посуда. Когда они спустились, по лицу генерала было видно, что он остался доволен. Однако беспокойство матери было очевидным: она переступала с ноги на ногу и нервно постукивала носком одной туфли. Генерал поклонился и тихо произнес: «Думо аригато гозаимашита». Благодарю вас. Взяв со стола фуражку, он заметил меня. У него были не такие глаза, как у остальных японских военных, которых мне приходилось видеть. Они были большие и выпученные, и, когда японец широко раскрыл их и улыбнулся, морщины у него на лбу поднялись до корней волос и он стал похож на огромную добродушную жабу.

По воскресеньям мы с отцом и матерью всегда ходили в гости к нашим соседям, Борису и Ольге Померанцевым, и те угощали нас борщом и ржаным хлебом. Эта пожилая пара всю жизнь занималась сельским хозяйством, но они были людьми общительными и открытыми всему новому, поэтому часто приглашали на наши встречи и своих китайских знакомых. До японского вторжения эти встречи проходили весело, с музыкой и чтением из Пушкина, Толстого и китайских поэтов, но, когда оккупация ужесточилась, веселья поубавилось. Все китайские граждане находились под постоянным надзором; чтобы выехать из города, приходилось вылезать из машин или рикш, показывать соответствующие бумаги’и кланяться японскому патрулю — только после этого можно было продолжить путь. Единственными китайцами, готовыми пройти через все это не ради того, чтобы попасть на похороны или свадьбу, а чтобы просто с кем-то встретиться, были господин и госпожа Лиу.

Когда-то они были весьма успешными промышленниками, но их фабрика по обработке хлопка перешла в руки японцев, и им удалось выжить лишь потому, что оба были достаточно предусмотрительными, чтобы не тратить сразу все, что удавалось заработать.

Когда после девяти дней траура мы собрались в воскресенье у Померанцевых, мать дождалась окончания обеда и рассказала про генерала. Она говорила взволнованным шепотом, разглаживая руками скатерть, которую Ольга доставала для особых случаев, и посматривая на сестру господина Лиу Ин-Ин. Молодая женщина дремала в кресле рядом с дверью, ведущей в кухню, и натужно дышала, а на ее подбородке поблескивала струйка слюны. Господин Лиу редко брал с собой сестру, предпочитая оставлять ее дома на попечении старших дочерей. Но, похоже, депрессия Ин-Ин усиливалась; иногда она целыми днями сидела молча, погруженная в себя, а иногда вдруг начинала ужасно кричать и расчесывать до крови руки. В этих случаях мистер Лиу приводил ее в чувство с помощью отваров из китайских растений и брал с собой, потому что не был уверен, что дети смогут справиться с ней.

Мать, казалось, старалась, чтобы ее слова не вызвали ни у кого волнения, но ее наигранное спокойствие лишь усиливало тревогу. Она объяснила, что генерал будет снимать у нас свободную комнату, и уточнила, что их штаб находится в другой деревне, довольно далеко отсюда. Большую часть времени, сказала она, постоялец будет проводить там, поэтому его присутствие не создаст нам особых неудобств. К тому же было заранее оговорено, что другие солдаты или военные атташе не будут приходить в наш дом.

— Как ты можешь, Лина? — воскликнула Ольга. — Это же такие люди!

Лицо матери побледнело.

— А разве я могла им отказать? Если бы я отказалась, они бы отобрали и дом, и все остальное. Мне нужно об Ане думать.

— Лучше потерять дом, чем жить с этими чудовищами, — заметила Ольга. — Вы с Аней могли бы жить у нас.

Борис сильной мозолистой рукой фермера сжал плечо матери и повернулся к супруге.

— Ольга, — сказал он, — если она откажется, то потеряет больше, чем дом.

Мать виновато посмотрела в сторону четы Лиу и тихо произнесла:

— Я только боюсь, что в глазах моих китайских друзей это будет выглядеть нехорошо.

Госпожа Лиу потупила взор, а ее муж посмотрел на свою сестру, которая ерзала во сне и бормотала имена. Она всегда повторяла одни и те же имена. Иногда Ин-Ин выкрикивала их в приемной докторами тогда госпожа Лиу с дочерьми сдерживали ее; иногда они слетали с ее уст, когда она забывалась сном, который больше походил на кому. Она приехала с группой таких же истерзанных и истекающих кровью беженцев из Нанкина, после того как город был оккупирован японскими войсками. Имена, которые не давали ей покоя, были именами ее трех маленьких дочерей, которых от горла до живота разрубили саблями японские солдаты. Когда японцы бросили тела девочек вместе с телами других детей из того же квартала в общую кучу, один из солдат зажал руками голову Ин-Ин, чтобы она не могла отвернуться, и заставил ее наблюдать, как на землю вываливаются крохотные внутренности ее дочерей и как их рвут на части сторожевые псы. По приказу японского генерала ее мужа и других мужчин вывели на улицу и привязали к столбам, чтобы потом солдаты тренировались на них в штыковом бою.

Незаметно шмыгнув из-за стола, я выбежала во двор, чтобы поиграть с котом, который жил у Померанцевых в саду. Это был бродячий кот с порванными ушами и одним слепым глазом, но под опекой Ольги он порядочно растолстел и погрузнел. Я уткнулась лицом в его шерсть и заплакала. По всему Харбину шепотом передавались истории о зверствах японцев; они были подобны тем, что произошли с Ин-Ин, да я и сама уже достаточно насмотрелась на жестокость со стороны оккупантов, чтобы возненавидеть их.

Япония аннексировала Маньчжурию в 1937, хотя еще за шесть лет до этого ввела в нее войска. Когда военные действия стали активизироваться, японцы издали указ, согласно которому весь рис следовало отдавать на нужды армии. Китайцам пришлось перейти на желуди, но это был слишком жесткий продукт, и желудки больных и детей просто не могли переваривать его. Однажды новый японский директор нашей школы отпустил нас домой пораньше, велев рассказать родителям о победах японской армии в Маньчжурии. Я вприпрыжку неслась по извилистой аллее, которая проходила за нашим домом. На мне была белая форма, и я любовалась узорами, которые рисовало на мне солнце, пробивающееся сквозь густую листву деревьев. По дороге я встретила доктора Чу, здешнего знатока классической и традиционной китайской медицины; под мышкой он нес коробку с маленькими бутылочками. Он славился тем, что всегда был одет с иголочки, и в тот день на нем был отличный европейский костюм, пальто и шляпа. Он, похоже, тоже был рад ясной погоде, и мы улыбнулись друг другу.

Разминувшись с ним, я дошла до излучины реки, где лес становился густым и с деревьев свисали лианы. Тут как гром среди ясного неба прозвучал истошный крик, я замерла на месте: навстречу мне вышел китайский крестьянин с разбитым в кровь лицом. Из-за деревьев выскочили японские солдаты и окружили нас, размахивая в воздухе штыками. Их командир вынул из ножен саблю и приставил ее к шее мужчины так, что острие впилось в кожу. Саблей он приподнял подбородок фермера и заставил его посмотреть на себя, но по отрешенному взгляду и искривленному гримасой лицу я поняла, что душа этого несчастного уже покинула тело. С куртки фермера струилась вода, и один из солдат достал нож и вспорол левую полу. На землю вывалилось несколько мокрых комков риса.

Солдаты, хохоча и воя по-волчьи, заставили мужчину опуститься на колени. Их вожак воткнул саблю в другую полу куртки, и оттуда тоже хлынул рис вперемешку с кровью. Изо рта мужчины потекли рвотные массы. Я услышала звон разбитого стекла и обернулась: за моей спиной стоял доктор Чу, а у его ног лежали осколки бутылочек, содержимое которых растекалось по каменистой земле. Лицо доктора походило на застывшую от ужаса маску. Солдаты не заметили, как я отошла назад, в раскрытые мне навстречу руки.

Возбужденные запахом крови и страха, они оживленно переговаривались. Командир дернул воротник пленного, обнажив его шею, и одним взмахом сабли отрубил мужчине голову. Окровавленная голова покатилась в реку, окрасив воду в цвет вина из сорго. Тело осталось сидеть на коленях, в позе молящегося, а из шеи толчком била кровь. Солдаты отошли от него, на их лицах не было и намека на вину или отвращение. Лужа крови, смешанной с водой, достигла наших ног. Увидев это, солдаты засмеялись. Тот, кто только что убил человека, поднял саблю к свету и нахмурился, заметив жижу, стекающую по клинку. Солдат посмотрел по сторонам в поисках чего-нибудь, обо что можно было бы вытереть саблю, и остановил взгляд на моем платье. Затем он схватился за мое плечо, но доктор, накрыв меня полой пальто, зашипел проклятия в адрес солдат. В ответ на это командир лишь ухмыльнулся, вероятно приняв ругательства доктора за протест, и вытер сверкающую саблю о его плечо. Можно представить, что тогда чувствовал доктор, на глазах которого только что убили соотечественника, но он не сказал ни слова, потому что хотел защитить меня.

Мой отец был тогда еще жив и выслушал эту историю, едва сдерживая гнев. Вечером, после того как он уложил меня в кровать, я слышала их с матерью разговор. Стоя в коридоре, отец сказал:

— Они звереют и теряют человеческий облик, потому что их собственные командиры чересчур жестоко обращаются с ними. Винить нужно японских генералов.

Признаться, с появлением генерала у нас мало что изменилось. С собой он привез лишь подбитый матрас, на котором обычно спят японцы, газовую печку и большой сундук. Единственное, что свидетельствовало о его пребывании в нашем доме, было то, что по утрам, сразу после восхода солнца, у наших ворот останавливалась черная машина и куры с кудахтаньем разбегались в разные стороны, когда генерал проходил через двор.

Поздним вечером он возвращался уставший, кивал матери, улыбался мне и уходил в свою комнату.

Вообще генерал вел себя с нами удивительно вежливо для представителя оккупационной армии. Он платил за жилье и за все, чем пользовался. Через какое-то время он начал приносить продукты, которые отпускались пайком или вовсе были запрещены, как, например, рис или бобовые клецки. Он оставлял свертки с этими деликатесами на обеденном столе или на скамье в кухне и отправлялся к себе. Мать с подозрением посматривала на эти подарки и не прикасалась к ним, но мне она не запрещала брать их. Наверное, генерал понял, что расположения матери ему не удастся купить тем, что отбиралось у китайцев, поэтому вскоре подарки стали сопровождаться помощью по хозяйству, проводившейся втайне от нас. Однажды мы обнаружили, что окно, которое раньше не открывалось, было починено, в другой раз заметили, что петли скрипучей двери кто-то смазал, а угол, из которого дуло, аккуратно заделан.

Но уже очень скоро присутствие генерала в нашем доме перестало быть таким незаметным; постепенно он вторгся в нашу жизнь, подобно ползучему растению, которое прежде росло в горшке, а теперь нашло путь к земле и заполонило весь сад.

На сороковины мы отправились к Померанцевым. Обед прошел не в такой напряженной обстановке, как это было в последнее время. Нас оказалось всего четверо, поскольку чета Лиу больше не приезжала, если были приглашены мы.

Борису удалось достать водки, и даже мне налили немного «для согрева». Хозяин удивил нас, сорвав с себя шляпу и продемонстрировав очень коротко подстриженные волосы. Мать неуверенно потрогала их рукой и, улыбаясь, спросила:

— Борис, кто так жестоко обошелся с вами? Вы похожи на сиамского кота.

Ольга еще налила всем водки, но, чтобы подразнить меня, несколько раз сделала вид, будто пропускает мой стакан. Потом недовольно сказала:

— Он еще и деньги заплатил за то, что с ним такое сделали. В старом квартале, видите ли, появился прекрасный новый парикмахер.

Ее муж улыбнулся, обнажив желтые зубы, и весело произнес:

— Ольга говорит так просто потому, что там меня постригли лучше, чем это делает она.

— Когда я вижу, какого болвана из тебя сделали, мое старое больное сердце готово разорваться, — не осталась в долгу Ольга.

Борис взял бутылку и по очереди наполнил стаканы всем, кроме жены. Когда она хмуро посмотрела на него, он вскинул брови и напомнил:

— Ольга, тебе ведь нужно беречь старое больное сердце.

Мы с матерью шли домой, взявшись за руки и разбрасывая ногами только что выпавший снег. Она напевала песню про то, как собирают грибы. Каждый раз, когда она смеялась, у нее изо рта вылетало облачко пара. В ту минуту, несмотря на скорбь, которая затаилась в ее глазах, она была прекрасна. Мне очень хотелось быть похожей на нее, но от своего отца я унаследовала светло-рыжие волосы, голубые глаза и веснушки.

Когда мы дошли до нашего дома, взгляд матери остановился на японском фонарике, висевшем над воротами. Она торопливо завела меня в дом, сняла пальто и ботинки, потом помогла раздеться мне. После этого мать подошла к двери в гостиную, поторапливая и меня, чтобы я не стояла на холодном полу в прихожей и не подхватила простуду. Она уже повернулась, чтобы войти в комнату, но вдруг замерла на месте. Я последовала за ней. Вся мебель была сдвинута в один угол и накрыта красной материей. Оконный проем рядом с этим нагромождением был превращен в алтарь со священным свитком и икебаной. Ковры исчезли, вместо них на полу теперь лежали татами.

Мать бросилась наверх, к комнате генерала, но его не оказалось ни там, ни во дворе. Мы ждали его, сидя у печи, до самой ночи, мать даже подготовила слова, которые собиралась высказать ему, но в ту ночь генерал домой не пришел, и ее негодование не нашло выхода. Мы так и заснули, прижавшись друг к другу, рядом с печкой, в которой догорал уголь.

Генерал вернулся только через два дня. К тому времени у матери уже не осталось сил на то, чтобы выплеснуть свой гнев. Японец появился в дверях с чаем, отрезом ткани и нитками в руках; по его глазам было видно, что он рассчитывал на благодарность с нашей стороны. Довольное и озорное выражение на лице постояльца снова напомнило мне об отце, добытчике, для которого не было большего счастья, чем порадовать своих любимых чем-то необычным.

Генерал переоделся в серое шелковое кимоно и принялся готовить для нас овощи и соевый творог. Поскольку все прекрасные старинные стулья были убраны, матери ничего не оставалось делать, кроме как сесть, скрестив ноги, на подушку. Так она и сидела, поджав губы и недовольно глядя перед собой, в то время как дом наполнялся ароматами кунжутного масла и соевого соуса. Я изумленно наблюдала, как генерал выставляет на низкий столик глазурованные тарелки, и ничего не говорила, но в душе была благодарна ему за то сочувствие, которое он проявлял по отношению к нам. Я не хотела даже думать, что могло произойти, если бы он, как все японцы, вдруг приказал бы матери готовить для него. Генерал не был похож на остальных японцев, которых я здесь видела. Их женщины каждую секунду должны были быть готовы выполнить любое их требование, а когда они выходили на рынок, женам полагалось следовать за мужьями на расстоянии нескольких шагов и нести товары, которые тем вздумалось купить. Сами же японские мужчины вышагивали впереди с пустыми руками и гордо поднятой головой. Ольга как-то сказала, что у японцев нет женщин, одни ослы.

Генерал положил перед нами вилки и, буркнув единственное слово «итадакимасу», начал есть. Он как будто не замечал, что мать не притронулась к еде, а я просто сижу и смотрю на аппетитную лапшу, пуская слюнки. Мне хотелось поддержать мать, но так же сильно мне хотелось накинуться на еду, потому что от голода у меня сводило живот. Как только генерал доел, я схватила тарелки и понесла их мыть, чтобы он не заметил, что мы так и не притронулись к его угощению. Мне казалось, что это был единственный способ сделать так, чтобы раздражение матери не привело к неприятным последствиям.

Вернувшись из кухни, я увидела, что генерал аккуратно разворачивает свиток. Японская бумага не такая белая и блестящая, как западная, но и матовой ее нельзя назвать — она как будто сама источает свет. Генерал сидел, преклонив колени, а мать раздраженно смотрела на него сверху вниз. Эта сцена напомнила мне одну легенду, которую когда-то прочитал мне отец: Марко Поло, впервые представ перед Хубилаем, правителем Китая, и желая поразить китайского императора достижениями европейской цивилизации, велел своим помощникам развернуть перед ним и дворцовой челядью рулон шелка. Ткань сверкающим потоком хлынула от Поло до самых ног Хубилая. После секундного замешательства император и его свита разразились хохотом. Очень скоро Поло узнал, как трудно чем-то удивить людей, которые столетиями производили шелк, в то время как европейцы все еще носили звериные шкуры.

Генерал движением головы пригласил меня сесть рядом с ним; он поставил перед собой чернильницу и взял кисточку для написания иероглифов. Окунув кисточку в чернила, японец принялся выводить на бумаге изящные знаки хирага-ны. Некоторые значки были мне знакомы, мы стали проходить их в школе, когда в город пришли японцы. Правда, позже они решили, что проще будет не учить нас, а просто-напросто закрыть школу.

— Аня-чан, — сказал генерал на ломаном русском. — Я учить тебя японские буквы. Тебе нужно научиться.

Я наблюдала, как ловко он выводит иероглифы, обозначающие слоги. «Та», «чи», «цу», «те», «то»… Его пальцы двигались так, будто он рисует, а не пишет, и я смотрела на эти руки как завороженная. Кожа у него была гладкая и безволосая, ногти чистые, словно отбеленная галька.

— Вам должно быть стыдно за себя и свой народ! — неожиданно закричала мать, выхватывая свиток из-под рук генерала.

Она попыталась порвать его, но бумага была упругой и прочной. Поэтому она скомкала свиток и швырнула в угол. Бумажный ком с шумом покатился по полу.

Я ойкнула, мать посмотрела на меня и осеклась. Она дрожала, однако не только от возмущения, но и от страха перед тем, чего могла стоить нам ее несдержанность.

Генерал с безучастным лицом продолжал сидеть, положив руки на колени. Я не могла понять, то ли он рассержен, то ли просто задумался. Кисточка лежала на татами, и под ней расплывалось чернильное пятно, похожее на рану. Через какое-то время он запустил руку в рукав кимоно, извлек оттуда фотографию и протянул ее мне. На снимке я увидела женщину в черном кимоно и девочку с завязанными на макушке волосами. Ее темные глаза походили на глаза оленя. Судя по всему, она была примерно одного возраста со мной. Женщина смотрела немного в сторону. Ее волосы тоже были стянуты в пучок, а поверх закрашенного белилами рта узкой полоской выделялись нарисованные губы, но это не могло скрыть их природную полноту. Выражение красивого лица казалось серьезным, но что-то в повороте головы выдавало совсем другое настроение, будто мгновение назад ее рассмешили, но это не попало в кадр.

— Я оставить дома в Нагасаки маленькая девочка с матерью, но без отца, — сказал генерал. — И ты маленькая девочка без отца. Я должен о тебе заботиться.

С этими словами он поднялся, поклонился и вышел из комнаты. Мы с матерью, разинув рты, остались на месте, не зная, что и подумать.

Каждый второй вторник на нашу улицу приходил точильщик ножей. Это был старый русский с лицом, покрытым сеточкой морщин, и печальными глазами. У него не было шапки, поэтому он согревал голову тем, что наматывал на нее какие-то тряпки. Санки с прикрепленным к ним точильным колесом тянули две немецкие овчарки, и, когда мать и соседи собирались в очередь, чтобы наточить свои ножи и топоры, я играла с собаками. В один из вторников Борис подошел к моей матери и шепнул ей, что наш сосед, Николай Боткин, пропал. На секунду лицо матери окаменело. Потом, тоже шепотом, она спросила:

— Японцы или коммунисты?

Борис пожал плечами.

— Позавчера я видел его в парикмахерской в старом квартале. Он слишком много говорил. Начал, понимаете ли, рассказывать, что япошки проигрывают войну и скрывают это от нас. На следующий день, — понизив голос, произнес Борис, — он исчез. Как будто и не было никогда. Его подвел слишком длинный язык. Невозможно угадать, на чьей стороне человек, который сидит рядом с тобой. Даже некоторые русские хотят, чтобы победили самураи.

В этот миг раздался громкий крик «Ка-за-а-а!» и распахнулись гаражные двери. Оттуда выбежал человек. Он был совершенно голый, если не считать повязки на голове, которая была натянута на самые брови. Только когда он плюхнулся в снег и принялся радостно барахтаться в нем, я поняла, что это генерал. Борис попытался закрыть мне рукой глаза, но в щели между пальцами я видела съежившийся член генерала, болтавшийся между ног. Я была поражена.

Ольга хлопнула обеими руками по коленям и согнулась, залившись смехом, но остальные соседи с разинутыми от удивления ртами молча наблюдали за происходящим. Мать же, заметив внутри гаража, который стал для нее священным местом, бочку с водой, из которой валил пар, вскрикнула. Такого она перенести не могла. Борис опустил руку, и я наконец повернулась к матери. В ту секунду она была такой же, как до смерти отца: горящие щеки, сверкающие глаза. Она бросилась во двор, на бегу хватая лопату. В свою очередь генерал сначала посмотрел на бочку, потом перевел взгляд на мать, будто ожидал, что она сейчас начнет восторгаться его оригинальным изобретением.

— Как вы смеете! — гневно закричала она.

Улыбка исчезла с лица японца, но было видно, что он не понимает, чем вызвано ее недовольство.

— Как вы смеете! — снова крикнула она и ударила его по щеке черенком лопаты.

Ольга поперхнулась, но самого генерала, похоже, не волновало, что за бунтом моей матери наблюдают соседи. Он не сводил с нее глаз.

— Это одна из тех немногих памятных вещей, которые у меня остались, — задыхаясь, сказала мать.

Лицо генерала побагровело. Он встал и, не проронив ни слова, направился в дом.

На следующий день генерал разобрал бочку и отдал нам доски для печи. Он убрал татами и вернул на место турецкие ковры и половики из овчины, которые отец когда-то выменял за золотые часы.

В конце дня он попросил у меня разрешения взять мой велосипед. Из окна мы с матерью наблюдали, как он неуклюже катится по дороге. Мой велосипед оказался для него слишком мал, и при каждом повороте педалей колени генерала поднимались выше бедер. Однако же он довольно ловко обращался с велосипедом и уже через пару минут скрылся из виду за деревьями.

К тому времени, когда генерал вернулся, мы с матерью успели расставить всю мебель и расстелили ковры, вернув комнате ее прежний вид.

Генерал осмотрел гостиную. На его лице мелькнула тень.

— Я хотеть сделать все красиво для вас, но я не суметь, — сказал он, поддевая ногой край пурпурного ковра, который занял место его татами. — Возможно, мы слишком разные.

Мать едва сдержала улыбку. Мне показалось, что сейчас генерал уйдет, но он снова посмотрел на нее. Это не был взгляд военного, а скорее робкого мальчика, которого только что выругали.

— Думаю, я найти что-то, что покажется прекрасным и вам, и мне, — заявил он, доставая из кармана стеклянную коробочку.

Прежде чем принять коробочку, мать помедлила, но потом любопытство взяло верх. Я подалась вперед, так как мне очень хотелось увидеть, что принес генерал. Мать открыла крышку, и комната наполнилась нежным ароматом. Я сразу поняла, что это, хотя запах был мне незнаком. Аромат усиливался, распространяясь в воздухе и околдовывая нас. В нем перемешались волшебство и романтика, экзотический Восток и упадочнический Запад, от него у меня заныло сердце и кожа покрылась пупырышками.

Мать посмотрела на меня. Ее глаза блестели от слез. Она протянула коробочку, и внутри я увидела цветок светло-кремового цвета. Вид этого цветущего чуда природы в обрамлении блестящих зеленых листьев уносил в те края, где яркий солнечный свет струится сквозь густую листву деревьев, где день и ночь поют птицы. От его красоты у меня на глаза навернулись слезы, потому что я сразу догадалась, что это за растение, хотя до сих пор видела его только в своем воображении. Родиной этого дерева был Китай, но в Харбине, где бывают лютые морозы, это тропическое растение не росло.

О белой гардении отец много раз рассказывал мне и матери. Впервые он увидел, как она цветет, когда с семьей поехал на летний бал, который устраивал царь в Большом дворце. Отец вспоминал о женщинах в пышных платьях и с драгоценными украшениями в волосах, о лакеях и каретах, об ужине со свежей икрой, копченым гусем и стерляжьим супом на круглых стеклянных столах. Позже был устроен фейерверк под музыку «Спящей красавицы» Чайковского. После встречи с царем и его семьей отец направился в комнату, стеклянные двери которой выходили в сад. Там он впервые увидел это чудесное растение. Специально для этого вечера из Китая были привезены несколько фарфоровых горшков с гардениями. В летнем воздухе их запах одурманивал. Казалось, будто цветы вежливо наклонили головки, приветствуя отца, как всего несколько мгновений назад сделали царица и ее дочери. В тот день отцу навсегда запали в душу белые ночи севера и волшебные цветы, запах которых наводил на мысли о рае.

Много раз отец пытался найти благовония с запахом гардении, чтобы я и мать тоже узнали, что это такое, но никто в Харбине не слышал об удивительных цветах, и его усилия так и не увенчались успехом.

— Где вы это взяли? — спросила генерала мать, проводя пальцами по лепесткам в капельках росы.

— Купил у китайца по имени Хуан, — ответил он. — За городом у него теплица.

Но мать не услышала ответа, в ту секунду она была за миллион миль отсюда, в вечернем Санкт-Петербурге. Генерал развернулся, чтобы уйти. Я последовала за ним и, когда он дошел до лестницы на второй этаж, шепотом окликнула его:

— Господин! Как вы узнали?

Он, удивленно подняв брови, взглянул на меня. Синяк у него на щеке по цвету уже напоминал спелую сливу.

— Про цветок, — уточнила я.

Но японец только вздохнул и, положив руку мне на плечо, тихо сказал:

— Спокойной ночи.

Когда наступила весна и начал таять снег, по всему городу уже ходили слухи, что японцы проигрывают войну. По ночам я слышала отголоски орудийного огня и гул летящих самолетов. Борис сказал, что это русские ведут приграничные бои с японцами.

— Храни нас Господь, — добавил он, — если Советы доберутся сюда раньше американцев.

Я решила разузнать, действительно ли японцы проигрывают, и подумала, что для этого мне нужно попасть в штаб, где работал генерал. Первые две попытки проснуться раньше генерала провалились, потому что я, несмотря на мои старания, просыпалась даже позже, чем обычно, но на третий день меня разбудил сон об отце. Он стоял передо мной и, улыбаясь, говорил: «Не волнуйся. Тебе покажется, что ты осталась совсем одна, но это не так. Я пошлю тебе кого-нибудь». Его образ постепенно исчез, и я открыла глаза. Пробивающийся сквозь занавески свет раннего утра заставил меня заморгать. Я вскочила с кровати. Мне нужно было лишь накинуть пальто и надеть шапку, потому что на ночь я специально не стала раздеваться и легла спать в обычной одежде и обуви. Было свежо. Я выскользнула из двери кухни и пробралась к гаражу, возле которого спрятала велосипед. Припав к сырой земле, я принялась ждать. Через несколько секунд у наших ворот остановилась черная машина. Из дому вышел генерал и сел в машину. Когда машина тронулась, я вскочила на велосипед и принялась изо всех сил крутить педали, стараясь поспевать за ними, но в то же время оставаться на безопасном расстоянии. Небо было затянуто тучами, и слякотная дорога казалась почти невидимой. Доехав до перекрестка, машина остановилась и, вместо того чтобы двинуться в соседнюю деревню, куда генерал, как он говорил нам, ездил каждый день, откатилась назад. Мне пришлось спрятаться за деревом. Затем автомобиль выехал на главную дорогу, ведущую к городу. Я снова села на велосипед и вскоре достигла перекрестка, как вдруг под колесо попал камень. Потеряв равновесие, я брякнулась на землю. Удар пришелся на плечо. Я поморщилась от боли и посмотрела на велосипед. Спицы на переднем колесе погнулись, потому что в них угодил мой ботинок. На глаза навернулись слезы, но мне ничего не оставалось делать, кроме как, прихрамывая и спотыкаясь, подняться обратно на холм.

Толкая вперед поскрипывающий велосипед, я почти добралась к дому, когда заметила, что в рощице у дороги прятался какой-то китаец. Он поглядывал в мою сторону так, будто как раз меня и дожидался. Поэтому я перешла на другую сторону дороги и прибавила шагу, не выпуская велосипед. Впрочем, убежать мне не удалось, скоро он догнал меня и поздоровался по-русски, почти без акцента. У него был какой-то остекленевший взгляд, который меня напугал, поэтому в ответ я промолчала.

— Почему, — вздохнув, спросил он, словно разговаривал с непослушной и шаловливой сестрой, — вы разрешаете японцам жить в вашем доме?

— Мы не виноваты, — глухо произнесла я, по-прежнему избегая смотреть ему в глаза. — Он просто взял и поселился у нас, мы не могли отказать.

Китаец взялся за руль велосипеда, делая вид, что помогает мне, и я увидела на его руках странные перчатки — какие-то раздутые, будто вместо кистей внутри были яблоки.

— Японцы — очень плохие люди, — продолжил он. — Они творят ужасные вещи. Китайский народ не забудет ни тех, кто помогал нам, ни тех, кто помогал им.

Говорил незнакомец проникновенно, но его слова заставили меня вздрогнуть, и я даже забыла о боли в плече. Он остановился и положил велосипед на землю. Я хотела убежать, но страх сковал меня. Китаец медленно поднес руку к моему лицу и жестом фокусника сдернул перчатку. У меня перед глазами оказался изуродованный, плохо залеченный обрубок, затянутый кожей, пальцев не было. Я вскрикнула и в ужасе отшатнулась от него, хотя понимала, что он не просто хотел напугать меня, это было предупреждение. Забыв о велосипеде, я помчалась к дому.

— Меня зовут Тан! — прокричал мне вслед человек. — Запомни это имя!

Добежав до двери, я оглянулась, но его уже не было. Я с трудом поднялась по лестнице к спальне матери, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце. Но, открыв дверь, я увидела, что она все еще спит. Ее черные волосы разметались по подушке. Я сняла пальто, аккуратно приподняла одеяло и забралась в постель рядом с ней. Она вздохнула, слегка коснулась меня рукой и снова провалилась в сон.

В августе мне исполнялось тринадцать лет, и, несмотря на войну и гибель отца, мать решила продолжить семейную традицию и отпраздновать мой день рождения в старом квартале. В тот день в город нас повезли Борис и Ольга. Борис снова собирался постричься, а Ольге нужно было купить какие-то специи. Я родилась в Харбине, и, хотя многие китайцы говорили, что мы, русские, здесь чужие и не имеем на этот город никаких прав, мне всегда казалось, что он для меня родной. Когда мы въехали в город, я увидела знакомые церкви с луковицами куполов, светлые домики и восхитительные колоннады. Мать тоже родилась в Харбине, в семье железнодорожного инженера, после революции потерявшего работу. Но только благодаря моему отцу мы не утратили связь с Россией. Он был из дворян, и поэтому слово «царь» не было для нас пустым звуком.

Борис с Ольгой высадили нас в старом квартале. В тот день было необычно жарко и влажно, поэтому мать предложила купить мороженого. Такого ванильного мороженого, как в Харбине, больше не делали нигде. В нашем любимом кафе было полно людей и царило такое необычное оживление, какого мы не видели уже несколько лет. Все обсуждали распространившиеся по городу слухи, что японцы собираются сдаваться. Мы с матерью сели у окна. За соседним столиком женщина рассказывала пожилому мужчине, что слышала, будто вчера ночью бомбили американцы, а в районе, в котором она живет, был убит японский комендант. Ее собеседник кивнул головой и, поглаживая рукой седую бороду, серьезно сказал:

— Китайцы никогда бы не решились на такое, если бы не чувствовали, что начинают одерживать верх.

Посидев в кафе и доев мороженое, мы с матерью решили прогуляться по кварталу, посмотреть, какие здесь появились новые магазины, а какие закрылись. Лоточница с фарфоровыми куклами попыталась соблазнить меня своим товаром, но мать с улыбкой произнесла:

— Не переживай, дома тебя кое-что ждет.

Я заметила красно-белый столбик парикмахера[1], на котором висела табличка на китайском и русском языках.

— Мама, смотри! Наверное, в эту парикмахерскую пошел Борис, — сказала я и бросилась к окну, чтобы заглянуть внутрь. В кресле действительно сидел Борис с намыленным подбородком. Рядом ожидали своей очереди еще несколько посетителей; они курили и смеялись — в общем, вели себя как люди, у которых есть свободное время, но нечем заняться. Борис заметил меня в зеркале, повернулся и помахал рукой. Совершенно лысый парикмахер в вышитом жакете тоже поднял глаза. У него были тонкие усики и козлиная бородка, на носу сидели очки в толстой оправе, которые так любят носить китайцы. Однако, увидев меня, парикмахер тут же повернулся к окну спиной.

— Пойдем, Аня, — засмеялась мать и потянула меня за руку. — У Бориса получится плохая прическа, если ты будешь отвлекать парикмахера. Не дай бог он отхватит ему ухо, и тогда Ольга рассердится на тебя.

Я послушно последовала за матерью, но, когда мы дошли до угла, снова повернулась к парикмахерской. За стеклом хорошо было видно парикмахера, и тут я поняла, что мне знакомо его лицо: эти круглые и выпученные глаза я уже где-то видела.

Когда мы вернулись домой, мать усадила меня за туалетный столик, торжественно расплела мои детские косы, расчесала волосы на прямой пробор и завязала их в узел на затылке — так же, как у нее самой. Потом она нанесла капельки духов мне за уши и кивнула на бархатную коробочку, которая стояла на комоде с зеркалом. Когда она раскрыла ее, внутри я увидела золотое ожерелье с нефритами, которое отец подарил ей на свадьбу. Она взяла его в руки, поцеловала и надела на меня, застегнув на шее.

— Мама! — удивленно воскликнула я, потому что знала, как дорого ей было это ожерелье.

Она поджала губы.

— Я хочу передать его тебе, Аня, потому что сегодня ты стала молодой женщиной. Отец был бы рад, если бы в такой день ты надела это ожерелье.

Дрожащими пальцами я прикоснулась к украшению. Несмотря на то что я очень скучала по отцу и по разговорам с ним, мне всегда казалось, что он находится где-то рядом. Нефриты у меня на груди казались не холодными, а теплыми.

— Мама, он не покинул нас! — воскликнула я. — Я это знаю.

Она кивнула и горько вздохнула.

— У меня еще кое-что есть для тебя, Аня, — сказала мать и, выдвинув один из ящиков у моих колен, достала какой-то предмет, завернутый в ткань. — Это будет напоминать тебе, что для меня ты всегда останешься маленькой девочкой.

Я приняла из ее рук пакет и развязала узел, испытывая нетерпеливое желание поскорее узнать, что же находится внутри. Там оказалась матрешка с улыбающимся лицом, напоминающим лицо моей покойной бабушки. Я догадалась, что мать сама разрисовала матрешку. Я повернулась к ней, и она, засмеявшись, велела мне посмотреть, что находится в самой игрушке. Я открутила верхнюю половинку и увидела фигурку поменьше, с черными волосами и янтарными глазами. Я поняла смысл шутки матери и улыбнулась, ожидая, что следующая матрешка будет со светло-рыжими волосами и голубыми глазами, однако оказалось, что веселое лицо игрушки вдобавок было усеяно веснушками, так что я не сдержалась и захихикала. Внутри этой матрешки я нашла еще одну, совсем маленькую. Я с недоумением посмотрела на мать.

— Это твоя дочка и моя внучка, — пояснила она. — А внутри у нее ее дочка.

Я собрала всех матрешек по отдельности и выстроила их в ряд на туалетном столике. Рассматривая это игрушечное воплощение женской линии нашего рода, я вдруг почувствовала, что ужасно хочу одного: чтобы мы с матерью всегда оставались такими же, как в эту минуту.

Потом, когда я уселась за обеденный стол в кухне, мать выставила передо мной яблочный пирог. Она уже собиралась отрезать кусочек, как вдруг мы услышали, что открылась входная дверь. Я посмотрела на часы и поняла, что это вернулся генерал. Он надолго задержался в прихожей, прежде чем неровной походкой войти в кухню. Он был бледен, поэтому мать спросила, не заболел ли он, но генерал ничего не ответил, лишь опустился на стул и закрыл ладонями лицо. Мать испуганно вскочила на ноги и велела мне принести горячего чаю и хлеба. Когда я протянула их генералу, он поднял на меня покрасневшие глаза.

Бросив взгляд на именинный пирог, японец поднял руку и неуклюже погладил меня по голове. В его дыхании я уловила запах алкоголя.

— Ты — моя дочка, — сдавленным голосом произнес генерал. По его щекам потекли слезы. Повернувшись к матери, он добавил: — Ты — моя жена.

Постепенно японец успокоился и вытер лицо тыльной стороной ладони. Когда мать предложила ему выпить чаю, он взял в одну руку кусочек хлеба, в другую чашку и отхлебнул. Лицо его было искажено болью, но через какое-то время расслабилось, и он вздохнул, как будто принял какое-то решение. Генерал встал из-за стола и, бросив на мать лукавый взгляд, молча изобразил, как она, обнаружив в гараже «баню», ударила его черенком лопаты. Мать несколько секунд ошарашенно смотрела на смеющегося генерала и потом тоже рассмеялась.

Она спросила его по-русски, медленно произнося слова, чем он занимался до войны, всегда ли он был военным. На какое-то мгновение японец, как мне показалось, смутился, затем поднес руку к носу и переспросил:

— Я?

Мать кивнула и повторила вопрос. Он покачал головой и, прикрыв дверь у себя за спиной, на чистейшем русском сказал:

— До этого безумия? Я был актером. Работал в театре.

На следующее утро генерал уехал. На кухонной двери была приколота записка на русском языке. Сначала ее прочитала мать. Испуганными глазами она еще пару раз прошлась по строчкам, потом передала записку мне. Генерал велел нам сжечь все, что он оставил в гараже, в том числе и записку. Он писал, что подверг наши жизни большому риску, хотя его единственным желанием было защитить нас, и что мы должны уничтожить все следы его пребывания в нашем доме ради нашей же безопасности.

Мы с матерью бросились к Померанцевым. Борис рубил дрова, но, увидев нас, остановился и, вытерев пот с раскрасневшегося лица, провел нас в дом.

Его супруга сидела на стуле у печи и что-то вязала. Когда мы вошли, она вскочила.

— Вы уже слышали? — Ольга была бледна, ее голос дрожал. — Японцы сдались. Скоро здесь будут Советы.

Ее слова, как мне показалось, поразили мать.

— Советы или американцы? — спросила она срывающимся от волнения голосом.

Я чувствовала, что в глубине души мне тоже хотелось, чтобы именно американцы с их широкими улыбками и яркими флагами были нашими освободителями. Но хозяйка покачала головой и, всхлипнув, сказала:

— Советы. Они придут, чтобы помогать здешним коммунистам.

Мать передала ей записку генерала.

— Боже мой! — воскликнула Ольга, прочитав ее. Она безвольно опустилась на стул и протянула записку мужу.

— Он что, свободно говорил по-русски? — Борис был явно взволнован этой новостью. — И вы не знали? Как же так?

Потом он начал рассказывать, что в Шанхае у него есть старый друг, который смог бы помочь нам. Туда идут американцы, пояснил он, поэтому нам следует поторопиться. Мать спросила, поедут ли Борис и Ольга с нами, но хозяин дома покачал головой и с грустной улыбкой на губах произнес:

— Лина, зачем им нужны мы, два старых человека? Дочь полковника белой армии — это для них более важная добыча. Тебе нужно увезти Аню.

Дома мы разожгли костер, бросив в него дрова, которые Борис нарубил для нас, и сожгли записку генерала вместе с его постельными принадлежностями и посудой. Когда языки пламени устремились вверх, я стала наблюдать за матерью. На ее лице застыло выражение того же одиночества, которое чувствовалось и в послании генерала. В ту минуту мы сжигали человека, который уже перестал казаться чужим, но которого мы так и не смогли узнать до конца. Уже собираясь запереть гараж, мать внезапно заметила стоявший в углу сундук, который был забросан пустыми мешками. Вытащив его на середину, мы увидели, что это старинная вещь; на нем была искусно вырезана фигура старика, застывшего на берегу пруда. У него были длинные усы, в руке он держал веер и пристально смотрел на противоположный берег. С помощью молотка мать сбила замок, и мы вместе подняли крышку. Внутри лежала свернутая генеральская форма, а под ней, на самом дне сундука, мы нашли вышитый жакет, фальшивые усы, бороду, грим, очки в толстой оправе и «Новый карманный атлас Китая», завернутый в старую газету. Мать озадаченно посмотрела на меня, но я ничего не сказала. Я лишь надеялась, что, узнав тайну генерала, мы все же будем в безопасности.

Когда все было сожжено, мы перекопали место, на котором горел костер, и разровняли его лопатами.

Мать взяла меня с собой к коменданту нашего округа, чтобы получить разрешение отправиться в Дайрен, где мы надеялись сесть на корабль, который отправлялся в Шанхай. В коридорах и на лестнице дожидались приема десятки русских, были там и другие иностранцы, как, впрочем, и китайцы. Все они говорили о советских войсках, о том, что их отдельные части уже вошли в Харбин и занялись поиском бывших белогвардейцев. Одна старуха, сидевшая рядом с нами, рассказала матери, что семья японцев, жившая по соседству с ней, боясь мести китайцев, совершила самоубийство. Мать спросила ее, что заставило японцев сдаться, но та лишь пожала плечами. Вместо нее ответил молодой человек, который сказал, что слышал, будто на японские города начали сбрасывать бомбы какого-то нового типа. Вышел помощник коменданта и объявил, что разрешения на выезд будут выдаваться лишь тем, кто пройдет собеседование с представителем коммунистической партии.

Когда мы вернулись домой, наших собак нигде не было видно, а дверь оказалась незапертой. Мать взялась за ручку, но, прежде чем открыть дверь, остановилась. Так же, как и образ матери, оставшийся в моей памяти в день похорон отца, этот миг отпечатался в сознании подобно сцене из фильма, который видел много раз: рука матери на ручке, медленно открывающаяся дверь, за ней темнота и тишина, а в душе неодолимое ощущение, что там, внутри, кто-то чужой дожидается нашего прихода.

Рука матери опустилась и нащупала мою. После смерти отца у нее всегда дрожали пальцы, но сейчас я не почувствовала дрожи. Ладонь была теплой и сильной, а пальцы, решительно сомкнувшись, сжимали мою руку. Держась за руки, мы вместе шагнули в дом. У нас было заведено снимать обувь в прихожей, но мы не стали разуваться и прошли прямо в гостиную. Когда я увидела человека, который сидел за столом, сложив перед собой искалеченные руки, то не удивилась. У меня было такое чувство, будто я наконец дождалась, что он появился у нас в доме. Мать не проронила ни слова и встретила его взгляд равнодушно. Мужчина невесело улыбнулся и кивком головы предложил нам сесть рядом. Тут мы заметили у окна еще одного человека. Это был высокий мужчина с голубыми глазами, пушистыми усами и проницательным взглядом.

Хотя на дворе стояло лето, в тот вечер ночь наступила быстро. Помню, как мать крепко сжимала мою руку, как по полу ползли последние лучи заходящего солнца и сильный ветер бил в не закрытые ставнями окна. Сначала с нами говорил Тан. Каждый раз, когда мать отвечала на вопросы китайца, его губы растягивались в напряженной улыбке. Он рассказал, что наш постоялец на самом деле был не генералом, а шпионом, который иногда выдавал себя за парикмахера. Он прекрасно говорил по-китайски и по-русски, мастерски умел изменять внешность и использовал свои навыки, чтобы собирать информацию о сопротивлении. Поскольку русские думали, что он китаец, они спокойно собирались в его парикмахерской, обсуждая свои планы и таким образом выдавая китайских товарищей. Честно говоря, я обрадовалась, что не поделилась с матерью своими догадками, когда мы с ней обнаружили в сундуке костюм генерала. Тан продолжал внимательно следить за матерью, но она так искренне удивилась тому, что он сообщил, что у него не могло возникнуть никаких сомнений по поводу ее непричастности к шпионажу японца.

Было совершенно очевидно, что мать понятия не имела, кем на самом деле был генерал и что он, кроме японского, владел другими языками. К тому же к нам никто не приходил, пока он жил у нас. Несмотря на это, Тан бросал на нас взгляды, полные ненависти. Казалось, что само наше присутствие приводило его в ярость. В глазах китайца читалось лишь одно желание: месть.

— Госпожа Козлова, вы когда-нибудь слышали о подразделении 731? — спросил он, едва сдерживая злобу, исказившую его лицо. Он удовлетворенно кивнул, когда мать не ответила. — Нет, разумеется, не слышали. Конечно, о нем не слышал и ваш генерал Мицутани, этот культурный и вежливый постоялец, который мылся каждый день и в жизни никого не убил своими руками. Но ему все равно было не по себе, когда он обрекал людей на смерть, так же как и вы, когда пригрели в своем доме человека, соотечественники которого убивали нас. У вас и у вашего генерала на руках столько же крови, сколько у целой армии.

Тан поднял руку и помахал гниющим обрубком перед лицом матери.

— Вы, русские, прикрываетесь своей белой кожей и западными обычаями и не знаете, какие эксперименты над людьми проводились в соседнем районе. Я единственный, кто выжил; один из тех, кого привязывали к столбам на морозе, и их милые чистенькие ученые доктора изучали последствия обморожения и гангрены, чтобы спасать своих солдат. Но можно сказать, что нам повезло. В конце нас всегда расстреливали. В отличие от тех, кого заражали чумой, а потом разрезали без наркоза, чтобы посмотреть, что происходит с организмом. Интересно, что бы вы почувствовали, если бы ваш череп начали распиливать, несмотря на то что вы все еще оставались в сознании? Или если бы вас изнасиловал врач, чтобы, когда вы забеременеете, разрезать вам живот для исследования зародыша…

Лицо матери перекосилось от ужаса, но она выдержала взгляд Тана и не отвела от него глаз. Видя, что ее сломить не удалось, он снова зловеще улыбнулся и, орудуя культей и локтем, извлек из папки фотографию. На ней был запечатлен человек, привязанный к столу, вокруг которого стояли врачи. Но свет отразился на середине фотографии, поэтому я не смогла все четко рассмотреть. Он велел матери взять фотографию. Взглянув на нее, она тут же отвернулась.

— Может быть, мне стоит показать ее вашей дочери? — прошипел Тан. — Ей примерно столько же лет.

Глаза матери вспыхнули. Его ненависть встретилась с ее яростью.

— Моя дочь всего лишь ребенок! Вы можете ненавидеть меня, если вам хочется, но в чем виновата она?

Мать снова посмотрела на фотографию, и у нее в глазах заблестели слезы. Однако она сдержалась и не заплакала. Тан довольно улыбнулся. Он хотел еще что-то сказать, однако в этот момент послышалось покашливание второго мужчины. Я уже почти забыла об этом русском, потому что он вел себя очень тихо и смотрел в окно, как будто его совсем не интересовало, о чем мы говорим.

Когда советский офицер обратился к матери с вопросом, мне показалось, что мы угодили в пьесу, поставленную по другому сценарию. Его не обуревала жажда мести, как Тана, и не трогали подробности из жизни и деятельности генерала. Он вел себя так, будто японцы никогда и не захватывали Китай; он пришел к нам по иной причине: ему хотелось вцепиться в горло моему отцу, но, поскольку его не было, принялся за нас. Все его вопросы касались семей матери и отца. Он будто заполнял анкету, уточняя стоимость нашего дома и любопытствуя по поводу сбережений матери. После каждого ее ответа он нарочито шумно вздыхал.

— Что ж, — наконец произнес он, оценивающе посматривая на меня сквозь желтые стекла своих очков. — В Советском Союзе у вас бы ничего этого не было.

Мать спросила, что он имеет в виду, и офицер, не скрывая неприязни, ответил:

— Она — дочь полковника русской империалистической армии, человека, который поддерживал царя, приказавшего стрелять из пушек в собственный народ. В ней течет его кровь. А вы, — процедил он сквозь зубы, покосившись на мать и презрительно усмехнувшись, — для нас не представляете большого интереса, однако, похоже, очень интересуете китайцев. Им нужно на ком-то показать, как они поступают с предателями. Советский Союз сейчас нуждается в рабочей силе. Нам нужны молодые, здоровые работники.

Ни один мускул не дрогнул на лице матери, она только крепче сжала мою руку, так что побелела кожа и кости вдавились друг в друга. Но я сдержалась и не вскрикнула от боли. Мне хотелось, чтобы она никогда не отпускала меня и всегда сжимала мою руку так же сильно.

Когда от боли в руке я уже едва не теряла сознание и комната начала плыть перед глазами, советский офицер заявил, чего они хотят: жизнь дочери в обмен на жизнь матери. Русский получал молодого здорового работника, а китаец удовлетворял жажду мести.

Я поднялась на носки, пытаясь дотянуться до вагонного окна и прикоснуться кончиками пальцев к протянутой руке матери. Она всем телом прижалась к окну, чтобы быть как можно ближе ко мне. Боковым зрением я заметила Тана и советского офицера, стоявших у машины. Дожидаясь, когда можно будет забрать меня, Тан ходил взад и вперед, как голодный тигр. На станции царила суматоха. Престарелая пара никак не могла распрощаться с сыном, и советский солдат отпихивал их, заталкивая юношу в вагон, причем толкал его в спину так, будто это был не человек, а мешок картошки. Оказавшись в вагоне, парень обернулся, но за ним уже напирали другие люди, и ему так и не удалось последний раз посмотреть на родителей.

Мать схватилась за ручку окна и подтянулась повыше, чтобы я смогла увидеть ее лицо. Под глазами у нее пролегли тени, и она казалась измученной, но все равно оставалась очень красивой. Она принялась рассказывать мои любимые истории и запела песенку про грибы, стараясь успокоить меня. Другие люди тоже высовывали из окон руки, чтобы попрощаться с родными и соседями, но солдаты ударами загоняли их обратно. Охранник, который стоял рядом с нами, был очень молод, почти мальчик, с молочно-белой кожей и лучистым взглядом. Должно быть, он пожалел нас, потому что развернулся к нам спиной и отгородил собой от всех остальных, чтобы мы попрощались.

Поезд тронулся. Пока могла, я шла по платформе, обходя людей и ящики и не выпуская руки матери. Мне хотелось не отставать, но поезд стал набирать скорость, и наши руки разъединились. Я видела в окне удаляющегося вагона, что мать отвернулась и закрыла рот кулаком, потому что больше не могла сдерживать рыданий. У меня от слез запекло в глазах, но я усилием воли заставила себя не заморгать и проводила глазами поезд, пока он не скрылся из виду. Чтобы не упасть, я прижалась к фонарному столбу: у меня подкосились ноги, когда я почувствовала, какая пустота образовалась в моей душе. Но невидимая рука поддержала меня. Я услышала голос отца, который обращался ко мне: «Тебе покажется, что ты осталась совсем одна, но это не так. Я пошлю тебе кого-нибудь».

2. Париж Востока

Когда поезд скрылся из виду, наступило затишье, подобное тому, которое обычно бывает между вспышкой молнии и раскатом грома. Мне было страшно повернуться и посмотреть на Тана. Я вдруг представила, как он медленно приближается ко мне, словно паук, подбирающийся к мотыльку, который случайно угодил в паутину. Ему не нужно спешить: добыча уже в ловушке и никуда от него не денется. Он мог насладиться моментом, прежде чем проглотить меня. Советский офицер, вероятно, уже ушел, позабыв о матери и переключив свои мысли на другие проблемы. Я была дочерью полковника белой армии, но от матери, как от работника, было бы намного больше пользы. Идеология служила для него всего лишь прикрытием, и практическая сторона дела была куда важнее. Но Тан рассчитывал на другое. Он руководствовался идеей извращенного правосудия и не собирался отступать до тех пор, пока оно не свершится. Я не знала, как он хотел поступить со мной, но была уверена, что кара, приготовленная для меня, будет долгой и ужасной. Он не согласится просто расстрелять меня или сбросить с крыши. Он говорил: «Я хочу, чтобы ты жила, каждый день осознавая свою вину и вину матери». Возможно, меня ждала та же участь, что и японских девочек в нашем районе, которые не успели вовремя уехать. Коммунисты обрили им головы и продали в китайские бордели, которые обслуживали самое отвратительное отребье: прокаженных со сгнившими носами, мужчин с ужасными венерическими болезнями, у которых уже разложилась половина тела.

Я нервно сглотнула. Прямо передо мной с противоположной платформы трогался другой поезд. Было бы совсем не сложно… даже намного проще, подумала я, глядя на тяжелые колеса и стальные рельсы. Ноги задрожали, я немного подалась вперед, но тут мне вспомнилось лицо отца, и я уже не смогла идти дальше. Краешком глаза я увидела Тана. Он на самом деле неторопливо приближался ко мне. Когда мать увезли, этот человек не успокоился, его глаза казались голодными. Он шел за мной. «Вот и все, — подумала я. — Это конец».

Но тут с громким хлопком в воздух взлетела шутиха, от неожиданности я отпрыгнула в сторону. На перрон вывалилась толпа людей в советской форме. Растерявшись, я замерла на месте и просто смотрела на них. С криками «Ура!» они размахивали красными флагами, били в барабаны и тарелки. Эти люди собрались приветствовать коммунистов, только что приехавших из России. Они маршем двинулись между мной и Таном. Я увидела, как Тан попытался прорватвся через их строй, но толпа увлекла его за собой. Китаец кричал на обступивших его людей, которые все равно ничего не слышали из-за шума и музыки.

— Беги!

Я подняла глаза. Это сказал молодой советский солдат, тот, с лучистым взглядом.

— Беги! Спасайся! — кричал он, подталкивая меня прикладом автомата.

В этот момент кто-то схватил меня за руку и потащил сквозь толпу. Я не могла рассмотреть, кто это был. Меня тянули в самую гущу столпотворения. В нос бил запах пота и пороха. Я повернула голову и через плечо увидела, что Тан тоже пытается пробиться через людской поток. Ему с трудом удавалось продвигаться вперед, но, если бы у него были нормальные руки, он, наверное, уже оказался бы рядом со мной. Однако китаец не успевал отталкивать людей, стоявших у него на пути. Он прокричал что-то молодому солдату, и тот сделал вид, будто бросился за мной, но на самом деле намеренно дал толпе увлечь себя. Меня со всех сторон толкали и били, на руках и плечах уже стали появляться синяки. Впереди, сквозь море мелькающих ног и рук, я увидела машину, дверь которой распахнулась мне навстречу. Когда меня впихнули внутрь, я наконец узнала руку, которая тащила меня. Я вспомнила эти мозоли: Борис.

Как только я оказалась в машине, Борис нажал на газ. На пассажирском месте сидела Ольга.

— Аня, дорогая! Девочка моя! — запричитала она.

Машина рванула с места. Я посмотрела в заднее окно. Толпа на платформе разрослась, в нее влились вновь прибывшие советские солдаты. Тана я не увидела.

— Аня, спрячься под одеялом, — велел мне Борис. Я укрылась одеялом и почувствовала, что Ольга набросала сверху кучу разных вещей.

— Ты знал, что появятся эти люди? — спросила Ольга мужа.

— Нет, но я собирался увезти Аню в любом случае, — сказал он. — Кажется, даже безумный энтузиазм коммунистов может иногда сгодиться для чего-то полезного.

Прошло какое-то время, и машина остановилась. Послышались голоса. Открылась и захлопнулась дверь. До меня донесся спокойный голос Бориса, который разговаривал с кем-то снаружи. Ольга осталась на переднем сиденье. Она тяжело, с хрипом дышала. Мне стало жалко и ее саму, и ее старое слабое сердце. Мое же сердце в эту секунду готово было выскочить из груди, и я зажала рот, как будто так никто не смог бы услышать его биения.

Борис снова сел за руль, и мы поехали дальше.

— Контрольно-пропускной пост. Я сказал, что нам нужно приготовиться к приезду русских и мы очень спешим, — объяснил он.

Прошло два или три часа, прежде чем Борис разрешил мне выбраться из-под одеяла. Ольга сняла с меня мешки, в которых, как оказалось, были овощи и крупа. Мы ехали по грязной дороге, окруженной с обеих сторон горными хребтами и покинутыми крестьянскими полями. Людей нигде не было видно. Впереди показалась сожженная ферма. Борис заехал в большой сарай, пропахший сеном и дымом. Интересно, кто тут жил? По воротам, своими очертаниями напоминавшим пагоду, я поняла, что это были японцы.

— Дождемся темноты и поедем в Дайрен, — твердым голосом произнес Борис.

Когда мы вышли из машины, он расстелил на полу одеяло и предложил мне сесть. Его жена сняла крышку с небольшой корзинки и достала несколько тарелок и чашек. На тарелку передо мной она положила немного каши, но мне было так плохо, что я не могла есть.

— Поешь, дорогуша, — мягко сказала Ольга. — Тебе нужно набраться сил для поездки.

Я удивленно посмотрела на Бориса, однако он смотрел в другую сторону.

— Но мы же останемся вместе, — едва сдерживаясь, произнесла я и почувствовала, как страх начинает сдавливать мне горло. Я знала, что они хотели отправить меня в Шанхай. — Вы должны поехать со мной.

Ольга прикусила губу и рукавом вытерла слезы, выступившие на глазах.

— Нет, Аня. Мы должны остаться здесь, иначе выведем Тана прямо на тебя. Этот подлый человек во что бы то ни стало жаждет мести.

Борис обнял меня за плечи, и я прижалась лицом к его груди. Я знала, что мне будет не хватать его запаха, запаха овса и дерева.

— Мой друг, Сергей Николаевич, прекрасный человек. Он позаботится о тебе, — сказал Борис, поглаживая мои волосы. — В Шанхае будет намного безопаснее.

— А еще там полно всяких интересных вещей, — добавила Ольга. — Сергей Николаевич богат, он будет водить тебя на разные представления и в рестораны. Тебе там будет гораздо веселее, чем здесь с нами.

Ночью окольными дорогами, через заброшенные фермы Померанцевы отвезли меня в Дайрен, откуда на рассвете уходил корабль.

Когда мы приехали в порт, Ольга вытерла мне лицо рукавом платья и засунула в карман моего пальто матрешку и нефритовое ожерелье, которое подарила мне мать. Я удивилась, что ей удалось сохранить их, и хотела спросить, как она догадалась о ценности этих вещей для меня, но времени на разговоры уже не осталось: корабль дал гудок и пассажиры начали собираться на палубе.

— Мы предупредили Сергея Николаевича, что ты приедешь, — сообщила Ольга.

Борис помог мне взойти по трапу на корабль и вручил мне небольшую сумку, в которой лежали платье, полотенце и кое-какая еда.

— Живи счастливо, — шепнул он, и по его щекам потекли слезы. — Живи так, чтобы мать гордилась тобой. Теперь мы будем думать только о тебе.

Позже, подплывая к Шанхаю по реке Хуанпу, я вспомнила эти слова и задумалась, смогу ли я жить достойно.

Сколько прошло дней, прежде чем на горизонте показались очертания Шанхая, я не помню. Может, два, а может, и больше. Я не могла думать ни о чем другом, кроме как о пустоте, которая образовалась у меня в душе, и о зловонном опиумном дыме, день и ночь висевшем над палубой корабля. Пароход был буквально забит людьми; многие из них, словно высохшие трупы, неподвижно лежали на циновках, зажав в грязных пальцах самокрутки; их ввалившиеся черные рты напоминали провалы пещер. До войны иностранцы как-то пытались повлиять на ужасные последствия от повсеместного производства опиума, навязанного Китаю ими самими, но японские оккупанты, наоборот, использовали наркотическую зависимость, чтобы подчинить себе местное население. В Маньчжурии, например, они заставляли крестьян выращивать мак и строить целые комбинаты по его обработке в Харбине и Дайрене. Бедняки кололись им, а те, кто побогаче, вдыхали его испарения с помощью кальяна. Все остальные просто курили его, как табак. Создавалось впечатление, будто все мужчины-китайцы на этом корабле находились в плену опиума.

Приближаясь к Шанхаю, пароход вошел в устье мутной реки. Началась приличная качка, поэтому по палубе катались бутылки и… дети, которые не успевали за что-нибудь схватиться. Я крепко вцепилась в ограждение борта и смотрела на жалкие лачуги без окон, теснившиеся вдоль берегов. Рядом с ними, стена к стене, стояли заводы, печи которых изрыгали клубы дыма, и дым этот расползался по узким, заваленным мусором улочкам, превращая воздух в омерзительную смесь из запахов нечистот и серы.

Остальных пассажиров мало интересовал город, в который мы въезжали. Они по-прежнему, разбившись на группки, играли в карты или курили. Рядом со мной на одеяле спал один русский, у которого под боком лежала бутылка водки, а с груди стекала рвотная масса. Недалеко от него сидела на корточках китаянка, она грызла зубами орехи и кормила ими двоих маленьких детей. Я не могла понять, почему все они были такими спокойными, если мне в ту минуту казалось, что мы медленно погружаемся в настоящий ад.

Я почувствовала, что пальцы на руках почти онемели от холодного ветра, поэтому засунула руки в карманы. В кармане я нащупала матрешку и разревелась.

Чуть позже трущобы сменились чередой причалов и деревень. Мужчины и женщины в соломенных шляпах поднимали головы и провожали нас тоскливыми взглядами, не выпуская из рук корзин для ловли рыбы и мешков с рисом. Десятки сампанов устремились к пароходу, как насекомые на свет. Люди и лодках предлагали нам палочки для еды, благовония, куски угля, один даже протягивал свою дочь. Глазенки девчушки были полны ужаса, но она не сопротивлялась. Глядя на несчастного ребенка, я внезапно почувствовала боль в руке, как той ночью в Харбине, когда ее сжала мать, будучи последний раз имеете со мной. У меня до сих пор оставалась припухлость и был виден кровоподтек. Боль напомнила мне, с какой силой мать сжимала мою руку, пытаясь вселить в меня уверенность в том, что никому не удастся нас разлучить и что она никогда не оставит меня одну.

Только когда мы подплыли к портовому району под названием Банд, я увидела хоть что-то, напоминающее о легендарном богатстве и красоте Шанхая. Воздух здесь был чище, на рейде стояло множество прогулочных кораблей и океанский лайнер, который готовился к отплытию. Рядом с ним покачивался на волнах полузатонувший японский патрульный катер с большой пробоиной на боку. С верхней палубы парохода я увидела пятизвездочный отель, благодаря которому Банд был известен по всему миру. Отель назывался «Китай», его окна имели форму арок, а на крыше располагались шикарные номера; внизу же все пространство заполонили рикши.

Наконец мы причалили. Место высадки пассажиров выходило прямо на городскую улицу, поэтому нас тут же окружила очередная волна торговцев, но здесь, в городе, товар, который предлагали они, был более экзотичным: золотые амулеты, статуэтки из слоновой кости, утиные яйца. Один старик достал из бархатного мешочка маленькую хрустальную лошадку и положил ее мне на ладонь. Ее отполированные алмазом бока искрились на солнце. Эта лошадка напомнила мне те скульптуры изо льда, которые делали русские, живущие в Харбине, но у меня не было денег, поэтому пришлось вернуть ее старику.

Большинство прибывших вместе со мной людей либо встречались в порту с родственниками, либо брали такси или рикшу и уезжали. Гомон вокруг начинал стихать, я же стояла посреди улицы, не зная, что делать. Я провожала взглядом каждого мужчину с европейской внешностью в надежде, что именно он окажется другом Бориса. Вскоре меня охватила паника. Вокруг находились экраны, специально поставленные американцами, чтобы показывать кинохронику со всего мира об окончании войны. Я смотрела на счастливых людей, танцующих на улицах, на улыбающихся солдат, возвращающихся домой к женам, на чопорных президентов и премьер-министров, зачитывающих поздравления. Все сюжеты сопровождались субтитрами на китайском языке. Создавалось впечатление, будто американцы старались убедить всех, что теперь все снова будет хорошо. Выпуск кинохроники закончился демонстрацией почетного списка стран, организаций и отдельных людей, помогавших освободить Китай от японских агрессоров. Бросалось в глаза, что в этом списке не были указаны коммунисты.

Передо мной остановился аккуратно одетый китаец. Он протянул мне карточку с золотым обрезом, на которой неразборчивым почерком, как будто наспех, было написано мое имя. Я кивнула, незнакомец поднял с земли мою сумку и сделал знак рукой следовать за ним. Заметив, что я колеблюсь, он сказал:

— Не бойтесь. Меня послал господин Сергей. Он ждет вас дома.

На улице, вдали от реки, стояла ужасная жара, почти как в тропиках. Вдоль дороги сотни китайцев варили острую похлебку или предлагали разные безделушки, разложенные на земле на одеялах. Между ними сновали торговцы рисом и дровами, которые возили свой товар на тележках. Слуга помог мне сесть в рикшу, и мы поехали по улице, заполненной мотоциклами, гремящими трамваями и сверкающими американскими «бьюиками» и «паккардами». Задрав голову, я с интересом рассматривала огромные здания, построенные здесь европейцами и американцами. До сих пор я ни разу в жизни не была в городе, похожем на Шанхай.

Район, прилегающий к Банду, представлял собой настоящий лабиринт. Он состоял из узких улочек с протянутыми от окна к окну бельевыми веревками, на которых, словно разноцветные флаги, покачивались на ветру сохнущие предметы одежды. Из темных дверей на нас с любопытством поглядывали дети с заплаканными глазами. Мне показалось, что буквально на каждом углу стоял продавец и жарил какую-то еду, по запаху напоминающую резину, и я облегченно вздохнула, когда в воздухе наконец запахло свежим хлебом. Рикша пробежал под аркой, и мы въехали в своеобразный оазис с булыжной мостовой, фонарями в стиле ар деко, аппетитной выпечкой и старинными произведениями искусства, выставленными в витринах магазинов. Затем мы свернули на улицу, обсаженную кленами, и подъехали к остановке, расположенной рядом с высокой бетонной стеной. Стена была выкрашена в лимонно-желтый и нежно-голубой цвет, но все мое внимание сфокусировалось на другом: по верхнему краю стены торчали куски битого стекла, а нависающие над ней ветки деревьев были обмотаны колючей проволокой.

Слуга помог мне выйти из рикши и позвонил в колокольчик у ворот. Через несколько секунд ворота распахнулись и нас приветствовала горничная, пожилая китаянка в черном чонсэме[2] и с бесцветным, как у покойника, лицом. Она не ответила, когда я представилась на мандаринском диалекте, и, опустив глаза, провела меня во двор.

Первым, что бросалось здесь в глаза, был трехэтажный дом с синими дверями и ставнями в виде решеток. Рядом с домом находилось другое одноэтажное здание, которое соединялось с ним крытой дорожкой. По тому, что с его подоконников свисали разнообразные постельные принадлежности, я догадалась, что оно предназначено для прислуги. Сопровождающий меня китаец передал мою сумку горничной и скрылся в маленьком доме. Я последовала за женщиной через аккуратно подстриженный газон, обрамленный клумбами с цветущими кроваво-красными розами.

В просторной передней стены были цвета морской волны, а плитка на полу — кремовой. Мои шаги гулким эхом разносились по залу, но горничная передвигалась совершенно бесшумно; Тишина, царившая в доме, пробудила во мне странное ощущение мимолетности всего происходящего, словно я попала в какое-то состояние, которое можно было назвать пограничным между жизнью и смертью. В самом конце прихожей я заметила еще одну комнату, убранную красными шторами и персидскими коврами. На стенах, оклеенных неяркими обоями, висели десятки картин французских и китайских мастеров. Горничная уже хотела было завести меня в комнату, но тут я увидела, что на лестнице стоит женщина. Ее молочно-белое лицо оттенялось иссиня-черными волосами, аккуратно стянутыми в узел на затылке. Она перебирала пальцами боа из страусиных перьев и изучающе смотрела на меня темными строгими глазами.

— Действительно, очень милый ребенок, — по-английски обратилась она к горничной. — Но какой серьезный взгляд! И зачем, спрашивается, нужно, чтобы весь день рядом со мной было это хмурое лицо?

Сергей Николаевич Кириллов совсем не походил на свою жену-американку. Когда Амелия Кириллова провела меня в кабинет мужа, он сразу же поднялся из-за письменного стола, заваленного бумагами, и расцеловал меня в обе щеки. Высоким ростом и массивной фигурой он напоминал медведя и был лет на двадцать старше жены, которая, как мне показалось, была примерно того же возраста, что и моя мать. Он внимательно осмотрел меня с головы до ног и ласково улыбнулся. Кроме богатырского телосложения, единственным, что в нем внушало страх, были его густые брови, благодаря которым он казался сердитым, даже когда улыбался.

Рядом с письменным столом сидел еще один мужчина.

— Это Аня Козлова, — сказал, обращаясь к нему, Сергей Николаевич, — дочь соседа моего друга в Харбине. Ее мать депортировали в Советский Союз, и нам нужно позаботиться о ней. За это она будет учить нас хорошим манерам старых аристократов.

Второй мужчина тоже улыбнулся и встал, чтобы пожать мне руку. От него пахло несвежим табаком, а лицо было нездорового цвета.

— Меня зовут Михайлов Алексей Игоревич, — представился он. — Признаться, нам, обитателям Шанхая, не помешает подучиться хорошим манерам.

— Мне все равно, чему эта девушка будет учить вас, если она говорит по-английски, — заявила Амелия, беря из коробочки на столе сигарету и закуривая.

— Да, миссис, я говорю по-английски, — сказала я.

Хозяйка не очень приветливо взглянула на меня и подергала за шнурок с кисточкой на конце, который висел у двери.

— Прекрасно, — произнесла она. — Сегодня за ужином у тебя будет возможность продемонстрировать свои знания одному человеку, которого пригласил Сергей. Мой муж считает, что ему будет весьма любопытно увидеть юную красавицу, владеющую русским и английским языками, которая к тому же собирается учить его хорошим манерам.

В комнату шаркающей походкой вошла девочка-служанка. Вряд ли ей было больше шести лет. Ее кожа по цвету напоминала карамель, а волосы на склоненной голове были завязаны в тугой узел.

— Это Мэй Линь. Она говорит только по-китайски, — сказала Амелия и добавила: — Впрочем, она вообще очень редко что-нибудь говорит. Ты, наверное, тоже знаешь китайский, так что она полностью в твоем распоряжении.

Девчушка, как завороженная, уставилась в точку на полу. Сергей Николаевич слегка ее подтолкнул. Широко раскрыв глаза, она испуганно посмотрела на русского великана, потом на его тонкую и грациозную жену и, наконец, на меня.

— Сейчас какое-то время отдохни, а когда будешь готова, спускайся вниз, — сказал Сергей Николаевич, за руку подводя меня к двери. — Я очень о тебе беспокоюсь и надеюсь, что сегодняшний ужин улучшит твое настроение. Борис помог мне, когда во время революции я потерял все, и в твоем лице я хочу отблагодарить его за доброту.

Я позволила Мэй Линь отвести себя в предназначенную для меня комнату, хотя в ту минуту предпочла бы остаться в одиночестве. От усталости у меня дрожали ноги и раскалывалась голова. Подъем по лестнице стал настоящим испытанием, но Мэй Линь смотрела на меня так простодушно и преданно, что я не могла не улыбнуться. В ответ она тоже широко растянула рот, обнажив маленькие детские зубки.

Моя комната располагалась на втором этаже и выходила окнами в сад. Пол в ней был покрыт темными сосновыми досками, а стены оклеены обоями золотистого цвета. У эркерного окна стоял старинный глобус, посередине комнаты находилась кровать с четырьмя столбиками по углам, между которыми была натянута ткань. Я подошла к кровати и провела рукой по кашемиру, из которого был сделан полог. Как только пальцы коснулись мягкой ткани, меня охватило отчаяние. Эта комната предназначалась для женщины. В ту секунду, когда у меня отняли мать, я перестала быть ребенком. Вспомнив свою комнату на чердаке нашего дома в Харбине, я не смогла удержаться и закрыла лицо руками. Я могла в точности вспомнить всех кукол, которые сидели у меня На балке, проходящей вдоль крыши, и скрип каждой половицы.

Я отвернулась от кровати, подошла к окну, где стоял глобус, и начала вращать его, пока не нашла Китай. Проследив глазами маршрут из Харбина в Москву, я прошептала:

— Храни тебя Господь, мама. — В действительности я даже не представляла себе, куда ее повезли. Я достала из кармана матрешку и расставила в ряд все фигурки на туалетном столике. Название «матрешка» происходит от слова «мать», потому что эта игрушка является символом материнства и силы, оберегающей детей. Пока Мэй Линь готовила ванну, я положила нефритовое ожерелье в верхний ящик.

В шкафу висело новое платье. Мэй Линь пришлось подняться на носки, чтобы дотянуться до вешалки. Она положила синее бархатное платье на кровать с Таким серьезным выражением на лице, с каким продавщица дорогой одежды выкладывает свой товар перед богатыми покупателями. Потом она вышла, чтобы я могла принять ванну. Через какое-то время девочка вернулась с набором расчесок и щеток и занялась моими волосами. Ее движения были неумелыми, детскими, несколько раз она даже поцарапала мне шею и уши. Но я терпеливо все снесла. Для меня это было таким же непривычным и новым, как и для нее.

В столовой, как и в прихожей, стены были цвета морской волны, но только здесь было еще красивее. Карнизы и деревянные панели, покрытые позолотой, украшал орнамент в виде кленовых листьев. Этот же орнамент повторялся на деревянных частях стульев, обитых красным бархатом, и на ножках буфета. Стоило мне только увидеть тисовый обеденный стол и люстру прямо над ним, чтобы понять, что предложение Сергея Николаевича обучать его манерам старых аристократов было всего лишь шуткой.

Мне было слышно, как в соседней гостиной Сергей Николаевич и Амелия разговаривали с гостями, но я не решалась постучать в дверь. Я чувствовала себя совершенно обессиленной; прошлая неделя просто вымотала меня, но, несмотря на это, я понимала, что должна вести себя вежливо и быть благодарной за гостеприимство. О Сергее Николаевиче мне не было известно ровным счетом ничего, кроме того, что он когда-то дружил с Борисом, а сейчас являлся владельцем ночного клуба. Когда наконец я собралась войти в гостиную, прямо перед моим носом распахнулась дверь и мне навстречу, широко улыбаясь, вышел сам Сергей Николаевич.

— Вот она где! — воскликнул он, взял меня за руку и повел в комнату. — Прекрасное юное создание, не правда ли?

В комнате я увидела Амелию в красном вечернем платье с одним открытым плечом и Алексея Игоревича. Он подошел ко мне и представил свою жену, Любовь Владимировну Михайлову. Эта полная женщина обняла меня за плечи и сказала:

— Зови меня просто Люба и, ради бога, мужа моего называй Алексей. У нас здесь не принято общаться официально.

Она даже поцеловала меня накрашенными губами. За ней, чуть поодаль, скрестив на груди руки, стоял молодой человек. Ему было не больше семнадцати. Когда Люба отступила, он представился:

— Дмитрий Юрьевич Любенский. Но я тоже прошу называть меня просто Дмитрием, — добавил он, целуя мне руку.

Его имя и выговор были русскими, но он не был похож ни на одного русского, которого я видела до тех пор. При свете ламп его безукоризненный костюм как будто сиял, а блестящие волосы, в отличие от большинства русских мужчин, он зачесывал не вперед, на лоб, а назад, полностью открывая точеное лицо. Я покраснела и смущенно опустила глаза.

Когда мы уселись за стол, старая служанка-китаянка подала в большой супнице знаменитый суп из акульих плавников. Я слышала об этом блюде, но никогда не пробовала его. Сначала я поводила ложкой по студенистому отвару и лишь потом поднесла ее ко рту. Подняв глаза, я увидела, что Дмитрий наблюдает за мной, задумчиво подперев рукой подбородок. Мне было непонятно выражение его лица — то ли это было удивление, то ли осуждение, — но он добродушно улыбнулся и сказал:

— Я рад, что нам выпала честь познакомить северную принцессу с деликатесами, доступными в этом городе.

Но тут его прервала Люба, спросив, доволен ли он, что Сергей собирается сделать его управляющим клубом, и молодой человек повернулся, чтобы поговорить с ней. Однако я продолжала его рассматривать. Не считая меня, он был здесь самым молодым, хотя для своих лет выглядел достаточно взрослым. В Харбине у одной моей школьной подруги был брат семнадцати лет, который играл вместе с нами. Но чтобы Дмитрий гонял на велосипеде или бегал по улице, играя в салки, я не могла себе представить.

Сергей Николаевич взглянул на меня поверх бокала с шампанским и весело подмигнул. Он поднял бокал И провозгласил тост, назвав меня по имени и отчеству:

— За прекрасную Анну Викторовну Козлову! Пусть она под моей опекой расцветет так же, как Дмитрий.

— Разумеется, она расцветет, — отозвалась Люба. — Ты такой великодушный человек, что все, кто находится рядом с тобой, рано или поздно расцветают.

Она еще хотела что-то добавить, но тут Амелия постучала ложкой по бокалу с вином. Из-за платья, которое было сейчас на ней, глаза молодой женщины казались глубже и темней, и, если бы не легкая рассеянность взгляда от выпитого вина, ее можно было бы назвать удивительно красивой.

— Если вы не прекратите говорить по-русски, — поджав губы, капризно произнесла она, — я запрещу вам встречаться у нас дома. Говорите по-английски, я же вас просила.

Сергей Николаевич захохотал. Он попытался накрыть ладонью сжатую в кулак руку жены, но она оттолкнула его и холодно посмотрела на меня.

— Так вот зачем ты им понадобилась! — прошипела Амелия. — Чтобы шпионить за мной! Когда они переходят на русский, я никому не могу доверять.

Она швырнула ложку, и та, ударившись о край стола, полетела на пол. Сергей Николаевич побледнел. Алексей смущенно посмотрел на жену, а Дмитрий сидел, опустив глаза. Служанка подняла ложку и бросилась с ней в кухню, как будто, убрав ложку, она могла избавить гостей от гнева хозяйки.

Только у Любы хватило смелости как-то разрядить обстановку.

— Мы просто имели в виду, что Шанхай — это город, который полон возможностей, — спокойно сказала она. — Ты сама это всегда повторяешь.

Глаза Амелии сузились, и она напряглась подобно змее, приготовившейся к смертоносному броску. Однако в следующее мгновение лицо женщины расплылось в улыбке, плечи расслабились, и она откинулась на спинку стула, нетвердой рукой поднимая бокал.

— Да, — подтвердила Амелия. — В этой комнате собрались те, кто сумел уцелеть. «Москва — Шанхай» пережил войну и через пару месяцев снова будет открыт.

Все гости подняли бокалы и сдвинули их над столом. Вернулась служанка, неся второе, и как-то сразу внимание всех переключилось на утку по-пекински; послышались восхищенные восклицания, словно еще секунду назад не было никакой неловкости. Кажется, только у меня осталось неприятное ощущение, что минуту назад мы стали свидетелями скандальной семейной сцены. После ужина мы отправились с Сергеем Николаевичем и Амелией в библиотеку, по пути пройдя через небольшой танцевальный зал. Мне приходилось сдерживать себя, чтобы не начать, как турист, рассматривать превосходные гобелены и вымпелы, которые украшали стены.

— Какой замечательный дом! — тихонько призналась я Любе. — У жены Сергея Николаевича прекрасный вкус.

На лице женщины появилось неприкрытое удивление.

— Дорогуша, — зашептала она в ответ, — это у его первой жены был прекрасный вкус. Замечательный дом Сергея был построен еще в те времена, когда он торговал чаем.

Меня поразило то, как она произнесла слово «первая». Мне стало одновременно и ужасно любопытно, и страшно. Что могло случиться с женщиной, создавшей всю эту красоту, которую я видела перед собой? Почему ее место заняла Амелия? Но я постеснялась спросить, а Любе, похоже, интереснее было говорить о других вещах.

— А ты знаешь, что Сергей был самым известным поставщиком чая в Россию? Но революция и война все изменили. Впрочем, никто не посмеет сказать, что он сдался. «Москва — Шанхай» — самый известный клуб в этом городе.

Библиотекой служила уютная комната в задней части дома. На полках от стенки до стенки стояли тома Гоголя, Пушкина, Толстого, все в кожаных переплетах. Я не могла себе представить, что Сергей Николаевич или Амелия когда-нибудь читали эти книги. Я провела пальцами по корешкам в надежде почувствовать дух первой жены Сергея Николаевича. Теперь мне казалось, что ее присутствие ощущается в оттенках и материалах, которые я видела вокруг себя.

Мы уселись на большой мягкий кожаный диван, а Сергей Николаевич достал бокалы и еще одну бутылку портвейна. Дмитрий вручил мне бокал и пристроился рядом.

— Скажи, что ты думаешь об этом безумном и прекрасном городе, — обратился он ко мне, — об этом Париже Востока?

— Я еще не успела его увидеть, поскольку только сегодня приехала, — ответила я.

— Ах да, прошу прощения… Я забыл, — сказал он и улыбнулся. — Может быть, позже, когда ты освоишься, я покажу тебе парк Юйюань.

Я отодвинулась на край дивана, потому что он сел так близко ко мне, что мы почти соприкасались лицами. У него были поразительные глаза, глубокие и загадочные, как дремучий лес. Он был молод, но производил впечатление человека с богатым жизненным опытом. Несмотря на превосходный костюм и внешний лоск, в его манерах была какая-то напускная важность и осторожность, как будто юноша в этой обстановке не очень уютно себя чувствовал.

Вдруг прямо между нами что-то упало. Дмитрий нагнулся за черной туфлей на шпильке. Подняв глаза, я увидела Амелию, которая стояла, прислонившись к одной из книжных полок. Одна ее нога была обнажена, симметрично сочетаясь с голым плечом.

— О чем вы там шепчетесь? — зашипела она. — Как это подло! Все вы только и делаете, что разговариваете по-русски и секретничаете.

Хозяин дома и его спутники не обратили внимания на эту новую вспышку. Сергей Николаевич, Алексей и Люба стояли у открытого окна и были заняты разговором о скачках. Только Дмитрий поднялся со своего места и, смеясь, передал Амелии ее туфлю. Она вскинула голову и бросила на него взгляд, полный ненависти.

— Я расспрашивал Аню о коммунистах, — солгал он. — Видите ли, она оказалась здесь именно из-за них.

— Теперь ей не стоит бояться коммунистов, — сказал Сергей Николаевич, отвернувшись от своей компании. — Европейцы превратили Шанхай в гигантскую машину по зарабатыванию денег для Китая. Они не станут разрушать ее в угоду идеологии. Мы пережили войну и это переживем.

Позже, вечером, когда гости разошлись, а Амелия уснула на диване, я спросила Сергея Николаевича, сообщил ли он Борису и Ольге Померанцевым, что я благополучно доехала.

— Ну разумеется, дитя мое, — ответил он, укрывая супругу пледом и выключая в библиотеке свет. — Борис и Ольга просто души в тебе не чают.

Служанка ждала нас у лестницы и, как только мы спустились вниз, сразу же включила свет.

— А о матери ничего не известно? — с надеждой в голосе осведомилась я. — Вы их не спрашивали, может, они что-то узнали?

Глаза Сергея Николаевича были полны сочувствия, когда он сказал:

— Будем надеяться на лучшее, Аня. Но тебе теперь, пожалуй, следует считать нас своей семьей.

На следующее утро я проснулась поздно. Свернувшись калачиком на мягких простынях и укутавшись в воздушное одеяло, я слушала, как в саду переговариваются слуги, как в кухне моют посуду, гремя тарелками, а внизу, в одной из комнат, переставляют с места на место кресло. Пятна солнечного света красиво играли на занавеске, но от этого мне не становилось веселее. Каждый новый день все больше отдалял меня от матери. А мысль о том, что придется прожить еще один день в обществе Амелии, приводила меня в уныние.

— А ты хорошо спишь, — такими словами приветствовала меня американка, когда я спустилась по лестнице. Сегодня на ней было белое платье с поясом. Кроме едва заметной припухлости под глазами, ничто в ней не напоминало о вчерашнем вечере. — Смотри, чтобы у тебя не вошло в привычку опаздывать, Аня. Не люблю, когда меня заставляют ждать. Я беру тебя с собой в магазин только потому, что меня попросил Сергей. — Она вручила мне большой кошелек. Открыв его, я увидела, что он набит стодолларовыми купюрами. — А ты, Аня, умеешь с деньгами обращаться? Считаешь хорошо? — Ее голос дрожал, и говорила она как-то торопливо, как будто находилась на грани срыва.

— Да, мадам, — ответила я. — Вы можете доверить мне деньги.

Она пронзительно рассмеялась.

— Что ж, посмотрим.

Амелия распахнула входную дверь и зашагала через сад. Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать от нее. У ворот один из слуг чинил петлю; его глаза округлились от удивления, когда он увидел нас.

— Позови рикшу. Немедленно! — крикнула ему Амелия.

Он перевел взгляд с хозяйки на меня, будто пытаясь понять, чем вызвана такая спешка, но Амелия схватила его за плечо и вытолкала за ворота.

— Ты что, забыл, что меня всегда должна ждать готовая рикша? Сегодня не исключение. Я и так уже опаздываю.

Как только мы уселись в повозку, Амелия успокоилась. Собственная нетерпеливость теперь почти вызывала у нее смех.

— Знаешь, — заговорила она, подергивая шнурок на шляпе, — мой муж сегодня утром не переставая восторгался тобой и говорил, как ты прекрасна. Настоящая русская красавица! — Она положила мне на колено руку. Рука была холодная, как у мертвеца, словно в ее жилах текла не кровь, а вода. — Что ты об этом думаешь, Аня? Ты в Шанхае всего день, а уже успела произвести сильное впечатление на мужчину, которого до сих пор никому не удавалось удивить!

Амелия пугала меня. Было в ней что-то темное, змеиное. Это еще больше бросалось в глаза теперь, когда мы остались с ней наедине, без Сергея Николаевича. Черные глаза-бусинки и холодная кожа свидетельствовали о том, что за добрыми словами скрывалось желание ужалить. Слезы подступили к моим глазам. Мне так не хватало матери, доброй и сильной, рядом с которой я всегда чувствовала себя свободной и защищенной.

Амелия убрала руку с моей ноги и фыркнула:

— Не будь слишком серьезной, девочка. Если ты собираешься и дальше оставаться такой несносной, мне придется избавиться от тебя.

Атмосфера на улицах Французской концессии была праздничной. Солнце сияло, женщины в ярких платьях, сандалиях и с зонтиками от солнца прогуливались по широким мощеным тротуарам. Крикливые торговцы подзывали покупателей к лоткам, забитым вышитыми тканями, шелком и кружевами. Уличные артисты приглашали людей потратить несколько минут и посмотреть на их искусство. Амелия велела рикше остановиться, чтобы мы посмотрели на музыканта с обезьянкой. Животное в красном клетчатом жилете и шляпке танцевало под звуки аккордеона. Обезьяна кружилась на месте и прыгала скорее как умелый театральный актер, а не как дикое животное, и уже через несколько минут вокруг собралась большая толпа. Когда музыка закончилась, обезьяна поклонилась. Очарованные зрители хлопали, а обезьяна бегала между ног, держа в руке шляпу для денег. Почти не было таких, кто ничего бы не положил в шляпу. Потом она проворно запрыгнула к нам в коляску. От неожиданности Амелия вздрогнула, а я вскрикнула. Обезьянка втиснулась между нами и подняла на Амелию глаза, полные обожания. Публика была в полном восторге. Амелия часто заморгала, понимая, что сейчас все смотрят на нее. Она засмеялась и поднесла к шее руку, изображая смущение, которое, я в этом не сомневалась ни секунды, было фальшивым. Потом она коснулась пальцами мочек ушей, сняла жемчужные серьги и опустила их в шляпу обезьяны. От такого проявления щедрости толпа просто сошла с ума, со всех сторон раздались восторженные крики, смех. Обезьяна бросилась к своему хозяину, но про него уже все забыли. Какой-то мужчина из толпы попросил Амелию назвать свое имя. Но Амелия, как настоящая актриса, знала, что публику лучше оставлять на взводе, поэтому, постучав носком туфли по худому плечу рикши, бросила: «Едем!»

Мы свернули с улицы Кипящего Источника на узкий проезд, известный как Улица Тысячи Ночлежек. Вся она была забита мелкими швейными мастерскими, товар которых красовался на манекенах, стоящих у дверей, а в одной витрине одежду демонстрировали живые модели. Вслед за Амелией я прошла к одному из магазинов на углу. Лестница, которая вела к двери, была такой узкой, что мне пришлось развернуться боком, чтобы пройти по ступеням. Весь магазин был напичкан блузами и платьями, висевшими прямо на веревках, натянутых между стенами. Здесь стоял такой сильный запах ткани и бамбука, что у меня защекотало в носу и я чихнула. Из-за одного ряда платьев выскочила китаянка и закричала:

— Здравствуйте, здравствуйте! Хотите купить одежду?

Но когда она увидела Амелию, улыбка исчезла с ее лица.

— Доброе утро, — сдержанно произнесла она, подозрительно глядя на нас.

Амелия указала на одну из шелковых блуз и пояснила, обращаясь ко мне:

— Выбираешь модель, которая тебе нравится, и они через день делают тебе такую же.

У единственного окна магазина стояли небольшая тахта и стол, заваленный различными каталогами одежды. Амелия неторопливо подошла к столу, взяла один из них и принялась медленно листать. Она закурила сигарету, стряхивая пепел прямо на пол.

— Как насчет этого? — сказала она, протягивая каталог с картинкой, на которой был изображен изумрудно-зеленый чонсэм с разрезом до бедра.

— Она еще девочка. Слишком молода для это платье, — качая головой, пробормотала китаянка.

Амелия хмыкнула:

— Не беспокойтесь, миссис Ву, очень скоро Шанхай заставит ее повзрослеть. Вы, очевидно, забыли, что мне самой всего двадцать пять.

Она рассмеялась собственной шутке, а миссис Ву согнутыми пальцами подтолкнула меня в сторону скамейки, стоявшей в глубине магазина. Сняв с шеи портновский сантиметр, она приложила его к моей талии. Пока китаянка снимала мерки, я стояла ровно и неподвижно, как когда-то учила меня мать.

— Зачем вы иметь дело с этой женщиной? — вдруг раздался шепот миссис Ву. — Она нехороший человек. Ее муж лучше. Но глупый. Его жена умереть от брюшной тиф, и он пустить эта женщина к себе в дом, потому что остаться один. Ни один американец не захотеть ее…

Она замолчала, когда к нам подошла Амелия с несколькими страницами, вырванными из каталога.

— Вот эти, миссис Ву, — сказала она и швырнула листки модистке. — Мы — владельцы ночного клуба, — добавила она с язвительной улыбкой, — а вы не Эльза Скиапарелли, чтобы указывать нам, что носить или не носить.

Мы вышли из магазина, заказав три вечерних и четыре обычных платья. Я решила, что большие заказы — это единственная причина, из-за которой миссис Ву терпит подобное поведение клиентки. В универмаге на улице Нанкин мы купили нижнее белье, туфли и перчатки. У входа в магазин нищий мальчишка кусочком мела рисовал прямо на дороге какие-то иероглифы. Из одежды на нем была лишь грязная набедренная повязка, а на плечах и спине виднелись красные солнечные ожоги.

— Что там написано? — спросила Амелия.

Я посмотрела на довольно искусно написанные иероглифы. Не очень хорошо зная китайский язык, я все же поняла, что этот текст был составлен грамотным человеком. Мальчик пытался поведать историю своих несчастий. Его мать и три сестры были убиты, когда японцы вторглись в Маньчжурию. Одну из сестер пытали. Он нашел ее тело в канаве у дороги. Солдаты отрезали ей нос, груди и руки. Из его семьи выжили только он сам и отец, вместе они бежали в Шанхай. На оставшиеся деньги им удалось купить рикшу, но однажды отца сбил пьяный водитель-иностранец, который слишком быстро ехал по дороге. Отец умер не сразу. У него были сломаны ноги, а на лбу зияла огромная рана, обнажавшая череп. Несчастный истекал кровью, но иностранец отказался везти его в своей машине в больницу. Другой рикша помог мальчику отвезти отца к врачу, однако было уже слишком поздно. Последние слова я прочитала вслух: «Прошу вас, братья и сестры, сжальтесь над моими несчастьями и помогите. Пусть боги на Небесах пошлют вам за это великие богатства». Мальчик поднял голову и удивленно посмотрел на меня: вероятно, ему никогда не приходилось встречать белую девочку, которая бы умела читать по-китайски. Я дала ему несколько монет.

— Так вот как ты собираешься тратить свои деньги! — воскликнула Амелия, беря меня за руку холодными пальцами. — Будешь раздавать их бездельникам, которые сидят на улицах и пальцем не пошевелят, чтобы хоть как-то устроить свою жизнь? Я бы лучше отдала деньги обезьяне. Она, по крайней мере, постаралась развлечь меня.

Мы зашли пообедать в кафе, где было полно иностранцев и богатых китайцев, и заказали традиционный суп с лапшой. Никогда еще я не видела таких людей, даже до войны, когда жила в Харбине. Женщины с накрашенными ногтями и волосами, уложенными в прически, были в фиолетовых, темно-синих или красных шелковых платьях. Мужчины в двубортных пиджаках и с тоненькими усиками выглядели так же изысканно. Когда мы поели, Амелия достала из моего кошелька деньги, расплатилась у стойки и купила себе пачку сигарет, а мне плитку шоколада. Мы вышли на улицу и двинулись вдоль магазинов, торгующих наборами для игры в ма-джонг, плетеной мебелью и благовониями. Я задержалась у одного магазина, перед которым были вывешены десятки бамбуковых клеток с канарейками. Все птицы щебетали, и я зачарованно слушала их пение. Внезапно раздался окрик. Повернувшись, я увидела двух мальчишек, которые смотрели на меня. Их лбы были наморщены, а в глазах читалась угроза. Они стояли, подняв руки и растопырив пальцы с длинными ногтями, что делало их похожими на маленьких хищных зверьков. Я вдруг почувствовала резкий неприятный запах и поняла, что их руки вымазаны экскрементами.

— Давай деньги, или мы вытремся о платье, — заявил один из них.

Поначалу я подумала, что ослышалась, но мальчишки придвинулись ближе, и я засунула руку в карман, чтобы достать кошелек. Уже в следующее мгновение я вспомнила, что отдала его Амелии. Я огляделась по сторонам, но ее нигде не было видно.

— У меня нет денег, — жалобно произнесла я, обращаясь к мальчишкам.

В ответ они лишь рассмеялись и принялись осыпать меня китайскими ругательствами. В этот момент в дверях шляпного магазина через дорогу я заметила Амелию. Мой кошелек был у нее в руках.

— Помогите, пожалуйста! — крикнула я ей. — Они хотят денег.

Она поднесла к глазам шляпу и принялась ее рассматривать.

Сперва я подумала, что Амелия не услышала меня, но она посмотрела в мою сторону, и ее губы сложились в усмешку. Американка пожала плечами, и мне стало понятно, что она видела все с самого начала. Я была так удивлена, что не могла отвести взгляда от ее жестокого лица, черных глаз, но ее это не смущало, она смеялась еще сильнее. Один из мальчишек уже протянул руку к моему платью, но, прежде чем он успел до него дотронуться, из магазина выскочил продавец птиц и замахнулся на него метлой. Хулиган пригнулся и бросился наутек вместе со своим сообщником. Они побежали между уличными лотками, чуть ли не сбивая с ног прохожих, и вскоре скрылись из виду.

— В Шанхае всегда так, — ворчливо сказал мужчина, качая головой. — А теперь стало еще хуже. Одни воры и нищие. Готовы отрезать пальцы, только чтобы снять кольца.

Я снова посмотрела на магазин, где минуту назад стояла Амелия, но там уже никого не было. Позже я нашла ее в аптеке, которая находилась ниже по улице. Она покупала духи от Диора и косметичку с вышитыми узорами.

— Почему вы не помогли мне? — закричала я. По щекам у меня текли горячие слезы и срывались с подбородка. — Почему вы так ко мне относитесь?

Во взгляде Амелии мелькнуло отвращение. Она взяла пакет с покупками и вытолкала меня за дверь. На улице она наклонилась ко мне, вплотную приблизив свое лицо к моему. Ее глаза налились кровью, она была в ярости.

— Глупая девчонка! — заорала она. — Думаешь, что все вокруг такие добрые? Ничто не делается бесплатно в этом городе. Поняла? Ничто! Любой добрый поступок имеет свою, цену! Если ты рассчитываешь, что люди станут помогать тебе даром, то ты закончишь так же, как и тот оборванец на улице!

Схватив меня за руку, Амелия подошла к краю бордюра и позвала рикшу.

— Я сейчас еду в клуб любителей скачек, чтобы пообщаться со взрослыми людьми, — надменно произнесла она. — А ты отправляйся домой и найди Сергея. Днем он всегда дома. И не забудь рассказать ему, какая я бессердечная женщина. Пожалуйся, как плохо я к тебе отношусь.

На обратном пути повозку рикши трясло. Улицы, мелькавшие перед глазами, и люди слились в одну размытую разноцветную массу. Я едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Казалось, что меня вот-вот стошнит, и я прикрыла рот платком. Мне ужасно захотелось в Харбин, и я решила, что скажу Сергею Николаевичу, что мне все равно, есть там Тан или нет, но я сию секунду готова вернуться домой и жить с Померанцевыми.

Доехав до ворот, я торопливо вышла из рикши и схватила кольцо колокольчика. Я звонила до тех пор, пока ворота не открыла старая служанка. Несмотря на то что я была вся в слезах, она приветствовала меня с тем же равнодушием, что и вчера. Я бросилась в дом, оставив ее у ворот. В передней, окутанной полумраком, царила тишина. Окна были закрыты и занавешены, чтобы не пропускать в дом полуденную духоту. Какое-то время я постояла в нерешительности, не зная, что делать дальше, потом направилась вглубь дома. Проходя мимо столовой, я увидела там Мэй Линь. Она спала, засунув в рот большой палец, а другой рукой продолжая сжимать полотенце для посуды. Из-под стола выглядывала ее крошечная ножка.

Я поспешила дальше, проходя по залам и коридорам и чувствуя, как в душе нарастает страх. Взбежав по лестнице на третий этаж, я стала заглядывать во все комнаты подряд, пока наконец не добралась до последней, самой дальней комнаты в коридоре. Дверь была приоткрыта, и я негромко постучала. Ответа не последовало. Тогда я толкнула ее, и дверь медленно отворилась. Внутри, как и во всем доме, было темно из-за спущенных штор.

В воздухе явственно чувствовался запах человеческого пота. Но к нему примешивался оттенок какого-то другого, сладковатого, запаха. Когда глаза привыкли к темноте, я смогла различить фигуру Сергея Николаевича. Он полулежал в кресле в какой-то неестественной позе, склонив голову на грудь. Позади кресла возвышалась призрачная фигура слуги.

— Сергей Николаевич, — позвала я, и мой голос дрогнул: мне вдруг показалось, что он мертв. Но прошло какое-то время, и он поднял на меня глаза. Когда он шевельнулся, вокруг его фигуры пришла в движение легкая голубая дымка, напоминающая ореол, и я тут же почувствовала какой-то неприятный гнилостный запах. Сергей Николаевич вдыхал дым из прозрачного сосуда через длинную трубку. Меня поразило его лицо. Кожа на нем обвисла, посерела, а глаза ввалились так глубоко, что глазницы казались пустыми. Я в ужасе отступила назад. Такое я не была готова увидеть.

— Мне очень жаль, милая Аня, — прохрипел он. — Очень, очень жаль. Мне так плохо, так плохо.

Он безвольно откинулся на спинку кресла, запрокинув голову и раскрыв рот. Его дыхание сделалось судорожным и резким, как у умирающего. Опиум в трубке всколыхнулся и опустился на дно черным пеплом.

Я со всех ног бросилась из комнаты, с лица и шеи срывались капельки пота. Я как раз успела добежать до туалета, когда меня стошнило супом, который мы ели с Амелией в кафе. Вытерев рот полотенцем, я легла на холодный кафельный пол, пытаясь успокоиться и перевести дыхание. В памяти зазвучали слова Амелии: «Глупая девчонка! Думаешь, что все вокруг такие добрые? Ничто не делается бесплатно в этом городе. Поняла? Ничто! Любой добрый поступок имеет свою цену!»

В зеркале отражался комод и расставленные на нем в ряд матрешки. Я закрыла глаза и представила себе золотую нить, которая тянется от Шанхая до Москвы. «Мама, мамочка, — мысленно попросила я, — пожалуйста, выживи. Если ты выживешь, я тоже смогу выжить. И мы обязательно снова встретимся».

3. Танго

Пакеты с платьями от миссис By прибыли через несколько дней. Их принесли, когда Сергей Николаевич, Амелия и я завтракали во дворе. Я пила чай по-русски, без сахара, но вприкуску с вареньем из черной смородины для сладости. Я всегда пила на завтрак только чай, хотя каждое утро стол ломился от блинов с маслом и медом, бананов, мандаринов, груш, мисок с клубникой и виноградом, яичниц с расплавленным сыром, колбас и треугольных поджаренных ломтиков хлеба. Я была слишком взволнована, чтобы испытывать аппетит. Под стеклянным столом у меня дрожали ноги. Я говорила только в том случае, когда ко мне обращались, и не произносила ни звука больше, чем требовалось на ответ. Мысль о допущенной невзначай неловкости, которая может испортить настроение Амелии, приводила меня в ужас. Но ни Сергей Николаевич, разрешивший мне называть его по имени, просто Сергей, ни Амелия словно бы не замечали, как робко я себя вела. Сергей жизнерадостно рассказывал о воробьях, которые залетели в сад, а Амелия по большей части вообще не обращала на меня внимания.

Раздался звон колокольчика на воротах, и служанка принесла два коричневых пакета, на которых сбоку по-английски и по-китайски был написан наш адрес.

— Открой, — велела Амелия, сплетая пальцы, похожие на когти хищной птицы. В присутствии мужа она улыбалась и делала вид, что мы с ней подруги, но я-то знала, что это далеко не так. Я повернулась к Сергею и стала доставать из первого пакета платья одно за другим, показывая ему. Он одобрительно кивал головой и ахал.

— А вот это самое красивое, — заметил он, указывая на хлопковое платье с воротником-стойкой и подсолнечниками, вышитыми на лифе и поясе. — Надень его завтра, когда мы пойдем гулять в парк.

Но когда я вскрыла пакет с вечерними платьями и показала Сергею зеленый чонсэм, его брови нахмурились, а взгляд сделался жестким. Он посмотрел на Амелию и сказал мне:

— Аня, пожалуйста, пойди в свою комнату.

В его словах не было ни злости, ни раздражения, но то, что меня выставили из-за стола, вызвало во мне неприятное чувство. Я медленно прошла через переднюю, поднялась по лестнице, пытаясь понять, почему он так расстроился и что собирался сказать Амелии. Я только могла надеяться, что из-за этого она не станет презирать меня еще больше.

— Я же говорил тебе, что Аня не будет ходить с нами в клуб, пока не подрастет, — донесся до меня его голос. — Она должна пойти в школу.

Я замерла на лестничной площадке и прислушалась. Амелия хмыкнула:

— Ах да, мы будем скрывать от нее правду о том, кто мы есть на самом деле. Пусть она какое-то время поживет с монахинями, прежде чем мы раскроем ей глаза на настоящую жизнь. Кстати, по-моему, она уже знает о твоей привычке. Это видно по тому, с каким состраданием она на тебя смотрит.

— Она не такая, как шанхайские девочки. Она… — Последние слова Сергея заглушил звук шагов Мэй Линь, которая, поднимаясь по лестнице в деревянных башмаках, несла на вытянутых руках стопку выстиранного белья. Я приложила палец к губам.

— Тсс!

Она, словно птичка, посмотрела на меня поверх своей ноши и, сообразив, что я подслушиваю, повторила мой жест и тихонько захихикала. В этот момент Сергей встал и закрыл дверь в переднюю, так что окончания разговора я не услышала.

Позже Сергей зашел ко мне в комнату.

— В следующий раз в магазин с тобой пойдет Люба, — сказал он, целуя меня в лоб. — Не расстраивайся, Аня. У тебя еще много раз будет возможность стать королевой бала.

Первый месяц, который я провела в Шанхае, тянулся очень долго. О матери ничего не удалось узнать. Я отправила два письма Померанцевым, в которых описывала Шанхай и своих опекунов в радужных тонах, чтобы они не переживали. Свои письма я подписала «Аня Кириллова» на тот случай, если они попадут в руки коммунистов.

Сергей определил меня в школу Святой Софии, которая находилась на территории Французской концессии. В школе работали ирландские монахини, а учились в ней и католики, и православные русские; были там также девочки из богатых китайских и индийских семей. Все монахини отличались добродушным характером и чаще улыбались, чем хмурились. Они оказались большими поклонницами воспитания на основе физических упражнений и по пятницам играли в бейсбол со старшеклассницами. Девочки из младших классов наблюдали за игрой. Первый раз, когда я увидела, как моя учительница географии, сестра Мария, несется от базы к базе в задранном до колен монашеском одеянии, а за ней по пятам мчится учительница истории, сестра Катерина, мне пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы не рассмеяться. Женщины были похожи на огромных журавлей, которые разбегались, чтобы взлететь. Но ни я, ни остальные девочки не позволили себе даже хихикнуть: хотя сестры были воплощением самой доброты, наказывать они тоже умели. Когда Люба привела меня записываться в школу, мы были свидетелями того, как мать игуменья выстроила девочек у стены и начала принюхиваться к их шеям и волосам. После каждого вдоха она шмыгала носом и закатывала глаза, как будто дегустировала дорогое вино. Позже я узнала, что таким образом она проверяла, не пахнет ли от кого-нибудь душистым тальком, ароматизированным шампунем для волос или другими косметическими средствами, которыми можно привлечь к себе внимание. Мать игуменья видела прямую связь между косметикой и моральным падением. В то утро она таки уличила одну ученицу в использовании недозволенных парфюмерных средств и в качестве наказания велела ей мыть туалеты целую неделю.

Математику вела сестра Бернадетта, толстая женщина, у которой подбородок переходил сразу в шею. Из-за очень сильного северного акцента я только через два дня поняла, что слово, которое она постоянно повторяла, было «скобки».

— Что вы все время хмуритесь, мисс Аня? Вам что-то непонятно с сопками?

Я покачала головой, заметив, что две девочки с соседнего ряда смотрят на меня и улыбаются. После урока они подошли к моей парте и представились. Их звали Кира и Регина. Регина была очень маленького роста, с темными волосами и фиалковыми глазами. Кира рядом с ней казалась совсем светлой.

— Ты ведь из Харбина? — поинтересовалась Кира.

— Да.

— По тебе сразу видно. Мы тоже из Харбина, но мы приехали с родителями в Шанхай еще до войны.

— А как вы определили, что я из Харбина? — спросила я.

Они рассмеялись. Кира подмигнула и прошептала:

— Тебе не нужны уроки русского.

Отец Киры был терапевтом, а Регины — хирургом. Оказалось, что на следующий семестр мы записались на одни и те же дисциплины: французский язык, английская грамматика, история, математика и география. Но если я после уроков оставалась на дополнительные занятия по искусству, то они спешили домой на уроки игры на фортепиано и скрипке. Жили они в дорогом районе на авеню Жоффр.

Хотя мы сидели вместе почти на каждом уроке, я чувствовала, что их родители не одобрили бы, если бы дочери пошли ко мне в гости в дом Сергея или если бы мне вздумалось навестить их. Поэтому я никогда не приглашала девочек к себе, а они не звали в гости меня. Признаться, я ничуть не огорчалась по этому поводу, поскольку в душе опасалась, что, если бы позвала их, Амелия могла устроить очередной пьяный скандал и мне было бы стыдно перед такими хорошо воспитанными девочками. Поэтому, несмотря на мое желание проводить с Региной и Кирой больше времени, наша дружба начиналась с утренней молитвы и заканчивалась со звонком с последнего урока.

Во времена моего посещения школы Святой Софии я частенько пробиралась в библиотеку Сергея и незаметно выходила оттуда в сад с руками, полными книг и записной книжкой. На третий день моего пребывания в этом доме я обнаружила в дальнем, защищенном от непогоды углу сада гардению. Это место стало моим тайным убежищем, и я почти каждый вечер приходила туда почитать Пруста и Горького или зарисовывала в свой альбом цветы, распускавшиеся вокруг. Я делала все, чтобы как можно реже встречаться с Амелией.

Иногда, когда Сергей возвращался домой раньше обычного, мы с ним вместе сидели в саду и разговаривали. Скоро я поняла, что он больше начитан, чем мне показалось сначала. Однажды он принес мне книгу русского поэта Николая Гумилева и прочитал вслух стихотворение о жирафе в Африке, которое поэт написал, чтобы утешить свою жену, когда та грустила. Голос Сергея был таким звучным, и декламировал он так выразительно, что в моем воображении сразу же возник яркий образ гордого животного, скитающегося по африканским саваннам. Стихотворение настолько захватило меня, увлекло мои мысли в такую даль, что я совершенно позабыла о своей печали. Мне хотелось слушать его до бесконечности. Но, как и всегда, примерно через час пальцы Сергея начали дрожать, а тело подергиваться, и я поняла, что сейчас нашему приятному общению наступит конец и он обратится к своей пагубной привычке. В такие минуты я замечала неизбывную тоску в его глазах и постепенно осознала, что он тоже по-своему старался избегать Амелии.

Однажды, вернувшись из школы, я, к своему удивлению, услышала, что в саду кто-то разговаривает. Сквозь заросли деревьев и древовидных папоротников я увидела, что у фонтана в форме головы льва в плетеных креслах сидят Дмитрий и Амелия. С ними были две девушки в ярких платьях и шляпах. Звон чашек и женский смех разносились по саду, как звуки из потустороннего мира. Голос Дмитрия, который был громче остальных, заставил мое сердце забиться чаще. Как-то он предлагал отвезти меня в Юйюань, и сейчас, когда мне было так скучно и одиноко, я вдруг ужасно захотела, чтобы он вспомнил о своем обещании.

— Здравствуйте! — сказала я, выходя из-за деревьев.

Амелия вскинула брови и презрительно покосилась в мою сторону. Но я была так рада встрече с Дмитрием, что мне было все равно, будет ли она бранить меня за неожиданное вторжение или нет.

— Здравствуй. Как дела? — сказал Дмитрий, вставая и пододвигая кресло для меня.

— Давно не виделись, — откликнулась я.

Дмитрий не ответил. Он опустился в свое кресло, зажег сигарету и начал вполголоса напевать какую-то мелодию. Мне стало неловко. Я-то думала, что он обрадуется, увидев меня.

Две присутствующие девушки были примерно одного возраста с Дмитрием. На них были платья цвета манго и розы, украшенные кружевами на рукавах и вокруг шеи; под облегающим шелком чуть заметно выделялись складки нижних юбок. Девушка, сидевшая ближе ко мне, улыбнулась. Ее губы, на которых поблескивала очень темная помада цвета спелого винограда, и сильно накрашенные глаза наводили на мысль о древнеегипетских богинях.

— Меня зовут Мари, — представилась она, протягивая бледную руку с заостренными ногтями. Кивнув в сторону златокудрой красавицы, она добавила: — А это моя сестра Франсин.

— Enchante, — вежливо произнесла Франсин, убирая со лба непослушный локон и наклоняясь ко мне. — Comment allez vous?[3] Я слышала, ты в школе изучаешь французский.

— Si vous parlez lentement je peux vous comprendre[4], — заметила я, удивившись, кто это мог ей про меня рассказывать. Амелии было совершенно безразлично, что я изучаю, французский или суахили.

— Vous parlez français très bien![5] — воскликнула Франсин. На ее левой руке блеснул маленький бриллиант. Обручальное кольцо.

— Merci beaucoup. J'ai plaisir a letudier[6].

Франсин повернулась к Дмитрию и прошептала:

— Она очаровательна. Я бы хотела ее удочерить. Надеюсь, Филипп не станет возражать.

Дмитрий не сводил с меня глаз. От его взгляда я так засмущалась, что чуть не уронила чашку с чаем, которую дала мне Франсин.

— Поверить не могу, что ты — та девушка, которую я видел несколько месяцев назад, — сказал он. — В школьной форме ты выглядишь совсем по-другому.

Краска залила мое лицо от шеи до корней волос. Амелия хихикнула и прошептала что-то на ухо Мари. У меня перехватило дыхание, и я невольно откинулась на спинку кресла. В памяти всплыло, как прижимался ко мне Дмитрий тем вечером и наши лица оказались так близко друг от друга, что можно было подумать, будто мы друзья детства. Может, из-за того синего бархатного платья он не понял, что мне всего тринадцать лет? Наверное, сегодня я кажусь ему ребенком: девочка в пышной блузке и переднике, с двумя туго заплетенными косичками, которые торчат из-под соломенной шляпки. Такую он, наверное, вряд ли захочет везти в Юйюань, тем более что рядом Мари и Франсин. Я поджала ноги под кресло, потому что мне вдруг стало стыдно за свои школьные туфли и гольфы до колен.

— Ты очень симпатичная, — сказала Франсин. — Я бы хотела сфотографировать, как ты ешь мороженое. К тому же я слышала, что ты неплохо рисуешь.

— Да, она перерисовывает одежду из моих журналов мод, — подтвердила Амелия, ухмыльнувшись.

Я снова покраснела, испытывая неловкость, и теперь даже боялась поднять глаза на Дмитрия.

— Что мне не нравится в школьницах больше всего, — с едкостью произнесла Амелия, барабаня ногтями по чашке чая и предвкушая, как сейчас вонзит в меня отравленный кинжал, — так это запах апельсинов, которыми от них всегда несет, когда они возвращаются домой. И это несмотря на то, что утром их отправляют в школу чистыми и аккуратными.

Мари захохотала, выставив напоказ ряд маленьких и острых, как у пираньи, зубов.

— Как вульгарно, — отсмеявшись, сказала она. — А я была уверена, что они только тем и занимаются, что бегают по школьному двору и прыгают через скакалку.

— А еще эти раздавленные фрукты, которые они таскают в портфелях, — добавила Амелия.

— От Ани так не пахнет, — возразил Дмитрий. — Я вот смотрю на нее и думаю, какая же она еще юная.

— Она не такая уж и юная, Дмитрий, — усмехнулась Амелия. — Она просто слаборазвитая. В ее возрасте у меня уже был бюст.

— Вот противные, — фыркнула Франсин, убирая с моих плеч косы. — Несмотря на возраст, она очень элегантна. Je l'aime bien. Anya, quelle est la date aujourd'hui?

Но мне больше не хотелось упражняться во французском. Амелия добилась своего: я была унижена. Опустив руку в карман, я достала носовой платок и сделала вид, что чихаю. Я не хотела, чтобы они получили еще больше удовольствия, заметив, как мне больно и обидно. У меня было такое ощущение, что они поднесли к моим глазам зеркало и я внезапно увидела себя совсем не такой, какой привыкла видеть. Неряшливая школьница с синяками на коленках.

— Ну ладно, — холодно произнесла Амелия, поднимаясь с кресла. — Если ты не понимаешь юмора и собираешься сейчас показывать свой характер, то лучше пойдем со мной в дом. Пусть Дмитрий отдохнет с подругами.

Я подумала, что Дмитрий начнет возражать и настаивать, чтобы я осталась, но ничего подобного не случилось, и мне пришлось признать, что в его глазах я упала очень низко и больше не интересую молодого человека. Я поплелась за Амелией, словно побитая собака. Как я жалела, что вообще услышала в саду его голос! Нужно было сразу идти в библиотеку, ни с кем не встречаясь и не разговаривая. Когда мы отошли достаточно далеко, чтобы нас не слышали, Амелия повернулась ко мне. Судя по всему, мои страдания доставили ей удовольствие.

— Что ж, ты выставила себя дурой, не правда ли? Я думала, ты уже научилась не лезть туда, куда тебя не приглашали.

Я не ответила и, понурившись, приготовилась выслушать все упреки в свой адрес. Амелия подошла к окну и выглянула из-за занавески.

— Моя подруга Мари — весьма привлекательная юная особа. — Она вздохнула. — Я всем сердцем желаю, чтобы они с Дмитрием сблизились. Он сейчас в том возрасте, когда мужчины начинают задумываться о спутнице жизни.

Остаток дня я провела в своей комнате, мне было очень плохо. Я швырнула учебники французского под кровать и попыталась взяться за историю Древнего Рима. Из сада доносились смех и звуки музыки. Мне никогда раньше не доводилось слышать такой музыки: чувственная, соблазнительная, она просочилась через мое окно, словно восхитительный аромат экзотической лилии. Я закрыла уши руками и попыталась сосредоточить внимание на книге, но через какое-то время желание увидеть, что же происходит в саду, пересилило. Я подкралась к окну и осторожно выглянула. Дмитрий танцевал с Мари. Франсин склонилась над патефоном, переставляя иглу на пластинке каждый раз, как только заканчивалась музыка. Одна рука Дмитрия лежала у Мари между лопаток, второй он сжимал ее ладонь. Касаясь друг друга щеками, они перемещались по двору какой-то прыгающей походкой. Лицо Мари горело, при каждом шаге она глупо смеялась. Лицо Дмитрия показалось мне притворно серьезным.

— Медленно, медленно, быстрее, быстрее, — напевала Франсин, руками отбивая такт. Мари танцевала плохо, ее движения были неуклюжими. Когда Дмитрий наклонял ее, она наступала на подол платья.

— Я устала, — наконец пожаловалась она. — Это слишком сложно. Фокстрот у меня получается лучше.

Франсин заняла место сестры. Мне захотелось зажмуриться от зависти. Из них двоих Франсин была явно грациознее, и в паре с Дмитрием она привнесла в танец изящество и красоту. Девушка двигалась, как балерина, в ее глазах отражались все чувства — от страсти до ярости и любви. С ней Дмитрий уже не кривлялся. Он стоял, выпрямив спину, и казался еще более энергичным. Вместе они были похожи на сиамских кошек, занятых любовной игрой. Чарующий ритм танго околдовал меня, и я, не отдавая себе отчета, закрыла глаза и представила, что это я сейчас танцую с Дмитрием в саду.

Вдруг на самый кончик моего носа упала капля воды. Я открыла глаза и увидела, что небо заволокло тяжелыми ливневыми тучами и начал срываться дождь. Танцоры поспешно собрали вещи и побежали в дом. Я захлопнула окно и, отвернувшись от него, вдруг заметила свое отражение в зеркале, которое висело над комодом.

«Она не такая уж и юная, она просто слаборазвитая», — сказала Амелия.

Собственное отражение в зеркале вызвало у меня чуть ли не отвращение. Для своего возраста я была слишком худой и маленькой. С одиннадцати лет я выросла всего на дюйм. За несколько месяцев до переезда в Шанхай я заметила, что у меня между ног и под мышками начали расти волосы цвета меда. Но фигура продолжала оставаться детской, грудь и ягодицы были совершенно плоскими. Раньше меня это совершенно не волновало, к формированию своего тела я относилась равнодушно, но сегодня что-то во мне изменилось. Я поняла, что Дмитрий — мужчина, и мне вдруг захотелось стать женщиной.

К концу лета зыбкое перемирие между националистами и коммунистами было нарушено, и вскоре началась гражданская война. Почтовая служба в Маньчжурии не работала, поэтому на свои письма Померанцевым я не получила ответа. Полное отсутствие каких-либо известий о матери доводило меня до отчаяния. Я жадно впитывала в себя любую информацию о России, которая попадала в мои руки. Я изучила все книги в библиотеке Сергея, прочитала про пароходы, идущие в Астрахань, про тундру и тайгу, про Урал и Кавказские горы, про Арктику и Черное море. Я надоедала друзьям Сергея просьбами вспомнить и рассказать мне о летних дачах, больших городах с гигантскими золотыми статуями до неба и военных парадах. Я пыталась представить себе Россию такой, какой ее могла видеть мать, но вместо этого потерялась на бескрайних просторах огромной страны, не в силах даже вообразить ее масштабы.

Однажды Амелия отослала меня в город, велев забрать в швейной мастерской салфетки с вышитой монограммой клуба. На прошлой неделе я относила туда материал, но сейчас все мои мысли были заняты известием о том, что советские войска ведут бои за Берлин, и я шла по улицам концессии, не разбирая дороги. Громкий крик вывел меня из задумчивости. У забора выясняли отношения двое мужчин. Они говорили по-китайски слишком быстро, чтобы я могла что-нибудь разобрать. Осмотревшись по сторонам, я поняла, что заблудилась. Я стояла в переулке между старыми заброшенными зданиями в европейском стиле. Ставни едва держались на петлях, а стены с обвалившейся штукатуркой покрылись ржавыми пятнами. Подоконники и заборы, словно плющом, были затянуты колючей проволокой. На земле то и дело попадались грязные лужи, хотя дождя не было уже несколько недель. Я попыталась вернуться той же дорогой, которой пришла сюда, но в результате запуталась еще больше. Узкие улочки пересекались и заворачивали направо и налево в совершенном беспорядке, образуя настоящий лабиринт. Было жарко, и повсюду стоял невыносимый запах мочи. По дороге мне часто встречались тощие курицы и утки. Я запаниковала. Зайдя за угол дома, рядом с которым горой были навалены ржавые рамы для кроватей и валялся старый холодильник, я вдруг оказалась у русского трактира. Белые кружевные занавески висели на немытых окнах. Трактир «Москва» ютился между лавкой бакалейщика, где из корзин торчали вялые стебли моркови и шпината, и французской булочной, на прилавке которой лежали куски замороженного чая, покрытые пылью. Как ни странно, я облегченно вздохнула и направилась к трактиру, намереваясь спросить дорогу. Когда я толкнула прозрачную дверь, звякнул колокольчик. Зайдя внутрь, я первым делом ощутила резкий запах пряной колбасы и водки. Из динамика на стойке гремела китайская музыка, но даже она не могла заглушить жужжание мух, которые кружили под обшитым жестью потолком. За одним из столиков сидела старуха, такая сухая, что ее скорее можно было принять за мощи, чем за живого человека. Она была в мятом бархатном платье с тесьмой на воротнике и манжетах, седую голову украшала диадема, на которой не осталось ни одного камня. Держа в руках потрепанное меню, она подняла на меня темные беспокойные глаза.

— Душа к душе. Душа к душе, — забормотала она.

За соседним столом старик в берете изучал список блюд, переворачивая пожелтевшие страницы так резко, словно читал захватывающий детектив. У его спутницы были недобрые голубые глаза и черные волосы, стянутые в узел на затылке. Она грызла ногти и что-то писала на бумажной салфетке. Ко мне подошел трактирщик. Его щеки были красными, как борщ, а волосатый живот выпирал из-под застегнутой на пуговицы рубахи. Когда я подходила к столу и садилась, две женщины в черных платьях и платках не сводили глаз с моих дорогих туфель.

— Что будете заказывать? — осведомился трактирщик.

— Расскажите мне про Россию, — неожиданно для себя попросила я.

Он почесал веснушчатой рукой щеки и подбородок и с обреченным видом опустился на стул напротив меня. Трактирщик как будто ждал меня, ждал, когда наступит этот день, этот час. Он помедлил секунду, собираясь с мыслями, и стал рассказывать о летних полях, усеянных лютиками, о березах, о лесах, в которых пахнет хвоей и под ногами стелется мягкий мох. Его глаза заблестели, когда он вспомнил, как в детстве гонялся за белками, лисами и ласками, какие сладкие горячие пирожки подавала на, стол мать студеными зимними вечерами.

Все, кто находился в зале, оставили свои дела и стали прислушиваться к рассказу. Когда трактирщик замолкал, чтобы перенести дух, каждый из посетителей старался вставить свое слово. Старуха выла, как волк, старик в берете изображал, как в праздничные дни звенят колокола, а его спутница описывала крестьян, которые собирают с плодородных полей богатый урожай пшеницы и ячменя. Только женщины в трауре все время горестно вздыхали и повторяли раз за разом: «Вот как помрем, снова нее это и увидим».

Несколько часов пролетели, как несколько минут, и я поняла, что просидела в трактире весь день. Солнце уже стало клониться к горизонту, и свет, лившийся в окна, из желтого превратился в серый. Сергей, наверное, будет беспокоиться, почему меня так долго нет, а Амелия разозлится из-за того, что я не принесла салфетки. Но ничто не могло меня заставить уйти отсюда или прервать этих странных людей. Я сидела и слушала, пока у меня не заболели ноги и спина. Я радовалась каждому веселому вскрику и грустила по поводу любого тяжкого вздоха. Рассказы о далекой, но такой родной земле захватили мое воображение.

На следующей неделе, как и обещал хозяин трактира, меня дожидался советский солдат. У него было изможденное лицо с зиявшими на месте отмороженных носа и ушей дырами, на которые он наматывал марлю, чтобы в них не попадала пыль. Каждый его вдох сопровождался хрипом, и я с трудом заставила себя не морщиться от ужасного желчного запаха, который бил в нос, когда он открывал рот, чтобы что-то сказать.

— Не смотри, что я такой «красивый», — пробормотал он. — По сравнению с другими мне еще повезло. Я все-таки добрался до Китая.

Солдат поведал мне, что попал в плен к немцам. После войны Сталин, вместо того чтобы помочь бывшим военнопленным, приказал отправлять их в трудовые колонии. Людей тысячами сажали на поезда и корабли, кишащие крысами и вшами, и высылали в Сибирь. Это было наказание за то, что они узнали такое, о чем, по замыслу Сталина, ни в коем случае не должны были знать. Советские солдаты увидели, что даже тогда, когда Германия была истерзана войной, немецкий народ жил в лучших условиях, чем русский. Солдат сбежал, когда корабль, в котором их перевозили, сел на мель.

— Когда это произошло, — говорил он, — мне показалось, что передо мной открывается мир, и я побежал по льду. Вокруг засвистели пули — это открыли огонь конвойные. Те, кто бежал рядом со мной, стали падать, их рты и глаза были широко раскрыты. Я и сам уже готов был получить горячую пулю в спину, но все же продолжал нестись в белую пустоту. Когда я понял, что слышу лишь завывание ветра, до меня дошло: Бог помог мне выжить.

Я не отворачивала лицо и не прерывала солдата, когда он за чашку горячего чаю с черным хлебом стал описывать сожженные деревни, голод и преступления, суды по сфабрикованным обвинениям и массовую депортацию в Сибирь, где люди умирали от холода. Я узнала о таких ужасных вещах, что у меня заболело сердце и на лбу выступила испарина. Но я продолжала слушать, потому что он рассказывал о России сегодняшней, где находилась моя мать.

— Есть два варианта, — глухо произнес солдат, размачивая хлеб в чае и изо всех сил сжимая пальцами край стола, чтобы заглушить боль, которую причиняло ему глотание. — Может, к тому времени, когда твою мать привезли в Россию, никому уже не было дела до того, что она вдова белогвардейского полковника. В этом случае ее просто бросили на каком-нибудь заводе и использовали как дешевую рабочую силу и как пример перевоспитания. А может, ее отправили в ГУЛАГ, и тогда она, скорее всего, уже погибла. Выжить там могут только очень сильные люди.

Когда солдат поел, его глаза начали закрываться, и очень скоро он заснул, прикрыв израненную голову рукой, как умирающая птица прикрывается крылом. Я вышла на улицу. Несмотря на то что было лето, поднялся пронизывающий ветер, от которого замерзали лицо и ноги. Меня бросило в дрожь. Глаза резало, зуб на зуб не попадал, и я, не отдавая себе отчета, побежала по улице. Впечатления от рассказа солдата сковывали движения, как цепи. Я представляла себе изможденную, голодную мать, которая лежит в тюремной камере или на снегу. Я услышала звук колес поезда и вспомнила ее убитое горем лицо, когда нас разлучали. Мне не верилось, что судьба женщины, с которой мы составляли единое целое, оказалась такой страшной, но о том, что на самом деле с ней случилось, я ровным счетом ничего не узнала. С отцом я хотя бы попрощалась, поцеловала его в холодную щеку, но проститься с матерью, как это делают все нормальные люди, мне не удалось. Оставалась какая-то незавершенность, из-за чего моей душе не было покоя.

Мне хотелось, чтобы все это прекратилось, чтобы настал конец страхам, терзавшим меня, чтобы наступило успокоение. Я попыталась думать о чем-то приятном, но меня преследовало изуродованное лицо солдата и его слова: «…она, скорее всего, уже погибла. Выжить там могут только очень сильные люди».

— Мама! — всхлипнула я и закрыла лицо руками.

Вдруг рядом с собой я увидела старуху в платке, украшенном бисером. Я даже не поняла, откуда она взялась, поэтому в испуге отпрянула в сторону.

— Кого ты ищешь? — спросила она, цепкими пальцами ухватив меня за рукав.

Я попыталась отойти от нее, но старуха не отпускала, продолжая пристально смотреть на меня черными вороньими глазами. Ее накрашенные ярко-красной помадой тонкие губы напоминали открытую рану, а в морщинах на лбу были видны катышки пудры.

— Ты ведь ищешь кого-то? — повторила она. Ее выговор походил на русский, но я не была в этом уверена. — Принеси мне вещь, принадлежащую этой женщине, и я расскажу тебе о ее судьбе.

Рывком высвободив руку, я сломя голову бросилась по улице от этой странной старухи. В то время Шанхай кишел жуликами и мошенниками всех мастей, которые наживались на отчаянном положении других. Но то, что она прокричала вдогонку, поразило меня:

— Если она тебе что-то оставила, она вернется за тобой!

Когда я наконец добралась до дому, у меня ужасно болели шея и руки, к тому же я замерзла. Чжунь-ин, которую все звали «старая служанка», и Мэй Линь были в прачечной, расположенной рядом с постройкой, отведенной для слуг. Прачечная представляла собой невысокую каменную платформу. Летом временные стены и крыша снимались. Старая служанка выкручивала полотенца, а Мэй Линь помогала ей. Вода у них под ногами собиралась в лужи и стекала по единственной ступеньке в траву. Мэй Линь что-то напевала, а старая служанка, которая почти всегда была чем-то недовольна, весело смеялась. Улыбка девочки в одну секунду исчезла и на ее лице появилась тревога, когда я нетвердой походкой поднялась по ступеньке и схватилась за ручку бойлера, чтобы не упасть.

— Пожалуйста, скажи Сергею, что сегодня вечером я не приду на ужин, — с трудом произнесла я, обращаясь к ней. — Я простудилась и хочу лечь.

Мэй Линь закивала головой, но старая служанка посмотрела на меня очень внимательно.

Когда в своей комнате я рухнула на постель, мне показалось, что золотые стены, словно щит, отгородили меня от остального мира. Через окно доносился смех Мэй Линь и шум машин, проезжавших по улице. Я закрыла глаза руками. От ощущения одиночества хотелось завыть. С Сергеем поговорить о матери я не могла. Он всегда сразу менял тему или обрывал разговор, вспоминая какие-то не терпящие отлагательств дела, или его внимание переключалось на всякие мелочи, на которые в другое время он бы просто не обратил внимания. Его бегающие глаза и манера беседовать со мной, развернувшись в пол-оборота, отбивали у меня всякое желание спрашивать о матери. Я знала, что таким его сделала тоска по первой жене. Как-то он признался, что, пока я тоскую по матери, она будет продолжать жить в моем воображении, но эта тоска в конце концов сведет меня с ума.

Я посмотрела на матрешек, выстроившихся на комоде, и вспомнила про гадалку. «Если она тебе что-то оставила, она вернется за тобой». Я встала с кровати, выдвинула один из ящиков комода и достала бархатную коробочку, которую Сергей подарил мне для нефритового ожерелья. Я ни разу не надевала его с того дня, как мне исполнилось тринадцать. Эта вещь стала для меня реликвией. Когда мне было одиноко, я доставала украшение и плакала. Зеленые камни напоминали о том, насколько важным было для матери передать это ожерелье мне. Иногда я закрывала глаза и представляла себе отца в молодости. Я думала, как он, наверное, волновался, когда нес это ожерелье в кармане пиджака, чтобы подарить его матери. Раскрыв коробочку, я взяла ожерелье. Казалось, камни излучают тепло любви. Матрешки были моими, но ожерелье почему-то до сих пор воспринималось мною как мамино, несмотря на то что она подарила его мне.

Для себя я уже решила, что гадалка была всего лишь мошенницей, шарлатанкой, которая, получив от меня монетку, собиралась рассказать мне о том, что я хотела услышать. «Коммунисты в России потеряют власть, твоя мать приедет в Шанхай и найдет тебя». Или, если она была мошенницей с выдумкой, то сочинила бы еще какую-нибудь историю, чтобы мне стало легче. «Твоя мать выйдет замуж за доброго охотника и будет жить с ним счастливо до конца своих дней в домике на берегу тихого озера. Она всегда будет с нежностью вспоминать о тебе. А ты выйдешь замуж за богатого и красивого мужчину, и у вас родится много детей».

Завернув ожерелье в платок, я засунула его в карман. Я решила, что, даже если она окажется обманщицей, для меня это не будет иметь значения. Мне просто надо поговорить с кем-нибудь о матери, услышать нечто такое, что заставит забыть страшные истории солдата. Но как только я выскользнула из парадной двери дома и пошла через сад, я уже понимала, что на самом деле мне хотелось большего. В глубине души я надеялась, что гадалка расскажет, что произошло с моей матерью в действительности.

Подходя к воротам, я услышала голос старой служанки. Обернувшись, я увидела, что Чжунь-ин стоит у меня за спиной с бледным и злым лицом.

— Уже второй раз тебя нет на месте. Ты заставлять его волноваться, — угрюмо произнесла она, тыча пальцем мне в грудь.

Я развернулась и вышла за ворота, хлопнув створкой. Но меня трясло. Это были первые слова, сказанные мне Чжунь-ин с тех пор, как я приехала в Шанхай.

Холодный ветер утих, и день снова стал по-летнему теплым. Солнце казалось сгустком огня в голубом небе, а дорога под ногами источала жар, который жег мои ступни даже через подошвы туфель. Капли пота, стекающие по лицу, щекотали нос, а волосы липли к шее. Я сжала ожерелье в кармане. Украшение было тяжелым, но от ощущения, что оно было там, мне становилось легче. Я повторила свой путь к трактиру «Москва», всматриваясь в лица всех встречающихся на пути женщин и надеясь увидеть глаза знакомой мне гадалки. Но она сама нашла меня.

— Я знала, что ты вернешься, — заговорила старуха, выходя на тротуар из тени булочной и пристраиваясь рядом со мной. — Я покажу, где мы сможем поговорить. Я помогу тебе.

Гадалка взяла меня за руку. Кожа у нее была сухая и морщинистая, от нее пахло тальком. Как-то вдруг она перестала казаться человеком не от мира сего, теперь это была просто пожилая женщина, потрепанная жизнью. Она могла бы быть моей бабушкой.

Она отвела меня к многоквартирному дому в нескольких улицах от трактира, причем очень часто останавливалась, чтобы перевести дыхание. Во дворе, куда мы пришли, были слышны детский плач и голоса двух женщин, которые старались успокоить малыша. Цементные стены здания потрескались, и сквозь трещины проросли сорняки. Из ржавого крана текла тонкая струйка воды, из-за чего на дороге и ступеньках образовались вонючие, вязкие лужи. Из одной лакал воду облезлый кот. Тощее животное взглянуло на нас и скрылось из виду, запрыгнув на деревянный забор. Сотни жирных мух летали над пищевыми отходами, которые вываливались на землю из переполненных мусорных баков.

Холодный подъезд дома был завален всяческим хламом. Я покосилась на человека, показавшегося в конце коридора. За его спиной находилось единственное в этом помещении окно, из которого струился яркий солнечный свет. Мужчина мыл шваброй пол, и я удивилась тому, что, оказывается, в этом доме был уборщик. Он проводил глазами старуху, когда мы прошли мимо него, и я заметила малиновые шрамы у него на руках. Один формой напоминал дракона. Заметив мой пристальный взгляд, мужчина поспешил опустить рукав.

Мы остановились у железной двери с решеткой внизу. Старуха потянула шнурок у себя на шее и выудила из-за пазухи ключ. Замок поддался не сразу, но в конце концов дверь с недовольным скрипом отворилась. Старуха смело вошла в комнату, а я в нерешительности осталась стоять на потертом коврике перед дверью, всматриваясь внутрь. Под потолком темнели трубы, обои на стенах были грязные и в пятнах, пол устилали старые газеты. Изорванная бумага пожелтела, как будто здесь обитало какое-то животное, которое спало, ело и справляло нужду прямо на полу. От запаха пыли и затхлости меня начало тошнить. Когда старуха сообразила, что я не решаюсь войти в комнату, она повернулась ко мне и, пожав плечами, произнесла:

— По твоей одежде я вижу, что ты привыкла к лучшему, но другого места у меня нет.

Я устыдилась своей брезгливости и поспешно переступила порог комнаты. В центре стоял старый диван, из распоровшихся швов торчали его внутренности. Пожилая женщина протерла его рукой и бросила на подушки тряпку, пахнущую плесенью.

— Прошу садиться, — сказала она.

В комнате стояла невыносимая жара. Заляпанные грязью окна были закрыты, но я различала звуки шагов и сигналы мотоциклов на улице. Хозяйка набрала в чайник воды и зажгла плиту. От этого в комнате стало еще жарче, и, когда старуха смотрела в другую сторону, я быстрым движением поднесла к лицу носовой платок, чтобы ощутить запах чистоты, исходящий от недавно выстиранной материи. Я осмотрелась по сторонам, пытаясь увидеть, есть ли здесь ванная. Мне было непонятно, как, живя в такой грязной комнате, этой женщине удавалось выглядеть весьма опрятной.

— Как много людей страдает, — пробормотала старуха. — Нет такого человека, который бы не потерял кого-нибудь из близких: родителей, мужа, сестру, брата, детей. Я пытаюсь помочь, но их слишком много.

Когда вода закипела, хозяйка налила ее в надтреснутый заварочный чайник, поставив его и две чашки передо мной.

— Ты принесла что-нибудь от нее? — спросила она, наклоняясь и поглаживая меня по колену.

Достав из кармана платок, я развернула его и выложила содержимое на стол. Старуха впилась глазами в ожерелье. Она подняла украшение и покачала перед собой, не сводя с него завороженного взгляда.

— Нефриты, — задумчиво сказала она.

— Да, и золото.

Она подставила вторую руку и опустила на нее ожерелье, словно пробуя его на вес.

— Оно изумительное, — вымолвила она. — И очень старое. Сейчас таких украшений уже не делают.

— Да, изумительное, — согласилась я и вдруг вспомнила, что отец говорил то же самое. Мне было три года, и мои родители вместе со мной отправились к друзьям в город праздновать Рождество.

— Лина, Аня! Идите скорее сюда! Смотрите, какое красивое дерево! — звал нас отец. Мы с матерью бросились на его крик в комнату и увидели, что он стоит рядом с гигантской елкой, каждая ветка которой была украшена яблоками, орехами и свечками. Мать взяла меня на руки, а я своими маленькими, липкими от имбирного пирога пальчиками потянулась к тому самому ожерелью на ее лебединой шее.

— Смотри, как ей нравится это ожерелье, Лина, — заметил отец. — На тебе оно смотрится изумительно.

Мать — она была в белом кружевном платье и с цветком омелы в волосах — передала меня на руки отцу, чтобы он поднял дочь повыше, где на самой верхушке елки красовалась стеклянная снежная королева.

— Когда она подрастет, я подарю его ей, — сказала мать, — чтобы она никогда не забывала нас.

Я повернулась к старухе.

— Так где она? — спросила я.

Гадалка сжала руку с ожерельем в кулак. Прошло какое-то время, прежде чем она заговорила:

— Война забрала у тебя мать. Но она жива. Она умеет бороться за жизнь.

Плечи и руки у меня судорожно сжались. Я закрыла лицо ладонями. Я чувствовала, я знала, что это правда. Моя мать жива.

Пожилая женщина откинулась на спинку стула, прижимая ожерелье к груди. Ее глаза закатились, а дыхание стало глубже.

— Она ищет тебя в Харбине, но не может найти.

Я чуть не вскочила со стула.

— В Харбине?

Внезапно щеки старухи раздулись, глаза округлились и хрупкое тело содрогнулось от кашля. Она прикрыла рот ладонью, но я увидела, что по ее подбородку стекает кровавая слизь. Я налила в чашку чай и протянула ей, но гадалка отмахнулась.

— Воды! — прохрипела она. — Воды!

Я бросилась к умывальнику и крутанула кран. Хлынула коричневая жижа, брызги полетели на пол и мне на платье. Я чуть прикрутила кран, чтобы вода стекла, и взволнованно посмотрела через плечо на старуху. Она уже лежала на полу, хватаясь за шею и грудь, и сипела.

Набрав с полстакана чистой воды, я кинулась к ней.

— Может, вскипятить? — спросила я, поднося воду к ее дрожащим губам. Лицо у нее было жуткого серого цвета, но после нескольких глотков конвульсии прекратились и кровь снова прилила к щекам.

— Попей чаю, — сказала она, сделав очередной глоток. — Извини меня. Это все из-за пыли. Окна у меня всегда закрыты, но она все равно проникает с улицы.

Дрожащими руками я налила чай в чашку. Он уже остыл и отдавал железом, но я все равно сделала пару глотков, чтобы не обидеть старуху. «Может, у нее туберкулез? — подумала я. — В этом районе им многие болеют». Сергей бы, наверное, пришел в ярость, если бы узнал, куда я пошла. Набрав в рот еще немного отвратительного чаю, я поставила чашку на стол.

— Прошу вас, продолжайте, — обратилась я к старухе. — Пожалуйста, расскажите еще о моей матери.

— На сегодня с меня хватит, — вздохнув, решительно произнесла она. — Мне плохо.

Но старуха уже не казалась больной. Она внимательно смотрела на меня, как будто чего-то ждала.

Я порылась рукой в платье, достала несколько банкнот, которые спрятала в нижней юбке, и положила их на стол.

— Пожалуйста, — взмолилась я.

Она проследила за движением моих рук, и у меня снова задрожали пальцы. Руки налились такой тяжестью, что их уже невозможно было поднять.

— Твоя мать, — сказала старуха, — вернулась в Харбин, чтобы найти тебя. Но все русские, кто жил там, сбежали, и теперь она не знает, где тебя искать.

Я сглотнула. К горлу подступил комок, и стало трудно дышать. Я попыталась подняться, чтобы открыть окно и впустить в комнату свежий воздух, но ноги не слушались меня.

— Но коммунисты… они же убьют ее… — пробормотала я. Руки свело судорогой, а горло сжалось. — Как она смогла выехать из России? Границу охраняют советские солдаты… — Старуха начала расплываться у меня перед глазами. — Это же невозможно…

— Возможно, — ответила старуха, вставая и подходя ко мне. — Твоя мать такая же, как ты. Порывистая и решительная.

Живот скрутило. Лицо полыхало огнем. Я бессильно откинулась на спинку стула, потолок поплыл перед глазами.

— Откуда вы знаете про мою мать? — спросила я.

Старуха рассмеялась. От ее смеха у меня похолодело внутри.

— Я наблюдаю, слушаю разговоры, о чем-то догадываюсь, — объяснила она. — К тому же у всех рыжих очень развита сила воли.

Внезапно я почувствовала острую боль в боку. Посмотрев на чашку, я все поняла.

— Моя мать не рыжая, — из последних сил прошептала я.

Старуха подняла надо мной руку с ожерельем. Я даже не пыталась его выхватить. Я уже смирилась с тем, что оно потеряно. Послышался звук открывающейся двери, раздался чей-то незнакомый голос. Затем — ничего. Темнота.

В сознание меня вернули громкие мужские голоса. Они о чем-то спорили. От их криков звенело в ушах. Яркий солнечный свет резал глаза. В груди болело. Что-то лежало у меня на животе. Я скосила глаза и увидела, что это моя рука. Кожа на ней была исцарапана и покрыта синяками, под изломанными ногтями — грязь. Пальцев я не чувствовала, и, когда попробовала пошевелить ими, ничего не вышло. Нога упиралась во что-то твердое. Я попробовала подняться, но в голове так загудело, что пришлось снова опустить голову.

— Я не знаю, кто она, — говорил один из мужчин с сильным акцентом. — Она зашла в мой трактир уже в таком виде. Я догадывался, что эта девушка из приличной семьи, потому что на ней всегда хорошая одежда.

— Так ты ее и раньше видел? — спросил второй мужчина. Его выговор походил на индийский.

— Она приходила в мой трактир два раза. Имя свое не называла, но всегда расспрашивала о России.

— Она очень красивая. Может, она тебе понравилась?

— Нет!

Со второй попытки мне удалось подняться и опустить ноги на пол. От резкого притока крови к голове меня затошнило. Когда я наконец смогла различать то, что находилось вокруг, мой взгляд сфокусировался на решетке. Господи, неужели я в тюремной камере? Дверь открыта, а я сижу на скамье у стены. В одном углу была раковина для умывания, а под ней ведро. Цементные стены сплошь покрыты рисунками и надписями на всех языках, какие можно себе представить. Я посмотрела на свои босые ноги. Как и руки, они были в грязи и царапинах. По всему телу прошла дрожь. Ощупав себя рукой, я поняла, что была в одной нижней юбке, белья на мне не оказалось. Я вспомнила мужчину, которого видела в коридоре. Отсутствующий взгляд, шрамы на руках. Наверное, он был сообщником старухи. Я расплакалась. Раздвинув колени, я провела; рукой между ног.; Следов травм не было. Потом я вспомнила про ожерелье и разревелась во весь голос.

В камеру вбежал молодой полицейский. У него была гладкая и темная, как мед, кожа. На красивой форме у плеча висели аксельбанты, а волосы были спрятаны под головным убором. Он одернул китель, прежде чем опуститься рядом со мной на колени.

— Есть ли кто-нибудь, кому вы можете позвонить? — спросил он. — Боюсь, вы стали жертвой ограбления.

Очень скоро в полицейский участок приехали Сергей и Дмитрий. Сергей был так бледен, что были видны вены, проступавшие под кожей. Дмитрию приходилось поддерживать его под локоть.

Сергей привез с собой платье и пару туфель.

— Надеюсь, Аня, они подойдут, — взволнованным голосом сказал он. — Мне их Мэй Линь подобрала.

Обнаружив на раковине грубый кусок мыла, я умылась.

— Мамино ожерелье, — повторяла я, задыхаясь от горя. Больше всего мне сейчас хотелось умереть. Забраться в раковину и вместе с водой исчезнуть в черноте труб. Чтобы меня больше никто и никогда не увидел.

Было два часа ночи, когда я снова оказалась у дверей старого многоквартирного дома. На этот раз со мной были полицейский, Дмитрий и Сергей. При свете луны дом казался зловещим. Потрескавшиеся стены терялись в ночной тьме. Рядом с домом ошивались проститутки и продавцы опиума, но, едва заметив полицейского, они разбежались, как тараканы по темным трещинам.

— Боже мой! Прости меня, Аня, — сказал Сергей, обнимая меня за плечи, — за то, что не давал говорить тебе о матери.

В темном коридоре я немного растерялась и не смогла сразу сообразить, какая из дверей нужна нам. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, как выглядело это место при ярком дневном свете. Я повернулась к двери, которая находилась у меня за спиной. Это была единственная дверь с решеткой. Полицейский и Сергей переглянулись.

— Эта? — спросил полицейский.

Было слышно, что внутри комнаты кто-то есть. Я посмотрела на Дмитрия, но его взгляд был направлен в другую сторону. Челюсти сжаты, хотя внешне спокоен и уверен в себе. Несколько месяцев назад я была бы несказанно рада видеть его, но сейчас задумалась, почему он пришел.

Полицейский постучал в дверь. Шум внутри прекратился, однако ответа не последовало. Он еще раз постучал. Потом грохнул по двери кулаком. Оказалось, что дверь не заперта; от удара она открылась. В комнате было темно и тихо. Единственный неяркий свет, который попадал сюда, шел от уличных фонарей через крошечные окошки.

— Кто здесь? — крикнул полицейский. — Выходи!

Через комнату метнулась какая-то тень. Полицейский щелкнул выключателем, и в то же мгновение загорелся свет. Все мы отпрянули, когда увидели старуху. На ее лице застыло удивленное выражение, как у дикого зверя, угодившего в ловушку. Я узнала ее по безумным глазам. На лбу все так же криво сидела диадема без камней. Женщина вскрикнула, как от боли, и забилась в угол, закрывая уши руками.

— Душа к душе, — залепетала она. — Душа к душе.

Полисмен подошел к ней и за руку выволок на середину комнаты. Старуха начала истошно выть.

— Нет! Прекратите! — закричала я. — Это не она!

Полицейский отпустил ее руку, и старуха брякнулась на пол.

Он с отвращением вытер руки о штаны.

— Я видела ее в трактире, — пояснила я. — Она безобидна.

— Тсс! Тише! — произнесла старая женщина, прижимая палец к губам. Прихрамывая, она приблизилась ко мне. — Они были здесь, — сказала она. — Они пришли снова.

— Кто? — спросила я.

В ответ старуха улыбнулась, оскалив желтые гниющие зубы.

— Они приходят, когда меня нет дома, — продолжила она. — Они приходят и оставляют разные вещи для меня.

Сергей подошел к старухе и помог ей сесть на стул.

— Мадам, прошу вас, расскажите, кто побывал в вашей комнате, — обратился он к ней. — Здесь было совершено преступление.

— Царь и царица, — заявила она. Взяв со стола одну из чашек, она показала ее Сергею. — Видите?

— Боюсь, что нам, вероятно, не удастся найти ваше ожерелье, — сказал полицейский, открывая нам двери машины. — Грабители, скорее всего, уже успели разобрать его и отдельно продать камни и цепочку. Они следили за вами и старухой из трактира. Теперь какое-то время они постараются не появляться в этом районе города.

Сергей вложил в карман полицейского свернутую трубочкой пачку купюр.

— Вы уж постарайтесь, — попросил он. — Награда будет еще больше.

Полицейский кивнул и похлопал по карману.

— Сделаю все возможное.

На следующее утро меня разбудили солнечные лучики, пробившиеся сквозь колышущиеся занавески и упавшие мне на лицо. Первое, что я увидела, открыв глаза, был поднос с цветами гардении на столике рядом с кроватью, который я поставила туда несколько дней назад. При взгляде на них у меня родилась мысль, что, возможно, все вчерашние события были лишь сном и на самом деле ничего этого не произошло. Какую-то долю секунды мне казалось, что если я сейчас встану с кровати, подойду к комоду и выдвину верхний ящик, то снова увижу ожерелье. Оно будет лежать в той самой коробочке, в которую я положила его в первый день своего приезда в Шанхай. Но тут я увидела свою ногу, торчавшую из-под смятого одеяла. Вся ступня была в красных царапинах, как глазурь на старинной вазе бывает покрыта сеткой трещин. Эти царапины вернули мне ощущение реальности. Я надавила пальцами на глаза, чтобы отогнать видения, в ту же секунду начавшие возникать у меня в памяти: советский солдат, заброшенная квартира, пропахшая нечистотами и пылью, рука старой гадалки, сжимающая ожерелье.

В комнату вошла Мэй Линь, чтобы раздвинуть занавески. Я велела оставить их как есть. Зачем было вставать с кровати, радоваться солнцу? Как я могла идти в школу, где монахини с отрешенными бледными лицами будут спрашивать, почему меня вчера не было на занятиях?

Мэй Линь поставила на столик у кровати поднос с завтраком, накрытый салфеткой. Сняв салфетку, она юркнула из комнаты, как вор с места преступления. Аппетита у меня не было, лишь в желудке слегка ныло. Из окна доносились приглушенные звуки арии «Un bel di» из оперы «Мадам Баттерфляй» и запах опиумного дыма. Оттого что Сергей курил опиум с утра, легче не стало. Виновата в этом была я. Вчера он зашел ко мне поздно вечером. В полумраке темные встревоженные глаза делали его похожим на святого мученика.

— У тебя жар, — мягко произнес он, приложив руку к моему лбу. — Боюсь, что зелье, которое тебе дала эта старая ведьма, начинает превращаться в яд.

Из-за меня ему второй раз пришлось пережить все тот же кошмар. Мысль о том, что я могла умереть во сне, приводила его в ужас. Первая жена Сергея, Марина, заразилась тифом во время эпидемии 1914 года. Он не отходил от ее постели день и ночь. Ее кожа полыхала жаром, пульс был прерывистым, а яркие глаза остекленели. Он привез ей лучших врачей. Те испробовали все — от принудительного кормления, холодных ванн и вдыхания целебных испарений до методов нетрадиционной медицины. Им удалось победить вирус, но через две недели она умерла от обширного внутреннего кровоизлияния. Но именно в ту ночь Сергея первый раз за все время болезни Марины не было рядом с ней, потому что доктора заверили его, что жена пошла на поправку, а ему необходимо выспаться в нормальных условиях.

Сергей хотел послать за врачом, чтобы меня осмотрели, но я взяла его дрожащую руку и приложила к своей щеке. Он опустился на колени и оперся локтями о краешек кровати. Великан с медвежьей фигурой в позе молящегося ребенка.

Наверное, я быстро заснула, потому что это последнее, что мне запомнилось. Даже после всех несчастий, выпавших на мою долю, я была рада, что познакомилась с Сергеем. И мне тоже было страшно потерять его вдруг, неожиданно, как я потеряла мать и отца.

Позже, когда Амелия уехала на скачки, а Сергей забылся в опиумном сне, Мэй Линь на серебряном подносе принесла мне записку.

Спустись вниз. Я хочу поговорить с тобой, но наверх меня не пускают.

Дмитрий.

Я кое-как встала с кровати, причесалась и достала из шкафа чистое платье. По лестнице я спускалась через одну ступеньку и, когда дошла до площадки, перегнулась через перила и посмотрела вниз. Дмитрий сидел в кресле в гостиной, рядом лежали шляпа и плащ. Осматривая комнату, он носком туфли нетерпеливо постукивал по полу. Что-то было зажато у него в руке, Я глубоко вдохнула и попыталась успокоиться. Мне не хотелось казаться хрупкой девчушкой, я хотела быть такой же красивой и грациозной, как Франсин.

Когда я вошла в комнату, он встал мне навстречу и улыбнулся. Под глазами у него пролегли тени, а щеки ввалились, как после бессонной ночи.

— Аня, — сказал он, разжимая кулак и протягивая мне бархатный мешочек. — Это все, что мне удалось найти.

Я развязала шнурок и высыпала на ладонь его содержимое. Три зеленых камешка и часть золотой цепочки. Я провела пальцами по остаткам маминого ожерелья. Камни были поцарапаны. Их грубо вырвали из цепочки, не задумываясь о реальной стоимости. Вид камней напомнил мне о той ночи, когда после аварии домой привезли искалеченный труп отца. Тело его было дома, но это был уже не человек, лишь останки.

— Спасибо, — прошептала я и мужественно улыбнулась.

Полицейские говорили, что ожерелье невозможно будет найти. Спросить Дмитрия, как ему удалось разыскать эти фрагменты и на что он ради этого пошел, я не осмелилась, потому что догадывалась, что, как и Сергей, молодой человек иногда вступал в контакт с преступным миром. Миром, который, казалось, не может иметь ничего общего с тем красивым и обходительным юношей, который сейчас стоял передо мной. Миром, который не должен был вторгаться в нашу жизнь.

— Я вам очень благодарна, — сказала я. — Мне стыдно, что я поступила столь неразумно. Я чувствовала, что старуха обманет меня, но не подумала, что она может меня ограбить.

Дмитрий подошел к окну и стал всматриваться в сад.

— Я полагаю, ты еще неопытна для жизни в таком городе, как Шанхай. Те русские, которые окружали тебя, были слишком… рафинированными. Я рос в другой среде и очень хорошо знаю, какими негодяями могут быть люди.

Какое-то время я смотрела на юношу, не в силах оторвать глаз от прямой спины и широких плеч. Он казался мне удивительно красивым, вот только смуглость его кожи по-прежнему оставалась загадкой.

— Вы, наверное, думаете, что я глупая и избалованная, — запинаясь, произнесла я.

Он тут же повернулся ко мне.

— Я думаю, что ты очень красивая и умная. Я никогда не встречал таких людей, как ты… Ты как будто из сказки… Принцесса.

Я ссыпала остатки ожерелья обратно в мешочек.

— В то утро, когда мы встретились в саду, вы так не считали. Тогда вы остались с Мари и Франсин, — напомнила я, — а я для вас была глупой школьницей.

— Что ты! — искренне изумился Дмитрий. — Мне просто показалось, что Амелия ведет себя слишком вызывающе… Я ревновал.

— Ревновали? К чему?

— Мне самому очень хотелось ходить в хорошую школу. Изучать французский язык и искусство.

— А! — смогла лишь произнести я, в недоумении уставившись на него. Все это время я жила с мыслью о том, что он смотрит на меня свысока.

Дверь в гостиную распахнулась, и в комнату влетела Мэй Линь. Но, увидев Дмитрия, девчушка резко остановилась и отступила назад, робко положив руку на подлокотник дивана.

На прошлой неделе у нее выпали два передних зуба, поэтому она немного шепелявила.

— Мистер Сергей просит узнать, не хотите ли вы чаю, — вежливо сообщила Мэй Линь по-русски.

Дмитрий рассмеялся и хлопнул себя по колену.

— Она, наверное, от тебя этому научилась! — воскликнул он. — У нее выговор аристократки.

— Может, вы останетесь на чай? — спросила я. — Сергей будет рад вас видеть.

— К сожалению, не могу, — ответил молодой человек, протянув руку за шляпой и плащом. — Мне нужно быть в клубе на прослушивании нового джаз-банда.

— Но вам бы больше хотелось изучать французский язык и искусство?

Дмитрий снова рассмеялся, и от его смеха у меня потеплело на душе.

— Когда-нибудь, — сказал он, — Сергей наконец позволит привести тебя в клуб.

На улице вовсю сверкало солнце, воздух был свеж, и дышалось легко. После общения с Дмитрием настроение у меня улучшилось. Сад был наполнен звуками, запахами, разноцветьем. Ворковали голуби, вдоль дорожки цвели пурпурные астры. Я ощущала острый запах мха, который облепил фонтан и те участки стены, которые всегда находились в тени. Мне вдруг ужасно захотелось взять Дмитрия за руку и побежать к воротам, но я поборола в себе это желание.

Дмитрий оглянулся на дом.

— Тебе здесь хорошо, Аня? — внезапно спросил он. — Наверное, тебе одиноко.

— Я уже привыкла, — ответила я. — В моем распоряжении библиотека, а в школе у меня есть подруги.

Он остановился и, нахмурившись, носком туфли отбросил в сторону камешек, лежавший на дорожке.

— Дела клуба отнимают у меня все время, — вздохнул он. — Но, если хочешь, я мог бы приезжать к тебе. Что, если мы будем проводить вместе пару часов по средам?

— Замечательно! — отозвалась я, сложив перед собой ладони. — Мне бы тоже очень этого хотелось.

Старая служанка отодвинула задвижку на воротах, чтобы выпустить нас на улицу. Смотреть ей в глаза я не решалась. Интересно, слышала ли она о том, что произошло с ожерельем, и стала ли еще больше презирать меня из-за этого? Впрочем, она, как всегда, лишь угрюмо молчала.

— Так чем займемся в следующую среду? — спросил Дмитрий и свистнул, подзывая рикшу. — Если хочешь, можем поиграть в теннис.

— Нет, мне этого и в школе хватает, — сказала я и представила себе, как он кладет мягкую руку мне между лопатками, другой сжимает мои пальцы и щекой касается моего лица. Прикусив губу, я какое-то время смотрела на Дмитрия, пытаясь понять, чувствует ли он то же, что и я. Но его лицо оставалось непроницаемым. Поколебавшись секунду, я собралась с духом и скороговоркой выпалила:

— Я хочу, чтобы вы научили меня танцу, который танцевали с Мари и Франсин. — Дмитрий, не сдержав удивления, отступил на шаг. Я почувствовала, что мое лицо заливается краской, но смело продолжила: — Танго!

Он рассмеялся, запрокинув голову так, что стали видны все его белоснежные зубы.

— Это не совсем обычный танец, Аня. Думаю, нам придется спросить разрешения у Сергея.

— Я слышала, он сам когда-то был отличным танцором, — произнесла я напряженным от волнения голосом. Хотя Дмитрий и назвал меня красивой и умной, я чувствовала, что по-прежнему остаюсь для него лишь юной школьницей. — Может, стоит попросить, чтобы он сам научил нас?

— Может быть, — снова рассмеялся Дмитрий. — Он, конечно, к тебе прекрасно относится, но думаю, будет настаивать на венском вальсе.

У ворот остановился рикша в изодранных шортах и видавшей виды рубашке. Дмитрий назвал адрес клуба. Я стояла рядом, пока он садился в повозку.

— Аня, — окликнул меня Дмитрий. Я подняла голову и увидела, что он наклонился в мою сторону. Я подумала, что он хочет поцеловать меня, поэтому подставила щеку, но Дмитрий приложил к моему уху руку и прошептал: — Аня, я хочу, чтобы ты знала: я хорошо понимаю, каково тебе. Когда мне было столько же лет, как и тебе, я тоже потерял мать.

Сердце было готово выскочить у меня из груди.

Он подал знак рикше, и они двинулись по улице. У самого поворота Дмитрий обернулся и помахал мне рукой.

— Так, значит, в следующую среду! — прокричал он.

Мое тело покрылось гусиной кожей. Мне стало так жарко, что показалось, будто я вот-вот расплавлюсь. Оглянувшись, я увидела старую служанку, которая тощей рукой придерживала створку ворот и не сводила с меня глаз. Я бросилась мимо нее, через сад, в дом. Разыгравшиеся чувства китайским оркестром гремели в моем сердце.

4. «Москва — Шанхай»

Зима в Шанхае не была такой суровой, как в Харбине, но она и не была такой красивой. Снег не укутывал дома и улицы белым одеялом. С карнизов не свисали сосульки, искрящиеся, как кристаллы, да и ее приход не был тихим и спокойным. Здесь зима имела другое лицо: бесконечное серое небо, угрюмые, неприветливые люди на грязных дорогах и воздух такой влажный и промозглый, что от каждого вдоха бросало в дрожь и портилось настроение.

Зимний сад имел ужасный вид. Клумбы превратились в островки грязи, на которых могли выжить разве что самые стойкие растения. Ствол гардении я обернула сеткой и утеплила. Остальные деревья стояли голые, мерзли без листьев на ветках и снега у стволов. По ночам, похожие на скелеты, восстающие из могил, они бросали страшные тени на мое окно. Ветер завывал в ветвях, и от него дрожали в рамах оконные стекла и мерцали на потолке отблески лампы. Сколько бессонных часов я провела в постели, плача от тоски по матери, представляя ее голодной и дрожащей от холода!

Но если цветы и другие растения погрузились в зимнюю спячку, мое тело, наоборот, начало расцветать. Сначала я заметила, что у меня стали длиннее ноги. Теперь, лежа в кровати, я почти касалась ими спинки, противоположной от изголовья. Значит, думалось мне, я буду такой же высокой, как и мои родители. Талия у меня сделалась тоньше, а бедра шире; детские веснушки начали сходить, кожа приобрела молочно-белый оттенок. Потом, к моей радости, у меня начала расти грудь. Я с интересом наблюдала, как она наливалась, словно два весенних бутона, начиная рельефно выступать под свитером. Волосы остались светло-рыжими, но брови и ресницы потемнели, голос звучал теперь более женственно. Кажется, единственным, что, кроме волос, осталось во мне неизменным, были голубые глаза. Все эти перемены происходили так быстро-, что я волей-неволей начала думать, что в прошлом году мое развитие было чем-то приостановлено, как течение речки, поперек которой упало дерево. Но в Шанхае случилось нечто такое, что смело преграду и освободило дорогу для удивительного преображения.

Я проводила часы, сидя на краешке ванны и изучая в зеркале свое новое тело. Изменения, происходившие со мной, и радовали, и печалили. Каждый этап превращения в женщину делал меня ближе к Дмитрию, но я переставала быть тем ребенком, которого помнила мать. Той девочкой, которой она пела песню про грибы и на пухлой ручке которой остались синяки, когда мать сильно стискивала ее, не желая расставаться с дочерью. «Узнает ли мама меня теперь?» — думала я.

Дмитрий сдержал слово и стал приезжать ко мне каждую среду. В танцевальном зале мы отодвинули диваны и кресла к стене и упросили Сергея научить нас танцевать. Как и думал Дмитрий, Сергей настаивал на венском вальсе. Под строгими взорами портретов на стенах зала мы с Дмитрием доводили до совершенства повороты и скольжение. Сергей оказался очень суровым учителем; он то и дело останавливал нас, демонстрируя, как правильно нужно передвигаться, держать голову. Но все равно я была счастлива. Какая разница, какой мы разучиваем танец или под какую музыку танцуем, если я нахожусь рядом с Дмитрием? Каждую неделю на те несколько часов, которые я проводила с ним, я забывала о печалях. Поначалу мне казалось, что Дмитрий приезжал только из чувства жалости ко мне или потому, что Сергей втайне от меня просил его об этом. Я очень внимательно следила за выражением лица молодого человека и его поведением, пытаясь найти хоть какие-то признаки, указывающие на то, что и он получает от этих уроков удовольствие. И находила их! Он ни разу не опоздал и, похоже, искренне расстраивался, когда наши занятия подходили к концу. В зале он задерживался несколько дольше, чем это требовалось, чтобы забрать пальто и зонтик. Часто я замечала, что Дмитрий, думая, что я не смотрю на него, наблюдал за мной. Иногда я быстро поворачивалась, и тогда он отводил взгляд, делая вид, что его интересует что-то совершенно другое.

Когда из-под земли показались первые нарциссы и в сад стали возвращаться птицы, у меня наконец случились первые месячные. Я стала женщиной. Я обратилась к Любе, чтобы она спросила у Сергея разрешения поехать в клуб «Москва — Шанхай». Ответ был написан на серебряной карточке с прикрепленной к ней веточкой жасмина: «Не раньше, чем тебе исполнится пятнадцать. Тебе еще надо научиться быть женщиной».

Затем Сергей пообещал научить нас с Дмитрием танцевать болеро. Мне же хотелось танцевать танго, о болеро я никогда не слышала, поэтому расстроилась.

— Что ты, этот танец еще более символичный, — заверил меня Дмитрий. — Сергей и Марина танцевали болеро на своей свадьбе. Он бы не стал учить нас, если бы думал, что мы не готовы для этого.

На следующей неделе Сергей приглушил свет в танцзале. Опустив иглу на граммофонную пластинку, он поставил нас с Дмитрием в такую позицию, что я оказалась настолько близко от молодого человека, что телом ощутила пуговицы на его рубашке. Я даже чувствовала, как бьется сердце Дмитрия. В сгустившемся желтом свете его лицо приобрело демонические черты, а наши тени превратились в гротескные фигуры, в фантастическом танце скользящие по стенам. Сопровождающийся барабанной дробью ритм музыки не замедлялся ни на секунду. Потом вступила флейта, завораживающая, как дудочка заклинателя змей. Мелодическую линию яростно подхватили дерзкие трубы и полные страсти горны. Сергей начал танцевать, молча показывая, какие нужно делать движения. Мы с Дмитрием последовали за ним, двигаясь в такт звону тарелок, приседая и выпрямляясь, устремляясь вперед и медленно отступая назад, неистово покачивая бедрами. Музыка захватила меня и закружила в вихре, унося в иной мир. Внезапно я представила, что мы с Дмитрием король и королева Испании среди склонивших голов придворных, а через мгновение мне уже казалось, что мы скачем верхом по бескрайним цветущим полям в компании с Дон Кихотом. В следующий миг я воображала нас римскими императором и императрицей, проезжающими на колеснице перед ликующими подданными. Танец слился воедино с фантазией, став самым эротическим моментом, который мне когда-либо в своей жизни доводилось испытывать. Сергей уверенно шел впереди, высоко поднятые руки двигались плавно, но шаги были энергичные, смелые. Мы с Дмитрием следовали за ним, почти соприкасаясь телами, замирали на секунду и снова продолжали движение. Мелодия повторялась снова и снова, бросая нас друг к другу, разводя в стороны, заставляя идти вперед, соблазняя и вынуждая прочувствовать накал танца.

Когда Сергей остановился, Дмитрий и я уже не могли дышать. Мы стояли, вцепившись друг в друга, и дрожали от изнеможения. Сергей стал для нас проводником в другой мир и обратно. Я вся горела, но у меня не было сил пройти через зал, чтобы сесть.

Механизм граммофона поднял с пластинки иглу. Сергей включил свет. К своему изумлению, я увидела Амелию и ощутила, как по телу прокатилась волна дрожи. Кончиками пальцев она сжимала сигарету, гладкие черные волосы обрамляли бледное лицо. Амелия выпустила колечко дыма и смерила меня оценивающим взглядом, как генерал, осматривающий войска противника. Ее взгляд был мне неприятен, и она, наверное, почувствовала это, потому что усмехнулась, повернулась на каблуках и вышла из зала.

Вообще-то, я не очень поверила обещанию Сергея взять меня с собой в клуб «Москва — Шанхай», когда мне исполнится пятнадцать лет, но однажды, в августе следующего года, он вышел из своего кабинета и объявил о своем решении поехать вечером в заведение со мной. Амелия принесла изумрудно-зеленое платье, сшитое в ателье миссис Ву, но я с трудом протиснула в него голову, так как успела за это время вырасти. Сергей в срочном порядке вызвал модистку, чтобы перешить его. Когда та закончила работу и ушла, в комнату вбежала Мэй Линь и занялась моей прической. Вслед за ней появилась Амелия с косметичкой в руках. Она наложила румяна мне на щеки и губы и нанесла капельки мускусных духов на запястья и за уши. Затем она откинулась на спинку кресла, довольно взирая на результат своей работы.

— Теперь, когда ты выросла, твой вид уже не так сильно раздражает меня, — заявила она. — Меня выводят из себя сопливые дети, которые стараются казаться взрослыми.

Я знала, что она лжет. Она все так же с трудом терпела меня.

В машине меня посадили между Амелией и Сергеем. Поездка по улице Кипящего Источника прошла как в немом кино. В дверях ночных заведений стояли девушки самых разных национальностей. На них были платья, расшитые блестками, и боа из перьев. Они махали прохожим, призывно улыбаясь и громко приветствуя клиентов. Компании гуляк шатались по тротуарам, наталкиваясь на других прохожих и уличных торговцев, а любители азартных игр собирались группками на углах домов, как мотыльки, слетавшиеся на свет неоновых огней.

— Ну вот и приехали! — воскликнул Сергей.

Дверь машины распахнулась, и мне подал руку мужчина и одежде казака. Он был в медвежьей шапке, и я не смогла удержаться и потрогала ее. Но уже в следующую секунду мое внимание переключилось на великолепную картину, которая открылась передо мной. На белокаменных ступенях лежала красная ковровая дорожка, с обеих сторон которой на столбиках висели золотые шнуры. На дорожке стояла очередь мужчин и женщин, ожидающих входа в клуб. Костюмы мужчин, меха и атласные платья женщин, украшения — все это сверкало в ярком свете ламп, а вокруг стоял оживленный гомон. Лестница вела к портику с гигантскими колоннами в неоклассическом стиле, там же два мраморных льва охраняли вход. Дмитрий ждал наверху. Завидев нас, он улыбнулся и поспешил вниз, чтобы поздороваться.

— Аня, — сказал он, наклонившись к моему уху, — отныне я буду танцевать только с тобой.

Дмитрий был управляющим клубом, поэтому к нему относились с уважением. Он повел нас по дорожке, и гости почтительно расступились, а казаки стали кланяться. Когда мы вошли в вестибюль, у меня перехватило дыхание. Белые стены из искусственного мрамора и зеркала в позолоченных рамах отражали свет гигантской люстры, свисавшей с потолка, похожего на свод православного храма. В декоративных окнах было нарисовано голубое небо с белыми облаками, отчего казалось, что внутри всегда царит полумрак. Мне вдруг вспомнилось, как отец когда-то, достав из альбома фотографию царского дворца, рассказывал мне о птицах в клетках, которые пели каждый раз, когда кто-нибудь входил в зал. Но в клубе «Москва — Шанхай» поющих птиц не было, лишь несколько молодых девушек в национальных русских костюмах принимали у гостей шляпы и манто.

В танцевальном зале была совсем другая обстановка: обшитые деревом стены, красные турецкие ковры, расстеленные по периметру, а в центре — пары, кружащиеся под звуки живого оркестра. Американские, французские и английские офицеры вальсировали с прелестными профессиональными танцовщицами. Постоянные посетители, сидевшие в роскошных креслах и на бархатных диванах, поглядывали на них и время от времени жестом приказывали официантам принести икры и хлеба.

Воздух был пропитан табачным дымом. Так же, как в тот вечер, когда Сергей учил нас танцевать болеро, я почувствовала, что оказалась в новом, совершенно незнакомом мне мире. Разница заключалась лишь в том, что клуб «Москва — Шанхай» существовал на самом деле.

Дмитрий повел нас вверх по лестнице в ресторан, который располагался в мезонине над танцевальным залом. Десятки газовых ламп украшали столики, свободных мест не было. Мимо нас пронесся официант с горячим шашлыком на шампуре, оставляя за собой шлейф аромата нежнейшей баранины с луком и бренди. Куда бы ни падал мой взор, всюду я видела бриллианты, меха, костюмы из дорогой шерсти или шелка. Банкиры и управляющие отелями за столиками обсуждали дела с гангстерами и тай-панами[7], а актеры и актрисы строили глазки дипломатам и морским офицерам.

В дальнем конце ресторана сидели Алексей и Люба. Алексей уперся локтем в стол, на котором стоял графин с вином. Они беседовали с двумя английскими морскими капитанами и их женами. Когда мы подошли к ним, мужчины встали, но их неразговорчивые жены лишь посмотрели на нас с Амелией, едва скрывая отвращение. Одна из них стала так внимательно рассматривать разрез у меня на платье, что я даже смутилась.

Появились облаченные в смокинги официанты с серебряными подносами в руках и принялись выставлять на стол устриц, пирожки со сладкой тыквой, блины с икрой, густой спаржевый суп и черный хлеб. Еды было явно больше, чем мы могли съесть, но они несли все новые и новые блюда: рыбу в водочном соусе, котлеты по-киевски, компот, черешню и шоколадный торт на десерт.

Один из капитанов, Вильсон, спросил, нравится ли мне Шанхай. Город я знала плохо, видела только дом Сергея, школу, магазины на тех нескольких улицах, по которым мне разрешалось ходить одной, да парк во Французской концессии, но я ответила, что это чудесный город. Он согласно кивнул, придвинулся ближе ко мне и шепнул:

— Большинство русских в этом городе живут совсем не так, как вы, милая леди. Вы видели бедных девушек внизу? Это, наверное, дочери принцев и аристократов. Теперь им приходится танцевать и развлекать пьянчуг, чтобы заработать себе на кусок хлеба.

Второй капитан, его фамилия была Бингем, сказал, что слышал о том, что мою мать забрали в трудовую колонию.

— Сталин, этот сумасшедший, не вечен, — заявил он и стал накладывать в мою тарелку овощи. Он так старался, что опрокинул перечницу. — Год не закончится, как там произойдет новая революция, вот увидите.

— Что это за болваны? — тихо спросил Сергей у Дмитрия.

— Вкладчики, — так же тихо ответил Дмитрий. — Лучше продолжайте улыбаться.

— Нет, — возразил Сергей. — Тебе придется научить этому Аню. Она уже достаточно взрослая и намного очаровательнее любого из нас.

Когда в конце ужина подали портвейн, я отлучилась в дамскую комнату. Там я по голосам узнала капитанских жен, которые, заняв соседние кабинки, стали переговариваться. Одна из них возмущенно сказала:

— Этой американке надо бы постыдиться, а она ведет себя как царица Савская. Разрушила жизнь хорошего человека и теперь еще спуталась с этим русским.

— Да, да, — отозвалась ее подруга. — А что это за девочка, которую она с собой привела?

— Не знаю, — ответила первая. — Но могу поспорить, что скоро и она станет такой же.

Я прижалась к раковине, стараясь, чтобы каблуки не дай бог не клацнули о кафельный пол, — так мне хотелось дослушать их разговор. Что это за хороший человек, жизнь которого разрушила Амелия?

— Билл может тратить свои деньги так, как ему заблагорассудится, — продолжала первая женщина. — Но я не понимаю, зачем он связался с этим сбродом. Ты же знаешь, какие люди эти русские.

Не удержавшись, я хмыкнула, и разговор тут же прекратился. В обеих кабинках одновременно спустили воду, а я выскользнула за дверь.

Когда наступила полночь, место оркестра на сцене заняла группа кубинских музыкантов. В начале струнные инструменты звучали медленно и нежно, но после вступления духовых и ударных темп постепенно изменился, и я почувствовала, что зал оживился. Пары бросились танцевать мамбу и румбу, а те, кто был без пары, образовали шеренги и отплясывали конгу. Меня привела в восторг эта музыка, такая естественная и в то же время совершенная. Я вдруг заметила, что отбиваю носком туфли ритм и щелкаю пальцами в такт музыки.

Люба хрипло рассмеялась. Она толкнула Дмитрия локтем и кивнула в мою сторону.

— Ну же, Дмитрий, пригласи Аню на танец, покажи, чему тебя научил Сергей.

Дмитрий улыбнулся и протянул мне руку. Вместе с ним я вышла на середину зала, хотя, признаться, была готова провалиться сквозь землю от страха. Танцевать дома у Сергея — это одно дело, но здесь, в клубе «Москва — Шанхай», все по-другому. Десятки людей вокруг увлеченно отплясывали, качая бедрами и взмахивая ногами. Движения толпы сливались в какой-то единый безумный вихрь. Женщины и мужчины танцевали так, словно боялись, что если они прекратят двигаться, то остановятся и их сердца. Но когда Дмитрий положил одну руку мне на бедро, другой сжал мои пальцы, я сразу почувствовала себя в безопасности. Мы сделали несколько коротких шагов, качая бедрами и вращая плечами. Сначала все воспринималось как игра, мы сталкивались коленями, наступали друг другу на ноги и врезались, в другие пары, каждый раз смеясь. Но через какое-то время мы уже двигались синхронно и плавно, и я заметила, что полностью отдалась музыке, позабыв обо всем на свете.

— Что это за музыка? — спросила я Дмитрия.

— Ее называют манго и меренга. Тебе нравится?

— Да, очень, — сказала я. — Только бы они не останавливались.

Дмитрий весело рассмеялся.

— Я скажу музыкантам, чтобы они каждый вечер играли ее для тебя, Аня! А завтра я повезу тебя в Юйюань.

Мы с Дмитрием не пропустили ни одного танца, наша одежда пропиталась потом, а мои волосы рассыпались по плечам. За столик мы вернулись, только когда музыканты закончили играть. Капитаны с женами уже ушли, и Сергей вместе с четой Михайловых поднялся и приветствовал нас аплодисментами.

— Браво! Браво! — восторженно кричал Сергей.

Амелия лишь слегка улыбнулась и пальцем подтолкнула нам салфетки, чтобы мы вытерли пот с лица и шеи.

— Хватит выставлять себя дурочкой, Аня.

Я пропустила мимо ушей эту грубость.

— А почему вы с Сергеем не танцуете? — спросила я у нее. — Он же прекрасно умеет танцевать.

Мой вопрос был совершенно невинным, я просто еще не остыла после танца с Дмитрием, но Амелия сразу же ощетинилась, как кошка. Сверкнув глазами, она, однако же, предпочла промолчать. Атмосфера между нами, которая и так всегда была напряженной, накалилась еще сильнее. Я подумала, что, наверное, допустила ужасную ошибку, задав этот вопрос, но не собиралась извиняться, поскольку не понимала, в чем заключалась моя бестактность. Всю дорогу домой мы сидели молча, стараясь не смотреть друг на друга: упрямые противницы, не желающие идти на примирение. Сергей делал какие-то замечания по поводу дорожного движения. Я намеренно говорила только по-русски, а Амелия уставилась прямо перед собой. Но даже тогда я понимала, что, если дойдет до открытого противостояния, мне ее не одолеть.

На следующий день я рассказала Сергею, что Дмитрий предложил мне провести с ним время и поехать в Юйюань.

— Я очень рад, что вы так сдружились, — ответил он, садясь рядом со мной. — Это лучшее, о чем можно было мечтать. Дмитрий мне как сын, а ты как дочь.

У Сергея была запланирована деловая встреча, поэтому он тут же распорядился подыскать мне компаньонку. Амелия наотрез отказалась, заявив, что не собирается проводить день в обществе «сопливых юнцов». Люба с удовольствием бы сопровождала меня, но ее пригласили на раут в женский клуб, а Алексей подхватил грипп и лежал в постели. Так что со мной поехала старая служанка. Она сидела в рикше с невозмутимым лицом, не отвечала на мои вопросы и даже не смотрела в мою сторону, когда я пыталась завязать разговор.

Дмитрий встретил меня у традиционного чайного домика в саду Юйюань, который находился в старой части города. Его фасад был обращен к озеру и горам. Дмитрий дожидался под сенью ивы, на нем был кремовый парусиновый костюм, который подчеркивал зеленый цвет его глаз. Бледно-желтые стены чайного домика и крыша с вздернутыми углами напомнили мне, что у нас дома, в Харбине, была точно такой формы коробка, в которой мы хранили чай. В тот день было жарко, и Дмитрий решил, что лучше подняться на верхний этаж, куда залетал ветерок. Он предложил и служанке присоединиться к нам, но та предпочла занять место за соседним столиком и сразу принялась с нарочито безразличным видом осматривать живописный лабиринт тропинок и павильоны внизу, хотя, как мне показалось, она внимательно ловила каждое наше слово.

Официантка принесла жасминовый чай в керамических чашках.

— Этот парк самый старый в городе, — сказал Дмитрий. — К тому же он гораздо красивее, чем парк во Французской концессии. Знаешь, когда-то там висели знаки: «На территорию запрещено проводить собак и заходить китайцам».

— Ужасно быть бедным, — ответила я. — Я это прекрасно знаю, потому что насмотрелась на нищету, когда японцы захватили Харбин. Но такого, как в Шанхае, мне раньше видеть не доводилось.

— Здесь много русских, которые гораздо беднее китайцев, — продолжил Дмитрий, доставая из кармана металлический портсигар. — Моему отцу, когда он приехал в Шанхай, пришлось работать водителем в одной богатой китайской семье. По-моему, им доставляло удовольствие наблюдать за белым, который попал в отчаянное положение.

Легкий ветерок всколыхнул салфетки на столе, охлаждая чай. Старая служанка дремала, склонив голову на согнутую в локте руку. Мы с Дмитрием переглянулись, обменявшись улыбками.

— Прошлой ночью я наблюдала за девушками, — призналась я, — которым приходится зарабатывать, танцуя с клиентами.

Какое-то время Дмитрий смотрел на меня, прищурив глаза.

— Ты это серьезно, Аня? Те девушки зарабатывают неплохие деньги, и никто от них не требует падать в пучину безнравственности. Все, что вменяется им в обязанность, — это легкий флирт с одним, пара развязных слов с другим. К тому же показать немного тела и заставить клиентов расслабиться, чтобы тем захотелось выпить и потратить чуть больше, чем они собирались, не такая уж тяжелая повинность. Другим женщинам приходится жить в гораздо более жестоких условиях.

Он отвернулся. Наступило неловкое молчание.

Я закусила губу, почувствовав, что не стоило вообще говорить на эту тему, мне ведь хотелось произвести на него впечатление, и только.

— Ты часто вспоминаешь мать? — спросил он после довольно продолжительной паузы.

— Постоянно! — воскликнула я. — Я думаю о ней каждый день.

— Знаю, — ответил Дмитрий, делая знак официантке принести еще чаю.

— Как вы считаете, — спросила я, — это правда, что в России будет еще одна революция?

— Не думаю, Аня.

Легкомысленный тон Дмитрия удивил и обидел меня. Заметив выражение моего лица, он смягчился. Посмотрев через плечо, не проснулась ли служанка, молодой человек сжал мои пальцы. Его ладони были теплыми.

— Мой отец и его друзья годами ждали, когда в России вновь появится аристократия. Их жизни ушли на ожидание того, что так и не произошло, — мягко произнес он. — Я всем сердцем надеюсь, Аня, что твою мать освободят. Просто я хочу сказать, что не стоит жить одним ожиданием. Теперь тебе нужно позаботиться о себе.

— То же самое говорит Амелия, — отозвалась я.

Он рассмеялся.

— Правда? Ну что ж, я ее понимаю. Мы с ней немного похожи. Нам обоим пришлось пробиваться самим, начиная с нуля. По крайней мере, она знает, чего хочет и как этого достичь.

— Она меня пугает.

Дмитрий удивленно вскинул голову.

— Пугает? Не надо ее бояться. Амелия не так уж страшна. Она ревнива и завистлива, а такие люди очень ранимы.

Дмитрий привез нас домой. Слуги натирали мебель и чистили ковры, но Амелии нигде не было видно. Как раз перед нами приехал Сергей и теперь дожидался нас у парадного входа.

— Надеюсь, вы хорошо провели время в Юйюань? — спросил он.

— Превосходно, — ответила я, целуя его в щеку.

Его лицо было холодным и потным, а взгляд блуждающим: верный признак того, что ему срочно требовалась доза.

— Останьтесь с нами, — попросил Дмитрий.

— Не могу, у меня еще есть дела. — Развернувшись, Сергей потянулся к круглой дверной ручке, но его пальцы дрожали так сильно, что ему не удалось сразу взяться за нее.

— Я помогу… — Дмитрий подался вперед, протягивая руку.

Сергей посмотрел на него взглядом мученика, но, как только дверь открылась, поспешил вперед и по дороге чуть не сбил с ног служанку. Я посмотрела на Дмитрия. В его глазах была печаль.

— Вам известно? — спросила я.

Дмитрий тяжело вздохнул.

— Мы потеряем его, Аня. Точно так я потерял отца.

Второй визит в клуб «Москва — Шанхай» меня разочаровал. Идва ступив на порог заведения, я почувствовала, как мое приподнятое настроение улетучилось. Вместо изысканной публики, которая собиралась здесь вчера вечером, зал был полон плохо выбритых моряков, как военных, так и гражданских. На сцене одетые во все белое музыканты громко и небрежно играли танцевальные мелодии в стиле свинг. Яркие крепдешиновые платья русских девушек превращали вечер танцев в дешевый карнавал. Здесь было намного больше мужчин, чем женщин. Мужчины, которым не хватило партнерши, группками дожидались своей очереди у бара или на втором этаже в ресторане, который фактически превратился в кабак. Мужчины от нехватки женского внимания разговаривали громко и грубо. Когда они смеялись или выкрикивали заказы замотанным вконец официантам и бармену, их голоса часто заглушали музыку.

— Нам не нравится, когда они собираются в клубе, — шепнул мне на ухо Сергей. — Как правило, наши цены отпугивают их. Но после войны избегать их стало дурным тоном, поэтому по четвергам выпивка и танцы здесь стоят в два раза дешевле.

Метрдотель проводил нас к столику в самом дальнем углу ресторана. Амелия отлучилась в дамскую комнату, а я, не понимая, почему к нам не присоединился Дмитрий, стала оглядываться по сторонам, надеясь увидеть его. Оказалось, что он стоит у танцевальной площадки, рядом со ступеньками, ведущими в бар. Руки сложены на груди, плечи нервно подергиваются.

— Бедный мальчик, — с грустью произнес Сергей. — Он всей душой предан этому заведению. Меня судьба клуба тоже, конечно, волнует, но, если когда-нибудь он закроется, я долго горевать не стану.

— Дмитрий о вас очень беспокоится, — заметила я.

Сергей вздрогнул. Он взял со стола салфетку и промокнул губы и подбородок.

— Этот молодой человек потерял отца, когда был совсем еще мальчишкой. Его матери пришлось принимать у себя мужчин, чтобы прокормить семью.

— О! — воскликнула я, вспомнив реакцию Дмитрия на мое замечание относительно русских танцовщиц. Мое лицо вспыхнуло огнем. — А когда это было?

— В начале войны. Дмитрий привык рассчитывать только на свои силы.

— Он рассказывал, что потерял мать, когда был совсем юным, но я никогда не спрашивала, как это произошло, а сам он не вдавался в подробности.

Сергей задумчиво посмотрел на меня, как будто прикидывая, что мне можно рассказывать, а что нет.

— Однажды она привела к себе мужчину, моряка, — понизив голос, заговорил он, — и тот убил ее.

— Боже! — вскрикнула я, невольно сжав руку Сергея. — Бедный Дмитрий!

Сергей поежился.

— Он нашел ее тело, Аня. Можешь себе представить, каково было мальчику. Моряк потом обкурился наркотиков и повесился, но ребенку, который только что потерял мать, от этого легче не стало.

Не в силах сказать что-либо или даже заплакать от нахлынувших чувств, я просто смотрела на танцующие пары.

Сергей подтолкнул меня локтем.

— Пойди к Дмитрию и скажи, чтобы он не волновался, — шепнул он. — В других клубах случались неприятности, но только не в этом. Их офицеры тоже приходят к нам, так что они не посмеют.

Я была благодарна Сергею, что он дал мне повод поговорить с Дмитрием. На танцевальной площадке со всех сторон мелькали руки и ноги разгоряченных пар. Я с трудом пробивалась сквозь толпу извивающихся мужчин и женщин с красными потными лицами. Ритм музыки менялся, ускоряясь, как и движения танцующих, пока ударные инструменты не достигли высшей точки. Какая-то русская девушка танцевала так активно, что из низкого декольте у нее выпала одна грудь. Поначалу был виден только малиновый сосок, но чем быстрее становились ее движения, тем большая часть груди показывалась из-под материи. После одного особенно энергичного прыжка грудь выскользнула полностью. Девушка даже не попыталась привести себя и порядок, но никто, как мне показалось, не обратил на нее внимания.

Кто-то сзади похлопал меня по плечу.

— Эй, красавица! Вот мой билет.

Краем глаза я увидела тень мужчины за спиной, в нос ударил жуткий запах спиртного. Мужчина с небрежностью бросал слова и похотливо посматривал на меня.

— Куколка, я к тебе обращаюсь!

Откуда-то из толпы раздался женский голос:

— Оставь ее в покое. Это девочка хозяина.

Глаза Дмитрия расширились от удивления, когда он заметил меня. Нырнув в толпу, он потащил меня в сторону от танцевальной площадки.

— Я же просил их не приводить тебя сюда сегодня! — воскликнул он, прикрывая меня своей спиной. — Я иногда начинаю сомневаться, осталась ли у них хоть капля здравого разума.

— Сергей попросил передать тебе, что сегодня здесь вряд ли что-нибудь случится, — сказала я.

— Сегодня жаркая и пьяная ночь. Я не хочу рисковать. — Дмитрий махнул одному из официантов и, когда тот подошел, шепнул ему что-то на ухо. Официант поспешно скрылся в толпе и через пару секунд появился вновь, неся бокал шампанского. — Бери, — сказал Дмитрий. — Можешь немного выпить, а потом поедешь домой.

Я взяла у него из рук бокал и сделала глоток.

— М-мм, хорошее шампанское, — поддразнила я его. — Полагаю, французское?

Он улыбнулся.

— Аня, мне очень хочется, чтобы ты приезжала сюда, работала со мной, но только не в такие ночи. Ты слишком хороша для этих людей. Тебе не следует с ними встречаться.

В эту секунду на нас налетел пьяный мужчина в форме морского пехотинца и чуть было не столкнул меня со ступеней. Кое-как выпрямившись, он тут же ручищей, сплошь покрытой корявыми татуировками, обхватил меня за талию. Меня испугали его налитые кровью глаза и агрессивные движения. Я инстинктивно отклонилась. Но его пальцы обвились вокруг моего запястья, как судовые канаты. Он рванул меня за собой на танцплощадку. Плечо у меня дернулось, и я выронила бокал с шампанским. Он полетел на пол и разбился, а осколки были тут же раздавлены чьими-то ногами.

— О, да ты у нас худышка, — усмехнулся матрос, хватая меня за бедра. — Ничего, мне нравятся стройные женщины.

Через мгновение между нами втиснулся Дмитрий.

— Прошу прощения, сэр, — начал он, — вы ошиблись. Она не работница заведения.

— Если у нее есть ноги и то, что между ними, то мне все равно, — ухмыльнулся морской пехотинец, вытирая пальцем слюну с губы.

Я не успела заметить, когда Дмитрий ударил его. Все произошло молниеносно. Я лишь увидела, как тот полетел на пол. Изо рта у него хлынула кровь, в глазах застыло удивленное выражение. Его голова смачно ударилась о пол, и несколько секунд он лежал неподвижно, но потом оперся на локоть и попытался подняться. Однако сделать это мужчина не успел, Дмитрий ударил его коленом в шею и принялся бить кулаком по лицу. С этого момента все стало происходить, как в замедленном кино. Толпа танцующих расступилась, образовав круг. Оркестр затих. Кулаки Дмитрия покрывались кровью и слюной. У меня на глазах лицо морского пехотинца превращалось в месиво.

Через толпу пробился Сергей и попытался оттащить Дмитрия.

— Ты сошел с ума! — ревел он. Но Дмитрий не обращал на него внимания, продолжая осыпать ударами моего обидчика. Было слышно, как под тяжестью ударов затрещали кости. От боли свернувшийся калачиком мужчина распрямился, и Дмитрий тут же нанес ему удар в пах.

Трое других морских пехотинцев, с бычьими шеями и пудовыми кулаками, бросились на помощь своему товарищу. Один схватил истекающего кровью друга за рукава и оттащил его в сторону. Двое других попытались расправиться с Дмитрием и сбили же с ног. В эту секунду толпу охватила паника. Все подумали, что сейчас у них на глазах произойдет убийство. Британские, французские и итальянские моряки принялись осыпать морских пехотинцев ругательствами, те закричали в ответ. Кто-то кричал, призывая всех к порядку и напоминая о необходимости блюсти честь своей страны, но большинство явно жаждало крови. От слов перешли к делу, началась общая потасовка. Постоянные посетители клуба спустились в гардеробную и, одевшись, поспешили к выходу, отталкивая друг друга. Русские танцовщицы укрылись в дамской комнате, а повара и официанты метались по залу, спасая драгоценные вазы и статуи. Известие о том, что здесь происходит, уже, очевидно, вышло за пределы клуба, поскольку многие посетители успели уйти, и теперь с улицы начало прибывать подкрепление. Американские солдаты дрались с морскими пехотинцами, французы сцепились с английскими моряками.

Один из мужчин зажал голову Дмитрия локтем и стал душить его. Лицо Дмитрия перекосилось от боли. Ему попытался помочь какой-то итальянский моряк, но силы были явно не равны. Сергей схватил стул и разнес его в щепки о спину одного из пехотинцев, навалившегося на Дмитрия; тот рухнул на пол, потеряв сознание. Воодушевленный успехом, итальянец вцепился во второго и сумел оторвать его от Дмитрия, но третий, самый дородный, держал Дмитрия мертвой хваткой и прижимал его голову к полу, стараясь сломать шею. Я закричала, озираясь по сторонам в поисках помощи, и заметила Амелию с ножом в руке, которая пыталась пробиться сквозь столпотворение на лестнице. Дмитрий уже хрипел, изо рта текла слюна. Сергей молотил морского пехотинца своими огромными кулачищами, но все было бесполезно. Матрос заломил руку Дмитрия за спину и продолжал душить его. Не в силах больше на это смотреть, я бросилась на мучителя юноши и изо всех сил вцепилась зубами в его ухо. Соленая кровь хлынула мне в рот. Морской пехотинец закричал от боли и отпустил Дмитрия. Затем он оттолкнул меня, и я выплюнула на пол окровавленный кусок розовой плоти. Лицо моряка побелело, когда он понял, что лишился половины уха. Прижав руку к голове, он бросился бежать, расталкивая толпу.

— Benissimo! — крикнул мне моряк-итальянец. — Вам теперь надо хорошенько вымыть рот.

Когда я выходила из туалета, с улицы послышались свистки военной полиции и вой сирен. Полицейские ворвались в помещение, без разбора молотя дубинками всех, кто попадался под руку, тем самым увеличивая список пострадавших. Я выбежала из здания и увидела, как кареты «скорой помощи» увозят раненых. Все это очень напоминало военные действия. Я поискала глазами Дмитрия и Сергея. Они вместе с Амелией стояли посреди невообразимого хаоса и провожали раненых — так же, как они провожали самых почетных гостей в обычные дни. Глаз у Дмитрия заплыл и почернел, а губы так распухли, что он больше походил на какое-то фантастическое существо, чем на человека. Несмотря на это, он весело улыбнулся, завидев меня.

— Нам конец! — Я заломила руки. — Теперь клуб закроют!

У Дмитрия удивленно поползла вверх бровь, а Сергей рассмеялся.

— Дмитрий, — сказал он, — по-моему, Аня была здесь всего два раза, но ей, судя по всему, уже небезразлична судьба клуба.

Даже Амелия, с оторванным рукавом платья и растрепанной прической, глядя на меня, улыбнулась.

— Это как музыка, правда, Аня? — спросил Дмитрий. — Клуб захватывает, его дух проникает в кровь. Теперь ты стала шанхайцем, как и мы.

Подъехал лимузин. Амелия, сев на пассажирское сиденье, взмахом руки пригласила и меня.

— Мальчики устроили погром, пусть мальчики и убирают, — заявила она.

Мое платье на груди до сих пор все было в липкой крови морского пехотинца. Она насквозь пропитала ткань и уже подсыхала у меня на коже. Посмотрев на платье, я начала всхлипывать.

— Господи Боже! — вскрикнула Амелия и за руку затащила меня в автомобиль. — Это Шанхай, не Харбин. Завтра все будет как раньше. Никто и не вспомнит, что тут было сегодня. Мы все равно останемся самым модным ночным клубом в городе.

5. Розы

На следующее утро, когда я причесывалась перед выходом в школу, в комнату постучала Мэй Линь. Она сказала, что звонит Сергей. Я кое-как спустилась по лестнице, пытаясь подавить зевоту. Кожа у меня была очень сухой, горло болело. Волосы пропитались сигаретным дымом. Перспектива сидеть на уроке географии и слушать сестру Марию меня совсем не радовала. Я представила себе, как где-нибудь между Канарскими островами и Грецией засну и меня заставят сто раз подряд написать на доске причину своей усталости. Наверняка лицо сестры Марии вытянется от изумления, когда я возьму мел и начну выводить корявыми буквами: «Я не выспалась, потому что вчера вечером была в ночном клубе».

Вообще-то, мне нравились занятия по французскому и искусству, но я уже узнала, как танцевать болеро, и побывала в модном заведении «Москва — Шанхай». Школу я уже переросла. Спокойствие, которые давали учебники и картины, не шло ни в какое сравнение с новым миром, открывавшимся передо мной, миром возбуждающим и пленяющим.

В прихожей я положила на стойку щетку для волос и подняла трубку телефона.

— Аня! — долетел до меня зычный голос Сергея с другого конца провода. — Ты теперь работаешь в клубе. Мне нужно, чтобы ты приехала к одиннадцати.

— А как же школа?

— Тебе еще не надоело ходить в школу? Или ты не хочешь ее бросать?

Я прикрыла рукой рот, но зацепила при этом стойку, и щетка Полетела на пол.

— Надоело, надоело! — закричала я. — Я как раз об этом думала! Я ведь всегда смогу читать или учиться самостоятельно, если захочется.

Сергей засмеялся и что-то прошептал, очевидно, тому, кто был рядом с ним. Другой человек, мужчина, тоже засмеялся.

— Что ж, тогда собирайся и приходи в клуб, — закончил Сергей и добавил: — И не забудь надеть самое красивое платье. Отныне ты всегда должна модно выглядеть.

Я бросила трубку и помчалась по лестнице наверх, на ходу расстегивая пуговицы школьной формы. От усталости, которая снедала меня всего несколько секунд назад, не осталось и следа.

— Мэй Линь! Мэй Линь! — закричала я. — Помоги мне одеться.

Девочка вышла на лестничную площадку, в ее глазах застыло удивление.

— Скорее! — Я схватила ее за маленькую ручку и потащила за собой в комнату. — С этого дня ты — камеристка при работнице клуба «Москва — Шанхай»!

Работа в клубе шла полным ходом. Группа китайцев со швабрами и ведрами с мыльной водой драила лестницу. Стекольщик чинил окно, разбитое во время вчерашних беспорядков. В танцевальном зале девушки мыли пол и вытирали столы. Через вращающуюся дверь кухни то и дело выбегали помощники главного повара, брали подаваемые грузчиками через боковую дверь ящики с сельдереем, луком и свеклой и заносили их обратно в кухню. Я откинула со лба волосы и разгладила платье. Это платье мы с Любой заказали как-то раз по дороге из школы домой. Мы увидели его в американском каталоге. Это было легкое розовое платье с кружевной пелериной на лифе. По вырезу и нижнему краю были пришиты розочки. Декольте было глубоким, но материя на линии бюста была присобрана, поэтому платье не казалось слишком откровенным. Я надеялась, что мой внешний вид понравится Сергею и он не поставит меня в неловкое положение, отослав домой переодеваться. Я спросила у одного из кухонных работников, где найти Сергея, и тот указал на дверь с надписью «Офис».

Но когда я постучала, из-за двери раздался голос Дмитрия:

— Войдите.

Он стоял у камина и курил сигарету. Лицо у него было все в синяках, губы распухли, а рука висела на перевязи, но теперь он, по крайней мере, был похож на себя. Несмотря на раны, Дмитрий показался мне таким же красивым, как и всегда. Он окинул взглядом мое платье, и по улыбке я поняла, что ему понравился мой вид.

— Ну что, отдохнула за ночь?

Он поднял жалюзи и впустил в комнату свет. На подоконнике стояла копия знаменитой Венеры Милосской. Эта статуэтка да синяя с белым фарфоровая ваза на камине — вот и все, что украшало кабинет. Остальное было выдержано в сугубо деловом современном стиле. Тисовый письменный стол и красные кожаные кресла были основными элементами интерьера. Каждая мелочь здесь занимала строго отведенное место, нигде не было видно ни листка бумаги, ни раскрытой книги. Окно выходило на узкую улочку, которая в отличие от большинства улиц в Шанхае, была чистой. На ней рядышком располагались салон красоты, кафе и кондитерский магазин. Зеленые жалюзи на окнах магазина были подняты, в ящиках под окнами пышно цвела красная герань.

— Сергей велел мне прийти, — сообщила я.

Дмитрий потушил сигарету о каминную решетку.

— Он куда-то уехал с Алексеем. Сегодня они уже не вернутся.

— Не понимаю. Сергей сказал…

— Аня, это я хотел поговорить с тобой.

Я не знала, как мне нужно было реагировать на его слова, то ли обрадоваться, то ли испугаться. Я села в кресло у окна. Дмитрий занял кресло напротив. У него было такое мрачное лицо, что я начала беспокоиться, не случилось ли что-нибудь серьезное; может, после вчерашней ночи возникли какие-то неприятности с клубом.

Он сделал жест в сторону окна.

— Если посмотришь на запад, ты увидишь старые полуразрушенные крыши. Там ты потеряла ожерелье матери.

Я остолбенела. Почему он сейчас вспоминает об этом неприятном событии? Неужели ему каким-то чудом удалось отыскать остальную часть ожерелья?

— Я родом из этих мест, — продолжил Дмитрий. — Я там родился и вырос.

Я с удивлением заметила, что у него дрожит рука. Он попытался зажечь сигарету, но уронил ее на колени. Мне ужасно захотелось взять эту дрожащую руку и поцеловать, чтобы успокоить Дмитрия, но я не понимала, что происходит. Я подняла сигарету и щелкнула зажигалкой. По лицу молодого человека пробежала тень, словно он вспомнил какое-то тягостное событие. Мне было невыносимо смотреть на его боль — она, как нож, ранила меня в самое сердце.

— Дмитрий, тебе не нужно мне об этом рассказывать, — мягко произнесла я. — Ты же знаешь, для меня не имеет значения, откуда ты родом.

— Аня, я должен сказать тебе что-то важное. Ты должна это знать, чтобы принять правильное решение.

От его слов мне стало не по себе. К горлу подступил комок, на шее забилась жилка.

— Мои родители приехали из Санкт-Петербурга. Из дому они уезжали глухой ночью. Они ничего не взяли с собой, потому что у них не было времени на сборы. Недопитый чай отца остался остывать на столе, а мать бросила рукоделие там, где сидела, — на стуле у камина. Известие о мятеже они получили слишком поздно, поэтому все, что им удалось спасти, — это собственные жизни. Когда они оказались в Шанхае, отцу пришлось работать чернорабочим, а после моего рождения — шофером. Но он так никогда и не смог прийти в себя от утраты той жизни, которую когда-то знал. У него были плохие нервы — следствие войны. Большая часть тех скудных денег, что зарабатывал отец, тратилась им на выпивку и наркотики. А мать поступилась честью и стала мыть полы в домах богатых китайцев, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Как-то раз отец принял слишком большую дозу опиума и умер, оставив мать с долгами, которые ее нищенская зарплата не могла покрыть. Матери пришлось заняться… другой работой, чтобы прокормить нас.

— Мне Сергей рассказывал про твою мать, — перебила я Дмитрия, чтобы хоть как-то смягчить его боль. — Моей матери тоже, чтобы спасти меня, пришлось поступиться честью. Ради ребенка любая мать пойдет на все.

— Аня, я знаю, что Сергей рассказывал тебе о моей матери. И я знаю, что у тебя доброе сердце и ты сможешь понять меня. Но прошу тебя, дослушай. Ведь я рассказываю о тех обстоятельствах, которые сделали меня таким, какой я есть.

Пристыженная, я откинулась на спинку кресла.

— Обещаю больше не прерывать тебя.

Он кивнул.

— Сколько себя помню, мне всегда хотелось быть богатым. Я не желал всю жизнь прожить в жалкой грязной лачуге, в которой воняет сточной канавой и так сыро, что даже летом не покидает ощущение холода. Все мальчики, которых я знал, либо были попрошайками, либо воровали, либо работали на заводах, и никакой надежды вырваться из нищеты у них не было. Но я дал себе слово, что не буду таким трусом, как отец. Я не сдамся, чего бы это ни стоило. Я найду способ разбогатеть и обеспечить нормальную жизнь себе и матери.

Поначалу я пробовал зарабатывать честным путем. Я никогда не ходил в школу, однако дураком не был, к тому же мать научила меня читать. Но тех денег хватало лишь на еду, а мне этого было мало. Если человек богат, он можешь выбирать, чем ему заниматься. А если ты уличная крыса, ничтожество, каким тогда был я?.. Мне приходилось быть более пронырливым. И знаешь, чем я занялся? Я стал ошиваться возле ресторанов и клубов, где отдыхали люди с деньгами. Когда они покидали заведение, я подходил и спрашивал, нет ли у них какой-нибудь работы для меня. Я имею в виду не таких богатых людей, как Сергей или Алексей… Я говорю об… опиумных баронах. Им все равно, кто ты, откуда или сколько тебе лет. На самом деле, чем подозрительнее ты выглядишь, тем лучше.

Ой замолчал, посмотрел на меня, чтобы понять, какой эффект произвели его слова. Мне не нравилось то, что я слышала, но я решила сохранять молчание до тех пор, пока он не закончит свой рассказ.

— Опиумные бароны были удивлены, что такой маленький мальчик знал, кто они такие, и хотел работать на них, — снова заговорил Дмитрий, поднявшись и сжав спинку кресла здоровой рукой. — Я стал носить для них послания из одного конца города в другой. Однажды мне пришлось доставить отрубленную руку. Это было предупреждение. Из тех денег, что я зарабатывал, на себя я не тратил ни копейки. Я все прятал в матрас. Я копил их, чтобы купить матери нормальный дом, обеспечить ей жизнь. Но я не успел, ее убили… — Дмитрий сжал руку в кулак и отошел к камину. Немного успокоившись, он продолжил: — После смерти матери желание стать богатым только усилилось. Если бы у нас были деньги, мать бы осталась жива. По крайней мере я в это верил. Я и сейчас так думаю. Я лучше умру, чем снова стану бедным, потому что, если у тебя нет денег, тебя все равно можно считать мертвым. — Он вздохнул. — Я не горжусь тем, что делал, но и ни о чем не жалею. Я рад, что сумел выжить. К пятнадцати годам у меня уже была широкая спина и крепкая грудь. К тому же я был симпатичным. Опиумные бароны в шутку называли меня своим телохранителем-красавчиком. Престижным считалось иметь в своем окружении русского. Они покупали мне шелковые костюмы и водили с собой в лучшие клубы города. Но как-то раз поздней ночью мне пришлось относить послание во Французскую концессию.

Если посылку вручал тебе сам барон, можно было не сомневаться, что ее нужно отнести в какое-нибудь роскошное заведение, а не в забегаловку средней руки: темную, вонючую, забитую потерявшими в себя веру посетителями, каким стал мой отец. И не в притон, куда ходят рикши, чтобы, просунув руку и дыру, проделанную в стене, получить укол. Той ночью я попал в лучшее заведение в концессии. Оно больше походило на пятизвездочный отель, чем на публичный дом: черная полированная мебель, шелковые ширмы, французский и китайский фарфор, итальянский фонтан в вестибюле. Там работали метиски и белые девушки. Я передал послание хозяйке заведения. Прочитав записку барона, она рассмеялась, поцеловала меня в щеку и дала за беспокойство пару золотых запонок. На обратном пути, проходя мимо номеров, я заметил, что дверь одного из них приоткрыта. Из комнаты доносились тихие женские голоса. Любопытства ради я посмотрел в дверную щелку и увидел лежащего на кровати мужчину. Две девушки обшаривали его карманы. Даже в самых дорогих заведениях обворовывать клиента, когда он отключается, считается обычным делом. Сначала они обыскали одежду, потом увидели что-то у него на шее. Мне показалось, что это было кольцо на цепочке. Они попытались расстегнуть застежку на цепочке, но не смогли запустить свои маленькие руки за толстую шею мужчины. Одна из девушек принялась грызть цепочку — наверное, она рассчитывала разорвать ее зубами. Я мог бы спокойно прикрыть дверь и уйти, но мне показалось, что в таком беззащитном состоянии мужчине может угрожать опасность. Честно говоря, он напомнил мне отца. Недолго думая, я вломился в номер и сказал девушкам, чтобы они оставили в покое этого человека, потому что он — близкий друг Красного Дракона. Испугавшись, они отпрянули. Я решил позабавиться и рявкнул, чтобы они позвали швейцара, который помог бы мне отнести мужчину на улицу и посадить в рикшу. Чтобы это сделать, понадобилось четыре человека. «„Москва — Шанхай“, — шепнул мне один из швейцаров, когда мы уже готовы были уехать. — Это владелец ночного клуба».

Я залилась краской. Мне не хотелось больше слушать Дмитрия. Это был не тот человек, которого я знала.

Дмитрий посмотрел на меня и рассмеялся.

— Думаю, мне не надо говорить, кем оказался тот мужчина, Аня. Я удивился. «Москва — Шанхай» считался самым лучшим ночным заведением в городе. Даже такие люди, как Красный Дракон, почли бы за честь попасть туда. В общем, в рикше Сергей стал приходить в себя. Первое, что он сделал, это поискал рукой цепочку на шее. «Цепочка на месте, — сказал я ему. Но они обчистили ваши карманы». Когда мы доехали до клуба, он уже был закрыт. Двое официантов курили у входа, и я позвал их, чтобы помочь занести Сергея. Мы положили его на диван в кабинете. Он действительно ужасно выглядел. «Сколько тебе лет, парень?» — спросил меня Сергей. Когда я ответил, он рассмеялся и сказал: «Я о тебе слышал».

Дмитрий замолчал, вспоминая.

— На следующий день Сергей пришел ко мне домой, в трущобы, где я обитал. В прекрасном пальто, с золотыми часами на руке, он казался пришельцем из другого мира. Ему повезло, что его не ограбили. По-моему, Сергея спасли огромный рост и целеустремленное выражение лица. Любого другого в нашем квартале непременно взяли бы в оборот. «Опиумные бароны, на которых ты работаешь, забавляются с тобой, — сказал он. — Ты им нужен для развлечения, и они выбросят тебя, как старую шлюху, когда ты им надоешь. Я хочу взять тебя на работу к себе. Я сделаю тебя управляющим своим клубом». В общем, Сергей заплатил баронам откуп и взял меня к себе домой, в тот дом, где сейчас живешь ты. Господи! Ты думаешь, я когда-нибудь видел такие дома до этого? Как только я переступил порог, мне показалось, что я вот-вот ослепну от красоты, которая предстала перед моим взором. Ты ведь такого не испытала, когда впервые попала сюда, правда, Аня? Это потому, что дорогие вещи были для тебя не в новинку. Я же чувствовал себя искателем приключений, попавшим на незнакомую землю. Сергей, улыбаясь, наблюдал, как я рассматриваю картины, щупаю каждую, вазу, которая попадалась мне на глаза, разглядываю еду на тарелках, словно до того ни разу не ел по-человечески. Но я просто никогда не видел ничего подобного — красивого и дорогого. У опиумных баронов были огромные дома, но они забивали их уродливыми статуями, красили стены в красный цвет и ставили гонги. Все это символы власти, а не богатства. Дом Сергея был другим. Сам воздух там был другим. Тогда я понял, что смогу почувствовать себя по-настоящему богатым, только если сам буду жить в таком доме. Но я мечтал не о том богатстве, которое у тебя могут отнять. Не о том, которое заставляет жить с ощущением, что к твоему горлу постоянно приставлен нож: я хотел иметь дом, который бы превратил меня из ничтожества в человека, принадлежащего к высшему классу. И тогда я поставил перед собой цель: получить нечто большее, чем деньги. Я решил, что добьюсь всего, что было у Сергея. Сергей познакомил меня с Амелией. Мне хватило минуты разговора с ней, чтобы понять: она не имеет никакого отношения к тому, как выглядит дом. Она, как и я, была залетной птицей в этом мире богатства. К тому же она достаточно хитра. Несмотря на то что Амелия выросла совсем в других условиях, здесь она чувствовала себя как рыба в воде. Но она всего лишь умеет выставить себя в нужном смете и заботится только о том, чтобы ей перепала часть чужого богатства. Как самой добиться успеха, эта женщина не знает.

Дмитрий засмеялся каким-то своим мыслям, и я впервые поняла, что он неравнодушен к Амелии. Об этом свидетельствовало то, каким обыденным тоном он рассказывал о ней. У меня по спине поползли мурашки. Но я понимала, что мне нужно смириться с этим. Они знали друг друга задолго до того, как в доме появилась я, и Дмитрий уже говорил мне, что они очень похожи.

— Но у нее плохие нервы, — вновь продолжил Дмитрий, поворачиваясь ко мне… — Ты заметила это, Аня? Она не способна сдерживать свои эмоции. Если ты чего-то добился, приходится это защищать. Тут уж никогда нельзя расслабляться. Люди, которые родились в богатых семьях, этого не понимают. Даже потеряв все, они ведут себя так, будто деньги для них ничего не значат. Позже я узнал о Марине. Это она украсила дом. Сергей просто осыпал ее деньгами. Он почти никогда не интересовался, на что она их тратит. Он ее так любил, что отдавал ей все, что зарабатывал. Потом однажды он прозрел и увидел, что живет в настоящем дворце. Сергей объяснял это тем, что он всего лишь торговец с деньгами, но Марина — аристократка, а аристократы понимают красоту. Когда я спросил у него, кто такие «аристократы», он ответил, что это «люди хорошего происхождения и воспитания».

Дмитрий на минуту замолчал, прислонившись спиной к каминной полке. Мне вспомнился отец. Он собрал дома множество прекрасных и редких вещей, но, покинув Россию, потерял все свое богатство. Возможно, Дмитрий прав. Мой отец не смог бы понять, что значит быть бедным, даже если бы захотел. Я помню, как он любил повторять: «Лучше не иметь чего-то вовсе, чем мириться с плохим качеством».

— Как бы то ни было, — после паузы заговорил Дмитрий, — Сергей нанял меня, чтобы я помогал ему вести дела в клубе, и хорошо платил за мои старания. Он сказал, что я ему как сын и, поскольку своих детей у него нет, мы с Амелией унаследуем клуб после его смерти. В тот день, когда я переступил порог клуба и посетители приветствовали меня как равного, я понял, что добился того, о чем мечтал. Я богат. Живу в прекрасных номерах в «Лафайетте». Все мои костюмы пошиты на заказ в Англии. У меня есть горничная и дворецкий. Нет ничего такого, чего бы я не мог себе позволить. Кроме одного, самого важного. Я попытался воссоздать то, что видел в доме Сергея, но у меня ничего не вышло. У меня такая же оттоманка, такие же кресла из красного дерева и турецкие ковры, но они не сочетаются так легко и элегантно, как в библиотеке Сергея. Как бы я ни расставлял мебель и остальные вещи, все равно мои комнаты выглядят подобно дешевому магазину. Амелия попыталась помочь мне. «У мужчин нет чувства красоты», — говорила она. Но сама она способна распоряжаться только модными, броскими вещами. Однако я мечтал совсем о другом. Когда я попробовал ей это объяснить, она удивилась: «Почему ты хочешь, чтобы твоя мебель казалась старой?»

Голос Дмитрия задрожал.

— Мотом появилась ты, Аня. Увидев, как ты первый раз пробуешь суп из акульих плавников, я понял, что в тебе есть именно то, что… чего не хватает всем нам, даже Сергею. Ты еще этого, конечно, не понимаешь, для тебя это так же естественно, как дышать. Когда ты принимаешься за еду, ты ешь спокойно. Не так, как животное, которое боится, что в любую секунду еду могут отнять. Ты когда-нибудь замечала это, Аня? Намечала, как ты ведешь себя за столом? Мы все глотаем еду как можно скорее, словно едим в последний раз. Я решил для себя, что ты именно та девушка, которая вытащит меня из грязи. Превратит меня из ничтожества в короля. Когда ты приехала в Шанхай, потеряв мать, в тот день, когда мы впервые встретились с тобой, ты говорила о картинах в библиотеке Сергея, помнишь? Это была картина французского импрессиониста, и ты указала на то, как рама картины влияет на ее восприятие. Я не мог тебя понять, пока ты не сложила пальцы квадратиком и не посоветовала мне посмотреть на картину сквозь них. И еще… На следующий день после того, как ты потеряла ожерелье матери, мы гуляли в саду и ты заметила, что вот-вот начнут распускаться астры. Аня, даже когда у тебя на сердце тяжело, ты воспринимаешь мелочи так, словно это самое главное, что существует в мире. О больших важных вещах, таких, например, как деньги, ты говоришь редко. А если и говоришь, то как о чем-то малозначимом.

Дмитрий принялся шагать по кабинету. По мере того как молодой человек вспоминал, что еще во мне поразило его, он волновался все сильнее. Его щеки порозовели, и лицо уже не казалось таким бледным. Но я по-прежнему не понимала, к чему он ведет. Может, он хочет, чтобы я помогла ему обставить дом? Я так его об этом и спросила, на что Дмитрий, хлопнув в ладоши, рассмеялся и продолжал смеяться до тех пор, пока из глаз не потекли слезы.

Успокоившись, он протер глаза и сказал:

— Однажды ты потерялась в том мире, из которого пришел я. Когда Сергей примчался ко мне с этим известием, я чуть ли не решил, что он потерял разум. Признаться, я тоже чуть не сошел с ума. Потом мы нашли тебя. Те ублюдки разорвали на тебе одежду и исцарапали твою кожу своими грязными когтями, но им не удалось сделать тебя одной из них. Даже там, в тюремной камере, ты не утратила достоинства. В тот же вечер Сергей снова пришел ко мне. Он так плакал, что я испугался, подумав, что ты умерла. Он любит тебя, ты знаешь это, Аня? Ты пробудила в его сердце нечто такое, что, казалось, давно умерло. Если бы ты была с ним раньше, он никогда не стал бы курить опиум. Но назад пути нет. Он понимает, что не будет жить вечно. Кто потом будет о тебе заботиться? Я хотел попросить его, чтобы он позволил мне опекать тебя, но не решился, боясь, что Сергей посчитает меня недостойным этого, ведь он тобой дорожит. Я подумал, что, сколько бы у меня ни было денег, сколько бы он ни говорил, что любит меня, ты все равно мне не достанешься. К тому же я думаю, что для Сергея не имеет никакого значения, во что я одеваюсь, что я ем или с кем общаюсь: я был и останусь ничтожеством. Я прочесал все переулки концессии, стараясь напасть на след ожерелья твоей матери. Я хотел стать человеком, достойным тебя. Но на следующий день ты сама сказала, что хотела бы, чтобы я научил тебя танцевать. Я! Бог свидетель, я был совершенно не готов к такому повороту! В ту секунду я увидел такое, о чем раньше и думать не смел. Я увидел это в твоих васильковых глазах. Ты влюбилась в меня. Сергею хватило одного взгляда на нас, танцующих, чтобы тоже это понять. В нас он узнал себя и Марину такими, какими они были тридцать лет назад. Я понял, что, когда Сергей учил нас танцевать болеро, он передавал тебя мне. Даже ему было не под силу остановить то, что происходило само по себе. История повторялась.

Дмитрий умолк, потому что я встала с кресла и подошла к окну.

— Аня, прошу, не плачь! — воскликнул он, бросившись ко мне. — Я не хотел тебя расстроить.

Я попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле, и я лишь по-детски всхлипнула. Голова у меня шла кругом. Еще утром я рассчитывала провести обычный день, пойти в школу, и нот теперь приходится слышать от Дмитрия слова, которые просто не укладываются в голове.

— Разве тебе самой не хочется того же? — спросил он, беря меня за плечо и разворачивая к себе. — Сергей сказал, что мы можем пожениться, как только тебе исполнится шестнадцать.

Все поплыло у меня перед глазами. Я любила Дмитрия. Но ого неожиданное предложение и то, при каких обстоятельствах оно было сделано, привело меня в полное замешательство. Он-то был готов, но для меня его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Часы на камине пробили двенадцать, чему я несказанно удивилась. В тот же миг я услышала и другие звуки: слуги мели пол, повар точил нож, кто-то напевал «Lа Viе En Rose». Я посмотрела на Дмитрия. Он улыбался распухшими губами, и мое замешательство тут же куда-то исчезло, уступив место нежности. Неужели мы с Дмитрием действительно сможем пожениться? Наверное, он понял, что творилось у меня в душе, потому что опустился передо мной на колено.

— Анна Викторовна Козлова, согласна ли ты выйти за меня замуж? — спросил он, целуя мою руку.

— Да, — ответила я, смеясь и плача одновременно. — Да, Дмитрий Юрьевич Любенский, я согласна.

Днем Дмитрий объявил о нашей помолвке, и Сергей пришел на мое любимое место в саду, где росла гардения, чтобы поговорить со мной. Когда он взял меня за руку, в уголках его глаз заблестели слезы.

— Что нам нужно приготовить для свадьбы? — спросил он. — Если бы только моя Марина была сейчас с нами… и твоя мать… Какой бы у нас был праздник!

Сергей присел рядом со мной, и мы вместе стали смотреть на зеленые листья, сквозь которые пробивался солнечный свет. Из кармана он достал скомканный лист бумаги и разгладил его на колене.

— Я всегда ношу с собой это стихотворение Анны Ахматовой, потому что оно тронуло меня до глубины души, — сказал он. — Сейчас я хочу прочитать его тебе.

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла.

В темной горнице плакали дети,

У божницы свеча оплыла.

На губах твоих холод иконки,

Смертный пот на челе… Не забыть!

Буду я, как стрелецкие женки,

Под кремлевскими башнями выть.

Когда Сергей дочитал, сердце у меня в груди сжалось и я заплакала. Слезы, которые копились во мне годами, хлынули из глаз. Я рыдала так горько, не стесняясь, что мне показалось, будто вместе со слезами выплакиваю само сердце. Сергей тоже плакал, его богатырская грудь сотрясалась от затаенного горя, которое теперь изливалось слезами. Он обнял меня, и мы прижались друг к другу мокрыми щеками. Когда слезы кончились, мы начали смеяться.

— Я устрою тебе самую красивую свадьбу в мире, — сказал он, вытирая тыльной стороной ладони раскрасневшееся лицо.

— Я чувствую мать внутри себя, — ответила я. — Ия уверена, что когда-нибудь я ее обязательно найду.

Вечером Амелия, Люба и я нарядилась в длинные атласные платья. Мужчины надели лучшие смокинги. Все вместе мы втиснулись в лимузин и поехали в клуб «Москва — Шанхай». Из-за вчерашней драки клуб был закрыт. Там все уже было починено, но закрытие на день должно было вызвать дополнительный интерес у посетителей. Та ночь стала единственной, когда все заведение было полностью в нашем распоряжении. Сергей щелкнул выключателем, и яркий свет залил танцевальный зал. Дмитрий на несколько секунд скрылся в офисе и появился оттуда с радиоприемником в руках. Мы начали вальсировать под звуки «Jai Deux Amours», держа в свободных руках бокалы с шампанским и подпевая Жозефине Бейкер. «Париж… Париж», — пел Сергей, прижимаясь к щеке Амелии. Свет, отражаясь от его плеч и струясь вокруг головы, делал его похожим на ангела.

К полуночи у меня начали слипаться глаза. Я прижалась к Дмитрию.

— Я отвезу тебя домой, — прошептал он. — По-моему, сегодня на тебя свалилось слишком много волнений, ты устала.

У порога Дмитрий притянул меня к себе и поцеловал в губы. Меня удивило, каким мягким оказался его рот. Нежность его поцелуя теплом разлилась по моему телу. Он раздвинул губы, помедлил секунду, сдерживая возбуждение, и его язык проник в мой рот. Я упивалась его вкусом, наслаждаясь поцелуем, как шампанским. Неожиданно у нас за спиной распахнулась дверь и раздался испуганный крик старой служанки. Дмитрий отпустил меня и засмеялся.

— Знаешь ли, мы собираемся пожениться, — произнес он, обернувшись к Чжунь-ин, но та лишь сверкнула глазами и острым подбородком указала на ворота.

Когда Дмитрий ушел, служанка заперла ворота на замок, а я пошла наверх, в свою комнату, прикасаясь пальцами к губам, которые еще были влажными от поцелуя.

В комнате царил полумрак. Окна были раскрыты, но горничные опустили занавески и прижали их к стене кроватью, чтобы внутрь не налетели комары. Было душно, как в теплице. Жарко и влажно. По моему горлу скатилась капелька пота. Я погасила свет и раздвинула занавески. В саду стоял Дмитрий и, задрав голову, смотрел на мое окно. Я улыбнулась, и он помахал мне рукой.

— Спокойной ночи, Аня, — сказал он, ступил на дорожку, ведущую к воротам, и растворился в ночи, как вор. Счастье накрыло меня с головой. Поцелуй показался мне волшебными чарами, которые скрепили наш союз. Я сняла платье и бросила его на стул, наслаждаясь внезапным дуновением ветра, который прошелся по обнаженному телу. Я подошла к кровати и рухнула в изнеможении.

Ночью разгоряченный воздух оставался влажным и густым. Вместо того чтобы сбросить с себя одеяло, я каким-то образом завернулась в него, словно в тугой кокон. Проснулась я рано утром от жары и раздражения. Внизу спорили Сергей и Амелия. Воздух был таким неподвижным, что каждое их слово слышалось совершенно отчетливо, как звон бокалов.

— Что же ты творишь, старый дурак? — говорила Амелия, которая явно была пьяна. — Зачем ты так стараешься для них? Ха-ха! Посмотрите на него! И где ж ты это прятал?

Послышался звон чашек о тарелки и звук брошенных на стол ножей. В ответ Сергей сказал:

— Они для меня как наши… как дети. Я не был так счастлив уже много лет.

Амелия громко хохотнула.

— Ты же знаешь, что они собрались пожениться только потому, что им не терпится потрахаться! Если бы они действительно любили друг друга, они бы подождали, пока ей исполнится восемнадцать.

— Иди проспись. Мне за тебя стыдно! — воскликнул Сергей. Говорил он громко, но голос оставался спокойным. — Когда я и Марина поженились, нам было столько же лет, сколько сейчас Дмитрию и Ане.

— Ах да, Марина, — бросила Амелия.

Дом погрузился в тишину. Через несколько минут в коридоре послышались шаги и дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояла Амелия. Черная копна волос, белая ночная рубашка. Она смотрела на меня, не догадываясь, что я не сплю, Меня начало трясти от страха, как будто ее взгляд был длинным острым ногтем, который медленно чертит линию вдоль моего позвоночника.

— Когда все вы наконец прекратите жить прошлым? — громко спросила она.

Я еле сдержалась, чтобы не пошевелиться, и сделала вид, что сонно вздыхаю. Амелия ушла, оставив дверь открытой.

Я дождалась, пока не щелкнул замок на двери спальни Амелии, и только потом встала с кровати и спустилась вниз. Половицы под моими горящими ступнями показались прохладными, мокрые пальцы прилипали к перилам на лестнице. В воздухе витал запах лимонного масла и пыли. На нижнем этаже было тихо и темно. Я не могла понять, ушел ли Сергей к себе в комнату или все еще находится в гостиной, пока не увидела лучик света, пробивающийся из-под двери в столовую. Я на цыпочках прошла через зал и приложила ухо к резной деревянной двери. Оттуда доносилась прекрасная музыка. Мотив был такой живой и веселый, что, казалось, проникал в кровь и покалывал кожу изнутри. Помедлив секунду, я взялась за дверную ручку. В комнате все окна были распахнуты настежь, на буфете гордо возвышался старый граммофон. В тусклом свете я смогла разглядеть стол, заваленный коробками. Некоторые были открыты, и из них выглядывала бумага, такая желтая и сухая, что рассыпалась в руках. Большие и маленькие тарелки стояли, как и положено, горками. Я взяла одну из них. У нее был золотой ободок, а посередине фамильный герб. Вдруг тишину нарушил стон. Я подняла глаза и увидела Сергея. Он, скрючившись, сидел в кресле у камина. Я поморщилась, ожидая увидеть ядовитую голубую дымку вокруг него, но Сергей не курил опиум. С этого дня он навсегда оставил пагубную привычку. Его рука свесилась с подлокотника, и я подумала, что он, наверное, спит. Одна его нога стояла на раскрытом чемодане, из которого вздымалось нечто напоминающее пушистое белое облако.

— Это «Реквием» Дворжака, — глухо произнес Сергей, поворачиваясь ко мне. Его лицо оставалось в тени, но я разглядела его посеревшие губы, мутные глаза, наполненные невыносимой болью. — Она любила эту часть. Слушай.

Я подошла и села рядом на ручку кресла, обняв и прижав к груди его голову. Музыка набирала силу. Звучание скрипок и барабанов уже напоминало бурю, от которой замирало сердце и хотелось спрятаться. Рука Сергея сжала мою, и я поднесла его пальцы к губам.

— Нам их всегда будет недоставать, правда, Аня? — тихо спросил он. — Все говорят, что жизнь продолжается, но это не так. Она останавливается, просто дни сменяют друг друга.

Я наклонилась и провела рукой по тому, что выглядывало из чемодана. Пальцы коснулись чего-то гладкого и мягкого. Сергей потянул за шнурок, и в свете лампы я увидела складки ткани.

— Достань, — сказал он.

Я приподняла ткань и поняла, что это было свадебное платье. Старый шелк хорошо сохранился. Вместе мы разложили на столе тяжелое платье. Отделка стеклярусом показалась мне изумительной, а завитки на вышитом корсаже напоминали спиральные солнца Ван Гога. Я готова была поклясться, что почувствовала запах фиалок, исходящий от ткани. Сергей открыл еще один ящик и извлек из него что-то завернутое в папиросную бумагу. Пока я разглаживала юбку, он положил на стол у верхней части платья золотой венец и фату. Шлейф платья был украшен голубыми, красными и золотыми атласными лентами. Цвета русских дворян.

Сергей смотрел на платье, вспоминая о былых днях, более счастливых. Я догадалась, о чем он хочет меня попросить.

Наша с Дмитрием свадьба состоялась вскоре после моего шестнадцатого дня рождения, среди хмельного аромата тысяч цветов. Весь предыдущий день Сергей потратил на то, чтобы найти самых лучших в городе флористов и частные ботанические сады. Вечером, когда он со слугой привез целую машину экзотических растений, их руки были все в царапинах. Они превратили вестибюль «Москва — Шанхай» в благоухающий сад, Розы сорта «дачис оф брабант» со сложенными надвое лепестками наполняли воздух сладким малиновым ароматом. Гроздья ярко-желтых чайных роз «перле де жардин» с запахом только что размельченного чайного листа свисали из лоснящейся темно-зеленой листвы. Между пышными розами Сергей поместил изящные белые каллы и венерины башмачки. Вдобавок к этому пьянящему букету запахов Сергей поставил на столы оловянные чаши с черешнями, порезанными дольками яблоками, гроздьями винограда, так что в конце концов все ароматы смешались в одно чувственное безумие.

Сергей ввел меня в коридор, и Дмитрий, обернувшись к нам, застыл, словно зачарованный. Когда он увидел меня в свадебном платье Марины с букетом фиалок в руках, у него на глаза навернулись слезы. Он бросился ко мне, его гладко выбритая щека прижалась к моей.

— Аня, наконец-то, — прошептал он. — Ты стала принцессой и сделала меня принцем.

Мы были людьми без гражданства. Наш брак мало что значил в глазах церкви или правительства Китая и других стран. Но благодаря связям Сергею удалось разыскать одного французского чиновника, который согласился выступить в роли священника на нашей свадьбе. К сожалению, у бедняги так разыгралась сенная лихорадка, что ему приходилось каждые несколько секунд останавливаться, прикладывать к воспаленному носу платок и сморкаться. Позже Люба рассказала мне, что чиновник приехал рано и, увидев розы, бросился к ним и стал вдыхать их аромат, как измученный жаждой путешественник пьет воду, найдя источник. Он знал, что цветы вызовут у него аллергию, но не мог удержаться.

— В этом сила красоты, — сказала она, разглаживая мою фагу. — Пользуйся ею, пока можешь.

Во время брачного обета Сергей стоял рядом со мной, а Алексей и Люба чуть позади. Амелия сидела в стороне от всех, у декоративного окна. В отделанном оборками красном платье и шляпе она казалась гвоздикой посреди роз. Она потягивала шампанское из рифленого бокала и смотрела на нарисованное голубое небо, как будто мы были на пикнике и ее внимание отвлеклось на что-то другое. Но в тот день я была так счастлива, что даже это проявление неуважения с ее стороны показалось мне забавным. Амелия терпеть не могла, когда в центре внимания оказывалась не она. Но никто не сделал ей замечания, не сказал, что так вести себя по меньшей мере невежливо. В конце концов, она ведь пришла на свадьбу и надела нарядное платье. Но зная ее отношение ко мне, можно было сказать спасибо и за это.

Когда клятвы были произнесены, мы поцеловались. Люба, с иконой святого Петра в руках три раза обошла вокруг нас с Дмитрием, а ее муж и Сергей щелкнули хлыстами и закричали, чтобы отогнать злых духов. Французский чиновник завершил церемонию, чихнув так громко, что опрокинулась одна из ваз. Она упала на пол и разлетелась на осколки, а к нашим ногам устремился пахучий ручеек с лепестками цветов.

— Прошу прощения, — стал извиняться француз.

— Нет, нет! — закричали все. — Это к счастью. Вы испугали дьявола.

Сергей сам подготовил свадебный банкет. В пять утра он уже привез в клубную кухню купленные на базаре свежие овощи и мясо. Его волосы и пальцы пропитались запахами экзотических для этих мест растений, которые он своими руками резал и измельчал, чтобы на банкете мы смогли насладиться баклажанной икрой, солянкой, сваренной на пару лососиной и стерлядью в шампанском соусе.

— Господи Всемогущий! — пробормотал чиновник, обводя глазами столы с едой. — Я всегда был благодарен судьбе за то, что родился во Франции, но теперь начинаю жалеть, что я не русский!

— В России жениха и невесту всегда кормят матери, как птенцов, — ласково произнес Сергей, нарезая тонкими кусочками мясо и подавая их Дмитрию и мне. — Сегодня я для вас обоих буду матерью.

Глаза Сергея светились от счастья, но было видно, что он устал. Его лицо было бледным, губы потрескались.

— Вы потратили слишком много сил, — сказала я ему. — Прошу вас, отдохните, давайте мы с Дмитрием поухаживаем за вами.

Но Сергей покачал головой. Этот жест за несколько последних месяцев перед свадьбой стал для него характерным. Сергей бросил привычку курить по вечерам опиум так же легко, как кто-то другой мог бы отказаться от надоевшего хобби, и полностью переключился на подготовку к сегодняшнему дню. Он начинал трудиться с первыми лучами солнца, строя еще более грандиозные планы, чем за день до этого. Он купил нам с Дмитрием квартиру недалеко от своего дома, но отказывался вести нас туда. «Не сейчас, — говорил он. — Вы ее увидите, когда там все будет закончено. После свадьбы, в первую брачную ночь». Сергей утверждал, что нанял плотников, но когда возвращался домой, от него исходил сильный запах смолы и опилок, и я стала подозревать, что он решил украсить квартиру самостоятельно. Несмотря на все уговоры отдохнуть, он не соглашался.

— Не беспокойся обо мне, — говорил Сергей, касаясь мозолистыми пальцами моего подбородка. — Ты даже представить себе не можешь, как я счастлив. Я чувствую, что жизнь снова течет в моих венах, я слышу ее музыку. Как будто рядом со мной она…

Мы ели и пили до самого утра, пели народные русские песни, били бокалы, чтобы показать, что мы не боимся ничего, что могло бы разрушить наше счастье. Когда мы с Дмитрием уже собирались уходить, Люба принесла мне охапку роз.

— Искупайся и в воду насыпь лепестки, — сказала она. — Потом дай Дмитрию выпить этой воды, и он не разлюбит тебя никогда.

Сергей отвез нас с Дмитрием прямо к двери нашего нового дома. Он опустил ключи в руку Дмитрия, расцеловал нас обоих и сказал:

— Я люблю вас, как собственных детей.

Когда машина Сергея скрылась из виду, Дмитрий толкнул матово-стеклянную дверь, и мы побежали через прихожую, потом по лестнице на второй этаж. В этом двухэтажном здании наша квартира была одной из трех квартир на верхнем этаже. На двери красовалась золотая табличка с фамилией жильцов: Любенские. Я провела пальцами по красивым наклонным буквам. Теперь это будет моя фамилия. Любенская… Мне стало одновременно и радостно, и грустно.

Дмитрий показал мне удивительно красивый ключ из кованого железа с парижским кольцом.

— Чтобы никогда не расставаться, — сказал он. Мы переплели наши пальцы и вместе повернули ключ в замочной скважине.

Гостиная в нашей квартире оказалась очень просторной, с высокими потолками и большими окнами, которые выходили на улицу. Занавесок не было, но над окнами уже установили деревянные карнизы с ламбрекенами. За стеклом я увидела ящики с цветущими фиалками. Я улыбнулась: мне понравилось, что Сергей посадил у нас любимые цветы Марины. В комнате был камин, напротив него стояла уютная французская софа. Пахло лаком и новой мебелью. Мой взгляд остановился на прозрачном стеклянном шкафу в углу комнаты. Я прошлась по ковру ручной вязки и приблизилась к шкафу, желая увидеть, что в нем находится. Из-за стекла на меня весело смотрели матрешки, Я зажала рот рукой, стараясь не заплакать. В последнее время я часто плакала, жалея о том, что моя мать не сможет разделить со мной радость в самый счастливый день моей жизни.

— Он обо всем подумал, — заметила я. — Здесь все сделано с любовью.

У меня в руках до сих пор были розы, преподнесенные Любой. Я посмотрела на Дмитрия. Он стоял в арке, за которой начинался коридор, ведущий в ванную. Коридор с очень низким потолком и стены, оклеенные обоями с ярким цветочным рисунком, напоминали кукольный домик. Это было похоже на сад, который Сергей создал для свадьбы. Я подошла к Дмитрию, и мы вместе прошли вглубь коридора. Он взял у меня розы и бросил их в раковину. Долгое время мы стояли, не произнося ни слова, лишь глядя друг другу в глаза и прислушиваясь к нашему дыханию. Потом Дмитрий протянул руку к моему плечу и медленно начал расстегивать застежки на платье. От его прикосновения я вздрогнула. Наша помолвка состоялась год назад, но мы еще ни разу не были близки. Сергей бы этого не допустил. Я высвободила руки из рукавов, и платье соскользнуло на пол.

Пока Дмитрий срывал с себя рубашку и брюки, я включила воду. Зачарованными глазами я рассматривала его красивую кожу, широкую грудь, покрытую темными волосами. Он встал сзади меня и приподнял мою нижнюю юбку сначала до талии, потом выше, на грудь, и стянул через голову. Я почувствовала, что его член уперся мне в бедро. Он взял из раковины цветы, и мы вместе рассыпали их лепестки по поверхности воды, которой наполнилась ванна. Вода была прохладной, но это не могло остудить моей страсти. Дмитрий наклонился рядом со мной, зачерпнул воду сложенными ладонями и выпил.

В панной были два эркера, которые выходили на внутренний двор. Как и в гостиной, занавесок на них не было, висели только карнизы. Но листья папоротника на подоконниках надежно закрывали нас от нескромных взглядов с улицы. Мы обнялись. На полу вокруг ног собралась лужа. Чувствуя кожей, как пылает его тело, прижатое ко мне, я вдруг подумала о двух свечах, которые, сгорая, сливаются в одно целое.

— Ты думаешь, дворяне на таких кроватях проводят свою брачную ночь? — спросил Дмитрий, соединяя наши руки. От улыбки у него под глазами пролегли морщинки. Он увлек меня к бронзовой кровати и толкнул на красное покрывало.

— Ты пахнешь цветами, — сказала я, целуя его в бровь, на которой поблескивала капелька воды.

Одна рука Дмитрия обвила мои плечи, пальцы другой, едва касаясь кожи, прошлись по груди. Волна наслаждения пробежала по мне от шеи к самым ступням. Я почувствовала прикосновение его языка. Уперев руки ему в плечи, я попыталась высвободиться, но он обнял меня крепче. Мне вспомнилось, как мы с матерью летом лежали на траве; запах зелени пропитывал воздух, вплетался в волосы, одежду. Она любила стянуть с меня туфли и щекотать ступни. Я хохотала и отбивалась — так мне было приятно и в то же время неловко от ее прикосновений. То же самое я почувствовала, когда ко мне прикоснулся Дмитрий.

Он опустился на колени, и его волосы щекотно прошлись по моему животу и бедрам. Затем его руки нежно развели мои ноги, и я почувствовала, что заливаюсь краской. Я попыталась соединить бедра, но он раздвинул их еще шире и поцеловал между ними. Нас окружал запах роз, и я раскрылась ему навстречу, словно сама превратилась в цветок.

В ту же секунду раздался звонок. Телефон. Мы сели. Дмитрий задумчиво посмотрел через плечо.

— Наверное, ошиблись номером, — с недоумением в голосе произнес он. — Никто не стал бы звонить нам сейчас.

Мы вслушивались в телефонный звонок, пока он не утих, Когда наступила тишина, Дмитрий прижался лицом к моей шее, Я погладила его волосы, они пахли ванилью.

— Не думай об этом, — шепнул он, укладывая меня. — Просто ошиблись номером.

Он замер надо мной, его глаза были полузакрыты, и я притянула его к себе. Наши губы встретились. Я почувствовала, как он входит в меня, и пальцами впилась в его спину. Что-то затрепетало внутри меня, словно попавшая в силок птица. Его теплота излилась в меня, отчего перед глазами все поплыло. Я обвила его ногами и вцепилась зубами в плечо.

Но еще долго после того, как мы в изнеможении повалились на измятые покрывала и он заснул, положив руку мне на грудь, эхо телефонного звонка звучало в моем сердце. Мне было страшно.

6. Реквием

Утром меня разбудил шум крыльев. Раскрыв глаза, я увидела, что на окне сидит голубка. Наверное, ночью Дмитрий раскрыл окно, потому что птица пристроилась с внутренней стороны окна, мерным воркованием настойчиво заставляя меня проснуться. Я откинула одеяло и впустила в уютное тепло кровати прохладный утренний воздух. Веки Дмитрия задрожали и поползли вверх, его рука скользнула мне на бедро.

— Розы, — пробормотал он и снова провалился в глубокий сон.

Я затолкала его руку обратно под одеяло и махнула рукой в сторону птицы.

— Кыш!

Однако она лишь вспорхнула с подоконника и перелетела на комод. Ее оперение было цвета магнолии, и она совсем не боялась меня. Я расставила руки и стала причмокивать, пытаясь приманить ее к себе, но она полетела в коридор. Сняв висевший на дверном крючке халат, я кинулась за ней.

И неярком утреннем свете мебель, которая вчера выглядела такой домашней и уютной, вдруг стала казаться строгой и аскетичной. Я окинула взглядом голые каменные стены, полированное дерево, не понимая, в чем заключается перемена. Птица уселись на лампу и, трепыхая крыльями, потеряла равновесие, из-за чего колпак чуть не слетел с подставки. Я закрыла дверь в коридор и распахнула одно из окон. Оно выходило на живописную улочку, мощенную булыжником. Между двумя каменными домиками была зажата булочная. Рядом с дверью, закрытой москитной сеткой, был прислонен велосипед, внутри горел свет. Через пару минут из булочной вышел мальчик с пакетами хлеба и руках. Он положил их в корзину, приделанную к рулю велосипеда, и уехал. Из двери выглянула женщина в платье в цветочек и шерстяной кофте и посмотрела вслед мальчику. В морозном воздухе ее дыхание превращалось в облачко пара. Голубка, проскользнув над моим плечом, вылетела в открытое окно. Я проследила за ее неровным полетом. Она поднималась все выше и выше над крышами домов, пока не растворилась в голубом небе.

Снова неожиданно зазвонил телефон. Я сняла трубку. Это была Амелия.

— Позови Дмитрия! — произнесла она в своей обычной приказной манере, однако это внезапное вторжение меня не рассердило, а озадачило. Ее голос звучал как-то напряженно, будто она задыхалась.

Дмитрий как раз шел ко мне с недовольным заспанным ли-I (ом, натягивая на ходу пижамную куртку. Я передала ему трубку.

— В чем дело? — спросил он хриплым голосом.

Было слышно, что Амелия начала что-то быстро говорить, но слов разобрать я не смогла и подумала, что она, наверное, организовала завтрак в отеле «Китай» или что-то в этом роде, чтобы не дать нам с Дмитрием спокойно насладиться первым утром семейной жизни. Мне захотелось затопить камин, и я огляделась вокруг в поисках спичечного коробка. Спички лежали на книжной полке. Я уже готова была чиркнуть спичкой, когди случайно бросила взгляд в сторону Дмитрия. Его лицо стало белым как мел.

— Успокойся, — говорил он в трубку. — Никуда не уходи, он, возможно, позвонит.

Дмитрий положил трубку и посмотрел на меня.

— Вчера ночью Сергей сам уехал на машине и не вернулся.

Я почувствовала боль, словно сотни иголок вдруг вонзились мне в ладони и ступни. В любое другое время я бы не стала так волноваться, решив, что Сергей после вчерашнего праздника отсыпается где-нибудь в клубе, но сейчас обстановка изменилась, В Шанхае было опаснее, чем когда бы то ни было. Гражданская война привела к тому, что город наводнили шпионы коммунистов. За последние несколько недель произошло восемь убийств китайских и иностранных предпринимателей. Страшно было представить, что Сергей мог попасть в руки коммунистов.

Мы с Дмитрием перерыли чемоданы, которые собирали слуги. Но там была лишь летняя одежда да пара легких курток. Мы накинули их, но как только вышли на улицу, холодный, пронизывающий до костей ветер ударил в лица, незащищенные пальцы и мои голые ноги. Я едва сдерживала дрожь, и Дмитрий обнял меня за плечи.

— Сергей никогда не любил водить машину, — сказал он. — Не понимаю, почему он не разбудил слугу, чтобы его отвезли туда, куда ему надо было попасть. Если у него хватило ума выехать за границы Французской концессии…

Я обняла Дмитрия за талию, не желая даже думать о том, в какую беду мог попасть Сергей.

— Кто звонил вчера ночью? — спросила я. — Амелия?

Дмитрий вздрогнул.

— Нет, это была не она.

Я почувствовала, что меня начинает трясти. Страх черным облаком опустился на нас, и мы шли в полном молчании. На глаза накатывались слезы. Первый день после свадьбы должен был стать самым счастливым днем в моей жизни, но вместо этого оказался полон печали.

— Будет тебе, Аня, — наконец сказал Дмитрий, ускоряя шаг. — Наверное, он заснул где-нибудь в клубе. И все эти мысли о трагедии совершенно напрасны.

Парадная дверь была заперта, но мы обнаружили, что открыт боковой вход. Дмитрий провел ладонью по косяку, следов взлома не было. Мы с улыбкой переглянулись.

— Я знал, что мы найдем его здесь, — спокойно произнес Дмитрий. — Амелия по телефону говорила, что звонила в клуб с самого утра, но никто не брал трубку. Если Сергей выпил вчера лишнего или покурил перед сном опиум, он мог и не услышать пшика.

В вестибюле до сих пор стоял умопомрачительный запах роз. Я прижалась лицом к покрытым росой лепесткам, упиваясь ароматом, который пробуждал приятные воспоминания.

— Сергей! — громко позвал Дмитрий.

Ответа не последовало. Я выбежала в зал и пошла рядом с Дмитрием по периметру танцевальной площадки. Наши шаги разносились эхом по огромному помещению. Мне было очень грустно, и я не могла понять почему. В офисе не оказалось никого. Там все было на своих обычных местах, кроме телефона. Он валялся на полу. Корпус аппарата треснул, а шнур был закручен вокруг ножки стула.

Мы обыскали ресторан, заглянули под каждый столик, поискали за стойкой бара. Затем прошли в кухню и туалеты, даже вылезли по узкой лесенке на крышу, но никаких следов Сергея не обнаружили.

— Что дальше? — спросила я Дмитрия. — По крайней мере, теперь мы знаем, что это Сергей звонил нам.

Дмитрий в задумчивости почесал подбородок.

— Я хочу, чтобы ты пошла домой и ждала меня там, — сказал он.

Я смотрела, как Дмитрий спускается по каменным ступеням и останавливает рикшу. Я знала, куда он собирается ехать. В самые злачные районы концессии, где меня когда-то ограбили, лишив ожерелья матери. Если он не найдет Сергея там, то отправится в район, который называется Западная Шахматная Доска, где смрад опиума никогда не выветривается из узких переулков, где за фальшивыми фасадами магазинов торговцы наркотиками выставляют на продажу свой товар.

По пути домой я шла мимо закусочных, уличных торговцев благовониями, мясных лавочек, для которых рабочий день только начинался. Дойдя до улицы, мощенной булыжником, я увидела, что она обезлюдела. Не было видно ни мальчика, ни его матери. Я поискала в сумочке ключ, но какой-то приятный запах защекотал мне ноздри и заставил замереть. Запах фиалок! Я подняла голову, посмотрела на цветочные ящики на окнах, но запах не мог доноситься оттуда.

И вдруг я заметила лимузин Сергея. Из узкого прохода между булочной и домом выглядывала часть капота с решеткой радиатора. Как мы с Дмитрием умудрились не заметить его, когда выходили из дому? Я бросилась через улицу к машине и увидела Сергея. Он сидел за рулем и смотрел на меня. Положив одну руку на руль, он улыбался. Я облегченно вздохнула.

— Мы так переживали! — воскликнула я, облокотившись на сверкающий капот. — Вы что, всю ночь здесь сидели?

Яркое небо отражалось в лобовом стекле, и с капота не было видно лица Сергея. Я наклонила голову, пытаясь рассмотреть его и понять, почему он не отвечает.

— Мне все утро лезут в голову мысли о коммунистах и убийствах, а вы, оказывается, тут прячетесь! — продолжала я.

Из машины не донеслось ни звука. Я оттолкнулась от капота и протиснулась между стеной дома и машиной. Когда я открыла дверь с пассажирской стороны, из машины вырвался отвратительный запах. Кровь отхлынула у меня от лица. Колени Сергея были заляпаны рвотой. Сам он сидел в неестественной позе.

Я прикоснулась к его лицу, но оно было холодным, кожа потеряла эластичность. Глаза остекленели. Верхняя губа сморщилась, обнажив зубы. Это была вовсе не улыбка.

— Нет! — закричала я. — Нет!

Схватив его руки, я стала трясти их, не в силах поверить в то, что видела своими собственными глазами. Когда он не ответил, я сжала руки еще сильнее, как будто надеялась, что, если трясти это мертвое тело достаточно долго и сильно, оно снова прекратится в Сергея. Одна его рука покоилась на колене. Сквозь пальцы был заметен какой-то блестящий предмет. Разжав их, я достала обручальное кольцо. Я вытерла слезы, они мешали разглядеть рисунок, выгравированный на нем. На простом кольце из белого золота по всей окружности были изображены летящие голуби. Позабыв про ужасный запах, я склонила голову на плечо Сергея и зарыдала. Могу поклясться, что в ту секунду я услышала его голос. Сергей обращался ко мне: «Положи его в гроб имеете со мной, — сказал он. — Я хочу к ней».

Через два дня все мы собрались в вестибюле клуба на похороны. Края лепестков свадебных роз стали коричневыми, как листья на улице. Цветы склонили головки, словно скорбели вместе с нами. Лилии пожухли и сморщились, как девы, постаревшие раньше времени. Слуги добавили в цветочные композиции гвоздику и корицу, чтобы запах стал одновременно острым и гнетущим, напоминая о том, что более суровая и невеселая пора уже на подходе. Еще они жгли ванильные палочки, надеясь, что их густой аромат поглотит запах, просачивавшийся из дубового гроба, украшенного резьбой.

Обнаружив Сергея в машине, я позвала слугу, чтобы он помог мне отнести его в дом. Потом приехал Дмитрий. Амелия Вызвала врача, и тот, осмотрев тело, пришел к выводу, что смерть наступила в результате сердечного приступа. Мы с Дмитрием обмыли тело Сергея так, как родители обмывают новорожденного, и положили его на стол в гостиной, собираясь завтра пригласить сотрудника похоронного бюро. Но вечером Амелия позвонила нам и попросила вернуться.

— Во всем доме стоит его запах. Это невыносимо.

Когда мы приехали, в доме от ужасного трупного запаха невозможно было дышать. Мы осмотрели тело и обнаружили покраснения на лице и шее, а также фиолетовые точки, которыми покрылись его руки. Тело Сергея разлагалось у нас на глазах, гнило намного быстрее, чем положено, будто стремилось как можно скорее исчезнуть из этого мира и превратиться в прах.

В день похорон осеннее ненастье обрушилось на нас подобно лезвию гильотины, оставив в прошлом чистое голубое летнее небо и окутав мир осенней серостью. Моросящий дождь заливал лица, а порывы ветра, набиравшего силу на севере и юге, налетали со страшной силой, пронизывая до костей. Мы хоронили Сергея на русском кладбище с православными крестами, вдыхая запах гниющих листьев и сырой земли. Я, пошатываясь, стояла на краю могилы и смотрела на гроб, в котором, как в материнском чреве, лежало его тело. Если Амелия испытывала ко мне неприязнь при жизни Сергея, то после его смерти она просто возненавидела меня. Она встала вплотную ко мне, так что наши плечи оказались прижатыми друг к другу, и, подталкивая меня локтем, будто надеясь, что я упаду в могилу вслед за Сергеем, прошипела:

— Это ты погубила его, эгоистичная девчонка. До твоей свадьбы он был здоров как бык. Ты заставила его работать, и он надорвался.

На поминках мы с Дмитрием набросились на имбирное печенье, нам очень хотелось снова почувствовать хоть какую-то сладость. Занимаясь организацией похорон, Амелия находила время побывать на скачках и поездить по магазинам, но мы с Дмитрием, лишившись способности ощущать вкус и запах, просто бродили по своей новой квартире, как призраки. Каждый день на книжных полках или в серванте мы находили какую-нибудь доселе незамеченную вещицу — фотографию в рамке, какую-то безделушку или украшение, — которую туда поместил Сергей. Он хотел, чтобы мы каждый раз, натыкаясь на что-то новое, радовались, но с его смертью любая находка разрывала нам сердца. В постели мы заключали друг друга в объятия, но не как молодожены, а скорее как тонущие жертвы кораблекрушения. Всматриваясь друг другу в посеревшие лица, мы пытались найти ответы на немые вопросы.

— Не вините себя, — старалась успокоить нас Люба. — Вы не могли его спасти. Я не верю, что он побоялся беспокоить вас в брачную ночь. Мне кажется, он знал, что умирает, и просто хотел быть ближе к вам. Вы ему очень сильно напоминали его самого и Марину.

Амелии мы так и не рассказали, что похоронили Сергея с обручальным кольцом на пальце и что в соседней могиле, с русскими надписями и двумя нарисованными голубями — одним жилым, а другим мертвым — лежала Марина.

На следующий день после похорон Алексей пригласил нас к себе в кабинет, чтобы огласить завещание. Все, как мне казалось, было заранее понятно. Дмитрию, скорее всего, достанется квартира, Амелии — дом, а клуб «Москва — Шанхай» перейдет в их совместное владение. Но, судя по поведению Любы, которая нервно переминалась с ноги на ногу и теребила кончик платка, ожидалось нечто непредвиденное. Заметив, как дрожат ее руки, когда она подавала чай, я поняла, что ее волнение связано не только с оглашением последней воли Сергея, но и с чем-то другим. Мы с Дмитрием сели на диван, а Амелия расположилась на кожаном кресле у окна. Ее тонкие черты лица в лучах холодного утреннего солнца казались по-особенному яркими. Она сидела, прищурив глаза, снова напоминая мне змею, приготовившуюся к броску. Я поняла причину ее лютой ненависти ко мне. Она коренилась в инстинкте самосохранения. В течение прошедшего года Сергей был намного ближе ко мне, чем к кому бы то ни было.

Алексей заставил нас понервничать, перетасовывая бумаги на рабочем столе и не спеша раскуривая трубку. Его движения были нескладными и медленными, их сковывала скорбь по тому, кто тридцать лет был его лучшим другом.

— Не стану испытывать ваше терпение, — наконец заговорил он. — Последняя воля Сергея, отменяющая все предыдущее и изложенная в двадцать первый день месяца августа года 1947, проста и понятна. — Он потер глаза, надел очки и обратился к Дмитрию и Амелии: — Несмотря на то что он любил вас обоих одинаково и его решение может вызвать у вас недоумение, последнее желание Сергея изложено четко и однозначно: «Я, Сергей Николаевич Кириллов, завещаю свое движимое и недвижимое имущество, включая мой дом и все, что находится в нем, а также свое дело, клуб „Москва — Шанхай“, Анне Викторовне Козловой».

Слова Алексея были выслушаны в гробовой тишине. Никто не шелохнулся. Я подумала, что сейчас Алексей продолжит читать, огласит еще какие-нибудь условия. Вместо этого он снял очки и коротко произнес:

— Это все.

У меня пересохло во рту. Дмитрий встал и подошел к окну.; Амелия замерла в кресле. Все, что произошло сейчас, показалось мне наваждением. Как мог Сергей, которого я любила и которому бесконечно доверяла, так поступить со мной? Ведь он, сделав меня единственной наследницей, предал Дмитрия, долгие годы служившего ему верой и правдой! Разум отчаянно пытался определить причину этого поступка, но не находил ее.

— Он написал это завещание в тот день, когда мы с Аней обручились? — уточнил Дмитрий.

— Дата указывает на это, — сказал Алексей.

— Дата указывает на это, — насмешливо повторила Амелия. — Разве не вы были его адвокатом? Разве не вы посоветовали ему принять столь безумное решение?

— Как вам известно, Амелия, Сергей долгое время болел. Да, я заверил его завещание, но ничего ему не советовал, — ответил Алексей.

— А разве должны адвокаты заверять завещание больных людей, которые к тому же находятся не в своем уме? По-моему, нет! — закричала Амелия, бросившись к его столу. Ее клыки уже налились ядом, она готова была укусить.

Алексей пожал плечами. Мне показалось, что ему доставляло удовольствие видеть отчаяние Амелии.

— Я считаю, что Аня — девушка с безупречной репутацией и прекрасным характером, — заявил он. — Как жена, она разделит все с Дмитрием, и, поскольку вы всегда были к ней так доброжелательны, уверен, что она будет столь же добра и к вам.

Амелия, которая вернулась на свое место, снова вскочила с кресла.

— Эта девчонка пришла сюда нищенкой, — прошипела она, не глядя в мою сторону. — Никто не думал, что она останется здесь надолго. Мы помогли ей из милости. Понимаете? Из милости! Он же плюнул на нас с Дмитрием и отдал все ей!

Дмитрий подошел к дивану и встал рядом со мной. Взяв пальцами мой подбородок, он заглянул мне в глаза и спросил:

— Тебе об этом было известно?

Я побледнела.

— Нет! — закричала я.

Жестом любящего мужа Дмитрий подал мне руку и поднял с дивана. Но когда наши пальцы соприкоснулись, я почувствовала, что его руки холодны как лед. Я успела заметить, с какой ненавистью в глазах провожала нас Амелия, когда мы уходили. Ее взгляд, словно нож, вонзался мне в спину.

По пути домой Дмитрий не проронил ни слова. Он молчал и после того, как мы зашли в квартиру. Долгое время он провел, сидя на подоконнике. Сгорбившись, он смотрел на улицу и беспрерывно курил. Тяжесть утреннего разговора оказалась мне не по плечу. Я расплакалась, и слезы закапали в морковный суп, который я приготовила на ужин. Нарезая хлеб, я поранила палец, кровь попала на хлебный мякиш. Я подумала, что, если Дмитрий попробует на вкус мою скорбь, он поверит, что я ни в чем не виновата.

Весь вечер Дмитрий просидел в кресле, уставив свой неподвижный взгляд на огонь в камине. Он отвернулся, когда я робко приблизилась к нему, надеясь получить прощение за то, в чем не было моей вины.

Только когда я собралась ложиться в кровать, Дмитрий наконец заговорил.

— Получается, Сергей все-таки не доверял мне, — задумчиво произнес он. — После всех разговоров о том, что я ему как сын, Сергей все равно считал меня волком в овечьей шкуре, недостойным его доверия.

Я почувствовала, как у меня напряглась спина, а мысли стали разбегаться в разные стороны. Оттого что Дмитрий все-таки заговорил, я одновременно почувствовала и облегчение, и страх.

— Не воспринимай это так, — робко отозвалась я. — Сергей любил тебя. Просто, как сказал Алексей, он не отдавал себе отчета в том, что делает.

Дмитрий потер руками осунувшееся лицо. Мне было больно видеть горечь в глазах мужа и ужасно захотелось обнять его, снова предаться с ним любви. Я бы все отдала за то, чтобы увидеть в глазах любимого не боль, а желание. У нас была всего одна ночь настоящей любви и счастья. После — только тлен и разложение. Горечь пропитала все вокруг нас так же, как разлагающееся тело Сергея наполнило его дом трупным запахом.

— К тому же все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе, — добавила я. — Клуб ты не потерял.

— Тогда почему бы тебе не проявить благородство и первым делом отдать клуб мужу?

Снова повисла тяжелая тишина. Дмитрий с угрюмым видом отвернулся к окну, а я отошла к двери, ведущей в кухню. Мне хотелось кричать от несправедливости. Сергей с такой любовью готовил для нас эту квартиру, а потом одним росчерком пера превратил ее в поле брани.

— Я никогда не понимала их отношений с Амелией, — сказала я. — Иногда создавалось впечатление, что они ненавидят друг друга. Может, его пугало, что она имеет на тебя пагубное влияние?

Дмитрий обернулся и посмотрел на меня с такой злостью, что я содрогнулась. Руки его сжались в кулаки.

— Самое страшное не то, как Сергей поступил со мной, а то, что он сделал с Амелией! — воскликнул он. — Это она создала клуб, пока он прокуривал себе мозги опиумом и вспоминал свое замечательное прошлое. Без нее он бы стал одним из тех русских, которые заживо гниют на помойках. Проще всего во всем обвинить ее, потому что она родилась на улице, потому что у нее нет аристократического воспитания. Но что значит это воспитание? Скажи, кто более честен?

— Дмитрий! — крикнула я. — Что ты хочешь этим сказать? С) ком ты?

Дмитрий соскользнул с подоконника и направился к двери. Я пошла за ним. Он достал из шкафа плащ и принялся одеваться.

— Дмитрий, не уходи! — взмолилась я, понимая, что на самом деле хотела сказать другое: «Не иди к ней».

Он застегнул пуговицы и завязал пояс, не обращая внимания на мои слова.

— Все еще можно переделать, — поспешно произнесла я. — Мы разделим клуб «Москва — Шанхай» между вами. Я официально передам его тебе, а ты сам решишь, какую часть отдавать Амелии. И вы будете, как и раньше, вместе управлять им, не завися ни от кого.

Дмитрий посмотрел на меня. Его взгляд смягчился, отчего к моем сердце блеснул лучик надежды.

— Это разумное решение, — снисходительно сказал он. — К тому же нужно позволить ей остаться в доме, хотя теперь он принадлежит тебе.

— Конечно, я и не собираюсь поступать иначе.

Дмитрий протянул руки, и я бросилась к нему, уткнувшись лицом в складки плаща. Я почувствовала, как он прижимается губами к моим волосам, и с наслаждением вдохнула знакомый запах. Все у нас будет хорошо, твердила я себе. То, что было, забудется, и он снова будет любить меня.

Но от Дмитрия по-прежнему исходил холод. От этого ощущения невозможно было избавиться, нас как будто разделяла стена.

На следующей неделе я отправилась за покупками на улицу Нанкин. После нескольких ненастных дней погода словно решила дать шанхайцам небольшую передышку, и улицы были заполнены людьми, вышедшими порадоваться робким лучам полуденного солнца. Коммерсанты и служащие банков покидали свои кабинеты, чтобы пообедать, женщины с пакетами, полными продуктов, весело приветствовали друг друга, и всюду, куда ни посмотри, сновали уличные торговцы. Запах щедро приправленного специями мяса и жареных орехов сделал свое дело: мне захотелось есть. Я подошла к витрине одного из итальянских ресторанчиков и стала читать меню, размышляя над тем, что бы выбрать: «zuppa di cozze» или «spaghetti marinara», как вдруг раздался такой истошный крик, что у меня от страха едва не остановилось сердце. Люди кинулись в разные стороны, у всех на лицах застыл ужас. Толпа чудом не увлекла меня за собой, потому что с обеих сторон улицу перегородили армейские грузовики и я была прижата к витрине. Какой-то плотный мужчина навалился на меня, чуть не переломав мне ребра, но я все же выскользнула, влившись в беспорядочную толпу горожан. Все толкались, пытаясь отойти подальше от того места, где появились солдаты.

Меня вынесло на самый край людского потока, и я оказалась лицом к лицу с группой солдат в форме Национально-освободительной армии. Солдаты наставили винтовки на кучку молодых китайцев, стоявших на коленях у обочины дороги. Их руки были сложены за головами. Судя по выражению лиц, студенты скорее были сбиты с толку, чем напуганы. Одна из девушек бросила взгляд на толпу, и я заметила, что ее свалившиеся с носа очки застряли на воротнике куртки. На одном из стекол была трещина, как будто их сбили с лица. Чуть поодаль два офицера громко о чем-то спорили. Вдруг один из них подошел к первому в шеренге парню, встал у него за спиной, вытащил из кобуры пистолет и выстрелил ему в голову. Голова дернулась, и из раны фонтаном брызнула кровь. Тело повалилось на землю, вокруг стала растекаться лужа крови. Меня парализовало от ужаса, но люди в толпе негодующе закричали.

Офицер двинулся вдоль шеренги, поочередно убивая студентов. Его движения были так же спокойны, как у садовника, срезающего увядшие цветы. Молодые люди падали один за другим с искаженными от боли лицами. Когда капитан добрался до близорукой девушки, я, не отдавая себе отчета, бросилась вперед, как будто могла защитить ее. Офицер посмотрел в мою сторону полными ненависти глазами. Какая-то англичанка схватила меня за руку и, затащив снова в толпу, прижала мою голову к своему плечу.

— Не смотри! — сказала она.

Грянул пистолетный выстрел, и я вывернулась из ее рук. Девушка не умерла сразу, как другие. Выстрел прошел вскользь, снеся полголовы. Возле уха несчастной свисал окровавленный лоскут кожи. Она повалилась на мостовую. Подошли солдаты и принялись пинать ее ногами и прикладами винтовок. Она прошептала: «Мама, мама», — и замерла. Я смотрела на ее неестественно лежавшее тело, открытую рану на голове и думала о том, что где-то сейчас мать дожидается свою дочь, не зная, что та уже никогда не вернется.

Полицейский-сикх пробрался сквозь толпу. Показывая на тела, лежащие на дороге, он крикнул солдатам:

— Вы не имеете права здесь находиться! Это не ваша территория!

Солдаты, не обращая на него внимания, стали запрыгивать в грузовики. Офицер, который расстреливал студентов, повернулся к толпе и сказал:

— Сочувствующие коммунистам умрут вместе с коммунистами. Предупреждаю: то, что я сделал с ними, они сделают с вами, если вы пустите их в Шанхай.

Не разбирая дороги, я бросилась по улице Нанкин. В ушах звучали предсмертные голоса студентов, перед глазами мелькали искаженные от ужаса лица горожан. Я врезалась в прохожих и тележки с товарами, отчего руки и бедра покрывались синяками, но я ничего не замечала. В ту минуту я думала о китайце по имени Тан, вспоминала его кривую улыбку, искалеченные руки, жажду мести. На ясных лицах тех молодых людей не было уродливой печати ненависти.

Я опомнилась, когда увидела, что оказалась у клуба «Москва— Шанхай». Я бросилась вверх по лестнице. Дмитрий и Амелия были в офисе; они сверяли записи в бухгалтерских книгах со своим новым адвокатом, американцем по фамилии Бриджес. Все трое курили и были сосредоточены на работе. Хотя у нас с Дмитрием снова были хорошие отношения, да и Амелия заметно смягчилась, когда поняла, что я не собираюсь выставлять ее из дому, только отчаяние позволило мне прервать их работу.

— Что случилось? — спросил Дмитрий, поднимаясь из-за стола. В его глазах было явное беспокойство, и я подумала, что, наверное, мой вид ужасен.

Он усадил меня в кресло, убрал со лба сбившиеся волосы. Тронутая чуткостью мужа, я выпалила все, что видела, время от времени делая паузу, чтобы проглотить душившие меня слезы. Все внимательно слушали меня и, когда я закончила, долго молчали. Амелия барабанила длинными красными ногтями по столешнице, а Дмитрий подошел к окну и распахнул его, впустив в комнату свежий воздух.

— Недоброе время, — задумчиво произнес Бриджес, почесывая бакенбарды.

— Я помню, как Сергей сказал: «Мы пережили войну, переживем и это». Я согласен с ним, — помедлив, вымолвил Дмитрий.

— Единственные мудрые слова, — зло обронила Амелия, доставая из пачки новую сигарету и закуривая.

— А как же слухи? — спросил Бриджес. — Мы их слышим все чаще и чаще. То хлеба не хватает, то риса.

— Какие слухи? — поинтересовалась я.

Бриджес посмотрел на меня. Волосатый кулак одной руки опустился на раскрытую ладонь другой.

— Говорят, что коммунисты перегруппировали армию и приближаются к Янцзы, что во всей стране генералы Национально-освободительной армии бегут к коммунистам и что они хотят захватить Шанхай.

Я почувствовала, как к горлу подкатился комок и по всему телу, от ног до кончиков пальцев на руках, прошла дрожь. Мне показалось, что сейчас мне станет дурно.

— Зачем вы пугаете Аню? — Голос Дмитрия звучал раздраженно. — Разве нужно рассказывать ей об этом после того, что она пережила несколько минут назад?

— Все это ерунда, — заявила Амелия. — Сейчас дела в клубе идут хорошо как никогда. У нас полно англичан, французов и итальянцев. Переживают только трусливые американцы. Ну и что, если придут коммунисты? Им нужны китайцы, а не мы.

— А комендантский час? — воскликнул Бриджес.

— Какой комендантский час? — Я в недоумении посмотрела на адвоката.

Дмитрий тоже перевел взгляд на Бриджеса.

— Он действует только зимой, чтобы экономить топливо и другое сырье. Беспокоиться не о чем.

— Какой комендантский час? — повторила я, теперь уже обращаясь к Дмитрию.

— Мы можем работать только четыре ночи в неделю. И только до одиннадцати тридцати, — сказал Бриджес.

— Обычные меры предосторожности, — пояснил Дмитрий. — Но время войны условия были еще жестче.

— Еще один трусливый поступок американцев, — добавила Амелия. — На самом деле беспокоиться не о чем.

На следующий день ко мне в гости пришла Люба. Она была в темно-синем с зеленым отливом костюме, с бутоньерками на лацканах. Поначалу я смутилась, потому что Дмитрий и Амелия уволили ее мужа, служившего в клубе юристом. Но ее отношение ко мне после этого не изменилось.

— Аня, ты так побледнела, исхудала! — сказала она. — Надо будет нормально накормить тебя.

Я пригласила ее войти, и гостья, быстро переступив порог, стала осматриваться по сторонам, словно искала кого-то. Затем она подошла к стеклянному шкафу, взглянула на матрешек. Через пару минут Люба машинально взяла с книжной полки нефритового Будду, потом провела рукой по каменным стенам. Тут я поняла, что она искала в вещах, которых касалась.

— Я скучаю по нему, как по родному отцу, — сказала я.

Она вздохнула.

— Я тоже по нему скучаю.

Наши глаза встретились, но она отвернулась и стала смотреть на картину, на которой был изображен китайский сад. Утреннее солнце через незанавешенные окна заливало комнату светом, и он нимбом отражался от волнистых волос Любы. Глядя на нее, я вспомнила сияние на плечах Сергея, когда мы в ночь помолвки танцевали в клубе «Москва — Шанхай». Хотя Люба принадлежала нашему кругу, у меня не было случая познакомиться с ней ближе. Она была из тех женщин, которые так вживаются в роль чьих-то жен, что их уже невозможно представить отдельной личностью, а не как дополнение к мужу. Она производила впечатление дородной, красивой куклы в руках мужа, которая всегда улыбается, показывая блестящие золотые зубы, но никогда не говорит о том, что думает на самом деле. Но в это мгновение мы внезапно почувствовали, что стали подругами. Мы обе не боялись показать, как нам дорога память о Сергее.

— Пойду оденусь, — торопливо произнесла я. Но вдруг, сама не знаю почему, спросила: — Вы были в него влюблены?

Люба засмеялась.

— Нет, но я любила его, — ответила она. — Он был моим двоюродным братом.

Клуб, в который пригласила меня Люба, находился недалеко от улицы Кипящего Источника. Обстановка там была элегантной, но казалась какой-то запущенной. Красивые шторы выцвели, роскошные восточные ковры протерлись. Огромные окна от пола до потолка выходили на скалистый сад с фонтаном и магнолиями. В клубе собирались жены состоятельных мужчин, которые не могли пробиться в английские клубы. В основном это были немки, голландки и француженки, примерно того же возраста, что и Люба. В обеденном зале было довольно оживленно. Дамы не переставая болтали, звенели тарелки и бокалы, официанты-китайцы толкали перед собой серебряные столики на колесиках.

Мы с Любой заказали бутылку шампанского, котлеты по-киевски, венский шницель и творожный пудинг с белым шоколадом на десерт. У меня было такое впечатление, будто я впервые вижу эту женщину. Когда я смотрела на нее, мне казалось, что и смотрю на Сергея. У меня не укладывалось в голове, как раньше я не замечала их сходства? Та же медвежья стать. Ногти на руках, сжимающих вилку и нож, выдают возраст, но прекрасно ухожены. Плечи опущены, однако подбородок высоко поднят. Кожа кажется эластичной и здоровой. Она открыла пудреницу и прошлась кисточкой по носу. На левой щеке я заметила несколько оспинок, но на лицо был наложен такой искусный макияж, что их почти не было видно. Люба совершенно не походила на мою мать, но что-то в ней было материнское, и это ощущение заставляло меня относиться к ней с особенной теплотой. Хотя, возможно, все объяснялось тем, что в ней я видела Сергея.

— Почему никто из вас ни разу не упомянул, что вы родственники? — спросила я, когда были съедены первые блюда.

Люба покачала головой.

— Из-за Амелии. Сергей не послушал нас, когда мы советовали не жениться на ней. Он был одинок, а она искала легкий путь к богатству. Ты ведь знаешь, в Шанхае для русских особые законы. Если все остальные иностранцы подчиняются законам своих стран, то мы вынуждены жить в основном по китайскому законодательству. Нам пришлось пойти на крайние меры, чтобы сберечь мои средства.

Люба поискала глазами официанта, но он был занят — принимал заказы у большой компании женщин за одним из столов. Не желая дожидаться, пока он освободится и подойдет к нам, она взяла бутылку за горлышко и сама налила в бокалы новую порцию шампанского.

— Аня, я хочу предупредить тебя, — неожиданно сказала она.

— О чем?

Люба легким движением руки разгладила перед собой скатерть.

— Это Алексей посоветовал Сергею написать новое завещание и исключить из него Дмитрия.

Я разинула рот от удивления.

— Так, значит, Сергей отвечал за свои поступки?

— Полностью.

— Но это чуть не погубило мой брак! — воскликнула я, чувствуя, что начинаю выходить из себя. — Зачем ваш муж это сделал?

Люба резко поставила бокал, выплеснув на стол немного шампанского.

— Потому что Дмитрий никогда не слушал Сергея, когда тот хотел предупредить его об Амелии. Когда они поженились, Сергей дал Амелии все: драгоценности, деньги, положение в обществе, — но он никогда не обещал ей клуб «Москва — Шанхай». Он никому не хотел его отдавать, пока не появился Дмитрий. Но Амелии каким-то образом удалось убедить Дмитрия, что после смерти Сергея клуб перейдет в их совместное владение.

Я покачала головой, чувствуя, что не готова рассказать Любе о том, что отписала клуб Дмитрию именно с этой целью.

— Все равно ничего не понимаю, — с некоторой растерянностью произнесла я.

Люба внимательно посмотрела на меня. Я догадалась, что она собиралась еще что-то добавить к тому, что сказала, но сперва, судя по всему, хотела убедиться, что у меня хватит сил выслушать ее до конца. Мне же хотелось, чтобы она все-таки решилась на это, потому что я больше не желала копаться в столь неприятной истории с наследством.

Рядом с нашим столиком возник официант и водрузил между нами творожный пудинг. Когда китаец удалился, Люба взяла нож и разрезала кремовое угощение.

— Хочешь знать, чего на самом деле добивается Амелия? — спросила она.

Я пожала плечами и ответила:

— Мы все знаем Амелию. Она хочет жить так, как хочется ей.

Люба покачала головой и, подавшись вперед, прошептала:

— Нет. Не совсем. Ей нужны людские души.

Это прозвучало так мелодраматично, что я уже раскрыла рот, чтобы рассмеяться, но что-то в глазах Любы остановило меня. Я почувствовала, как от волнения у меня на шее быстро забилась жилка.

— Она их пожирает, Аня, — продолжила моя собеседница. — Ока заполучила душу Сергея, но появилась ты и освободила его. А теперь Амелия поняла, что ты и Дмитрия у нее забираешь. Думаешь, ей это нравится? Сергей дал тебе шанс избавиться от нее раз и навсегда, вырезать ее, как раковую опухоль. Дмитрий недостаточно силен, чтобы сделать это. Поэтому Сергей завещал Клуб тебе.

Я фыркнула и откусила кусочек пудинга, пытаясь не покачать, что страх уже начал заползать в мое сердце.

— Люба, ну нельзя же в самом деле считать, что ей нужна душа Дмитрия. Я знаю, что Амелия ужасный человек, но она все-таки не дьявол.

Люба бросила вилку на тарелку.

— Аня, а тебе известно, что это за женщина? Я имею в виду подробности ее жизни. Амелия приехала в Китай с торговцем опиумом. Когда его убили китайские бандиты, она стала обхаживать американского банкира, у которого в Нью-Йорке остались жена и двое детей. Он попытался отделаться от нее, и тогда она написала полное лживых обвинений письмо его супруге. Бедная женщина набрала ванну горячей воды, легла в нее и перерезала себе вены.

Сладкий пудинг показался мне горьким. Я вспомнила свой первый визит в клуб «Москва — Шанхай» и слова одной из капитанских жен о том, что Амелия разрушила жизнь хорошего человека.

— Люба, вы пугаете меня, — дрожащим голосом произнесла я. — Прошу вас, скажите прямо, о чем вы хотите предупредить меня.

Мне показалось, что в эту секунду на зал опустилась тень. Люба передернула плечами, будто тоже ощутила присутствие темноты.

— Она способна на все. Я не верю, что Сергей умер от сердечного приступа. Я думаю, его отравила Амелия.

Салфетка выпала у меня из руки. Я поднялась и посмотрела в сторону уборной.

— Извините, — сказала я, пытаясь не обращать внимания на темные пятна, которые поплыли перед глазами.

Люба схватила меня за руку и усадила обратно на стул.

— Аня, ты уже не девочка. Сергея нет, он не сможет о тебе позаботиться. Ты должна понять, что это жизнь, а в жизни всякое случается. Избавься от Амелии. Эта ехидна сожрет тебя, как только подвернется случай.

7. Осень

К ноябрю стало понятно, что надежды Дмитрия на то, что гражданская война обойдет нас стороной, не оправдались. В Шанхай хлынули беженцы из сельской местности. Впрягшись в повозки или толкая перед собой тачки, груженные скарбом, они пробирались по рисовым полям и размытым дорогам, больше похожим на болото. Город был наводнен попрошайками. Прямо на наших глазах люди на улицах умирали голодной смертью. Их тела лежали, напоминая груды старых тряпок. Трущобы стали разрастаться, в каждом ранее пустовавшем доме теперь ютились десятки нищих. Они собирались у небольших костров, чтобы погреться; многие душили своих детей, не в силах больше смотреть на их страдания. Промозглый воздух наполнился зловонным дыханием смерти. Люди ходили по улицам, прижимая к носам платки; в ресторанах и гостиницах распыляли духи и устанавливали вытяжки, чтобы избавиться от запахов, проникавших снаружи. Каждое утро по городу ездили мусороуборочные грузовики и собирали трупы.

Националистическое правительство продолжало жестко контролировать все газеты, поэтому в них можно было прочитать, только о парижской моде да об английском крикете. Несмотря на то что инфляция нанесла сильнейший удар экономике, трамваи и стены магазинов были увешаны рекламными плакатами последних моделей бытовой техники. Финансовые воротилы Шанхая старались убедить нас, что волноваться нечего. Но они не могли запретить людям перешептываться в кафе и театрах, библиотеках и гостиных. Армия коммунистов уже стояла на берегах Янцзы, но пока не двигалась дальше, а лишь собирала о нас информацию. Они пережидали зиму, собираясь с силами перед наступлением в Шанхай.

Однажды Дмитрий вернулся из клуба позже обычного, почти под утро. Я не ездила в клуб с ним, потому что сильно простудилась. У меня все еще была высокая температура, когда я вышла встретить его. Лицо мужа казалось изможденным и несчастным, глаза покраснели.

— Что с тобой? — спросила я, помогая снять плащ.

— Я хочу, чтобы ты больше не ходила в клуб, — заявил он.

Я вытерла нос платком. У меня закружилась голова, поэтому я села на диван.

— А что случилось?

— Наши посетители слишком напуганы и боятся выходить ночью из дому. Нам становится все труднее покрывать расходы. Шеф-повар сбежал в Гонконг, и мне пришлось переманить повара из «Империала», пообещав ему в два раза больше денег, хотя он и в подметки не годится нашему.

Дмитрий достал из серванта бутылку виски и стакан.

— Я собираюсь понизить цены, чтобы привлечь больше людей… до того момента, когда все утрясется. — Дмитрий повернулся ко мне. Ссутулившись, словно только что получил удар, он хрипло произнес: — Не хочу, чтобы ты это видела. И не позволю, чтобы моя жена развлекала матросню и заводских бригадиров.

— Неужели все так плохо?

Дмитрий опустился на пол передо мной, положил голову мне на колени и закрыл глаза. Я погладила его волосы. Моему супругу было всего двадцать лет, но последние несколько месяцев наложили на его лицо печать в виде сеточки морщин. Я нежно провела рукой по высокому лбу, разглаживая морщины. Мне правилось прикасаться к его коже, она была упругая и бархатистая, как хорошая замша.

Когда мы вместе заснули, мне впервые за долгое время приснился Харбин. Я шла к дому, из которого доносился знакомый смех. У камина стояли Борис и Ольга, рядом с ними сидел ИХ кот. Отец подрезал розы, собираясь поставить их в вазу. В углу рта у него была зажата сигарета, руки ловко управлялись с колючими стеблями. Когда я прошла мимо него, он улыбнулся. Из окна открывался вид на зеленое поле, которое мне запомнилось с детства, а на берегу реки я увидела мать. Я выбежала из дому. Росистая трава хлестала по ногам. Когда я приблизилась к матери и коснулась подола ее платья, я совсем запыхалась и из глаз потекли слезы. Она поднесла пальцы к своим губам, а затем приложила их к моим. Неожиданно ее фигура начала мерцать, медленно растворяясь в утреннем свете.

Дмитрий спал на диване рядом со мной, уткнувшись лицом в подушку. Дыхание мужа было спокойным и глубоким. Даже когда я нежно поцеловала его в веко, Дмитрий не пошевелился. Я потерлась щекой о его плечо и обняла обеими руками, как тонущий человек хватается за бревно.

К вечеру моя простуда переросла в лихорадку, а кашель стал таким сильным, что из горла пошла кровь. Дмитрий вызвал врача, который приехал ровно в полночь. Волосы доктора, словно белое облако, окаймляли красное лицо, а крупный нос походил на гриб. Кожа на его руках была сухой и ломкой, как бумага. Когда он грел в ладонях стетоскоп и выслушивал хрипы у меня в груди, я подумала, что он напоминает сказочного гоблина.

— Вам нужно было обратиться ко мне раньше, — заметил он, засовывая мне в рот градусник. — У вас инфицированы легкие. Мне придется положить вас в больницу, если только вы не пообещаете не вставать с постели до полного выздоровления.

У градусника оказался вкус ментола. Я откинулась на подушки, прижав руки к ноющей груди. Дмитрий примостился на краю кровати и начал массировать мне шею и плечи, чтобы хоть как-то уменьшить боль.

— Аня, прошу тебя, выздоравливай, — шептал он.

Первую неделю болезни Дмитрий пытался одновременно ухаживать за мной и вести дела в клубе. Но мой кашель не давал ему спать даже в те несколько часов, которые он выкраивал для отдыха по утрам и вечерам. Меня же начали беспокоить круги у него под глазами и то, каким бледным он стал. Нельзя было допустить, чтобы он тоже заболел. Мы так и не завели горничную или кухарку, поэтому я попросила Дмитрия прислать ко мне Мэй Линь, чтобы он поехал в клуб и немного отдохнул там.

Я была прикована к постели большую часть декабря. Каждую ночь меня мучили приступы лихорадки и плохие сны. Я видела Тана и солдат в форме коммунистов, которые надвигались на меня. Еженощно мне во сне являлся фермер, казненный на моих глазах японцами; он умоляюще смотрел на меня скорбными глазами и протягивал руку. Она была так холодна, словно рука мертвеца, и я понимала, что этот человек обречен. Однажды, когда мне казалось, что я уже не сплю, я увидела рядом с собой на кровати молодую китаянку. На воротнике у нее болтались очки, а из простреленной головы на одеяло текла кровь. «Мама! Мама!» — стонала она.

Иногда мне снился Сергей, и я просыпалась в слезах. Я спрашивала себя, могу ли я поверить в то, что его действительно отравила Амелия, и, несмотря на утверждения Любы, приходила к выводу, что не могу. К тому же, с тех пор как Дмитрий сделал ее совладельцем клуба, Амелия стала относиться ко мне радушнее, чем когда бы то ни было. Узнав о моей болезни, она прислала ко мне слугу с прекрасным букетом лилий.

К середине декабря Дмитрий стал проводить в клубе большую часть времени, стараясь хоть как-то удержаться на плаву. Туда же он перевез и свои вещи, чтобы не тратить время на поездки. Мне было одиноко и скучно. Я пробовала занять себя чтением книг, которые приносила Люба, но у меня быстро уставали глаза. В конце концов вместо чтения я стала часами смотреть в потолок. У меня не было сил даже встать и пересесть к кресло у окна. После трех недель болезни, несмотря на то что лихорадка пошла на спад и кашель уменьшился, я все еще не могла без посторонней помощи добраться из спальни до дивана в гостиной.

Рано утром, в канун католического Рождества, Дмитрий пришел навестить меня. Мэй Линь, чьи кулинарные способности улучшались день ото дня, приготовила жареную рыбу со специями и шпинат.

— Я рад, что ты снова ешь нормальную пищу, — сказал Дмитрий. — Значит, скоро пойдешь на поправку.

— После выздоровления я надену лучшее платье, и в клубе все ахнут. Я буду помогать тебе, как и положено жене.

У Дмитрия дернулись губы, как будто он услышал что-то неприятное. Когда я посмотрела на него, он отвернулся.

— Было бы замечательно, — натянутым голосом ответил он.

Поначалу его реакция удивила меня. Но потом я вспомнила, что он стыдился новых посетителей клуба. А мне все равно, подумала я, ведь я люблю тебя, Дмитрий. Я твоя жена и хочу быть рядом с тобой, несмотря ни на что.

Позже, вечером, когда Дмитрий ушел, меня пришли проведать Алексей и Люба. Они принесли подарок. Открыв коробку, я увидела красно-синюю кашемировую шаль. Я накинула ее на плечи.

— Тебе очень идет, — заметил Алексей. — Отлично сочетается с волосами.

Попрощавшись с Михайловыми, я из окна наблюдала, как они шли по улице. Прежде чем завернуть за угол, Алексей обнял жену за талию. Простое и привычное движение, проявление любви и доверия между мужчиной и женщиной, которые прожили вместе много лет. Я подумала, а станем ли мы с Дмитрием такими же когда-нибудь? Но от этой мысли у меня лишь испортилось настроение. Мы женаты всего три месяца, а уже встречаем зимние праздники врозь.

Настроение улучшилось лишь на следующий день, когда явился Дмитрий. Улыбаясь во весь рот, он весело похлопал меня по бедру.

— Жаль, что тебя не было вчера вечером! — воскликнул он. — Все было почти так же, как в старые времена. Похоже, всем уже осточертела эта идиотская война. Торны, Родены, Фэрбенки — исе пришли. Мадам Дега явилась со своим пуделем и, между прочим, спрашивала о тебе. Люди прекрасно провели время и условились снова собраться на Новый год.

— Мне уже лучше, — отозвалась я. — Кашель прекратился. Когда ты вернешься в нашу квартиру?

— Я сам этого жду не дождусь, — ответил Дмитрий, целуя меня в щеку. — После Нового года. До этого времени у меня масса дел.

Дмитрий сбросил с себя одежду и наполнил ванну, приказав Мэй Линь принести виски. В зеркале я заметила свое отражение. Лицо мертвенно-бледное, под глазами черные круги, кожа у ноздрей и вокруг губ шелушится.

— Ты ужасно выглядишь, — сказала я своему отражению. — Делай что хочешь, но ты тоже должна быть на новогоднем празднике.

«Найдите поле доброе, я выращу пшеницу золотую», — напевал Дмитрий в ванной. Это была старая песня о сборе урожая, и то, как Дмитрий ее пел, заставило меня улыбнуться. «Дайте мне еще неделю отдохнуть да денек в салоне красоты, — подумала я, — и я приду к вам на праздник». Внезапно у меня появилась идея получше, но свое намерение я решила сохранить в тайне. Пусть мое появление в клубе станет новогодним подарком Дмитрию.

Когда в праздничную ночь я приехала в клуб «Москва — Шанхай», лестница, ведущая к парадному входу, была пустынна. Ночь выдалась суровая, поэтому не было ни красной ковровой дорожки, ни золотых шнуров, огораживающих место для великосветской публики. Лишь два мраморных льва наблюдали, как я вышла из такси и ступила на скользкую, обледеневшую ступеньку. Сырой ветер трепал прическу, от него запершило в горле и дыхание сделалось хриплым, но ничто не могло помешать мне осуществить свой замысел. Я плотнее запахнула пальто и, подняв воротник, побежала по ступенькам.

У меня отлегло от сердца, когда в вестибюле я увидела людей. Все были в ярких костюмах, что на фоне белых стен выглядело особенно приятно. Люстра и зеркала в позолоченных рамах, казалось, подхватывали и разносили эхом веселый смех. Я во все глаза смотрела на толпу. Я-то думала, что увижу мелких торгашей, которых Дмитрий, как он утверждал, принимал в клубе, чтобы не вылететь в трубу. Но вместо этого я увидела обычных посетителей, одетых в прекрасные шерстяные и шелковые костюмы, которые сдавали верхнюю одежду в гардероб. Их можно было определить по запахам: восточные духи, меха, хороший табак, деньги.

Сдавая пальто, я заметила, что за мной наблюдает какой-то молодой человек. Он сидел у бара, облокотившись на стойку, в руке — стакан джина. Скользнув взглядом по моему платью, он улыбнулся, точнее сказать, подмигнул. Я была в изумрудно-зеленом чонсэме, в том самом, в котором появилась в клубе первый раз. Я специально надела его как талисман на удачу и для клуба «Москва — Шанхай», и для самой себя. Я прошла мимо своего новоявленного поклонника, не удостоив его взглядом, и принялась искать глазами Дмитрия.

Но меня подхватил и увлек за собой людской поток, направляющийся в танцевальный зал. На сцене негритянский оркестр играл ритмичный джаз. Музыканты, облаченные в темно-фиолетовые костюмы, выглядели замечательно. Их белые ровные зубы и черная как смоль кожа блестели на свету. Зал был полон пар, выплясывающих под пронзительные звуки трубы и саксофона. Наконец я увидела Дмитрия, который стоял рядом с дверью, ведущей на сцену, и разговаривал с официантом. Он постригся: коротко над ушами и с челкой, зачесанной набок. Так он выглядел моложе. Меня удивило, что мы оба решили вернуться в прошлое: я — надев платье, он — коротко постригшись. Когда Официант ушел, Дмитрий рассеянно посмотрел в мою сторону, но не узнал меня, пока я не подошла ближе. Наконец он увидел меня и нахмурился. Пораженная его недовольством, я остановилась. Тем временем к нему подошла Амелия и начала что-то говорить. Сообразив, что Дмитрий никак не отреагировал на ее слова, она проследила за его взглядом и, заметив меня, подозрительно прищурилась. Но в чем Амелия могла меня подозревать?

Дмитрий стал пробираться ко мне сквозь толпу.

— Аня, тебе нельзя выходить из дому, — сказал он, хватая меня за плечо, как будто я могла в любую секунду упасть в обморок.

— Не волнуйся, — успокоила его я. — Я останусь всего лишь до полуночи. Я хотела поддержать тебя.

Дмитрий даже не улыбнулся. Он лишь пожал плечами и натянуто произнес:

— Ну что ж, тогда проходи. Давай пойдем в ресторан и выпьем.

Я последовала за ним вверх по лестнице. Метрдотель усадил нас за столик, с которого хорошо был виден весь зал. Я заметила, что взгляд Дмитрия задержался на моем платье.

— Помнишь его? — спросила я.

— Да, — ответил он, и его глаза заблестели. Сначала мне показалось, что это были слезы, но нет, всего лишь игра света.

Официант принес бутылку вина и наполнил бокалы. Мы съели по паре блинчиков с икрой и сметаной. Дмитрий подался вперед и погладил меня по волосам.

— Ты прекрасна, — сказал он.

От удовольствия у меня по коже пробежали мурашки. Я придвинулась к нему поближе. Во мне снова затеплилась искорка надежды, что былое счастье, которое покинуло нас в день оглашения завещания Сергея, вернется. Все у нас сложится хорошо, думала я. Теперь все наладится.

Дмитрий опустил голову и уставился в одну точку.

— Аня, я не хочу, чтобы мы лгали друг другу.

— Но мы никогда не лгали друг другу.

— Мы с Амелией — любовники.

Я задохнулась.

— Что?

— Это случилось само по себе. Когда я женился на тебе, я любил тебя, — сказал Дмитрий.

Я отшатнулась от него. Словно тысячи иголок вонзились в грудь и руки.

Во мне все перевернулось. Чувства начали покидать меня одно за другим. Музыка стихла, перед глазами поплыли круги; держа в руке бокал, я не ощущала его стеклянной поверхности.

— Она — женщина, — говорил Дмитрий. — Это именно то, что мне сейчас нужно. Женщина.

Я вскочила из-за стола, опрокинув бокал. Красное вино пролилось на белую скатерть. Дмитрий не обратил на это внимания. Пространство между нами искривилось. Мы находились за одним столом, но казалось, что были в противоположных концах зала. Дмитрий улыбался каким-то своим мыслям. Незнакомец, который когда-то был моим мужем, не смотрел на меня. Он был где-то очень далеко. Просто мужчина, который любит другую женщину.

Между нами всегда была какая-то неясная тень, но только смерть Сергея открыла мне глаза.

Чувства, бурлившие в моей душе, превратились в невыносимую боль. Если я сейчас уйду, все это окажется лишь дурным сном, подумала я. Резко развернувшись, я бросилась бежать между столиками. Люди поднимали глаза от тарелок, останавливались на полуслове и провожали, меня взглядом. Мне хотелось гордо поднять голову и идти, как подобает хозяйке дома, но слезы, смешиваясь с пудрой, текли по щекам.

— Что с вами? — спросил какой-то мужчина.

— Ничего, все хорошо, — ответила я, хотя ноги перестали меня слушаться. Я вцепилась в проходившего мимо официанта, который нес напитки. От неожиданности тот не успел собраться, и мы повалились на пол вместе; своим телом я раздавила бокал с шампанским.

Через какое-то время я пришла в себя и увидела, что лежу на кровати в своей спальне, а Мэй Линь пинцетом извлекает осколки стекла из моего плеча. Она приложила к пострадавшему месту лед, но все плечо превратилось в один сплошной багровый синяк. Чонсэм висел на стуле у серванта; залитая кровью дыра на рукаве напоминала след от пули. Стоя у камина, за нами наблюдал Дмитрий.

— Если осколков больше не осталось, забинтуй, — сказал он Мэй Линь. — Завтра вызовем врача.

Девочка внимательно посмотрела на него, чувствуя, что назревает буря. Она приложила марлевый тампон к ране и примотала его бинтом. Закончив, Мэй Линь еще раз взглянула на Дмитрия и поспешно вышла из комнаты.

— Эта малышка становится слишком дерзкой. Не надо ее распускать, — холодно произнес он, набрасывая пальто.

Я поднялась с кровати и покачнулась, как пьяная.

— Дмитрий! Я твоя жена!

— Я объяснил тебе ситуацию, — коротко сказал он. — Мне нужно возвращаться в клуб.

Я прислонилась к двери, не в силах понять, что происходит. Неужели Дмитрий способен на такое? Как он может говорить, что любит ее? Амелию! В глазах защипало, и по моим щекам вновь потекли слезы. Они душили меня, ослабевшим легким стало не хватать воздуха, и я начала судорожно глотать воздух.

— Хватит тебе, — бросил на ходу Дмитрий, пытаясь пройти мимо меня. Сквозь слезы я посмотрела на мужа. Раньше его лицо никогда не было таким жестким. Только сейчас я поняла, что никакие слезы на свете не смогут ничего изменить.

Одна болезнь сменилась другой. На следующее утро Мэй Линь попыталась накормить меня завтраком, но я не осилила даже полпорции яичницы. Разбитое сердце — беда пострашнее лихорадки. Каждая клеточка моего тела изнывала от боли. Я с трудом дышала. Дмитрий предал меня и бросил. У меня никого не осталось. Ни отца, ни матери, ни защитника, ни мужа.

Я позвонила Любе. Не прошло и часа, как она была у меня. Волосы, как всегда, идеально уложены, но на этот раз сзади торчали пряди. Один лацкан на воротнике ее платья завернулся вовнутрь. Я почувствовала странное облегчение, увидев отражение собственного состояния в ее внешнем облике.

Едва переступив порог, она бросилась в ванную и вернулась с влажным полотенцем, которым принялась вытирать мне лицо.

— Самое обидное то, что вы предупреждали меня, — прохрипела я.

— Когда ты отдохнешь и поешь, к тебе придет осознание того, что все не так плохо, как кажется сейчас.

Я закрыла глаза и сжала кулаки. Куда уж лучше! Разве сама Люба не говорила, что Амелия довела одну женщину до самоубийства и что она имеет темное влияние на Дмитрия?

— Ты не поверишь, — продолжала Люба, — но теперь, когда это произошло, я начинаю понимать, что в этой ситуации есть выгода и для тебя. Раньше я этого не видела.

— Я сделала все то, от чего хотел уберечь меня Сергей, — сказала я, склонив голову на подушку. — Я отдала им клуб.

Люба села на край кровати рядом со мной.

— Я знаю. Клуб клубом, но сейчас идет война, и кто знает, что может случиться с заведением. Важнее то, что тебе по-прежнему принадлежит дом и все, что в нем находится.

— Мне нет дела до дома и денег! — воскликнула я, ударив себя кулаком по больной груди. — Когда вы меня предупреждали, я думала, что Амелии нужны мои деньги, а не мой муж. — Я подождала, пока стихнет боль. — Дмитрий больше не любит меня. Я осталась одна.

— О, я думаю, что Дмитрий образумится. — В голосе Любы звучала уверенность. — Он не захочет жениться на беспутной американке. Просто он о себе слишком высокого мнения. Тщеславия в нем намного больше, чем было у Сергея. Рано или поздно молодой человек опомнится. К тому же Амелия почтой на десять лет старше его.

— Какая мне от этого польза?

— Пойми, он может на ней жениться, только если разведется с тобой. А я не думаю, что Дмитрий на это пойдет. Даже если бы он захотел это сделать, ты можешь поступить по-своему — не давать ему согласия.

— Он любит ее, — возразила я. — Я ему не нужна. Он сам мне об этом сказал.

— Аня! Неужели ты думаешь, что он действительно нужен Лмелии? Он мальчишка, и она заставит его вернуться к тебе. К тому же у него сейчас и так голова забита совершенно другими проблемами.

— Я не хочу его видеть… После того, что он был с ней…

Люба обняла меня.

— Поплачь, но не слишком. Трудно быть замужней женщиной, не понимая, из какого теста слеплены мужчины. Они порой увлекаются женщинами, которые слова доброго не стоят, по в один прекрасный день все проходит и они возвращаются домой, как будто ничего не произошло. Сколько крови Алексей попил у меня, когда мы были молоды!

Подобная практичность вызвала во мне только досаду и раздражение, но я понимала, что Люба старалась хоть как-то успокоить меня; к тому же она была единственным другом, который у меня остался.

— Я закажу нам обед в женском клубе, — мягко произнесла ома, поглаживая меня по спине. — Еда и бокал вина помогут тебе. Если ты не потеряешь самообладания, Аня, все будет хорошо.

Мне меньше всего хотелось выходить в свет, но Люба настояла, чтобы я приняла ванну и оделась. Я понимала, зачем она это делает. Если я перестану выходить из дому, на мне можно будет поставить крест. В Шанхае все, что переставало двигаться и замирало на месте, было обречено на смерть. Немощные попрошайки, падающие в обморок от истощения на улицах, в Шанхае не выживали, как и брошенные дети или слабосильные рикши. Шанхай — город для сильных. Секрет выживания заключался в постоянном движении.

Несколько недель после крушения моего брака прошли как в тумане. Я запретила себе думать о Дмитрии. Если бы я начала размышлять над тем, что произошло, у меня бы опустились руки и я бы остановилась. Остановившись, я бы начала умирать, как солдат на марше, который без движения замерзнет. Я пыталась поверить в то, что, как говорила Люба, увлечение Дмитрия Амелией было временным и несерьезным и что они на самом деле не любили друг друга. Иллюзии развеялись в один прекрасный день, когда я увидела их вместе.

На набережной Банд я пыталась найти рикшу, который отвез бы меня домой после обеда с Любой. В голове слегка гудело от шампанского, которым я запивала свое одиночество. Было холодно, и на мне была длинная шуба с капюшоном, лицо я замотала шарфом. Сердце замерло в груди, когда я увидела знакомый лимузин, затормозивший у бордюра всего в метре от меня. Из него вышел Дмитрий. Он был невероятно близко ко мне, но не знал этого. Если бы я захотела, то смогла бы провести пальцем по его щеке. Звуки дорожного движения затихли! и весь мир вокруг словно перестал существовать, мы остались наедине. Но тут он наклонился к машине. Я вздрогнула, узнав голые, не защищенные перчатками пальцы с острыми ногтями; которые впились в его руку. Из машины вышла Амелия, на ней был красный плащ с собольим воротником. Она казалась прекрасным демоном. Внутри меня все оборвалось, когда я посмотрела на лицо Дмитрия и увидела, с каким восхищением он на нее смотрит. Он обнял любовницу за талию точно так же, как Алексей обнимал Любу в канун Рождества. В следующее мгновение Дмитрий и Амелия растворились в городской толпе, а я осталась стоять на месте, не в силах привести в порядок свои разлетевшиеся мысли. Лишь одно я теперь знала точно: тот Дмитрий, которого я знала, умер, а я стала вдовой в шестнадцать лет.

Со временем я завела привычку спать допоздна. Примерно в час дня я нанимала рикшу и отправлялась в женский клуб, где пыталась заставить себя хоть что-то съесть. Обед превращался в ранний ужин. Днем в большом зале играли джаз или что-нибудь из Моцарта, и я слушала музыку, пока солнце не начинало клониться к закату и официанты не принимались готовить столики к вечернему наплыву посетительниц. Я бы могла оставаться там и на ужин, если бы не была такой стеснительной. Я оказалась моложе всех женщин в клубе минимум на пять лет. Мне даже пришлось приписать себе пару лет на членской карточке, чтобы меня пускали туда без сопровождения Любы.

Однажды я сидела за своим обычным столиком и просматривала «Норс Чайна дейли ньюс». В газете не было ни слова о гражданской войне, упоминалось только, что националисты пытаются договориться с Мао Цзэдуном о перемирии. Неужели такие ярые враги могут пойти на перемирие? В это верилось с трудом. И те дни невозможно было сказать наверняка, что было правдой, и что выдумкой пропагандистов. Я оторвалась от газеты и посмотрела в окно, откуда открывался вид на пустынный сад камней. В отражении на стекле я увидела, что за мной наблюдают. Я обернулась и встретилась взглядом с высокой женщиной. Она была в платье в цветочек, а на шее — шарф той же расцветки.

— Меня зовут Анук, — представилась незнакомка. — Вы здесь каждый день. Вы говорите по-английски?

Сама она говорила на английском с сильным нидерландским акцентом. Она посмотрела на свободный стул за моим столиком.

— Да, немного, — ответила я, взмахом руки приглашая ее сесть.

В каштановых волосах Анук прядями пробивалось золото, ее кожа, казалось, от природы имела бронзовый оттенок. Единственное, что портило красоту, был ее рот. Когда она улыбалась, у нее исчезала верхняя губа, из-за чего лицо молодой женщины делалось строгим, даже суровым. Природа жестока. Создав прекрасное лицо, она портит его одной деталью.

— Нет, вы хорошо говорите, — сказала она. — Я слышала, как вы разговаривали. Русский акцент с примесью американского. Мой муж… Он был американцем.

Обратив внимание на то, что она употребила слово «был», я более пристально посмотрела на нее. Ей не могло быть больше двадцати трех. Когда я промолчала, она добавила:

— Мой муж… умер.

— Сочувствую, — произнесла я в ответ. — Война?

— Иногда мне кажется, что да. А ваш муж? — спросила она, бросив взгляд на мое обручальное кольцо.

Я смутилась. В клубе я бывала чаще, чем полагалось замужней даме. Я посмотрела на кольцо из переплетенных золотых полосок и выругала себя за то, что не сняла его. Тут я увидела, как у нее дрогнули губы, и вдруг поняла. Мы обе улыбались, хотя понимали, что за нашими улыбками кроется общее горе.

— Мой муж… он… тоже умер.

— Понятно, — коротко сказала она.

Знакомство с Анук внесло приятное разнообразие в мою жизнь. После того как она познакомила меня с другими молодыми «вдовами», я стала реже посещать клуб. Днем мы вместе ходили по магазинам, а вечера проводили за совместными ужинами в «Палас отеле» или «Империале». Некоторые женщины тратили деньги своих неверных мужей так, как считали нужным. Анук называла это «искусством женской мести». У меня были свои деньги, и мести я не жаждала, но так же, как и остальным женщинам, мне хотелось забыть горечь и боль унижения, которые пришлось пережить из-за предательства любимого человека.

Анук уговорила меня пойти на культурно-языковые вечера, которые проводились в американском консульстве. Раз в неделю генеральный консул приглашал на прием иностранцев, желающих пообщаться с работниками консульства. Эти вечера обычно проходили в гостиной его дома, кстати со вкусом обставленной. Первый час мы разговаривали по-английски, обсуждали различные течения в искусстве и литературе. Политики не касались никогда. Потом мы разбивались на пары: гостья и кто-то из работников консульства, желающий изучать наш родной язык. Некоторые из приглашенных относились к этим урокам очень серьезно, но для большинства это был лишь способ познакомиться с новыми людьми и возможность отведать замечательных ореховых пирогов, которые подавались на каждой встрече. Единственным американцем, который захотел изучать русский, был высокий нескладный парень по имени Дэн Ричардс. Он мне понравился сразу, как только я его увидела. У него были коротко подстриженные вьющиеся рыжие волосы, на лице и руках веснушки, а не очень яркие глаза окружала тонкая сеточка морщин, которые становились заметнее, когда он улыбался.

— Добрый день, миссис Любенски, — сказал он по-русски, пожимая мне руку. — Меня зовут Дэниел.

Произношение было ужасным, но он так старался, что и не смогла сдержать улыбку. Первый раз за очень долгое время я улыбалась искренне.

— Хотите стать шпионом? — пошутила я, переходя на английский.

От удивления у него расширились глаза.

— Нет. Меня интересует совершенно другое. Мой отец был дипломатом в Москве до революции. Он с восторгом рассказывал мне о русских, и я всегда испытывал желание узнать о них как можно больше. Поэтому, когда Анук сказала, что хочет привести свою милую русскую подругу, я решил бросить ту старую Горгону, которая пыталась обучить меня французской грамматике, и вместо этого заняться русским.

Культурно-языковые вечера превратились в отдушину в бесконечной череде тоскливых и мрачных дней накануне весны. Дэн Ричардс оказался веселым и милым, и я пожалела, что и он, и я состояли в браке, потому что легко могла бы в него влюбиться. Его шутки и изысканные манеры помогли мне на какое-то время забыть Дмитрия. Он с такой нежностью рассказывал о беременной жене, что у меня тоже возникло желание довериться кому-то. Слушая его, я думала о том, что, возможно, когда-нибудь снова полюблю. Постепенно я становилась такой же, какой была до того, как у меня забрали мать, и снова начала верить в доброту людей.

Как-то раз Дэн опоздал на урок. Я посматривала на остальные группы, которые оживленно общались, и пыталась скоротать время тем, что принялась запоминать имена и годы жизни президентов, чьи суровые лица смотрели с портретов, развешанных на стенах. Дэн вбежал в зал, запыхавшись. В волосах у него застряло несколько рисовых зернышек, туфли были в пыли. Он нервно тер руками колени и забывал новые слова уже через минуту после того, как я их произнесла.

— Что случилось? — не выдержав, спросила я.

— Это из-за Полли. Я только что отправил ее обратно в Штаты.

— Почему?

Дэн сглотнул, словно во рту у него пересохло.

— Политическая ситуация здесь становится слишком напряженной, — сказал он. — Когда в Китай вторглись японцы, они многих американских женщин и детей бросили в лагеря. Я не хочу рисковать. Если бы вы были моей женой, я бы и вас выслал отсюда, — добавил он.

Меня тронула его забота.

— Нам, русским, некуда идти, — вздохнула я. — Китай — наш дом.

Посмотрев по сторонам, он наклонился и тихо произнес:

— Аня, это секретная информация, но Чан Кайши собирается оставить город. Американское правительство сообщило, что больше не будет помогать националистическому правительству. Наше оружие оказывалось в руках коммунистов каждый раз, когда кто-нибудь из националистических генералов решал перейти на другую сторону. Британия советует своим подданным не паниковать и заниматься текущими делами, но мы и так уже засиделись в Китае. Настало время уходить.

Позже, за пирогами и закусками, Дэн сунул мне в руку записку и сжал мои пальцы.

— Отнеситесь к этому серьезно, Аня, — шепнул он. — Григорий Бологое, это казак, ведет переговоры с Международной организацией беженцев о том, чтобы эвакуировать русских из Шанхая. В скором времени на Филиппины отправляется корабль. Если останетесь, китайские коммунисты отправят вас в Советский Союз. Последние шанхайские русские, вернувшиеся туда, были расстреляны как шпионы.

Не обращая внимания на дождь, я опрометью бросилась домой с запиской Дэна в руке. Мне было больно и страшно. Уехать из Китая? Но куда? Покинуть Китай означало потерять надежду когда-либо снова встретиться с матерью. Как она узнает, где меня искать? Я подумала о миссис Ричардс, беременной и счастливой, которая спокойно возвращалась в Америку, где скоро к ней присоединится любящий, преданный муж. Как все-таки непредсказуема судьба! Почему именно на мою долю выпало истретить Дмитрия? Я сложила руки на плоском животе. Мужа у меня больше нет, но, может, ребенок принесет счастье? Я представила себе девочку, темноволосую и с янтарными глазами, как у моей матери.

В квартире было темно. Мэй Линь меня не встретила, и я решила, что она отправилась в магазин или легла вздремнуть у себя в комнате. Я закрыла входную дверь и начала снимать шубу. Но вдруг мой нос уловил пряный запах табака, по спине пробежал холодок. Я начала всматриваться в тень рядом с диваном, пока та не приобрела отчетливые контуры. Дмитрий. Красный кончик сигареты у него во рту горел, как уголек в темноте. Глядя на него, я не могла понять, кто стоит в тени, то ли Дмитрий, то ли его призрак. Я зажгла свет. Он молча смотрел на меня, не выпуская изо рта сигарету, словно не мог без нее дышать. Я прошла в кухню и поставила на плиту чайник. Когда вода закипела, заварила чай, но ему не предложила.

— Я сложила твои оставшиеся вещи в чемодан. Он в шкафу, в коридоре, — сказала я. — Это на тот случай, если ты их искал и не нашел. Когда будешь уходить, запри дверь.

Я закрыла за собой дверь спальни. Я слишком устала для разговоров, и мне совершенно не хотелось, чтобы общение с Дмитрием причинило мне новую боль. Я сбросила туфли и стянула через голову платье. В комнате было холодно. Зарывшись в одеяло, я стала вслушиваться в дождь. Сердце гулко стучало в груди, но кто был тому виной, Дмитрий или Дэн, я не понимала. Я посмотрела на маленькие золотые часы на столике у кровати, подарок от Михайловых на помолвку. Прошел час, и я решила, что Дмитрий уже ушел. Но только у меня начали закрываться глаза, дверь в спальню распахнулась и вошел Дмитрий. Я повернулась на бок, притворяясь, что сплю. Сердце замерло у меня в груди, когда я почувствовала, что он опустился на кровать. Кожа у него была холодная как лед. Он положил руку мне на бедро, и я словно окаменела.

— Уходи, — твердо произнесла я.

Его пальцы сжались крепче.

— После того как ты поступил со мной, ты не можешь просто так взять и вернуться.

Дмитрий не проронил ни слова. Было слышно лишь тяжелое дыхание. Я сжала ладонь так сильно, что ногти впились в кожу и выступила кровь.

— Я тебя больше не люблю, — сказала я.

Рука скользнула по моей спине. Его кожа уже не казалась мягкой, как замша. Это была наждачная бумага. Я попыталась оттолкнуть его, но он сжал мне щеки руками, заставляя посмотреть на себя. Даже в темноте я смогла увидеть, как он истощен. Амелия высосала его до дна и вернула мне пустым.

— Я тебя больше не люблю, — повторила я.

Горячие слезы упали мне на лицо. Они обожгли кожу, как огонь.

— Я дам тебе все, что ты захочешь, — глотая слезы, произнес он.

Я оттолкнула его и выбралась из постели.

— Я не хочу тебя! — закричала я. — Я больше тебя не хочу!

На следующее утро мы с Дмитрием завтракали в бразильском кафе на авеню Жоффр. Он сидел, подставив вытянутые ноги под лучи слабого солнца, проникающие в зал через окно. Глаза его были закрыты, и казалось, что мыслями он где-то очень далеко. Я вилкой выбирала из омлета грибы, собираясь полакомиться ими в конце. «Грибы в лесу прячутся, как клады, и ждут внимательного грибника». Я вспомнила песню, которую пела мне мать. В кафе не было никого, кроме усатого официанта, который возился за стойкой, делая вид, что протирает ее. Пахло деревом, маслом и луком. Даже сейчас, когда я ощущаю подобную смесь запахов, мне вспоминается утро, когда ко мне вернулся Дмитрий.

Я хотела знать, вернулся ли он потому, что все-таки любил меня, или потому, что у них с Амелией не заладилось. Но напрямую спросить я не решалась. Вопросы жгли язык, как горький перец. Недосказанность разделяла нас подобно стене. Вслух про-ичпести имя этой коварной женщины означало вызвать к жизни ее дух, а на это у меня храбрости не хватало.

Спустя какое-то время Дмитрий сел нормально, расправив плечи.

— Тебе нужно вернуться в дом, — сказал он.

Сама мысль о том, что я снова увижу дом Сергея, причинила мне боль. Я не хотела жить там, где они были вместе. Я не хотела, чтобы каждый предмет мебели напоминал мне о предательстве. Мне была невыносима мысль о том, что я буду спать и своей старой кровати после того, как она была осквернена.

— Нет, я не хочу, — ответила я, отодвигая тарелку.

— В доме жить безопаснее, а это сейчас очень важно.

— Я не хочу переезжать в дом, я не хочу его даже видеть.

Дмитрий потер лицо.

— Если коммунисты ворвутся в город, твоя улица окажется у них первой на пути к концессии. Квартира никак не защищена, а дом по меньшей мере окружен стеной.

Он был прав, но мне все равно не хотелось переезжать.

— Что, по-твоему, они сделают, если придут к власти? — спросила я. — Вышлют всех нас, как и мою мать, в Советский Союз?

Дмитрий пожал плечами.

— Нет, не думаю. Кто же для них тогда будет зарабатывать деньги? Они свергнут правительство и приберут к рукам всю деловую жизнь Китая. Меня беспокоят ограбления и погромы, которые могут начаться.

Дмитрий решительно поднялся. Увидев, что я все еще сомневаюсь, он протянул руку.

— Аня, я хочу, чтобы ты была рядом со мной, — сказал он.

Сердце замерло у меня в груди, как только я увидела дом.

Землю в саду размыло дождями. Никто не подрезал розовые кусты. Страшные ползучие побеги карабкались по стенам, впиваясь в оконные рамы, оставляя коричневые шрамы на краске. Гардения потеряла все листья, превратилась в голую палку, торчащую из земли. Клумбы сплошь были забиты комьями грязи. Несмотря на приближающуюся осень, никто не позаботился о том, чтобы пересадить цветы. Из прачечной донесся голос Мэй Линь, она что-то напевала. Я поняла, что Дмитрий, должно быть, перевез ее в дом еще вчера.

Дверь открыла старая служанка. Увидев меня, она улыбнулась, и в ее запавших глазах блеснули искорки. На секунду лицо китаянки озарилось. За все те годы, что я знала ее, она ни разу не улыбалась мне. Странно, но сейчас, когда мы оказались на краю беды, Чжунь-ин вдруг решила полюбить меня. Дмитрий помог ей занести во двор мои чемоданы. Других слуг почему-то не было видно.

Стены гостиной пустовали, все картины куда-то пропали. Остались лишь дырочки от креплений, на которых они раньше висели.

— Я их спрятал. Для безопасности, — объяснил Дмитрий.

Старая служанка начала распаковывать чемоданы и заносить мою одежду наверх. Дождавшись, когда она скрылась из виду и не могла услышать моих слов, я повернулась к Дмитрию и сказала:

— Не лги мне. Никогда больше не лги мне.

Он вздрогнул, словно получил от меня пощечину.

— Ты их продал, чтобы потратить деньги на клуб. Я не дура; И не девчонка, хоть ты меня и считаешь такой. Я повзрослела, Дмитрий. Посмотри на меня. Я постарела.

Дмитрий зажал мне рот рукой и притянул к своей груди. Он выглядел совершенно измученным и тоже постарел. Я это чувствовала. Сердце у него еле слышно билось. Он сильнее стиснул мои руки и прикоснулся своей щекой к моему лицу.

— Она забрала их, когда ушла.

От его слов я вздрогнула, как от удара кнутом. Стало невыносимо больно. Значит, она ушла от него, а не он бросил ее ради меня. Я отстранилась и, отойдя к серванту, спросила:

— Она больше не вернется?

— Нет, — ответил Дмитрий, пристально глядя на меня.

Я глубоко вдохнула. Мне предстояло сделать выбор между двумя разными мирами. В одном из них я собирала чемоданы и возвращалась в квартиру, в другом оставалась с Дмитрием. Я сжала ладонями виски.

— Тогда забудем о ней, — жестко произнесла я. — Выбросим ее из нашей жизни.

Дмитрий бросился ко мне и уткнулся лицом в плечо.

— «Она», «ее», «была»… Такими словами мы теперь будем о ней говорить, — сказала я.

Танки Национально-освободительной армии грохотали по городу день и ночь. Казни сторонников коммунистов прямо на улицах стали обычным делом. Однажды по пути на базар я прошла мимо четырех отрубленных голов, насаженных на дорожные знаки, и обратила на них внимание, только когда у меня за спиной закричали девочка и ее мать. В те дни на улицах пахло кровью.

Следуя правилам комендантского часа, мы открывали клуб только три раза в неделю, что, в общем-то, было нам на руку, поскольку в заведении не хватало работников. Все повара уехали либо на Тайвань, либо в Гонконг; из музыкантов в городе остались исключительно русские. Тем не менее, когда мы открывались, в клубе во всем блеске собирались его завсегдатаи.

— Я не позволю кучке недовольных крестьян портить мне жизнь, — в один из вечеров заявила мне мадам Дега, глубоко затягиваясь сигаретой, вставленной в длинный мундштук. — Дай им волю, так они уничтожат все вокруг.

Ее пуделя задавила машина, но она мужественно перенесла эту потерю и завела себе попугая, которого звали Фи-Фи.

Подобное настроение читалось в глазах и других постоянных посетителей, которые остались в Шанхае. Британские и американские коммерсанты, голландские владельцы торговых судов, нервные китайские предприниматели. Отчаянное желание вести привычный образ жизни заставляло этих людей собираться в клубе, что и держало нас на плаву.

Несмотря на хаос, царивший на улицах, мы пили дешевое вино, как когда-то марочные вина лучших сортов, и ели нарезанное кубиками копченое мясо с тем же видом, с каким раньше наслаждались икрой. Когда выключалось электричество, мы зажигали свечи. Каждую ночь мы с Дмитрием танцевали в зале, словно новобрачные. Война, смерть Сергея, Амелия — все это казалось страшным сном.

По вечерам, когда клуб не работал, мы с Дмитрием оставались дома. Мы читали друг другу книги или слушали пластинки. В центре огромного агонизирующего города мы стали жить жизнью обычной супружеской пары. Амелия превратилась в призрак лишь изредка залетавший в дом. Иногда я чувствовала ее запах на подушке или замечала блестящую черную волосинку на щетке. Но я не встречалась с Амелией и ничего не слышала о ней, пока через несколько недель после того, как я переехала в дом, не зазвонил телефон. Трубку сняла старая служанка. Теперь, когда в доме не было дворецкого, у старухи вошло в привычку разговаривать по-английски и подходить к телефону. Я сразу поняла, кто звонит, увидев, как Чжунь-ин вбежала в комнату и как она старательно избегала встречаться со мной глазами. Она что-то шепнула Дмитрию.

— Скажи ей, что меня нет дома, — бросил он.

Служанка пошла обратно в прихожую и уже взяла трубку, чтобы передать послание, когда Дмитрий, достаточно громко, чтобы его услышала и Амелия, крикнул:

— Скажи, чтобы она больше сюда не звонила!

На следующий день я получила срочную записку от Любы с просьбой встретиться в клубе. Мы не виделись около месяца, и, когда заприметила ее в вестибюле, в пышной шляпе, но с мертвенно-бледным лицом, я не на шутку испугалась.

— Что с вами? — вскрикнула я.

— Мы уезжаем, — сообщила она. — Вечером отправляемся в Гонконг. Сегодня последний день, когда действительны выездные визы. Аня, ты должна ехать с нами.

— Я не могу, — сказала я.

— У тебя больше не будет шанса выбраться отсюда. У Алексея в Гонконге брат. Мы можем сделать вид, что ты наша дочь.

Никогда еще я не видела Любу такой взволнованной и испуганной, хотя именно ее я должна была благодарить за то, что смогла пережить кризис своей семейной жизни. Однако, взглянув на остальных женщин в зале, тех немногих, кто еще посетил клуб, я заметила, что на их лицах то же самое выражение мимического страха.

— Ко мне вернулся Дмитрий, — начала объяснять я. — Вряд ли он захочет бросить клуб, а я, разумеется, останусь с мужем. — Я прикусила губу и перевела взгляд на свои руки. Еще один близкий человек покидал меня. Если Люба уедет из Шанхая, мы, скорее всего, уже никогда не встретимся.

Люба раскрыла сумочку и достала носовой платок.

— Я же говорила, что он вернется, — пробормотала она, подпоен платок к глазам. — Я бы могла помочь вам обоим уехать, но ты права насчет Дмитрия, клуб он не оставит. Жаль, что они с моим мужем перестали быть друзьями. Алексей, наверное, смог бы его убедить в необходимости отъезда.

Появился метрдотель и объявил, что наш столик готов. Когда мы заняли места, Люба заказала бутылку лучшего шампанского и творожный пудинг на десерт. Принесли шампанское, И она залпом выпила первый бокал.

— Я сообщу тебе наш адрес в Гонконге, — с твердостью в голосе заявила она. — Если тебе понадобится наша помощь, любая, дай мне знать. Хотя мне было бы намного спокойнее, если бы я знала, что и вы собираетесь уехать из Шанхая.

— В клуб все еще ходят очень многие из старых посетителей, — сказала я. — Но если и они начнут уезжать из города, обещаю, я поговорю с Дмитрием.

Люба кивнула.

— У меня есть новости о том, что случилось с Амелией. — Она внимательно посмотрела на меня.

Я впилась пальцами в сиденье стула, не зная, хочу ли это слышать.

— Мне рассказали, что она начала охотиться за одним богатым техасцем. Но тот, судя по всему, оказался хитрее ее предыдущих жертв. Получив то, что ему было нужно, он бросил ее. На этот раз ее просто-напросто провели.

Я поведала Любе о том, как вчера вечером Дмитрий крикнул Амелии, чтобы она больше не звонила.

Кажется, шампанское немного успокоило нервы Любы. У нее на лице появилась улыбка.

— Так, значит, эта стерва решила еще раз попытать счастья, — усмехнулась Люба. — Не переживай, Аня. Он уже освободился от ее чар. Прости его и люби всем сердцем.

— Буду любить, — сказала я, чувствуя, как неприятно мне говорить об Амелии. Она была как вирус, который спит, пока о нем не вспоминаешь.

Люба осушила еще один бокал шампанского.

— Эта дамочка — дура, — заявила Люба. — Она всем рассказывает, что в Лос-Анджелесе у нее есть связи с богатыми людьми. Амелия хочет открыть свой собственный клуб «Москва — Лос-Анджелес». Просто смешно!

Когда мы вышли из клуба, шел дождь. Мы поцеловались на прощание. Выпитое шампанское помогло нам сдержать слезы. Я провожала Любу взглядом, пока она пробиралась через толпу и садилась в рикшу. «Что случилось со всеми нами? — подумала я. — Ведь это мы когда-то танцевали вальс в клубе „Москва — Шанхай“ и пытались петь, как Жозефина Бейкер».

Всю ночь тревожно завывали сирены и где-то вдалеке были слышны выстрелы. Утром в саду я увидела Дмитрия, который стоял по щиколотку в грязи.

— Они закрыли клуб, — сказал он.

Его лицо было пепельно-серым. В полных отчаяния глазах я увидела маленького Дмитрия, мальчика, который потерял мать. Как будто не желая соглашаться с очевидным, он покачал головой и прохрипел:

— Мы погибли.

— Но ведь это на время, пока все не утрясется, — попыталась я утешить мужа. — Я к этому была готова. У нас все есть, чтобы продержаться несколько месяцев.

— Ты разве не слышала? — зло крикнул он. — Коммунисты захватили власть! Они хотят, чтобы все иностранцы убрались отсюда. Все, в том числе и мы. Американское консульство и Международная организация беженцев зафрахтовали корабль.

— Тогда давай уедем, — твердо произнесла я. — Начнем все снова.

Дмитрий опустился на колени в грязь.

— Ты слышала, что я сказал, Аня? Беженцы! Мы не сможем ничего с собой взять.

— Тогда давай просто уедем, Дмитрий. Нам и так повезло, что кто-то согласился нам помочь.

Он поднес к лицу заляпанные грязью руки и прижал их к глазам.

— Мы станем бедными.

Слово «бедными» он произнес так, словно это был смертный приговор, ноя, как ни странно, почувствовала облегчение. Мы станем не бедными. Мы станем свободными. Я не хотела уезжать из Китая, потому что он меня связывал с матерью. Но тот Китай, который знали мы, прекратил существование. Он, как вода, в мгновение ока просочился у нас между пальцами. Никто был не в силах что-либо изменить. Даже мать согласилась Ом с тем, что нам с Дмитрием следует воспользоваться шансом все начать заново.

Старая служанка переменилась в лице, когда я сообщила ей, что она и Мэй Линь должны покинуть дом, потому что оставаться с нами теперь небезопасно. Я сложила в большие сумки нею еду, какую смогла найти в доме, и сунула старухе пачку денем; велев спрятать их под платьем. Мэй Линь вцепилась в меня руками и не хотела отходить ни на шаг. Дмитрию пришлось помочь мне усадить ее в рикшу.

— Вам нужно ехать вместе, — объяснила я девочке.

Когда рикша скрылся из виду, у меня на глаза навернулись слезы. Мне вдруг ужасно захотелось оставить Мэй Линь рядом с собой. Но я понимала, что девочку не выпустят из страны.

Мы занимались любовью с Дмитрием под рев пролетающих бомбардировщиков и эхо далеких взрывов.

— Простишь ли ты меня, Аня? Простишь ли когда-нибудь? — позже спросил меня Дмитрий. Я сказала, что уже простила.

Утром начался проливной дождь. Он барабанил по крыше подобно пулеметной очереди. Я выскользнула из объятий Дмитрия и подошла к окну. Вода, льющаяся с неба, собиралась на земле, превращаясь в мощные потоки, и смывала с улиц грязь, Я повернулась, посмотрела на обнаженное тело Дмитрия, который все еще спал, и подумала, как хорошо было бы, если дождь мог так же легко смыть прошлое. Дмитрий зашевелился и, приоткрыв веки, посмотрел на меня.

— Из-за дождя не переживай, — пробормотал он. — В консульство я пойду пешком. Собирай чемоданы, а я вечером вернусь и заберу тебя.

— Все будет хорошо, — говорила я, помогая ему застегнуть рубашку и надеть плащ. — Никто не хочет нашей смерти. Они просто добиваются, чтобы мы уехали из их страны.

Он погладил меня по щеке.

— Ты действительно считаешь, что мы сможем начать все сначала?

Мы вместе обошли весь дом, понимая, что уже вечером не будем отдыхать на этих мягких диванах и смотреть на сад из этих великолепных окон. Что станет с домом? Какое применение найдут ему коммунисты? Хорошо, что Сергею не суждено было увидеть, как погибнет любимое детище Марины. Я поцеловала Дмитрия и проводила взглядом до ворот. Укрываясь от дождя, он побежал по садовой дорожке, подняв воротник плаща и вжав голову в плечи. Мне захотелось пойти с ним, но времени оставалось мало, а мне еще нужно было приготовить все для отъезда.

Весь день я занималась тем, что извлекала из своих ювелирных украшений драгоценные камни и жемчуг и вшивала их в носки, швы нижнего белья и подол платьев. Сохранившиеся части нефритового ожерелья матери я спрятала в основание матрешки. Дорожной одежды у меня не было, поэтому в чемоданы я сложила свои самые дорогие платья, надеясь, что хотя бы смогу продать их. Собираясь, я испытывала смешанное чувство страха и возбуждения. Ни у Дмитрия, ни у меня не было уверенности в том, что коммунисты выпустят нас. Если они такие же люди, как Тан, то наверняка не выпустят. Подчиняясь неодолимой жажде мести, они просто казнят нас. Тем не менее, складывая вещи, я пела, потому что была счастлива и снова любила. Когда стемнело, я задернула все шторы и пошла в кухню, где зажгла свечи и попыталась приготовить праздничный ужин, используя те продукты, которые у нас остались. Прямо ни полу я расстелила белую скатерть и расставила свадебные тарелки и бокалы. Сегодня мы будем пользоваться ими в последний раз.

Когда настало утро следующего дня, а Дмитрий так и не вернулся, я попробовала позвонить в консульство, но линия не работала. Я подождала еще два часа, чувствуя, как от волнения у меня вспотели подмышки и стала мокрой спина. Дождь утих, я накинула плащ, натянула туфли и побежала в консульство. И коридорах и зале толпились люди. Мне вручили билетик и велели дожидаться своей очереди. Я напряженно всматривалась и толпу, пытаясь увидеть Дмитрия.

Вместо Дмитрия я заметила Дэна Ричардса, который выходил из своего кабинета. Когда я окликнула его, он сразу узнал меня и жестом показал, чтобы я подошла.

— С ума сойдешь с такой работой, Аня, — пожаловался Дэн, закрывая за нами дверь и помогая мне снять плащ. — Хотите чаю?

— Я ищу мужа, — сказала я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Вчера он пришел сюда, чтобы взять пропуск на корабль, который перевозит беженцев, но так и не вернулся.

На добродушном лице Дэна появилось выражение озабоченности. Он усадил меня в кресло и похлопал по руке.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — мягко произнес он. — У нас тут полнейший хаос. Я сейчас узнаю, что произошло.

Он вышел из кабинета. Я осталась неподвижно сидеть в кресле, рассматривая китайские древности и книги, часть которых уже была уложена в коробки.

Дэн вернулся через час с непривычно мрачным выражением лица. Я вскочила с кресла, с ужасом ожидая услышать, что Дмитрий погиб. В руке Дэн держал какую-то бумагу. Он поднял ее и показал мне. Фотография Дмитрия. Глаза, которые я так любила.

— Аня, это ваш муж? Дмитрий Любенский?

Я кивнула, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от ужасного предчувствия.

— Боже правый, Аня! — воскликнул Дэн, бессильно опускаясь в кресло и проводя рукой по взъерошенным волосам. — Вчера вечером Дмитрий Любенский сочетался браком с Амелией Миллман. Сегодня утром они уплыли в Америку.

Я стояла перед заколоченными дверьми и окнами клуба «Москва — Шанхай». Дождь прекратился. Невдалеке были слышны выстрелы. Глаза замечали каждую мелочь, каждую щербинку на портике, каменных ступенях, мраморных львах, охраняющих вход. Пыталась ли я навсегда запомнить их или просто смотрела на все это в последний раз, прежде чем забыть? Сергей, Дмитрий и я, танцующие под музыку кубинского оркестра, свадьба; похороны, последние дни… За моей спиной пробежала семья; мать на ходу пыталась успокоить плачущих детей, отец, сгорбившись, тащил повозку, груженную чемоданами и кофрами, которые у них наверняка конфискуют еще до того, как они доберутся до порта.

Дэн дал мне один час.

Потом я должна была вернуться в консульство. Он зарезервировал мне место на корабле ООН, который направлялся на Филиппины. У меня будет статус беженки, но я буду одна. Камни и жемчуг, вшитые в чулки, впивались в пальцы на ногах. Все остальные драгоценности попадут в руки толпы, которая захватит дом. Все, кроме обручального кольца. Я подняла руку, кольцо блеснуло в свете выглянувшего из-за туч солнца. Взойдя по ступенькам, я приблизилась к сидевшему у двери мраморному льву, который грозно скалил пасть, и положила кольцо ему на язык. Мое подношение Мао Цзэдуну.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

8. Остров

Корабль, увозивший нас из Шанхая, загудел, чуть накренился и на полной скорости двинулся вперед, выбрасывая из труб клубы дыма. Я смотрела, как город постепенно исчезал из виду, а внизу о борт разбивались волны, обдавая ноги холодными брызгами. В домах на Банде не горел свет, они замерли, словно скорбящие родственники на похоронах близкого человека. Улицы были безлюдны и спокойны; они напряженно ждали, что случится дальше. Когда мы достигли устья реки, беженцы, собравшиеся на палубе, принялись кричать, смеяться и плакать. Кто-то замахал красно-сине-белым флагом, символом монаршей власти. Мы были спасены. Другие корабли, вывозившие беженцев, были обстреляны или вовсе потоплены, не успев добраться до того места, где сейчас находились мы. Пассажиры бегали от одного борта к другому, обнимались, не сдерживая радости. Одной мне было невесело, словно утраченная жизнь якорем тянула меня на дно. Я как будто не плыла по реке, а погружалась в нее, и мутная вода уже смыкалась у меня над головой.

Второе предательство Дмитрия заставило меня тосковать о матери сильнее, чем за все годы разлуки с ней. Я взывала к ней, ее лицо виделось мне и в затянутом небе, и в белой пене, которая, как простыня, пролегла между мной и страной, где я родилась. Мысли о матери успокаивали меня. Только она могла понять, что мучает ее повзрослевшую дочь.

Я снова лишилась любимого человека и оказалась в изгнании.

Никого из людей на корабле я не знала, хотя многие, похоже, общались между собой раньше. Все мои знакомые русские уже успели покинуть Китай. Но тут было немало богатых людей, как и семей среднего достатка, владельцев магазинов, оперных певцов, а также воров-карманников, поэтов и проституток. Мы, представители высшего общества, выглядели совершенно нелепо. В первый вечер многие женщины пришли в столовую в мехах и вечерних платьях. Зачерпывая гнутыми ложками суп из щербатых тарелок, мы не обращали внимания на то, что вместо хрустальных бокалов перед нами стояли железные кружки, а скатерти заменяли старые салфетки. Все мы были преисполнены былой значимости настолько, что вели себя так, будто ужинали где-нибудь в «Империале». После ужина нам раздали листки с графиком дежурства по столовой на следующие двадцать дней плавания. Сидевшая рядом со мной женщина приняла протянутый ей листок пальцами, унизанными кольцами с бриллиантами, так, словно ей вручили меню, и, пробежав его глазами, удивленно заморгала.

— Не понимаю, — протянула она, осматриваясь вокруг, будто хотела увидеть того, кто был ответственен за подобное безобразие. — Это какая-то ошибка. Не может быть, что они имели в виду меня!

На следующий день один из вахтенных выудил из вороха одежды на тележке, которую толкал перед собой по палубе, простое голубое платье и вручил его мне. Оно оказалось на размер больше, чем нужно; талия и рукава были сильно потерты, а кремовая подкладка, вся в пятнах, пахла плесенью. Я надела его в ванной и посмотрела на себя в зеркало, над которым горела ослепительно яркая лампа. Этого ты боялся, Дмитрий? Что нам придется носить одежду с чужого плеча?

Я ухватилась за края раковины обеими руками. Мне показалось, что пространство вокруг меня завертелось. Неужели Дмитрий так хотел заполучить клуб «Москва — Лос-Анджелес», что был готов пожертвовать мною? В то утро, когда он уходил в консульство, его глаза не были глазами предателя. Я хорошо помнила, как помогала ему застегивать рубашку. Казалось, ничто не могло повлиять на его решение вернуться за мной. Что же произошло позже? Где и как Амелия перехватила его? Я закрыли глаза и представила, как красные губы американки нашептывают заклинания: «Тебе будет несложно начать все заново… Националисты уничтожили тысячи документов перед тем, как сбежать. Наверное, не осталось никаких формальных записей о том, что ты женат. Во всяком случае, ничего такого, о чем было бы известно правительству Соединенных Штатов». Я представила, как Дмитрий произносит «согласен» на их наспех организованной свадьбе. Дрогнуло ли что-нибудь у него в душе в ту секунду, когда он обрекал меня на смерть?

Мысль о том, как сильно я любила его и каким слабым оказалось его чувство ко мне, доводила меня до безумия. Любовь Дмитрия была похожа на Шанхай. Все выглядело красиво только снаружи, а внутри было порочным и гнилым. Его любовь совсем не походила на любовь моей матери, хотя и он, и она оставили в моей душе печать о прошлом.

Большинство беженцев на корабле пребывали в приподнятом настроении. Женщины собирались у планшира поболтать и посмотреть на море, мужчины пели песни, драя палубы, дети прыгали со скакалками и обменивались игрушками. Но каждую ночь они из иллюминаторов своих кают всматривались в небо, проверяя по луне и звездам, не изменил ли корабль курс. Они научились не доверять никому. Только знаки на небе могли заставить этих людей поверить в то, что их все еще везут на Филиппины, а не в Советский Союз.

Если бы я оказалась в трудовой колонии, мне было бы все равно, потому что хуже, чем сейчас, быть уже не могло.

Остальные же, напротив, вели себя так, будто были благодарны за то, что их согласились взять на корабль. Они безропотно мыли палубу, чистили картошку и обсуждали, какие страны смогут принять их после Филиппин. Франция, Австралия, Соединенные Штаты, Аргентина, Чили, Парагвай. Люди произносили эти названия с особым упоением, словно читали стихи. Я же ничего не планировала и даже не хотела думать о том, что сулит будущее. Боль в сердце была жестокой, и я думала, что умру раньше, чем корабль достигнет берега. Вместе с остальными беженцами я тоже драила палубу, но когда все шли отдыхать, продолжала натирать крепежи и ограждение до тех пор, пока руки не начинали покрываться мозолями и кровоточить. Я прекращала работу только тогда, когда бригадир, хлопая меня по плечу, говорил:

— Аня, конечно, замечательно, что ты так стараешься, но тебе нужно поесть.

Корабль превратился для меня в чистилище, единственный способ найти выход и не сдаться. Пока я чувствовала боль, я знала, что не умру. Раз есть наказание, должно быть и искупление.

На шестой день плавания я проснулась от острой боли в левой щеке. Кожа на ней покраснела, стала очень чувствительной и покрылась красными пузырьками, похожими на укусы насекомых. Корабельный врач осмотрел мое лицо и покачал головой.

— Это нервное. Все пройдет, когда отдохнете.

Но воспаление не проходило. Лицо таким и осталось до конца плавания. Я выглядела словно прокаженная.

На пятнадцатый день влажная тропическая жара накрыла нас, как облаком. Синевато-стальная вода вдруг стала лазурной и прозрачной, воздух наполнился запахом тропических растений. Мы проплывали мимо островов с крутыми скалами и белоснежными песчаными отмелями. Каждый вечер небо над горизонтом озарялось пылающим закатом. Тропические птицы подлетали и садились на палубу, некоторые совершенно не боялись людей и перепархивали с ограждения палубы прямо на руки или плечи пассажиров. Но эта райская красота кое у кого из русских шанхайцев вызвала тревогу. По кораблю поползли слухи о ритуалах вуду и человеческих жертвоприношениях. Кто-то спросил капитана, правда ли, что на острове Тубабао раньше была колония прокаженных. Капитан заверил нас, что вся территории острова обработана ДДТ и последний прокаженный покинул его уже очень давно.

— Не забывайте, что наш корабль последний, который приплывет туда, — сказал он. — Ваши соотечественники уже давно обустроились на острове и с нетерпением ждут вас.

На двадцать второй день раздался крик одного из матросов, и мы все ринулись на палубу, чтобы бросить первый взгляд на остров. Я прикрыла рукой глаза и стала щуриться на солнце, всматриваясь вдаль. Тубабао вздымался из морских волн, молчаливый, загадочный, окутанный туманной дымкой. Две огромные горы, покрытые тропической растительностью, очертаниями напоминали фигуру женщины, лежащей на боку. В районе живота и бедер уютно расположилась бухта, на белоснежном песчаном берегу которой росли кокосовые пальмы. Единственным признаком присутствия на острове человека был пирс, вытянувшийся в море от самой отмели.

Мы пристали к острову и выгрузили багаж. Потом нас распределили по группам и отвезли на берег на скрипучей барже, пропахшей мазутом и водорослями. Баржа плыла медленно, и, когда капитан-филиппинец показал на чистейшую воду за бортом, многие из нас стали наблюдать за весело носившимися стайками разноцветных рыбок. Чуть наклонившись, я увидела, как со дна, вскружив облачко песка, поднялось нечто похожее на электрического ската. Рядом со мной на потрескавшейся деревянной скамье сидела средних лет женщина в туфлях на высоких каблуках и шляпке с шелковым цветочком. Ее руки были аккуратно сложены на коленях, а спину она держала так, словно приехала на оздоровительный курорт, где собиралась отдохнуть денек-другой. На самом деле никто из нас не знал, что случится с нами даже через час. В ту минуту я поняла всю абсурдность ситуации. Людям, которые чувствовали себя как рыба в воде в одном из самых больших и густонаселенных в мире городов, предстояло строить новую жизнь на заброшенном в Тихом океане островке. У пирса нас дожидались четыре автобуса. Это были старые, изношенные машины, без стекол, с ржавыми боками.

Мужчина в форме американского военного моряка с волосами, похожими на стальную стружку, и загорелым лицом вышел нам навстречу из автобуса и велел занимать места. Сидячих мест не хватило, поэтому большинству пришлось стоять. Какой-то мальчик уступил мне место, и я с благодарностью села. Ноги обожгло раскаленной кожей сиденья, и я, убедившись, что никто на меня не смотрит, стянула чулки на лодыжки, сняла и спрятала их в карман. Приятно было ощутить на ногах и ступнях свежий воздух.

Автобус, подпрыгивая и громыхая, ехал по грязной, разбитой дороге. Воздух был насыщен запахом банановых деревьев, растущих по обеим сторонам. Перед глазами то и дело мелькали домики с крышами из пальмовых листьев, где обязательно какой-нибудь филиппинец держал в протянутых руках ананас или бутылку с газированной водой. Американец, перекрикивая гул мотора, сказал, что его зовут Ричард Коннор и что он — сотрудник Международной организации беженцев, МОБ.

Сам лагерь находился недалеко от берега, но из-за ужасной дороги поездка показалась невероятно долгой. Автобусы остановились у открытого бара, в котором, впрочем, никого не было. Стойка, сплетенная из пальмовых листьев, карточные столы и шезлонги глубоко увязли в песчаном грунте. Я взглянула на меню, написанное мелом на черной доске: каракатица в кокосовом молоке, блины с сахаром, лимонад. Коннор повел нас по мощеной дорожке через ряды армейских палаток. В некоторых полотнища, заменявшие двери, были подняты, чтобы впустить дневной бриз. Внутри были видны раскладушки и перевернутые ящики, которые заменяли столы и стулья. На центральных опорных столбах висели простые лампочки без всякой оправы, у входа стояли примусы. В одной из палаток ящики были аккуратно накрыты тканью, а на них стояла посуда из кокосовых орехов. Удивительно, что подобные предметы удалось вывезти из Китая! Тут были швейные машинки, кресла-качалки, мне на глаза попалась даже одна статуя. Все это было имуществом тех, кто уехал из Китая, не дожидаясь, когда придут коммунисты.

— А где все? — спросила Коннора женщина в шляпке с цветком.

Он улыбнулся.

— Я полагаю, на пляже. В свободное время вы тоже не откажетесь пойти туда.

Мы прошли мимо открытого навеса. Под натянутой крышей четыре дородные женщины склонились над кипящим котлом. Они повернули потные лица в нашу сторону и прокричали: «Ура!» Улыбались они радушно, но их приветствие пробудило во мне тоску по дому. Господи, куда меня занесло?

Капитан Коннор вывел нас на площадь посреди палаточного города. Он взошел на деревянные подмостки, а мы, сидя под палящим солнцем, принялись слушать его наставления. Он рассказал, что лагерь поделен на секторы, в каждом есть общественная столовая и душевая. Во главе сектора стоит свой начальник. Наша территория выходила к заросшему ущелью — «неблагоприятное месторасположение с точки зрения безопасности и возможных встреч с дикими животными», — поэтому нашей первейшей задачей будет расчистка ущелья. У меня так сильно пульсировала кровь в висках, что я почти не слышала, что капитан говорил об ужасных ядовитых змеях и пиратах, которые по ночам выходят из джунглей, вооруженные боло[8], и уже ограбили трех человек.

Одиноких женщин обычно селили в двухместные палатки, по из-за близости к джунглям в нашем секторе в одну палатку селили по четыре, а то и по шесть женщин. Меня определили в палатку, где жили три молодые девушки из деревни близ Циндао, которые приплыли на остров еще раньше на «Кристобале». Их звали Нина, Галина и Людмила. Они не были похожи на шанхайских девушек: крепкие, розовощекие, веселые. Они помогли мне принести чемодан и показали, где выдают постельное белье.

— Ты слишком молода, чтобы быть здесь одной. Сколько тебе лет? — поинтересовалась Людмила.

— Двадцать один, — солгала я.

Они удивились, но ничего не заподозрили. Именно в тот момент я решила, что никогда не буду рассказывать о своем прошлом. Это было слишком больно. О матери я могла говорить потому что ее мне нечего было стыдиться, но о Дмитрии не хотелось даже вспоминать. Я мысленно представила, как Дэн Ричардс, оформляя мои документы на выезд из Шанхая, зачеркнул фамилию «Любенская» и написал мою девичью фамилию «Козлова».

— Поверь, — сказал он. — Настанет день, когда ты будешь рада, что не носишь фамилию мужа.

Мне на самом деле хотелось освободиться от нее.

— А чем ты занималась в Шанхае? — поинтересовалась Нина.

Немного помолчав, я ответила:

— Работала гувернанткой. При детях американского дипломата.

— Неплохая одежда для гувернантки, — заметила Галина, которая сидела на полу, поджав под себя ноги и наблюдая, как я распаковываю вещи. Она прикоснулась к зеленому чонсэму, краешек которого выглядывал из чемодана. Заправляя края простыни под матрац, я обронила:

— В мои обязанности также входило помогать встречать гостей.

Но, судя по совершенно невинному выражению лица Галины, за ее замечанием не стояло никакого подвоха. Остальные девушки тоже ничего не заподозрили, скорее были восхищены, Я запустила руки в чемодан и, достав платье, только сейчас заметила, что Мэй Линь, оказывается, зашила рукав.

— Бери его себе, — сказала я Галине. — Я все равно из него уже выросла.

Галина вскочила, приложила платье к груди и засмеялась. Я с отвращением посмотрела на разрезы по бокам. Такие сексуальные платья гувернантки не носят. Даже те, которые «встречают гостей».

— Нет, я слишком толстая для него, — сказала она, возвращая платье. — Но спасибо за предложение.

Я протянула платье двум другим девушкам, но те захихикали.

— Для нас оно слишком красивое, — качая головой, произнесла Нина.

Позже, когда мы шли в столовую, Людмила сжала мой локоть.

— Не грусти, — шепнула она. — Поначалу всем тяжело. Когда ты увидишь пляж и мальчиков, настроение у тебя тут же поднимется.

Но добрые слова заставили меня презирать себя еще сильнее. Она думала, что я такая же, как они, молодая беззаботная женщина. Могла ли я признаться им, что со своей молодостью я давно распрощалась? Что ее отнял у меня Шанхай?

Столовая нашего сектора представляла собой большой открытый навес, освещенный тремя лампочками по двадцать нить ватт. В их тусклом свете я разглядела с дюжину длинных столов. Нам подали вареные макароны и мясное рагу на оловянных тарелках. Пока мои попутчики по плаванию недовольно ковыряли еду, те, кто приехал на Тубабао раньше, уже вытирали тарелки кусочками хлеба. Какой-то старик сплюнул прямо на песчаный пол.

Заметив, что я ничего не ем, Галина сунула мне банку сардин.

— Добавь их к макаронам, — сказала она. — Для вкуса.

Людмила подтолкнула Нину локтем.

— Похоже, Аня шокирована.

— Аня, — обратилась ко мне Нина, приглаживая свои волосы, — скоро ты будешь выглядеть так же, как мы. Загоришь, полосы начнут виться. Ты станешь настоящей аборигенкой Тубабао.

На следующее утро я проснулась поздно. В палатке было жарко и пахло жжеными тряпками. Галины, Людмилы и Нины не было. Неубранные кровати еще сохраняли тепло их тел. Интересно, куда они могли пойти, подумала я, глядя на смятые покрывала. Но тишина была мне приятна. Мне не хотелось рассказывать о себе, отвечать на любопытные вопросы. Они, конечно, девушки милые и добрые, но между нами была огромная разница. Их семьи жили тут же, на острове, а я была совсем одна. У Нины, например, было семь братьев и сестер, у меня ни одного близкого человека. Будучи девицами на выданье, они наверное, мечтали о первом поцелуе, а меня, несмотря на мои семнадцать лет, уже бросил муж.

Под стену палатки юркнула ящерица. Она пряталась от птицы, которая осталась снаружи. Ящерица облизала выпученные глазки и несколько раз пробежала совсем близко от птицы, к. и, будто специально дразнила ее, подстегивая охотничий инстинкт. Мне была видна тень преследовательницы; птица хлопала крыльями и бессильно била в ткань клювом, все еще надеясь поймать увертливую ящерицу. Я откинула одеяло и села на край кровати.

Деревянный ящик, стоявший у центральной подпорки, служил туалетным столиком общественного пользования. Среди бус и разнообразных щеток я увидела маленькое ручное зеркальце с нарисованным китайским драконом с тыльной стороны Я взяла зеркальце и рассмотрела свою щеку. При ярком свете сыпь казалась еще более красной. Какое-то время я не отрывалась от зеркала, пытаясь привыкнуть к своему новому лицу. Мне стало страшно. Я выглядела уродливой, глаза казались маленькими и жестокими.

Ударом ноги я открыла свой чемодан. Единственное легкое платье, которое я привезла, было слишком элегантным для пляжа — итальянский шелк с отделкой из стекляруса. Придется надеть его.

В палатках, которые я проходила, направляясь к начальнику сектора, было полно людей. Кто-то отсыпался после ночного дежурства или после знакомства с «Сан Мигелем», популярным местным напитком. Кто-то мыл посуду или сидел в кресле-качалке у входа в свою палатку, читая книгу. Некоторые просто болтали с соседями. Все это напоминало воскресный пикник за городом. Молодые мужчины с коричневым загаром и ясными глазами провожали меня пристальным взглядом.

Я шла, высоко подняв голову, чтобы все видели рану на щеке и поняли, что ко мне лучше не приближаться.

Начальник сектора работал в ниссеновском бараке[9] с бетонным молом и выцветшими портретами царя и царицы над входом. Перед тем как войти, я постучала в закрытую москитной сеткой дверь.

— Входите, — раздался голос.

Я вступила в полумрак. Глазам понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к темноте. Я различила только раскладушку у двери да окно в стене напротив. Воздух был насыщен запахом средства от насекомых и автомобильной смазки.

— Осторожнее, — произнес голос.

Я вздрогнула и повернулась в ту сторону, откуда он прозвучал. И бараке было очень жарко, но все же прохладнее, чем в моей палатке. Сгусток темноты постепенно приобрел очертания мужской фигуры. Начальник сектора сидел за письменным сточим; маленькая лампа испускала лучик света, но его лицо оставалось в тени. Судя по силуэту, это был мускулистый мужчина с широкими плечами. Склонившись над столом, он напряженно что-то изучал. Я двинулась к нему, переступая через куски проволоки, разбросанные по полу болты, веревки и резиновые автомобильные покрышки. С отверткой в руке он чинил электрический трансформатор. Я заметила, что ногти у него были грязные и неровные, но коричневая от загара кожа гладкая и здоровая.

— Опаздываете, Анна Викторовна, — сказал он. — День уже начался.

— Я знаю. Извините.

— Вы уже не в Шанхае, — добавил он, движением головы предлагая мне сесть на табурет, стоящий напротив него.

— Знаю, — повторила я, пытаясь рассмотреть его лицо. Одни ко мне было видно только мощную челюсть и плотно сжатые губы мужчины.

Из пачки на столе он взял несколько листов бумаги.

— У вас влиятельные друзья, — усмехнувшись, произнес он. — Вы только что прибыли, а вас уже назначают на работу в администрацию МОБ. Всем остальным, кто плыл с вами на одном корабле, придется заниматься вырубкой джунглей.

— Значит, мне повезло.

Начальник сектора рассмеялся. Он откинулся на спинку стула, сложив руки за головой. Его губы расслабились. Оказалось, что они полные и могут улыбаться.

— Что вы скажете о нашем палаточном городке? Достаточно ли он хорош для вас?

Я растерялась, не зная, что ответить. В его голосе не было сарказма. Этот человек не пытался унизить меня, наоборот, говорил так, будто понимал иронию ситуации, в которой мы оказались, и не хотел тратить на ее обсуждение нервы и время.

Он взял со стола какую-то фотографию и передал мне. На снимке была изображена группа мужчин, стоявших у кучи сложенных армейских палаток. Я всмотрелась в небритые лица. Молодой человек впереди сидел на корточках и держал в руке шест. У него были крепкие плечи и широкая спина. Я узнали полные губы и челюсть. Но с глазами было что-то не то. Не успела я поднести фотографию к свету, как начальник сектора выхватил ее у меня из рук.

— Мы были первыми, кого послали на Тубабао. — Он ухмыльнулся. — Это надо было видеть. МОБ оставила нас здесь, не позаботившись даже об инструментах. Нам пришлось копать туалеты и рвы тем, что попадало под руку. Один из нас был инженером, он собирал машины из деталей, которые бросили здесь американцы, когда использовали остров как военную базу. Уже через неделю мы располагали собственным работающим электрогенератором. Вот такая способность решать проблемы и выходить из сложной ситуации мне по душе.

— Я благодарна Дэну Ричардсу за все, что он для меня сделал, и надеюсь, что тоже принесу острову какую-то пользу.

Начальник сектора помолчал. Я не могла отделаться от мысли, что он рассматривает меня. Наконец загадочный взгляд рассеялся и его губы сложились в добродушную улыбку, которая словно озарила темный барак. Несмотря на грубоватые манеры, молодой человек начинал мне нравиться. Было в нем что-то медвежье. Он напоминал Сергея.

— Меня зовут Иван Михайлович Нахимовский. Но при данных обстоятельствах давайте будем звать друг друга просто Аня и Иван, — сказал он и протянул руку. — Надеюсь, мои шутки Вас не обидели.

— Вовсе нет, — ответила я, пожимая его ладонь. — Вы, наверное, привыкли здесь иметь дело с высокомерными шанхайцами.

— Да, но вас нельзя назвать настоящей жительницей Шанхая, — заметил он. — Вы родились в Харбине, и на корабле, я слышал, трудились не покладая рук.

Когда я заполнила все необходимые регистрационные формы и бланки для приема на работу, Иван проводил меня до двери.

— Если вам что-нибудь понадобится, — мягко произнес он, снова пожимая мне руку, — не стесняйтесь, приходите ко мне.

Я уже шагнула на свет, как вдруг он затащил меня обратно. Указывая пальцем на мою щеку, он сказал:

— У вас тропический червь. Немедленно отправляйтесь в госпиталь. Вас должны были вылечить еще на корабле.

Но меня больше удивило его лицо. Иван был молод, лет двадцати пяти или двадцати шести, с типичными для русских чертами лица: широкие скулы, мощный подбородок, глубоко посаженные голубые глаза. Но ото лба и вниз, через угол глаза до самого носа, по лицу проходил гладкий, как ожог, шрам. На глазу рана зажила плохо, поэтому веко было наполовину закрыто.

Мой пристальный взгляд заставил его отступить в тень и отвернуться. Мне стало неловко за свою реакцию, потому что, если честно, он мне понравился.

— Идите. И поскорее, — сказал Иван. — Пока врач не ушел на пляж.

Госпиталь находился рядом с главной дорогой у рынка. Это было длинное деревянное строение с нависающей крышей и незастекленными окнами. Девочка-филиппинка провела меня к врачу через палату, где никого не было, только на одной кровати лежала женщина, на груди которой спал маленький ребенок.

Врач оказался тоже русским; он, как я узнала позже, приплыл сюда в качестве беженца и добровольно вызвался на эту работу, Вместе с другими медицинскими работниками, тоже добровольцами, он своими руками строил этот госпиталь, а медикаменты они — после многочисленных просьб — стали получать от МОБ и филиппинского правительства; что-то, конечно, приходилось покупать на черном рынке. Пока я сидела на грубой деревянной скамейке, врач осмотрел щеку, пальцами растягивая кожу.

— Хорошо, что вы обратились ко мне, — сказал он, ополаскивая руки в тазике с водой, который поднесла девочка. — Такие паразиты могут очень долго жить в теле человека, уничтожая живые ткани.

Он сделал мне два укола. Один в челюсть, второй, особенно неприятный, около глаза. Кожа на лице начала покалывать, как будто мне дали пощечину. Он вручил мне тюбик с мазью, на котором была надпись «Образец. Не для продажи». Встав со скамьи, я чуть не потеряла сознание.

— Прежде чем идти, посидите немного, — предупредил врач.

Я так и сделала, но, как только вышла из госпиталя, мне опять стало плохо. За госпиталем был дворик с пальмами и шезлонгами. Покачиваясь, я подошла к одному из кресел и рухнула в него, чувствуя, как кровь пульсирует в ушах.

— Что с той девушкой? Пойди проверь, — услышала я женский голос.

Жара стояла невыносимая. Листья пальм не закрывали солнца. Был слышен мерный рокот океана. Рядом зашуршала ткань и раздался другой, более молодой голос, явно принадлежащий девушке:

— Принести вам воды? Тут очень жарко.

Из-за того, что глаза у меня слезились, я часто заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд на размытой фигуре, стоявшей надо мной на фоне безоблачного неба.

— Со мной все хорошо, — отозвалась я. — Мне просто только что сделали укол и нужно немного отдохнуть.

Девушка склонилась надо мной. Ее вьющиеся каштановые волосы были завязаны на макушке лентой.

— У нее все в порядке, бабушка! — прокричала она, поворачиваясь к другой женщине. — Меня зовут Ирина, — снова наклонившись ко мне, представилась девушка и белозубо улыбнулась. Рот для ее лица был великоват, но она прямо-таки излучала свет — губами, глазами, оливковой кожей. Когда она улыбалась, от нее невозможно было отвести глаз.

Я назвала свое имя. Пожилая женщина, растянувшись на разложенном под пальмой шезлонге так, что ноги почти доходили до края, в ответ сказала, что ее зовут Розалина Леонидовна Левитская.

— Бабушке нездоровится, — пояснила Ирина. — Ей трудно переносить такую жару.

— А что с тобой? — спросила меня седоволосая Розалина, карие глаза которой были такие же выразительные, как у внучки.

Я убрала за ухо волосы и показала щеку.

— Бедненькая, — сочувствующе произнесла Ирина. — У меня такое же было на ноге. Но уже все прошло.

Она приподняла край юбки и показала колено, в ямочках, с чистой и гладкой кожей.

— Ты уже видела пляж? — спросила Розалина.

— Нет, я только вчера приехала.

Она всплеснула руками.

— О, это чудесное место! Ты умеешь плавать?

— Да, — сказала я. — Но я никогда не плавала в океане, только в бассейне.

— Тогда идем, — предложила Ирина, протягивая руку. — Там и исцелишься.

По пути на пляж мы остановились у палатки Ирины и Розалины. Дорожка к двери была с обеих сторон выложена ракушками. Внутри от угла до угла была натянута малиновая простыня, отчего все вокруг приобрело нежный розовый оттенок. Я удивилась, увидев, как много одежды женщины хранили в легком фанерном шкафу. Там были боа из перьев, шляпки, юбка, сшитая из зеркальных кусочков. Ирина бросила мне белый купальный костюм.

— Это бабушкин, — сказала девушка. — Она у меня модница и такая же худая, как ты.

Мое платье уже пропахло потом и липло к горячей коже. Приятно было избавиться от него. Тело обдало ветерком, по коже пробежали мурашки. Костюм пришелся впору на бедрах, но в груди был тесноват, отчего грудь вздымалась, выпирая, как во французском корсете. Сначала я смутилась, но потом решила не обращать на это внимания. Я с детства не носила ничего такого открыт открытого и сейчас у меня появилось ощущение свободы. Ирина натянула на себя пурпурный купальник с серебристо-зелеными вставками. В нем она стала похожа на экзотического попугая.

— Чем ты занималась в Шанхае? — спросила она меня.

Я повторила ей легенду о гувернантке и в свою очередь задала тот же вопрос.

— Я пела в кабаре. А бабушка играла на пианино.

Увидев удивление на моем лице, девушка покраснела от смущения.

— Нет, ничего особенного, — добавила она. — Я работала не в таких шикарных заведениях, как «Москва — Шанхай», например. Наш клуб был поскромнее. В перерывах мы с бабушкой шили платья, чтобы подзаработать. Все мои костюмы — ее рук дело.

Ирина не заметила, как я вздрогнула, когда она произнесла слова «Москва — Шанхай». Неожиданное упоминание о клубе стало для меня потрясением. Думала ли я, что действительно уже никогда не вспомню о нем? На острове, должно быть, живут сотни людей, которые слышали о знаменитом ночном заведении. В Шанхае, во всяком случае, о нем знали все. Оставалось надеяться, что меня никто не узнает. Сергей, Дмитрий, Михайловы и я не были типичными русскими, какими когда-то были мы с отцом и матерью, когда жили в Харбине. Странно было снова ощущать себя среди таких же, как ты, людей.

Дорога к пляжу проходила мимо оврага с крутыми склонами. На обочине стоял джип. Четверо филиппинцев в форме военных полицейских сидели рядом с ним на корточках, курили, перешучивались. Увидев нас, мужчины поднялись.

— Они защищают нас от пиратов, — объяснила Ирина. — В вашем секторе надо быть поосторожнее.

Я намотала полотенце вокруг бедер, а его концами закрыла грудь, но Ирина спокойно прошла мимо мужчин, не снимая полотенца с плеча. Она явно знала, какой эффект производят ее роскошное тело и раскованная походка.

Пляж показался мне сказочно красивым. Белый, как пена, песок был усеян кокосами и миллионами мелких ракушек. На берегу не было никого, за исключением двух коричневых ретриверов, которые спали в тени пальмы. Когда мы проходили мимо, они подняли головы. Чистая спокойная вода сверкала в лучах полуденного солнца. Я, не раздумывая ни секунды, побежала к моде, хотя до того мне никогда не приходилось плавать в океане, Но коже от удовольствия побежали мурашки, когда я ворвалась в лазурную гладь. Подо мной проносились стайки юрких серебряных рыбок, я же, запрокинув голову, просто легла на бескрайнее кристальное зеркало. Ирина нырнула и всплыла, смаргивая капли с ресниц. «Там и исцелишься», — вспомнила и ее слова, ощущая, что на самом деле начинаю приходить в себя. Я буквально чувствовала, как воспаление сходит со щеки благодаря солнцу и соленой воде, действующих как антисептик. Прошлая шанхайская жизнь смывалась с меня. Я снова наслаждалась природой, снова стала девочкой из Харбина.

— Не знаешь, есть тут кто-нибудь из Харбина? — поинтересовалась я у Ирины.

— Да, — ответила она. — Моя бабушка там родилась. А что?

— Я хочу найти кого-нибудь, кто знал мою мать.

Ирина и я лежали на полотенцах в тени пальм, млея от солнца, как и ретриверы.

— Мои родители погибли во время бомбардировки Шанхая, когда мне было восемь, — рассказывала Ирина. — Меня забрала бабушка. Вполне возможно, что она была знакома с твоей мамой, когда жила в Харбине, хотя их дома находились в разных районах.

Нашу идиллию нарушил шум машины, подъехавшей сзади. Я подумала, что это филиппинская полиция, и вскочила на ноги, но это был Иван. Он махал нам с водительского места джипа. Сначала мне показалось, что автомобиль выкрашен в защитные цвета, но, присмотревшись, я поняла, что пятна на бортах были следами коррозии и грязи.

— Хотите съездить на самую высокую гору на острове? — весело спросил он. — Вообще-то, я не должен никого туда возить. Но я слышал, там водятся духи, поэтому для защиты мне нужны две непорочные девы.

— Вечно ты что-нибудь придумаешь, — засмеялась Ирина. Она встала, отряхнула с ног прилипший песок, обернула вокруг талии полотенце и, прежде чем я успела что-нибудь сказать, запрыгнула в джип. — Давай, Аня! — крикнула она. — Поехали на экскурсию! Денег с тебя за это не возьмут.

— Ты ходила к врачу? — осведомился Иван, когда я тоже забралась в машину.

На этот раз я старалась не задерживать свой взгляд на лице молодого человека.

— Да, — ответила я. — Это действительно тропический червь. Я подхватила его, как только покинула Шанхай.

— Корабль, на котором ты приплыла, уже не раз и не два совершал такие путешествия. У многих из нас было то же самое, но ты первая, у кого я вижу эту штуку на лице. Это очень опасно, потому что близко к глазам.

Песчаный пляж тянулся милю, после чего кокосовые пальмы и веерные пальмы нипа сменились жуткими с виду деревьями с переплетенными ветвями, которые тянулись к нам, как руки демонов. Их покривившиеся стволы были обвиты лианами и растениями-паразитами. Мы проехали водопад, рядом с которым к скале была прибита старая деревянная дощечка с надписью: «У источников воды остерегайтесь змей». После нескольких минут пути Иван остановил машину. Дорогу преграждал завал из почерневших камней. Как только заглох двигатель, наступила неестественная и пугающая тишина. Не было слышно ни пения птиц, ни звука ветра, ни шума океана. Какой-то рисунок на скалах привлек мое внимание. Глаза! Я подошла поближе и осмотрела камни внимательнее. Постепенно стало понятно, что на их поверхности высечены изображения святых и деревьев папайя. По спине прошел холодок. Нечто подобное я видела раньше в Шанхае, но эта испанская церковь, судя по руинам, была очень древней. Бесформенная груда битого изразца — вот все, что осталось от обвалившейся колокольни, но остальная часть здания сохранилась. В каждой трещинке рос маленький папоротник, и я представила себе прокаженных, которые жили на острове до прибытия американцев, собираясь вокруг церкви и думая, отвернулся ли от них Господь так же, как люди, которые привезли их сюда умирать.

— Что бы ни случилось, не выходи из джипа, — предупредил Иван, глядя прямо мне в глаза. — Тут кругом змеи… и старое оружие. Если меня разнесет на клочки — не страшно, но только не таких красивых девушек, как вы.

Я поняла, зачем он пригласил нас с собой, почему приехал за нами на пляж. Это была рисовка. Иван заметил, как я смотрела на него, и теперь хотел показать, что не стесняется своего обезображенного лица. Признаться, я даже обрадовалась, что он так поступил. Меня это восхитило, потому что сама я не отважилась бы на такое. Отметина на моей щеке не так бросалась в глаза, как его шрам, но я готова была спрятаться от всего белого света.

На одном из сидений лежало одеяло. Когда Иван откинул его, я увидела, как на солнце блеснул охотничий нож. Он засунул его за ремень, набросил на плечо моток веревки и растворился в зарослях джунглей.

— Иван ищет новые материалы для экрана, — объяснила Ирина. — Они хотят построить кинотеатр.

— Он рискует жизнью ради кинотеатра? — удивилась я.

— Этот остров стал для Ивана родным, — сказала Ирина. — Местом, ради которого стоит жить.

— Понятно. — Я вздохнула, и мы надолго замолчали.

Прошло больше часа. Мы сидели в полной тишине и всматривались в джунгли, надеясь заметить какое-то движение. Морская вода, высохнув, стянула кожу, и я почувствовала соль на губах.

Ирина повернулась ко мне.

— Я слышала, что он работал пекарем в Циндао, — заговорила она. — Во время войны японцы узнали, что какой-то русский посылал радиограммы на американский корабль. В наказание они решили наугад выбрать нескольких русских и казнить их. Они связали его жену и двух маленьких дочерей, закрыли в магазине и подожгли его. Пытаясь спасти их, Иван бросился в огонь. Шрам — это память о случившейся трагедии.

Я сидела на заднем сиденье джипа, поджав ноги и уткнувшись подбородком в колени.

— Какой ужас, — отозвалась я, понимая, что более подходящих слов не найти. На всех нас война оставила шрамы. Каждое утро я просыпалась в отчаянии, как и многие другие. Солнце напекло шею. Я всего день провела на острове, но его горячие лучи уже начинали оказывать на меня воздействие. Солнце могло творить чудеса: исцелять, доводить до безумия, облегчать боль… В последние дни я все время думала о том, что осталась одна, поэтому знакомство с Ириной и Иваном стало для меня отдушиной. Если они нашли здесь объяснение, почему стоило продолжать жизнь, может быть, найду его и я.

Неделю спустя я сидела на своем рабочем месте в офисе МОБ и печатала письмо на машинке, в которой не работала буква «в». Я научилась подставлять в тексты вместо слов с «в» другие, соответствующие по смыслу, но без нее. Так, вместо «раз в год» я печатала «ежегодно», вместо «взрослые» — «достигшие зрелости», а «искренне Ваш» превращалось в «с наилучшими пожеланиями». Мои познания в английском языке стремительно углублялись, но с русскими фамилиями возникла проблема. Многие из них заканчивались на «в», и тогда я вместо «в» печатала «б», а потом ручкой старательно дорисовывала верхнюю дужку.

Офис МОБ размещался в ниссеновском бараке с одной открытой стенкой, двумя рабочими столами и шкафом для документов. Мой стул громко скрипел о бетонный пол всякий раз, когда я шевелилась. Мне приходилось складывать в стопку все бумаги у себя на столе и придавливать их чем-нибудь тяжелым, чтобы их не унесло морским бризом. Работая в режиме пятичасового рабочего дня, я получала один американский доллар и банку консервированных фруктов в неделю. Я была одной из немногих беженцев, которым платили за работу. Остальные должны были трудиться бесплатно.

И тот день капитан Коннор был раздражен. Ему не давала покоя надоедливая муха. Он несколько раз пытался ее прихлопнуть, но насекомому уже больше часа удавалось отлетать в самую последнюю секунду. Сейчас она приземлилась на отчет, который я только что закончила печатать. Капитан Коннор в пылу охотничьего азарта грохнул кулаком по стопке бумаг. На этот раз мухе спастись не удалось. Он виновато посмотрел на кулак, потом на меня.

— Перепечатать? — спросила я.

Такие случаи происходили у нас довольно часто, но идеально перепечатать целую страницу текста, да еще с учетом того, что до появления на острове я никогда не имела дела с пишущей машинкой, было заданием не из легких.

— Нет, нет! — воскликнул капитан Коннор, поднимая лист и пальцем стряхивая с него останки мухи. — Твой рабочий день уже почти закончился, а эта тварь приземлилась точно в конце параграфа. Пятно похоже на восклицательный знак.

Я натянула на клавиши матерчатый футляр и спрятала пишущую машинку в специальную коробку. Я уже взяла сумочку, чтобы уйти, но тут пришла Ирина.

— Аня, ты не поверишь! — возбужденно затараторила она. — Я буду петь в кабаре в воскресенье на главной сцене. Ты придешь?

— Конечно! — воскликнула я. — Здорово!

— Бабушка тоже в восторге. Но она не очень хорошо себя чувствует и поэтому не будет играть на пианино. Вот я и подумала, что, может, ты зайдешь за ней? Вы бы пришли вместе.

— Хорошо, — с готовностью согласилась я. — А еще ради такого события я надену свое лучшее вечернее платье.

Ирина сверкнула глазами.

— Моя бабушка обожает наряжаться! Знаешь, она всю неделю думала о твоей матери, и мне кажется, нашла кого-то здесь, на острове, кто мог бы тебе помочь.

Мне пришлось закусить губу, чтобы она не задрожала. Я не видела маму уже четыре года. Когда нас разлучили, я была еще совсем девочкой. После всего, что произошло со мной, она уже стала казаться призрачным образом из сна. Я не сомневалась, ЧТО, если бы нашелся человек, с которым можно было бы поговорить о ней, мама для меня опять превратилась бы в реального человека.

В воскресенье вечером, накануне концерта, мы с Розалиной двинулись через густые заросли папоротников в сторону главной площади. Мы шли, высоко поднимая юбки, чтобы подолы не цеплялись за траву. Я была в рубиновом вечернем платье и красно-синей шали, которую Михайловы подарили мне на Рождество, Седые волосы Розалины, аккуратно собранные на макушке, прекрасно сочетались с роскошным, но старым платьем. Она походила на придворную даму из царского окружения. Несмотря на то что пожилая женщина была очень слаба и держалась за мою руку, на ее щеках играл румянец, а глаза задорно блестели.

— Я спрашивала у людей из Харбина о твоей матери, — сказала она. — Одна моя подруга вспоминает, что знавала некую Алину Павловну Козлову. — Розалина внимательно посмотрела на меня и добавила: — Эта женщина очень стара, да и память у нее пошаливает, но я могу отвести тебя к ней.

Мы подошли к дереву, с ветвей которого, словно фрукты, свисали летучие лисицы. Заслышав нас, они разлетелись и стали кружить в сапфировом небе, как черные ангелы. Мы остановились, чтобы понаблюдать за их молчаливым полетом.

Новость, услышанная от Розалины, взволновала меня. Я понимала, что ее знакомая вряд ли прольет свет на судьбу моей матери, но сама возможность с кем-нибудь поговорить о ней давала ощущение, что она где-то рядом.

Иван встретил нас у своего домика. Увидев, во что мы одеты, он бросился внутрь и вышел с табуретом в одной руке и деревянным ящиком в другой. К тому же под каждой рукой он держал по подушке.

— Я не могу допустить, чтобы такие элегантные дамы сидели на траве, — сказал он.

Наконец мы дошли до главной площади. Капельдинеры, с мокры ми волосами и в выцветших на солнце пиджаках, рассаживали людей. Розалина, Иван и я заняли места в секторе для особо важных персон, рядом со сценой. Похоже, весь лагерь собрался, чтобы послушать концерт. Я заметила даже нескольких людей на носилках, которых принесли врачи и медсестры. Около месяца до моего приезда на острове вспыхнула эпидемия лихорадки денге, и сейчас добровольцы переносили больных из палаток для выздоравливающих в специально отведенный для них сектор под названием «госпиталь».

В программе концерта были самые разнообразные выступления: поэтические чтения, комические сценки, мини-балет; блеснул своим мастерством даже один акробат. Когда солнце зашло на горизонт и включили освещение, на сцене появилась Ирина. Она была в красном испанском платье. Публика приветствовала ее стоя. Совсем еще маленькая девочка, с косичками и в короткой юбке, вскарабкалась на слишком высокий для нее стул перед пианино и, дождавшись, когда стихнут аплодисменты, коснулась пальцами клавиш. Девчушке было не больше девяти, но ее руки творили чудеса. Ночь наполнилась звуками грустной мелодии, с которыми слился голос Ирины. Зрители слушали, как зачарованные. Даже дети перестали баловаться и сидели молча. Казалось, все затаили дыхание, боясь пропустить хоть одну ноту. Ирина пела о женщине, которая потеряла своего любимого на войне, но вновь обретала счастье, когда вспоминала о нем. От этой песни у меня на глаза навернулись слезы.

Мне сказали, что ты не вернешься,

Но словам не поверила я.

За поездом шел поезд,

И все без тебя.

Но пока живет твой образ в сердце,

Ты со мною всегда.

Мне вспомнилась одна оперная певица, с которой мать дружила в Харбине. Я ее знала просто как Катю. Когда она пела, мне казалось, что мое сердце вот-вот разорвется от наплыва чувств. Она говорила, что, исполняя грустные партии, вспоминает о женихе, который погиб во время революции. Я посмотрела на сцену. Платье Ирины поблескивало, оттеняя золотистую кожу. О чем думала она? Об отце и матери, которые уже никогда не обнимут ее? Она была сиротой, как и я. Ведь я тоже потеряла мать.

Ирина продолжила выступление веселыми песнями на французском и русском языках. Слушатели дружно хлопали В такт музыки. Но больше всего меня тронула первая песня.

— Как замечательно, — сказала я, скорее обращаясь к самой себе, — дарить людям надежду.

— Ты отыщешь ее, — с уверенностью в голосе произнесла Розалина.

Я повернулась к ней. Правильно ли я поняла ее слова?

— Ты отыщешь мать, Аня, — повторила она, сжимая мою ладонь. — Вот увидишь, обязательно отыщешь.

9. Тайфун

Прошло семь дней. Мы с Розалиной шли по песчаной дорожке, направляясь к палатке ее подруги, которая находилась в девятом секторе. После выступления Ирины здоровье Розалины ухудшилось, и мы продвигались очень медленно. Одной рукой она держалась за меня, а другой опиралась на трость, которую купила у пляжного торговца за один доллар. От напряжения у нее перехватывало дыхание, часто приходилось останавливаться и ждать, пока она, согнувшись пополам, боролась с хрипением, вырывающимся из легких. Несмотря на ее болезненное состояние, мне тогда казалось, что не я, а она ведет меня.

— Расскажите о своей подруге, — попросила я. — Как она познакомилась с моей матерью?

Розалина остановилась и вытерла рукавом пот с лица.

— Ее зовут Раиса Эдуардовна, — сказала она. — Ей девяносто пить лет. Почти всю свою взрослую жизнь она прожила с мужем в Харбине. На Тубабао ее привезли сын и его жена. Мне Кажется, она встречалась с твоей матерью лишь однажды, но эта встреча произвела на нее сильное впечатление.

— А когда она уехала из Харбина?

— После войны, как и ты.

От волнения я вся затрепетала. Упорное нежелание Сергея разговаривать о матери ранило меня, хотя он, наверное, считал, что так будет лучше. Я читала об африканских племенах, которые выражали свою скорбь по тем, кто покинул мир, никогда больше не упоминая их в разговоре. Интересно, как это у них получалось? Если ты кого-то любишь, то обязательно будешь думать о нем и днем и ночью, представляя этого человека рядом с собой. То, что сразу после разлуки с матерью мне не с кем было о ней поговорить, превратило ее образ в эфемерный и далекий. По меньшей мере несколько раз в день я пыталась воскресить в памяти ощущение от прикосновения к ее коже, звучание ее голоса, вспомнить, насколько я была тогда ниже матери. Я с ужасом думала, что в тот день, когда не смогу вспомнить какую-нибудь деталь в облике матери, я начну забывать ее.

Мы свернули на аллею, по обеим сторонам которой росли банановые деревья, и приблизились к большой палатке, окруженной забором из бамбука. Когда мы открыли калитку, у меня появилось ощущение присутствия матери. Она как будто была где-то рядом, притягивая меня к себе. Она хотела, чтобы ее помнили.

Розалина много раз бывала у своей подруги, но я оказалась здесь впервые. Это жилище считалось «дворцом» Тубабао. К большой палатке был пристроен своеобразный флигель из переплетенных пальмовых листьев, служивший одновременно кухней и столовой. Через стриженый газон к «парадному» входу вела дорожка, которая была обсажена гибискусами. В дальнем углу двора я увидела небольшой огородик с пышной тропической растительностью, а перед ним четырех куриц, которые копались в куче пищевых отходов. Подойдя к палатке, мы переглянулись, обменявшись улыбками: у входа рядком стояла обувь, аккуратно выстроенная по размеру. Самыми большими были мужские прогулочные туфли, а самыми маленькими — детские ботиночки. Изнутри доносился равномерный стук. Когда Розалина крикнула, курицы всполошились, две из них даже взлетели на крышу флигеля. Я слышала, что филиппинские куры могут взлетать довольно высоко. Еще я слышала, что их яйца имеют привкус рыбы.

Полотнище, закрывающее вход в палатку, приподнялось, и нам навстречу вышли три светловолосые девочки. Самая младшая была совсем маленькой, она еще с трудом ходила и была в ползунках. Старшей было годика четыре. Когда она улыбнулась, на ее щеках появились ямочки, из-за чего она стала похожа на купидончика.

— Розовые волосы, — засмеялась она, показывая на меня пальцем. Ее непосредственность развеселила нас.

Внутри палатки невестка и внучка Раисы склонились над деревянными досками. Каждая держала в руке молоток и несколько гвоздей во рту.

— Здравствуйте, — сказала Розалина.

Женщины подняли на нас глаза. У них были раскрасневшиеся от напряжения лица. Юбки они подвернули и, заправив в нижнее белье, превратили их в шорты. Женщина постарше выплюнула гвозди и заулыбалась.

— Здравствуйте, — ответила она, поднимаясь нам навстречу. — Прошу прощения за наш внешний вид, но мы тут решили сделать пол.

Она была полной, вздернутый нос оживлял лицо, обрамленное каштановыми волосами, которые волнами ниспадали на плечи. Ей, пожалуй, было лет пятьдесят, но лицо оставалось гладким, как у девятнадцатилетней девушки. Я приподняла консервы с лососиной, которые мы с Розалиной купили, чтобы не идти в гости с пустыми руками.

— Боже мой! — воскликнула она, принимая гостинец. — Придется делать пирог с лососиной, а вам — прийти к нам еще раз, чтобы съесть его.

Женщина представилась: ее звали Мария, а дочь — Наташа.

— Муж с зятем ушли ловить рыбу на обед, — объяснила Мария. — А мама сейчас отдыхает. Она будет рада видеть вас.

Из-за занавески в углу раздался старушечий голос. Мария откинула, материю, и я увидела старую женщину, лежащую на Кровати.

— Хорошо, что вы почти ничего не слышите, мама, — обратилась к ней Мария, наклоняясь и целуя в лоб. — А то наш стук не дал бы вам выспаться.

Мария помогла свекрови приподняться, а затем принесла нам с Розалиной стулья, поставив их по обе стороны кровати.

— Не стесняйтесь, присаживайтесь, — сказала она. — Мама уже проснулась и может с вами поговорить.

Я села. Раиса была старше Розалины, вены змейками просвечивались сквозь ее морщинистую кожу, а пальцы на тощих ногах были изуродованы артритом. Когда я наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку, она, к моему удивлению, крепко сжала мне руку, чего я никак не ожидала, видя ее немощное состояние. Она не вызвала у меня такого сочувствия, какое иногда вызывала Розалина. Старуха была совсем дряхлой, жить ей оставалось недолго, но все же я позавидовала ей. Эта женщина дожила до преклонных лет, ее окружали счастливые и плодовитые потомки.

О чем ей было жалеть?

— Кто эта красивая девочка? — спросила она, поворачиваясь к Марии и не выпуская моей руки.

Невестка наклонилась к самому ее уху и громко сказала:

— Это подруга Розалины.

Раиса всмотрелась в наши лица, пытаясь понять, кто из нас Розалина, Увидев знакомое лицо, она улыбнулась, обнажив беззубые десны.

— А, Розалина… Я слышала, ты хворала.

— Мне уже лучше, дорогая, — ответила Розалина. — Это Анна Викторовна Козлова.

— Козлова? — Раиса перевела взгляд на меня.

— Да, дочь Алины Павловны. Той, с которой ты, как тебе кажется, встречалась, — пояснила моя спутница.

Углубившись в какие-то свои мысли, Раиса замолчала. Внутри, было очень жарко, несмотря на то что Мария подняла квадратные куски ткани, закрывающие окна на стенах палатки. Я подвинулась чуть-чуть вперед, чтобы не прилипать к деревянному стулу. По подбородку Раисы потекла слюна. Наташа аккуратно вытерла ее уголком передника. Я уж подумала, что старуха заснула, но она неожиданно расправила плечи и внимательно посмотрела на меня.

— Однажды я встречалась с твоей матерью, — шамкая беззубым ртом, произнесла она. — Я ее хорошо запомнила, потому что она мне очень понравилась. В тот день эта девушка поразила всех. Она была стройной, с прекрасными глазами.

Колени у меня задрожали. Мне показалось, что я сейчас потеряю сознание, оттого что кто-то вслух заговорил о том, что я годами хранила в душе как самый большой секрет. Она говорила о матери! Я вцепилась в край кровати, позабыв обо всех, кто был сейчас рядом со мной. Они для меня как будто перестали существовать. Я видела только лежащую передо мной старуху. С замиранием сердца я вслушивалась в каждое ее слово, с трудом понимая невнятную речь.

— Это было очень давно, — вздохнула Раиса. — Летом, на празднике в парке. Наверное, году в 1929. На ней было сиреневое платье, и она пришла с родителями. Эта молодая особа показалась мне очень воспитанной. Она сразу привлекла к себе внимание, потому что ей было интересно все, о чем говорили другие люди. Она прекрасно умела слушать.

— Это было до того, как она вышла замуж за отца, — сказала я. — Удивительно, что вы помните такие давние события.

Раиса улыбнулась.

— Я уже тогда была старой. Но сейчас я гораздо старее. Мне уже не о чем думать, кроме как о прошлом.

— И вы встречались только один раз?

— Да. После этого я не видела ее. Нас тогда было довольно много в городе, и все мы вращались в разных кругах. Но я слышала, что она вышла замуж за порядочного мужчину. Жили они в хорошем доме в пригороде.

После этих слов нижняя челюсть Раисы отвисла, и она обмякли, как спустившийся надувной шар. Казалось, что путешествие и прошлое отняло у нее все силы. Мария зачерпнула из ведра воды и поднесла стакан ко рту свекрови. Наташа, сказав, что ей надо посмотреть, как там дети, вышла из палатки. Я услышала веселые голоса девочек, которые играли во дворе, и недовольное кудахтанье куриц, вспугнутых Наташей. Вдруг лицо Раисы исказилось. Вода сначала струйкой, потом фонтаном изверглась И и ее рта. Она заплакала.

— Какие же мы были дураки, что остались, когда началась иойна, — произнесла она. — Умные люди уехали в Шанхай задолго до того, как пришли Советы.

Ее голос дрожал и срывался от волнения. Розалина попыталась усадить старуху поудобнее, но она оттолкнула ее руки.

— Я слышала, что твою мать забрали в Советский Союз, — сказала Раиса, поднося ко лбу руку, покрытую старческими пятнами. — Но как дальше сложилась ее судьба, мне неизвестно. Может, это и к лучшему, потому что с теми, кто остался, они творили ужасные вещи.

— Отдохните, мама, — мягко произнесла Мария, снова поднося стакан воды к губам старухи. Но Раиса не слушала ее. Несмотря на жару, она дрожала, и я накинула ей на плечи свою шаль. У нее были такие тонкие руки, что, когда я прикоснулась к ней, мне показалось, что они могут сломаться.

— Аня, она устала, — шепнула Розалина и стала подниматься. — Может, в другой раз она нам еще что-нибудь расскажет.

Мне стало не по себе от нахлынувшего чувства вины. Я не хотела, чтобы из-за меня Раиса мучилась, но и уходить, не узнав все, что ей было известно о матери, тоже не хотелось.

— Прошу нас извинить, — сказала Мария. — Иногда ей становится лучше. Если она вспомнит что-нибудь еще, я вам обязательно передам.

Я взяла трость Розалины и подала ей руку, чтобы помочь встать, но тут снова заговорила Раиса. Глаза у нее покраснели, взгляд сделался безумным.

— У твоей матери были соседи, Борис и Ольга Померанцевы, правильно? — спросила она. — Они решили остаться в Харбине, даже когда туда вошли советские войска.

— Да, — дрожащим голосом подтвердила я.

Раиса снова приподнялась с подушек, закрыла ладонями лицо и тихо застонала.

— Советы забирали всех молодых, кого могли заставить работать, — продолжила она, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе самой. — Я слышала, они забрали даже Померанцева, потому что он, хоть и был уже пожилым, оставался сильным мужчиной. Но жену его они расстреляли. У нее было больное сердце: Ты знала об этом?

Не помню, как мы вернулись в палатку Розалины. Должно быть, какую-то часть пути нас провожали Мария и Наташа, потому что Розалина вряд ли смогла бы сама помочь мне идти. Силы покинули меня. Я не могла ни о чем думать. Перед глазами стоял зловещий образ Тана. Судьба Бориса и Ольги оказалась в его руках. Помню, как я бросилась на кровать Ирины и прижалась лицом к подушке. Мне необходимо было поспать, забыться, чтобы приглушить боль, от которой разрывалось сердце. Но сон не приходил. Как только я смежала веки, опухшие от слез глаза открывались помимо моей воли. Сердце молотом стучало в груди.

Розалина присела рядом со мной, погладила меня по спине.

— Я не думала, что все так обернется, — тихо произнесла она. — Мне хотелось, чтобы ты порадовалась.

Я посмотрела на нее. Осунувшееся лицо, под глазами темные круги, посиневшие губы. Я проклинала себя за то, что она мучилась из-за меня. Однако чем больше я старалась успокоиться, тем нестерпимее становилась боль.

— Как глупо было надеяться, что с ними ничего не случится, — с горечью сказала я, вспоминая испуганные глаза Ольги и слезы на щеках ее мужа. — Они знали, что, спасая меня, обрекают себя на смерть.

Розалина вздохнула.

— Аня, тебе было тринадцать лет. Старики понимают, что иногда приходится делать выбор. Если бы мне пришлось спасать тебя или Ирину, я бы поступила точно так же.

Я уткнулась лицом ей в плечо и удивилась, до чего крепким оно оказалось. Моя беда словно бы добавила Розалине сил. Она погладила меня по голове и прижала к себе, как если бы я были ее дочерью.

— Я за свою жизнь потеряла родителей, брата, сына и невестку. Одно дело умирать старым, и совсем другое уйти из жизни и расцвете сил. Твои друзья хотели, чтобы ты выжила, — продолжала она.

Я обняла ее еще крепче. Я хотела сказать Розалине, что люблю ее, но слова застряли в горле.

— Самопожертвование было их подарком тебе. — Она поцеловала меня в лоб. — Будь достойна этих людей, живи с гордо поднятой головой. Большего им и не нужно.

— Как бы мне хотелось отблагодарить их, — всхлипнула я.

— Так сделай это! — воскликнула Розалина. — Когда вернется Ирина, мне уже будет лучше, а ты пока пойди и сделай что-нибудь в память о своих друзьях.

Я медленно двинулась по тропинке в сторону пляжа, из-за слез едва различая дорогу. Но трели сверчков и щебет птиц успокоили меня. В этих звуках я услышала веселый голос Ольги. Она говорила, что не нужно горевать, что теперь она не чувствует боли и ей больше нечего бояться. День клонился к вечеру, беспощадная жара поутихла, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, нежно ласкал кожу. Мне ужасно захотелось прижаться к вечно запачканной мукой груди Ольги и сказать ей, как много она для меня значила.

Когда я дошла до пляжа, море уже казалось серым и мрачным. Над головой перекрикивались чайки. Последние лучи заходящего солнца блеснули над океаном тонкой мерцающей линией, все вокруг окуталось туманом. Я опустилась на колени и принялась сгребать песок. Я построила гору высотой мне по грудь и выложила ракушками ее основание. Мои зубы начинали стучать каждый раз, когда я представляла себе, как Ольгу выволакивают из дому и ставят к стенке. Кричала ли она? Думая о ней, я всегда вспоминала и Бориса. Они, как лебеди, были преданы друг другу всю жизнь. Он бы и дня не прожил без нее. Неужели они заставили его смотреть, как расстреливают жену? Слезы падали на песок, подобно каплям дождя. Я соорудила еще одну гору и соединила ее с первой мостиком из песка. Вслушиваясь в рокот накатывающихся волн, я не отходила от этого нехитрого памятника до тех пор, пока солнце не исчезло в океане. Когда погасла заря и небо сделалось черным, я три раза произнесла имена Бориса и Ольги, чтобы ветер донес до них весточку от меня и они узнали, что я их никогда не забуду.

Возвращаясь домой, я увидела Ивана, который дожидался меня под фонарем у моей палатки. В руках у него была корзинка, накрытая клетчатой тканью. Когда я подошла, он убрал ткань: в корзинке оказались свежие пряники. Морской ветерок подхватил имбирно-медовый запах и перемешал его с ароматом пальмовых листьев. Странно было видеть национальное угощение далекой и холодной страны здесь, в тропиках. Я даже не могла представить, где он раздобыл все необходимые продукты и как вообще смог испечь их.

— Это тебе, — сказал Иван, протягивая мне корзинку. — Сам делал.

Я хотела улыбнуться, но мои губы дрогнули.

— У меня сейчас не лучшее настроение, Иван, — сдержанно произнесла я.

— Знаю. Я хотел передать пряники через Розалину, и она рассказала мне, что случилось.

Я закусила губу. Проплакав на пляже весь вечер, я и не думала, что у меня еще остались слезы, но тяжелая соленая капля скатилась по моей щеке и упала на запястье.

— За лагуной есть каменный выступ, — сказал Иван. — Я прихожу к нему, когда мне бывает грустно, и это меня успокаивает. Я отведу тебя туда.

Я провела по песку пальцами ноги. Я была благодарна Ивану за проявленную доброту и участие, но не знала, чего мне хотелось больше — общества или одиночества.

— Признаться, у меня нет сейчас желания с кем бы то ни было разговаривать. — Мой голос опять задрожал.

— А мы и не будем разговаривать, — ответил он. — Мы просто посидим.

Я пошла за Иваном по песчаной дорожке к маячившим вдали черным камням. На небе появились звезды, их отражения яркими цветами рассыпались по зыбкой поверхности океана. Вода приобрела фиолетовый оттенок. Мы уселись на камень, с двух сторон защищенный огромными валунами. Поверхность камня была все еще теплой, и я легла на спину, слушая, как волны с шумом набегают на каменную глыбу и наполняют ее трещинки водой, которая, журча, устремлялась вниз, как только волны отходили. Иван пододвинул ко мне корзинку с пряниками. Я взяла один пряник, хотя мне совершенно не хотелось есть. Сладкое тесто, раскрошившись во рту, сразу напомнило о рождественских вечерах в Харбине. Красивый календарь с картинками на каминной полке; ощущение холода на подбородке, когда я, уютно примостившись у окна, наблюдала, как отец собирает дрова; снежинки на ботинках. Казалось, что все это было тысячу лет назад, в какой-то другой, сказочной стране.

Иван, как и обещал, даже не пытался заговорить. Сначала было неуютно сидеть рядом с человеком, которого почти не знаешь, и молчать. Обычно люди обмениваются какими-то вопросами, чтобы лучше узнать друг друга, но когда я задумалась над тем, о чем могу спросить Ивана, я поняла, что у нас почти нет таких тем для разговоров, которые бы не причинили боль. Я не могла спросить его о том, как ему удалось испечь пряники, он не мог расспросить меня о моей жизни в Шанхае. Как и он, я не позволила бы себе поинтересоваться семейным положением Ивана. Даже невинный разговор об океане наверняка вызвал бы неловкость. Галина рассказывала мне, что пляжи Циндао были намного красивее здешних. Но разве могла я в разговоре с Иваном упомянуть Циндао и не заставить его вспомнить о том, что он там потерял? Вдохнув соленый запах воды, я украдкой посмотрела на молодого человека. Людям, которые, как мы с Иваном, пережили большую беду, проще было молчать, чем задавать друг другу вопросы, рискуя разворошить горестные воспоминания.

Я почесала щеку. Червь, поселившийся у меня на лице, умер, но оставил после себя след в виде нескольких пятнышек на коже. На Тубабао было мало зеркал и еще меньше времени, чтобы любоваться собой, но всякий раз, когда я случайно замечала свое отражение (на жестяной банке, в ведре с водой), я испытывала потрясение. Это уже была не я. Мой шрам воспринимался мною как печать, оставленная Дмитрием, как трещина на вазе, которая всякий раз напоминает хозяйке о том, что она не успела подхватить ее, когда та падала на пол. Когда я его видела, воспоминания о предательстве Дмитрия обжигали меня, словно удар кнута. Я пыталась заставить себя не думать ни о нем, ни об Амелии, ни об их привольной жизни в Америке среди небоскребов, шикарных машин и модных магазинов.

Я нашла на небе небольшое, но очень красивое созвездие, на которое как-то ночью указала мне Розалина, и мысленно обратилась к нему с молитвой, представив себе, что там находились Борис и Ольга. В глазах снова запекло от слез.

Иван сидел, упершись локтями в согнутые колени, погруженный в какие-то свои мысли.

— Вон там Южный Крест, — тихо произнесла я. — Моряки, которые плавают в морях Южного полушария, ориентируются по нему.

Иван повернулся ко мне.

— Ты заговорила! — воскликнул он, и я покраснела, хотя не понимала, чего мне было стыдиться.

— Разве мне нельзя говорить?

— Можно, но ты сама сказала мне, что не хочешь разговаривать.

— Это было час назад.

Я наслаждался тишиной, — произнес он, — и думал о том, но смогу узнать тебя получше.

Хотя было темно, Иван, наверное, заметил мою улыбку. Я дождалась, что он тоже улыбнулся. Я снова посмотрела на звезды. Что в этом мужчине заставляло меня чувствовать себя защищенной? Я никогда не думала, что можно так долго просидеть рядом с кем-то, не сказав ни слова, и при этом не испытывать неловкость. В Иване таилась какая-то сила. Когда я находилась рядом с ним, у меня возникало ощущение, будто я прислонились к скале, огромной и вечной, которая никогда не рухнет. Ему тоже довелось испытать боль утраты, но это сделало его только сильнее. В отличие от него я бы не перенесла еще одну потерю.

— Я пошутил. — Иван снова протянул мне корзинку с пряниками. — Что ты хотела мне сказать?

— Нет, нет, ничего, — отозвалась я. — Ты прав. Лучше просто молчать и смотреть на звезды.

Мы опять замолчали, и опять я не испытывала никакой неловкости. Волны успокоились, огни в лагере стали гаснуть один за другим. Я искоса посмотрела на Ивана. Он сидел, прислонившись к камню, и смотрел на звезды. Интересно, о чем он думал?

Розалина сказала, что лучший способ чтить память Померанцевых — это жить с высоко поднятой головой. Я ждала мать, но она не вернулась; мне так и не удалось разузнать о ее судьбе. Но я уже не была маленькой девочкой, вся жизнь которой зависит от окружающих. Я стала достаточно взрослой, чтобы заниматься поисками матери самостоятельно. Впрочем, хотя я и мечтала всем сердцем встретиться с ней снова, я с ужасом думала, что ее, возможно, тоже пытали и казнили. Я изо всех сил зажмурилась и попыталась послать свою мысль на Южный Крест. Я просила Ольгу и Бориса помочь мне. Я сделаю все, чтобы найти мать.

— Я готова идти домой, — сказала я Ивану.

Он кивнул, встал на ноги и протянул мне руку. Я вложила в его ладонь свою, и он так крепко сжал ее, будто прочитал мои мысли и хотел показать, что готов помочь мне.

— Что мне нужно делать, чтобы разыскать человека в трудовой колонии в Советском Союзе? — спросила я капитана Коннори, когда на следующий день вернулась на свое рабочее место в офис МОБ. Он сидел за своим столом и ел яйца-пашот со свиной грудинкой. Яйцо растеклось по тарелке, и он, прежде чем ответить, обмакнул в него кусочек хлеба.

— Это очень сложно, — ответил Коннор. — Наши отношения с русскими зашли в тупик. Сталин ведет себя как безумный. — Капитан исподлобья посмотрел на меня. Он был человеком воспитанным и не стал задавать лишних вопросов. — Я бы посоветовал вам, — продолжил он, — обратиться в Красный Крест в той стране, гражданкой которой вы станете. Они очень многим помогли найти родственников после холокоста.

Вопрос гражданства волновал всех. Куда мы отправимся после Тубабао? МОБ и местные лидеры обращались во многие страны с просьбой принять нас, но ответов пока не получили. Тубабао был прекрасным местом, красивым и плодородным, и всем здесь очень нравилось, но ни у кого не было уверенности в завтрашнем дне. Даже на тропическом острове не удавалось отделаться от мрачных мыслей о будущем. Один человек уже покончил с собой, было еще две попытки самоубийства. Сколько нам еще нужно было ждать?

Потребовалось вмешательство Организации Объединенных Наций, чтобы чиновники разных стран наконец-то взялись за решение вопроса о размещении беженцев. Капитан Коннор встретился с местными представителями власти в нашем офисе. Они сдвинули стулья в круг, надели очки, закурили и приступили к обсуждению различных вариантов. Соединенные Штаты готовы были принять только тех, у кого были финансовые поручители, уже проживающие на территории США; Австралия была открыта для молодых людей, но при условии, что они подпишут контракт, обязывающий их первые два года работать там, где укажет правительство; Франция предлагала больничные места пожилым и больным людям, чтобы те могли либо провести там оставшиеся дни жизни, либо набраться достаточно сил, чтобы штем отправиться в другую страну; Аргентина, Чили и Доминики некая Республика принимали всех без исключения.

Я сидела перед пишущей машинкой и смотрела на чистый лист бумаги, не в силах пошевелиться. Куда занесет меня судьба? Что меня ждет? Я не могла представить себе, что буду жить не в Китае, а в другой стране. С тех пор как я приехала на Тубабао, я все время надеялась, что нас отвезут домой.

Дождавшись, когда разойдутся посторонние, я спросила капитана Коннора, считает ли он, что мы когда-нибудь сможем вернуться в Китай. Он посмотрел на меня так, будто я спросила, сможем ли мы когда-нибудь отрастить крылья и летать, как птицы.

— Аня, поймите, для вас Китая больше не существует.

Через несколько дней я получила письмо от Дэна Ричардса. Он приглашал меня в Америку и вызывался стать моим поручителем. «Не стоит ехать в Австралию, — писал он. — В этой стране людей умственного труда посылают строить железные дороги. О Южной Америке не может быть и речи, а европейцам доверять нельзя. Не забывайте, как они предали казаков в Лиенце».[10]

Ирина и Розалина загрустили. Они хотели ехать в Соединенные Штаты, но у них не было ни денег, ни поручителя. У меня сердце обливалось кровью каждый раз, когда я видела, как они жадно вслушивались, если кто-нибудь начинал рассказывать о ночных клубах и кабаре Нью-Йорка. Я ответила Дэну, что приму его предложение, и спросила, можно ли как-то помочь моим друзьям.

Однажды вечером Розалина, Ирина и я собрались в их палатке поиграть в китайские шашки. Весь день небо было затянуто тучами, стояла такая влажность, что Розалина начала задыхаться. Пришлось вызвать медсестру, чтобы сделать ей массаж и размять легкие. Стоял сухой сезон: это означало, что на Тубабао дождь идет всего раз в день. Мы боялись дождей. Даже во время небольшой мороси самые разнообразные обитатели джунглей искали спасения в жилищах людей. Два раза из чемодана Галины выпрыгивала крыса, а вся наша палатка просто кишела пауками. Ящерицы были известны тем, что любили откладывать яйца в туфли и нижнее белье. Одна женщина во втором секторе как-то утром проснулась и обнаружила коричневую змею у себя на животе Она забралась на нее погреться. Бедной женщине пришлось при лежать неподвижно несколько часов, пока змея не уползла.

Сезон дождей еще не наступил, но в тот день небо было страшным. Розалина, Ирина и я наблюдали, как клубящиеся свинцовые тучи, нависшие над островом, принимают зловещие формы. Сначала на небе появилась фигура гоблина со сверкающими глазами в том месте, где сквозь тучи пробивалось солнце. Потом мы увидели круглое мужское лицо с нахмуренными бровями и злобно оскаленным ртом. И наконец, через все небо проплыл огромный дракон. Ближе к вечеру поднялся такой сильный ветер, что со сто ла сдуло тарелки, а бельевые веревки под его напором оборвались.

— Не нравится мне это, — угрюмо произнесла Розалина. — Надвигается что-то страшное.

Потом пошел дождь. Мы думали, что он, как обычно, прекратится примерно через полчаса, но дождь, наоборот, с каждым часом становился все сильнее и сильнее. Мы видели, как переполнились канавы и вода вперемешку с грязью хлынула к дороге, унося с собой все, что попадалось на пути. Когда вода стала затекать в палатку, мы с Ириной выбежали во двор и вместе с при шедшими на помощь соседями принялись углублять старые канавы и копать новые, чтобы отвести воду от палаток.

Дождь хлестал по коже, оставляя красные следы. Некоторые палатки, в которых водой подмыло центральные столбы, рухнули, и их хозяевам пришлось бороться с безумным ураганом, чтобы вновь натянуть полотнища. К ночи отключилось электричество.

— Не иди домой, — сказала мне Ирина. — Оставайся сегодня у нас.

Я приняла ее приглашение без колебаний. По обеим сторонам дороги, ведущей к моей палатке, росли кокосовые пальмы, и каждый раз, когда поднимался даже незначительный ветер, десятки твердых как камень орехов летели на землю. Я боялась, что один из них может упасть мне на голову, поэтому всегда старалась как можно быстрее пробежать этот отрезок пути, прикрыв голову руками. Мои соседки по палатке подшучивали надо мной до тех пор, пока однажды кокос не упал на ногу Людмилы, из-за чего она месяц проходила в гипсе.

Мы зажгли газовую лампу и продолжили играть в шашки, по к девяти часам нам так захотелось есть, что даже игра не могла заставить нас не думать о еде.

— У меня кое-что есть, — сказала Ирина и сняла со шкафа корзинку. Покопавшись в ней, она вытащила пачку печенья. Когда она поставила на стол тарелку, раскрыла пачку и стала высыпать ее содержимое, вместе с печеньем на тарелку плюхнулась жирная ящерица, а за ней посыпались десятки ее извивающихся детенышей.

— А-а-а! — завизжала Ирина и бросила пачку на пол.

Ящерицы бросились врассыпную, а Розалина рассмеялась, да так сильно, что чуть не задохнулась.

Потом завыла сирена, и мы в страхе замерли. Гудок повторился. Один сигнал давался в полдень и в 18:00, а два сигнала означали, что нужно собраться всем начальникам секторов. Снова раздался пронзительный звук. Три сигнала означали, что все должны были собраться на площади. Мы переглянулись. Не может быть, чтобы нас созывали на площадь в такую погоду. Еще один гудок. Четыре оповещали о пожаре. Ирина бросилась к своей кровати и стала искать под ней сандалии. Я схватила одеяло с полки в шкафу. Розалина мужественно осталась сидеть на стуле, ожидая, пока мы соберемся. Сирена грянула в пятый раз, и внутри у меня все похолодело. Мы с Ириной посмотрели друг на друга, не веря своим ушам. Последний сигнал был длинным и зловещим. Никогда еще не давалось пять гудков. Пять сигналов сирены означали тайфун.

В палатках началась паника. Сквозь шум ливня послышались крики. Через несколько минут у палатки появился человек от руководства. Он насквозь промок, его одежда прилипала к телу, как вторая кожа. Видя испуг на его лице, мы разволновались еще больше. Он бросил на пол несколько мотков веревки.

— Что нам с этим делать? — спросила Ирина.

— Даю вам четыре, чтобы вы закрепили все в своей палатке. Остальное принесете на площадь через пять минут. Будете привязывать себя к деревьям.

— Вы это серьезно? — воскликнула Розалина.

Мужчина содрогнулся, его глаза округлились от ужаса.

— Я не знаю, сколько человек выживет. На военной базе предупреждение получили слишком поздно. Они считают, что океан накроет остров.

Мы присоединились к людскому потоку, устремившемуся к площади через джунгли. Ветер был такой силы, что при каждом шаге приходилось углублять ступни в песок, чтобы удержаться на ногах. Рядом со мной на колени повалилась женщина и закричала от страха. Я бросилась к ней, оставив с Розалиной Ирину.

— Вставайте! — сказала я, потянув ее за руку. Ветром с женщины сорвало плащ, и я увидела, что к груди у нее привязан младенец. Он был совсем крошечным, наверное, несколько часов от роду, глаза у него были закрыты. При виде этого беспомощного создания у меня сжалось сердце. — Все будет хорошо! — крикнула я женщине. — Я помогу вам.

Но ужас уже завладел ее рассудком. Она вцепилась в меня, лишив возможности продвигаться вперед, и чуть было не повалила на землю. Ветер сбивал с ног.

— Возьмите ребенка, — повторяла она. — Оставьте меня, спасите ребенка.

— Все будет хорошо, — отвечала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

Сколько раз я говорила, что все будет хорошо, подумала я и почувствовала отвращение к самой себе. Когда-то я считала, что к этому времени уже найду мать; позже пыталась убедить себя, что я непременно буду счастлива в браке, и поверила Дмитрию; оказавшись на острове, помчалась к Раисе в надежде услышать чудесные истории из жизни матери. Раньше я никогда не поладила в тайфун. Имела ли я право говорить кому-нибудь, что все будет хорошо?

На площади добровольцы встали на пни и держали в руках фонари, чтобы люди не спотыкались о веревки и сумки с аварийными источниками питания. Капитан Коннор стоял на камне, выкрикивая в мегафон указания. Начальники секторов и полицейские распределяли людей в группы. Детей забирали у родителей и вели в холодильную камеру в большой столовой. Их оставляли под присмотром воспитательницы-польки.

— Пожалуйста, возьмите их, — попросила я воспитательницу, подводя женщину с младенцем. — Она только что родила.

— Ведите ее в госпиталь, — сказала полька. — Там собирают больных и матерей с маленькими детьми.

Розалина взяла из рук женщины младенца, а мы с Ириной повели ее в госпиталь.

— А где отец? — осведомилась Ирина.

— Его нет, — ответила женщина, глядя под ноги отсутствующим взглядом. — Он меня бросил два месяца назад и ушел к другой.

— И даже не вернулся, чтобы помочь ребенку? — Розалина покачала головой и шепнула мне: — Все мужчины такие.

Я подумала о Дмитрии. Возможно, она была права.

Когда мы добрались до госпиталя, он уже был забит людь-ми. Врачи и медсестры сдвигали кровати вплотную, чтобы освободить место для новых носилок. Я увидела Марию и Наташу, которые заколачивали окна досками. Иван тащил посудный шкаф к двери. Замотанная медсестра взяла у Розалины младенца и усадила женщину на скамью рядом с другой молодой матерью, тоже державшей на руках малыша.

— Можно моя бабушка останется здесь? — спросила у медсестры Ирина.

Медсестра вскинула руки и уже готова была отказать ей, но ослепительная улыбка Ирины сделала свое дело. Страшное «нет» так и не слетело с ее уст. Губы медсестры сжались, словно она пыталась заставить себя не улыбнуться в ответ. Она кивнула в сторону дверей в дальнем конце палаты.

— Койкой я ее не обеспечу, но в кабинете врача есть стул.

— Но я не хочу оставаться здесь одна, — запротестовала Розалина, когда мы усадили ее на стул. — У меня хватит сил пойти с вами.

— Не глупи, бабушка! Это самое крепкое здание на острове. — Ирина постучала кулаком по стене. — Видишь? Тут деревянные стены.

— А что будет с вами? — спросила Розалина так жалобно, что у меня сжалось сердце.

— Молодым придется лезть на самую высокую гору на острове, — сказала Ирина, пытаясь казаться веселой. — Так что, надо полагать, мы с Аней этим и займемся.

Розалина протянула руки, взяла ладонь Ирины и прижала к моей.

— Не потеряйте друг друга. Вы — все, что у меня есть.

Мы с Ириной поцеловали ее и поспешили обратно, чтобы присоединиться к группе людей, которые выстроились в линию и, держась за веревку, с фонарями в руках двинулись по тропинке на гору. Сквозь толпу к нам пробился Иван.

— Вообще-то, я оставил вам специальное место, — сообщил он.

Мы бросили веревку и, прихватив один фонарь, пошли за ним к маленькому ниссеновскому бараку, одиноко стоявшему на пустыре за госпиталем.

На окнах барака были решетки. Внутри — темнота. Иван запустил руку в карман и достал ключ. Но он не стал открывать дверь, а взял меня за руку и вложил в нее ключ.

— Нет! Это же прочное здание! — воскликнула я. — Здесь нужно спрятать больных или детей.

Иван удивленно поднял брови и рассмеялся.

— Аня, неужто ты подумала, что я предлагаю вам какие-то особые условия? — спросил он. — Не сомневаюсь, что такие симпатичные девушки, как вы с Ириной, не раз получали поблажки, но я вам даю задание.

И нам сделал мне знак открыть дверь. Я вставила ключ в замочную скважину, повернула его и толкнула дверь, но из-за полного мрака ничего не увидела.

— У меня не осталось людей, чтобы присмотреть за ними, — пояснил Иван. — Все медсестры заняты в других местах. Но не беспокойтесь, они безобидны.

— Кто «они»? — спросила Ирина.

— О Ирина, — шутливо произнес он. — Твой голос покорил мне сердце. Но если ты хочешь, чтобы я действительно восхитился тобой, тебе нужно завоевать еще и мое уважение.

Иван засмеялся и бросился бежать, не обращая внимания на дождь. Он легко, как молодой олень, перепрыгивал через упавшие ветки и камни. Я смотрела на него, пока он не скрылся из виду, затерявшись в роще. В эту секунду раздался страшный треск и на землю, всего в полуметре от нас, рухнула огромная пальма, окатив меня и Ирину грязью. Мы заскочили в барак и с трудом закрыли за собой дверь.

Внутри стоял запах выстиранного постельного белья и дезинфицирующих средств. Я сделала шаг вперед и врезалась во что-то твердое. Осторожно проведя рукой по поверхности, я поняла, что это был стол.

— По-моему, это склад, — сказала я, потирая ушибленное место на бедре.

Под ногами что-то юркнуло, зацепив лодыжку.

— Крысы! — закричала я.

Ирина включила фонарь, и мы увидели перед собой испуганного белого котенка с красными глазами.

— Привет, киса, — ласково произнесла Ирина, приседая и протягивая к нему руку.

Котенок резво подбежал к Ирине и потерся головкой о ее колено. Шерсть его была чистой и блестящей, а не покрытой пылью, как у большинства животных на острове. Но в следующую секунду мы с Ириной отскочили назад и уставились на то, что выхватил из тьмы луч фонаря: голые человеческие ноги. Они лежали на простыне пальцами вверх. У меня мелькнула мысль, что мы оказались в морге, но нет, здесь было слишком жарко.

Ирина направила луч вглубь. Сначала он осветил полосатую пижаму, потом лицо молодого человека. Он спал, глаза были крепко закрыты, на влажном подбородке блестела струйка слюны. Я осторожно подошла и коснулась его плеча. Человек не пошевелился, но его кожа была теплой.

Я зашептала Ирине:

— Наверное, он выпил успокоительное, иначе проснулся ом от шума на улице.

Она крепко сжала мое запястье и обвела лучом фонаря остальную часть помещения. Мы увидели деревянный стол, на котором аккуратной стопкой были сложены книги в мягких обложках, и металлический шкаф у двери. Когда мы посмотрели в дальний угол, Ирина чуть не выронила из рук фонарь. Там на кровати с и дела старая женщина и щурилась на нас. Ирина поспешила отвести свет от лица женщины.

— Извините, — сказала Ирина. — Мы не знали, что тут еще кто-то есть.

Однако я сразу, как только свет попал на лицо старухи, узнала ее. Она не была такой тощей и грязной, как тогда, когда мы встречались последний раз, но ошибки быть не могло. Не хватало только диадемы на голове и волнения в глазах.

— Душа к душе, — пробормотала старуха.

Другой голос, мужской, донесся до нас из темного угла.

— Я Джо, — произнес мужчина. — Как По, как По, как По, как По… Хотя мать звала меня Игорь. Джо… Как По.

Ирина еще крепче сжала мою руку, и я почувствовала боль в пальцах.

— Что это? — прошептала она.

Но я не ответила ей, не в силах поверить в то, что сделал Иван. Он оставил нас наблюдать за душевнобольными!

К тому времени, когда шторм налетел на остров с полной силой, бункер уже дребезжал и трясся, как машина на разбитой дороге. В одно из окон ударил камень, и по стеклу зигзагом поползла трещина. Я поискала в шкафу клейкую ленту, чтобы заклеить стекло. К счастью, я успела вовремя: еще пара секунд — и трещина дошла бы до рамы. Рев ветра заглушал все остальные звуки. Молодой человек проснулся только один раз. Посмотрев на нас мутными глазами, он протянул: «Что-о-о э-это?» Но прежде чем мы успели ответить, он перевернулся на живот и вновь погрузился в сон. Котенок запрыгнул на его кровать и после долгого и внимательного поиска самого удобного местечка свернулся комочком на сгибе колен мужчины.

— Наверное, они оба глухие, — сказала Ирина.

Старуха выбралась из постели и начала молча кружиться по комнате. Мы решили экономить батареи фонаря, поэтому Ирина выключила его, но как только свет погас, старуха стала шипеть, как змея, и дергать дверной засов. Ирина снова включила фонарь и направила луч света на старуху, которая неожиданно пришла и восторг и принялась пританцовывать, как шестнадцатилетняя девушка. Джо перестал монотонно повторять свое имя и зааплодировал старухе; потом он заявил, что ему нужно в туалет. Ирина поискала под кроватью судно и, когда нашла, протянула Джо, но тот покачал головой и стал настаивать, чтобы его выпустили на улицу. Я разрешила ему выйти, но при условии, что одной ногой он останется стоять в дверях. Я крепко держала его за рукав пижамы, пока Джо мочился на стенку барака, и боялась, что он надумает убежать или что его сдует ветром. Облегчившись, он уставился на небо и отказался возвращаться. Ирине пришлось одной рукой помогать мне затаскивать его внутрь, а второй держать фонарь, направляя свет на старуху. Пижама Джо полностью промокла, но мы не нашли другой одежды, чтобы переодеть его. Нам с трудом удалось стянуть с него пижаму и завернуть его в простыню. Но как только Джо согрелся, он тут же сбросил с себя простыню и заявил, что останется голым. «Я Джо! Как По, как По, как По», — бормотал он, меряя комнату шагами в чем мать родила.

— Не быть нам с тобой хорошими медсестрами, — усмехнувшись, произнесла Ирина.

— Тем более что наши пациенты, судя по всему, пока еще под воздействием успокоительного, — добавила я, и мы засмеялись.

Это была единственная минута веселья за всю ночь.

Капли дождя барабанили в железные стены, как пули. Винты, которыми стены были прикручены к бетонному полу, скрипели под напором ветра. Ирина взяла меня за руку. Я сжала ее ладонь, вспомнив наставление Розалины о том, чтобы мы не расставались. Сзади подкралась старуха и обвила меня руками, да так крепко, что я не могла пошевелиться. Молодой человек и его котенок продолжали мирно спать. Джо прятался где-то в тени, и мне его не было видно.

Вдруг дверь перестала дребезжать, а стены больше не ходили ходуном. Все стихло. Я подумала, что, наверное, оглохла. Несколько секунд ушло на то, чтобы понять, что ветер стих. Ирина подняла голову и включила фонарь. Из-под кровати показался Джо. С гор до нас донеслись голоса: стоны и радостные крики.

Люди перекрикивались, не видя друг друга в джунглях. Какой-то мужчина кричал жене:

— Валентина, я тебя люблю! После всех этих лет все равно люблю!

Но все оставались на своих местах. В наступившем затишье было что-то зловещее.

— Я схожу в госпиталь, проверю, как там бабушка, — сказала Ирина.

— Не выходи на улицу! — Мои ноги, казалось, стали ватными. Я не смогла бы подняться, если бы даже захотела. — Ничего еще не закончилось. Это центр урагана.

Ирина нахмурилась. Она медленно убрала руку с дверной задвижки, и я увидела, как у нее от страха невольно открылся рот. Задвижка вибрировала. Мы смотрели на нее, не в силах отвести взгляд. В отдалении послышался нарастающий гул океана. Голоса в джунглях превратились в крики ужаса. Снова поднялся ветер и засвистел в ветвях ободранных деревьев. Однако уже в следующее мгновение этот свист превратился в демонический ной. Теперь ветер дул в другую сторону, взметая в воздух все, что лежало на земле. В стену с грохотом врезались оторванные ветви. Ирина растолкала спящего молодого человека и заставила его залезть под кровать. Котенка она сунула ему в руки. Вместе мы поставили стол на ножки, затащили под него Джо и старуху и сели рядом с ними.

— Я Джо, — хныкал Джо над моим ухом, — как По, как По, как По.

Мы с Ириной прижались щеками друг к другу. По комнате распространился неприятный запах — это Джо опорожнил кишечник.

Что-то рухнуло на крышу. На пол полетели куски металла. Вокруг нас начала литься вода. Сначала — каплями, потом — неудержимым потоком. Ветер бил в стены. Я закричала, когда увидела, как один из углов барака начал подниматься вверх, удерживаемый лишь винтами на противоположной стене. Металл заскрипел, и барак открылся, как хлебная коробка. Мы в ужасе посмотрели на черное небо. Книги, сброшенные на пол, носились по комнате, пока их не разбросало в разные стороны. Мы что было сил вцепились в ножки стола, но он начал медленно отъезжать в сторону. Джо вырвался из моих рук, встал в полный рост и протянул руки к небу.

— Сядь! — закричала Ирина, но было слишком поздно. Ветер обрушил ему на затылок ветку. Джо упал, и его, словно пушинку, понесло по цементному полу. Ирине удалось зажать его ногами, прежде чем он угодил между гигантскими челюстями, которые образовали пол и оторванная металлическая стена. Если бы стена опустилась, Джо разрезало бы пополам. Но Джо был мокрым и выскользнул из-под ног Ирины. Я попыталась дотянуться до его руки, но меня держала старуха. Пришлось схватить его за волосы. Джо пришел в себя и, закричав от боли, начал вырываться.

— Отпусти его! — крикнула мне Ирина. — Иначе он утащит тебя за собой.

Мне удалось засунуть одну руку ему под мышку, а второй ухватить за плечо. Но в таком положении моя голова оказалась высунутой из-под стола. Листья и мелкие ветки впивались в кожу, как жала пчел. Я зажмурилась, гадая, что на меня упадет первым. Какой из носившихся вокруг предметов оборвет мою жизнь?

— Я Джо-о-о! — закричал Джо. Он все-таки выскользнул из моих рук, и его отнесло к шкафу. Шкаф качнулся и упал, но попал на кровать, под которой прятался молодой человек. Пара сантиметров в сторону, и шкаф упал бы прямо на голову Джо. Джо оказался в ловушке, но, пока кровать стояла на месте, он был в безопасности.

— Не двигайся! — крикнула ему я, но мой голос растворился в душераздирающем скрежете. Стена барака сорвалась с последних крепежей и взмыла в воздух. Мне показалось, что она вертелась целую вечность, — зловещая тень на фоне черного неба. Куда она упадет? Кого раздавит?

— Боже, помоги нам! — крикнула Ирина.

Потом, совершенно неожиданно, ветер прекратился. Стена обрушилась вниз и угодила на одно из деревьев. Согнувшись пополам, она застряла в толстых ветвях. Дерево отдало свою жизнь за наши. Мне было слышно, как безумствует океан, взывая к ветру.

Что-то теплое капнуло мне на руку. Я провела по этому месту пальцами. Жидкость была липкой. Кровь. Наверное, это кровь Ирины, потому что я ничего не почувствовала. Включив фонарь, я ощупала ее голову, но раны не нашла. Кровь продолжала стекать мне на руку. Я повернулась к старухе, и в душе у меня все перевернулось. Она впилась зубами в нижнюю губу, прокусив ее насквозь. Я оторвала лоскут от нижней юбки, сложила его в несколько раз и прижала к ее рту, чтобы остановить кровотечение.

Ирина уткнулась лицом в колени, стараясь сдержать рыдания. Я смахнула с лица воду и осмотрелась вокруг. Джо распластался на полу, как рыба, выброшенная на берег. У него на лбу и локтях была содрана кожа, но, похоже, он пострадал не очень сильно. Молодой человек не спал, но сидел тихо. Его котенок, весь мокрый, стоял рядом с ним, выгнув спину, и шипел в сторону угла.

— Я Джо, — пролепетал Джо, не поднимая головы. — Как По, как По…

После этого никто из нас не проронил ни слова. Еще добрых полчаса стояла тягостная тишина.

10. Страны поселения

Шторм превратил остров в гигантское болото. Утром, с первыми лучами солнца, мы выбрались из-под обломков и побрели к площади. На фоне разбросанных кругом деревьев, вырванных с корнем, мы казались мелкими букашками. Из глубоких ям торчали длинные грязные корни, повсюду валялись поломанные бурей ветки. По размытой дороге с горы кое-как спускались люди в изодранной мокрой одежде, с засыпанными песком волосами. Но Ивана среди них не было. От сердца отлегло, когда он появился позже всех. С плеч свисали обрывки веревок, похожие на змей.

Госпиталь выдержал бурю. Вокруг него начали собираться люди. Розалина стояла в дверях, опираясь на трость, и командовала, кому в какую группу становиться. Людей были сотни: растрепанные, прихрамывающие, в крови и синяках. Врачи и медсестры, сами в жалком состоянии и смертельно уставшие, раздавали последние медикаменты. Молодой врач уселся на ящик перед старухой с прокушенной губой и стал зашивать рану. Это, наверное, было ужасно больно, тем более что обезболивающих для нее не нашлось, но пожилая женщина вела себя смирно. О ее страданиях можно было догадаться только по тому, как дрожали прижатые к груди руки.

Мы обнялись с Розалиной, а затем вместе с остальными поспешили в лагерь. Увидев его, все мы испытали настоящий шок, Изодранные куски ткани трепетали на утреннем ветру, как остатки истлевшей одежды на скелете. Дороги превратились в канавы, заваленные обрывками постельного белья и битой посудой. Многие вещи, которые людям с таким трудом удалось доставите сюда из Китая, погибли безвозвратно. Невозможно было смотреть на кучи поломанных столов и стульев, перевернутых кроватей, разбросанных игрушек. Мимо нас прошла женщина, держа в руках мокрую изорванную фотографию ребенка. «Это все, что осталось от него. И даже этого меня лишили», — застонала она, пронзительно глядя мне в глаза. Ее посеревшие губы задрожали, будто она ожидала услышать ответ. Но я не могла найти слов, которые бы утешили ее.

Ирина вернулась в госпиталь, чтобы помогать Розалине, а я направилась в восьмой сектор. Под ногами хрустели мелкие камешки. Кокосов больше можно было не бояться: на пальмах не осталось ни одного ореха, все они лежали на земле, многие были разбиты. Я почувствовала неприятный запах. Осмотревшись по сторонам, я увидела на дороге щенка. Рухнувший палаточный шест острым концом пробил его пухлое брюшко. В ране уже копошились муравьи и мухи. Я содрогнулась, подумав, что какой-нибудь ребенок сейчас ищет своего любимца. Найдя подходящий кусок дерева, я выкопала небольшую яму. Потом вытащила из мертвого тельца обломок шеста и за лапы оттащила его в могилу. Прежде чем забросать щенка песком, я задумалась, правильно ли поступаю. Но я вспомнила свое детство. Есть такие вещи, которые детям лучше не видеть никогда.

Непролазные джунгли, окружавшие восьмой сектор, защитили его. Палатки были повалены и порваны, но не до такой степени, как в третьем и четвертом секторах, поэтому их можно было починить. Кровати разбросало по всей территории, но поломанных почти не было. В одном месте саму палатку унесло не гром на соседнее дерево, но вся мебель осталась нетронутой, как будто хозяева оставили жилище минуту назад.

При виде своего чемодана я до крови закусила потрескавшиеся губы. Он был аккуратно и надежно привязан к дереву и не пострадал. Я преисполнилась чувством благодарности к своим соседкам, которые позаботились о моих вещах, пока меня не было. Замок заклинило, но мне так не терпелось заглянуть внутрь, что я нашла неподалеку камень и разбила им защелку. Вечерние платья были мокрые и все в песке, но меня это мало волновало. Я стала шарить рукой под ними, молясь, чтобы пальцы наткнулись на тот предмет, который интересовал меня в первую очередь. Нащупав деревянную поверхность, я вскрикнула от радости и вытащила из чемодана матрешку. Она была цела и невредима, и я принялась целовать ее, как мать, которая нашла потерявшегося ребенка.

Море приобрело цвет чая с молоком. На поверхности воды покачивались вырванные растения вперемешку с мусором. Утренние лучи отражались на легких волнах, казавшихся сейчас совершенно безобидными, — ничего общего с тем разъяренным монстром, который вчера ночью чуть не проглотил всех нас. Невдалеке, на узкой песчаной полосе, группа людей под руководством священника возносила Богу благодарственную молитву за спасение. Я в Бога не верила, но все равно склонила голову в знак уважения. Нам было за что благодарить его. Каким-то чудом не погиб ни один человек. Я закрыла глаза, пытаясь на какое-то время отрешиться от всего, что пришлось пережить.

Позже я нашла капитана Коннора у офиса МОБ. Металлические стены были продырявлены, некоторые шкафы с выдвижными ящиками лежали на кучах вывалившихся из них бумаг. Капитан, в выглаженной форме и с таким аккуратным пробором в волосах, что была видна полоска розовой кожи, на фоне этого хаоса вызывал удивление. Единственным признаком, указывающим на то, что он тоже пережил катастрофу, были грязные ботинки, которые он по какой-то причине не успел почистить. Капитан улыбнулся мне, словно ничего не произошло и человек, как всегда, просто явился на работу. Затем он указал ни группу ниссеновских бараков, которые мы использовали как склады. Некоторые из них были в намного худшем состоянии, чем наш офис: у них так покорежило стены, что чинить их, пожалуй, уже не имело смысла.

— Если и было в этом бедствии что-нибудь положительное, уверенно произнес Коннор, — так это то, что они наконец-то поймут, что нас нужно как можно скорее забирать с этого острова.

Когда я вернулась в госпиталь, на остров для оказания помощи уже высадились филиппинские и американские солдаты с Гуама. Иван вместе с другими мужчинами выгружал из армейского грузовика канистры с бензином и питьевой водой, ка военные ставили палатки для тех пациентов, которым не хватило места в самом госпитале. Добровольцы кипятили воду для стерилизации медицинских инструментов и бинтов или готовили еду под временным навесом.

На мокрой траве перед госпиталем на подстилках спали люди. Среди них была и Розалина. Рядом сидела Ирина и гладила свою бабушку по седой голове. Мне снова вспомнились слова Розалины, которая сказала, что пожертвовала бы собой ради Ирины или меня и что мы — это все, что у нее есть. Я наблюдала за двумя женщинами из-за дерева, прижимая к груди матрешку. У меня тоже ничего, кроме них, не было.

Я увидела, что Иван взялся за мешок с рисом и потащил его к столовой. Я хотела помочь ему, но весь запас решительности у меня, похоже, был исчерпан. Иван выпрямился, потянулся и, встретившись со мной взглядом, направился ко мне. Он улыбался, на ходу вытирая руки о бедра. Но когда он подошел ближе и всмотрелся в мое лицо, улыбка тут же исчезла.

— Я не могу пошевелиться, — сказала я.

Он протянул мне руку.

— Все хорошо, Аня. — Иван прижал меня к себе. — Все не так плохо, как кажется. Никто серьезно не пострадал, а вещи всегда можно починить или заменить.

Я прижалась щекой к груди Ивана, прислушиваясь к ровному биению его сердца и впитывая в себя тепло. На какое-то мгновение мне показалось, что я снова дома, в Харбине. Я — любимый ребенок; вокруг витает знакомый запах только что испеченного хлеба, слышится потрескивание дров в камине в гостиной, под ногами — мягкая медвежья шкура. И впервые за очень долгое время я услышала голос матери: «Я здесь, доченька, так близко, что ты можешь достать до меня рукой». Внезапно раздался шум мотора, и в ту же секунду чары развеялись. Я отстранилась от Ивана и раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла произнести ни слова.

Он взял мою руку грубыми пальцами, но так нежно, будто боялся раздавить ее.

— Пойдем, Аня, — сказал он. — Давай поищем место, где ты могла бы отдохнуть.

Недели, последовавшие за штормом, прошли в надеждах и разочарованиях. С американской военно-морской базы, расположенной в Маниле, прибыли корабли, нагруженные продовольствием. Мы смотрели, как по пляжу маршируют солдаты с мешками на широких плечах. Палаточный городок был восстановлен в два дня. Новый лагерь имел более упорядоченную структуру, чем первый, который возводился в спешке, без предварительного планирования и необходимых инструментов. Дороги были расчищены и вымощены камнями, канавы углублены, вокруг душевых и кухонь вырубили заросли. Однако все это вместо радости вызвало у нас нешуточное беспокойство. В том, как лагерь отстраивался, чувствовалась какая-то основательность, и, вопреки ожиданиям капитана Коннора, от стран поселения до сих пор не поступило ни одного предложения.

Русская община в Америке, узнав о катастрофе, прислала нам срочную телеграмму: «Сообщите не только о том, что вам необходимо для обихода, но и что вам нужно, чтобы жизнь приносила удовольствие». Они собрали пожертвования не только у членов общины, многие из которых разбогатели в Соединенных Штатах, но и обратились к компаниям, готовым расстаться с бракованным товаром. Мы с капитаном Коннором просидели целую ночь, составляя список подарков для каждого обитателя острова. В список были включены пластинки, теннисные ракетки, игральные карты, наборы карандашей и книги для библиотеки и магазина. Кроме того, мы попросили ароматизированное мыло, шоколад, тетради для записей, альбомы для рисования, расчески, носовые платки и по игрушке для каждого ребенка до двенадцати лет. Ответ мы получили через две недели: «Все заказанные товары закуплены. Вдобавок мы посылаем вам Библии, две гитары, скрипку, тринадцать рулонов ткани, шесть самоваров, двадцать пять дождевых плащей и сто копий пьесы Чехова „Вишневый сад“ без обложек».

Баржа должна была прибыть через месяц, мы с капитаном Коннором ждали ее, как дети новогодних подарков. Шесть недель я высматривала в море корабле, но он так и не появился, Капитан Коннор обратился в представительство МОБ в Маниле, и после проведенного расследования выяснилось, что товары попали в руки коррумпированных чиновников и были проданы на черном рынке.

Однажды утром ко мне в МОБ зашел Иван. Я покосилась на появившуюся в дверях фигуру, но не узнала его сразу, потому что он выглядел не так, как обычно. Рубашка выглажена, волосы чисто вымыты, без вечных опилок или листьев. Молодой человек небрежно прислонился к дверному косяку, но пальцы нервно барабанили по бедру, поэтому я поняла, что он что-то задумал.

— Ты что, следил за мной? — спросила я.

Иван пожал плечами и обвел комнату взглядом.

— Нет, — сказал он. — Я просто пришел узнать, как у тебя дела.

— Нет, следил, — не поверила я. — Капитан Коннор ушел по долам минуту назад, а ты появился как из-под земли. Наверняка ты видел, как он уходил.

Взгляд Ивана упал на старенькое потертое плетеное кресло, которое мы держали для посетителей, и повернулся в другую сторону так, чтобы не было видно его лица. Однако я сразу почувствовала, что он улыбается.

— У меня есть план, как поднять боевой дух людей, — заявил он. — Но я не уверен, поддержит ли меня Коннор.

Иван поставил кресло перед моим рабочим столом и всем весом опустился на него, как великан на наперсток.

— Я изготовил кинопроектор и экран. Осталось раздобыть лишь фильм.

Он поднес руку к глазу. Мне не понравилось, что она там задержалась, как будто он прикрывался от меня. Неужели рядом со мной Иван до сих пор вспоминал о своем физическом недостатке? Почему? Шрам, конечно, бросался в глаза, но достаточно было провести в обществе Ивана хотя бы один день, чтобы не замечать его. Самым важным в этом человеке был не шрам на лице, а его внутренний мир. От возмущения у меня самой дернулась щека. Мне не нравилось видеть в Иване слабость или ранимость. Он был моей скалой, и я хотела бы, чтобы эта скала всегда оставалась крепкой и незыблемой.

— У нас полно фильмов. — Я указала рукой на ящик с катушками пленки. Капитан Коннор использовал его как подставку для ног. — Только вот кинопроектора к ним никогда не было.

— Слушай, Аня, — произнес Иван, подавшись вперед. Он уперся руками в колени, и я не могла не заметить, что ногти у него были чистыми, — еще одна перемена. — Все это старье. Эти фильмы, наверное, смотрели еще наши родители. Нам нужен хороший фильм.

Его здоровый глаз сиял. Сейчас он казался темно-синим и бездонным. Я подумала, что если посмотреть в этот глаз с достаточно близкого расстояния, то можно, наверное, увидеть прошлое Ивана, отпечатавшееся в нем. Погибшие дети, жена, пекарня были у самой поверхности. Если заглянуть поглубже, то, вероятно удалось бы увидеть его детство и узнать, каким он был до того, как ему изуродовали лицо. Его глаз не соответствовал юношескому задору, как не соответствовали друг другу шрам на лице и прекрасное телосложение.

— Я хочу, чтобы ты убедила его, — сказал Иван.

Чтобы убедить капитана Коннора поддержать план Ивана, много усилий не потребовалось. Он был возмущен тем, что мы все еще находились на острове в преддверии сезона тайфунов, и собирался за это как следует подоить запятнавшую себя МОБ. Я просила заказать какой-нибудь новый фильм, но капитан Коннор настаивал ни много ни мало на предварительном релизе Судя по всему, его требования были восприняты со всей серьезностью, потому что на этот раз нам не пришлось напрасно ждать баржу. Фильм прислали через две недели на самолете, причем с охраной. Вдобавок привезли и партию медикаментов.

О премьерном показе «Увольнения в город» мы дали анонс в нашей местной газете. До самой премьеры все на острове только и говорили, что о кино. Иван из стволов пальм смастерил для Розалины, Ирины и меня специальные сиденья, и мы, как барыни, устроились рядом с кинопроектором. У Ивана было прекрасное настроение.

— Мы добились своего, Аня! — воскликнул он, указывая людей. — Ты только посмотри на их счастливые лица!

Все было, как в старые времена, до разрушительного тайфуна. Семьи расстилали коврики и устраивали себе мини-пиры из рыбных консервов и хлеба. Мальчишки болтали ногами, примостившись на ветках деревьев, парочки сидели, крепко обнявшись, и время от времени любовались звездным небом, а более изобретательные жители острова выглядывали из самодельных одноместных «лож» с балдахином из простыней на случай дождя. Вокруг квакали лягушки, комары не знали пощады, но никто на это не обращал внимания. Когда начался фильм, мы все вскочили со своих мест и дружно захлопали. Ирина запрокинула голову и рассмеялась.

— Ну ты даешь! — громко сказала она мне. — Ты же знаешь, что большинство из нас ничего не поймет. Фильм же на английском.

Иван посмотрел на нас из-за кинопроектора и провел пальцем по брови. Потом улыбнулся и ответил:

— Это же любовная история. Что тут понимать?

— Это мюзикл, — уточнила я, толкая локтем Ирину. — Действие происходит в Нью-Йорке, так что ты наконец увидишь город, о котором мечтаешь.

— Молодец, Аня! — отозвалась Розалина, похлопывая меня по спине. — Молодец!

Действительно, когда капитан Коннор показал мне список фильмов, которые нам могут прислать, я выбрала «Увольнение в город» специально для Ирины и Розалины. Но когда на экране Джин Келли, Фрэнк Синатра и Жюль Маншин сошли на берег с корабля и принялись танцевать и петь на улицах Нью-Йорка, я сама смотрела на героев, разинув рот, и не могла оторваться от фильма. Такого города, как Нью-Йорк, мне никогда раньше не доводилось видеть. Даже Шанхай был не таким ярким и впечатляющим. Его величественные монументы и здания высились до самых небес: Эмпайр-стейт-билдинг, статуя Свободы, Таймс-сквер. Жизнь протекала весело и энергично, машины на запруженных улицах гудели во всю мощь, и даже в приемных и кабинетах девушки были одеты по последнему слову моды. Я впитывала каждое движение, каждую ноту, каждый оттенок цвета.

Когда главные герои вернулись на корабль и их подруги помахали им на прощание, у меня на глазах выступили слезы. После фильма всю дорогу к своей палатке я напевала песни из мюзикла.

Фильм показывали неделю, и я не пропустила ни одного сеанса. Редактор «Тубабао газетт» попросил меня написать заметку о фильме. Я сочинила восторженную статью о Нью-Йорке и добавила к ней описание всех костюмов, в которых появлялись в кадре женские персонажи.

— Вы хорошо излагаете свои мысли, — сказал редактор, прочитав мое творение. — Надо будет поручить вам вести в нашей газете раздел, посвященный моде.

Мысль о том, что кому-то на Тубабао будет интересно следить за модой, заставила нас обоих громко рассмеяться.

Меня охватило чувство, которое не возникало уже очень давно. Глубокий оптимизм. Моя душа наполнилась самыми разнообразными надеждами. Мечтами, которые поглотила рутина повседневности. Я поверила, что снова могу стать красивой, что влюблюсь в такого же красивого мужчину, как Джин Келли, что буду жить насыщенной современной жизнью.

Через неделю я получила письмо от Дэна Ричардса. Он писал, что сможет помочь Розалине и Ирине с выездом в Америку. А капитан Коннор получил сообщение о том, что сотрудники иммиграционной службы стран поселения в следующем месяце приедут на остров, чтобы рассмотреть заявки, выдать визы и решить вопрос с транспортом. Возникло ощущение, что мечты начали сбываться.

— Когда мы переедем в Америку, — говорила я Розалине и Ирине, — я пойду учиться и стану антропологом, как Энн Миллер. А ты, Ирина, должна научиться танцевать, как Вера Эллен.

— Зачем тебе изучать какую-то скучную антропологию, если ты пишешь такие прекрасные статьи? — возразила Ирина. — Тебе надо идти в журналистки.

— А чем буду заниматься я, пока вы, деловые женщины, броситесь на поиски удовольствий в обществе молодых людей? — поинтересовалась Розалина, обмахиваясь веером и делая вид, что сердится.

Ирина обняла Розалину за плечи.

— Бабуля, тебе, наверное, придется стать таксисткой, как Бетти Гарретт.

Бабушка и внучка хохотали до слез, пока у Розалины не начался приступ кашля. Я же оставалась серьезной.

Вне зависимости от того, кем мы были в прошлой жизни, каждый мужчина, женщина и ребенок на острове с замиранием сердца ждал, когда представители стран поселения сойдут на берег с корабля Организации Объединенных Наций. Стоя у причала, мы всматривались в океан с благоговейным страхом людей, которые слишком долго были оторваны от остального мири и разучились замечать, какой темной сделалась их кожа. На барже прибыли серьезные мужчины и женщины в добротных костюмах и платьях, в то время как наши одежда и волосы были пропитаны солью. У нас появилась шутка: если ты окажешься в Нью-Йорке или Сан-Франциско и увидишь прохожего с пакетом под рукой, не спрашивай его, что сегодня выдают на паек. Мы смеялись над собой, но, по-моему, все в душе задумывались, сможем ли вновь приспособиться к нормальной жизни.

Вечером наши местные работники МОБ угощали почетных гостей жареным на вертеле поросенком. Специально для этого пригласили повара с Филиппин и был построен большой белый шатер. Пока они отдыхали, сидя за столами с хрустальными бокалами в руках, мы робко стояли в сторонке и смотрели на них. Эти люди решали вопрос о нашем будущем.

Позже, по дороге к своей палатке, я повстречала Ивана. Было уже темно, но луна светила ярко, и его плечи четко вырисовывались на фоне неба.

— Я еду в Австралию, — сообщил он. — Я искал тебя, чтобы сказать об этом.

Мне ничего не было известно об этой стране. Я почему-то Представляла ее местом нецивилизованным и достаточно глупим, в котором трудно выжить. Но эта молодая страна примет с распростертыми объятиями такого трудолюбивого и работящего человека, как Иван, хотя мне было за него страшно. В Америке, по большому счету, можно было жить спокойно, а вот в Австралии жизнь, наверное, проходила в окружении всяческих ядовитых гадов, крокодилов и акул.

— Понятно, — только и ответила я.

— Я поеду в город, который называется Мельбурн, — уточнил он. — Говорят, если у тебя руки на месте, там можно быстро разбогатеть.

— И когда ты уезжаешь?

Иван молчал. Он стоял, засунув руки в карманы. Я опустила глаза. Замялась. Расставание с друзьями по-прежнему давалось мне тяжело.

— Чем бы ты ни занимался, ты все равно добьешься успеха, Иван. Все так говорят, — после паузы произнесла я.

Он кивнул. Интересно, о чем он думал, почему казался таким молчаливым и не отпускал шуточки, как обычно? Я уже хотела извиниться и пойти в свою палатку, как вдруг Иван сказал:

— Аня, я хочу, чтобы ты поехала со мной.

— Что? — изумилась я, отступая назад.

— Чтобы ты стала моей женой. Я хочу трудиться ради тебя, чтобы ты была счастлива.

У меня чуть не подкосились ноги. Иван делал мне предложение? Как наша дружба вдруг превратилась в это?

— Иван… — пролепетала я, но слова не складывались в предложения. Я не знала, с чего начать или чем кончить. Несомненно, этот молодой человек был симпатичен мне, но я не любила его. И дело было не в шраме, а в том, что я была уверена, что никаких чувств к нему, кроме дружеских, никогда не буду испытывать. Я ненавидела Дмитрия, но и любила его до сих пор.

— Я не могу…

Иван подошел ближе. Я почувствовала тепло его тела. Для девушки я была довольно высокого роста, но Иван был почти на голову выше и в два раза шире в плечах.

— Аня, кто о тебе позаботится? После того, как ты уедешь с острова?

— Мне не нужно, чтобы обо мне кто-нибудь заботился, — ответила я.

На секунду он замолчал. Потом сказал:

— Я знаю, почему ты боишься. Но я никогда тебя не предам. Никогда не брошу.

Мне стало не по себе. Неспроста он это сказал. Может, он узнал о Дмитрии? Я попыталась защитить оказавшееся под угрозой сердце, выстроив оборонительные заграждения.

— Я не выйду за тебя замуж, Иван, — раздраженно произнесла я. — Если ты хочешь еще что-то сказать, говори.

Он нерешительно почесал затылок и посмотрел на небо.

— Давай же, — подбодрила его я.

— Ты об этом даже словом не обмолвилась… — помедлив, произнес он. — И я тебя уважаю за это… но мне известно, что случилось с твоим мужем. Американскому консульству пришлось дать объяснение, почему на Тубабао посылают семнадцатилетнюю девушку без сопровождения.

У меня перед глазами поплыли круги. К горлу подступил комок. Я попыталась проглотить его, но не смогла, и он остался в горле, не давая дышать.

— Кому ты об этом рассказал? — спросила я дрожащим голосом. Я все еще старалась казаться раздраженной, но выходило неубедительно.

— Люди из Шанхая не могут не знать о знаменитом ночном клубе «Москва — Шанхай», Аня. Про вас писали в газетах. Те, кто приехал из других городов, возможно, ничего не знают.

Он сделал ко мне еще один шаг, но я отступила в темноту.

— Так почему же никто не упрекнул меня в том, что я лгунья? — выкрикнула я дрогнувшим голосом.

— Ты не лгунья, Аня. Ты просто напугана. Люди, которые знают об этой истории, слишком тебя любят, чтобы вынуждать говорить о том, что ты хочешь забыть.

Мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Лучше бы Иван не затевал этот разговор. Я бы и дальше притворялась гувернанткой и окончательно выбросила бы из головы клуб «Москва — Шанхай». Я бы запомнила Ивана как прекрасного человека, который сидел рядом со мной на каменном выступе в ту ночь, когда я узнала о судьбе Померанцевых. Но сказанного не вернешь. За пару секунд наши отношения резко изменились.

— Иван, я не выйду за тебя, — твердо произнесла я. — Найди какую-нибудь другую женщину. Незамужнюю!

Я попыталась прошмыгнуть мимо него и побежать к своей палатке, но он преградил мне дорогу, схватил за плечи и прижал к груди. На секунду я замерла, но потом начала вырываться. Он выпустил меня, безвольно опустив руки. Я бросилась к палатке, не разбирая дороги, как испуганное животное. Не знаю, что меня больше напугало: предложение Ивана или мысль о том, что я никогда его не увижу.

Чтобы облегчить процедуру собеседования и выдачи виз, для иностранных представителей оборудовали специальные палатки, Каждому был присвоен номер, и мы начали дожидаться своей очереди на улице под палящим солнцем. Розалине, Ирине и мне понадобилось только заполнить стандартные анкеты и пройти медицинское обследование. Нас не допрашивали, как остальных иммигрантов, о связях с коммунистической партией или о происхождении семьи. Узнав, скольким желающим было отказано в разрешении на въезд в Соединенные Штаты, я закрыла глаза и мысленно поблагодарила Дэна Ричардса.

— Наконец-то, — сказала Ирина, облегченно вздохнув. — Не верю, что все закончится.

Она бережно держала перед собой анкеты, как пачки купюр, Оставшиеся несколько недель пребывания на острове она посвятила певческим упражнениям, я же просто сидела на берегу и смотрела на море, пытаясь понять, захочет ли Дмитрий разыскать меня. Жизнь на Тубабао так не походила на жизнь в Шанхае! Я думала, что забыла о нем, но предложение Ивана разбередило старые раны. Я вслушивалась в ленивый шепот моря, задаваясь вопросом, счастливы ли Дмитрий и Амелия вместе? Если да, то можно было бы окончательно ставить точку и больше не вспоминать о его предательстве.

Через какое-то время у берегов острова появился военно-транспортный корабль «Капитан Грили», чтобы забрать последних иммигрантов в Австралию. Все остальные уплыли раньше на других транспортных кораблях. Те, кто направлялся в Соединенные Штаты, по морю добирались до Манилы, а оттуда их армейским транспортным самолетом или кораблем перевозили в Лос-Анджелес, Сан-Франциско или Нью-Йорк. Те же, кто, как и мы, пока оставались на острове, наблюдали, как наш палаточный городок постепенно уменьшается. Был уже конец октября, и над нами по-прежнему висела угроза тайфунов, поэтому капитан Коннор перенес лагерь на защищенную сторону острова.

Розалина почувствовала себя плохо в тот день, когда «Капитан Грили» покинул остров. Мы с Ириной отвели ее в госпиталь, и мотом бросились к бараку Ивана, чтобы помочь ему собрать вещи. Я не стала говорить Ирине и Розалине о предложении Ивана, чтобы избежать неловкости. К тому же мне было стыдно за то, что я обманула их, сказав, будто работала гувернанткой в Шанхае, хоть я и не была уверена, знают ли они правду. После того ночного разговора мы с Иваном избегали друг друга, но я не могла не попрощаться с ним.

Мы нашли его рядом с бараком. Молодой человек стоял и смотрел на него так, будто собирался пристрелить любимую лошадь. Мне стало жаль его. Он столько сделал для острова! Ивану, наверное, было тяжело уезжать.

— Австралия — это тот же Тубабао, только намного больше! — издалека крикнула я.

Иван повернулся на мой голос, на лице — незнакомое выражение отчужденности. Меня это изумило, но виду я не подала. Нее те, кого я ценила, появлялись и исчезали из моей жизни, так что я уже научилась ни за кого не цепляться. Я сказала себе, что Иван — просто еще один человек, с которым мне придется попрощаться, а значит, следует смириться.

— Поверить не могу, что ты уже все упаковал, — сказала Ирина.

Каменное лицо Ивана расплылось в привычной для нас усмешке. Он приподнял небольшую коробку.

— Все, что мне нужно, я сложил сюда, — объяснил он. — Прибываю и вас сделать то же самое.

— То, что тебе нужно, всегда можно найти на месте, — вставила я, вспомнив игру в «охоту на мусор»[11]. — У тебя не будет никаких проблем в новом доме.

Было солнечно, но порывистый ветер взбивал поверхность океана в белую пену. Бриз поглотил все остальные звуки. Только вдалеке было слышно, как перекрикиваются матросы перед тем, как начать погрузку судна. Когда мы дошли до пристани, там уже яблоку негде было упасть. Люди, сидя на чемоданах, оживленно болтали. И хоть они энергично кивали друг другу, никто на самом деле не слушал собеседника. Внимание каждого в той или иной степени было приковано к кораблю, в отдалении покачивающемуся на воде. Судно, на котором они уплывут в новую страну, в новую жизнь.

— Как нам писать тебе? — спросила Ивана Ирина. — Ты замечательный друг, не хочется терять с тобой связь.

— Я знаю! — сказала я, беря карандаш, который Иван по привычке заложил себе за ухо. На коробке с его вещами я написала адрес Дэна Ричардса. Поднявшись и протянув Ивану карандаш, я заметила в его глазах слезы и быстро отвернулась.

На душе было противно. Иван — хороший человек, а я обидела его. Лучше бы он влюбился в Ирину. Она была чиста сердцем, ее не преследовали призраки из прошлого, как меня.

Погрузка людей и багажа заняла у матросов больше трех часов. Иван дождался последней баржи. Ступив на ее палубу, он обернулся и помахал нам. Я сделала шаг вперед, испытывая желание что-то сказать, но ничего не приходило на ум. Возможно, если бы мне удалось проглотить комок в горле, я бы объяснила Ивану, что он ни в чем не виноват, что все дело во мне, в боли, которая до сих пор мучила меня и из-за которой я не могла связать свою жизнь ни с кем. А в конце я бы поблагодарила его, потому что мы с ним больше никогда не увидимся. Но я лишь глупо улыбнулась ему и помахала в ответ.

— Нам будет его не хватать, — с грустью произнесла Ирина, обнимая меня за талию.

— А я все время думаю об Америке, — отозвалась я. — О том, как изменится наша жизнь. Мне все еще не верится, что мы оказались такими везунчиками.

На ступенях госпиталя нас дожидалась Розалина.

— Что ты тут делаешь? — спросила Ирина. — Смотри, какая жара стоит, тебе нужно находиться внутри.

Лицо Розалины было мертвенно-бледным. Под глазами пролегли тени. Выражение ее глаз заставило нас замереть на месте. У нее за спиной в дверном проеме маячила фигура медсестры.

— Что с тобой? — спросила Ирина дрогнувшим от волнения голосом.

Розалина сглотнула и хриплым голосом сказала:

— Пришли мои рентгеновские снимки. Не понимаю. У меня ничего не было, когда я уезжала из Китая.

Я ухватилась за перила и уставилась себе под ноги, в песок, блестевший на солнце, как алмазная россыпь. Я поняла, что сейчас она сообщит что-то страшное, что-то такое, что изменит все. Глядя на сверкающие крупинки, я представила себе, как сквозь них просачиваются мои надежды.

Ирина растерянно переводила взгляд с бабушки на медсестру.

— Что произошло? — спросила она.

Медсестра вышла из тени на свет, стали отчетливее видны ее веснушки и глаза, похожие на глаза испуганной лошади.

— Тебешник. Туберкулез, — пояснила она. — Очень больна. Может умереть. В Америку уже не пустят.

Две недели мы с Ириной не находили себе места, ожидая окончательного ответа из американского иммиграционного департамента. Несмотря на то что капитан Коннор обычно был очень сдержан и никогда не проявлял своих чувств на работе, я заметила, что Ирину он выслушал особенно внимательно, и была благодарна ему за это. Мы, конечно, знали, что Соединенные Штаты не принимали больных туберкулезом, но Коннор сказал нам, что бывали исключения, хотя и нечасто.

Результаты пришли рано утром, и капитан пригласил нас в свой кабинет.

— В Америку ее не пускают, — сообщил он, покусывая кончик карандаша (эту привычку у других людей он ненавидел). — В ближайшие дни мы отправим вашу родственницу во Францию.

Я представила себе Розалину, которую в госпитале пичкали стрептомицином. Вряд ли она перенесла бы такое длительное путешествие. От нервного напряжении я сорвала себе кожу у ногтя и даже не заметила, пока не пошла кровь.

— Мне все равно, куда придется ехать, — сказала Ирина. — Главное, чтобы ей стало лучше.

Капитан Коннор кашлянул и встал со своего стула.

— В этом-то все и дело, — задумчиво произнес он, поглаживая бровь. — Во Францию вас, Ирина, не пустят. Они принимают только больных. Для вас с Аней двери Америки по-прежнему открыты, но я не могу обещать, что туда пустят вашу бабушку, даже если ей станет лучше.

Я попросила капитана послать телеграмму Дэну Ричардсу, но Дэн дал тот же ответ.

В течение нескольких дней, оставшихся до отъезда, нам с Ириной предстояло сделать тяжелый выбор. Я наблюдала, как она до самой ночи сплетала и расплетала косы, а затем плакала, плакала, пока не засыпала. Мы часами гуляли по острову. Я даже сводила ее на каменный выступ Ивана, но и там мы не обрели покоя.

— Капитан Коннор сказал, что Штаты могут принять бабушку, если она полностью выздоровеет. Но уверенности в этом нет. Австралийский консул, с другой стороны, согласен дать ей визу, когда она поправится, но при условии, что я проработаю там два года, — говорила Ирина.

Неужели мне суждено потерять этих замечательных женщин?

Как-то ночью, когда Ирина металась и ворочалась в кровати, я решила пройтись по пляжу. Мне больно было думать, что Ирине и Розалине придется разлучиться. Если французы настолько гуманны, что готовы принимать у себя больных и стариков, я не сомневалась, что Розалине там будет обеспечен самый тщательный уход. Но мысль о том, что им придется попасть в ту же ситуацию, в которой когда-то оказались мы с матерью, была невыносима. Ирина потеряла родителей, когда ей было восемь, и сейчас девушке снова предстояло остаться одной. Помочь Розалине выздороветь я не могла, но, возможно, мне удалось бы успокоить ее душу? Я села на теплый песок и посмотрела на звезды. Южный Крест ярко вырисовывался на темном небе. Борис и Ольга отдали свои жизни в обмен на мою, а Розалина говорила, что лучший способ чтить их память — это жить с высоко поднятой головой. Я закрыла лицо руками, надеясь, что буду достойна этой жертвы.

— Мама, — прошептала я, подумав о городе, который никогда не спит, о Нью-Йорке, и о той жизни, которую я могла бы построить в нем. — Мама, я надеюсь, что тоже смогу пожертвовать собой ради кого-то.

На следующий день, когда я вывешивала белье, ко мне подошла Ирина. У нее на лице снова играл румянец, она была спокойна. Я поняла, что моя подруга наконец-то сделала выбор, и с тревогой ждала, на что же она решилась. Я крепко сжала губы и приготовилась слушать.

— Я поеду в Австралию, — уверенно сказала она. — Не хочу рисковать. Если так будет лучше для бабушки и мы останемся имеете, мне все равно, куда ехать. Существуют вещи поважнее, чем петь в шикарных ночных клубах и любоваться статуей Свободы.

Я кивнула и снова взялась за белье, хотя сил у меня едва хватило, чтобы поднять одну наволочку.

Ирина села на перевернутое ведро и стала наблюдать за мной.

— Аня, ты должна рассказать мне об Америке. Обещай, что будешь писать и помнить о нас с бабушкой, — умоляющим голосом произнесла она, положив руки на колени и покачивая нотой. Ирина старалась сдержать слезы, но одна слезинка все же выкатилась из глаза и скользнула к губе.

В висках застучало, я чуть не задохнулась. Я почувствовала себя как пловец, который задерживает дыхание перед тем, как прыгнуть с вышки. Повесив на веревку мокрую юбку, я подошла к Ирине и взяла ее за руку. Подруга подняла голову, и еще одна слезинка выкатилась из ее глаз и капнула на мои пальцы. Сначала мне трудно было подобрать слова, они как-то не складывались в законченные предложения.

— Розалина говорила, что мы — все, что у нее есть.

Ирина не сводила глаз с моего лица. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но лишь крепче сжала мою руку.

— Ирина, я… не забуду тебя… и Розалину, — выдавила я. — Потому что я еду с тобой.

11. Австралия

За свою жизнь мне дважды приходилось срываться с насиженного места, но это не подготовило меня к тому потрясению, которое я испытала, оказавшись в Австралии. Через несколько дней после того, как Розалину увезли во Францию, мы с Ириной вылетели на военном самолете из Манилы в Сидней. Мы были так утомлены перелетом, что ни она, ни я почти ничего не запомнили о самом путешествии, кроме, пожалуй, невыносимой духоты, которая обрушилась на нас, когда мы пересаживались на другой самолет в Дарвине. Мы приземлились в аэропорту Сиднея рано утром. Нас встретил работник иммиграционной службы, которого звали мистер Колрос; он помог нам пройти таможенный досмотр. Сам он эмигрировал из Чехословакии год назад и немного говорил по-русски и по-английски. Мистер Колрос вежливо отвечал на все наши вопросы о стоимости жилья, еде и трудоустройстве, но, когда я спросила его, нравится ли ему Сидней, лицо его напряглось.

— Сидней — хороший город. Однако же привыкнуть к австралийцам — дело не очень простое, — ответил он.

Ирина крепко держала меня за руку. Во время нашего путешествия она подхватила грипп, и теперь ее била дрожь. Мы едва поспевали за мистером Колросом, который стремительно шагал через зал для прибывших, всем своим видом показывая, что даже в четыре тридцать утра у него были дела поважнее, чем возня с мигрантами.

У выхода нас ожидало такси. Он бросил наши чемоданы и багажник и заплатил таксисту, чтобы тот отвез нас к причалу, где мы должны были присоединиться к группе из Европы.

Мистер Колрос помог нам сесть в машину, пожелал удачи и захлопнул дверь. У меня из головы не шли его слова об австралийцах.

— Добро пожаловать в Сидней, девушки, — приоткрывая лишь уголок рта, поздоровался таксист и повернулся к нам. Его английский звучал непривычно, отрывисто, как потрескивание огня в камине. — Я вам покажу город. В такую рань это не займет много времени.

Мы с Ириной пытались рассмотреть город, в котором нам теперь предстояло жить, но Сидней был погружен во мрак. Солнце еще не взошло, а из-за нехватки электроэнергии после войны на освещение было введено ограничение. Все, что и смогла рассмотреть, — это ряды домов, выстроившихся вдоль улиц, да бакалейные лавки с закрытыми жалюзи на витринах. На одной из улиц собака с черными пятнами вокруг глаз задрала лапу на забор. Бродячая или домашняя? Непонятно. Но она явно питалась лучше, чем мы.

— А вот центральная улица, — сказал таксист, сворачивая на улицу, по обеим сторонам которой были одни магазины. Мы с Ириной стали рассматривать манекены, выставленные в витринах универмагов. Если в Шанхае в такое время все еще бурлит жизнь, то в Сиднее было спокойно и безлюдно. Не было видно ни дворников, ни полицейских, ни проституток. На глаза даже не попалось ни одного загулявшего пьяницы. Ратуша и ее башня с часами, казалось, попали сюда прямиком из Парижа времен Второй империи, а площадь между ратушей и церковью давала ощущение свободного пространства, которого в Шанхае просто не существовало. Без столпотворения и вечного хаоса на улицах Шанхай не был бы Шанхаем.

Дальний конец улицы был уставлен домами в классическом и викторианском стилях, и на одном из них, похожем на итальянский дворец, красовались буквы СРО — это было главное портовое управление, за ним начиналась территория порта. Я вытянула шею, чтобы рассмотреть огромной стальной мост, возвышавшийся над черной гладью воды. Пожалуй, это было самое высокое сооружение в городе. Фонари, дюжины машин, проезжающих по нему, мерцали, как звезды.

— Это и есть Харбор-бридж? — спросила я у водителя.

— Он самый, — подтвердил водитель. — Единственный и неповторимый. Мой отец работал на нем маляром.

Мы проехали под мостом и вскоре оказались на узкой дорожке, зажатой между складами. Водитель остановил машину у указателя с надписью «Пирс-2». Хоть мистер Колрос уже заплатил таксисту за дорогу, я подумала, что надо бы, наверное, дать ему на чай. Когда он достал из багажника наши чемоданы, я протянула ему единственный американский доллар, который у меня остался, но мужчина покачал головой.

— Вам самим это может пригодиться, — сказал он.

Австралийцы, подумала я. Пока все шло хорошо.

У ворот в причальную зону мы с Ириной остановились. Дул холодный бриз, неся с собой запах морской воды и дегтя. Он продувал наши хлопчатобумажные платья. Был ноябрь, и мы рассчитывали, что в Австралии будет тепло. В порту стоял корабль МОБ, прибывший из Марселя. Сотни немцев, венгров, поляков, уроженцев Чехословакии и Югославии спускались по сходням. Это яркое смешение лиц, костюмов и языков напомнило мне Ноев ковчег. Мужчины тащили на плечах тяжелые деревянные сундуки. Женщины семенили за ними с целыми связками постельного белья и посуды под руками. Между ног путались дети, с интересом глазея по сторонам и выкрикивая что-то на незнакомых языках.

Мы спросили у охранника, где нам ждать, и он указал на поезд, который стоял невдалеке. Когда мы зашли в один из вагонов, оказалось, что там пусто. Задыхаясь от запаха свежей краски, мы с трудом протиснулись по проходу и заняли первое попавшееся купе. Обтянутые твердой кожей полки были покрыты толстым слоем пыли.

— По-моему, замечательный поезд, — сказала Ирина.

— По-моему, ты совершенно права.

Я раскрыла чемодан, достала одно из шерстяных одеял, которые привезла из Тубабао, и набросила его на плечи Ирины.

Через глубоко въевшуюся грязь на окнах нам все же было видно, как докеры разгружали корабль с помощью крана. Над их головами, пронзительно крича, носились чайки. Птицы — это единственное, что было знакомо мне в этом городе.

Пассажирам корабля приходилось перелазить через горы чемоданов и сундуков, чтобы добраться до своего багажа. Рядом со сходнями стояла девочка в розовой кофточке и белых гольфах. Она плакала, потому что потеряла в этом хаосе родителей. Рядом с ней присел один из докеров и что-то спросил, но она лишь покачала кучерявой головой и еще сильнее залилась слезами. Мужчина оглянулся на толпу, потом поднял девочку и посадил себе на плечи, в надежде, что так родители найдутся быстрее.

Пассажиров, получивших багаж, направляли к зданию, где над входной дверью было написано краской: «Иммиграционный департамент Австралийского Союза». Я поняла, как нам с Ириной повезло, что в Австралию мы прилетели на самолете. Хотя между Манилой и Дарвином перелет был тяжелым, и целом путешествие оказалось быстрым, и к тому же мы были единственными пассажирами на борту. Люди, покидавшие корабль, выглядели измученными и нездоровыми. Через час они начали выходить из здания, направляясь в сторону поезда.

— Неужели все они сюда поместятся? — удивилась Ирина.

— Конечно, нет, — сказала я. — Мистер Колрос говорил, что поездка до лагеря будет долгой.

К своему ужасу, мы увидели, как начальник станции собрал всех пассажиров в круг, как скот, и отдал команду заходить.

Локти, ладони и чемоданы загородили наше окно, когда люди, толкаясь, начали пробираться к входу. В отличие от нас, на европейцах было слишком много одежды. Кажется, на всех было по две куртки и по нескольку платьев или рубашек. Можно было подумать, что они решили сэкономить место для багажа, надев на себя всю свою одежду. В дверях купе возник мужчина в костюме в тонкую полоску. Несмотря на то что он выглядел довольно молодо, у него были совершенно седые волосы.

— Чи есть вольне мийсце? — спросил он. — Чи пани розумие по польску?

Я знала несколько фраз на польском языке, который похож на русский, но о том, что мужчина искал свободное место, мне пришлось догадаться. Я кивнула и жестом пригласила его войти. За ним вошли женщина и старуха в двух платках, завязанных на голове один поверх другого.

— Пржепрашам, — сказала старуха, усаживаясь рядом со мной. Но мои познания в польском уже исчерпались. Она посмотрела мне в глаза. Мы разговаривали на разных языках, но у нас обеих был одинаково обеспокоенный взгляд.

Трое чехов опустили чемоданы прямо в проходе и стали между полками купе. На рукаве одного из мужчин было темное пятно в форме звезды. Я слышала о том, что было с евреями в Европе, и эти рассказы относились к тому небольшому списку вещей, благодаря которым моя собственная жизнь переставала казаться ужасной.

Из-за того, что в купе набилось слишком много людей, вскоре сделалось душно, и Ирина открыла окно, чтобы впустить свежий воздух. Одежда наших спутников источала запах сигаретного дыма, пота и пыли. Лица после длительной поездки были изможденными и бледными. Мое платье, как и платье Ирины, пахло морской солью и авиационным топливом. Наши волосы выгорели на солнце и стали жирными у корней. Три дня мы не имели возможности помыться.

Когда в вагон зашла последняя группа пассажиров, нам снова открылся вид из окна. Рассвет уже вступал в свои права, выхватывая из полумрака гранитные детали зданий, которые мы не могли рассмотреть в темноте. В деловом районе Сиднея дома в стиле модерн и ар деко казались не такими высокими, как в Шанхае, но небо над ними было чистейшего голубого цвета. Я заметила красные крыши домов, разбросанных вдоль берега. На воде поблескивали золотые лучи восходящего солнца. Какими красивыми были эти отблески! Я сложила ладони и поднесла к губам. Ничего похожего раньше мне не доводилось наблюдать. Какой удивительный цвет! Наверное, в такие же тона окрашены глаза русалок.

Начальник станции взмахнул флажком и дал свисток. Поезд тронулся. Запах угля был еще более невыносим, чем воздух в купе, поэтому Ирине пришлось закрыть окно. Когда поезд покинул порт, все прильнули к окну, чтобы рассмотреть город. Сквозь доступный мне кусочек стекла я разглядела довоенные машины, которые в старых традициях неспешно двигались по улицам, где не было никаких пробок, беспрерывных гудков и рикш, как в Шанхае. Поезд проехал мимо многоквартирного здания. Я увидела, как открылась парадная дверь и на пороге появилась женщина в белом платье, шляпе и перчатках. Она словно сошла с рекламы модных духов. Образ женщины наложился на впечатление от гавани, и меня в первый раз охватил восторг от этой страны.

Но уже через несколько минут за окном стали мелькать ряды асбестоцементных домов с крышами из белой жести, окруженных запущенными садами, и мой восторг сменился чувством безысходности. Оставалось надеяться, что в Сиднее, как и во всех других крупных городах, рядом с железнодорожными путями жили только самые неимущие люди. Вид из окна лишний раз напоминал, что мы находимся не в Америке. Джин Келли и Фрэнк Синатра не будут танцевать на улицах этого города. Здесь не было ничего похожего на Эмпайр-стейт-билдинг, статую Свободы или Таймс-сквер. Лишь улицы изящных домов да мост.

Полька, что была помоложе, достала из сумки какой-то сверток, замотанный в тряпку. К запаху пота примешался запах хлеба и вареных яиц. Она предложила мне и Ирине по бутерброду с яйцом. Я с благодарностью приняла это нехитрое угощение. Мне очень хотелось есть, потому что я не завтракала. Даже Ирина, у которой из-за гриппа совершенно не было аппетита, улыбнулась и взяла протянутый кусочек хлеба.

— Смачнего, — сказала Ирина. — Bon appetit.

— Сколько языков ты знаешь? — спросила я у нее.

— Ни одного, кроме русского, — ответила она, улыбаясь. — Но я пою песни на немецком и французском.

Я снова повернулась к окну и заметила, что вид опять изменился. Теперь мы проезжали мимо полей, где рядками росли помидоры, морковь и зелень. Над полем летали птицы. Фермерские дома казались маленькими и одинокими и почти не отличались от хозяйственных построек во дворах. Мимо нас проносились железнодорожные станции. Можно было подумать, что они заброшены, если бы не аккуратные клумбы с розами перед ними и тщательно покрашенные знаки.

— Вполне вероятно, что Иван тоже будет в лагере, — задумчиво произнесла Ирина.

— Мельбурн намного южнее, — заметила я.

— Тогда нам нужно как можно скорее написать ему. Вот он удивится, что и мы оказались в Австралии!

Слова Ирины напомнили мне о последних неделях на острове Тубабао, и я беспокойно заерзала на месте. Я сказала ей, что обязательно напишу Ивану, но это обещание прозвучало как-то неубедительно даже для меня самой. Ирина бросила на меня внимательный взгляд, но не сказала ни слова. Она плотнее укуталась в одеяло и откинула голову на спинку сиденья.

— А куда мы вообще едем? Мне бы хотелось жить в городе. — Подруга зевнула и уже в следующую секунду начала дремать.

Я покрутила в руках застежку своей сумочки. Как удивительно, что эта изящная вещица, лежащая у меня на коленях, проделала вместе со мной весь путь от Шанхая до Австралии! А теперь, как и я, она направлялась в лагерь для беженцев, затерянный где-то на бескрайних просторах незнакомой страны. Впервые я взяла в руки эту замшевую сумочку, когда собиралась пойти с Любой на обед в женский клуб. Это произошло еще до измены Дмитрия, когда я и подумать не могла, что мне придется жить не в Китае, а в каком-то другом государстве. Кожа на сумочке выгорела под жарким солнцем Тубабао и протерлась с боков. Я прикоснулась к шраму на щеке и подумала: «Неужели я живу одной и той же судьбой с этой вещью?» Я открыла застежку и провела пальцами по матрешке, которая лежала внутри. Вспомнив день, когда у меня забрали мать, я стала размышлять о том, что она могла увидеть по пути в Россию. Неужели и ей все казалось таким же чужим, как сейчас мне, наблюдающей за пейзажем, который проплывал за окном?

На глаза навернулись слезы, но я взяла себя в руки, вспомнив обещание жить с высоко поднятой головой. Как только появится такая возможность, я свяжусь с Красным Крестом. Я приказала себе не думать о том, кем мне придется работать и где жить; для меня важнее всего было найти мать.

Прошло какое-то время, и наш поезд стал подниматься в гору по извилистой дороге, окруженной белоствольными деревьями, которые были настолько высокими, что почти закрывали солнце. Таких деревьев мне еще видеть не приходилось. Таинственные и красивые, с широкими листьями, колышущимися на ветру. Позже я узнала их названия: голубой эвкалипт, эвкалипт душистый, эвкалипт прутовидный, эвкалипт крапчатый и кровяно-дисковый. Но в то утро я смотрела на них широко раскрытыми глазами.

Внезапно состав дернулся и резко остановился, из-за чего все вещи и пассажиры полетели на пол. Я с трудом успела схватить коробку, которая едва не упала Ирине на голову.

— Остановка на обед! — прокричал кондуктор.

Семья поляков вопросительно посмотрела на меня. Я знаками показала им, что нужно выйти из поезда.

Когда мы оказались на маленькой платформе, среди зарослей эвкалипта и голых уступов песчаника, я с удовольствием вдохнула чистый, свежий воздух, пахнущий ментолом. От железнодорожного туннеля, прорубленного в скале, по камням расползлись трещины. Сквозь них просачивалась вода, и вокруг все заросло печеночницей, мхом и лишайником. Со всех сторон доносились звуки: плеск воды, стекающей по камням, шуршание животных в опавших листьях, пение птиц. Никогда еще я не слышала такой разноголосый птичий хор. Я различила звуки, похожие на звон колокола, и резкие гортанные крики, Не громче всех был отрывистый, щелкающий свист, напоминающий звук падающей капли воды, но усиленный в миллион раз.

На платформе нас встречала группа женщин с загорелыми лицами. Они походили на маленькую армию, занявшую позиции за столами, сколоченными из досок, на которых стояли кастрюли с супом. Женщины оценивающе рассматривали нас.

Я повернулась к Ирине и ахнула: она склонилась над краем платформы, закрывая рот платком, ее рвало. Я бросилась к ней.

— Это просто грипп, да еще в поезде меня укачало. Ничего страшного, — сказала она.

— Ты сможешь что-нибудь съесть? — Я приложила руку к ее горячему лбу. Сейчас было не время болеть.

— Может, немного супа.

— Садись, — сказала я. — Я что-нибудь принесу.

Я встала в общую очередь, то и дело поглядывая на Ирину. Она сидела там же, накинув на голову одеяло, и была похожа на мусульманку со Среднего Востока. Почувствовав, что меня кто-то тянет за рукав, я повернулась и увидела женщину с маленьким смешным личиком, как у гнома. В руках она держала миску с супом, от которого исходил сильный запах лука.

— Она серьезно заболела? — участливо спросила женщина, протягивая мне миску. — Это вам, чтобы вы не стояли в очереди.

Как и у таксиста, у австралийки был сухой, хрипловатый голос приятного тембра.

— Это у нее от непривычного климата и долгой поездки, — объяснила я. — Мы думали, в Австралии будет тепло.

Женщина рассмеялась и сложила руки на своей пышной груди.

— Знаешь, милочка, погода может измениться. Думаю, там, куда вы едете, будет жарко. Я слышала, в этом месяце в западном районе ожидается страшная засуха.

— Мы сами приехали с острова, где круглый год стоит жара, — сказала я.

— Теперь вы будете жить на большом острове, — улыбнулась они, покачиваясь с пятки на носок. — Хотя в это трудно поверить, когда живешь в центре страны.

Снова раздался птичий крик, похожий на падающую каплю.

— Что это за звук? — поинтересовалась я, обращаясь к женщине.

— Это птица-бич, — ответила она. — Самец и самка кричат имеете: он свистит, а она добавляет в конце «чуй».

Губы женщины слегка дернулись, и я почувствовала, что мой вопрос понравился ей. Она была довольна тем, что может помочь мне понять, насколько необычна и интересна ее страна.

Поблагодарив ее за суп, я с миской в руке вернулась к Ирине. Она проглотила одну ложку и покачала головой.

— Я чувствую запах жира, несмотря на то что у меня заложен нос. Что это такое?

— Наверное, баранина.

Ирина подтолкнула миску мне.

— Лучше сама поешь, если сможешь. На вкус — чистый ланолин.

После обеда нам была дана команда разойтись по вагонам. Я предложила чехам посидеть на моем месте, пока я постою, но они отказались. Тот, у которого на рукаве был след от звезды, немного говорил по-английски. Он сказал:

— Нет. Лучше позаботьтесь о подруге, а мы, если устанем, посидим на ваших чемоданах.

Когда начало вечереть, мы въехали в страну камней и лугов. Деревья с белой корой стояли, как призрачные стражи, охраняющие бескрайние поля, размежеванные колючей проволокой. На холмах паслись стада овец. Время от времени мы проезжали фермерские дома, из труб которых вился дымок. Рядом с каждым домом на сваях стояла большая емкость для воды, сделанная из гофрированного железа. Старая полька и Ирина заснули, убаюканные движением поезда и длительностью поездки. Но все остальные не могли отвести глаз от странного мира, который проплывал за окном.

Женщина, сидевшая напротив меня, начала плакать, ее муж недовольно заворчал. Но по тому, как подергивались уголки его рта, я поняла, что он сам старается подавить страх. У меня свело желудок. Я почувствовала себя спокойнее, когда посмотрела вверх, на солнце, окутывающее небо золотыми и фиолетовыми нитями.

Перед тем как совсем стемнело, поезд замедлил ход и остановился. Ирина и старая полька проснулись и огляделись по сторонам. Послышались голоса, потом с грохотом стали открываться двери. В вагон ворвался свежий воздух. За окном суетились мужчины и женщины в коричневой военной форме и широкополых шляпах. Я заметила колонну автобусов и пару грузовиков, стоявших на медно-красной грязи. Автобусы были не такие, как на Тубабао, новые и в идеальном состоянии. Рядом с колонной стояла санитарная машина с включенным двигателем.

Мы остановились не на станции, поэтому платформы не было, и солдаты подносили маленькие пандусы к дверям вагонов, чтобы людям было удобнее выходить. Когда мы начали собирать вещи, старуха, посмотрев в окно, закричала. Мужчина и молодая женщина попытались успокоить ее, но она, поджав ноги, забилась в угол, как испуганное животное. В купе ворвался солдат, молодой парень с загоревшей шеей и веснушками на лице.

— Что у вас случилось? — выпалил он.

При виде его полька испуганно прижалась к матери и прикрыла ее руками. Тут я заметила вытатуированный у нее на руке номер, который выглядывал из-под рукава.

— В чем дело? — еще раз спросил солдат, обводя нас глазами. Он принялся шарить по карманам, пытаясь что-то найти. Руки, у него дрожали, как будто он сам готов был вот-вот сорваться. — Кто-нибудь говорит на их языке?

— Они евреи, — сказал чех, который разговаривал по-английски. — Понимаете, что им все это напоминает?

Солдат удивленно вскинул брови. Прозвучавшее объяснение было ему непонятно, но, кажется, успокоило его. Он выпрямил спину, расправил плечи и решил взять ситуацию под свой контроль.

— Вы говорите по-английски? — осведомился он, обращаясь ко мне.

Я кивнула. Солдат сказал, чтобы мы с Ириной шли к автобусам, пояснив, что, если женщины увидят, что мы спокойно уходим, они наберутся смелости и последуют за нами. Я помогла Ирине подняться, но она еле держалась на ногах, так что мы чуть не упали, споткнувшись о чемодан.

— Она больна? — спросил солдат, явно нервничая. На лбу у него уже начали проступать вены, а подбородок почти уперся в шею, но он все еще старался говорить сочувствующим тоном. — Можете отвести ее в санитарную машину. Если потребуется, вашу подругу доставят в лазарет.

Я хотела перевести его слова Ирине, но потом решила этого не делать. Возможно, в лазарете ей и стало бы лучше, но она не захочет разлучаться со мной. Когда мы вышли из поезда, солдаты велели нам погрузить вещи в грузовики, а самим занимать места в автобусе, Возле грязной лужи расположилась группа розово-серых попугаев, которые наблюдали за суматохой. Это были красивые птицы, но здесь они казались существами из какого-то другого мира. Они смотрелись бы естественнее где-нибудь на тропическом островке, а не среди поросших травой холмов, окружавших нас со всех сторон. Я повернулась к выходу из вагона, чтобы увидеть, что сталось с польской семьей. Молодой солдат вместе с чехами помогал женщинам спуститься по пандусу. Вслед за ними с чемоданами в руках шел молодой поляк. Его жена, кажется, успокоилась. Увидев меня, она даже улыбнулась, но старшая, вращая безумными глазами, согнулась от ужаса пополам. Представив, о чем в ту минуту думала несчастная женщина, я пыталась сдержать слезы и сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. Все происходящее было трудно вынести даже нам с Ириной. Я посмотрела на свои сандалии: они покрылись пылью.

Было уже совсем темно, когда колонна автобусов остановилась у дорожного переезда. Из будки вышел охранник и поднял шлагбаум, пропуская нас. Автобусы один за другим въехали на территорию лагеря. Я прижалась лицом к окну и увидела на высоком шесте, прямо посреди маленькой площади, развевающийся австралийский флаг. От этой точки во все стороны расходились ряды армейских казарм. Большинство из них были деревянными, но некоторые были из гофрированного железа. Земля между ними, покрытая высохшей грязью, пестрела островками травы и сорняками, пробивающимися из трещин. По территории лагеря прыгали кролики, совершенно свободно, как курицы на каком-нибудь деревенском подворье.

Водитель сказал, чтобы мы выходили и шли к столовой, которая была прямо перед нами. Мы с Ириной вместе с остальными направились к зданию, которое напоминало небольшой авиационный ангар с окнами. Внутри стояли ряды столов, накрытых коричневой оберточной бумагой, а на них — тарелки с бутербродами, бисквитными пирожными, чашки с чаем и кофе. Возбужденные голоса прибывших эхом отражались от голых стен, а свет электрических лампочек придавал и без того уставшим лицам желтый оттенок. Ирина опустилась на один из стульев и уткнулась лицом в ладони. Проходивший мимо мужчина, обратив на нее внимание, остановился. У него были густые кучерявые черные волосы; на согнутой руке он держал открытую папку с листами бумаги, а на груди у него был какой-то значок.

— Красный Крест. На холме, — коротко сказал он, похлопав Ирину по плечу. — Иди туда, а то всех заразишь.

Я была рада узнать, что в лагере было представительство Красного Креста. Сев рядом с Ириной, я перевела ей слова мужчины, только сформулировала их более вежливо.

— Сходим туда завтра, — ответила она. — Сегодня не хочется, да и сил нет.

Человек с бумагами взошел на подиум и с сильным акцентом по-английски объявил, что скоро нас разделят на группы.

Мужчины и женщины будут жить отдельно. Дети останутся с родителями в соответствии с возрастом и полом. Его слова и переводе на разные языки быстро распространились по залу. Послышались протестующие крики.

— Вы не имеете права нас разделять! — поднявшись, громко заявил один из мужчин. Он указал на женщину с двумя маленькими детьми. — Это моя семья. Мы всю войну прожили отдельно.

Я объяснила Ирине, что происходит.

— Как они могут так поступать? — произнесла она, не отнимая рук от лица. — В такой ситуации людям нужно быть рядом со своими родными.

У нее из глаз потекли слезы и стали капать на коричневую бумагу. Я обняла подругу и прижалась к ее плечу. За это время мы стали родными. Но сейчас наши роли поменялись. Ирина была старше и оптимистичнее смотрела на жизнь; именно она всегда поддерживала меня. Но теперь Розалина болела и была далеко, а Ирина оказалась в чужой стране, в окружении людей, которые разговаривали на непонятном ей языке. К тому же она неожиданно заболела. Я поняла, что настала моя очередь быть сильной. Признаться, мне стало страшно. Мне с трудом удавалось самой не падать духом, хватит ли у меня сил поддержать ее?

Начальником нашего блока оказалась венгерка по имени Аим-ка Берзи. У нее было мягкое доброе лицо, но длинные и тонкие руки. Она выдала нам карточки, на которых были напечатаны паши имена, место рождения, транспорт, на котором мы прибыли, и номера комнат. Она сказала, чтобы мы шли в свой барак и высыпались. Начальник лагеря, полковник Брайтон, утром должен был вызвать нас.

От усталости у меня слипались глаза, а Ирина с трудом держалась на ногах. Однако, едва успев открыть дверь в наш деревянный дом, я пожалела, что не настояла, чтобы Ирина пошла и лазарет. Первое, что я увидела, была голая электрическая лампочка, болтающаяся под потолком, и жук, летающий вокруг нее. На деревянном полу тесным рядком выстроились двадцать кроватей. Над складными походными стульями и чемоданами была протянута веревка, на которой сохло бельё. Воздух в помещении показался мне отвратительно сырым и спертым.

Большинство кроватей были заняты спящими женщинами, поэтому мы с Ириной направились к двум свободным койкам в конце барака. Одна из обитательниц этого жилища, пожилая дама с изящными заколками в волосах, подняла на нас глаза, когда мы прошли мимо ее кровати. Привстав, она прошептала:

— Sind Sie Deutsche?

Я покачала головой, потому что не поняла ее вопроса.

— Нет, не немки, — произнесла она по-английски. — Русские. Это видно по форме скул.

Рот женщины был окружен сеткой глубоких морщин, похожих на шрамы. Ей было, наверное, лет шестьдесят, но из-за морщин она выглядела на все восемьдесят.

— Да, русские, — подтвердила я.

Похоже, она расстроилась, но все равно улыбнулась.

— Когда будете готовы, скажите и я выключу свет.

— Меня зовут Аня Козлова, а мою подругу Ирина Левитская, — устало произнесла я и стала укладывать Ирину на шаткую койку. Затем я засунула чемоданы под кровать (я заметила, что все держали свои вещи там). — Мы русские из Китая.

Женщина немного расслабилась.

— Рада познакомиться, — отозвалась она. — Меня зовут Эльза Леманн, и завтра вы узнаете, что все остальные в этом бараке меня ненавидят.

— Почему? — удивилась я.

Женщина покачала головой.

— Потому что они польки и венгерки, а я немка.

Признаться, я растерялась и не знала, как продолжить разговор, поэтому отвернулась и занялась кроватями. Каждой из нас выдали четыре армейских одеяла и подушку. На улице дул прохладный ветер, но в помещении воздух был тяжелый. С трудом дыша, Ирина спросила, что сказала женщина, и мне пришлось объяснить, в каком положении находится Эльза.

— Она тут сама? — поинтересовалась Ирина.

Я перевела ее вопрос Эльзе, и та сказала:

— Я приехала с мужем, он врач, и сыном. Их послали в Квинсленд на вырубку тростника.

— Сочувствую вам, — отозвалась я и подумала: «Какой смысл правительству Австралии приглашать к себе семьи со всего мира, чтобы потом разлучать их?»

Я помогла Ирине застелить кровать, потом занялась своей. Когда мы переодевались в ночные рубашки, я почувствовала, как ужасно пахли наши ноги и белье. Эльза уже спала. Я тихонько подошла к ее кровати и выключила свет.

— Завтра, я думаю, мы выясним, любят здесь русских или ненавидят, — пробормотала Ирина. Ее веки смежились, и она погрузилась в сон.

Забравшись в свою кровать, я укрылась простыней, потому что для одеяла было слишком жарко. Я была совершенно разбита от усталости, но сон не шел. Некоторое время я ворочалась, пытаясь уснуть, а затем открыла глаза и стала смотреть в потолок, прислушиваясь к прерывистому дыханию Ирины. Если австралийцы забрали у Эльзы мужа и сына, то нас с Ириной они разлучат, не задумываясь ни на минуту. К тому же если они послали врача рубить тростник, то какую работу они найдут для нас? Я сжала виски ладонями и, пытаясь прогнать мрачные мысли, стала думать о матери. Что бы ни ожидало меня впереди, нужно быть сильной.

Неожиданно раздался глухой стук. По жесткой крыше пробежало какое-то животное. Между стеной и потолком была небольшая щель, заделанная мелкой проволочной сеткой. Я догадалась, что эта сетка была установлена там специально, чтобы не дать тому, кто только что пробежал по крыше, пробраться внутрь, и вцепилась руками в края кровати, ожидая услышать новые звуки. Скрипнула кровать Ирины.

— Ты не спишь? — прошептала я.

Но подруга лишь сонно вздохнула и перевернулась на бок. Вверху еще два раза стукнуло, послышалось царапанье когтей о металл. Я натянула простыню до самого подбородка и попыталась хоть что-нибудь рассмотреть в темном окне, но смогла различить лишь силуэты далеких гор и несколько звезд на небе. Наконец усталость взяла верх над страхом и я уснула.

Утренний свет мерцал на потрескавшейся краске, которой был окрашен дощатый пол. Начало нового дня ознаменовалось петушиным криком. Где-то неподалеку фыркнула лошадь, заблеяли овцы. Я протерла глаза и села на кровати. Ирина лежала с зажмуренными глазами, как будто изо всех сил сопротивлялась, не желая просыпаться. Все остальные еще крепко спали. В бараке было душно и жарко. У моей кровати, на стене между двумя досками, была небольшая щель, через которую пробивался яркий свет, отражающийся от жестяных крыш и забора. Рядом с бараком стоял грузовик, под ним свернулась в клубок грязная овчарка. Собака навострила уши, когда почуяла, что я смотрю на нее. Она шевельнула хвостом и гавкнула. Я поскорее снова улеглась, мне не хотелось, чтобы лай разбудил всех вокруг.

Когда солнце поднялось выше, наши соседки начали потягиваться и сбрасывать с себя простыни, появляясь на свет, словно гусеницы из коконов. Я сказала Эльзе «доброе утро», но она отвела взгляд, взяла халат, полотенце и поспешила к выходу, Остальные женщины, которым на вид было от двадцати до сорока лет, удивленно рассматривали меня, не понимая, когда мы с Ириной появились в их бараке. Я поздоровалась и попыталась представиться. Некоторые улыбнулись, а одна девушка, которая говорила по-английски, — правда, не так бегло, как я, — сказала, что неудобно, когда все говорят на разных языках.

Ирина привстала на подушке и пригладила рукой волосы, Глаза у нее заплыли, а губы пересохли.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила у нее я.

— Не очень хорошо, — прохрипела она, с трудом глотая слюну. — Я останусь в постели.

— Я принесу тебе еды. Ты должна поесть.

Ирина покачала головой.

— Только воды, прошу тебя. Не приноси того супа.

— А как насчет бефстроганова с водкой?

Ирина улыбнулась и снова опустила голову на подушку, прикрыв глаза ладонью.

— Иди и разведай, что такое Австралия, Аня Козлова, — произнесла она. — Когда вернешься, расскажешь мне.

У меня не было ни халата, ни пеньюара. У меня даже не было полотенца. Но я больше не могла выносить мускусного запаха своих волос и давно немытого тела. Я взяла самое чистое с виду одеяло из тех, что нам выдали, и кусок мыла, который и привезла с Тубабао. Их я показала девушке, которая говорила по-английски, в надежде, что она поймет, чего я хочу. Она указала на карту, прикрепленную к двери. Санитарно-бытовой блок был отмечен красным крестиком. Я поблагодарила ее и, достав из чемодана последнее свежее платье, вышла на залитый солнцем двор.

Все казармы в нашем лагере были одинаковыми. На некоторых окнах висели занавески, кое-где из камней были выложены клумбы, но ощущения оседлости и добрососедства, как на Тубабао, не было. Впрочем, там были одни русские. А в Австралии я пробыла всего день и уже столкнулась с конфликтами на расовой почве. Странно, почему нас не разбили на группы по национальностям, ведь так и нам легче было бы общаться, и им руководить нами. Но тут я вспомнила, что на наших идентификационных карточках было использовано выражение «новый австралиец», а значит, нас хотели ассимилировать. Я подумала, что за странный термин «новый австралиец», но потом решила, что он мне нравится. Я хотела быть «новой».

Мое бодрое настроение улетучилось, как только я открыла дверь санузла. Я чуть было не ступила прямо в наполненный доверху унитаз, но меня, к счастью, остановил отвратительный запах. Я закрыла нос одеялом и с ужасом обвела взглядом помещение. В кабинках не было дверей, низкие унитазы, вокруг которых летали жирные мухи, стояли в лужах мочи. Повсюду были следы испражнений и использованная туалетная бумага. В лагере было два унитаза со сливом, но этого явно не хватало для всех, кто здесь жил. «Они что, держат нас за животных?» — крикнула я и выскочила из туалета на свежий воздух.

Никогда еще я не сталкивалась со столь отвратительными условиями жизни для белых людей, даже в Шанхае. Увидев из окна вагона Сидней, я решила, что Австралия — цивилизованная страна, но, судя по всему, ошибалась. Руководство лагеря наверняка знает, к чему может привести такая антисанитария. По дороге в лагерь мы останавливались обедать на армейской базе в Дарвине, и я уже начала подозревать, что Ирина подхватила там что-то похуже гриппа, гепатит, например, или даже холеру.

Я услышала голоса, доносившиеся из душевой, и заглянула внутрь. В кабинках, сколоченных из ржавых и дырявых листов жести, было чисто. Душ принимали две женщины с детьми. У меня было такое плохое настроение, что я забыла о стыдливости, сдернула с себя ночную рубашку, ступила под жалкую струйку воды и заплакала.

За завтраком страх во мне окреп. Нам подали сосиски, ветчину и яйца. Несколько человек обнаружили в своих порциях личинки; одной женщине стало плохо, и она выбежала за дверь. Я не стала есть мясо и только выпила стакан кислого чаю с тремя ложками сахара и съела кусочек хлеба. Польки, сидевшие за соседним столом, пожаловались на качество хлеба одному из работников столовой, австралийцу. На вопрос, почему хлеб так плохо пропечен, он лишь пожал плечами и сказал, что, мол, какой хлеб привозят, такой они и подают. Китайский хлеб, который я ела в Харбине, был намного более вязким, поэтому меня это не удивило. Честно говоря, меня больше беспокоило, насколько чисто было в кухне и знакомы ли повара с таким понятием, как гигиена. Мои волосы свисали с головы безжизненными прядями, а тело пропиталось запахом шерстяного одеяла. Как же я опустилась! Год назад я была молодой женой, жила в прекрасной квартире, мой муж был управляющим самым шикарным ночным клубом в Шанхае. А теперь я стала беженкой, и эта разница чувствовалась здесь намного острее, чем на Тубабао.

Когда я вернулась из душа, Ирина спала, поэтому я обрадовалась, что смогу привести себя в порядок, прежде чем она увидит меня. Я дала себе слово, что никогда не буду при ней жаловаться на условия жизни в Австралии. Мне не хотелось, чтобы она винила себя за то, что я поехала с ней, хотя это и было мое решение. Я подумала о Дмитрии и его жизни в Америке и почувствовала, как застучало в висках. Но, к своему удивлению, и заметила, что мои мысли быстро переключились на Ивана. Как бы он повел себя в такой ситуации?

В помещение вошел мужчина в военной форме и направился к подиуму. Он поднялся по ступенькам, подождал, пока наступит тишина, и, похлопав себя по боку картонными листами, которые держал в руке, кашлянул в кулак. Только когда внимание всех было обращено к нему, он начал говорить.

— Доброе утро, дамы и господа! Добро пожаловать в Австралию, — сказал он. — Меня зовут полковник Брайтон. Я начальник лагеря.

Он положил на пол картон, взял первый лист и поднял его так, чтобы всем было видно, что на нем изображено. На листе картона большими аккуратными буквами было написано его имя.

— Надеюсь, те из вас, кто понимает по-английски, переведут мои слова своим товарищам, — продолжил он. — К сожалению, мои переводчики сегодня утром заняты другими делами. — Он улыбнулся в густые темные усы. Его форма была для него слишком тесной, поэтому он походил на маленького мальчика, которого плотно укутали в одеяло.

До того мгновения, как полковник обратился к нам, мой приезд в Австралию казался мне каким-то сном. Но когда Брайтон начал говорить о контактах содружества со службой по трудоустройству и о том, что мы должны быть готовы выполнять любую работу, даже если посчитаем ее ниже своего достоинства (иначе как возместить затраты государства на нашу доставку в Австралию?), я в полной мере осознала всю важность принятого мной решения. Я смотрела на обеспокоенные лица собравшихся у подиума людей и думала о том, как восприняли выступление полковника те, кто не понимал по-английски? Было ли им в те минуты еще тревожнее, чем мне, или, наоборот, у них и запасе оставалось несколько секунд неведения и они могли надеяться на какие-то улучшения?

Сжав кулаки, я попыталась вникнуть в смысл лекции полковника, говорившего об австралийской валюте, о государственной и политической системах, об отношении с британской монархией. Затрагивая новую тему, он каждый раз поднимал карточку, иллюстрирующую основные положения. Свое выступление Брайтон закончил словами:

— И я настоятельно рекомендую всем вам — и молодым, и пожилым, — пока вы находитесь здесь, приложить все силы к изучению английского языка. От знания языка будет зависеть ваш успех в Австралии.

После этих слов наступила мертвая тишина. Но полковник лишь улыбнулся в усы, как добрый Дедушка Мороз.

— И кстати, мне кое-кого нужно видеть, — сказал он, заглядывая в свою записную книжку. — Может подойти ко мне Аня Козлова?

Услышав свое имя, я удивилась. Почему меня выделили из трех сотен вновь прибывших? Я направилась к полковнику, лавируя между рядами столов и заправляя волосы за уши. Признаться, в первое мгновение я подумала, уж не случилось ли что-нибудь с Ириной. Полковника уже окружила толпа людей.

— Но мы хотим жить не в сельской местности, а в городе, — настойчиво твердил один мужчина с повязкой на глазу.

Нет, подумала я, с Ириной все в порядке. Тогда, может, Иван узнал, что мы в Австралии, и попытался связаться с нами? Однако от этой мысли я тоже отказалась. Корабль, на котором уплыл Иван, направлялся в Сидней, но он говорил, что собирается сразу же пересесть на поезд и уехать в Мельбурн. У него было достаточно денег, чтобы жить не в лагере.

— Это вы Аня? — спросил полковник, когда заметил, что я дожидаюсь его в сторонке. — Пожалуйста, следуйте за мной.

Полковник энергично двинулся в сторону административного здания, и мне пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отстать от него. Мы проходили мимо жилых корпусов, кухонь, прачечных и почты, и я поняла, каким на самом деле большим был лагерь. По дороге полковник рассказал, что раньше здесь стояли армейские части и что по всей стране множество бывших солдатских казарм теперь используется для поселения мигрантов. Мне не терпелось узнать, зачем он позвал меня с собой, но его светская болтовня успокаивала: значит, ничего серьезного не случилось.

— Итак, вы, Аня, русская. Откуда?

— Я родилась в Китае, Харбине. Я никогда не была в России, но долго жила в Шанхае.

Он поправил картонки, которые нес, прижимая локтем, и недовольно покосился на разбитое окно в одном из домиков.

— Сообщите в хозяйственный отдел, — велел он сидевшему на ступенях мужчине и повернулся ко мне. — Моя жена — англичанка. Роуз много читала о России. Она вообще много читает. Где вы, говорите, родились? В Москве?

Я не приняла близко к сердцу его невнимательность. Полковник был ниже меня ростом, у него были глубоко посаженные глаза и залысины. Морщины на лбу и маленький носик придания и его лицу комичный вид, хотя осанка и манера говорить вызывали уважение. В общем, он был приятным человеком, серьезным, но не черствым. Брайтон упомянул, что в лагере проживают больше трех тысяч человек. Как он мог помнить всех?

Кабинет полковника Брайтона находился в деревянном домике недалеко от кинозала. Он открыл дверь и пропустил меня внутрь, в приемную. Из-за письменного стола на меня посмотрела рыжеволосая женщина в очках в роговой оправе. Ее пальцы замерли над клавиатурой пишущей машинки.

— Это моя секретарша Дороти, — представил ее полковник.

Женщина разгладила складки на платье в цветочек и улыбнулась одними уголками рта.

— Рада с вами познакомиться, — сказала я. — Я — Аня Козлова.

Дороти бросила на меня испытующий взгляд, задержав его на моих всклокоченных волосах. Я покраснела и отвернулась. Рядом с ней стояли два пустых письменных стола и еще один, за которым сидел лысый мужчина в темно-желтой рубашке и улыбался, глядя на нас.

— А это Эрни Говард, он отвечает за социальное обеспечение, — продолжил полковник.

Я прошла вслед за полковником в его кабинет. Солнце за окном светило вовсю, и в кабинете было ужасно жарко. Полковник приоткрыл окно и включил вентилятор. Я села на стул перед его столом, испытывая неясное ощущение, что в кабинете, кроме нас с полковником Брайтоном, есть кто-то еще. Подняв глаза, я увидела, что с портрета на стене за спиной полковника на меня смотрит суровое вытянутое лицо британского короля. В кабинете царил порядок; книги и папки были аккуратно сложены у стен, в дальнем углу висела вставленная в раму большая карта Австралии. Но на столе у него был полнейший хаос, на нем высилась целая куча папок, грозившая в любую секунду соскользнуть и упасть на пол. Полковник положил папку, которую принес, поверх остальных и открыл.

— Аня, я получил письмо от капитана Коннора из МОБ, в котором говорится, что вы работали с ним. Он пишет, что вы прекрасно владеете английским — это очевидно — и умеете печатать на машинке.

— Да. — Я с готовностью кивнула.

Полковник Брайтон вздохнул и откинулся на спинку стула. Довольно долго он в полном молчании разглядывал меня, Я терпеливо ждала, что же он скажет. Наконец он заговорил.

— Могу ли я предложить вам поработать у меня месяц-другой? — спросил он. — До тех пор, пока мне из Сиднея не пришлют людей. У нас не хватает рук. Наш лагерь совсем не такой, каким он должен быть, особенно в отношении женщин. А через две недели сюда приедет еще тысяча людей.

То, что полковник понимал, что условия жизни в лагере были неприемлемыми, меня немного успокоило. Я-то думала, что такая обстановка считалась здесь нормальной.

— Что я должна буду делать? — спросила я.

— Мне нужен человек, который помогал бы мне, Дороти и Эрни. Нам срочно нужно позаботиться о чистоте в нашем лагере, и поэтому я хотел бы, чтобы вы взяли на себя ведение документации и кое-какие другие обязанности. Кроме денежного пособия, я могу платить вам жалованье и, когда закончите, похлопочу за вас перед распределением на работу.

Предложение полковника стало для меня неожиданностью. Я могла ожидать чего угодно, но только не того, что в первый же день пребывания в лагере мне предложат работу. После Тубабао у меня за душой оставался всего один американский доллар, а драгоценности, привезенные из Шанхая, я могла продать Только в Сиднее. Деньги бы мне не помешали.

Откровенность полковника позволила и мне высказать свою точку зрения на проблемы, связанные с состоянием туалетов и питанием. Я заметила, что, если ничего не предпринять, то в самое ближайшее время в лагере может начаться эпидемия.

Начальник согласно кивнул.

— До вчерашнего заезда мы справлялись. Я договорился, что к нам три раза в день будут приезжать из «Санипан компани», а Дороти как раз занята тем, что подбирает новый персонал для кухонь. Времени для безделья нет. Сталкиваясь с той или иной задачей, я делаю все от себя зависящее, чтобы решить ее. Единственная загвоздка в том, что у нас слишком много проблем, чтобы мы могли быстро с ними справиться.

Он жестом указал на папки, лежащие на столе. Я подумала, что, раз у него так много работы, возможно, мне стоит сказать, что я принимаю предложение, и уйти. Но Брайтону, похоже, доставлял удовольствие разговор со мной, поэтому я спросила, почему правительство Австралии пускает в страну так много людей, если оно не может обеспечить всех нормальными условиями проживания.

Глаза полковника вспыхнули, и я поняла, что он готов был услышать этот вопрос. Брайтон подошел к карте и взял в руки указку. Я едва сдержалась, чтобы не улыбнуться.

— Правительство решило вплотную приступить к решению демографического вопроса, — важно произнес он, обводя контур австралийского побережья. — В страну чуть не вторглись японцы, потому что у нас недостаточно людей, чтобы защищать границы. Правительство привозит тысячи людей, стараясь укрепить нацию. Но пока мы не поставим на ноги экономику, ни у кого не будет нормальных домов. — Он подошел к окну и прислонился к раме. Если бы на месте полковника был кто-то другой, то широко расставленные ноги и выдвинутый вперед подбородок выглядели бы театрально и фальшиво, но Брайтон вел себя так естественно, что мне перехотелось улыбаться; наоборот, я стала слушать его очень внимательно. — Единственное, что я могу сказать в оправдание, так это то, что многие коренные австралийцы живут в деревянных упаковочных ящиках.

Полковник вернулся за стол. Его лицо раскраснелось. Он распростер руки над папками.

— Вы. Я. Все мы здесь являемся частью огромного социального эксперимента, — сказал он. — Мы станем новой нацией. Мы или выплывем, или пойдем на дно. Я приложу все силы, чтобы мы выплыли. Думаю, вы поступите так же.

Речь полковника увлекла меня, я почувствовала, как в моих венах закипает кровь. Его возбуждение передалось и мне. Еще чуть-чуть, и жизнь в грязном, унылом лагере начнет казаться захватывающей. Возможно, Брайтон не был хорошим слушателем, но в пылкости и азарте этому энергичному человеку отказать было нельзя. Мне очень захотелось работать с ним, хотя бы даже ради того, чтобы иметь возможность видеть его каждый день.

— Когда мне приступать к работе? — спросила я.

Полковник подошел ко мне и пожал руку.

— Сегодня днем, — ответил он, бросив взгляд на гору папок на рабочем столе. — Сразу после обеда.

12. Полевые цветы

По окончании разговора с полковником я поспешила обратно в наш барак, прихватив в столовой кувшин с водой и стакан. Я удивилась, когда увидела Ирину проснувшейся. Она сидела в кровати и разговаривала с Аимкой Берзи.

— А вот и твоя подруга, — сказала Аимка, поднимаясь мне навстречу. На ней было темно-зеленое платье, в руке — апельсин. Я решила, что она принесла его Ирине. Ни насыщенный цвет платья, ни яркая окраска апельсина не сделали лицо венгерки живее. При дневном свете кожа женщины была такой же бесцветной, как и вчера вечером.

— Отлично, — хрипло произнесла Ирина. — Я умираю от жажды.

Я поставила кувшин на перевернутый ящик, который стоял рядом с кроватью и служил вместо туалетного столика, и налила ей стакан воды. Приложив руку ко лбу подруги, я почувствовала, что температура снизилась, но Ирина все еще оставалась бледной.

— Как ты себя чувствуешь?

— Вчера я думала, что умру. Сейчас мне просто плохо.

— Я решила, что к утру состояние Ирины вряд ли улучшится, — принялась объяснять Аимка, — поэтому сама принесла анкеты для трудоустройства и занятий по английскому.

— Тут все вопросы на английском. — Ирина глотнула воды и скривилась. Интересно, подумала я, чай, который мы пили сегодня утром, был таким ужасным из-за воды?

— Не переживай, анкеты можно заполнить и потом, когда закончишь курсы.

Мы рассмеялись. От смеха лицо Аимки немного оживилось.

— Аимка свободно говорит на шести языках, — сообщила Ирина. — Сейчас она изучает сербский.

— Вот это да! — воскликнула я. — У вас просто талант к языкам.

Аимка поднесла к шее изящную руку и потупила глаза.

— Я родилась в семье дипломатов, — сказала она. — А здесь много выходцев из Югославии, с которыми можно практиковаться.

— Да уж, нужно быть хорошим дипломатом, чтобы занимать должность начальника блока, — с грустью произнесла я. — Вы знаете про Эльзу?

Аимка уронила руки на колени. На зеленой ткани платья они показались мне двумя лилиями, и я с трудом отвела от них взгляд.

— Похоже, все трения, которые существуют в Европе, есть и в нашем лагере. — Она пожала плечами. — Люди спорят о том, кому принадлежат приграничные города, с такой яростью, как будто сами живут в них.

— Как вы думаете, мы можем как-то помочь Эльзе? — поинтересовалась Ирина.

— Мне с ней всегда было трудно, — сказала Аимка, качая головой. — Куда бы я ее ни поселила, она всегда недовольна. Эта особа даже не пытается подружиться с соседями. В другом бараке у меня рядом живут немка и еврейка, которые дружат и во всем помогают друг другу. Правда, они еще молоды, а Эльза — пожилая женщина, к тому же себе на уме.

— Русские говорят: «Покуда есть хлеб и вода, все не беда», — отозвалась я. — Если бы крестьяне были сыты, никакой революции не произошло бы. Мне кажется, что люди в лагере жили бы дружнее, если бы еда была получше. То, что нам сегодня дали на завтрак, вызывало одно только отвращение.

— Да, я постоянно слышу жалобы на еду, — ответила Аимка. — На мой взгляд, австралийцы всегда переваривают овощи и слишком любят баранину. Но во время блокады Будапешта мне приходилось варить ботинки, чтобы не умереть с голоду, поэтому я не считаю, что тут есть особый повод для жалоб.

Я покраснела от смущения. Нужно было подумать, прежде чем делать заявление.

— Аня, а чем ты занималась сегодня утром? — пришла мне ни помощь Ирина.

Я рассказала им о предложении полковника Брайтона и о его взглядах на «демографический вопрос».

Ирина закатила глаза, а Аимка рассмеялась.

— Да уж, полковник Брайтон довольно интересный человек, — сказала Аимка. — Иногда мне кажется, что он просто сумасшедший, но у него доброе сердце. Вам повезло, что вы будете работать с ним. Я попробую подыскать Ирине какую-нибудь работу в детских яслях, чтобы спасти ее от этого дурака, инспектора по трудоустройству.

— Представляешь, он предлагал Аимке работать прислугой, — с иронией произнесла Ирина.

— Правда?

Аимка потерла руки.

— Когда я сказала ему, что владею шестью языками, он ответил, что в Австралии это не имеет значения, главное — чтобы я знала английский. Дескать, переводчики сейчас не требуются, а для любой другой работы я слишком стара.

— Это безумие! — воскликнула я. — Достаточно посмотреть на людей в этом лагере. К тому же полковник Брайтон сегодня утром сказал мне, что таких лагерей множество по всей Австралии.

Аимка фыркнула.

— В этом-то и беда. Воистину, «новые австралийцы». Они хотят, чтобы все мы стали британцами. После разговора с инспектором я пошла к полковнику Брайтону и тоже сообщила ему, что владею шестью языками. Знаете, он чуть не расцеловал меня и тут же назначил учителем английского языка и начальником блока. Теперь каждый раз, когда мы встречаемся, он говорит мне: «Аимка, где мне взять еще двадцать таких, как вы?» Поэтому, несмотря на все недостатки полковника, я испытываю к нему чувство благодарности.

Внезапно Ирина зябко повела плечами и закашлялась. Достав из-под подушки носовой платок, она высморкалась.

— Извините, — сказала подруга. — Наверное, я иду на поправку.

— Нам лучше сходить в Красный Крест, — твердо произнесла я.

Ирина покачала головой.

— Я лучше посплю. А ты пойди к ним, спроси о матери.

Аимка с удивлением посмотрела на нас, и я вкратце поведала ей историю о своей матери.

— Здесь, в этом лагере, Красный Крест вам не поможет, Аня, — сказала она. — Это просто медицинская часть. Вам нужно обратиться к кому-нибудь в их штабе в Сиднее.

— Понятно. — Я вздохнула, не скрывая разочарования. Аимка похлопала Ирину по ноге и, положив апельсин на ящик рядом с кувшином, махнула рукой на прощание.

— Я пойду.

После того как Аимка ушла, Ирина повернулась ко мне и зашептала:

— Она была пианисткой в Будапеште. Ее родителей расстреляли нацисты за то, что они прятали евреев.

— Боже мой! — вздохнула я. — В этом лагере три тысячи исковерканных судеб.

Когда Ирина заснула, я собрала нашу одежду и отправилась в прачечную, которая представляла собой четыре цементные емкости и бойлер. Я принялась тереть платья и блузки последним куском мыла. Повесив их сушиться, я направилась на склад, где кладовщик, поляк, не сводил глаз с моей шеи и груди.

— Все, что я могу вам предложить, — это армейские ботинки, армейская куртка или армейская шляпа. Хотите? — Он кивнул в сторону престарелой пары. Мужчина и женщина пытались натянуть на ноги армейские ботинки. Ноги у старика тряслись, и поэтому он оперся на плечо жены. Мне стало до боли жаль их. Я всегда думала, что старики должны наслаждаться плодами своих трудов, а не начинать новую жизнь на старости лет.

— А мыла у вас нет? — спросила я. — Полотенец?

Кладовщик пожал плечами.

— Это вам не Париж, не отель «Ритц».

Я прикусила губу. Придется подождать до дня выплаты жалованья и пока обойтись без шампуня и туалетного мыла. По крайней мере, одежда выстирана. Может быть, Аимка что-нибудь займет.

По репродуктору, который висел на стене склада, объявили об обеде. Сначала по-английски, потом по-немецки. Я заметила, как вздрогнула старуха, когда прозвучало «Achtung!».

— Зачем объявления делают на немецком? — спросила я у кладовщика.

— Впечатляет, да? — Он криво улыбнулся. — Они решили, что благодаря нацистам все мы хорошо понимаем команды по-немецки.

Я направилась к столовой, с тоской думая об очередной неудобоваримой стряпне. Когда я пришла, за столами уже сидели люди, но атмосфера по сравнению с утренней трапезой явно изменилась. Обедающие улыбались. Коричневая оберточная бумага исчезла, на каждом столе теперь стоял кувшин с цветами. Мимо меня прошел мужчина с полной миской и куском черного хлеба в руках. То, что было в миске, пахло очень аппетитно и как-то знакомо. Я посмотрела на темно-красное содержимое и не поверила своим глазам. Борщ! Я взяла пустую миску из горки на столе и встала в очередь. Через пару минут я чуть не подпрыгнула от радости, когда увидела в раздаточном окошке Марию и Наташу, с которыми подружилась на Тубабао.

— А-а! — хором закричали мы.

— Заходи. — Наташа открыла дверь в кухню. — Почти все уже сыты. Давай пообедаем здесь.

Я прошла за ней в служебное помещение, где пахло не только свеклой и капустой, но еще и белизной и пищевой содой. Двое мужчин старательно мыли стены. Наташа представила их. Это были Лев, ее отец, и муж Петр. Мария подала мне полную миску горячего борща, а Наташа тем временем нашла мне стул и всем налила чай.

— Как там Раиса? — спросила я у них.

— Не так уж плохо, — ответил Лев. — Мы переживали, что наша мама не перенесет переезд, но она оказалась крепче, чем мы думали. Она живет в бараке с Наташей и детьми и вполне счастлива.

Я рассказала им о Розалине, и они сочувственно покачали головами.

— Передавай привет Ирине, — с участием в голосе произнесла Мария.

На полке рядом со мной лежал букет голубых цветов. Я провела пальцами по лепесткам в форме трубочек и изящным стеблям.

— Что это за цветы? — спросила я у Наташи. — Они прекрасны.

— Точно не знаю, — ответила она, вытирая руки о передник. — Наверное, какие-то австралийские. Мы их нашли на тропинке за палатками. Красивые, правда?

— А мне тут понравились деревья, — сказала я. — Они выглядят так загадочно, будто прячут какие-то секреты у себя в стволах.

— Ну, тогда тебе понравится небольшая прогулка. — Лев улыбнулся и, отложив щетку, сел за наш стол и стал рисовать карту на куске оберточной бумаги. — Эту тропинку легко найти, не заблудишься.

Я проглотила ложку борща. После того, чем я питалась последние несколько дней, вкус еды показался божественным.

— Восхитительно! — воскликнула я.

Мария кивнула в сторону столовой.

— Могу поспорить, что нам еще придется выслушать не одну жалобу на русскую кухню. Но все равно это лучше, чем еда, которой нас кормил австралийский повар. Мы предлагаем нормальную сытную пищу.

К окошку подошли несколько людей с мисками. Они просили добавки. Мы со Львом обменялись улыбками. Наблюдая за тем, как Наташа и Мария наливают в миски борщ, я вспомнила, что когда на Тубабао впервые увидела их палатку, то решили, что эта семья достаточно богата. Но теперь до меня дошло, что все там было сделано своими руками из тех доступных материалов, которые можно было раздобыть на острове. Если бы у них водились деньги, они бы не оказались в лагере для мигрантов. Я поняла, что эти люди просто очень трудолюбивы И в любой ситуации не теряют присутствия духа. Я смотрела, как Мария пытается жестами и мимикой общаться с обедающими, и не могла не восхититься ею.

В кабинет полковника Брайтона я вернулась ровно в два часа, Из приемной доносились голоса; там явно о чем-то спорили, и я немного помедлила, прежде чем открыть дверь и войти. Дороти сидела за своим столом и при моем появлении улыбнулись, но, когда узнала меня, улыбка исчезла с ее лица. Я не могли понять, чем я успела ей насолить.

Полковник и Эрни стояли у дверей кабинета. С ними была женщина лет пятидесяти, в руках она сжимала перчатки и шляпу. У нее было красивое лицо и живые глаза. Все трое повернулись ко мне, когда я сказала: «Добрый день».

— А, Аня! — воскликнул полковник. — Ты как раз вовремя. Состояние туалетов грозит нам эпидемией, продукты портятся от жары, люди не понимают ни одного из языков, на которых мы пытаемся с ними общаться. А вот моя жена считает, что нам в первую очередь нужно заняться созданием комитета по озеленению территории.

Женщина, которая, очевидно, и была его женой, страдальчески закатила глаза.

— Роберт, люди от одного взгляда на лагерь впадают в уныние. Растения, деревья, цветы скрасят эту казарменную обстановку, и твои подопечные почувствуют себя лучше. Нам нужно постараться придать лагерю домашний вид, чтобы у переселенцев появилось ощущение уюта. Это то, чего всем людям не хватало годами. Аня подтвердит.

Она кивнула в мою сторону. Я почувствовала, что меня хотят использовать в качестве третейского судьи, но не желала с ходу встревать в их спор.

— Но у нас здесь не дом, — возразил полковник, — а пересыльный центр. И у военных, кстати, его вид не вызывал уныния.

— О, если бы здесь было уютно и красиво, никто не пошел бы воевать!

Роуз скрестила руки на груди, не выпуская шляпы. Она была невысокая, с очень женственной фигурой, но руки у нее были мускулистые. Она привела хороший аргумент, и мне было интересно, что на это ответит полковник.

— Я не хочу сказать, что это глупая затея, Роуз. Я просто считаю, что нам в первую очередь нужно накормить людей, научить их хоть как-то изъясняться по-английски. У меня тут сотни врачей, юристов и архитекторов, которых надо хоть немного научить работать руками, чтобы они и их семьи не пропали и чужой стране. Места, требующие квалификации, все равно будут отданы иммигрантам из Англии, какими бы специалистами они ни были.

Роуз засопела, достала из сумочки записную книжку и, отбросив первую страницу, начала читать из списка.

— Вот послушай, — упрямо произнесла она. — Это то, что предложили посадить немки: тюльпаны, нарциссы, гвоздики.

Полковник посмотрел на Эрни, в отчаянии воздев руки.

Роуз подняла на него глаза.

— Если тебе не нравятся цветы, можно посадить кедры и сосны, которые будут давать тень.

— Господи, Роуз! — воскликнул Эрни. — Нам придется ждать двадцать лет, пока эти деревья вырастут.

— Мне кажется, что австралийские деревья очень красивые, наконец вмешалась в разговор я. — Вполне возможно, что к родном климате они будут расти быстрее.

Все повернулись ко мне. Даже Дороти прекратила стучать по клавишам пишущей машинки и сделала вид, что проверяет напечатанный текст.

— Я слышала, что тут недалеко есть лесная тропинка, — продолжила я. — Мы могли бы накопать саженцев и пересадить их на территорию лагеря.

Полковник Брайтон молча смотрел на меня, и я подумала, что нажила себе врага в его лице, поскольку поддержала Роуз.

Но его лицо расплылось в улыбке, и он хлопнул в ладоши.

— Я же вам говорил, что нашел смышленого помощника! Прекрасная мысль, Аня!

Эрни прокашлялся в кулак.

— Полковник, если позволите, я хотел бы уточнить… Мне кажется, это мы с Дороти обратили внимание на ее личное дело.

Дороти бросила на стол письмо, которое якобы читала, и снова принялась барабанить по клавишам. Наверное, она уже жалела, что обратила внимание на мое дело, подумала я.

Роуз обняла меня за талию.

— Роберт говорит, что это прекрасная идея, потому что она позволит ему сэкономить время и деньги, — заявила она. — Я же считаю, что это прекрасная идея, потому что розы и гвоздики, конечно, напомнили бы людям Европу, но местные растения помогут им понять, что у них теперь новый дом.

— К тому же они привлекут больше птиц и другой местной живности в лагерь, — добавил Эрни. — Будем надеяться, что станет меньше кроликов.

Я вспомнила о животных, которые вчера ночью бегали по крыше барака, и нахмурилась.

— В чем дело? — поинтересовался Эрни.

Я рассказала о царапанье на крыше и спросила, для того ли были затянуты сеткой щели в стенах, чтобы защититься от этих тварей.

— Опоссумы, — сказала Роуз.

— Ах да! — понизил голос Эрни и посмотрел по сторонам. — Это очень опасные животные. Кровожадные маленькие твари. Мы уже потеряли трех русских девушек.

Дороти хихикнула.

— Хватит тебе! — Роуз крепче обняла меня. — Опоссумы — это маленькие зверьки с пушистыми хвостиками и большими глазами. Больше всего они любят забираться в кухни и воровать фрукты.

— Ладно, ты победила, — усмехнувшись, произнес полковник, выпроваживая нас из кабинета. — Передаю тебе Аню, чтобы она помогла тебе с комитетом по озеленению территории. Теперь уходите. Все. Чтобы я вас больше не видел, у меня есть дела поважнее.

Он сделал серьезное лицо и захлопнул за нами дверь. Роуз весело подмигнула мне.

До конца недели Ирине нездоровилось, но в следующий понедельник, когда ей стало лучше, мы отправились в экспедицию за саженцами, предварительно отыскав заросшую тропинку за лагерем. Роуз дала мне справочник по дикорастущим цветам Австралии, и, хотя он показался мне слишком сложным, я все равно взяла его с собой. Ирина была в прекрасном расположении духа не только потому, что уже начала работать в яслях и полу чала от этого удовольствие, но и потому, что получила телеграмму из Франции. В ней сообщалось, что Розалина благополучно прибыла на место, и, несмотря на утомительное путешествие, ее состояние начало постепенно улучшаться.

«Прибыла благополучно. Чувствую себя лучше. Анализы в норме. Французы очаровательны», — говорилось в телеграмме. Как рассказала Ирина, Розалина изучала в школе английский и французский, но именно эти слова станут первыми английскими словами, которые выучит ее внучка. Она взяла с собой телеграмму и перечитывала ее снова и снова.

Тропинка начиналась сразу за той частью лагеря, где стояли палатки, и, извиваясь, уходила в долину. Огромное впечатление произвели на меня эвкалипты, когда я подошла к ним вплотную и ощутила их неповторимый запах. В книге Роуз я вычитала, что многие австралийские растения цветут круглый год, но я далеко не сразу разглядела их в подлеске. Собирая розы и камелии, я обратила внимание, что на некоторых кустах висят плоды, похожие на круглые щетки, и цветы, напоминающие завитушку в орнаменте в стиле ар деко. Потом мне стали попадаться лилии с иосхитительно изящными лепестками и какие-то цветы в форме колокольчика самых разных оттенков. Когда я рассказала своим соседкам по бараку, что собираюсь посадить местные австралийские цветы в лагере, они недовольно поморщились:

— Эти уродливые сморщенные цветочки? Их даже цветами нельзя назвать!

Но чем дальше мы с Ириной продвигались в долину, тем больше я убеждалась, как они ошибались. У некоторых растений на одном стебле одновременно росли цветки с перистыми лепестками, ягоды и орехи, в то время как другие походили на водоросли, плавающие в океане. Я вспомнила слова одного современного художника о творчестве: «Нужно тренировать глаз, чтобы увидеть в обычном предмете что-то новое, иначе трудно понять красоту нового». Этого художника звали Пикассо.

Я повернулась, чтобы посмотреть, чем занимается Ирина. Оказалось, что она идет за мной на цыпочках, тыкая в листья под ногами палкой.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Отпугиваю змей. В лагере говорят, что все змеи в Австралии жутко ядовитые. И быстрые. Они могут погнаться за тобой.

Я вспомнила шутку Эрни про опоссумов и уже хотела сказать Ирине, что я слышала, будто некоторые змеи еще и летать умеют, но решила не делать этого. Рано мне еще было перенимать австралийский юмор.

— Слушай, тебе следует разговаривать со мной по-английски, — заявила Ирина, — а мне нужно как можно скорее его выучить, чтобы мы могли уехать в Сидней.

— All right, — сказала я по-английски. — How do you do? I'm very pleased to meet you, My name is Anya Kozlova.

— I m very pleased to meet you too, — ответила Ирина. — I am Irina Levitskaya. I am almost twenty-one years old. I am Russian. I like singing and children.

— Очень хорошо, — перешла я на русский. — Весьма неплохо для первого урока. Как дела в яслях?

— Мне там так понравилось! — воскликнула подруга. — Дети — просто прелесть. И ведут себя хорошо. Но у некоторых такие грустные лица. Когда я выйду замуж, у меня будет десять детей.

Я заметила цветы, которые видела в столовой, и нагнулась чтобы выкопать их своей лопаткой.

— Десять? — Я улыбнулась. — Какой серьезный подход к решению «демографического вопроса»!

Ирина рассмеялась и протянула мешок, чтобы я положила в него растение.

— Если получится. После меня у матери не могло быть детей, а у бабушки, перед тем как она родила отца, был мертворожденный ребенок.

— Наверное, она была счастлива, когда родила сына, — сказала я.

— Да, — подтвердила Ирина, встряхивая мешок, чтобы растение упало на дно. — И еще более несчастлива, когда его убили японцы. Ему было всего тридцать семь лет.

Я посмотрела вокруг, надеясь увидеть другие интересные растения. Мне вспомнились Мария и Наташа, по поводу которых я ошибалась, думая, что они богаты. Может, считая их счастливыми людьми, я снова ошибаюсь? Где братья и сестры Наташи, ее дяди и тетки? Не во всех русских семьях один ребенок. Наверное, и у них революции и войны отняли кого-то из близких, любимых. Кажется, эта боль никого не обошла стороной.

Я заметила кустик пурпурно-белых фиалок. Их можно использовать для создания общего фона. Ирина подошла ко мне, когда я начала их выкапывать лопаткой. Мне жалко было уносить цветы с их родного места, но я шепнула им, что за ними будут хорошо ухаживать и что они смогут сделать доброе дело, прогнав тоску в лагере.

— Кстати, Аня. Я до сих пор не знаю, где ты так хорошо научилась разговаривать по-английски. Когда работала гувернанткой? — спросила Ирина.

Я подняла на нее взгляд. Она смотрела на меня, не скрывая любопытства, и ждала ответа. В ту секунду я поняла, что Иван так и не рассказал ей правду обо мне.

Я продолжала возиться с цветами. Мне было стыдно смотреть Ирине в глаза.

— Мой отец любил читать книги на английском, ну и меня выучил. На самом деле он относился к нему как к экзотическому языку, как хинди, например, и никогда не думал применять его на практике. В школе у нас тоже преподавали английский, и я закрепила свои знания. Но самая большая практика была у меня в Шанхае, потому что там приходилось говорить по-английски почти каждый день. — Я снова посмотрела на Ирину. — Но я не была гувернанткой. Я солгала.

Лицо Ирины вытянулось от удивления. Она присела рядом и уставилась на меня, открыв рот.

— А что же было на самом деле?

Вдохнув поглубже, я рассказала ей о Сергее, Амелии, Дмитрии и клубе «Москва — Шанхай». Ирина с нескрываемым изумлением смотрела на меня, но осуждения в ее глазах не было. Выдав подруге всю правду о себе, я почувствовала огромное облегчение. Как хорошо, что не нужно больше хранить в душе эту тайну! Я даже призналась ей в том, что накануне отъезда Иван сделал мне предложение.

Когда я закончила, взгляд Ирины был устремлен в лес.

— Боже мой, — после довольно продолжительной паузы и задумчивости произнесла подруга. — Ты меня ошарашила. Не знаю даже, что и сказать. — Она поднялась, стряхнула с рук землю и поцеловала меня в макушку. — Но я рада, что ты поведала мне о своем прошлом. Я понимаю, почему тебе не хотелось об этом говорить. Ты ведь не знала меня. Но с этого дня ты ничего не должна скрывать от меня, потому что теперь мы как сестры.

Я вскочила и обняла ее.

— Да, ты мне сестра! — воскликнула я, и в ту же секунду к кустах раздался какой-то шорох, да так неожиданно, что мы обе отпрыгнули в сторону. Но это оказалась всего лишь ящерица, которая решила погреться в последних лучах заходящего солнца.

— Господи! — засмеялась Ирина. — Я в этой стране не выживу!

Вернувшись из леса, мы подошли к своему дому и замерли, услышав крики на разных языках, доносившиеся изнутри. Толкнув дверь, мы увидели Эльзу, молодую венгерку с коротким черными волосами и Аимку, которая стояла между ними.

— Что случилось? — спросила Ирина.

— Она говорит, что Эльза украла у нее ожерелье, — пояснила Аимка.

Молодая венгерка, которая фигурой больше походила на мужчину, чем на женщину, замахнулась на Эльзу кулаком и закричала, но пожилая немка совсем не выглядела испуганной, как можно было бы ожидать, и лишь надменно покачивала головой.

Аимка повернулась к нам.

— Ромола говорит, что Эльза всегда наблюдала за ней, когда она снимала ожерелье и клала его в карман чемодана. Я не раз повторяла: не оставляйте драгоценные вещи в бараке.

Я посмотрела на свою матрешку, стоявшую на деревянной полочке (эту полочку я смастерила своими руками из доски, найденной на свалке), и подумала о драгоценностях, которые были зашиты в подол платьев, сложенных в чемодане. Я и не думала, что здесь дойдет до воровства.

— Почему она решила, что это я взяла его? — спросила Эльза по-английски, наверное, чтобы и я поняла. — Я тут живу уже несколько недель, и до сих пор ничего не пропадало. Пусть лучше спросит у русских девушек.

Кровь прилила к моему лицу. Я с самого первого дня старалась подружиться с Эльзой и теперь поверить не могла, что они способна на такое. Повернувшись к Ирине, я перевела слова немки. Начальница блока не стала объяснять, что сказала Эльза, всем остальным, но молодая венгерка, которая тоже понимала по-английски, решила-таки перевести. Все повернулись к нам.

Аимка пожала плечами.

— Аня, Ирина, давайте осмотрим ваши вещи, чтобы все успокоились.

От гнева, охватившего меня, застучало в висках. Только сейчас я поняла, почему здесь так ненавидели Эльзу. Я подошла к своей кровати, сорвала с нее одеяло и простыню и отбросила в сторону подушку. Все, кроме Ромолы, Эльзы и Аимки, отвернулись — им было неприятно смотреть на то, что меня заставили сделать.

Я открыла чемодан и жестом показала, что любой желающий может порыться в моих вещах. Но про себя я подумала, что теперь стану хранить платья на работе. Воодушевленная моим негодованием, Ирина тоже распахнула свой чемодан и стянула с кровати покрывала. Когда она снимала наволочку с подушки, что-то блестящее скользнуло на пол. Мы с Ириной одновременно посмотрели вниз и остолбенели, увидев, что у наших ног лежит серебряное ожерелье с рубиновым крестиком. Ромола бросилась на пол и, не скрывая радости, схватила украшение. Потом она медленно перевела взгляд на Ирину.

Эльза покраснела. Ее руки, которые она держала под подбородком, напоминали когтистые лапы.

— Это вы положили туда ожерелье! — крикнула я, поворачиваясь к ней. — Лгунья!

Глаза немки расширились, и она засмеялась. Этот мерзкий смех напоминал смех человека, довольного тем, что он всех перехитрил.

— Не думаю, что я тут самая большая лгунья. Разве не вы, русские, славитесь тем, что всегда лжете?

Ромола шепнула что-то Аимке, которая, похоже, была удивлена не меньше нас. Тень, промелькнувшая по ее лицу, не предвещала ничего хорошего.

— Ирина, — строго произнесла начальница блока, беря ожерелье из рук Ромолы. — Что это значит?

Ирина молчала и лишь переводила растерянный взгляд с Аимки на меня.

— Она не брала этого ожерелья, — вступилась я за подругу. — Это сделала Эльза.

Аимка покосилась на меня и выпрямилась. Выражение ее лица изменилось. Теперь на нем легко можно было прочитать разочарование и отвращение. Она указала на Ирину тонким пальцем пианистки и сказала:

— Нехорошо получается. От вас я такого не ожидала. — Окинув взглядом притихших женщин, наблюдавших за нами, Аимка добавила: — У нас с этим строго. Собирайте вещи и идите за мной.

Ирина замешкалась. У нее был такой потерянный вид, какой обычно бывает у честных людей, которых обвиняют в чем-то таком, что им и в голову не пришло бы сделать.

— Куда вы ее ведете? — спросила я у Аимки.

— К полковнику Брайтону.

Услышав имя полковника, я немного успокоилась. Этот здравомыслящий человек обязательно докопается до истины. Я присела на корточки, чтобы помочь Ирине собрать вещи. Много времени на это не ушло, потому что до сих пор у нее еще не было времени их распаковать.

Когда защелкнулись замки на чемодане, я свернула свои одеяла и стала укладывать вещи в чемодан.

— Что вы делаете? — поинтересовалась Аимка.

— Я тоже пойду, — ответила я.

— Нет! — Она подняла вверх раскрытую ладонь. — Вы не пойдете, если хотите и дальше работать с полковником. И если вы вообще рассчитываете когда-нибудь найти работу в Сиднее.

— Не иди, — шепнула мне Ирина. — Не нарывайся на неприятности.

Я проводила Ирину взглядом. Она пошла вслед за Аимкой и ни разу не обернулась. Эльза, зыркнув в мою сторону, стала застилать постель. Меня взяла такая злость, что я чуть было не накинулась на нее с кулаками. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я взяла с полки матрешку и начала складывать оставшиеся вещи в чемодан.

— Идите вы к черту! — крикнула я Ромоле и ее англоязычной подруге, которые не сводили с меня глаз. Затем я взяла чемодан и выбежала в ночь, изо всех сил хлопнув на прощание дверью.

Темнота — плохое средство для успокоения нервов. Что будет с Ириной? Не могут же ее в самом деле отправить в тюрьму, Я представила себе, как она с несчастным лицом сидит в зале суда и растерянно озирается по сторонам. «Стоп!» — приказала я себе. За это в тюрьму не посадят, хотя могут наказать каким-то другим способом. Но ведь Ирина этого не заслужила! Здесь, в лагере, могут внести соответствующую запись в ее дело, и по этой причине моя подруга впоследствии не сможет найти работу. Из барака, мимо которого я проходила, донесся смех. Какая-то женщина рассказывала по-русски что-то смешное, а другие женские голоса отпускали комментарии. Господи, ну почему нас не поселили туда?

Я услышала, как у меня за спиной хлопнула дверь. Обернувшись, я увидела, что ко мне бегут обе венгерки. Я подумала, что ими хотят догнать меня и поколотить, и подняла чемодан, приготовившись защищаться, но девушка, которая понимала по-английски, сказала:

— Мы знаем, что твоя подруга не брала ожерелье. Это все Эльза. Тебе нужно пойти к полковнику и попробовать помочь подруге. Мы тоже напишем письмо, только подписывать не станем, хорошо? И еще… — Девушка замялась. — Не доверяй Аимке.

Я поблагодарила и бросилась к административному зданию. И почему я позволила Аимке остановить себя? Неужели работа для меня важнее, чем Ирина?

Когда я добралась до кабинета полковника, там все еще горел гнет. Ирина и Аимка как раз выходили. Ирина была вся в слезах. Я подбежала к ней и прижала к себе.

— Что случилось? — спросила я.

— Ей придется переселиться в палатку, — сообщила Аимка. — И в яслях она больше работать не будет. Ей сделали предупреждение. Если такое повторится, наказание будет более суровым.

Ирина попыталась что-то сказать, но слезы душили ее, и она промолчала. Я не ожидала от Аимки такого холодного отношения к нам. Мне уже начинало казаться, что ей доставляет удовольствие видеть несправедливое унижение Ирины.

— Что с вами такое? — обратилась я к Аимке. — Вы же знаете, что моя подруга не виновата. Вы сами говорили, что от Эльзы одни неприятности. Я думала, вы наш друг.

Аимка хмыкнула.

— Правда? А почему ты так решила? Я с вами знакома всего несколько дней. Ваши соотечественники разворовали все, когда пришли освобождать мою страну.

Я не нашлась, что ответить ей. Маска постепенно сползла с лица Аимки, но я еще не понимала, что было под ней. Что собой представляет эта женщина, пианистка, которая сначала казалась такой умной и доброй? Всего несколько дней назад она жаловалась на людей, которые, приехав в Австралию, привозят с собой старые межнациональные конфликты. Теперь же, суди всему, ее больше всего раздражало в нас то, что мы были русскими.

— Она сказала, что если ты хочешь, то можешь перебраться в палатку вместе со мной, — утирая слезы, пробормотала Ирина.

Я посмотрела на подругу. Ее глаза покраснели от слез.

— Конечно, я тебя не брошу, — заверила я Ирину. — Эта стерва не будет начальницей ни над тобой, ни надо мной.

Первый раз в жизни я употребила бранное слово, но почему-то вместе с изумлением почувствовала и гордость, что сделала это.

— Я знала, что вы одного поля ягода. — Аимка надменно посмотрела на нас, выпятив нижнюю губу.

Дверь в кабинет полковника открылась, и в просвете показалась голова Брайтона.

— Что тут за шум? — спросил он, почесывая ухо. — Уже поздно, а мне нужно еще поработать.

Присмотревшись, полковник наконец узнал меня.

— Аня! Все в порядке? — спросил он. — Что происходит?

— Нет, полковник Брайтон, — ответила я, — не все в порядке. Мою подругу безосновательно обвинили в воровстве.

Полковник вздохнул.

— Аня, зайдите ко мне на минуту. Попросите свою подругу подождать. Аимка, вы можете идти, на сегодня все.

Аимка недовольно нахмурилась, услышав, каким тоном полковник обращался ко мне. Тем не менее она расправила плечи и зашагала по дорожке обратно к баракам. Я сказала Ирине, чтобы она подождала, и зашла с полковником в кабинет.

Брайтон сел за письменный стол. Под глазами у него были круги, и казалось, что он раздражен. Но это никак не повлияло на мою решимость. Работа по пересадке саженцев и сортировке писем для меня была не так важна, как Ирина.

Он погрыз кончик карандаша, потом навел его на меня и сказал:

— Можете спросить у моей жены, и она подтвердит, что я иногда принимаю поспешные решения. Но, приняв решение, я никогда не отменяю его. Возможно, Роуз забудет упомянуть только одно: еще ни разу не было такого, чтобы я ошибся. Так вот, относительно вашего приема на работу я принял решение в ту же секунду, как только увидел вас. Вы были честны и готовы упорно трудиться.

Полковник встал из-за стола и подозрительно близко подошел к карте Австралии. Я уж подумала, что сейчас услышу очередную лекцию на тему «демографического вопроса».

— Аня, если вы скажете, что ваша подруга не брала ожерелья, я поверю вам. Во всяком случае, я тоже в этом сомневаюсь и поэтому просмотрел ее дело. В деле вашей подруги, как и в вашем, есть письмо от капитана Коннора. Он написал о ее мужестве при спасении психически нездоровых пациентов во время тайфуна. Если капитан Коннор такой же занятой человек, как и я, а мне думается, так оно и есть, у него вряд ли нашлось бы время писать характеристики на всех людей, которые прошли через его руки. Вероятно, у него были веские основания, чтобы потратить свое время и написать о вас хвалебные отзывы.

Как мне хотелось, чтобы Ирина в эту секунду оказалась в кабинете рядом со мной и услышала слова полковника! Впрочем, она все равно не смогла бы его понять.

— Благодарю вас, полковник, — отозвалась я. — Мне очень приятно то, что вы говорите.

— Я велел отселить Ирину в палатку не для того, чтобы накапать, — продолжил он. — Я считаю, что будет лучше, если она окажется подальше от Аимки. Но больше я об этом ничего не скажу, потому что мы очень нуждаемся в людях, владеющих языками. Когда появится возможность, я найду Ирине другое жилье, но пока ей придется смириться с тем, что есть.

Мне захотелось обнять его, но я, естественно, воздержалась. Поблагодарив Брайтона еще раз, я направилась к двери. Полковник склонился над какой-то тетрадью и стал писать.

— И вот еще что, Аня, — произнес он, когда я уже закрывала за собой дверь. — Не рассказывайте никому о нашем разговоре. Не хочу, чтобы люди стали думать, что у меня есть любимчики.

Недели, последовавшие за происшествием с ожерельем, были горькими. Хотя полковник Брайтон не внес Ирину в черный список и даже Ромола со своей подругой, которую звали Тесса, вспомнили все, что знали по-русски, чтобы сказать ей, что они не считают ее виноватой, Австралия у Ирины перестала вызывать восторг. Наше новое жилье не улучшило ситуацию. Палатка находилась на самом краю лагеря, вдали от всех остальных, где жили сицилийцы, которых должны были в скором времени отправить на север, на тростниковые поля, и еще дальше от женского туалета. Вставая в полный рост, я касалась головой потолка нашего убогого жилища, а полом здесь служила обычная земля, да еще пыльная, из-за чего все наши вещи тоже пропитались запахом пыли. Хорошо, что основное время я проводила на службе в административном здании, но Ирина, которая осталась без работы, целыми днями лежала в постели или слонялась вокруг почты, ожидая вестей от Розалины.

— Франция очень далеко отсюда, — пыталась я втолковать ей. — Письмо будет идти туда несколько недель, а Розалина не может все время слать телеграммы.

Единственное, к чему Ирина не утратила интерес, это уроки английского языка. Поначалу меня это радовало. Когда я приходила с работы, она практиковалась в произношении гласных или читала со словарем «Australian Women's Weekly». Я думала, что раз у нее не угас интерес к языку, дела пойдут на лад. Но потом я поняла, что уроки английского были частью ее подготовки к переезду в Соединенные Штаты.

— Я хочу уехать в Америку, — как-то утром сказала она, когда я приняла душ и стала переодеваться, чтобы пойти на работу, — Если бабушка выздоровеет и ее примут в США, мне нельзя упускать этот шанс.

— Все образуется, — ответила я. — Мы соберем денег и найдем нормальную работу в Сиднее.

— Я тут зачахну, Аня, ты это понимаешь? — воскликнула ими. Ее глаза налились слезами. — Я не хочу оставаться в этой ужасной стране, среди ее ужасных жителей. Мне нужно ощущение красоты. Мне нужна музыка.

Я присела на край кровати и взяла ее за руки. С Ириной происходило именно то, чего я больше всего боялась. Если она утратит надежду, смогу ли я продолжать надеяться?

— Мы не мигранты, — сказала я. — Мы — беженцы. Разве мы можем уехать? По меньшей мере нам нужно заработать хотя бы какие-то деньги.

— А как же твой друг? — спросила она, хватая меня за рукав. — Американец?

Я не решилась рассказать ей, что сама уже много раз думала написать письмо Дэну Ричардсу. Но мы с австралийским правительством подписали контракт, и я сомневалась, что Дэн в этой ситуации мог помочь нам. Во всяком случае, нужно было подождать хотя бы два года. Я слышала, что за нарушение контракта высылали из страны. А куда нас могли выслать? И Россию? Там бы нас расстреляли.

— Я подумаю об этом, если ты пообещаешь провести день с Марией и Наташей, — сказала я подруге. — Они говорили, что им не помешал бы помощник в столовой, к тому же там хорошо платят. Ирина, мы будем работать, накопим денег и поедем в Сидней.

Сначала она не соглашалась, но, поразмыслив, все-таки решила, что, работая в столовой, можно было бы начать копить на поездку в Америку. Я не стала с ней спорить, поскольку была довольна и тем, что Ирина перестанет все дни проводить и одиночестве. Я дождалась, пока подруга оденется и причешется, и мы вместе направились в столовую.

Душевное состояние Ирины, похоже, вызвало волнение не только у меня. Когда вечером я вернулась в палатку, то застала там Льва, мужа Марии, и их зятя Петра. Первый был занят тем, что подрезал траву, которой заросло все вокруг, а второй сколачивал из досок пол.

— Ирина страшно боится змей, — пояснил Петр. — Так ей будет спокойнее.

— А где она? — спросила я.

— Мария с Наташей повели ее в кинозал. Там есть пианино и Наташа хочет опять начать играть. Они собираются убедить Ирину петь.

В сумке с инструментами, которые они принесли, я заметила кирку и спросила, можно ли мне ее взять, чтобы вскопать землю в садике перед палаткой.

— Тот сад, что ты устроила у входа и вокруг флагштока, великолепен, — произнес Лев, выпрямившись и отбросив в сторону серп. — У тебя просто талант к садоводству. Где ты ни училась?

— У моего отца в Харбине был сад. Наверное, я научилась, когда наблюдала за ним. Он говорил, что для души полезно иногда копаться в земле.

Последние часы до наступления сумерек Петр, Лев и я были заняты тем, что благоустраивали нашу палатку. Когда мы закончили, ее было не узнать. Внутри пахло сосной и лимоном. Снаружи я посадила колокольчики, маргаритки и несколько гревиллей. Подстриженный газон дополнял картину.

— Теперь все в лагере обзавидуются, — рассмеялся Лев.

Общество Марии и Наташи немного улучшило настроение Ирины, но не сильно. Она не хотела всю жизнь провести в лагере, а мы по-прежнему не имели представления, когда сможем по ехать в Сидней. Я попробовала отвлечь ее от невеселых мыслей поездкой в город. Чтобы до него добраться, нужно было минут двадцать ехать на местном автобусе. В тот день еще несколько людей из лагеря ехали в город, но никто из них не разговаривал ни по-русски, ни по-английски, поэтому расспросить их не удалось. Когда автобус стал подъезжать к городу, мы увидели улицы, которые по ширине были, как два квартала в Шанхае. По обеим сторонам к ним липли бунгало из песчаника и одноэтажные домики, прятавшиеся за белыми палисадниками. Росшие на обочинах вязы, ивы и огромные амбровые деревья своими переплетенными ветвями укрывали дорогу от солнца.

Автобус остановился на главной улице среди домов, окруженных чугунными оградами, и магазинов с навесами из гофрированных листов железа. На углу возвышалась церковь в георгианском стиле. У тротуаров, бок о бок с лошадьми, привязанными к корытам с водой, стояли запыленные машины. С другой стороны улицы мы увидели пивную, занимавшую трехэтажное здание. На ее стене была нарисована реклама пива «Тухис»: мужчина, играющий в гольф.

Миновав магазин тканей, скобяную лавку и универмаг, мы с Ириной подошли к кафе-мороженому, где из динамика звучала музыка Диззи Гилеспи. Афро-кубинский джаз до того не вязался с этой сухой и пыльной улицей, что даже Ирина начала улыбаться. Женщина в платье на пуговицах подала шоколадное мороженое в вафельных рожках, которое нам пришлось съесть очень быстро, потому что оно сразу начало таять, как только мы вышли из кафе.

Я обратила внимание на мужчину, который наблюдал за нами с автобусной остановки. Его красное лицо и мутные глаза свидетельствовали о том, что он был пьян. Я сказала Ирине, что нам лучше перейти на другую сторону улицы.

— Эй вы, реффосы[12], отправляйтесь домой! — рыкнул он. — Вы нам тут не нужны!

— Что он сказал? — спросила у меня Ирина.

— Он просто пьян, — ответила я, стараясь быстрее увести ее от автобусной остановки. Мне не хотелось, чтобы Ирина видела темную сторону Австралии.

— Убирайтесь туда, откуда приехали, грязные шлюхи! — закричал он нам вдогонку.

Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди. Меня так и подмывало обернуться и посмотреть, не гонится ли он за нами, но я не стала этого делать, понимая, что нельзя показывать свой страх.

— Грязные шлюхи! — еще раз рявкнул он.

В пивной открылось окно, и кто-то крикнул:

— Заткнись, Гарри!

К моему удивлению, Ирина засмеялась.

— Это я поняла, — сказала она.

Главная улица переходила в парк, окруженный соснами. В самом парке было много красивых, богато украшенных фонтанами и клумб, густо усаженных бархатцами. Рядом с эстрадой для оркестра, увитой цепкими лианами бугенвиллеи, на коврике, расстеленном на траве, расположилась семья. Когда мы поравнялись с ними, глава семейства пожелал нам доброго утра. Ирина приветливо ответила ему по-английски, но встреча с пьяным на остановке выбила нас из колеи, поэтому мы не остановились, чтобы поговорить с этими приятными людьми.

— Какой красивый парк, — заметила я.

— Да, особенно по сравнению с лагерем.

Мы присели на ступеньках эстрады. Ирина нарвала клевера и принялась плести венок.

— Я и не думала, что рядом с нами есть какая-то цивилизация, — оживленно произнесла она. — Мне казалось, что есть только лагерь, а вокруг — пустота.

— Надо было раньше сюда приехать. — Я обрадовалась, что Ирина наконец заговорила о чем-то приятном.

Она закончила плести венок и повесила себе на шею.

— На твоем месте я бы возненавидела меня, — с грустью произнесла подруга. — Подумай только, если бы не я с бабушкой, ты была бы уже в Нью-Йорке.

— Я и так как-нибудь до Нью-Йорка доберусь, — сказала я. — И тебя с собой возьму.

Ирина подняла на меня глаза. Они были полны слез. Я говорила совершенно искренне. Какой бы тяжелой ни казалась жизнь в Австралии, не было никакой гарантии, что в Америке нас ожидает рай. Главное ведь не страна, в которой ты живешь, а люди, окружающие тебя.

— Единственное, что имеет для нас значение, это выздоровление Розалины. Нам нужно привезти ее сюда, — после паузы добавила я.

Ирина сняла с шеи венок и надела на меня.

— Я люблю тебя, — с благодарностью прошептала она.

Кроме подавленного настроения Ирины, больше всего в эпизоде с украденным ожерельем меня огорчило то, как Аимка повела себя с нами. Я не могла понять, почему сначала она старались быть такой приветливой, если глубоко в душе ненавидела русских. Эта загадка разрешилась через несколько недель, когда и прачечной я повстречалась с Тессой.

— Привет, — сказала я, не вынимая рук из мыльной воды.

— Привет, — ответила Тесса. — Как твоя подруга?

— Ей лучше.

Тесса засунула руку в карман и достала спичечный коробок. Чиркнув спичкой, она зажгла бойлер, потом той же спичкой прикурила сигарету.

— Я слышала, у вас теперь не палатка, а загляденье, — произнесла она, выпуская струйку дыма через уголок рта.

Я выкрутила блузку и бросила ее в раковину для полоскания.

— Да, — подтвердила я. — Теперь это дворец.

— А у нас сплошные неприятности. — Девушка вздохнула.

— Эльза старается? — спросила я.

Она на секунду задумалась и раздраженно сказала:

— Эльза — просто сумасшедшая. А вот Аимка — настоящая стерва. Она всех с ума сводит.

Я вынула пробку в раковине, выкрутила остальное белье и бросила его в корзинку.

— Это как же?

— Она настраивает Эльзу против нас. Мы молоды, нам иногда хочется и с мужчинами пообщаться, ну ты понимаешь. Аимка должна была поселить Эльзу с женщинами постарше или с такими же черствыми, как она сама, немками, которые только и думают, как бы не нарушить правила. Но Аимка этого не делает. Она всех изводит.

— Ничего не понимаю. — Я покачала головой. — Она жила в Будапеште, в семье, которая укрывала евреев во время войны. Наверняка это были добрые люди.

От удивления у Тессы глаза чуть не вылезли из орбит.

— Кто тебе это сказал? — Девушка погасила сигарету и вплотную приблизилась ко мне. Осмотревшись, нет ли кого рядом, Тесса продолжила шепотом: — Аимка — венгерка, но жила в Польше. Известно, что она сотрудничала с оккупантами. Помогала посылать на смерть еврейских женщин и детей.

В тот день я вернулась с работы со странным ощущением размышляя о том, что, оказывается, есть целые пласты жизни, о существовании которых я даже не догадывалась. В Европе происходило нечто такое, что никогда не будет понято до конца. Раньше я думала, что Шанхай полон грязи и лжи, но теперь жизнь в Шанхае — по крайней мере, та ее сторона, которая была знакома мне, — вдруг стала казаться довольно простой: если у тебя есть деньги, живи в свое удовольствие, если денег нет — посторонись.

Вернувшись к палатке, я увидела Ирину, которая копалась на небольшом огородике на заднем дворе. Вечернее солнце светило ярко, и мне пришлось прищуриться, чтобы разглядеть, что она там делала. Ирина сидела на четвереньках и смотрела на что-то за углом палатки. Я подумала, что, возможно, ей все-таки удалось повстречаться со змеей, но, когда я подошла Оли же, Ирина улыбнулась и прижала палец к губам.

— Иди сюда, — шепнула подруга, знаком приглашая меня посмотреть ей через плечо.

Я тоже опустилась на четвереньки и подползла к ней. С другом стороны палатки какое-то животное с круглой спиной, мускулистыми ногами и длинным хвостом пощипывало травку, совсем как корова. Наверное, оно почувствовало, что мы на него смотрим, потому что повернуло к нам свою морду. У него были длинные, похожие на заячьи, уши и сонные карие глаза. Я узнала его. Я им дела такое животное на картинке в энциклопедии. Кенгуру.

— Правда, красавец? — восхищенно произнесла Ирина.

— А я думала, ты назовешь его еще одним мерзким австралийцем.

Мы рассмеялись.

— Нет, он очень симпатичный.

Как-то утром, в начале февраля, я сидела в административном здании и перебирала письма, вполуха слушая разговор полковника с Эрни о делах в лагере.

— Город и лагерь — это два совершенно разных сообщества, и сами по себе они не интегрируются. Нам нужно срочно что-то делать, — говорил полковник. — Как добиться, чтобы переселенцы перестали чувствовать себя здесь чужими, а австралийцы приняли их? Прежде всего это должно произойти здесь, в нашем городишке, где в основном живут тихие и приветливые люди.

— Согласен, — сказал Эрни, меряя шагами то небольшое пространство за рабочим столом, которое было в его распоряжении. — В Сиднее прошли акции протеста против небританских мигрантов. Даже у нас в городе было несколько подобных случаев.

— Каких случаев?

— В некоторых магазинах были разбиты витрины. Их владельцы подозревают, что причина в том, что они обслуживали людей из лагеря.

Полковник вздохнул и опустил голову. Дороти перестала печатать на машинке.

— Люди тут хорошие, — продолжил Эрни. — Наверняка за всем этим стоит какая-нибудь кучка хулиганов. Не стоит переживать из-за выходок глупых мальчишек.

— В этом-то и дело, — заметил полковник. — Я уверен, что горожане приняли бы переселенцев, если бы как-то сблизились с ними, узнали их получше.

— В других лагерях мигранты организовали концерты для местных жителей, — сказал Эрни. — У нас тоже много талантливых людей. Может, и мы что-нибудь придумаем?

Брайтон задумчиво тер подбородок.

— А почему бы и нет? — произнес он после паузы. — Наверное, стоит попробовать. Начнем с чего-нибудь не очень масштабного. Попрошу Роуз связаться с ГЖА[13]. Есть у нас музыкант?

Эрни пожал плечами.

— Это зависит от того, какая нужна музыка. Опера, кабаре, джаз… У нас полно музыкантов. Только скажите, что нужно и на когда, и я все устрою.

Не выдержав, я вскочила из-за стола. Все удивленно посмотрели в мою сторону.

— Извините, — выпалила я. — У меня есть предложение.

Полковник улыбнулся.

— Что ж, — сказал он. — Если это предложение такое же дельное, как и то, что касалось местной растительности, я вас внимательно слушаю.

— Зачем ты вообще впутала меня в это дело?! — закричала Ирина. Крик эхом разнесся по всему женскому туалету в церкви, где Государственная Женская Ассоциация устраивала встречи участнниц. В туалете было три кабинки, и плитка на стенах и на полу по цвету напоминала засохшую жвачку. Пахло застоявшейся водой.

Она приподняла волосы на затылке, чтобы мне было удобнее застегивать на ней свой зеленый чонсэм. Я заметила, что на задней стороне шеи у нее появилась красная сыпь.

— Я и не думала, что ты так разнервничаешься, — отозвалась я, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Я думала, тебе нравится выступать перед людьми.

Наташа, которая не могла похвастаться осиной талией, втискивала себя в чрезвычайно узкое платье. Услышав мои слова, она фыркнула и стала разминать пальцы, щелкая суставами.

— Никогда еще у меня не было столь ответственного выступления, — сказала она. — Полковник Брайтон ведет себя так, словно от нас сегодня зависит успешное решение всего «демографического вопроса».

Когда Наташа красила губы, у нее дрогнула рука, поэтому ей пришлось вытирать носовым платком рот и все начать заново.

Я разгладила чонсэм у Ирины на бедрах. Чтобы он налез на ее более плотную фигуру, нам пришлось его немного перекроить и частично зашить разрезы по бокам, чтобы они начинались не от бедра, а от колена. Ирина набросила на плечи испанскую жаль и завязала ее на груди. Подумав, мы решили, что красное платье, в котором она исполняла фламенко, смотрелось бы слишком вызывающе для ее австралийского дебюта, и поэтому остановились на образе более скромном, но и более экзотичном.

И Ирина, и Наташа заплели волосы в стиле Джуди Гарленд. Я помогла закрепить прически заколками. Что бы ни думали сами девушки, выглядели они великолепно.

Я оставила Ирину заниматься гримом, а сама стала причесываться перед зеркалом. Роуз достала нам целый набор разнообразных пудр, губных помад и лака для волос. Удивительно, как этот простой косметический набор в одну секунду повысил нашу самооценку после того, как мы несколько месяцев обходились без самых простых вещей.

— Аня, пойди посмотри, — попросила Ирина, прислонившись к рукомойнику и натягивая чулки. — Расскажешь, какая там обстановка.

Актерские туалетные комнаты находились внизу лестничного марша, который начинался прямо от сцены. Я подняла юбку и побежала наверх. Сбоку на занавесе была щель, ею я и воспользовалась, чтобы оценить обстановку в зале. Свободных зрительских мест уже почти не осталось, а люди все шли и шли. Местное отделение ГЖА разослало приглашения женским организациям из соседних городов, так что публика в основном состояла из женщин самых разных возрастов. Многие привели с собой мужей, и эти фермеры с красными от постоянного пребывания на открытом воздухе лицами выглядели так, словно их против воли нарядили в парадные костюмы. В проходе между рядами появился молодой человек с вьющимися черными волосами, рядом с ним шла женщина, наверное его мать. Костюм на юноше был на размер больше, чем нужно, но, несмотря на это, его появление вызвало небольшой фурор среди группки девушек в платьях из тафты. Видя, как они начали, прикрываясь ладошками, перешептываться и хихикать, я решила, что это, несомненно, самый завидный жених в городке.

В дальнем конце зала почтенного вида женщина хлопотала у стола, заставленного ламингтонами[14], яблочными пирогами и рулетами с вареньем. Рядом с ней женщина в костюме-двойке разливала чай. Мимо нее прошел священник, довольно молодой мужчина, и она протянула ему чашку. Он принял ее с благодарным наклоном головы и занял свое место в заднем ряду.

Я задумалась, почему он сел не впереди, а дальше от сцены? Улыбнувшись, я решила, что он, видимо, в любую минуту готов был откликнуться на призыв Господа и исполнить какую-нибудь службу.

Полковник и Роуз знакомили президента местного отделения ГЖА с несколькими мигрантами, которых заранее выбрали, чтобы они представляли лагерь. Среди них были фармацевт из Германии, оперная певица из Вены, профессор языкознания из Венгрии, профессор истории из Югославии и члены чехословацкой семьи, приглашенные сюда благодаря их безупречным манерам. Эрни разговаривал с Дороти, которая была в желтом платье и с цветком в прическе. Рассказывая что-то веселое, он размахивал руками, как бабочка крыльями, а Дороти, слушая его, часто моргала.

— Так-так, понятно, — прошептала я. — Как это я раньше не заметила?

Когда я вернулась в туалетную комнату, Ирина и Наташа просматривали ноты.

— Зал полон! — сообщила я.

Я заметила, как они обе нервно усмехнулись, и потому решила больше ничего не рассказывать. Они думали, что придется выступать перед двумя десятками зрителей, а вместо этого в зал набилась почти сотня.

Раздался стук в дверь, и в комнату просунули головы полковник и Роуз.

— Удачи вам, девушки, — пожелала Роуз. — Выглядите вы потрясающе.

— Не забудьте, — добавил полковник, — что наша судьба в ваших руках и…

Он не успел закончить, потому что Роуз потащила его за собой.

Я посмотрела на часы.

— Пожалуй, пора подниматься.

Бросив им на прощание «удачи!», я оставила Ирину с Наташей на сцене, а сама заняла место в конце первого ряда. Зал был полон. Между рядами, высматривая свободные места, суетились опоздавшие. Я подумала, что было бы лучше, если бы свет погасили до того, как откроется занавес, иначе Наташа и Ирина, увидев, сколько людей собралось в зале, не смогут совладать с волнением.

По ступеням на сцену поднялась президент ГЖА. Это была полная женщина с вьющимися волосами, стянутыми сеточкой. Сначала она поприветствовала гостей, потом передала микрофон полковнику Брайтону, чтобы тот представил исполнителей. Но полковник сначала достал какие-то записи и принялся рассказывать зрителям о жизни в лагере и о значении мигрантов для будущего Австралии. Я заметила, что Роуз делает ему знаки заканчивать быстрее.

— Хорошо еще, что он не принес свои картонные карточки, — услышала я шепот Эрни, сидевшего рядом с Дороти.

Когда полковник дошел до «демографического вопроса», я чуть было не застонала. Роуз, пригнувшись, прошла к первому ряду и юркнула за кулисы. Внезапно крылья занавеса разъехались в стороны, и все увидели на сцене Ирину и Наташу, которые замерли от неожиданности. Наташа, немного растерявшись, опустила пальцы на клавиши, и публика зааплодировала. Полковник поблагодарил всех за то, что они пришли, и занял свое место в зрительном зале. Он посмотрел на меня и ободряюще улыбнулся. В это же время на свое место рядом с ним незаметно скользнула Роуз.

Ирина начала выступление с песни «Мужчина, которого я люблю». Она исполняла ее на английском языке, и я сразу заметила, что ее голос звучал несколько напряженно. Мы с Роуз сами перевели слова песни. Кроме того, Роуз купила ноты нескольких новых песен. Едва Ирина начала петь, мне стало понятно, что мы совершили ошибку. Английский — не тот язык, который давал ей возможность вести себя уверенно во время выступления. Я чувствовала, что у моей подруги сжимается горло, видела, как потускнел ее взгляд. Это была совсем не та Ирина, какой я уже видела ее на сцене. Бросив взгляд на зрителей, я заметила, что почти все они терпеливо слушали, но кое-кто начал хмуриться, Ирина даже пару раз запнулась на некоторых словах и покраснела. В дальнем конце зала перешептывалась какая-то пара. Через несколько минут они встали и направились к выходу. Понимая, что сейчас происходит в душе Ирины, я сама готова была провалиться сквозь землю.

У нее с плеча соскользнула шаль, и сочетание зеленого и красного цветов в ее наряде при сценическом освещении тоже показалось некрасивым. Ирина выглядела как абажур лампы. Мой взгляд снова скользнул по зрителям: платья на женщинах были сплошь белые, розовые или светло-голубые.

Ирина перешла к французской песне. Первые куплеты она спела на английском языке, последующие — на французском (это была моя идея, поскольку песня в этом случае сохраняла свой национальный колорит). С французским текстом Ирина справилась прекрасно, но вот на английском вновь споткнулась. В результате, вместо того чтобы прозвучать ярко и необычно, песня получилась странной и как бы распалась на части.

Достав из сумочки носовой платок, я вытерла вспотевшие ладони. Что я скажу полковнику? Я украдкой посмотрела на Дороти, но та сидела с непроницаемым лицом. Наверное, в душе она уже торжествовала. Я представила себе, как буду утешать Ирину после концерта. «Мы сделали все, что могли», — скажу я ей. Чтобы хоть как-то поднять ей настроение после происшествия с ожерельем, ушли недели. Что же будет после концерта?

Еще одна пара поднялась, чтобы уйти. Французская песня окончилась, и Наташа начала уже играть следующую композицию, но Ирина неожиданным взмахом руки прервала ее. Щеки у нее горели, и мне показалось, что сейчас у нее из глаз потекут слезы, но вместо этого она начала говорить.

— С английским языком у меня пока неважно, — произнесла она, тяжело дыша в микрофон. — Но музыка скажет больше, чем слова. Следующую песню я исполню на русском языке. Я посвящаю ее своей лучшей подруге Ане, которая научила меня любить вашу прекрасную страну. — Ирина кивнула Наташе.

Я узнала печальную мелодию.

Мне сказали, что ты не вернешься,

Но словам не поверила я.

За поездом поезд,

И все без тебя.

Но пока живет твой образ в сердце,

Ты со мною всегда.

Мы не включили эту песню в программу, потому что посчитали ее слишком грустной для подобного концерта. Я подняла голову и стала смотреть в потолок. Мне стало безразлично, что думают другие. Ирина была права насчет Австралии. Эта страна не для нее. Я приложу все силы, буду работать день и ночь, чтобы заработать нам на переезд в Нью-Йорк, где ее талант будет оценен. Возможно, если удастся накопить достаточно денег, мы сможем обойтись и без помощи Дэна. К тому же, если мы уедем из этой страны, австралийское правительство ничего не сможет сделать с нами. Разве что запретит возвращаться.

Я снова устремила взгляд на Ирину. Эта песня оживила ее. От Ирины буквально исходила энергия — через голос, через родной для сердца язык. Сидевшая рядом со мной женщина достала из сумочки платок. Я покосилась на зрителей в зале. В их настроении произошла явная перемена. Никто больше не ерзал и не вставал с мест, все притихли, вслушиваясь в слова и мелодию песни. У некоторых на глазах блестели слезы. Они были так же заворожены пением Ирины, как когда-то беженцы на острове Тубабао.

Ирина пела с закрытыми глазами, но как же мне захотелось, чтобы она увидела, что творилось в зале, что ее голос делал с людьми! Они, наверное, за всю свою жизнь не слышали ни единого слова по-русски, но, похоже, понимали, о чем была эта песни. Эти люди могли не знать, что такое революция, война, изгнание, ни наверняка на себе испытали, что такое печаль и тоска. Они не могли не знать, каково родить мертвого ребенка или не дождаться и сына. Мне опять вспомнилась палатка Наташи и Марии на Тубабао. Нет таких людей, которые бы ни разу в жизни не сталкивались с трудностями. Просто каждый ищет свое счастье и свою красоту.

Музыка затихла, и Ирина открыла глаза. На какую-то секунду в зале повисла тишина, но потом публика взорвалась овациями. Один мужчина встал с места и крикнул «Браво!». К нему присоединились и другие. Я повернулась к полковнику. У него было такое довольное лицо, как у мальчика, который собирается задуть свечи на именинном торте.

Только через несколько минут аплодисменты стихли настолько, что Ирина смогла снова что-то сказать.

— А сейчас, — объявила она, — мы исполним для вас веселую песню. В этом зале много свободного места. Если вам захочется танцевать — танцуйте.

Руки Наташи пробежали по клавишам, и Ирина запела джазовый номер. Первый раз эту песню я услышала в клубе «Москва — Шанхай».

Когда смотрю я на тебя,

Солнце светит и поет душа.

Люди в зале стали переглядываться. Полковник пригладил волосы и приосанился. Остальные зрители не могли устоять перед зажигательным ритмом и стали в такт мелодии постукивать ногами по полу и хлопать себя по коленям. Но никто не пошел танцевать. Однако Ирину и Наташу это ни капли не смутило, они лишь расправили плечи и продолжили исполнение с большим воодушевлением.

Будь смелее,

Время быстро пролетит.

Если ты не перестанешь сомневаться,

Что ж, нам лучше сразу попрощаться.

Роуз толкнула полковника локтем в бок, да так сильно, что тот вскочил со своего кресла. Когда он оказался на ногах, ему ничего другого не оставалось, кроме как одернуть форму и протянуть руку жене, приглашая ее на танец. Пройдя вперед, ближе к сцене, они исполнили лихой квикстеп. Зрители зааплодировали. Эрни схватил за руку Дороти, и они тоже пустились в пляс. Один фермер, который пришел на концерт прямо в рабочей одежде, встал и подошел к оперной певице из Вены. Поклонившись, он протянул ей руку. Профессор языкознания призвал на помощь профессора истории, и вместе они принялись сдвигать кресла к стенам, чтобы освободить пространство. Скоро танцевали уже все, кто был в зале, включая и священника. Поначалу женщины не решались к нему подойти, но он так увлеченно пританцовывал и щелкал пальцами, что в конце концов одна девушка из чехословацкой семьи направилась к нему.

Когда зову тебя я танцевать,

Не гони меня опять.

Эта ночь создана, чтобы мечтать.

На следующий день местная газета написала, что вечер, устроенный Государственной Женской Ассоциацией, затянулся до двух часов ночи и закончился лишь после того, когда прибыла полиция с требованием прекратить шум. В статье также было упомянуто, что президент ГЖА Рут Киркпатрик заявила, что вечер прошел с «потрясающим успехом».

13. Кафе Бетти

Когда я во второй раз попала в Сидней, он изменился. Небеса разверзлись, и проливной дождь изо всех сил барабанил по земле вокруг колоннады, где мы с Ириной ждали трамвая. Лужи воды уже подступили к ногам, забрызгали жидкой грязью наши новые чулки — прощальный подарок Роуз Брайтон. Глядя на каменные стены и массивные арки Центрального вокзала, я подумала о том, что поездка из лагеря в Сидней прошла намного быстрее, чем путешествие из Сиднея вглубь страны.

Засунув под мышку сумочку, я вспомнила о конверте, который лежал в ней. Я очень четко представляла себе адрес, написанный на нем от руки печатными буквами: «Миссис Элизабет Нельсон, Поттс-пойнт, Сидней». Мне ужасно хотелось достать конверт и снова хорошенько его рассмотреть, но я уже давно выучила на память не только сам адрес, но и указания, как туда добраться, которые полковник Брайтон записал для меня на отдельном листе бумаги. Влага, рассеянная в воздухе, могла размыть чернила, поэтому я не стала доставать конверт из сумочки.

Через несколько дней после концерта полковник Брайтон вызвал меня в свой кабинет. Сначала я смотрела на портрет короля, потом перевела взгляд на полковника, а потом на конверт который он пододвинул ко мне через весь стол. Он встал, подошел к карте на стене, потом вернулся обратно к столу.

— У нас с Роуз есть одна знакомая женщина в Сиднее, — сказал он. — Она — хозяйка кафе, и ей нужны помощники. Я поговорил с ней о вас с Ириной. Кухней у нее занимается один паренек, и она вполне им довольна.

Полковник снова опустился на стул и, постукивая пальцами по столешнице, серьезно посмотрел на меня.

— Я знаю, работа официанткой — это совсем не то, к чему вы привыкли, — сказал он. — Я пытался подыскать вам место секретарши, но, похоже, для «новых австралийцев» свободных мест не осталось. Бетти предоставит вам отпуск, если вы решите пойти на вечерние курсы, ну а если подыщете себе место получше, она вас спокойно отпустит. У нее в квартире есть свободная комната, к тому же на первых порах она готова предоставить ним недорогое питание.

— Я даже не знаю, как и благодарить вас, полковник Брайтон!. — вскрикнула я, чуть не вскочив со стула от радости.

Он махнул рукой.

— Не надо благодарить меня, Аня. Мне нелегко будет остаться без такой помощницы, как вы. Это Роуз каждый день не давала мне покоя просьбами что-то сделать для вас.

Я схватила конверт и глубоко вздохнула. Перспектива отъезда и волновала, и пугала одновременно. Да, мы ненавидели лагерь, но жизнь здесь была спокойной и безопасной. Что ожидает нас в незнакомом городе?

Полковник кашлянул в кулак и нахмурился.

— Трудитесь упорно, Аня. Овладейте какой-нибудь профессией. Не выходите замуж за первого, кто предложит руку и сердце. Ошибетесь в выборе спутника — можете испортить себе всю жизнь.

Я чуть не поперхнулась. Это предупреждение было слишком запоздалым. Я уже вышла замуж за первого, кто предложил руку и сердце. И это действительно испортило мне всю жизнь.

— О чем задумалась? — спросила Ирина, вытирая платком шею. — Почему лицо такое серьезное?

Стены Центрального вокзала снова приобрели четкие очертания, и я вспомнила, что нахожусь в Сиднее.

— Я думала, каких людей мы здесь повстречаем.

— Если миссис Нельсон хоть каплю похожа на Брайтонов, даю гарантию, что она такая же сумасшедшая.

— Это уж точно, — засмеялась я.

Раздался звонок, и мы повернулись в сторону приближающегося трамвая.

— Еще, наверное, она будет грустной, — добавила Ирина, поднимая чемодан.

Роуз рассказала нам, что у миссис Нельсон год назад умер муж, а оба ее сына погибли на войне.

От кондуктора ужасно несло потом, поэтому я побыстрее прошла мимо него в самый конец вагона, где было свободное место, Пол был скользким от грязи, которую нанесли пассажиры, и от воды, стекавшей с зонтиков. На стенке я заметила рекламный плакат иммиграционного департамента, который висел между рекламой томатного соуса «Ралей» и скобяной лавки «Нок энд Кирби». На плакате департамента был изображен мужчина в шляпе, который пожимал руку невысокому человеку в старомодном костюме. Над ними была надпись: «Добро пожаловать в ваш Новый Дом». Поверх этих слов кто-то нацарапал красным карандашом: «Хватит терпеть реффосов!» Ирина тоже это заметила. Она уже достаточно много раз слышала слово «реффо», чтобы понять его негативный оттенок, но не стала ничего говорить. Я посмотрела на остальных пассажиров. Мужчины и женщины казались одинаковыми в своих серых плащах, темных шляпах и перчатках, Пока я и Ирина сидели молча, мы были одними из них.

Подруга протерла запотевшее стекло рукой и сказала:

— Ничего не вижу.

Когда мы с Ириной доехали до Поттс-пойнт, дождь почти прекратился. С навесов над входами в магазины струйками стекала вода, над улицами поднимался пар. От пудры и губной помады, которой мы накрасились перед тем, как сойти с поезда на Центральном вокзале, не осталось и следа. У меня отекли пальцы на руках, а у Ирины кожа блестела, будто смазанная маслом, Неприятная влажность заставила меня вспомнить статью о Новом Орлеане, которую я прочитала. В ней говорилось, что человеческие эмоции ярче всего проявляются при жаркой и сырой погоде. В Шанхае так и было. Будет ли так же и в Сиднее?

Мы прошли по улице, которая спускалась к порту. Меня изумило разнообразие деревьев, которые росли из специальных отверстий в тротуаре: гигантские клены, палисандры и даже пальмы. Некоторые дома с фигурными железными решетками на балконах, черно-белой плиткой на верандах и аспарагусами в горшках, выставленных у дверей, казались очень симпатичными, но другим явно не хватало ухода. Когда-то и они были красимыми, но теперь ставни на окнах прогнили, кое-где даже были разбиты стекла. На пути нам попался дом с открытой входной днерью. Меня разобрало любопытство, и я заглянула в темный подъезд. Мой нос уловил смешанный запах опиума и мокрого Копра. Ирина дернула меня за руку и посмотрела наверх. Я проследила за ее взглядом вдоль водосточной трубы до открытого окна на третьем этаже. Из него выглядывал мужчина с бородой, заляпанной краской, и указывал на нас кистью.

— Добрый день, — поздоровалась с ним я.

Он округлил безумные глаза, по-военному отдал честь и выкрикнул:

— Vive la Revolution!

Мы с Ириной ускорили шаг, почти побежали. Но с чемоданами в руках быстро передвигаться по городу было не так-то просто.

В самом конце улицы, там, где она выходила к каменной лестнице, ведущей вниз к берегу, я увидела вывешенное в витрине первого этажа бальное платье. Оно было бледно-кремового цвета с опушкой из лисьего меха. Сама витрина, изнутри задрапированная розовым атласом с нашитыми серебряными звездами, притягивала взгляд. Таких роскошных вещей, как это платье, мне не доводилось-видеть со времен Шанхая. Я посмотрела на золотую табличку на стене у двери: «Джудит Джеймс, модельер».

— Это здесь! — окликнула меня с другой стороны улицы Ирина.

Дом, перед которым она стояла, нельзя было назвать ни красивым, ни запущенным. Как и у большинства домов на этой улице, его двор был огорожен кованой железной изгородью. Рамы окон и терраса имели небольшой скос влево, а дорожка, ведущая к двери, кое-где потрескалась. Однако стекла были вымыты до блеска, а в саду я не заметила ни одного сорняка. Рядом с почтовым ящиком цвела розовая герань, а к окнам третьего этажа тянулись ветви клена. Но мое внимание приковал куст гардении на небольшом газоне у террасы. Он напомнил мне, что я наконец-то оказалась в городе, который поможет мне отыскать мать. Достав из сумочки конверт, я снова посмотрела на адрес, написанный рукой Роуз. Я хорошо его помнила, но все-таки трудно было поверить в такое чудесное совпадение. Гардении, цветущая поздним летом, должна стать для меня хорошим знаком. На втором этаже террасы открылась дверь, и вышла женщина. В углу рта у нее была зажата сигарета, вставленная в мундштук, одна рука упиралась в бок. Выражение ее внимательных глаз совершенно не изменилось, когда мы с Ириной поздоровались и поставили чемоданы на землю у ворот.

— Я слышала, ты певица? — произнесла она, указав подбородком на Ирину и сложив руки на кружевном вырезе блузки. Брюки-капри, туфли на высоком каблуке и седые волосы делали ее похожей на Розалину, только она была повыше, построже и казалась не такой благовоспитанной.

— Да, я выступала в кабаре, — сказала Ирина.

— А что умеешь ты? — поинтересовалась женщина, уставившись на меня испытующим взглядом. — Или тебе хватает смазливого личика?

Такая грубость меня ошеломила, я порывалась что-то сказать, но не находила слов. Неужели это и есть миссис Нельсон?

— Это Аня, она умная, — ответила за меня Ирина.

— Что ж, тогда заходите, — усмехнувшись, пригласила нас женщина. — Мы тут все гении. Кстати, меня зовут Бетти. — Она поднесла руку к пышной прическе и стрельнула глазами в сторону. Позже я узнала, что этот жест заменял Бетти Нельсон улыбку.

Бетти открыла дверь и провела нас через коридор вверх по лестнице. В гостиной кто-то играл на фортепиано «Любовь под сенью ночи». Похоже, в этом доме каждый этаж представлял собой отдельное помещение. Бетти занимала второй этаж, который был чем-то похож на железнодорожный вагон с окнами в начале и в глубине коридора. В самом конце коридора были две одинаковые двери.

— Это ваша спальня, — пояснила Бетти, открыв одну из дверей.

Она завела нас в светлую комнату, стены которой были приятного персикового цвета, а пол покрыт линолеумом. Две кровати с обивкой из синели стояли у противоположных стен, между ними — туалетный столик и торшер. Мы поставили чемоданы на пол рядом с большим шкафом. Мое внимание привлекли полотенца и маргаритки, оставленные у нас на подушках.

— Девочки, вы хотите есть? — осведомилась Бетти. Это прозвучало скорее как утверждение, а не как вопрос, и мы следом за ней поспешили в кухню. Над плитой висела целая батарея старых кастрюль, под ножки мебели были засунуты сложенные куски картона, потому что прямо посередине кухни пол немного просел. Кафель на стене над раковиной был явно старый, но чистый. Кухонные полотенца были отделаны кружевом, пахло бисквитным печеньем, отбеливателем и бытовым газом.

— Там гостиная. — Бетти кивнула в сторону двойной стеклянной двери, которая вела в комнату с полированным полом, укрытым темно-красным ковром. — Можете посмотреть, если хотите.

Эта комната была самой просторной в доме. Ее потолок был украшен лепниной в виде завитушек. Из мебели здесь были два высоких книжных шкафа и гарнитур из кушетки и двух кресел. На большом радио в углу стоял горшок с адиантумом. Две стеклянные двери вели на веранду.

— Можно выйти? — спросила я.

— Да! — крикнула Бетти из кухни. — Я чайник ставлю.

С веранды, зажатой между двумя соседними домами, был виден клочок порта и газоны Ботанического сада.

Мы с Ириной на секунду уселись в плетеные кресла, вокруг которых стояли горшки с паучником и австралийским папоротником.

— Ты обратила внимание на фотографии? — по-русски, но шепотом спросила Ирина.

Я обернулась и еще раз окинула взглядом гостиную. На одной из книжных полок я увидела свадебную фотографию. В блондинке в роскошном платье с облегающим верхом и прямым низом я узнала Бетти. Она улыбалась рядом со своим мужем, ныне покойным. Здесь стояла другая фотография, на ней был запечатлен мужчина в двубортном пиджаке и шляпе. Муж, но несколько лет спустя.

— И что? — спросила я у Ирины.

— Нет ни одной фотографии сыновей!

Пока Ирина помогала Бетти с чаем, я нашла туалет, крохотную комнатку размером с чулан, рядом с кухней. Там было так же идеально чисто, как и в других комнатах. Резиновый коврик в розочку сочетался по цвету с занавеской для душа и шторкой вокруг раковины. Ванна была старой, с пятном вокруг сливного отверстия, но водонагреватель казался совсем новым. Я случайно посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Я похудела и немного загорела. Наклонившись к зеркалу, я натянула пальцами кожу на щеке, где тропический червь выел плоть. Кожа была гладкой и мягкой. На месте страшной отметины теперь оставалось только небольшое темное пятнышко, И когда рана успела зажить так хорошо?

Я вернулась в кухню, где Бетти зажигала сигарету от огня ни плите. Ирина сидела за небольшим столом с ярко-желтой скатертью. Перед ней на тарелке красовался высокий ванильный кекс, напротив стоял еще один столовый прибор с таким же кексом на тарелке.

— Это хлеб-соль для тех, кто приехал в Сидней, — сказали Ирина, улыбаясь.

Я заняла место по другую сторону стола и стала наблюдать, как Бетти наливает кипяток в чайник для заварки и накрывает его специальным стеганым чехлом. Снизу снова послышались звуки фортепиано.

— «Когда мне было грустно в воскресенье…» — подпела Бетти. — Это Джонни. — Она кивнула в сторону двери. — Он живет с Дорис, своей матерью. Джонни играет в нескольких клубах на Кингс-кросс. Если хотите, мы как-нибудь походим по клубам, но каким-нибудь более респектабельным.

— А сколько всего людей живет в этом доме? — поинтересовалась я.

— Двое внизу и один наверху. Когда вы обживетесь, я вас со всеми познакомлю.

— А сколько людей работает в кафе? — снова спросила я.

— Сейчас всего один повар, русский, — сказала Бетти, поставив на стол чайник для заварки и присев рядом с нами. — Виталий. Очень хороший парень. Старается изо всех сил. Вам он понравится. Только смотрите, не повторите историю моих последних официантки и помощницы по кухне, которые влюбились в него, а потом сбежали.

— И что случилось? — спросила Ирина, снимая с кекса бумажную формочку.

— Мне пришлось все делать самой целый месяц. Так что если одна из вас, девочки, хотя бы подумает влюбиться в Виталия, я вам отрежу мизинцы!

Мы с Ириной замерли, не успев поднести кексы ко рту. Бетти посмотрела на нас, поправила рукой прическу и стрельнула глазами в сторону.

Я вздрогнула и проснулась. Несколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить, что я уже не в лагере. Было еще темно, луч света из окна на третьем этаже отражался от стены соседнего дома и шел через мою кровать. Я вдохнула аромат свежевыстиранного постельного белья. Когда-то я спала на кровати под балдахином, укрывшись кашемировым одеялом, в комнате с золотыми обоями. Но я уже так сжилась с парусиной и пылью, что даже обычная кровать с мягким матрасом и чистым накрахмаленным постельным бельем казалась мне роскошью. Я прислушалась. Но обычных звуков ночи, к которым я привыкла в лагере, шума ветра в ветвях деревьев, возни животных, криков ночных птиц — ничего этого не было. До меня доносилось лишь легкое посапывание Ирины да звуки радио, которое слушал страдающий бессонницей сосед сверху. Я попыталась сглотнуть слюну, но в горле пересохло. Осторожно встав с кровати, я на ощупь стала пробираться к двери.

В квартире стояла глубокая тишина, только часы тикали в коридоре. Я провела рукой вдоль дверного косяка, нащупала выключатель и зажгла свет в кухне. На сушилке на кухонном полотенце стояли три перевернутых стакана. Я взяла один из них и открыла кран. Внезапно раздался чей-то сонный стон. Я вгляделась в темноту гостиной и увидела, что на кушетке спит Бетти. Ее голова покоилась на высокой подушке, одеяло было натянуто до самого подбородка. Заметив домашние тапочки рядом с кушеткой и сеточку на волосах, я поняла, что она специально пришла сюда, чтобы спать здесь. Мне стало интересно, почему Бетти не спит в своей спальне, но потом я решила, что, наверное, в гостиной больше воздуха. Я вернулась в свою кровать и укрылась одеялом. Бетти сказала, что у нас будет полтора выходных дня в неделю. Сейчас было воскресенье. Мои нерабочие полдня будут в следующую пятницу утром. Я уже раздобыла адрес Красного Креста. Как только у меня появится время, я тут же помчусь на Джемисон-стрит.

На следующий день рано утром Бетти отправила нас с Ириной на задний двор нарвать плодов пассифлоры, которой был увит весь забор.

— Что ты думаешь о Бетти? — шепотом спросила меня Ирина, раскрыв мешок, чтобы я сбрасывала в него фиолетовые плоды.

— Сначала она показалась мне странной, — призналась я, — но чем больше мы с ней общаемся, тем больше она мне нравится. По-моему, Бетти очень милая.

— По-моему, тоже, — сказала Ирина.

Мы нарвали два мешка фруктов.

— Они мне нужны для мороженого «Тропическая лодка», — объяснила нам Бетти, когда мы принесли ей «улов».

Потом мы все вместе поехали на трамвае в город. Кафе Бетти располагалось рядом с кинотеатром и зданием универмага «Фармерз». Заведение напоминало что-то среднее между американской закусочной и французским ресторанчиком и было разделено на два уровня. На первом стояли круглые столы с плетеными креслами. На втором, куда вели четыре разные лестницы, было восемь розовых кабинок и стойка с высокими табуретами. Над каждой кабинкой на стене висели фотографии знаменитых американских киноактеров: Хамфри Богарт, Фред Астер, Джинджер, Роджерс, Кларк Гейбл, Рита Хейуорт, Грегори Пек и Осси Дейвис! Я засмотрелась на портрет Джоан Кроуфорд, когда мы проходили вдоль кабинок. Своими строгими глазами и плотно сжатыми губами она напомнила мне Амелию.

Бетти провела нас через вращающиеся двери с круглыми окош-ними по небольшому коридору, и мы оказались в кухне. Молодой человек с длинными худыми ногами и ямочкой на подбородка перемешивал муку с молоком.

— Это Виталий, — представила его Бетти.

Парень поднял на нас глаза и улыбнулся.

— Ага, вот вы! — воскликнул он. — Как раз вовремя, чтобы помочь мне сделать тесто для блинов.

Бетти забрала у нас мешки с фруктами и поставила их на пол, возвышающийся посередине кухни.

— Садитесь, поговорите, пока клиенты не начали приходить. Ним нужно познакомиться, — сказала она.

Кухня в кафе Бетти сияла такой же чистотой, как и кухня в ее доме, только пол здесь был ровным. Основное место занимали четыре шкафа, газовая плита с шестью круглыми горелками, большая духовка и две раковины. Бетти подошла к одному из шкафов, достала фартук и, надев его, завязала на талии. Я заметила, что И шкафу на крючке висят две одинаковые розовые униформы. Одна из них, догадалась я, станет моей рабочей одеждой: в кафе и буду официанткой. Ирина же будет помогать Виталию в кухне.

Виталий принес пару стульев из подсобки, и мы расселись вокруг стола.

— Хотите яичницу? — спросила Бетти. — Вы, девочки, сегодня утром тостами позавтракали, а я не хочу, чтобы мои работники весь день провели на ногах голодные.

— Я знаю, что вы приехали с Тубабао, — обратился к нам Виталий.

— Ах да, помню, — рассмеялась Ирина, — ты у меня после концерта автограф просил.

Я внимательно посмотрела на Виталия. Румяные щеки, рыжеватые волосы, глаза чуть навыкате. Нет, как я ни старалась, Не могла его вспомнить. Мы рассказали ему о лагере, а он о местечке под названием Бонегилла, куда его послали.

— Сколько тебе лет? — поинтересовалась Ирина.

— Двадцать пять. А тебе?

Бетти разбила над миской несколько яиц и посмотрела но нас через плечо.

— Не нужно разговаривать по-английски только потому, что я рядом, — усмехнувшись, произнесла она. — Между собой можете болтать по-русски. — Бетти провела рукой по волосам и покосилась в сторону. — Но только если не будете сплетничать, — добавила она, — и до того момента, пока не появится кто-нибудь из посетителей. Я не хочу, чтобы моих работников приняли за шпионов коммунистов.

Мы рассмеялись.

— Спасибо, — поблагодарила Ирина. — Так мне будет намного легче.

— А ты, Аня, — произнес Виталий, повернувшись ко мне. — Мне показалось, что я где-то видел тебя еще до Тубабао. Я хотел поговорить с тобой, но когда услышал, что ты из Шанхая, но решил, что все-таки мы, наверное, не встречались раньше.

— Я не из Шанхая, — ответила я. — Я из Харбина.

— Из Харбина! — воскликнул молодой человек, и у него за-блестели глаза. — Я тоже из Харбина. Какая у тебя фамилия?

— Козлова.

Виталий на секунду задумался, потирая руки, как будто хо-тел вызвать из лампы джинна.

— Козлова… Дочь полковника Виктора Григорьевича Козлова?

От упоминания имени отца у меня перехватило дыхание. Уже очень давно никто при мне не говорил о нем.

— Да, — волнуясь, подтвердила я.

— Тогда мы все же знакомы, — сказал Виталий. — Хотя, воз. можно, ты была еще слишком мала, чтобы меня запомнить. Мой отец дружил с твоим отцом. Они вместе уезжали из России, только в 1938 году мы переехали в Циндао. Но тебя я запомнил, ты была маленькой девочкой с рыжими волосами и голубыми глазами.

— Твой отец с тобой? — спросила Ирина.

— Нет, — ответил Виталий. — Он в Америке. Там же мать и восемь братьев. Тут живет моя сестра с мужем. Отец не доверяет зятю, поэтому послал меня присматривать за Софией. А ты, Аня, тут с родителями?

Его вопрос застал меня врасплох. Я потупилась.

— Отец погиб в автомобильной катастрофе еще до окончания войны, — сказала я. А мать депортировали из Харбина в Россию советские власти. Я не знаю, куда ее отправили.

Ирина протянула руку и сжала мою ладонь.

— Мы надеемся, что Красный Крест в Сиднее сможет помочь Ане найти мать, — пояснилаона Виталию.

Молодой человек потер ямку на подбородке и задумчиво произнес:

— Знаете, наша семья разыскивает моего дядю. Он жил в Харбине, а после воины тоже оказался в Советском Союзе. Но не насильно, у него с моим отцом очень разные взгляды на жизнь. Дядя верил в принципы коммунизма и никогда не служил в армии, как отец. Революционером он не был, но сочувствовал советам.

— У вас с ним сохранилась связь? — поинтересовалась Ирина. — Может, он подскажет, куда могли сослать мать Ани?

Виталий щелкнул пальцами.

— Я допускаю, что он знает. Вполне возможно, что из Харбина они уезжали в одномпоезде. Но отец с тех пор о нем слышал лишь два раза, и то через знакомых. Я припоминаю, что поезд останавливался в городе под названием Омск. Оттуда дядя поехал в Москву, но остальных пассажиров направили в трудовую колонию.

— Омск! — воскликнула я. Это название было мне знакомо. Мозг начал лихорадочно шарить по всем закоулкам памяти, пытаясь выяснить, где же я могла его слышать.

— Я могу попросить отца попробовать еще раз связаться с братом, сказал Виталий. — Дядя боится отца, боится того, что может услышать от него. Нам всегда приходилось обращаться к посторонним, чтобы обмениваться письмами, так что это займет какое-то время. К тому же вы знаете, что все письма сейчас вскрываются.

Я была слишком потрясена и не находила слов. Когда я жила в Шанхае, Россия казалась мне необъятно большой. И вдруг в кафе, на другой стороне Земли, я узнаю о возможном местонахождении матери больше, чем мне было известно до сих пор.

— Аня! — взволнованно заговорила Ирина. — Если ты скажешь в Красном Кресте, что твоя мать в Омске, им, скорее всего, удастся выйти на ее след!

— Эй, минутку! — напомнила о себе Бетти, расставляя перед нами три тарелки с яичницей и тостами. — Так нечестно. Я разрешила вам разговаривать по-русски, если это будет обычная болтовня. Что у вас тут за волнение?

Мы все трое заговорили разом, но она все равно ничего не поняла. Ирина и Виталий замолчали, предоставляя мне право объясниться с хозяйкой. Бетти посмотрела на часы у себя на запястье.

— Ну и чего ты сидишь? — спросила она меня. — Я месяц обходилась без тебя, обойдусь и еще одно утро. Офис Красного Креста открывается в девять. Если ты направишься туда прямо сейчас, можешь успеть первой.

Я пробиралась по Джордж-стрит сквозь толпу спешащих на работу секретарей и клерков, не замечая ничего вокруг. Мне нужно было в центр города. Сверившись с картой, которую Бетти набросала для меня на салфетке, я свернула на Джемисон-стрит и вышла прямо к зданию Красного Креста. До открытия оставалось еще десять минут. На стеклянной двери висело расписание работы различных отделов. Переливание крови, жилье для выздоравливающих больных, отделы медицинских учреждений и репатриации. Наконец мои глаза остановились на отделе розыска пропавших родственников. Я еще раз посмотрела на часы и стала мерить шагами мостовую перед входом в здание. «Господи, — подумала я, — неужели я здесь?» Мимо меня прошла женщина, она улыбалась. Наверное, она подумала, что я нахожусь здесь в такую рань, потому что мне не терпится сдать кровь для переливания.

На небольшой витрине рядом с дверью были разложены разнообразные мелкие товары, которые можно было приобрести в Красном Кресте. Я посмотрела на покрытые атласом плечики для пальто и вязаные полотенца и подумала, что после собеседования надо будет купить что-нибудь для Бетти, ведь она разрешила мне уйти с работы по своим делам до того, как я вообще приступила к своим обязанностям.

Когда служащий открыл дверь, я устремилась к пожарной лестнице, не желая дожидаться лифта. Я ворвалась в отдел розыска пропавших родственников, изумив регистраторшу, которая усаживалась за свой рабочий стол с чашкой чая в руках. Женщина приколола к лацкану значок добровольца и спросили, чем она может помочь. Я объяснила, что разыскиваю мать. Она положила передо мной регистрационные формы и ручку.

— Документы, относящиеся к розыску, довольно трудно обновлять, — добавила она, — поэтому постарайтесь изложить все, что вам известно на сегодняшний день, как можно подробнее.

Я села за стол у бачка с питьевой водой и просмотрела выданные мне бумаги. Фотографии матери у меня не было и номера поезда, на котором она уехала из Харбина, я, увы, не запомнила. Поразмыслив, я вписала в соответствующие графы все, что знала, включая девичью фамилию матери, год и место ее рождения, дату, когда я видела ее в последний раз, и словесный портрет. В какой-то момент я задумалась. В памяти возник образ матери, какой она запомнилась мне в отъезжающем поезде: сжатый кулак, поднесенный ко рту, безнадежные глаза. У меня задрожала рука. Я проглотила комок, подступивший к горлу, и заставила себя сосредоточиться. В самом конце последней формы была приписка, в которой говорилось, что из-за очень большого количества запросов и сложности сбора информации на получение ответа от Красного Креста может уйти от шести месяцев до нескольких лет. Но я не стала расстраиваться. В конце я приписала «Спасибо! Спасибо вам!» и отдала бумаги регистратору. Она положила их в папку и сказала, что теперь следует ждать, когда со мной свяжется инспектор по розыску.

В приемную вошла женщина с ребенком на руках и попросила у регистратора формы. Только теперь я осмотрелась вокруг и увидела, что помещение, в котором я находилась, представляло собой музей скорби. Все стены здесь были увешаны фотографиями с подписями: «Лейба. Последний раз видели в Польше в 1940», «Дорогой муж Семен пропал в 1941». Фотография маленьких брата и сестрички, взявшихся за руки, почти заставила меня заплакать. «Янек и Маня. Германия, 1937».

«Омск», — неслышно произнесла я, пробуя, как уже знакомое слово звучит на языке, словно это могло помочь мне сорвать замок с памяти. И тут я вспомнила, где слышала это название. В Омск, как политкаторжанин, был сослан Достоевский. Я попыталась вспомнить его роман «Записки из Мертвого дома», но не смогла. В памяти всплыло лишь ощущение темноты и страдания, которое навевал образ главного персонажа.

— Мисс Козлова? Меня зовут Дейзи Кент.

Я подняла глаза и увидела женщину в очках, голубом пиджаке и платье, которая стояла рядом со мной. Она провела меня через заваленный бумагами административный отдел, где несколько мужчин и женщин из добровольцев проверяли и разбирали заполненные формы, в кабинет с дверью из матового стекла. Дейзи попросила меня закрыть за нами дверь и предложила сесть. В окна лился жаркий солнечный свет, и она закрыла жалюзи. Вентилятор, который работал на одном из шкафов с документами, почти не разгонял духоту.

Дейзи поправила очки на носу и стала просматривать мои регистрационные формы. На стене, прямо за ее спиной, висел большой плакат: молоденькая медсестра с красным крестом на шапочке оказывает помощь раненому солдату.

— Вашу мать отправили в трудовую колонию в Советский Союз, это верно? — спросила Дейзи.

— Да, — подтвердила я и подалась вперед.

Ее ноздри дрогнули, и она сложила руки на столе перед собой.

— В таком случае боюсь, что Красный Крест не сможет вам помочь.

У меня внутри похолодело, и я от изумления открыла рот.

— Советское правительство не признает факта существования на своей территории трудовых колоний, — продолжила Дейзи. — Поэтому мы не имеем возможности выяснить их количество и установить конкретное месторасположение.

— Но я могу приблизительно назвать город. Это Омск. — Я заметила, что мой голос задрожал.

— К сожалению, если он не находится на территории боевых действий, мы ничего не можем для вас сделать.

— Но почему? — в бессилии пролепетала я. — В МОБ сказали, что вы поможете.

Дейзи вздохнула и сплела пальцы. Я смотрела на ее аккуратно Подстриженные ногти, не в силах поверить тому, что услышала.

— Красный Крест делает все, чтобы помочь людям, но мы имеем право на поиски только в тех странах, которые вовлечены в международные или национально-освободительные войны, — пояснила она. — Советский Союз к таким странам не относится. Считается, что там права человека не нарушаются.

— Вы же знаете, что это не так, — перебила я ее. — В Советском Союзе такие же трудовые лагеря, как и в Германии.

— Мисс Козлова, — сказала Дейзи, снимая очки, — мы действуем согласно Женевской конвенции и должны строго соблюдать содержащиеся в ней указания, иначе наша организация просто не существовала бы.

Ее голос был скорее равнодушным, чем сочувствующим. У меня сложилось такое впечатление, что ей уже не раз задавали подобные вопросы, и она решила, что лучше уж сразу развеять напрасные ожидания, чем вступать в бессмысленную дискуссию.

— Но у вас наверняка есть какие-то связи? — не сдавалась п. — Какие-нибудь другие организации, которые могут хотя бы предоставить вам информацию?

Женщина положила мои документы обратно в папку, как будто давая мне понять, что мое дело не подлежит рассмотрению, по я не сдвинулась с Места. Неужели она думала, что я просто встану и уйду?

— Хоть чем-то вы можете мне помочь? — спросила я.

— Я уже объяснила вам, что мы не в силах что-либо сделать для вас. — Дейзи взяла со стопки на столе другую папку и принялась листать ее, не обращая внимания на мое присутствие.

Я поняла, что мне здесь не помогут. Не получалось у меня достучаться до того светлого, что есть в душе каждого человека, не считая, конечно, людей, помешавшихся на мести, как Тан или Амелия. Я поднялась.

— Вас не было там, — с горечью произнесла я. — Вас не было на перроне, когда у меня забирали маму.

Дейзи бросила папку обратно на стопку и выдвинула подбородок.

— Я знаю, что это крайне печально, но…

Я не стала дожидаться окончания фразы и выскочила из кабинета. Сразу за дверью я натолкнулась на стол, заваленный бумагами и папками, и те упали, разлетевшись по полу. Регистраторша посмотрела на меня, когда я пробежала мимо нее, но не сказала ни слова. Лишь лица на фотографиях, развешанных на стенах в приемной, проводили меня сочувствующими взглядами.

В кафе я вернулась как раз перед началом полуденного наплыва. Перед глазами стояла пелена от едва сдерживаемых слез, мне было дурно. Я не понимала, как в таком состоянии я смогу выдержать первый рабочий день. Я переоделась в рабочее платье и завязала волосы хвостиком. Но как только я зашла в кухню, у меня подкосились ноги и мне пришлось сесть.

— Не отчаивайся, — сказала Бетти. Она налила в стакан воду и поставила его на стол передо мной. — Бог с ним, с Красным Крестом. Возможно, тебе стоит вступить в Русско-Австралийское общество. Вдруг через них удастся что-нибудь выяснить?

— А если австралийское правительство заинтересуется тобой как возможной шпионкой? — сказал Виталий, нарезая буханку хлеба. — Аня, я обещаю, что сегодня же вечером напишу отцу.

Ирина брала у него из-под рук кусочки хлеба и намазывала на них масло.

— Красный Крест завален подобными просьбами, к тому же там работают в основном добровольцы, — заметила она. — Отец, Виталия, мне кажется, смог бы больше тебе помочь.

— Верно, — согласился Виталий. — Его это дело заинтересует. Можешь мне поверить, он доведет его до конца. Если он не разыщет дядю, то выйдет на кого-то другого, кто сможет помочь.

Их поддержка придала мне сил. Нужно было приступать к работе. Я взяла меню и попыталась выучить его, а потом стала внимательно наблюдать за Бетти, запоминая, как нужно принимать заказы у посетителей. В глазах у меня все еще стояли слезы, но каждого клиента я провожала до столика с улыбкой на губах. Заведение Бетти, по ее словам, было знаменито не только своим кофе, который здесь заваривали на американский манер, но и особенным шоколадом, молочным коктейлем с добавлением настоящих зерен ванили и чаем со льдом, который подавали и высоких стаканах с полосатыми бумажными соломинками. Я обратила внимание, что некоторые дети заказывали «кола-спайдер». Мне стало интересно, что же это такое, и вечером Бетти дала мне его попробовать. Это оказался такой сладкий напиток, что у меня свело живот.

— А дети его обожают, — рассмеялась Бетти.

В обед больше всего заказывали салаты, бутерброды с холодными сосисками, пироги, но вечером мне пришлось развозить на тележке творожные пудинги «Нью-Йорк», бланманже в желе и блюдо под названием «рэрбитс». Когда один из посетителей первый раз заказал их, я удивилась.

— Кроликов? — переспросила я, потому что по-английски слово «рэббит» означает «кролик».

Мужчина почесал подбородок и попробовал еще раз:

— Рэрбитс.

— Сколько вам? — уточнила я, делая вид, что первый раз просто не расслышала его.

— Одну порцию, — сказал мужчина. Потом он бросил взгляд на Бетти и добавил: — Спросите у нее. Она знает.

Мне стало ужасно неудобно, я покраснела до корней волос.

— Мужчина за вторым столиком просит порцию кроликов, — шепнула я Бетти.

Стрельнув глазами в сторону, она взяла меню, показала мне название «рэрбитс» и велела идти в кухню и попросить Виталия показать, как это блюдо выглядит. Выяснилось, что это поджаренные ломтики хлеба, залитые расплавленным сыром и подающиеся вперемешку с пивом и молоком.

— Когда закроемся, я дам тебе попробовать, — произнес Виталий, едва сдерживая смех.

— Спасибо, не надо, — сказала я. — Я уже попробовала «кола-спайдер».

В пятницу свое свободное от работы утро я провела в Центральной библиотеке. Сквозь стеклянный куполообразный потолок в читальный зал лился неземной свет. Я держала перед собой «Записки из Мертвого дома» Достоевского, думая о том, насколько трудно читать такое сложное произведение в переводе. Я взяла русско-английский словарь и упорно сверялась с ним до тех пор, пока не поняла, что все это бессмысленно, В этом трагическом романе о природе человечности не было никаких зацепок, которые помогли бы мне в поисках матери, Я не нашла в нем ничего, кроме того, что мне было известно из атласа: Омск находится в Сибири. В конце концов мне пришлось признать, что я, подобно утопающему, просто хватаюсь за соломинку.

На Поттс-пойнт я вернулась уставшая и удрученная. Солнце пекло, но с моря начинал дуть свежий бриз. Возле ворот я сорвала цветок герани и шла по дорожке к дому, рассматривал его. В дверях внезапно возник мужчина, который надевал шляпу. Мы чуть не столкнулись. От неожиданности он отступил назад, но потом на его лице появилась широкая улыбка.

— Привет, — сказал он. — Ты, должно быть, одна из девочек Бетти?

Ему было лет тридцать с небольшим; черные как смоль волосы и зеленые глаза делали его похожим на Грегори Пека, портрет которого висел в кафе. Я заметила, что взгляд мужчины скользнул от моего лица к лодыжкам и обратно.

— Да, я живу у Бетти, — сказала я. Я не собиралась говорить, как меня зовут, пока он сам не представится.

— Я Адам. Адам Брэдли, — произнес он, протягивая руку. — Я живу наверху.

— Аня Козлова, — представилась и я.

— Осторожнее с ним! Это очень опасный мужчина! — раздался женский голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела на противоположной стороне улицы симпатичную девушку со светлыми волосами, которая махала мне рукой. На ней была узкая прямая юбка и блузка, через руку перекинут ворох платьев. Она открыла дверь «фиата» и бросила их на заднее сиденье.

— А, Джудит! — крикнул ей в ответ Адам. — Видишь ли, и только что собирался попробовать начать жизнь заново с этой прекрасной молодой женщиной.

— Тебе уже никогда не начать жизнь заново, — засмеялась девушка. — И кто та расфуфыренная дамочка, которую ты хотел провести в дом вчера вечером? — Она посмотрела на меня. — Кстати, меня зовут Джудит.

— Аня. Я видела ваше платье на витрине. Оно изумительное.

— Спасибо, — отозвалась она, улыбаясь. — В конце недели я буду на показе, но в любое другое время заходи. Ты высокая, стройная и красивая. Могу тебя взять моделью.

Джудит уселась за руль и резко развернула машину. Взвизгнули тормоза, и автомобиль остановился перед нами.

— Подвезти тебя в редакцию, Адам? — спросила она, наклонившись к окошку с пассажирской стороны. — Или журналисты и правда не работают днем, а только вечером?

— Хм. — Адам сделал вид, что задумался, потом на прощание прикоснулся пальцами к краю шляпы и открыл дверь автомобиля. — Приятно было познакомиться, Аня. Если Джудит не подыщет тебе работу, может быть, я смогу помочь.

— Спасибо, но у меня уже есть работа, — ответила я.

Джудит несколько раз просигналила и вдавила в пол педаль газа. Я проводила взглядом рванувшую вверх по улице машину, которая по дороге едва разминулась с двумя собаками и мужчиной на велосипеде, и поднялась на свой этаж. У меня оставалось еще два свободных часа до того, как нужно будет идти в кафе, и я зашла в кухню, решив сделать себе бутерброд. Воздух в квартире застоялся, поэтому я открыла стеклянные двери, чтобы проветрить помещение. В холодильнике нашелся кусочек сыра, в буфете — половинка помидора, и я, нарезав их, положила на хлеб. После этого я налила себе стакан молока и вынесла обед на веранду. Беспокойные волны гуляли по гавани, несколько яхт снимались с якоря. Я никак не ожидала, что Сидней окажется таким красивым городом. Здесь царила праздничная атмосфера, как где-нибудь в Рио-де-Жанейро или Буэнос-Айресе. Однако я понимала, что первое впечатление может быть обманчивым. Виталий рассказывал, что он живет в районе, где лучше без особой надобности не выходить одному ночью на улицу. На двух его друзей напали после того, как они разговаривали на людях по-русски. С этой стороной жизни в Сиднее я еще не сталкивалась. Некоторые посетители иногда начинали нервничать, когда я не понимала, что они заказывают, но в целом люди вели себя вежливо.

В глубине квартиры неожиданно хлопнула дверь. Наверное, решила я, это или в спальне, или при выходе на лестницу Я пошла к двери, но оказалось, что и она, и окно над ней плотно закрыты. Посмотрев за угол, я убедилась, что дверь в мою спальню тоже закрыта. Звук снова повторился, и на этот раз я увидела, в чем дело: в соседней с нашей спальней комнате сквозняк то открывал, то захлопывал дверь. Я подошла, взялась за ручку, чтобы плотнее закрыть ее, но тут меня разобрало любопытство и я осторожно заглянула внутрь.

Эта комната была немного больше той, которую занимали мы с Ириной, но, как и у нас, здесь были две кровати, стоящие у противоположных стен. Красно-коричневые покрывала были украшены черными кисточками, под окном стоял комод. Воздух здесь явно застоялся, но пыли не было, и ковер на полу был чист. Над одной из кроватей висел рекламный плакат к крикетному матчу 1937 года. Над другой кроватью были приколоты несколько наградных лент по легкой атлетике. Подняв глаза, я заметила на шкафу рыболовное снаряжение, а за дверью теннисную ракетку. На маленьком комоде стояла фотография в рамке. На снимке двое молодых людей в форме обступили улыбающуюся Бетти с обеих сторон. Они стояли на фоне корабля. Рядом с фотографией лежал фотоальбом в кожаном переплете. Я перевернула обложку и увидела пожелтевшую фотографию двух светловолосых мальчиков в лодке. Они оба держали открытки, на которых была написана цифра «2». Близнецы. Рука невольно поднялась к губам, я опустилась на колени.

— Бетти, — всхлипнула я. — Бедная, бедная Бетти.

Грусть нахлынула на меня волной. В памяти возникло заплаканное лицо матери. Я поняла назначение этой комнаты. Здесь оживали воспоминания и оплакивалось прошлое. Здесь Бетти оставляла свою печаль, чтобы продолжать жить. Я поняла, что значит эта комната для хозяйки, потому что у меня самой было нечто подобное. Но не место, а матрешка помогала мне сохранить веру в то, что мать, которую я потеряла, оставалась частью моей жизни. Благодаря незатейливой игрушке я всегда помнила, что единственный родной человек, который у меня остался, живет не только в моих мечтах.

Я долго пробыла в комнате и все время плакала, плакала, пока не начали болеть ребра и не закончились слезы. Посидев там еще какое-то время, я вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь. Бетти я так и не рассказала, что побывала в комнате горестных воспоминаний, но с того дня стала чувствовать особую связь с ней.

После работы мы с Ириной решили прогуляться по Кингс-кросс. В такое время люди обычно высыпали из баров и кафе и с напитками в руках, куря и смеясь, шли по Дарлингхерст-стрит. Проходя мимо одного из баров, мы услышали «Любовь под сенью ночи», которую исполняли на фортепиано. Я подумала, что это, возможно, играет Джонни, и стала всматриваться в открытую дверь, но сквозь толпу ничего не было видно.

— В Шанхае я пела в таких заведениях, — сказала Ирина.

— Ты могла бы заниматься этим и здесь, — ответила я.

Она покачала головой.

— Они хотят слушать песни на английском. Да и вообще, после недели работы в кухне я слишком устаю, чтобы заниматься чем-то еще.

— Не хочешь где-нибудь присесть? — предложила я, показывая в сторону кафе на другой стороне улицы с вывеской «Коне Плейс».

— Ты за неделю не напробовалась молочных коктейлей на работе?

Я хлопнула в ладоши.

— Ну конечно! И как я могла до такого додуматься?!

Мы отправились дальше, мимо магазинов, торгующих сувенирами из Индии, косметикой и поношенной одеждой, пока не дошли до перекрестка с Виктория-стрит, а там свернули и побрели к дому Бетти.

— Как ты думаешь, мы когда-нибудь сможем назвать это место своим домом? — спросила Ирина. — У меня такое чувство, будто я нахожусь снаружи и всматриваюсь внутрь.

Я посмотрела на изысканно одетую женщину, которая вышла из такси и быстрым шагом прошла мимо нас. Когда-то и я была такой, как она, подумала я.

— Не знаю, Ирина, может, мне проще, потому что я умею говорить по-английски.

Ирина посмотрела на свои ладони и потерла мозоль на одной из них.

— Я думаю, что ты просто хочешь казаться смелой, — возразила она. — Раньше у тебя были деньги, теперь же приходится экономить, чтобы раз в неделю сходить в кино.

Единственное, что меня сейчас волнует, подумала я, так это поиски матери.

— Я сбегаю в банк, — сказала Бетти.

В тот день посетителей было мало. Она накинула прямо на униформу легкий плащик, бросила взгляд на свое отражение в кофейнике, подкрасила губы помадой.

— На этот раз проблем с посетителями не будет, Аня? — спросила она, пожимая мне руку. — Виталий в кухне. Если возникнут трудности, обращайся к нему.

— Конечно, — улыбнулась я.

Я смотрела на нее, пока она не вышла на улицу. Это был один из тех хмурых дней, не жарких и не холодных, когда, выйдя на улицу, хочется одеться потеплее, но если оденешься тепло, тут же становится слишком жарко.

Я протерла стойку и столики, хотя на них и так не было ни пылинки. Примерно через полчаса я услышала, как открылась входная дверь. В кафе вошли несколько девушек и направились в кабинку с портретом Джоан Кроуфорд. Одетые в деловые костюмы с прямыми юбками, туфли-лодочки, шляпки и перчатки, они, несмотря на свою молодость, хотели произвести впечатление зрелых женщин. Закурив по сигарете «Дю Морье», девушки стали выпускать в потолок струйки дыма.

Когда я подошла к ним, они окинули меня оценивающим взглядом. Одна (с широкими плечами и прыщавыми щеками) что-то шепнула остальным, и вся компания засмеялась. Я поняла, что встреча с ними добром не кончится.

— Здравствуйте, — сказала я, не обращая внимания на откровенную грубость и надеясь, что они сейчас просто закажут что-нибудь и оставят меня в покое. — Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

Одна из девушек, полная брюнетка с волосами, зачесанными назад слишком туго для ее лица, сказала:

— Сейчас подумаю… Пррринесите мне фоды и, пошалуй, кофи.

То, как она изобразила мой акцент, вызвало хохот у остальных. Прыщавая девушка хлопнула по столу и добавила:

— А мне кофе и тертого ревеня. Но только не террртого ррревеня, а тертого ревеня, это не одно и то же.

Я подняла руку к горлу. Сжав в другой руке блокнот, я подумала, что главное сейчас — сохранять достоинство, однако почувствовала, как к лицу прилила краска. Я понимала, что не стоит придавать этому большое значение, ведь это всего лишь недостаток воспитания. Но стоя перед ними в розовой униформе, трудно было подавить в себе ощущение, что ты человек второго сорта. Я была приезжей. Реффо. Той, кого австралийцы не хотели терпеть в своей стране.

— Говори по-английски или проваливай туда, откуда приехала, — проворчала одна из девушек, но так, чтобы я услышала.

Ненависть, с которой были сказаны эти слова, застала меня врасплох. Сердце бешено забилось в груди. Я оглянулась назад, но в кухне не было слышно ни Виталия, ни Ирины. Наверное, они пошли выносить мусор.

— Точно, вали отсюда, — поддакнула толстая брюнетка, — Нам такие не нужны.

— Если вам слишком сложно понять ее идеальный английский, можете сходить заказать себе кофе на Кинг-стрит.

Мы все одновременно повернули головы и увидели Бетти, которая стояла в дверях. Интересно, как долго она за нами наблюдала? Судя по тому, как плотно были сжаты ее губы, достаточно долго, чтобы понять, что происходит.

— Правда, там напитки стоят на один-два шиллинга дороже, — добавила она. — Так что на таблетки для похудения и мази от прыщей у вас останется на два шиллинга меньше.

Девушки пристыженно замолчали. Толстушка провела пальцами по перчаткам и улыбнулась.

— Мы просто пошутили, — сказала она и махнула рукой, словно отпуская Бетти с миром. Но уже через секунду Бетти оказалась рядом. Она вплотную приблизила свое лицо к ней и сузила глаза.

— Похоже, вы не поняли, юная леди, — зашипела она, грозно нависнув над девушкой. — Я не даю вам совет. Я — владелица этого заведения, и я говорю вам, чтобы вы выметались отсюда немедленно.

Лицо девушки вспыхнуло. Губки у нее задрожали, и было видно, что она готова заплакать. Сейчас она стала еще более некрасивой, и мне, несмотря ни на что, стало ее жалко. Она встала из-за стола и бросилась к выходу, по дороге сбив автомат по продаже салфеток. Ее подруги, явно ошеломленные, поднялись и молча помчались вслед за ней. Зрелых женщин они больше не изображали.

Бетти проводила их взглядом и повернулась ко мне.

— Никогда никому не позволяй так с собой разговаривать, Аня. Слышишь? — сказала она. — Никогда! Я знаю, через что тебе пришлось пройти, и уверена, что ты стоишь двадцати таких, как они!

В тот день вечером, когда Ирина заснула, я лежала в кровати и вспоминала о том, как Бетти встала на мою защиту. Она вела себя как львица, защищающая детеныша. Только мать в подобной ситуации повела бы себя так же. Из кухни донесся какой-то шум — наверное, Бетти тоже не спалось.

Оказалось, что она сидит на балконе и смотрит на небо. На кончике сигареты, которая горела в ее руке, как светлячок, было уже сантиметра два пепла. У меня под ногами скрипнули половицы. Плечи Бетти дрогнули, но она не повернулась, чтобы посмотреть, кто стоит у нее за спиной.

— Похоже, завтра будет дождь, — еле слышно произнесла она.

— Бетти! — Я села на стул рядом с ней. Ее размышления я уже прервала, поэтому было слишком поздно давать задний ход. Она посмотрела на меня, но ничего не сказала. В неярком свете, горевшем в кухне, ее лицо казалось бледным, а ненакрашенные глаза маленькими. В сеточке морщин на лбу и складках вокруг рта поблескивал не впитавшийся еще увлажняющий крем. Без косметики черты ее лица казались более мягкими и не такими выразительными.

— Спасибо за то, что вы сделали сегодня.

— Тише! — сказала она, стряхивая пепел с сигареты за балкон.

— Не знаю, как бы я себя вела, не появись вы вовремя.

Бетти бросила на меня быстрый взгляд.

— Рано или поздно ты бы сама послала их подальше, — заметила она, проводя рукой по сеточке на волосах. — Есть предел тому, что человек может вытерпеть, прежде чем начнет защищаться.

Я улыбнулась, хотя была с этим не совсем согласна. Когда те девушки обозвали меня грязной беженкой, я поверила им.

Я откинулась на спинку стула. Ветерок, дующий с океана, был свежим, но не холодным. Я глубоко вдохнула. Впервые встретившись с Бетти, я была напугана ее грубыми манерами, но теперь, когда она сидела рядом со мной в ночной рубашке, украшенной ленточкой вокруг шеи, тогдашние мои страхи показались смешными. Бетти напоминала мне Розалину. В ней тоже сочетались сила и хрупкость. Хотя, возможно, она казалась мне хрупкой только потому, что я видела ее тайную комнату.

Бетти запустила в воздух спиральку дыма.

— Слова могут ранить посильнее пистолета, — произнесла она. — Мне это хорошо известно. Я была шестым ребенком в семье. Всего нас было восемь, и все девочки. Отец не скрывал, какой ничтожной он меня считает, и каждый раз напоминал, что я не стою тех продуктов, которыми он меня кормит.

От удивления я вздрогнула. Что это за отец, который говорит своей дочери такие вещи!

— Бетти! — воскликнула я.

Она покачала головой.

— В тринадцать лет я поняла, что мне нужно или уйти от него, или позволить ему убить все, что было у меня внутри.

— Чтобы принять решение уйти из дому, нужно быть храбрым человеком, — сказала я.

Бетти затушила сигарету, и мы обе замолчали, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то невдалеке заводилась машина, в ночном клубе бренчала музыка.

Через какое-то время Бетти с грустью произнесла:

— Я создала собственную семью, потому что семья, данная мне от рождения, не была идеальной. Вначале мы с Томом жили бедно, но, господи, до чего же весело! Ну а потом, когда появились мальчики… В общем, мы были счастливы.

Ее голос дрогнул, и из пачки, лежащей на подлокотнике, она достала еще одну сигарету. Я подумала о той самой комнате.

Как долго вещи ее сыновей хранились там?

— Роуз говорила, что вы потеряли сыновей на войне, — сказала я и удивилась. На Тубабао я бы никогда не решилась задать кому-то вопрос, касающийся его прошлого. Тогда мне самой было так больно, что я не смогла бы принять в себя еще и чужую боль. Но сейчас мне вдруг захотелось, чтобы Бетти знала, что я понимаю ее тоску, ведь и во мне жило такое же чувство.

Бетти сжала руку, лежавшую на колене, в кулак.

— Чарли — в Сингапуре, а через месяц Джек. Это разорвало сердце Тома. После этого он уже никогда не смеялся. Потом и его не стало.

Та же тоска, которую я почувствовала в комнате сыновей, овладела мной и сейчас. Я протянула руку и коснулась плеча Бетти. Неожиданно она сжала ее. Ее ладонь была жесткой, но теплой. Глаза оставались сухими, однако губы дрожали.

— Ты молода, Аня, но понимаешь меня, — сказала она. — Те девочки, которые приходили сегодня в кафе, тоже молоды, но ничего не понимают. Я отдала жизни своих сыновей ради спасения этой страны.

Я встала со стула и опустилась на колени рядом с ней. Господи, как же я понимала ее! Наверное, как и я, она боялась ночью закрыть глаза, страшась снов, и даже среди друзей чувствовала себя одиноко. Вот только мне не дано было постичь горечь потери ребенка, тем более двух. Бетти была сильным человеком. Я чувствовала это, но вместе с тем осознавала, что, если на нее нажать слишком сильно, она разобьется вдребезги.

— Я горжусь, — твердым голосом произнесла Бетти, — что благодаря таким людям, как мои сыновья, эта страна все еще свободна, и молодежь, вроде вас, может приезжать сюда, чтобы давать жизнь новому поколению. Я сделаю все, чтобы помочь вам, и никому не позволю обижать вас.

Слезы потекли у меня по щекам.

— О Бетти!

— Ты, Виталий, Ирина, — сказала она, — теперь мои дети.

14. Общество

Однажды вечером в июле, когда Бетти показывала мне, как готовить фирменную запеканку из говядины с ананасами, в кухню, размахивая письмом, ворвалась Ирина.

— Бабушка приезжает! — закричала она.

Я вытерла руки о передник, взяла у нее письмо и прочитала несколько первых строчек. Французские врачи признали, что Розалина полностью выздоровела, и в консульстве уже готовились бумаги для ее поездки в Австралию. С тех пор как я последний раз видела Розалину, столько всего произошло, что мне не верилось, что уже в конце месяца она будет в Сиднее, Время прошло незаметно.

Я перевела новость Бетти.

— Когда твоя бабушка услышит, как ты говоришь по-английски, она тебя не узнает, — сказала она Ирине.

— Нет, она меня не узнает, потому что вы меня уж слишком хорошо кормили, — ответила Ирина, улыбаясь. — Я растолстела.

— Это не я! — воскликнула Бетти, продолжая нарезать свиную грудинку. — Думаю, это Виталий тебя перекармливал. Как только вы остаетесь в кухне вдвоем, я все время слышу хихиканье!

Мне показалось, что Бетти довольно смешно сострила, но Ирина вспыхнула.

— Виталию нужно будет починить свой «остин» до приезда Розалины, — заметила я. — Можно будет свозить ее на Блу Маунтинз.

Бетти закатила глаза.

— Виталий возится со своим «остином» с того дня, как я взяла его на работу, но до сих пор так ни разу и не выехал из гаража! Пожалуй, лучше организуйте экскурсию на поезде.

— Как думаете, мне удастся найти бабушке квартиру где-нибудь неподалеку? — поинтересовалась Ирина у Бетти. — Времени осталось не очень много.

Бетти поставила тарелку с запеканкой в духовку и включила таймер.

— У меня есть другое предложение, — оживленно произнесла она. — Внизу есть одно помещение, которое принадлежит мне. Я там храню вещи. Но это вполне нормальная комната, да и места там много. Если она вам понравится, я оттуда все уберу.

Она потянулась за кувшином, который стоял на буфете, и выудила из него ключ.

— Сходите туда с Аней, пока готовится обед, сказала Бетти, вручая ключ Ирине.

Мы с подругой сбежали вниз на первый этаж и по дороге наткнулись на Джонни, который выходил из своей квартиры.

— Привет, девочки, — поздоровался он, доставая пачку сигарет из кармана пиджака. — Я вот собрался прокатиться, хотя мамочка говорит, что будет дождь.

Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, наблюдая, как он широким шагом идет к воротам. В прошлое воскресенье Виталий сводил нас в зоопарк. Оказавшись у вольера с коалами, мы с Ириной переглянулись и одновременно произнесли: «Это же Джонни!» У нашего соседа были такие же апатичные глаза и вялый рот, как у этого австралийского зверька.

Комната, о которой говорила Бетти, находилась в конце коридора под лестницей.

— Как ты думаешь, когда Джонни репетирует, здесь слышно? — спросила Ирина, вставляя ключ в замочную скважину.

— Нет, между этой комнатой и комнатой, где у Джонни стоит пианино, есть еще две другие. К тому же, когда он репетирует, никто не жалуется.

Так и было. Когда Джонни начинал играть, кто-нибудь из нас тут же выключал радио, чтобы послушать его. «Moon River» в его исполнении всегда заставляла нас заплакать.

— Да, ты права, — согласилась Ирина. — Бабушке, наверное, понравится жить рядом с музыкантом.

Комната, в которую мы вошли, была забита старыми посудными шкафами, чемоданами и кроватями. Пахло пылью и шариками от моли.

— Эта кровать, вероятно, когда-то стояла в нашей комнате, — предположила Ирина. — Возможно, именно на ней спали Том и Бетти.

Ирина толкнула раздвижную дверь под лестницей и включила свет.

— Здесь ванна и туалет, — сказала она. — Хотя, мне кажется, бабушка могла бы принимать ванну и наверху.

Я открыла резную дверцу старинного шкафа: он был забит пачками чая «Бушелл».

— Что думаешь? — спросила меня Ирина.

— Я думаю, тебе нужно убрать все это. Бетти все равно рано или поздно придется продавать старые запасы, а мы заодно освободим комнату.

Утро, когда корабль Розалины вошел в сиднейскую гавань, выдалось потрясающе красивым. Летняя влажность была мне знакома еще по Шанхаю, там был примерно такой же климат, но я никогда не видела, чтобы зимнее солнце так ярко светило сквозь листву деревьев, а воздух был настолько свежим, что, казалось, от него можно было откусить кусок, как от сочного яблока. Здесь не было ничего общего с Харбином, где зима наступала медленно, в сопровождении снега, льда и темноты. От австралийской зимы хотелось бежать вприпрыжку, а на щеках появлялся румянец. Мы с Ириной решили встречать Розалину на причале. Счастливые, мы мчались туда, улыбаясь друг другу, не обращая внимания на попадавшихся по дороге австралийцев, которые кутались в пиджаки и плащи, жалуясь на «собачий холод» и на то, что «так недалеко и до обморожения».

— Сейчас, наверное, градусов тринадцать или даже больше, — сказала я Ирине.

— Бабушка подумает, что это лето, — засмеялась она. — Когда она жила в России, такая погода считалась теплой.

К счастью, корабль, на котором Розалина приплыла в Австралию, не был перегружен, как тот, который мы видели, когда приехали в Сидней. Однако на причале стояла целая толпа встречающих. Тут же был и оркестр Армии спасения, исполнявший «Странствующую Матильду», а также журналисты и несколько фотографов. По сходням чинно, друг за другом, спускались люди. Группка бойскаутов выбежала им навстречу, чтобы дать по яблоку каждому, кто спустился на берег.

— А откуда пришел корабль? — осведомилась я у Ирины.

— Из Англии, но по пути на борт взяли еще нескольких пассажиров.

Я ничего не ответила, но мне стало немного обидно, что австралийцам британские эмигранты были явно больше по душе, чем мы.

Мы стали всматриваться в лица прибывших в надежде побыстрее увидеть Розалину.

— Вон она! — закричала Ирина, показывая куда-то на середину сходней. Я присмотрелась внимательнее. Женщина, которая спускалась по ступенькам, не была похожа на ту Розалину, которую я знала на Тубабао. Когда-то мертвенно-бледная кожа теперь была покрыта здоровым загаром, и шла она, не опираясь на трость. Темных пятен, просвечивающихся из-под кожи, больше не было. Заметив нас, она закричала:

— Ирина! Аня!

Мы обе бросились к ней. Обнимать ее такую, здоровую и радостную, было непривычно.

— Дайте-ка я посмотрю на вас! — воскликнула она, отступая на шаг. — Вы обе замечательно выглядите. Миссис Нельсон, наверное, о вас хорошо заботится!

— О да! — сказала Ирина, смахивая со щеки слезинку. — Ну и как ты, бабушка? Как ты себя чувствуешь?

— Я никогда и не думала, что мне может быть так хорошо, как сейчас, — сказала Розалина, и по блеску глаз и загоревшей на солнце коже было видно, что она не притворяется.

Мы стали расспрашивать Розалину о путешествии на корабле, о Франции, и она почему-то отвечала только по-английски, хотя мы обращались к ней по-русски.

Вслед за остальными пассажирами мы прошли на южный конец причала, где с корабля выгружали багаж. Ирина спросила Розалину о людях, с которыми ей пришлось плыть на корабле, и она вполголоса сказала:

— Ирина, Аня, в Австралии мы должны разговаривать только по-английски.

— Но между собой-то можно говорить по-русски, — засмеялась Ирина.

— Особенно когда мы разговариваем между собой! — настойчиво произнесла Розалина, доставая из сумочки брошюру. Это было пособие для приезжающих в Австралию, изданное МОБ.

— Почитайте вот это, — Она раскрыла буклет на загнутой странице и вручила его мне.

Я прочитала отрывок из параграфа, отмеченного звездочкой:

«Пожалуй, самое важное для вас — овладеть языком, на котором разговаривают австралийцы. Австралийцы не привыкли слышать иностранную речь. Они склонны настороженно относиться к людям, чей язык им непонятен. Открыто разговаривая на своем родном языке, вы рискуете вызвать у австралийцев настороженность, и они станут относиться к вам как к чужаку… Более того, старайтесь избегать жестикуляции при разговоре, это сразу обратит на себя их внимание».

— Похоже, для них важнее всего, чтобы мы не «обращали на себя внимания», — сказала Ирина, не скрывая иронии.

— Теперь понятно, почему на нас так смотрели, — добавила я.

Розалина забрала у меня буклет.

— И еще кое-что, — продолжила она. — Когда я подала заявление на выезд в Австралию, ко мне в больницу прислали какого-то человека, и он стал выведывать у меня, как; я отношусь к коммунистам, не сочувствую ли я им.

— Не может быть! — удивилась Ирина. — После всего, что с нами сделали, что мы потеряли… Мы для них что, красные?!

— Именно так я ему и сказала. — Розалина кивнула головой. — «Молодой человек, вы что, действительно считаете, что я могу поддерживать власть, которая расстреляла моего отца?»

— Это из-за конфликтов в Корее, — вмешалась я. — В каждом русском они видят шпиона.

— Азиатам еще хуже, — сказала Ирина. — Виталий говорит, что цветных вообще не пускают в страну.

Раздался мощный гудок, и мы дружно повернулись к крану, который опускал на причал сетку с багажом.

— Это мой. — Розалина указала на синий чемодан с белой каемкой. Когда пассажирам разрешили забрать вещи, мы встали в общую очередь.

— Аня, вон тот черный футляр тоже мой, — сказала Розалина. — Сможешь его поднять? Он тяжелый. А Ирине дадим чемодан.

— А что в нем? — спросила я, хотя уже догадалась сама, как Только почувствовала вес футляра и уловила запах машинного масла.

— Это швейная машинка, я купила ее во Франции, — объяснили Розалина. — Я собираюсь заняться шитьем, чтобы помочь вам.

Мы с Ириной переглянулись.

— В этом нет необходимости, бабушка, — мягко произнесла Ирина. — У нас для тебя приготовлена комната. Денег за нее просят немного, и мы вполне справимся сами, пока работаем по контракту.

— Не может быть, чтобы вам это было по карману, — недоверчиво произнесла Розалина.

— Может, — ответила я, однако не стала говорить, что продала привезенные из Шанхая драгоценности и открыла счет в банке. Денег за камни я выручила не так много, как рассчитывала, потому что, как объяснил ювелир, сейчас в Австралии очень многие иммигранты распродавали свои драгоценности. По на то, чтобы оплачивать жилье Розалины до окончания нашего контракта, денег хватило бы.

— Глупости, — отрезала Розалина. — Вам нужно экономить изо всех сил.

— Бабушка, — сказала Ирина, поглаживая ее по руке. — Ты так долго болела. Нам с Аней хочется, чтобы ты отдохнула и не думала ни о чем.

— Да ну! Я и так уже отдохнула, — отмахнулась Розалина. — Теперь я хочу помочь вам.

Мы настояли на том, чтобы поехать домой на такси, хотя Розалина, чтобы не тратиться лишний раз, хотела везти свою швейную машинку на трамвае. Она согласилась на такси только после того, как мы сказали, что из автомобиля она сможет лучше осмотреть город. Несколько таксистов не захотели нас брать, но в конце концов мы сели в машину.

Город, в котором ей предстояло жить, явно вызывал у Розалины такой интерес и восторг, что нам с Ириной даже стали немного стыдно. Она открыла окно и рассказывала о разных достопримечательностях, мимо которых мы проезжали, как будто прожила в этом городе всю жизнь. Даже таксист был впечатлен.

— Это башня компании «Объединенные Радиокомпании Австралазии», — говорила она, указывая на коричневое строение, на крыше которого стояла конструкция, напоминающая маленькую Эйфелеву башню. — Это самое высокое здание в городе. Они даже выше максимально допустимой высоты. Ее разрешили построить только потому, что посчитали не домом, а коммуникационной конструкцией.

— Откуда ты столько знаешь про Сидней? — спросила у нее Ирина.

— Мне несколько месяцев нечем было заняться, поэтому я читала о нем все, что мне попадалось под руку. Медсестры приносили мне книги и газеты, один раз даже привели австралийского солдата. К сожалению, он был из Мельбурна, но все равно довольно много рассказал мне о культуре этой страны.

Добравшись до Поттс-пойнт, мы застали Бетти и Виталия в кухне. Они спорили. Пахло жареной картошкой, ростбифом, и, несмотря на то что на дворе стояла зима, все окна и двери были открыты, чтобы проветрить душное помещение.

— Ему, видите ли, захотелось приготовить какое-то экзотическое иностранное блюдо, — недовольно говорила Бетти. Вытерев пальцы о передник, она протянула руку Розалине. — А я хочу, чтобы наши гости ели только самое лучшее.

— Рада с вами познакомиться, миссис Нельсон, — вежливо произнесла Розалина, пожимая ей руку. — Хочу поблагодарить вас за то, что вы позаботились об Ирине и Ане.

— Зовите меня Бетти, — ответила хозяйка, поправляя прическу. — И не стоит меня благодарить. Они мне стали как дочери.

— И что за иностранное блюдо ты собрался готовить? — спросила у Виталия Ирина, толкнув его локтем в бок.

Он закатил глаза.

— Спагетти-болонезе.

В зимние дни было достаточно тепло, чтобы обедать на улице, поэтому мы решили вынести на веранду стол и несколько стульев. Виталию поручили резать мясо, а Ирина разложила на тарелки овощи. Розалина села рядом с Бетти, и я не могла не засмотреться на них, дивясь их поразительному сходству. Если смотреть на каждую в отдельности, было понятно, что это две разные женщины, но когда они находились рядом, сразу становилось заметно, до чего они похожи. На первый взгляд у них как будто не было ничего общего: одна — аристократка старого мира, повидавшая на своем веку войны и революции, другая — женщина из рабочей семьи, которой удалось скопить денег, чтобы открыть кафе и поселиться на Поттс-пойнт. Но после первых же слов, сказанных друг другу, между Розалиной и Бетти установились такие отношения, которые бывают между давними подругами.

— Так ты сильно болела? — спросила Бетти, поднимая над столом тарелку Розалины, чтобы Виталий положил на нее мясо.

— Мне казалось, что я умру, — ответила Розалина. — Но теперь, не кривя душой, могу сказать, что чувствую себя лучше, чем когда бы то ни было.

— Это все французские доктора. — Бетти стрельнула глазами в сторону. — Уж они-то знают, как вылечить женщину.

Розалина рассмеялась, и я удивилась, что она мгновенно отреагировала на шутку Бетти.

— Да, если бы мне опять стало двадцать.

На десерт мы ели парфе в высоких стеклянных вазочках. Увидев несколько слоев мороженого и желе с фруктами и орехами наверху, я подумала, что после мяса все это в меня уже не влезет. Откинувшись на спинку стула, я вздохнула и сложила руки на животе. Бетти рассказывала Розалине о пляже Бонди и о том, что она хотела бы переехать туда, когда отойдет от дел, а Ирина, к моему удивлению, внимательно слушала подробнейший, сопровождаемый оживленными жестами рассказ Виталия, который утром купался в лагуне.

— Вижу, холод на тебя никак не влияет, — заметила Ирина.

Я смотрела на улыбающиеся лица и чувствовала, что внутри нарастает ощущение счастья. Тоска по матери меня не оставила, но, несмотря на это, я поняла, что уже очень давно мне не было так хорошо. Мне многое пришлось пережить, но все постепенно утряслось. Розалина приехала в добром здравии и прекрасном настроении. Ирина, похоже, с удовольствием работала в кафе и ходила на курсы английского языка в технический колледж, Что касается меня, то я прекрасно чувствовала себя в маленькой квартире Бетти. Здесь мне было уютнее, чем когда я жила в шикарном доме в Шанхае. Я, конечно, любила Сергея, но в его доме меня всегда подстерегали неприятности и коварство. Нм Поттс-пойнт царила такая же спокойная и доброжелательная атмосфера, как в Харбине, несмотря на то что трудно было представить себе два более несхожих города, не говоря уже о столь разных людях и их вкусах, как мой отец и Бетти.

— Аня, ты плачешь, — услышала я голос Розалины.

Все разом замолчали и повернулись ко мне. Ирина дала мне свой носовой платок и взяла за руку.

— Что с тобой? — спросила она.

— Тебя что-то расстроило, милая? — Бетти участливо смотрела на меня.

— Нет, — сказала я, покачав головой и улыбнувшись сквозь слезы. — Просто я счастлива, вот и все.

Усилия Розалины на ниве пошива одежды не сразу увенчались успехом. Многие женщины из семей эмигрантов, которые никогда раньше не работали, вооружились иголками и нитками, чтобы иметь какие-то деньги помимо зарплаты мужей. Хотя Розалина владела искусством шитья в совершенстве, более молодые женщины работали быстрее. Единственный заказ, который получила Розалина, был от швейной фабрики в Сарри-Хиллс. Не сказав нам ни слова, она согласилась шить на дому по десять платьев для коктейлей в неделю. Но на платьях было столько мелких деталей, что ей приходилось работать с шести утра до поздней ночи, чтобы уложиться в срок. Уже через две недели Розалина снова стала бледной и изможденной. Ирина запретила ей впредь брать заказы от фабрик, но сладить с Розалиной было не так-то просто. Она могла быть невероятно упрямой.

— Не хочу я, чтобы вы давали мне деньги, если я сама могу заработать! — заявила она. — Мне хочется, чтобы ты отложили достаточно денег и снова занялась пением.

Порядок навела Бетти.

— Дорогая, ты живешь в Австралии всего несколько недель, — сказала она Розалине. — На то, чтобы обзавестись кругом знакомств, нужно время. Заказы будут появляться постепенно. Нам с Аней скоро понадобятся новые униформы, так почему бы мне не заказать их у тебя? К тому же, мне кажется, этой квартире не помешают новые занавески.

Позже, когда я в кухне читала газету, мне случайно довелось услышать, как Бетти увещевала Розалину:

— Тебе не нужно так уж за них переживать. Они молоды и сами найдут способ пробиться в жизни. В кафе дела идут как нельзя лучше, а у тебя есть крыша над головой. Я очень рада, что ты живешь с нами.

На следующей неделе Бетти вместо свободного утра дала мне целый день, который я провела на веранде за чтением романа австралийской писательницы Кристины Стед, который назывался «Семь сиднейских бедняков». Эту книгу мне предложила хозяйка книжной лавки на Кросс.

— Очень яркий и сильный роман, — сказала она. — Мой любимый.

И она не ошиблась в выборе. Работа в кафе отнимала все силы, поэтому долгое время у меня не было ни минутки для чтения.

Но благодаря этой книге я вспомнила, что чтение когда-то было одним из моих любимых занятий. Я собиралась почитать часок, а потом пойти погулять в Ботанический сад, но после первого же абзаца уже не могла оторваться. Язык книги был очень поэтичным и легким для понимания. Повествование захватило меня. Четыре часа с книгой в руках пролетели как одна минута. Но потом я по какой-то причине оторвалась от чтения и случайно взглянула на витрину ателье Джудит. Там было выставлено новое прозрачное платье из тюля на серо-зеленом шелковом чехле.

— Как я раньше до этого не додумалась? — спросила я саму себя и, захлопнув книжку, встала.

Лицо Джудит расплылось в улыбке, когда она, открыв дверь, увидела меня.

— Здравствуй, Аня! — приветливо воскликнула она. — А я-то думала, куда ты пропала?

— Извини, что так долго не заходила, — сказала я, — но к нам приехала хорошая знакомая, и нужно было помочь ей обустроиться.

Джудит провела меня по коридору, выложенному плиткой, в гостиную, где между двумя золотистыми кушетками висело зеркало в позолоченной оправе.

— Да, Адам рассказывал мне. Благородная пожилая женщина, как он выразился.

— Я пришла узнать, не сможешь ли ты предложить ей какую-нибудь работу. Она училась шить еще в те времена, когда шитье считалось высоким искусством.

— Интересно, — задумчиво произнесла Джудит. — Сейчас у меня достаточно закройщиц и швей, но неплохо иметь лишние руки, когда будет много заказов. Попроси ее зайти ко мне, когда у нее будет время.

Я поблагодарила Джудит и посмотрела на розы в хрустальных вазах, стоявших на каминной полке. Ближе к окну, на бронзовом постаменте, возвышалась статуэтка Венеры.

— Какая красивая комната, — не удержалась я.

— Примерочная у меня там. — Джудит открыла раздвижную дверь и показала мне комнату с белым ковром на полу и светильниками в форме капель.

Здесь же стояли два стула в стиле Людовика XV, обитые розовым атласом. Она отдернула золотую парчовую занавеску, и мы оказались в той части ателье, где царила совсем другая, рабочая, атмосфера. На окнах штор не было, и яркое дневное солнце падало прямо на столы, заваленные катушками, ножницами и подушечками для игл. В глубине стояли несколько манекенов, которые выглядели так, словно проводили совещание. Ныло уже пять часов, и работницы Джудит разошлись по домам, поэтому комната оставляла впечатление пустой церкви.

— Хочешь чаю? — спросила Джудит, направляясь к небольшой кухне в углу. — Нет, давай лучше выпьем шампанского.

Она поставила бутылку на рабочий стол и крутанула пробку.

— Тут мне легче расслабиться, чем в других комнатах, — смеясь, сказала она. — Гостиная у меня больше для виду. Эта комната мне роднее.

Она вручила мне бокал, и от первого же глотка у меня закружилась голова. Последний раз я пила шампанское в клубе «Москва — Шанхай». Здесь, в ателье Джудит, это напомнило о другой жизни.

— Это твои последние модели? — спросила я, кивнув в сторону вешалки на колесиках, где висело несколько платьев в кисейных чехлах.

— Да. — Джудит поставила бокал, прошла вглубь комнаты и подкатила вешалку ближе ко мне. Расстегнув молнию на одном из чехлов, она показала мне кружевное платье с короткими рукавами и декольте, которое широко расходилось на плечах. Оно было обшито шелковыми лентами с бронзовым оттенком, выглядевшими так же дорого, как и само платье.

— Женщины предпочитают носить платья из плотной материи, — сказала Джудит, — а мне больше нравятся мягкие ткани, которые облегают тело, обволакивают фигуру, как водопад, поэтому я ищу моделей с красивыми ногами.

— Какая восхитительная отделка, — Я провела пальцами по серебряным бусинкам на лифе. Я заметила ярлычок с ценой. Многие австралийцы были бы поражены, ведь за такие деньги можно купить земельный участок. Когда-то в Шанхае я покупала такие платья, даже не задумываясь о цене, но с тех пор мои предпочтения изменились. Однако я не могла не восхититься этим волшебным платьем.

— У меня работают две итальянки — одна занимается стеклярусом, другая вышивкой. — Джудит спрятала платье обратно в чехол и достала другое. На этот раз это было вечернее платье. Воротник «хомут» и лиф у него были цвета лаванды, талия — бирюзовая, а юбка, украшенная розетками по всему низу, — черная. Она повернула платье и показала мягкий турнюр сзади. — Это платье для театральной постановки, мне его заказал театр «Ройял», — пояснила Джудит, прижимая платье к себе. — У меня много заказов от театральных компаний и от тех, кто ходит на скачки. И тем, и другим нужна роскошь.

— Очень даже неплохие заказчики, — заметила я.

Джудит кивнула.

— Но мне бы хотелось, чтобы мою одежду носили женщины из света, те, про которых часто пишут в газетах и чьи фото постоянно мелькают в модных журналах. Они почему-то уверены, что в Австралии нет хороших модельеров. Им кажется, что престижнее покупать одежду в Лондоне или в Париже, но то, что прекрасно смотрится в Европе, не обязательно будет носиться здесь. К сожалению, их обслуживает довольно замкнутая группа модельеров, в их круг трудно пробиться.

Джудит протянула мне платье.

— Не хочешь примерить?

— Мне больше идут платья попроще, — сказала я и поставила бокал на стол.

— Тогда у меня есть кое-что для тебя.

Она расстегнула еще один чехол и достала платье о черным гофрированным лифом и прямой белой юбкой с черной оторочкой внизу.

— Попробуй это, — предложила она, заводя меня в примерочную. — К нему есть перчатки и берет. Это платье из моей весенней коллекции.

Джудит помогла мне расстегнуть юбку и повесила мой свитер на плечики. У многих модельеров заведено помогать своим клиентам переодеваться, и я с облегчением вздохнула, вспомнив, что на мне было новое белье, купленное несколько дней назад в магазине «Марк Фойе». Я бы сгорела от стыда, если бы Джудит увидела меня в старом изношенном белье, которое я носила еще на острове Тубабао.

Джудит застегнула на платье молнию, надела мне на голову берет, немного сдвинув его набок, и стала ходить вокруг меня.

— Из тебя вышла бы хорошая модель для этой коллекции, — восхищенно произнесла она. — У тебя, знаешь ли, подходящий аристократический вид.

Последним, кто говорил, что я выгляжу аристократически, был Дмитрий. Но в устах Джудит это слово звучало, скорее указывая на особенность характера, а не означая качество.

— Но мой акцент может помешать, — заметила я.

— Это зависит от ситуации, от людей, с которыми придется общаться, — ответила Джудит. — К тому же важно уметь преподнести себя. — Она подмигнула мне. — Все владельцы самых дорогих ресторанов в этом городе иностранцы. Одна из моих конкуренток русская, она живет на Бонди-Бич и считает себя племянницей царя. Конечно, это ложь, она слишком молода. По всем это нравится. Она с таким уверенным видом говорит клиентам, что можно носить, а что нельзя, что некоторые известные на всю страну женщины робеют в ее присутствии.

Джудит взялась за подол платья и задумчиво разгладила его пальцами.

— Если мне удастся сделать так, чтобы ты оказалась в нужном месте в моем платье, это может послужить толчком, который мне нужен. Ты поможешь мне?

Я заглянула в голубые глаза Джудит. То, о чем она просила, не представляло для меня особой сложности. В конце концов, я ведь когда-то была хозяйкой самого дорогого ночного клуба и Шанхае. И как приятно было надеть на себя хорошее платье после того, как мне так долго пришлось носить старье и вещи с чужого плеча.

— Конечно, — ответила я. — Можно попробовать.

Когда я увидела свое отражение в зеркале в мастерской Джудит, у меня перехватило дыхание. После пяти примерок, две из которых были, как мне кажется, лишними, платье для моего дебюта в австралийском обществе было готово. Я провела по фиолетовому шифону рукой и улыбнулась. У платья был присобранный на косточках верх для придания формы и тонкая шнуровка. Легкая ниспадающая юбка доходила ровно до лодыжек. Джудит накинула мне на плечи платок и смахнула с глаз слезу. Она было похожа на мать, которая одевает дочь на свадьбу.

— Изумительное платье, — сказала я, глядя на себя в зеркало поверх плеча Джудит. И это была правда. Ни одно из тех платьев, которые я носила в Шанхае, не шло в сравнение по красоте и качеству с тем, которое пошила для меня Джудит.

— Нелегкая была работа, — засмеялась она, наливая шампанское в бокалы. — Выпьем за успех платья. — Она осушила свой бокал в три глотка и, увидев мое удивление, добавила: — Для храбрости лучше пить до дна. Такие девушки, как мы с тобой, не должны пить на людях.

Я рассмеялась. Бетти рассказывала мне, что в Австралии «приличные девушки» никогда не пьют и не курят на людях. Когда же я спросила у нее, почему она курит, Бетти скосила глаза в сторону и ответила:

— Я была молодой девушкой в двадцатых, Аня. А сейчас я старая и могу делать все, что вздумается.

— Ты же хотела сделать из меня бывшую русскую аристократку, — поддразнила я Джудит. — Разве не ты говорила, что та твоя конкурентка с Бонди-Бич пьет запоем?

— Ты права, забудь то, о чем я тебе говорила. — Она посмотрела в зеркало на свое крепдешиновое платье. — Просто будь собой. Ты хороша такая, какая есть на самом деле.

До нас донесся звук остановившейся у дома машины. Джудит выглянула в окно и помахала молодому человеку в вечернем костюме. Открыв дверь, она пригласила его в дом и представила как Чарльза Мейтленда, своего спутника на сегодняшний вечер. Чарльз привез ей корсаж, который она приложила к талии. По тому, как он смотрел на Джудит, почти не замечая меня и платья, на которое она пыталась обратить его внимание, я поняла, что он влюблен в нее по уши. Но я знала, что это чувство не было взаимным. Джудит успела рассказать мне, что она выбрала Чарльза, потому что он происходил из хорошей семьи и смог бы заказать нам столик в «Чекерс». Обычно двери этого популярного сиднейского ночного клуба были открыты для всех, кто прилично одет, но сегодня там должен был состояться премьерный концерт американской певицы Луиз Трикер, а потому пускали туда только по пригласительным билетам. Джудит добавила, что вечером там соберется весь цвет австралийского общества, включая завсегдатаев ипподрома, звезд радио и театра и даже кое-кого из видных общественных деятелей. Джудит не удалось найти для меня спутника, который подходил бы под мой образ, поэтому мне пришлось пойти в качестве ее компаньонки.

Чарльз открыл мне дверь своего «олдсмобиля», и, пока я садилась, Джудит придерживала подол моего платья. По пути в город Чарльз, отец которого работал хирургом на Меквари-стрит, рассказывал о Черно-белом бале в «Трокадеро». Его мать была членом жюри на этом самом большом светском празднике у высшего общества, где недавно вышедшие замуж женщины имели возможность еще раз продемонстрировать свои свадебные платья. За лучшие черно-белые наряды давали призы, и Джудит сказала, что многие женщины уже решили, в чем они будут одеты. Если мать Чарльза состояла в жюри, то Джудит наверняка достанется приглашение, при условии, что она ей понравится, разумеется. Дом, в котором Джудит устроила ателье, был собственностью ее родителей. Сама она жила в квартире сверху и снимала еще помещение на третьем этаже. Ее отец, успешный адвокат, зарабатывал большие деньги, но он был из семьи портного, поэтому ему не хватало того, что Джудит называла «связями».

Я чувствовала себя не очень уютно, поскольку знала, что Джудит использует Чарльза. Он производил впечатление порядочного человека. Одновременно меня смущало то, что его мать может не «одобрить» такую очаровательную девушку, как Джудит. И Шанхае, если у человека есть деньги и желание их потратить, для него открыты все двери. Только англичан, которые всегда держались особняком, волновала фамильная история и титулы. 15 очередной раз убеждаясь в том, что общество в Австралии совсем не походило на шанхайское, я начала спрашивать себя, но что я ввязалась.

Ночной клуб «Чекерс» находился на улице Гоулберн-стрит, им в отличие от клуба «Москва — Шанхай», где к входу вела парадная лестница, он располагался на цокольном этаже. В ту секунду, когда я преодолела первую ступеньку и Джудит, обернувшись, улыбнулась мне, я поняла, что игра началась. Несмотря на несколько комплиментов, которые я услышала от женщин, признавшихся, что им ужасно нравится мое платье, ни один из фотографов не сделал ни единого снимка. Краем уха я услышала, как один из репортеров сказал другому:

— Это ведь не та американская старлетка?

— Не думай о фотографах, — шепнула мне Джудит, беря меня под локоть. — Они не станут фотографировать того, кто им неизвестен. Видишь, с какой завистью смотрят на тебя все женщины? Сегодня ты — королева бала.

Клуб был забит до отказа. Всюду, куда ни посмотри, были парча, шифон, атлас, норка и лисий мех. Последний раз я видела чти то подобное в собственном заведении «Москва — Шанхай». Однако люди в «Чекерс» были какие-то другие. За их беспечной болтовней и жизнерадостными лицами не ощущалось того темного, потаенного, что сразу чувствовалось в Шанхае. Они не про изводили впечатления людей, которые живут на острие ножа, с одной стороны которого было богатство, а с другой полный крах. По крайней мере, так мне показалось.

Нас провели к столику во втором от танцевальной площадки ряду, совсем рядом со сценой. Из этого я сделала вывод, что мать Чарльза действительно имела здесь какое-то влияние.

— Тут может быть и Адам, — сказала Джудит, обводя глазами толпу. — По-моему, он положил глаз на дочь тренера.

— Как ему удалось сюда попасть? — спросила я.

Она улыбнулась.

— Да, я знаю, Адам производит впечатление типичного обозревателя раздела «Новости с ипподрома», но он хорошо разбирается в людях и сумел обзавестись связями.

Опять это слово.

Раздалась барабанная дробь, и свет прожекторов метнулся через весь зал к сцене, на которой появился ведущий, австралийский комедийный актер по имени Сэм Миллс. На нем был Красный вельветовый костюм с белой гвоздикой в петлице. Он попросил всех занять свои места и начал со слов:

— Почтеннейшая публика, леди и джентльмены, у нашей сегодняшней гостьи легкие посильнее, чем у Карабина и Фар Лама, вместе взятых…

Зрители засмеялись. Чарльз наклонился к моему уху и шепотом объяснил, что это клички двух лучших в Австралии скаковых лошадей. Если бы не он, я бы не поняла шутки.

Сэм объявил, что Луиз Трикер приехала в Австралию после удачного сезона в Лас-Вегасе, и попросил нас «подвигать руками для нее». Свет погас, лишь одинокий луч выхватил из темноты фигуру, которая появилась из-за кулис и направилась к роялю. Зал ахнул. При имени Луиз все ожидали увидеть женщину, но одетый в полосатый костюм коротко стриженный человек с мощными руками и ногами, который сел за рояль, судя по всему, был мужчиной.

Луиз ударила по клавишам и взяла первую ноту, снова при-недя публику в замешательство. Голос у нее был совершенно женский. Она еще не закончила несколько первых тактов своей джазовой композиции, а публика уже была у ее ног. «Иду своей дорогой, только своей дорогой, не твоей, своей дорогой», — пела она, неистово колотя по клавишам и намного обогнав своих бас-гитариста и барабанщика. В клубе «Москва — Шанхай» и видела музыкантов и получше, но таких колоритных исполнителей мне еще не доводилось встречать. Только Ирина, пожалуй, могла так же быстро захватить публику.

— Как дела? — отыграв первый номер, крикнула Луиз, обращаясь к залу. Одна часть публики промолчала, но другая ответила дружным хором:

— Хорошо! А как у тебя?

Джудит улыбнулась и наклонилась ко мне.

— Театралы и любители скачек против высшего общества, — шепнула она мне на ухо.

— А какие музыканты обычно выступают здесь? — спросила я.

— Чаще всего артисты кабаре и обычные певцы и музыканты из ночных клубов.

Луиз заиграла второй номер, ритмичную латиноамериканскую композицию. Я уселась поудобнее и стала думать об Ирине. Если в «Чекерс» выступают артисты кабаре, может, ей стоит прийти сюда на прослушивание? Она ничем не уступала некоторым лучшим американским и европейским звездам кабаре, которые выступали в клубе «Москва — Шанхай». К тому же, если она понравилась даже австралийцам из провинциального города, неужели ее не оценят сиднейцы?

По окончании последнего номера, который включал в себя спорадические бессмысленные выкрикивания и телодвижения, Луиз вскочила и поклонилась зрителям, которые аплодировали ей стоя. Что бы ни думала о ее странной внешности публики, никто не стал бы спорить, что выступление прошло довольно успешно.

В полночь на сцене появился оркестр, и люди ринулись на танцевальную площадку. Может, они были рады, что выступление Луиз Трикер наконец-то закончилось, а может, наоборот, получили такой заряд адреналина, что их энергия теперь требовала выхода.

Я с любопытством смотрела на пары, кружащиеся по танцплощадке. Среди них было несколько действительно хороших танцоров. Я обратила внимание на одного мужчину, ноги которого скользили по полу так плавно, что верхняя часть тела практически оставалась неподвижной, и на женщину, перемещавшуюся с места на место легко, как пушинка на ветру. Романтическая музыка навеяла воспоминания о клубе «Москва — Шанхай». Я представила, как мы с Дмитрием танцевали в последние дни, когда я простила ему измену с Амелией. Мне тогда казалось, что мы были так близки! Намного ближе, чем даже в первые дни после свадьбы. Интересно, а если бы он поехал со мной, мне было бы легче пережить удел беженки? Меня передернуло. Разве не для того люди женятся, чтобы поддерживать друг друга? Мне уже начинало казаться, что наши отношения были сплошной иллюзией. Иначе он не смог бы с такой легкостью бросить меня.

— Здравствуйте, — услышала я знакомый голос и, подняв гла-ш, увидела улыбающегося Адама Брэдли.

— Вам понравился концерт? — спросил его Чарльз.

— Понравился, — ответил Адам и добавил: — Только я пока не определился, понравилась ли мне женщина, которая, если бы мы стали бороться, уложила бы меня на обе лопатки за пять секунд.

— Ну тебя! — засмеялась Джудит. — А где твоя девушка со скачек?

— Вообще-то, — ответил он, скользнув взглядом по моему Платью, — я надеялся, что Аня потанцует со мной, чтобы она начала ревновать.

— Адам, если об этом узнает ее отец, он тебе нос сломает, — сказала Джудит. — Я разрешу тебе пригласить Аню на танец только потому, что это неплохая возможность для показа моего платья.

Адам вывел меня на запруженную танцевальную площадку. Я прогнала мысли о Дмитрии, потому что не хотела портить вечер горькими воспоминаниями о том, чего все равно не изменишь. Кроме того, унылый вид никак не соответствовал великолепному платью, которое уже начало привлекать восхищенные взгляды некоторых танцующих. Благодаря цвету оно выделялось на фоне остальных черных, белых и приглушенных тонов, а шифон в электрическом свете блестел, словно жемчуг.

— Ты знаешь, — сказал Адам, осматриваясь по сторонам. — Твое общество могло бы сильно поспособствовать моей карьере. Все смотрят на нас.

— Надеюсь, это не из-за того, что у меня молния расстегнулась, — пошутила я.

— Подожди, сейчас проверю, — сказал он и запустил руку мне за спину.

— Адам! — воскликнула я и, схватив его за руку, вернула ее на место. — Тебя, кажется, не просили.

— Знаю, — улыбнулся он. — Не хочется мне, чтобы за меня взялись Джудит и Бетти.

Оркестр заиграл медленную мелодию, и Адам уже хотел повести меня, как вдруг рядом с нами раздался голос:

— Вы позволите?

Я повернулась и встретилась взглядом с мужчиной. Он был старше Адама, на его лице выделялись короткие брови и квадратная нижняя челюсть. Выпяченная нижняя губа делала его похожим на добродушного бульдога. У Адама от удивления чуть глаза не вылезли из орбит.

— Да, конечно, — сказал он, но по тому, как напряглись руки Адама, я поняла, что ему не понравилось, что его отшивают.

— Меня зовут Гарри Грэй, — представился мужчина, грациозным движением увлекая меня. — Моя жена послала меня спасти вас от Адама Брэдли и узнать, кто вам сшил это платье.

Он указал подбородком куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом и увидела седовласую женщину, которая сидела за столиком рядом с танцплощадкой. В платье цвета шампанского с корсажем, украшенным стеклярусом, она выглядела весьма элегантно.

— Благодарю вас, — сказала я. — Было бы очень приятно познакомиться с вашей женой.

Когда закончился танец, Гарри подвел меня к своей супруге. Она представилась: Диана Грэй, редактор женского раздела «Сидней геральд». На мгновение что-то отвлекло мое внимание, и я оглянулась: Джудит, прикрывшись меню, делала мне одобрительный знак, подняв вверх большой палец.

— Как поживаете, миссис Грэй? — сказала я. — Меня зовут Аня Козлова. Я вам очень благодарна за то, что вы прислали ко мне своего мужа.

— Я должна была спасти такую приличную девушку, как вы, от Адама Брэдли. Не хотите присесть, Аня?

От Дианы невозможно было отвести глаз. Это была прекрасная женщина. Я не заметила на ее лице никакого макияжа, кроме темно-красной помады на губах; волосы, гладко зачесанные, были собраны в низкий пучок. Разговаривала она с явным акцентом, британским, определила я. На меня произвело впечатление и то, что Диана произносила мое имя правильно.

— Мы с Адамом соседи, — сказала я ей. — Он живет в квартире надо мной.

— Вы живете на Поттс-пойнт? — спросил Гарри и подсел ко мне, развернувшись спиной к танцующим. — Раз уж вы живете рядом с Кросс, вам, вероятно, известно все о богеме. Наверняка сегодняшний концерт не показался вам слишком необычным.

В клубе «Москва — Шанхай» я видела и не такое, но не стала об этом рассказывать.

— Будьте уверены, — засмеялась Диана, — после выступления Луиз Такер многие предпочтут ходить в клубы поспокойнее, в такие, например, как «Принц» или «Романос».

— Полезно время от времени получить встряску, — поддержал разговор Гарри и, соединив кончики пальцев, положил руки на стол. — Этой стране давно пора дать хорошего пинка под зад. Удивительно, что управляющий этим клубом пошел на такой риск.

— Мой муж — истинный патриот и в душе такой же бунтарь, как и представители богемы, — улыбнулась Диана. — Он банкир.

— Ха! — усмехнулся Гарри. — Расскажите-ка лучше моей жене о платье. Тема моды интересует ее намного больше.

— Это произведение дизайнера Джудит Джеймс, — со всей серьезностью произнесла я, посмотрев на Гарри. — Она австралийка.

— Действительно? — Диана встала и махнула кому-то в другом конце зала. — Никогда о ней не слышала, но думаю, что нам стоит сфотографировать платье для газеты.

К нашему столику подошла темноволосая девушка с короткой стрижкой и в дорогом платье, за которой следовал фотограф. Сердце у меня учащенно забилось. Фото в газете! О таком не мечтала даже Джудит.

— Мы собирались снимать сэра и леди Морли, пока они не уехали, — сказала Диане девушка. — Если не успеем, мы будем единственной газетой без их фотографии.

— Хорошо, Каролина. — Диана кивнула. — Но сначала сфотографируйте Аню в ее прекрасном платье.

— Какую Аню? — недовольным голосом спросила девушка, даже не посмотрев в мою сторону.

— Козлову, — ответила Диана. — И поторопись, Каролина.

Лицо Каролины скривилось, как у своенравного ребенка.

— У нас осталось всего две пластины. Нельзя их тратить. Все равно в газете цвет платья не пропечатается, а в платье это самое важное.

— Самое важное в платье — это девушка, которая его носит, — заявила Диана, выводя меня за руку на танцплощадку. Она поставила нас с Гарри в танцевальную позу и сказала, обращаясь к фотографу: — Вот так ты захватишь все платье.

Я, конечно, постаралась, чтобы пластина не была израсходована впустую. Посмотрев в сторону Джудит и Чарльза, я увидела, что Джудит вскочила с кресла и победно машет руками в воздухе.

После бала, уже в ателье, перед тем как лечь спать, Джудит выпила бокал бренди, а я переоделась в обычное хлопковое платье.

— Золушка вернулась с бала, — улыбаясь, произнесла я.

— Аня, ты была великолепна. Спасибо. А платье можешь взять себе, это подарок. Я только подержу его недельку — вдруг кому-нибудь захочется на него взглянуть.

— Поверить не могу, что нам удалось пробиться с ним в газету, — сказала я.

Джудит выпрямилась и поставила бокал на стол.

— Не думаю, что фотографию напечатают. Об этом позаботится ее королевское величество Каролина Стерва, ответственный редактор раздела светской хроники.

Я села рядом с Джудит и стала надевать туфли.

— Что ты имеешь в виду?

— Каролина Китсон не упоминает в своей рубрике тех, кто не удовлетворяет ее амбиции. Меня больше радует другое: похоже, ты понравилась Диане Грэй. Она станет упоминать в разговорах и тебя, и платье, а это хорошо для нас обеих.

На прощание мы с Джудит поцеловались, и я отправилась домой. После танцев я так устала, что не чувствовала ног, а глаза закрывались на ходу. Но когда я тихонько вошла в спальню, Ирина поднялась на своей кровати и зажгла свет.

— Я не хотела разбудить тебя, — извиняющимся тоном сказала я.

— Ты меня не разбудила, — улыбнулась подруга. — Я все равно не могла заснуть, так что решила дождаться тебя. Как все прошло?

Я присела на свою кровать. Сил у меня совсем не осталось, ужасно хотелось спать, но последние несколько недель я едва ли не все время проводила с Джудит и почти не виделась с Ириной, поэтому чувствовала себя виноватой перед ней. К тому же я уже соскучилась по ее компании, так что принялась рассказывать ей о концерте и о Диане Грэй.

— Этот клуб довольно респектабелен, — начала я. — Тебе стоит попробовать устроиться петь в кабаре.

— Думаешь? — спросила Ирина. — А Бетти предложила мне петь в кафе по субботам вечером. В заведении на Кинг-стрит установили музыкальный автомат, поэтому она хочет у себя сделать что-то более интересное. Она даже собирается купить фортепиано, чтобы бабушка могла мне подыгрывать.

Это была интересная идея, но мне показалось странным, что, несмотря на любовь Ирины к Нью-Йорку, ее не очень заинтересовал мой рассказ о «Чекерс». Я понимала, что Ирине хотелось помочь Бетти, но почему бы ей при этом не попробовать себя еще и в кабаре? Моя подруга была достаточно профессиональной артисткой, чтобы вести собственное шоу. Тем более что она была не просто певицей и обладала всеми задатками звезды. По сравнению с Луиз Трикер Ирина была намного более женственной и чувственной.

— Аня, — негромко произнесла она. — Я хочу кое-что сказать тебе.

Ее неуверенный взгляд заставил меня насторожиться, я почему-то решила, что Ирина собирается снова завести разговор о переезде в Америку, хотя она, судя по всему, в Австралии прекрасно себя чувствовала.

— И я не хочу, чтобы об этом узнала Бетти, хорошо? По крайней мере, пока.

— Хорошо, — согласилась я, чувствуя, как у меня от волнения сжалось горло.

— Мы с Виталием любим друг друга.

Это признание прозвучало для меня как гром среди ясного неба. Я изумленно уставилась на Ирину. Конечно, мне было известно, что у нее с Виталием хорошие отношения, но я не могла себе представить, чтобы эти отношения развились в нечто большее, чем просто дружба.

— Знаю я, что ты скажешь, — продолжила она. — Он бестолковый и к тому же не красавец, но он такой милый, и я люблю его.

На лице Ирины появилось такое мечтательное выражение, что у меня не осталось никаких сомнений. Я взяла ее за руку.

— Ну зачем ты так? — сказала я. — Виталий мне очень нравится. Просто это очень неожиданно. Ты никогда не говорила, что испытываешь к нему особые чувства.

— Вот и говорю, — улыбнулась она.

Когда Ирина заснула, я тоже закрыла глаза, но круговерть мыслей у меня в голове не давала уснуть. Если Ирина любит Виталия, я могу только пожелать им счастья. Но чем это обернется для меня? До сих пор я жила только сегодняшним днем, вспоминая о прошлом и совершенно забыв о том, что и о будущем нужно подумать. Лицо Дмитрия встало у меня перед глазами. Почему я вдруг вспомнила о нем в этот вечер? Может, я все еще люблю его? Да, он променял меня на легкую жизнь в Америке, но при мысли о том, чтобы полюбить другого мужчину, я до боли сжимала зубы. Что со мной будет, когда меня покинет Ирина? Я останусь совсем одна.

Джудит оказалась права насчет редактора раздела светской хроники и фотографа. На следующий день я пролистала утренний и вечерний выпуски «Сидней геральд», но своей фотографии в них не нашла. Интересно, почему Диана не проявила требовательность к тем, кто моложе ее? После работы я зашла в книжный магазин на Кросс. Теперь, когда Ирина была занята Виталием, я решила, что мне следует больше читать.

Купив книгу стихотворений австралийских поэтов и словарь, я, прежде чем пойти домой, отправилась побродить по улице. Я медленно шла по вечернему городу и смотрела на мирно беседующие в кафе и барах парочки.

Вернувшись домой, я, к своему удивлению, увидела, что в гостиной сидит Адам и разговаривает с Бетти.

— А, вот и ты, — приветливо произнесла Бетти, поднимаясь и обнимая меня за талию. — Похоже, вчера вечером ты на кого-то произвела большое впечатление.

Я посмотрела на Адама, пытаясь понять, был ли он все еще расстроен тем, что наш танец прервали, но он улыбался.

— Аня, — сказал Адам, — Диана Грэй попросила меня узнать, не хочешь ли ты работать у нее. Им нужна сотрудница в редакцию женского раздела..

За последние сутки со мной произошло столько удивительного, что бурно выражать свои чувства я уже просто не могла, но первое, что мне пришло в голову, это Бетти и ее кафе. Работать в редакции газеты, конечно, лучше, чем быть официанткой, но Бетти была так добра ко мне, что я не могла просто взять и бросить ее. Я повернулась к ней, приготовившись высказать свое мнение.

— Не глупи, — заявила она. — Это ведь прекрасный шанс. Разве я могу не дать тебе воспользоваться им? Полковник Брайтон предупредил меня, что кто-нибудь обязательно оценит тебя по достоинству и предложит более подходящее место работы.

— Поначалу ты будешь зарабатывать меньше, чем у Бетти, — сказал Адам. — Но это, Поверь, хорошее начало карьеры.

— А как же кафе? — спросила я у Бетти.

— Ирина уже достаточно хорошо говорит по-английски, — ответила она. — По-моему, ей пора выйти из кухни.

— Пойми, Аня, — продолжил Адам, — согласившись работать в редакции, ты окажешь Ирине услугу.

— Да. — Я кивнула головой и с невинным видом посмотрела на него, понимая, что за такую услугу Ирина мне вряд ли скажет спасибо.

Когда я рассказала Джудит о предложении Дианы Грэй, она пришла в восторг и дала мне для встречи с Дианой черно-белое платье.

— Оно твое, — заявила она. — А позже я сошью тебе еще и деловой костюм.

— Когда у меня будут деньги, я заплачу тебе за них, — сказала я ей.

— Не надо! — засмеялась она. — Может, это последние вещи, которые я смогу тебе просто подарить. Я уверена, что в «Сидней геральд» запрещают принимать подарки. Только не забудь обо мне, когда окажешься на вершине, договорились?

Я пообещала, что не забуду.

На следующее утро Адам встретил меня у двери дома, чтобы отвезти в редакцию на Каслрей-стрит.

— Боже мой! — воскликнул он, рассматривая мое платье. — Ты выглядишь как какая-нибудь герцогиня, отправляющаяся в морской круиз. Остальные девушки начнут завидовать. Хотя, пожалуй, Диане понравится твой вкус.

Я думала, что мы поедем на трамвае, но Адам остановил такси.

— Не хочу, чтобы твое платье потеряло вид. К тому же хорош я буду, если повезу леди на трамвае.

Машина остановилась прямо перед нами, и мы вдвоем забрались на заднее сиденье. Адам снял шляпу и положил ее себе на колени.

— В редакции женского раздела существуют свои правила. Скоро ты и сама все узнаешь, — сказал он, — но я хочу ввести тебя в курс дела, чтобы ты с самого начала поняла, что к чему.

— Хорошо.

— Во-первых, могу тебя поздравить с удачным началом, потому что ты очень понравилась Диане. Если уж она благоволит к тебе, то это надолго. Надо сделать что-нибудь действительно ужасное, чтобы она изменила свое мнение. К тому же она серьезная женщина, которая добилась уважения тем, что прекрасно выполняет свою работу. Во-вторых, не стой на пути у Каролины Китсон, редактора рубрики светской хроники, и у Энн Уайт, редактора рубрики мод. Они обе стервы, каких поискать.

Я посмотрела на проплывающую за окном Вильям-стрит, потом опять на Адама.

— Джудит говорила о Каролине то же самое. Я заметила, что эта особа относится к Диане без особого уважения, хотя она ее начальница.

Адам подергал за мочку уха.

— У Дианы много плюсов. Она англичанка, что, как ты уже, наверное, поняла, в этой стране само по себе немаловажно. Кроме того, она прекрасный журналист и обладает превосходным вкусом. Диана с закрытыми глазами отличит крепдешин от жоржета или веджвудский фарфор от роял-доултонского. Но у нее есть и один минус — ее социальный статус. Она — трудяга из семьи педагогов, а это не впечатляет так называемое высшее общество.

Из-за небольшой пробки у Гайд-парка такси пришлось на время остановиться.

— А что связывает Каролину и Энн? — поинтересовалась я. Перспектива работы с такими неприятными коллегами начинала казаться мне не такой уж заманчивой. Опыта общения с Амелией хватило мне на всю жизнь.

— Они обе из семей, которые имеют определенный вес в обществе. Семья Каролины разбогатела на шерсти, и ее мать является участником всех комитетов и комиссий отсюда до Беллвью-Хилл. Каролина работает не из-за денег — для нее важно влиять на других светских львиц. Теперь всем приходится перед ней заискивать.

— А Энн?

— Почти то же самое.

Приближаясь к конечному пункту поездки, мы проехали магазин «Дэвид Джоунс» на Элизабет-стрит. Я достала пудреницу и проверила помаду на губах, решив последовать примеру Дианы и свести свой макияж к минимуму.

— Почему Диана боится Каролины? — спросила я, понимая, что у Каролины должны быть основания на то, чтобы не печатать мою фотографию, несмотря на просьбу Дианы.

— Скорее не боится, а относится настороженно. Диана мин го сил положила на то, чтобы привлечь к себе внимание людей из высшего общества, но если Каролина начнет распускать слухи, это может привести к завершению ее карьеры.

Такси остановилось перед зданием в стиле ар деко, на стене которого висели бронзовые буквы с надписью «Сидней геральд».

— Есть ли еще что-нибудь, что мне следовало бы знать об этой работе, прежде чем я соглашусь на нее? — шепотом спросила я у Адама.

— В «Сидней геральд», если женщина выходит замуж, ее увольняют, — сказал Адам. — Такова политика газеты. Диана — единственное исключение, потому что ее слишком трудно заменить.

— Я не планирую выходить замуж, — уверенно произнесла я и подумала, что будет, если они узнают о Дмитрии. Кии в «Сидней геральд» относятся к брошенным женам?

Адам улыбнулся.

— В таком случае у тебя прекрасные перспективы для продвижения по службе, потому что, по-моему, все одинокие девушки, которые будут стоять над тобой, заняты поисками спутником жизни.

— Ясно, — ответила я.

Мы стали в очередь у лифта.

— Есть еще кое-что. — Адам улыбнулся.

— Неужели? — спросила я, не зная, хватит ли у меня сил вы слушать еще что-либо.

— Ты станешь первым «новым австралийцем», принятым на работу в женский раздел «Сидней геральд».

Я почувствовала, как дрожь волной прошла от шеи до самых пяток. На ум пришло воспоминание о компании девушек, которые смеялись над моим акцентом в кафе Бетти.

— Ты хочешь сказать, что мне нужно быть готовой?

— Нет, — засмеялся он и похлопал меня по плечу. — Я хочу сказать: «Поздравляю!»

15. Ключ

Я приняла предложение Дианы Грэй работать в редакции женского раздела газеты «Сидней геральд» и приступила к работе на следующий день. Кроме Каролины и Энн, бледной девушки, которая носила волосы, туго стянув их в тугой хвостик на затылке, в редакции работали Джойс, секретарша Дианы, и три журналистки: Сюзанна, Пегги и Ребекка. У Дианы был личный кабинет, но двери в него обычно были нараспашку. Каролина и Энн всегда закрывали дверь в свой кабинет, поэтому, чтобы решить, можно ли к ним войти, мне приходилось сначала какое-то время наблюдать за ними через стеклянные панели. Энн большую часть времени была занята рассматриванием фотографий, а Каролина почти все время сплетничала по телефону, что было основной частью ее работы.

В мои обязанности входило записывать мелом на специальной доске список намечающихся на неделе событий и сообщать, кому именно Диана давала задание освещать их. В число интересующих мае событий входило все, начиная от великосветских свадеб, торжественных ужинов, балов, прибытий и отправлений океанских лайнеров и заканчивая матчами по теннису и поло. Чаще всего на них посылали младших журналисток, Диана и Каролина посещали только очень важные или самые шикарные мероприятия.

Ежедневно я должна была не только докладывать редакторам о достойных внимания событиях, разбирать почту и делать чай для сотрудников, но и отправлять заказчикам выкройки вещей, о которых писалось в нашем разделе, сортировать рецепты, присланные читателями для рубрики «Что приготовить?».

Адам довольно точно описал расстановку сил в коллективе, и через месяц после начала работы, когда мы в честь дня рождения Дианы вместе отправились пообедать, я смогла понять, какое место в нем занимаю я.

Любимый ресторан Дианы назывался «Романос». Этот роскошный ресторан принадлежал рыжеволосому итальянцу по имени Аццалин Романо. Здесь была танцевальная площадка, а воздух освежался кондиционерами. Все стены были увешаны зеркалами, всюду стояли вазы с орхидеями. При виде Дианы, постоянной посетительницы, официант расплылся в улыбке, Рассаживая нас, он бросил оценивающий взгляд на черно-белое платье, которое подарила мне Джудит, и посадил меня рядом с Дианой, так что напротив меня оказалась Каролина, а с правой стороны Энн. Джойс и журналисток он рассадил, определив на глаз их возраст. Столы здесь были круглые, поэтому для беседы порядок занимаемых нами мест не имел большого значения, но Каролина так многозначительно посмотрела на официанта, что я уже собралась предложить ей поменяться местами, но мне на руку легла ладонь Дианы.

— Тебе понравится, как здесь готовят, — сказала она. — «Романос» знаменит своими соусами. Заказывай, что тебе хочется, — сегодня плачу я.

К своему удивлению, я заметила, что Энн, похоже, вовсе не беспокоило, кто где сидел. Впрочем, ей досталось самое удобное место, с которого можно было рассмотреть остальных посетителей ресторана.

— Смотрите-ка! — воскликнула она. — Мисс Кэтрин Мур и мисс Сара Дэнисон обедают вместе. Мисс Мур сейчас, наверное, утешает подругу после разрыва ее помолвки со старшим сыном сэра Морли.

После горячего Энн даже стала обращаться ко мне.

— Что ты думаешь о развороте, посвященном весенней моде? — поинтересовалась она.

— Превосходно. С Диором не прогадаешь.

По тому, как она опустила глаза, мне стало понятно, что ей это было приятно слышать.

— Завтра я в порту встречаю «Гимилайю», хочу взять интервью у мисс Джоан Поттер и мисс Эдвины Пейдж. Они полгода пробыли в Париже и Лондоне и наверняка везут оттуда новую красивую одежду.

Она разговаривала со мной лишь потому, что я была для нее новым человеком, на которого мог произвести впечатление ее рассказ, но я все равно внимательно слушала. Во всяком случае, она разговаривала со мной, чего никогда не делала Каролина. Обычно, отдавая мне какие-нибудь бумаги или протягивая руку за чашкой чая, которую я приносила ей, она смотрела поверх моей головы.

— Вы не видели работы дизайнера Джудит Джеймс? — спросила я у Энн. — Ее одежда не хуже, чем у Диора, но имеет свой стиль.

— Да, видела, — отозвалась Энн, глядя на тирамису, которое поставил перед ней официант. Съев всего один кусочек, она отодвинула от себя тарелку. — Но она же австралийка, верно? Это не очень интересно для наших читательниц.

— Но почему? — Я старалась, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично.

— Наши читательницы считают австралийских модельеров… ну… ниже уровнем. Дело не в том, что качество их работ хуже, просто они не ассоциируются с понятиями «классика» или «экзотика», если ты, конечно, понимаешь, о чем я хочу сказать.

Сначала я удивилась, услышав, что австралийка второго поколения так нелестно отзывается о собственной стране, но потом вспомнила, что она и Каролина не раз подчеркивали, что их родина — Англия.

— О ком ты говоришь? — осведомилась Каролина, энергично поглощая пудинг.

— О Джудит Джеймс, — сказала Энн. — Модельер.

— А, подруга Ани… — Каролина кивнула головой. — Это та, которая шьет пышные платья в неоголливудском стиле.

От смущения у меня покраснели щеки. Каролина это заметила, и ее лицо расплылось в довольной ухмылке. Диана обсуждала с Джойс последний каталог Дэвида Джоунса, но вдруг замолчала, не договорив фразу до конца. Может, она прислушивалась к нашему разговору? Оставшуюся часть ужина Энн меня не замечала, посчитав, что общение со мной унизит ее в глазах Каролины. Время от времени я бросала взгляды на Каролину. Ей было двадцать пять, но из-за тяжелого подбородка она казалась старше. Ее тусклые темно-русые волосы были коротко подстрижены, образуя неинтересную круглую прическу. Нельзя сказать, чтобы она была красива или умна, и даже дорогая одежда смотрелась на ней как-то безвкусно. Находиться рядом с Каролиной было не особенно приятно, тем не менее эта молодая женщина считала себя выше всех вокруг. Ее самоуверенность вызывала во мне одновременно и удивление, и неприязнь.

В тот вечер, перед окончанием работы, Диана вызвала меня в свой кабинет. Это был один из тех редких случаев, когда она закрыла дверь.

— Дорогая, я хотела сказать тебе, как я рада, что ты работаешь с нами, — начала она. — Для нашего коллектива ты незаменима. Мне очень жаль, что Каролина так отнеслась к тебе. Она слишком напористый человек, не обращай на нее внимания.

После обеда в ресторане я пребывала в расстроенных чувствах, но добрые слова Дианы и ее доверие улучшили мое настроение.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Мне кажется, для одежды, которую создает Джудит, лучше всего подходит слово «изысканная», — сказала она. — Я позвоню ей, спрошу ее мнение относительно того, что в этом сезоне будет происходить с кроем. Потом процитирую ее в своей рубрике. Упоминание ее имени будет для Джудит хорошей рекламой, потому что моя колонка все еще самая популярная среди наших читательниц. Не всех интересуют одни лишь слухи.

— Благодарю вас, Диана! — Я старалась говорить приглушенно, чтобы нас не услышали другие.

— Не за что, — ответила она. — Теперь возвращайся к работе и больше не хмурься.

По пути домой я заскочила в кафе. На столах у всех посетителей уже стояла еда, поэтому я заглянула в кухню. Ирина пристроилась у раздаточного окна и наблюдала за клиентами. Виталий мыл кастрюлю.

— От Бетти и Розалины вестей не было? — спросила я у них.

Виталий и Ирина одновременно повернулись.

— Еще нет, — засмеялся Виталий. — Надеюсь скоро получить от нее открытку.

Бетти разузнала об отношениях Виталия и Ирины задолго до того, как они решились признаться ей. Но вместо того чтобы рассердиться, она, похоже, обрадовалась, что они влюбились.

— Для меня это шанс немного отдохнуть, — заявила она. — Мы с Томом всю жизнь мечтали об отпуске, но нам так и не удалось устроить себе такой праздник. Теперь я научу вас вести дела в кафе, а сама позволю себе больше отдыхать. Если все пойдет хорошо, вы сможете выкупить это кафе. Заведение у меня солидное, люди его знают. Для вас это будет неплохим началом.

В свой первый выходной Бетти с Розалиной отправились на поезде на южное побережье.

— Как по-твоему, чем они там занимаются? — спросила я у Виталия.

— Я слышала, рыбу ловят, — сказала Ирина.

— Да, ловят рыбу для пенсионеров, — улыбаясь, подтвердил Виталий, и все мы рассмеялись.

— Как сегодня дела в кафе? — поинтересовалась я.

— Работаем без остановки, — ответила Ирина, взяв тряпку, чтобы вытереть скамейку. — Сейчас наплыв поутих. Когда Бетти вернется, нужно будет нанять другую официантку.

— Может, перекусишь? — спросил меня Виталий.

Я покачала головой.

— Я была на торжественном обеде.

— Ты же теперь девушка из общества, — снова засмеялась Ирина.

— Надеюсь, что нет.

— Даже так? — Ирина вскинула брови.

— Даже так.

В эту минуту в кафе вошла пара, и Ирина убежала к ним. Я села у кухонного стола и стала наблюдать, как Виталий нарезает курятину.

— Не позволяй этим девицам портить себе жизнь на новом рабочем месте, — сказал он, взглянув на меня через плечо. — Ты сильнее их. Мы с Ириной как раз сегодня об этом говорили.

Ирина наклонилась к стойке и передала Виталию новый заказ.

— Я говорил Ане, чтобы она не расстраивалась из-за своих коллег, — сообщил он ей и, прочитав заказ, достал из холодильника бутылку молока. — Она сильная и больше походит на австралийца, чем они.

Я не смогла сдержать смех. Ирина повернулась ко мне и кивнула.

— Это правда, Аня. Когда я первый раз увидела тебя на Тубабао, ты была такая тихая и замкнутая. Сейчас ты изменилась.

Виталий приготовил два шоколадно-молочных коктейля и передал их Ирине.

— Ей нравятся австралийские растения, она читает австралийские книги, носит австралийскую одежду и ходит в австралийские клубы. Она — одна из них, — констатировал он.

— Я не одна из них, — возразила я. — Но я люблю их страну больше, чем они сами. Все они души не чают в Великобритании.

С газетой сотрудничала еще одна женщина из так называемого «света», но у нее не было ничего общего с Каролиной или Энн. Звали ее Берта Осборн, она вела кулинарный раздел. Берта была полной женщиной с рыжими волосами, уложенными крупными завитками. Она сотрудничала с газетой лишь потому, что очень любила готовить. Берта приходила в редакцию раз или два в неделю, чтобы просмотреть присланные рецепты и подготовить их для печати в своей рубрике. Для всех у Берты в запасе были улыбка и доброе слово, от лифтера и работника столовой до самого владельца «Сидней геральд» сэра Генри Томаса.

— Аня, я обязательно скажу Диане, чтобы она продвинула тебя. Ты в этом отделе самая умная, — шептала мне Берта каждый раз, когда я отдавала ей рецепты, которые накопились за неделю. Единственными людьми, которые ее совершенно не интересовали, были Каролина и Энн.

— Все равно что разговаривать с кирпичной стеной, — однажды отозвалась о них Берта в случайно услышанном мною разговоре с Дианой.

Диана рассказала мне, что Берта не только является членом многих благотворительных организаций, но еще и каждую неделю сама собирает корзину с едой и относит ее бедным семьям, живущим в центральном районе города. Каждый ее приход в редакцию был подобен глотку свежего воздуха.

Как-то вечером — я тогда проработала в газете примерно год — Берта спросила, могу ли я задержаться после работы, чтобы помочь ей отобрать рецепты для воскресного выпуска. Я с удовольствием согласилась, потому что всегда старалась как можно больше узнать о макетировании и редактировании газеты, к тому же Берта была весьма приятной собеседницей.

Каролина уехала пораньше, чтобы подобрать себе платье для званого ужина, который этим вечером должен был пройти в ресторане «Принсес». Джойс проводила отпуск с мужем и детьми. Энн и остальные журналистки разошлись по домам. Ребекка, Сюзанна и Пегги жили в часе езды от города, поэтому старались не задерживаться на работе. Диана дожидалась, пока ее заберет Гарри. Она была в платье для коктейля, потому что в тот день они отмечали юбилей свадьбы и Гарри обещал отвезти ее в какое-то особенное место.

Берта бегло просмотрела подборку рецептов и выбрала салаг из заливного с лососиной и сырные крекеры с острой приправой как основной материал, но все не могла решить, о каких рецептах написать еще. Я уже хотела предложить ей пирог с лимонной меренгой, когда в кабинете Дианы сначала раздался телефонный звонок, а через секунду ее крик:

— Под трамвай? Господи Боже!

Я обернулась и увидела, как Диана опустилась в кресло. Сердце у меня остановилось. Мне представился Гарри, лежащий на трамвайных рельсах где-то между Роуз-бей и Каслрей-стрит, но Диана поспешно произнесла:

— Каролина.

Мы с Бертой ошарашенно переглянулись. Диана положила телефонную трубку и вышла к нам. Ее лицо стало белым как мел.

— Каролину сбил трамвай на Элизабет-стрит!

Я сидела молча, не зная, что сказать. Каролина мне не нравилась, но я бы никому не пожелала оказаться на рельсах.

— Прошу прощения, — сказала Диана, стискивая виски пальцами. — Я не хотела напугать вас. Она осталась жива, ее просто отбросило в сторону. Сейчас ее отвезли в больницу с переломами руки и ребер.

Берта вскочила с кресла и сжала руку Дианы.

— Это ужасно! — воскликнула она. — На тебе лица нет, давай я заварю чай.

— Разрешите мне, — вмешалась я. — Я знаю, где что.

Пока я засыпала в заварочный чайник чайные листья, Диана пыталась настроить себя на рабочий лад.

— О Боже! — причитала она. — Сегодня же Дэнисоны устраивают торжественный вечер. Надо позвонить Энн и спросить, сможет ли она поехать туда.

— Я позвоню Энн, — мягко произнесла Берта, поглаживая ее по руке. — Где ее номер?

Диана указала на коробку с карточками на своем столе.

— Там.

Пока Берта пыталась дозвониться Энн, я принесла Диане чай.

— Не отвечает! — крикнула Берта из кабинета Дианы. — Может, позвонить другим девочкам?

Диана посмотрела на часы.

— Они не успеют, живут слишком далеко. — Она прикусила губу и стала грызть ноготь, чего раньше никогда не делала. — Если я отменю нашу с Гарри годовщину ради праздника в честь совершеннолетия очередной светской львицы, он разведется со мной. Я сама упросила его устроить нам годовщину. — Она почти плакала.

Берта положила трубку и вышла из кабинета.

— Пошли Аню. Она милая девушка и знает, как вести себя в обществе. Она справится.

Диана посмотрела на меня, улыбнулась и пожала плечами.

— Не могу. В любом другом случае я бы, разумеется, послала Аню, но это слишком торжественное мероприятие. Там будет даже сам сэр Генри. Нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы что-то пошло не так.

— Позвони Стэну в фотоотдел, — посоветовала ей Берта. — Скажи, что тебе нужен лучший фотограф, который ориентируется в обстановке. Он бы помог Ане. Ей придется только записывать имена всех присутствующих. Да не волнуйся ты так, она прекрасно все сделает.

Диана снова посмотрела на часы, потом перевела взгляд на меня.

— Аня, ты согласна? Возьми что-нибудь из шкафа, потому что тебя не пустят в повседневной одежде, а переодеться дома ты уже не успеешь.

Диана имела в виду большой платяной шкаф, где хранилась одежда всех сотрудниц женского раздела. Диана, Каролина и Энн могли себе позволить каждый раз покупать новые платья за свой счет, но остальные журналистки были обычными девушками из семей со средним достатком, и подобная роскошь им была не по карману. Поэтому, чтобы помочь им, Диана собирала платья с фотосессий и демонстраций мод, оставляла у себя пробные образцы одежды, которые присылали в редакцию. Я была выше остальных девушек, но стройнее. Перебрав все, что висело на вешалках, я выбрала платье без бретелек, но, примерив, обнаружила, что в нем сломана молния. Я написала записку «В ремонт» и приколола ее к платью. Жаль, что этого не сделала та, которая последний раз его надевала. Времени на то, чтобы вернуться домой и надеть платье, которое подарила мне Джудит, действительно не осталось, поэтому пришлось довольствоваться розовым платьем из тафты с бантами на плечах. На талии было небольшое коричневое пятнышко, но я понадеялась, что в темноте его никто не заметит. Остальные платья были на меня или слишком велики, или слишком малы. В тот вечер мои волосы были зачесаны наверх, и, несмотря на то что отдельные пряди выбились из уложенного валика на затылке, времени что-то менять тоже не осталось. Перспектива предстать перед целой армией каролин и энн меня совсем не радовала, но и Диану подводить не хотелось.

Фотограф дожидался меня внизу в коридоре. Увидев его, я чуть не вскрикнула. Он был в блестящей куртке и брюках-дудочках. Между отворотами брюк и туфлями выглядывали белые носки. У него были длинные бакенбарды и лоснящиеся черные волосы. Больше всего он был похож на одного из рок-н-ролльщиков с Кросс.

— Привет, я Джек, — сказал он, пожимая мне руку. От него сильно пахло сигаретным дымом.

— Аня, — сказала я, заставив себя улыбнуться.

Ресторан «Принсес» был всего в нескольких кварталах от нас, поэтому мы решили пойти туда пешком. По дороге Джек объяснил, что прием, на который мы идем, очень важное светское мероприятие. Признаться, мне об этом не нужно было напоминать, поскольку я и так ужасно волновалась. Этот торжественный бал в честь двадцатиоднолетия дочери давал Филипп Дэнисон. Дэнисоны являлись владельцами самой большой в Австралии сети универмагов, потому, исходя из интересов рекламы, газета активно интересовалась этой семьей. По той же причине владелец «Сидней геральд», сэр Генри Томас, собирался посетить празднество.

— Джек, мне первый раз поручили такое серьезное задание, — призналась я, — и надеюсь, что ты подскажешь мне, кого нужно фотографировать.

Джек извлек из пачки в верхнем кармане куртки сигарету, понюхал ее и засунул за ухо.

— Почти все, кто имеет хоть какой-то вес в Сиднее, будут там, — сказал он. — Но знаешь, что на самом деле будет интересовать присутствующих на этом вечере больше всего?

Я покачала головой.

— Сегодня впервые за последние двадцать лет в одном месте окажутся Генри Томас и Роланд Стивенс.

Имя последнего я слышала впервые, поэтому не смогла по достоинству оценить всей значимости этого события и продолжала смотреть на Джека.

— Ах да. — Он улыбнулся. — Я забыл, что ты недавно живешь в этой стране. Роланд Стивенс — крупнейший оптовый торговец тканью и шерстью в Австралии. Его можно назвать одним из самых богатых людей в нашей стране, но ему так же необходимо покровительство Дэнисона, как и сэру Генри.

— Все равно не понимаю. — Я пожала плечами. — Ну и что, если они окажутся рядом? Они же не конкуренты.

Джек лукаво улыбнулся.

— Тут дело не в бизнесе. Это вражда из-за женщины. Прекрасной женщины по имени Марианна Скотт. Она была невестой сэра Томаса… до того как ее у него отбил Роланд Стивенс.

— Она тоже приглашена? — спросила я, начиная думать, что все это мероприятие будет больше похоже на ночь в клубе «Москва — Шанхай», чем на светский раут в Сиднее.

— Нет, — ответил Джек. — Ее уже давно нет. Оба они женаты на других женщинах.

Я покачала головой.

— Кто их разберет, этих богатых?

Когда мы с Джеком добрались до «Принсес», нам пришлось ожидать с остальными представителями прессы, пока нас позовут внутрь. Понимая, что это произойдет не раньше, чем соберутся все важные гости, я стала наблюдать за прибывающими гостями. К красной дорожке подъезжали «роллс-ройсы». Женщины в платьях от Диора и Баленсиага сияли белозубыми улыбками, мужчины в смокингах высокомерно поглядывали на представителей прессы, и вскоре я почувствовала себя еще более неуверенно в своем невзрачном платьице. Я увидела сэра Генри Томаса, который выходил из машины со своей супругой. Мне много раз попадались его фотографии в газете, но я никогда не встречалась с ним лично. У меня была слишком скромная должность, чтобы быть представленной ему.

Несмотря на то что в ресторан уже вошли более ста человек, каждый вновь прибывший давал на чай коридорным, которые открывали им дверь. Я обратила внимание на одного мужчину, который приближался к двери. Он был широк в плечах и высок, а его голова напоминала по форме глыбу гранита. Он достал из кармана несколько монет и подбросил их в воздух, заставив коридорных ловить их, толкаясь и отпихивая друг друга.

Эта сцена показалась мне отвратительной, и я отвернулась.

После того как прибыли все особо важные персоны, прессе разрешили зайти. Берта несколько раз водила меня на обед в «Принсес», поэтому его интерьер был знаком мне: белые стены, белые скатерти на столах и огромные зеркала. Как и в «Романос», здесь была танцевальная площадка, но ковры вокруг нее были розовыми. «Чтобы подчеркнуть красоту женских лиц», — пояснила мне Берта.

Некоторые гости уже заняли свои места за овальными столами у танцплощадки и теперь наблюдали, как готовится к выступлению оркестр. Но большинство людей все еще непринужденно беседовали, и Джек сказал, что нам нужно работать как можно быстрее, пока они не слишком увлеклись разговором и еще не раздражены нашим желанием запечатлеть их.

— «Сидней геральд». Позволите вас сфотографировать? — спрашивал Джек у очередной группки людей, хотя его камера щелкала еще до того, как они успевали ответить. После этот к гостям подходила я, извинялась и записывала имена всех, кто попал в кадр, в записную книжку. Затем я догоняла Джека, который к этому времени уже находился у следующей группы. Большинство гостей вели себя вежливо, особенно жены бизнесменом, которые сами были заинтересованы в том, чтобы фотографии их мужей как можно чаще мелькали в газетах. Но один молодой человек, болтавший с друзьями, увидев нас, повернулся, смерил меня и Джека презрительным взглядом и небрежно махнул рукой.

— Что ж, если это входит в ваши обязанности, фотографируйте. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы остались без работы, — сказал он.

Мы успели снять всех членов семьи Дэнисон, в том числе Сару, которая не так давно осталась без жениха, и даже самых красивых подруг именинницы Рут Дэнисон. Джек осмотрел зал, проверяя, не пропустили ли мы кого-нибудь.

Его глаза были похожи на глаза ястреба, высматривающего жертву.

— В газету это не пойдет, но для полноты картины его лучше сфотографировать, — произнес он, увлекая меня за собой.

Пробираясь сквозь толпу, я поняла, что мы направляемся к тому мужчине, на которого я уже обращала внимание раньше, — именно он швырял монеты в коридорных. Сейчас этот человек стоял рядом с престарелой парой. Я собралась спросить Джеки, кто это, но он уже успел подойти к мужчине и попросить у него разрешения сфотографировать. Его собеседники посторонились, а сам мужчина приподнял подбородок, чтобы лучше смотреться в кадре. Блеснула вспышка.

— Прошу прощения, сэр, — обратилась я, продвигаясь вперед. — Не могли бы вы представиться?

На долю секунды мне показалось, что в зале наступила гробовая тишина. Глаза мужчины округлились, рот передернулся, по он не произнес ни слова. Я посмотрела на пару, с которой он только что разговаривал, — в их глазах застыл ужас.

Джек кашлянул и оттянул меня в сторону за пояс платья.

— Аня, — шепнул он, — это Роланд Стивенс.

Я почувствовала, как по спине пополз неприятный холод. Когда я торопливо направилась за Джеком к выходу, появилось ощущение, будто глаза всех присутствующих были устремлены на меня. Мы прошли мимо журналистки из другой газеты, лицо которой так и сияло от удовольствия. Я уже представляла себе, что она напишет в своей статье для утреннего выпуска: «В „Сидней геральд“ посчитали возможным послать на одно из главных светских мероприятий сезона совершенно неподготовленную юную журналистку, нарядив ее в безвкусное платье… Невероятно, но эта особа даже не знала, кто такой Роланд Стивенс! Позор!»

— Мне так стыдно, Джек, — виновато произнесла я, когда мы вышли на улицу.

— Это вина Дианы, а не твоя, — ответил Джек. — Если Каролина не смогла приехать, ей нужно было идти самой.

Мне стало страшно.

— У нее будут неприятности?

— Ну посуди сама: сэр Генри был там. И Роланд Стивенс не упустит возможность лишний раз позлорадствовать по поводу того, что сэр Генри принимает на работу неквалифицированных работников.

Всю ночь я ворочалась в постели и не могла уснуть. Один раз мне даже пришлось встать, потому что меня тошнило, хотя с обеда я ничего не ела. Одно дело, если уволят меня, но потянуть за собой Диану… Немыслимо! В душе я проклинала Сидней, а точнее его светское общество. Почему я не осталась в кафе, где самой большой проблемой, с которой мне приходилось сталкиваться, была ошибка в заказе, когда кто-нибудь из посетителей напоминал, что он просил сделать молочный коктейль без мороженого?

Утром следующего дня, который, как я считала, станет моим последним днем в «Сидней геральд», я надевала черно-белое платье с таким чувством, с каким наряжают в последний путь покойника. Если меня уволят с объявлением выговора за то, что я не знала, кем был тот мужчина, можно смело считать, что путь в мир моды мне заказан. Но мне было жаль только Диану.

Когда я зашла в наш отдел и заметила на себе сочувствующие взгляды остальных девушек, я поняла, что история о моем вчерашнем фиаско уже облетела всех. Энн в своем кабинете хлопотливо переставляла с места на место какие-то папки. Я уже достаточно долго с ней проработала и знала, что это верный признак того, что она возбуждена. Я подумала, что, скорее всего, она метит на место Дианы. Я решила не тянуть резину, а сразу пойти к Диане и покаяться. Набравшись мужества, я зашла в ее кабинет, но, увидев меня, Диана, как всегда, приветливо улыбнулась.

— Я провела чудесный вечер, — сказала она, прямо-таки лучась от удовольствия. — Гарри устроил водную прогулку по гавани с ужином на палубе. И никаких светских лиц! Настоящее блаженство.

Наверное, она еще не слышала, что произошло вчера вечером, Я хотела спросить у нее разрешения сесть и все рассказать, но не успела открыть рот, как она произнесла:

— Очень хорошо, что ты надела сегодня это чудесное платье, потому что сэр Генри попросил нас зайти к нему в десять часов.

Я попробовала было возразить, сообщив, что мне нужно срочно с ней поговорить, но тут у нее на столе зазвонил телефон.

Когда Диана начала с кем-то обсуждать статью о приданом, которая пойдет в следующий выпуск, я поняла, что это надолго. Выйдя из кабинета Дианы, я помчалась в туалет, потому что мне показалось, что меня вот-вот стошнит. Но холод выложенных плиткой стен успокоил меня. Убедившись, что в кабинках никого нет, я подошла к зеркалу. «Возьми себя в руки и доведи начатое до конца, — мысленно приказала я, глядя самой себе в глаза. — Бери вину на себя. Действуй профессионально ради Дианы».

Ровно в десять мы с Дианой спустились на нижний этаж, где располагался офис руководства. Секретарь сэра Генри провел нас к его кабинету. Шеф с кем-то говорил по телефону, обсуждая цены на бумагу, и махнул нам рукой, чтобы мы садились. Я опустилась в кожаное кресло, которое стояло рядом с его рабочим столом. Оно было такое низкое, что мои колени оказались почти на уровне глаз.

Я осмотрелась вокруг. На стенах висели портреты представителей династии Томасов, которые возглавляли компанию раньше. Кроме того, я заметила и несколько художественных картин, по лишь на одной смогла опознать нимф, парящих в небе. Скорее всего, она принадлежала кисти Нормана Линдсея[15].

— Прошу прощения за то, что заставил себя ждать, — извинился сэр Генри, кладя трубку. Никогда раньше мне не приходилось видеть его с близкого расстояния. У него было лицо театрального актера, сосредоточенное, покрытое глубокими благородными морщинами. Мне он не стал представляться. Да и зачем ему было это делать, если через пару минут я навсегда исчезну из его поля зрения.

— Присядем за стол. Я хочу вам кое-что показать. — Шеф встал с кресла и пригласил нас занять места за длинным, с виду средневековым столом, вокруг которого стояли кресла с высокими спинками.

Я посмотрела на Диану, пытаясь понять, что она думает в эту секунду.

Мы сели за стол, а сэр Генри взял с полки папку. К моему удивлению, он обратился ко мне:

— Как вам, Аня, вероятно, известно, газеты живут рекламой. Деньги, которые платят за рекламу, решают все. Особенно сейчас.

О Боже, подумала я, он собирается устроить мне судилище.

Сэр Генри провел рукой по волосам.

— Косметические компании, которые помещают в нашей газете свою рекламу, недовольны тем, что, в отличие от американских и европейских газет, у нас нет рубрики, посвященной косметике и макияжу.

Я кивнула и снова посмотрела на Диану. Она довольно улыбалась. Я начала подозревать, что ей было известно что-то такое, о чем не знала я.

Сэр Генри положил передо мной рекламу Хелены Рубинштейн.

— Мы с Дианой обсудили этот вопрос и решили доверить ведение этой рубрики вам. Она сказала, что вы во многом помогали Берте и к тому же часто сами подбирали материал, достойный внимания.

Я вытерла вспотевшие ладони о нижнюю сторону стола. Его предложение было совсем не тем, чего я ожидала, но я все еще могла более-менее здраво мыслить, поэтому согласно кивнула головой.

— Диана считает, что у вас есть задатки к такому роду деятельности. Кроме того, я убежден, что вы достаточно умны и обладаете хорошим чувством юмора. Если бы дело дошло до конкурсного отбора, все равно в нашем коллективе симпатичнее вас девушки не нашлось бы, а для редактора рубрики, посвященной вопросам красоты, это очень важно, — продолжил сэр Генри и неожиданно подмигнул.

Мне стало казаться, что от недостатка сна у меня начались галлюцинации. Когда это сэр Генри имел возможность убедиться в том, что я умна и обладаю хорошим чувством юмора? Уж не прошлым вечером, это точно.

— О чем будет говориться в этой рубрике? — спросила я, удивившись, что мне удалось четко сформулировать умный вопрос.

— Мы планируем две части, — пояснила Диана, поворачиваясь ко мне. — Первая будет посвящена новинкам, и ты сможешь писать о новых товарах, которые выходят на рынок. А во второй будут даваться советы по вопросам косметики. Тут нет ничего сложного, к тому же я буду курировать твою работу.

— Частности мы сможем обсудить позже, — сказал сэр Генри, направляясь к своему столу, чтобы ответить на телефонный звонок. — Я просто хотел встретиться с вами, Аня, чтобы узнать, что вы думаете об этой идее.

Мы с Дианой вышли из его кабинета. Поднимаясь по лестнице к нашей редакции, Диана взяла меня за руку и прошептала:

— Я несколько месяцев пыталась уговорить его сделать новую рубрику, посвященную косметике, и предлагала тебя на пост ее редактора. Но сегодня утром, как только я пришла, на меня набросились: «Давай! Скорее к сэру Генри!»

Внизу открылась дверь на лестницу, и меня окликнул сэр Генри.

— Иди, — сказала Диана. — Я подожду тебя наверху.

Сэр Генри дожидался меня в кабинете. Когда я вошла, он закрыл за мной дверь, но не пошел на свое место, а остался стоять рядом.

— Еще один момент, — произнес он, и на его морщинистом лице заиграла озорная улыбка. — Мне показалось, что ваш вчерашний поступок был достаточно остроумным. Я имею в виду, когда вы притворились, что не знаете, кто такой Роланд Стивенс. Эта милая выходка стала предметом обсуждения на весь вечер. Кое-кто даже посоветовал мне повысить вас за это. Разумеется, австралийской девушке подобная шалость не сошла бы с рук, но вы вели себя так естественно… — Шеф прищурил глаза. — Этот человек стал настолько самонадеянным, что его уже давно надо было спустить с небес на землю.

Хотя меня и прозвали «редактором красоты», я продолжала оставаться не более чем посредственной журналисткой, но меня это, честно говоря, не очень беспокоило. Все равно это лучше, чем быть девушкой на побегушках. К тому же я стала зарабатывать немного больше. Но самое приятное в этой должности заключалось в том, что меня стали серьезно воспринимать ни всех светских мероприятиях. Женщины меня даже побаиваться. Они думали, что, глядя на них, я замечаю какие-то изъяны на их коже или волосах. Частенько меня отводила в сторону жена какого-нибудь известного политика или бизнесмена и просили ни советовать, как ей поступать с первыми морщинками или седыми волосами.

— А вот и наша гуру красоты, — смеялась Берта каждый раз, когда я входила в редакцию. И этот титул как нельзя лучше под ходил мне. Каждую неделю в своей рубрике я рассказывала женщинам, как делать себя привлекательными. Я советовала натирать локти лимонными половинками, чтобы они не темнели, или втирать вазелин в кутикулы, чтобы ногти были крепкими Сама я ничего этого не делала, только тщательно очищала кожу лица, перед тем как ложиться спать. Я работала, ходила на танцы с Джудит и Адамом, слушала пение Ирины в кафе, и мой второй год в Австралии незаметно подошел к концу. На Рождество Ирина и Виталий объявили о своей помолвке; свадьбу они собирались сыграть в ноябре следующего года. Помимо того что я все еще ужасно скучала по матери, в Австралии мне жилось прекрасно. Мне казалось, что 1952 год будет для меня лучшим годом моей жизни. Но я ошибалась. Случилось нечто такое, что снова перевернуло мой мир с ног на голову.

Однажды вечером после работы я вернулась на Поттс-пойнт и обнаружила, что никого не было дома. Я знала, что Ирина с Виталием отправились в кино. На журнальном столике лежала записки от Бетти, в которой она сообщала, что пошла мыться в баню. Они даже нарисовала карту на тот случай, если я решу присоединиться к ней. В тот день было жарко. Стоял настоящий австралийский зной. Была уже половина восьмого, но солнце все еще ярко светило на небе. Я сбросила с ног туфли и распахнула все окна и двери.

Ни балконе я увидела Розалину в китайской соломенной шляпе. Она полулежала в плетеном кресле и наслаждалась первыми дуновениями вечернего бриза с моря. С улицы доносились веселые крики детей, которые поливали друг друга из шланга.

— Вот такую погоду австралийцы и называют «тошнотворном жара», — сказала Розалина.

Я спросила, не хочет ли она лимонада.

— Спасибо. Сегодня тебе пришла телеграмма, Аня, — сообщила она. — Я положила ее на столе в кухне.

Я поспешила в кухню, теряясь в догадках, кто мог прислать мне телеграмму. Сердце радостно дрогнуло, когда я вскрыла концерт и увидела, что телеграмма была от Дэна Ричардса, моего американского друга. В послании говорилось, что он приезжает и Сидней на следующей неделе и просит встретиться с ним в консульстве во вторник в одиннадцать часов.

— Вот это да! — крикнула я, выбегая на балкон к Розалине. — Это от Дэна, моего старого друга, того, который пытался помочь нам выехать в Америку. На следующей неделе он приезжает в Сидней и хочет встретиться со мной.

Для меня не могло быть более приятной неожиданности, чем снова встретиться с Дэном. Последние два года наша переписки сводилась к тому, что мы чаще всего поздравляли друг друга с Рождеством или Пасхой и редко посылали письма. К тому времени у него уже было двое детей.

— Заморский гость! Чудесно! — воскликнула Розалина, поправляя шляпу так, чтобы лучше меня видеть. — Он приезжает с женой и детьми?

— Не знаю, — ответила я. — Наверное, да, хотя младшему всего-то пять месяцев. Вероятно, он едет сюда или отдыхать, или по работе.

Я снова прочитала телеграмму. Меня удивило, что Дэн решил послать мне именно телеграмму, а не письмо, где мог бы более подробно обо всем написать. Хотя я никогда не встречалась с его женой Полли, мне всегда ужасно хотелось ее увидеть, поэтому я надеялась, что и она приедет с ним. Дэн всегда говорил, что его супруга — энергичная и умная женщина. Я понимала, что женщине надо обладать исключительными качествами, чтобы вызвать у мужчины такое отношение к себе.

В тот день, на который была намечена встреча с Дэном, я проснулась в пять утра. Ночью я спала крепко, но, проснувшись, уже не могла оставаться в кровати ни минутой дольше — так мне не терпелось снова его увидеть. Свое лучшее летнее платье я выгладила и повесила на дверцу шкафа еще вечером. Это вишневое платье со шляпкой было одним из творений Джудит. Шляпку украшали цветы гардении. Само по себе платье было довольно простым, хотя и подчеркивало фигуру, однако шляпка придавала наряду индивидуальность. Встреча с Дэном была первым представившимся мне случаем надеть обновку. Я тихо выскользнула из кровати, чтобы не разбудить Ирину, и пошла в кухню. Там я заварила себе чай, поджарила тост с мармеладом и на цыпочках вышла на балкон, стараясь не шуметь и не разбудим Бетти, спавшую на кушетке. Честно говоря, Бетти отличалась крепким сном, и мне вряд ли удалось бы нарушить ее отдых. Едва надев пижаму и сеточку для волос, она выпадала из окружающего мира до утреннего сигнала будильника.

На улице было по-летнему зелено, вода в гавани блестела и лучах утреннего солнца. Мне не верилось, что уже через несколько часов я снова увижу Дэна Ричардса. Я закрыла глаза и представила его себе таким, каким запомнила во время культурно-языковых вечеров в Шанхае. Он был вежливым и энергичным, очень старался правильно произносить слова, которые я записала ему. Вспомнив его рыжие волосы и веснушки, я засмеялась. А каким у него была очаровательная озорная улыбка! Когда-то мне казалось, что я могла бы влюбиться в него. Эта мысль меня тоже рассмешила: хорошо, что до этого так и не дошло. Он был обаятельным человеком, но мы бы не смогли жить вместе. Кроме того, что он уже был женат и безумно любил свою жену, ему вряд ли удалось бы меня понять. Но я была рада, что мы остались хорошими друзьями. Он всегда прекрасно относился ко мне. Мне повезли, что именно Дэн поддержал меня, когда мне нужна была помощь.

В животе неприятно кольнуло. Еще одно воспоминание всплыло в памяти, как обломок затонувшего корабля, появившийся из морских пучин. Оно никак не сочеталось с приятным утренним ветерком с моря и тем ощущением полного счастья, которое я испытывала всего мгновение назад. Другой день, другой город, другое консульство… «Я ищу своего мужа». Звуки далекой канонады. Ужас в глазах людей, набившихся в коридоры. «Прошу вас, не беспокойтесь, у нас тут полнейший хаос». Китайские древности и книги, частично запакованные в коробки. Фотография мужчины, которого я любила. Мрачный изгиб рта Дэна. «Аня, это ваш муж? Дмитрий Любенский?» Готовый к отплытию корабль в порту. Из трубы валит дым. «Господи, Аня!» Дэн, который одной рукой держит мой багаж, а другой сжимает локоть, чтобы я не упала. Руки, вцепившиеся в бумаги. Ноги, подкашивающиеся от перенесенного потрясения. «Поверьте, когда-нибудь вы будете рады, что не носите фамилию этого человека».

Аня.

Мутные воды реки снова превратились в голубую поверхность гавани.

— Аня.

Ирина вышла на балкон и протягивала мне тарелку с яичницей и беконом.

— Который час? — спросила я, обернувшись к ней через плечо. Улыбка исчезла с ее лица.

— Аня, — снова позвала Ирина, и я заметила, как потемнели ее глаза. — Почему ты плачешь?

К счастью, оказалось, что американское консульство в Сиднее не имело ничего общего с тем, которое находилось в Шанхае, за исключением звездно-полосатых флагов, вывешенных при входе. Интерьер, отделанный кожей и деревом, был выдержан в деловом стиле. Охранники в форме стояли с важными и серьезными лицами. Здесь не ощущалось стремления к роскоши, как в подобном заведении в Шанхае. Дэн Ричардс уже ждал меня, сидя в кресле. Закинув ногу на ногу, он читал «Дейли телеграф». Сложенная пополам газета полностью закрывала его лицо, но я определила, что это был он, по рыжим волосам, торчащими над газетой, и длинным тонким ногам.

Я подкралась к нему и опустила сверху на газету руку.

— Нужно читать мою газету, а не конкурентов, — сказала я.

Дэн опустил газету и поднял на меня глаза; на его лице расцвела улыбка.

— Аня! — воскликнул он, вскочил с кресла, обнял меня за плечи и поцеловал в щеку. Дэн совсем не изменился и, как и раньше, был похож на большого мальчишку, хотя и стал уже отцом двоих детей. — Аня! — снова крикнул он. — Ты прекрасно выглядишь!

Охранники и регистратор покосились на него, недовольны, тем, что он нарушил спокойствие, царившее здесь. Но Дэн, не обращая на них внимания, продолжал говорить так же громко.

— Пойдем, — сказал он, беря меня под руку. — Тут недалеко есть место, где мы сможем выпить кофе и перекусить.

Ресторан, в который повел меня Дэн, назывался «Хаундс». Он производил впечатление именно такого места, где обычно обедают дипломаты. Здесь было изысканно, красиво, но в то же время уютно. Высокий потолок украшала лепнина, рядом со стола ми из темного дерева стояли массивные кресла. В воздухе витал запах, похожий на запах кожи и книг. В зале был и открытый камин, которым, естественно, в это время года никто не пользовался. В распахнутые окна врывался свежий ветерок. Нас с Дэном посадили у окна, которое выходило во двор, заставленный глиняными горшками с карликовыми лимонными деревьями и кадками с пышно разросшимися декоративными растениями.

Официант помог мне сесть и, вежливо улыбаясь, протянул меню. Когда он удалился, Дэн проводил его взглядом и усмехнулся.

— Аня, ты его очаровала. Ты просто ослепительна. Я и сам расцвел рядом с такой красавицей, а ведь я старый женатый мужчина.

Я хотела расспросить его о Полли и детях, как они устроились, но официант вернулся слишком быстро, и шанс был упущен.

— Черт возьми! От одних названий у меня слюнки текут, — сказал Дэн, поднимая на меня глаза поверх раскрытого меню. — Как ты отнесешься к раннему обеду? Я слышал, здесь прекрасно готовят жареного цыпленка.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Это был все тот же весельчак Дэн, по что-то в выражении его лица, какая-то искорка в глазах свидетельствовали о том, что он явно обеспокоен.

Подошел официант с блокнотом в руках, записал наш заказ — жареный цыпленок для Дэна и грибной суп для меня — и важно удалился. Я вновь заметила тревогу, промелькнувшую во взгляде Дэна. Несколько раз он нервно сглотнул, и я заметила, как у него дернулся кадык. Впервые за день у меня появилось нехорошее предчувствие. Мне стало страшно от мысли, что случилось нечто ужасное с его женой и детьми. Но нет, он бы обязательно мне об этом сообщил до приезда. Может, он просто устал? Путь из Нью-Йорка в Сидней неблизкий.

Дэн взял из корзинки булочку и принялся намазывать на нее масло, посматривая на меня и улыбаясь.

— Не могу привыкнуть к тому, что ты так потрясающе выглядишь, Аня. Теперь я понимаю, почему ты нашла себя в деле, связанном с красотой. Расскажи, как проходит твой обычный рабочий день в газете.

Точно, что-то было не так. Душа Дэна не на месте, это очевидно. Однако я решила поговорить об этом позже, когда принесут еду. Судя по его поведению, он собирался сказать мне что-то важное, и я не хотела, чтобы официант помешал нам. Поэтому я позволила увлечь себя в обычный приятельский разговор о повседневных вещах: о Сиднее и об Австралии, о Диане и о кафе Бетти, о квартире на Поттс-пойнт и о моей любви к австралийской моде.

Мне уже начало казаться, что о нашем заказе благополучно забыли. Когда же тарелки наконец заняли свои места на столе, Дэн сразу же набросился на еду, не сказав ни слова о том, что было у него на уме.

— Как суп? — поинтересовался он. — Почему в такой жаркой стране мы едим горячие блюда? Неправильно это. Хочешь цыпленка попробовать?

— Дэн.

Он посмотрел на меня, все еще улыбаясь.

— Где Полли?

— В Америке. С детьми. У них все хорошо, — сказал он, отрезая кусочек от цыпленка и кладя его на мою тарелку. — Представляешь, Елизавета сейчас находится с визитом в Америке.

— Так ты сюда приехал по делам? — спросила я дрогнувшим голосом.

Дэн посмотрел мне в глаза. Это был честный, полный сочувствия взгляд человека, который не желает скрывать правду от своего друга. Он положил вилку, нахмурился. Настроение изменилось так быстро, что я оторопела. Кровь отхлынула от моего лица и стала молотить по барабанным перепонкам. Что бы он ни собирался сказать мне сейчас, что-то лежало между нами, сокрытое мгновением безмолвия, как тело в морге под клеенкой, ожидающее опознания. Дэн глубоко вздохнул. Мое сердце сжалось.

— Аня, — начал он, — я приехал в Австралию не по делам, Я приехал для того, чтобы сказать тебе что-то очень важное.

Итак, назад пути нет. Я сама сделала все, чтобы услышать то, что тревожит и мучает Дэна. Возможно, если бы я не стала спрашивать, он бы и не стал ничего говорить. Добрых новостей, как я поняла, не ожидалось; это чувствовалось по непривычным модуляциям его голоса. Разговор наш будет о чем-то нехорошем, о чем-то таком, что лучше даже никогда не затрагивать. Но о чем же?

— Аня, я не спал целую неделю, — сказал Дэн. — Я никак не мог решить, как мне лучше поступить. Я знал из твоих писем и еще раз убедился в этом, встретив тебя сейчас, что в новой жизни и в новой стране, которая приняла тебя, ты счастлива. Я десять раз садился писать тебе письмо, но каждый раз, не дописав, выбрасывал его. То, что я должен тебе сообщить, нельзя передать в письме. Поэтому я приехал сам, уповая на твою силу духа и зная, что тебя поддержат настоящие друзья.

Его речь получилась такой многословной, что от нервного напряжения я чуть не начала истерически смеяться.

— Что случилось? — Мой голос звучал спокойно, но в душе все кричало от страха.

Дэн протянул через стол руку и сжал мою ладонь.

— У меня есть новости о твоем муже, Дмитрии Любенском.

У меня перед глазами поплыли круги. Я откинулась на спинку стула. Со двора подул прохладный бриз, который принес с собой запах шалфея и мяты. Дмитрий. Муж. Дмитрий Любенский. Я еще раз повторила про себя это имя. Он был частью прошлого и никак не ассоциировался с моей нынешней жизнью. Имя его — это запах бренди и звучание тромбона из оркестра в ночном клубе «Москва — Шанхай». Он — это смокинги, бархатные платья и восточные ковры, но только не сиднейский ресторан, где сидели мы с Дэном. Его не существовало в знойном воздухе и лазури австралийского неба. В голове у меня, словно в калейдоскопе, начали мелькать картинки: тарелка с супом из акульих плавников, толпа, танцующая румбу, комната, заполненная свадебными розами. Я отпила воды, с трудом удерживая бокал в дрожащей руке.

— О Дмитрии? — только и смогла сказать я.

Дэн достал из кармана платок и вытер испарину на лбу.

— Я не знал, как тебе сообщить…

Лицо Дэна, казалось, окутал туман, я почти не слышала его. Упоминание имени Дмитрия было для меня подобно удару, которого не ждешь. Мы собирались выпить кофе и съесть торт. Дэн приехал по делам. Мы должны были все утро смеяться и рассказывать друг другу о своей жизни. Все обернулось иначе. Прошло всего десять минут, а мы с Дэном уже стали совсем другими людьми. Я почувствовала во рту металлический привкус.

— Аня, чуть больше недели назад я сидел за обеденным столом, когда Полли принесла мою почту и газеты. То был обычный рабочий день, с той лишь разницей, что я опаздывал и поэтому собирался просмотреть газеты у себя в кабинете. Одевшись, я взял почту, чтобы положить себе в портфель, но моя рука замерла на полдороге, потому что я заметил фотографию на первой странице. Я сразу узнал его лицо. В статье говорилось, что полиция пытается установить личность этого человека. Он получил огнестрельное ранение во время какого-то ограбления и находился без сознания в больнице.

Я почувствовала, как мои ладони покрылись потом. Они оставляли влажные отпечатки на скатерти, которые были похожи на бабочек. Дмитрий! Ограбление! Ранение! Я попыталась себе представить, как все произошло, но не смогла.

— Когда я увидел фотографию, первая моя мысль была о тебе, — продолжал Дэн. — Стоило ли тебе об этом рассказывать! Все внутри меня кричало, что нет. Ведь у тебя была новая, счастливая жизнь, а то, как этот человек поступил с тобой, иначе как подлостью не назовешь. Бросить молодую жену! Он не мог знать наверняка, что ты успеешь на тот корабль. Если бы ты подождала его еще несколько часов, то опоздала бы и оказалась в руках коммунистов. Тебя бы казнили.

Дэн, насупив брови, откинулся на спинку стула. Он взял с колен салфетку, развернул, свернул ее снова и положил на прежнее место. В голове мелькнуло, что я впервые вижу его разозлившимся.

— Но я понимал, что, следуя гражданскому долгу перед полицией и правительством, я обязан был хотя бы помочь опознать Дмитрия, — сказал он. — Поэтому я позвонил сержанту, имя которого упоминалось в статье. Он записал все, что я сообщил ему, и добавил, что священник в больнице тоже хотел бы встретиться с кем-нибудь, кто знал этого человека. Я не имел ни малейшего представления, зачем ему это нужно, но все равно решил, ЧТО должен и ему позвонить. Когда я дозвонился до больницы, священник сказал, что Дмитрий находится в тяжелом состоянии, После нескольких часов беспамятства он наконец пришел в сознание, но все еще бредил. Он получил ранение, защищая семнадцатилетнюю девушку. Услышав это, я был поражен. «Кто такая Аня? — спросил меня священник. — Он все время зовет Аню». Я сказал, что вылечу к ним ближайшим рейсом.

В зале вдруг стало невыносимо жарко. Раскаленный воздух волнами накрывал нас. Почему было не установить здесь вентилятор? С духотой нужно было что-то делать. Я сняла с головы шляпку и положила ее на соседний стул. Сейчас она казалась совершенно неуместной и легкомысленной вещью. Как глупо было восторгаться ею! Все поплыло у меня перед глазами. Мне показалось, что стул, на котором я сижу, стал расти, а потолок, наоборот, опускаться. Появилось ощущение, будто я несусь на гребне волны и в любой момент могу уйти под воду с головой.

— Аня, для тебя это огромное потрясение, — мягко произнес Дэн. — Принести бренди?

Дэн теперь выглядел лучше. То, чего он так боялся, осталось позади. Внезапно он снова стал самим собой, настоящим другом, который помогал мне преодолеть очередной кризис.

— Нет, — ответила я, хотя зал перед глазами ходил ходуном. — Лучше немного воды.

Дэн дал знак официанту, чтобы тот налил мне воды. Официант старался отводить взгляд и держаться тактично, но в самом его облике чувствовалось что-то неприятное. Бледные руки, которыми он наливал воду, не были похожи на руки человека, а от его одежды исходил запах церкви. В целом он производил впечатление гробовщика, а не официанта.

— Пожалуйста, продолжай, — попросила я Дэна. — Что случилось, когда ты увидел его? С ним все в порядке?

Дэн выпрямил спину. На мой вопрос он не ответил, и у меня появилось предчувствие, что сейчас изменится все. Все, чем я жила после Шанхая, вывернется наизнанку. Я не могла понять Дмитрия. Человек, о котором мне сейчас рассказывали, не был тем, кого я так часто вспоминала. А как же легкая, беззаботная жизнь? Новый ночной клуб? Амелия?

— В Лос-Анджелес я прилетел уже на следующий день после того, как прочитал статью в газете, — говорил Дэн. — Я направился прямиком в больницу, где меня ждал священник. Узнав от меня имя пострадавшего, полиция провела небольшое расследование. Оказалось, что Дмитрий работал на гангстера по имени Циатти, помогал ему вести дела в нелегальном игорном заведении в центре города.

В тот день, когда его подстрелили, он был возле дома какой-то важной шишки. Этот человек не доверял банкам, поэтому поговаривали, будто у него по всей квартире были тайники, где он хранил драгоценности и деньги. Каким-то образом об этом узнал Циатти и решил его обчистить. Легкие деньги не помешали бы ему, тем более что его игорный бизнес шел под уклон.

Прихватив парочку головорезов, он вломился в квартиру, Дмитрия оставили в машине, потому что он был водителем, Однако все пошло не так, как было запланировано. К дому подошла семнадцатилетняя внучка хозяина квартиры, появления которой никто не ожидал. Дмитрий смотрел, как она поднимается по лестнице, понимая, что за дверью ее ждет верная смерть, Он бросился за ней следом. Когда он вбежал в квартиру, Циатти уже успел ударить девушку рукояткой пистолета; завязалась драка, и Дмитрий получил одну пулю в легкие, а другую в верхнюю часть черепа. Крики и выстрелы привлекли внимание соседей, и Циатти с дружками убежал.

— Так он кого-то спас? — спросила я. — Дмитрий спас незнакомую девушку?

Дэн кивнул.

— Аня, когда я видел его в больнице, Дмитрий большую часть времени вел себя как невменяемый. Когда я спросил его, что случилось той ночью, он, похоже, был уверен, что девушка, которую ему удалось спасти, — это ты.

Я почувствовала острую боль в животе. Казалось, во мне пробуждалось нечто такое, что уже много лет пребывало в спячке. Я провела руками по лицу, но не почувствовала ни пальцев, ни щек.

Дэн с тревогой смотрел на меня. Что означал его напряженный взгляд, мне было непонятно. Я вообще утратила способность понимать что-либо.

— У Дмитрия были и моменты просветления, — сказал Дэн. — И в такие моменты он начинал рассказывать мне о девушке, которую когда-то любил. О молодой женщине, которая танцевала с ним болеро. Иногда казалось, что он понимал, кто я такой и что меня привели к нему мысли о тебе. «Передай ей, — умолял он меня, — обязательно передай, что я никогда о ней не забывал. Я сбежал, потому что испугался, а не потому, что не любил ее». «А сможет ли она понять это? — спрашивал я его. — Как мне убедить Аню, если ты бросил ее на верную смерть?» Дмитрий долго не отвечал. Он опустил голову на подушку, глаза у него закатились. Я уже подумал, что он снова впал в кому, но вдруг его глаза открылись, он посмотрел на меня и сказал: «Как только я добрался до Америки, я понял, каким дураком был. Та женщина? Думаешь, она меня любила? Да она бросила меня на следующий же день. Когда я спросил ее, в чем причина, она ответила, что все это было ради того, чтобы насолить Ане. Я не могу объяснить, как она добилась такой власти надо мной, как ей удалось пробудить все плохое, что было во мне. А ведь Аня видела во мне столько хорошего! Наверное, в душе у меня все-таки оказалось больше черного, иначе почему победила Амелия?» Потом пришла медсестра и стала его осматривать, — продолжил Дэн, запуская в свои рыжие волосы пальцы. — Она измерила у него пульс, проверила капельницу и сказала мне, что я и так уже задал ему слишком много вопросов и что мне пора уходить, потому что раненому нужен отдых. Перед тем как выйти из палаты, я обернулся, но Дмитрий уже спал. В коридоре меня ждал священник.

«Дмитрий обратился в МОБ в тот же день, когда приехал в Лос-Анджелес, — рассказал он мне. — Но там никаких записей об Ане Любенской не нашлось, и тогда он попросил проверить имя Аня Козлова. Узнав, что она вернула себе девичью фамилию, мужчина сказал, что теперь он знает, что с ней все будет хорошо, она сумеет выжить».

Я спросил священника, когда Дмитрий рассказал ему об этом, и он ответил, что утром, во время исповеди.

На следующий день я снова отправился к Дмитрию. Его состояние ухудшилось, он был очень слаб. Всю предыдущую ночь я не мог заснуть, такое сильное впечатление произвело на меня общение с ним. «Но ты ведь не вернулся к ней, не так ли? — говорил я ему. — Ты даже не попытался ей хоть как-то помочь». Дмитрий посмотрел на меня печальными глазами. «Я ее слишком сильно любил, чтобы снова заставлять мучиться», — сказал он.

У меня на глаза навернулись слезы. Пока Дэн говорил, в моей душе уже созрело решение: я поеду к Дмитрию, спасу его. Своим поступком он доказал, что не был чудовищем. Он спас семнадцатилетнюю девушку, рискуя жизнью, и спас ее потому, что она напомнила ему меня.

— Как быстро мы сможем добраться до Америки? — спросила я у Дэна. — Когда я его увижу?

Слезы выступили у него на глазах. Мне показалось, что он старел на глазах. Наступил решающий момент. Мы какое-то время смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова. Потом он достал из кармана пиджака коричневый пакет и передал его мне. Я взяла пакет дрожащими руками и повертела его, Из него что-то выскользнуло и со звоном упало на стол. Ключ, Я не видела его уже несколько лет, но узнала сразу. Это был ключ от нашей квартиры в Шанхае.

Чтобы никогда не расставаться.

— Он умер? — собрав последние силы, спросила я Дэна, и у меня по щекам потекли слезы.

Дэн протянул ко мне руки и крепко сжал мои ладони, словно боялся, что я упаду.

Ресторан уже наполнялся людьми. Обеденный наплыв посетителей. Вокруг — улыбающиеся лица. Постоянные посетители рассматривали меню, наливали в бокалы вино, чокались, целовали друг друга. Официант вдруг преобразился; он так быстро бегал от столика к столику, что и не уследишь. Мы с Дэном сидели, взявшись за руки. Дмитрий умер. Я почувствовала, как осознание этого факта медленно проникает в меня, входит в сердце. Парадокс заключался в том, что Дмитрий бежал в Америку за богатством, а нашел там боль и смерть. Я стала беженкой, но никогда по-настоящему не голодала. Все эти годы я пыталась заставить себя ненавидеть Дмитрия, а он думал обо мне каждую секунду.

Я сжала ключ в кулаке.

Чтобы никогда не расставаться.

Позже, намного позже, когда я въехала в новую квартиру на Бонди-Бич и нашла в себе силы достать ключ из коробки, куда спрятала его, получив из рук Дэна, я заказала замок, который бы отпирался этим ключом. Другого способа разделить с Дмитрием жизнь и счастье я не нашла.

Чтобы никогда не расставаться.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

16. Бонди

После новогодних праздников 1956 года прошло несколько дней. Я сидела в своей квартире на Кэмпбэлл-перейд и смотрела в окно, наблюдая за тем, как пляж постепенно заполнялся разноцветной толпой, похожей на ворох ярких одежд в ящике на благотворительной распродаже. В первый день января по морю гуляли волны высотой до пятнадцати футов. Спасатели не знали покоя, оттаскивая от моря горе-серфингистов, желающих покататься на волнах. Они чудом успели спасти двух мальчиков, выброшенных на прибрежные скалы. Но сегодня море успокоилось, на его поверхности лениво покачивались стайки чаек. Стояла ужасная жара, и я открыла все окна. Было слышно, как дети играют на песке, а спасатели дуют в свистки, предупреждая людей, чтобы те не заплывали за флажки. Поверхность океана была спокойна, но под ней скрывались коварные быстрины и водовороты.

Я работала над статьей для женского раздела газеты, куда в прошлом году меня назначили редактором рубрики, посвященной моде. Энн Уайт, отдавшая все силы на описание костюмов, в которых проходила коронация и монарший визит королевы в Австралию, вышла замуж за одного из представителей семейства Дэнисонов. Нюх Энн на последние тенденции в мире моды для семейства потомственных владельцев универсальных магазинов значил больше, чем ее приданое, поэтому ее назначили главным закупщиком готовой одежды в их сиднейский магазин. Мы встречались на различных светских мероприятий и даже пару раз вместе обедали. Ирония заключалась в том, что после не совсем гладких отношений вначале теперь мы нуждались в помощи друг друга.

Для своей статьи я попросила трех ведущих австралийский модельеров предложить собственные варианты свадебного платья для Грейс Келли, которая выходила замуж за принца Монако Ренье. Из всех трех вариантов платье, созданное Джудит было самым красивым (узкое облегающее платье из органзы цвета слоновой кости с лифом из тафты и лебедиными перьями на вороте), но и наряды, предложенные остальными модельерами, тоже были достойны того, чтобы назвать их haute соuture. Одно было в русалочьем стиле — с волнообразными швами и подолом, напоминающим рыбий хвост. Автор другой модели использовал переливающийся шелк, парчу и оторочку соболем. Это платье было представлено русским модельером Алиной, которая, до того как попасть в Австралию, жила в Париже. Подписывая ее имя на обратной стороне фотографий, которые должны были пойти в статью, я задумалась, вспомнив о матери.

Сталин умер в 1953, но это никак не повлияло на все ухудшающиеся отношения между Западом и Советским Союзом, которые скатывались в бездну «холодной войны», из-за чего любой обмен информацией между ними становился невозможным. Отец Виталия так и не получил ответа от своего брата; я же продолжала обращаться во все доступные организации: Русско-Австралийское Общество, Организацию Объединенных Наций, МОБ и множество других гуманитарных обществ, правда, не таких значительных. Но нигде мне не смогли помочь. Начинало казаться, что Россия навсегда перестала быть досягаемой.

Австралия была слишком далека от всего, что связывало нас с матерью. Ни здешние деревья, ни море не ассоциировались у меня с ее образом. Меня до сих пор преследовал страх, что я забуду, как она выглядит, забуду ее руки, оттенок янтарных глаз, запах. И все же я не могла не думать о ней. Даже спустя все эти годы каждое утро я просыпалась с мыслями о матери, и вечером, лежа в кровати, перед тем как выключить свет, старалась представить себе ее облик. Наша разлука длилась уже одиннадцать лет, но где-то в глубине души я по-прежнему верила, что мы с ней когда-нибудь обязательно свидимся.

Я сложила статью и фотографии в конверт и достала одежду, в которой собиралась пойти на работу. Несколько недель назад и подготовила для газеты разворот под названием «Слишком жарко для пляжа», где речь шла о новом стиле — бикини, который вслед за Америкой и Европой начал захватывать и Австралию. Поскольку купальники считались предметами нижнего белья, я поинтересовалась у модели, позировавшей в них, не хочет ли она оставить бикини себе. Но девушка ответила, что у нее и так уже все шкафы забиты купальниками с других фотосессий, поэтому я принесла их домой, выстирала и теперь собиралась взять с собой, чтобы отдать младшим журналисткам. Я открыла шкаф и покопалась в соломенной сумке, в которую сунула бикини, сняв их с бельевой веревки. Но в сумке купальников не оказалось. Ничего не понимая, я раскрыла сумку пошире и еще раз заглянула в нее. Пусто. Может, я так замоталась с работой, что уже отнесла их в редакцию и благополучно забыла об этом? В эту секунду в дверь постучала миссис Гилкрист, хозяйка дома.

— Аня! К телефону! — крикнула она.

Я сунула ноги в сандалии и поспешила в коридор, где стоял общий телефон.

— Привет, — зашипел голос Бетти, когда я подняла трубку. — Дорогуша, ты не могла бы заехать за нами?

— А вы где?

— В полицейском участке. Нас не хотят отпускать, пока кто-нибудь не приедет за нами.

— Что случилось?

— Да ничего особенного.

Я услышала, как где-то неподалеку разговаривала Розалина, затем до меня донесся мужской смех.

— Бетти, если ничего не случилось, что вы вдвоем делаете в полицейском участке?

После секундного замешательства она ответила:

— Нас арестовали.

От удивления я едва не потеряла дар речи. Из трубки послышался голос Розалины, но я не разобрала, что именно она сказала.

— О, — добавила Бетти, — тут Розалина спрашивает, не могла бы ты захватить с собой какую-нибудь одежду для нас?

По пути в полицейский участок я пыталась сообразить, ЧТО такое могли учудить Бетти и Розалина, чтобы их арестовали. Бетти отошла от дел, продав дом на Поттс-пойнт, и купила квартиру с тремя спальнями для себя и Розалины и комнаткой наверху для меня. Виталий с Ириной жили в доме в пригородном районе Тамарама, расположенном недалеко от нас. После переезда в поведении Бетти и Розалины начали наблюдаться какие-то странности. Однажды они отправились на мыс и вместе прыгнули со скалы с ножами в зубах, объяснив, что хотели «сражаться с акулами, чтобы почтить память Би Майлз», которая много лет была местной сумасшедшей на Бонди-Бич. В тот день океан был спокойным, без волн, а вода чистой, так что они бы, конечно, не утонули. Но одного вида наших милых старушек, резвящихся на диком пляже, хватило бы, чтобы не на шутку напугать других отдыхающих. Мы с Ириной заставили Виталия прыгнуть вслед за ними и вытащить их на берег.

— Не надо так переживать, — позже сказал нам Виталий. — Они обе когда-то пережили трагедии, но устояли перед всеми невзгодами, чтобы продолжать жить, невзирая ни на что, теперь у них наступил такой момент в жизни, когда им захотелось отпустить тормоза и пожить в свое удовольствие. Им так же, как и вам, повезло встретить друг друга.

Собираясь в полицию, я не стала звонить Виталию и Ириие, Ирина была на четвертом месяце беременности, и мне не хотелось ее волновать. И почему Бетти с Розалиной не увлеклись рисованием или игрой в бинго, как остальные старушки? Мимо меня с грохотом промчался трамвай, я подняла глаза и случайно заметила одинокую пожилую женщину, сидевшую на скамейке в парке. Она бросала чайкам кусочки хлеба. Эта картина оставила глубокий след у меня в душе. Неужели и я лет эдак через пятьдесят тоже буду приходить на берег моря и в одиночестве кормить чаек?

Когда я вошла в полицейский участок, Бетти с Розалиной сидели в коридоре в пляжных халатах. Бетти пускала кольцами сигаретный дым. Увидев меня, Розалина усмехнулась. Рядом с ней, уперев локти в колени, в глубокой задумчивости сидел пожилой мужчина в белой майке и шортах. Цвет его тела напоминал цвет кожаного ремня. В углу напротив я заметила солидного вида мужчину в смешном купальном костюме и шортах, который прижимал к челюсти пакет со льдом. Я прочитала на ленточке, украшавшей его соломенную шляпу, слово «инспектор».

Дежурный сержант встал из-за стола.

— Мисс Козлова?

Я посмотрела на Бетти и Розалину, но на их лицах застыло непроницаемое выражение.

— Что случилось? — спросила я у сержанта, садясь на стул, который стоял перед его столом.

— Не беспокойтесь, — шепнул он. — Ничего серьезного не произошло. Просто пляжный инспектор слишком строго относится к правилам соблюдения «благопристойности».

— Благопристойности? — воскликнула я, услышав со стороны Розалины и Бетти ехидный смешок.

Сержант выдвинул один из ящиков стола и извлек из него диаграмму, изображающую мужчину и женщину на пляже. Он положил ее передо мной. Фигуры на рисунке были покрыты линиями и обмерами. Меня качнуло. Благопристойность. Что же, и конце концов, натворили Бетти с Розалиной?

Сержант стал тыкать ручкой в различные участки картинки и пояснять: плавки должны быть в длину не менее трех дюймов, на женских купальниках обязательно должны присутствовать бретельки или другие средства поддержки.

Ничего не понимая, я покачала головой. И у Розалины, и у Бетти были красивые сплошные купальники. Я сама купила их в магазине «Дэвид Джоунс» и подарила им на прошлое Рождество.

— Купальники ваших бабушек, — снова перешел на шепот сержант, — несколько мелковаты.

Бетти с Розалиной снова прыснули. И тут до меня дошло.

— О Господи! Не может быть!

Я шагнула к Бетти и Розалине.

— А ну-ка! — велела я. — Распахните халаты.

Розалина с Бетти раскрыли халаты и с важным видом прошлись по коридору, изображая походку моделей. На Бетти была юбка саронг и верх от бикини без бретелек. Костюм Розалины имитировал смокинг с У-образным вырезом на шее. Это были бикини, оставшиеся после модельной фотосессии. И хотя обе женщины для своих лет имели неплохие формы, костюмы все же создавались для молодых особ. Купальник свободно болтался на худых бедрах Бетти, а бюст Розалины не совсем подходил под стандарт, на который был рассчитан низкий вырез модного купальника. Но это не мешало им уверенно прохаживаться по коридору.

Несколько секунд я ошарашенно смотрела на них, потом рассмеялась.

— Я не против того, чтобы вы носили эти купальники, — сказала я Бетти и Розалине, когда мы зашли в молочный бар, находившийся неподалеку от нашего дома, чтобы выпить клубничного коктейля. — Но зачем вам понадобилось идти на пляж, где такой суровый инспектор?

— Убегать от этого старого пня — половина удовольствия! — хихикнула Бетти. Розалина тоже засмеялась. Хозяин молочного бара недовольно покосился в нашу сторону.

— А что это за мужчина сидел с вами в участке? Тот, который в шортах?

— Ах, этот! — воскликнула Розалина, лукаво прищурившись. — Это Боб. Он настоящий джентльмен. Когда инспектор попытался выставить нас с пляжа, Боб вступился за нас и велел ему «быть с дамами повежливее».

— А потом заехал ему в челюсть, — вставила Бетти, отхлебнув коктейля.

Посмотрев на розовые пузырьки в своем стакане, я подумала о том, что эти две уже немолодые женщины, которые так долго заботились обо мне, теперь начинали превращаться в моих детей.

— Чем ты сегодня занимаешься, Аня? — поинтересовалась Бетти. — Сегодня суббота. Хочешь сходить с нами в кино? Сейчас идет «К востоку от рая»[16].

— Не могу, — ответила я. — Мне нужно закончить статью о свадебных платьях для завтрашнего номера.

— А о себе ты подумала? — спросила Розалина, высасывая последние капли ледяного молочного напитка через соломинку. — Если будешь и дальше так работать, до конца жизни останешься в девках.

Бетти погладила меня по колену.

— Розалина, ты ворчишь, как настоящая русская бабушка, — сказала она. — Она молода, спешить некуда. Смотри, как у нее карьера в гору пошла. Когда Аня созреет, она обязательно подыщет себе кого-нибудь, ведь ей приходится постоянно бывать на всяких торжественных приемах и званых обедах.

— В двадцать три можно и поспешить, — возразила Розалина. — Она молодая по сравнению с нами. Я вышла замуж в девятнадцать, и в те дни считалось, что это уже слишком поздно.

Пожелав всего хорошего Бетти и Розалине, я отправилась домой. Поднявшись к себе, я улеглась на кровать. Моя комнатушка была крошечной, почти всю ее занимала кровать, а одна стена чуть ли не полностью была занята окном. Но из окна открывался вид на море, в углу стояли горшки с растениями, и даже хватало места на заваленное всякой всячиной кресло и письменный стол, за которым я работала. Эта комнатка стала моим убежищем, здесь я могла расслабиться, побыть наедине, подумать.

«Если будешь и дальше так работать, до конца жизни останешься в девках», — сказала Розалина.

В тот день в редакцию должны были приехать еще двое сотрудников: Диана (по субботам Гарри играл в гольф) и Каролина Китсон. Младшие журналистки работали по очереди. Несмотря на все старания, Каролине так и не удалось подыскать себе молодого человека, равного ей по социальному положению. Возможно, в своей рубрике, посвященной светской жизни, она обидела слишком многих из тех, кто мог бы стать ей свекровью. Кок бы то ни было, Каролина в свои двадцать девять сама уже считала себя старой девой. Она перестала носить модную одежду, приобрела очки в толстой оправе и держалась скорее как вдова, чем как молодая здоровая женщина. Среди младших журналисток была одна симпатичная брюнетка, которая метила на место редактора рубрики светской хроники, и поэтому Каролина стала намного приветливее с Дианой и со мной. Но у нее появилась одна привычка, раздражавшая меня больше, чем постоянные унижения, которые мне приходилось терпеть от нее вначале, «О! А вот и старая дева номер два, — говорила она всякий раз, когда я входила в редакцию. — Привет, сестричка».

Всегда, услышав эти слова, я чувствовала, как у меня падает настроение.

Я посмотрела на матрешек, выстроившихся в ряд на туалетном столике. Их было пять. После матрешки с моим лицом шли еще две, мои дочка и внучка. Так мать представляла себе нашу жизнь. Наверное, когда-то давно она думала, что мы все вместе будем спокойно жить в нашем доме в Харбине, делая новых матрешек каждый раз, когда семья будет пополняться.

Я легла на подушку и зажмурилась, потому что глаза начали наполняться слезами. Чтобы создать семью, нужно сначала найти мужа. Но я уже так привыкла обходиться без мужской любви, что теперь даже не знала, с чего начать. Прошло четыре года с того дня, когда я узнала о смерти Дмитрия, и семь лет с тех пор, как он меня оставил. Сколько еще лет пройдет в трауре?

Когда я приехала в редакцию, Диана уже сидела за своим столом. Я зашла в ее кабинет поздороваться.

— Аня, какие у тебя планы на пятницу? — поинтересовалась она, поправляя воротник платья в стиле Живанши.

— Пока никаких, — ответила я.

— Что ж, в таком случае я бы хотела познакомить тебя кое с кем. Не откажешься поужинать с нами около семи? Я попрошу Гарри заехать за тобой.

— Хорошо, но с кем вы хотите меня познакомить?

Диана улыбнулась, обнажив белоснежные зубы.

— Так ты согласна или нет?

— Согласна, но я все равно хочу знать, с кем мне предстоит встретиться.

— Ты мне не доверяешь? — Она грациозно пожала плечами. — Если уж ты настаиваешь, то скажу. Речь идет об очаровательном молодом человеке. Он мечтает познакомиться с тобой с того дня, когда увидел тебя на балу в честь Мельбурнского кубка. Он сказал, что ходил за тобой по пятам весь вечер, но ты даже не обратила на него внимания. И это, должна сказать, очень похоже на тебя, Аня. Он в нашей газете самый симпатичный, и у него, несомненно, отличное чувство юмора. К тому же он прекрасно воспитан.

Я зарделась как маков цвет. Мое смущение, кажется, только еще больше развеселило Диану. Мне даже на мгновение показалось, что ей каким-то образом удалось прочитать мысли, с которыми я собиралась на работу, и теперь решила мне помочь.

— Надень то великолепное креповое платье, которое ты купила на распродаже. Оно на тебе потрясающе смотрится.

— Надену, — тихо сказала я, оробев от такого совпадения. Диана уже начала казаться мне доброй феей, готовой исполнить мое желание.

— И вот еще что, Аня, — окликнула она меня, когда я уже развернулась, чтобы выйти.

— Да?

— Дорогая, постарайся не выглядеть слишком робкой. Я уверена, он не кусается.

Розалине и Бетти я не сказала ни слова об ужине у Дианы. В душе я испытывала гордость, что, по крайней мере, согласилась увидеться с молодым человеком, хотя от самой мысли о предстоящей встрече меня бросало в дрожь. Расскажи я о приглашении на ужин, то вряд ли тогда смогла бы отказаться от этой затеи, даже если бы решила никуда не идти.

В назначенную пятницу вечером меня от волнения стало подташнивать. Я подумала было о том, чтобы остаться дома, но сразу отказалась от этой мысли, понимая, что нельзя подводить Диану. Я надела платье, которое она посоветовала мне; у него был облегающий верх, широкие бретельки и юбка со вставками. Затем, я натянула на ноги шелковые туфельки с острыми носами и зачесала волосы на одну сторону, закрепив их заколкой со стразами.

Ровно в половине седьмого за мной на своем темно-синем «шевроле» заехал Гарри. Когда я спустилась, он открыл дверь машины и кивнул в сторону заходящего солнца, сверкающего над пляжем.

— После штормов все выглядит так спокойно, — сказал он.

— Я прочитала в газете, что спасатели первого января вытащили из воды сто пятьдесят человек, — поддержала разговор я.

Гарри уселся за руль и завел мотор.

— Да, на ваш пляж пришелся один из самых сильных ударов. Я слышал, что из-за шторма поднялось столько водорослей, что у одного из спасателей в них запутался трос. Его потянуло вниз, и он начал тонуть. Спасательная лодка из-за волн не смогла пробиться к нему.

— Какой ужас! — воскликнула я. — Я об этом не слышала.

— Но его спас друг, — продолжил Гарри, разворачивая машину на Бонди-роуд. — Какой-то здоровяк, который недавно приехал из Виктории[17]. Говорят, он бросился в воду и поплыл, как торпеда. Он тоже русский. Возможно, вы даже знакомы.

Я покачала головой.

— Скорее всего, нет. Сейчас я хожу на пляж поздно, когда там уже никого нет.

— Диана говорила мне, что ты чересчур много работаешь, — рассмеялся Гарри.

Диана и Гарри жили в доме в стиле «тюдор», который фасадом выходил на залив Роуз Бей. Когда мы заехали на подъездную дорожку, нам навстречу вышла Диана. Она была в эффектном платье из красного шелка.

— Проходи, Аня, — пригласила она и, словно танцор танго, увлекла меня в дом. — Познакомься с Китом.

Внутри дом тоже казался просторным, пол и стены были по последней моде выкрашены в белый цвет. Вдоль стены коридора тянулись встроенные полки; на них стояли фотографии Дианы с разными знаменитостями и сувениры, которые она собирала по всему миру. Я задержалась у фарфорового набора поросят, привезенного из Лондона. Они были до того смешные, что я рассмеялась. Диана, похоже, не относилась к себе слишком серьезно.

Она за руку отвела меня в гостиную и чуть ли не вплотную подтолкнула к молодому человеку, который устроился на раздвижном диванчике. Едва завидев нас, он поднялся на ноги.

— Привет, — сказал он и протянул руку. — Я Кит.

— Привет, — ответила я. — Я Аня.

— Прекрасно. — Диана похлопала меня по спине и, улыбнувшись, произнесла: — Я схожу посмотрю, как там наш ужин, а вы тут пока поговорите.

С этими словами она бросилась вон из комнаты. В дверях она столкнулась с Гарри, который как раз входил с бутылкой вина в руке. Диана схватила его и увлекла за собой вглубь коридора, как какого-нибудь артиста, освистанного зрителями.

Кит повернулся лицом ко мне. Он был действительно очень красив: темно-синие глаза, светлые волосы, тонкий нос и пухлые губы.

— Диана рассказывала о тебе удивительные вещи, — произнес молодой человек и внимательно посмотрел на меня. — И насколько я знаю, у тебя есть в запасе одна история, которую мне будет интересно услышать за ужином.

Я покраснела. Диана ничего не рассказала мне о Ките, впрочем, я и не просила ее об этом.

— Кит работает в спортивном разделе, — раздался голос Гарри, входящего в комнату с большой тарелкой, на которой лежали кусочки сыра. Своим появлением он спас меня от неловкости. Однако, избежав возможности оказаться в глупом положении, я подумала: «Неужели он стоял за дверью и слушал, о чем мы говорили?»

— Правда? Как интересно! — воскликнула я. Такая реакция была вполне в духе Дианы, но совершенно не соответствовала моей манере поведения.

Гарри подмигнул мне из-за спины Кита и ободряюще улыбнулся. В это время в комнату вплыла Диана с подносом крекеров, украшенных половинками маслин. Наверное, она тоже ждала за дверью.

Гарри вынес стол на террасу зимнего сада. Диана накрыла его кремовой скатертью и выставила синие столовые приборы. Вокруг основания подсвечника она разложила веточки фуксии. Давно мне не приходилось ужинать в такой изысканной обстановке. Мой отец тоже превосходно умел сервировать стол.

Я пощупала краешек льняной скатерти, взвесила на руке серебряную ложку. Посередине стола Диана поставила вазу с махровыми розами. Я вдохнула их аромат, пламя свечи дрогнуло, и в памяти возник образ Сергея. Казалось, он стоял чуть поодаль, в тени. А затем появился Дмитрий. Вот он подошел ко мне и взял за руку. «Дмитрий, прошу, отпусти меня», — взмолилась я про себя, но уже в следующую секунду увидела себя лежащей в ванне, всю в лепестках цветов. Дмитрий зачерпнул рукой воду и поднес к губам. Чем больше он пил, тем прозрачнее становился, пока наконец не растаял совсем.

— Аня, что с тобой? Ты ужасно побледнела, — услышала я голос Дианы и почувствовала, как она прикоснулась к моей руке. Я посмотрела на нее, не понимая, где я и что со мной.

— Это все жара, — сказал Гарри, вставая из-за стола и раскрывая пошире окна.

Кит взял мой бокал.

— Я налью воды.

— Извините меня, — смущенно произнесла я, потирая лоб. — Здесь все так красиво, что я растерялась.

Кит поставил передо мной полный бокал. Капелька воды скользнула по гладкому стеклу на скатерть и расплылась темным пятнышком, как слезинка.

На ужин были вареные устрицы в сырном соусе и грибы в сметане. Завязался непринужденный разговор, и Диана умело направила его в нужное ей русло:

— Кит, ты должен рассказать Ане о ферме своих родителей. Тед говорил мне, что там чудесно. — После паузы она продолжила: — Аня, когда я была у леди Брайант, мне на глаза попался великолепный старинный самовар, но мы так и не смогли разобраться, как им пользоваться. Не могла бы ты объяснить нам, дорогая?

Я заметила, что Кит не сводит с меня глаз, и старалась не отвлекаться, когда он что-то рассказывал. Мне не хотелось лишать его уверенности в себе, что, по наблюдениям Дианы, уже случалось в нескольких подобных ситуациях. Любви с первого взгляда, как у нас с Дмитрием, не получалось, и я чувствовала себя подобно цветку, который дожидается пчелы.

Когда все было съедено, мы переместились в гостиную, где нас ждал десерт: абрикосовый бисквит и ванильное мороженое.

— Ну ладно. — Диана взмахнула ложечкой. — Теперь ты просто обязана рассказать Киту свою историю про рис.

— Да, — засмеялся Кит, подсаживаясь ближе ко мне. — Должен же я, в конце концов, узнать, что это за история такая.

— Я тоже до сих пор не знаю, что к чему, — усмехнулся Гарри. — Всякий раз, когда Диана собирается рассказать ее, она начинает смеяться. В общем, окончания я так и не услышал.

Еда и вино сняли сковывавшее меня напряжение, я расслабилась и уже не стеснялась, как в начале ужина. Хорошо, что Кит сидел рядом. Он начинал мне нравиться, к тому же мне было приятно, что он не стеснялся показать, что и я ему небезразлична. Мое возвращение в мир романтических отношений прошло спокойнее, чем я ожидала.

— Что ж, — начала я, — однажды я решила сходить в гости к своей подруге и ее мужу. Мы сидели и вспоминали, какую еду любили в Китае и чего нам не хватает здесь. Естественно, в Австралии риса практически нет и достать его невозможно, а в Китае — это один из основных продуктов. Почти все блюда, которые мы ели в детстве, готовились с рисом. В общем, мы решили поехать в китайский квартал и купить там столько риса, чтобы нам хватило на три месяца вперед. Это было в 1954, когда Владимир Петров и его жена в обмен на предоставление им политического убежища согласились выдать австралийской разведке советскую резидентуру и выслеживание шпионов стили навязчивой идеей для очень многих австралийцев, в том число и для той старушки, которая жила по соседству с моими друзьями. Она увидела, как мы разгружаем мешки с рисом, услышала, что мы говорим по-русски, и вызвала полицию.

Кит засмеялся и потер подбородок. Гарри едва сдерживал смех.

— И что было дальше? — спросил он.

— Пришли два молодых констебля и спросили нас, а не шпионы ли мы коммунистов? Не знаю, каким образом, но Виталию удалось уговорить их остаться и поужинать с нами. Мы приготовили ризотто с бургулью[18], брокколи и свеклой, обжаренной в масле с луком и чесноком, баклажаны и йогурт. Чтобы вы знали, когда русские предлагают выпить, отказаться очень трудно, а уж если предлагают выпить русские мужчины, отказ может быть воспринят просто как оскорбление. Виталий сумел убедить полицейских, что единственный способ поддержать «международную дружбу» и отблагодарить его за «лучшее угощение, которое они когда-либо пробовали в своей жизни», — это выпить с ним несколько стаканов водки. Когда полицейские напились до такого состояния, что уже не могли членораздельно говорить, мы погрузили их в такси и отправили обратно в участок. Можете себе представить, как их там встретил сержант. Хоть миссис Долен из двенадцатого дома по-прежнему регулярно строчит свои доносы, с тех пор полиция нас не беспокоит.

— Боже мой! — воскликнул Гарри, подмигивая Киту. — Она, оказывается, настоящая бандитка! Будь с ней повнимательнее, Кит!

— Буду, — ответил Кит, с такой откровенностью глядя на меня, словно в комнате, кроме нас, никого не было. — Уж можете мне поверить, буду.

Позже, когда Гарри выгнал машину из гаража, чтобы отвезти меня домой, Кит проводил меня до двери. Мимо нас пронеслась Диана и направилась в сад, делая вид, что занята поиском выбежавшей из дому кошки.

— Аня, — сказал Кит, — на следующей неделе у моего друга Теда день рождения. Мне бы очень хотелось, чтобы ты пошла со мной. Пойдешь?

— Да, с удовольствием, — слова слетели с моих губ до того, как я успела подумать. Но с Китом мне было легко и уютно. Казалось, что у этого человека нет никаких секретов и он весь открыт перед тобой. Как же это не походило на меня! Я вся состояла из тайн.

Когда Гарри привез меня домой, я распахнула окна, легла на кровать и стала слушать шум накатывающихся на берег волн. Закрыв глаза, я попыталась представить себе улыбку Кита. Но оказалось, что я уже начала забывать его лицо. Действительно ли он мне понравился или же я силой пробудила в себе это чувство, потому что от меня этого ждали? Через какое-то время мои мысли уже были заняты Дмитрием. Сейчас, когда я думала, что навсегда избавилась от его власти надо мной, воспоминания о нем вернулись с еще большей силой. Я ворочалась и металась в кровати, мне снова и снова представлялась наша брачная ночь, единственный по-настоящему счастливый момент моей неудавшейся семейной жизни. До смерти Сергея. До Амелии. Мое беззащитное мокрое тело в прилипших лепестках прижато к сильному горячему телу Дмитрия.

День рождения, на который повел меня на следующих выходных Кит, оказался первой настоящей вечеринкой, на которую я попала, будучи в Австралии. Раньше мне никогда не приходилось посещать вечеринки с людьми моего возраста и достиг ка, поэтому тот день стал для меня откровением.

Моя жизнь в Австралии отличалась от того, как сложилась судьба многих русских, приехавших сюда из Шанхая. Марин и Наташа устроились на работу в больничной прачечной, а и к мужья, несмотря на то что оба имели высшее образование, работали на стройке. Что касается моих австралийских ровесниц, то мой жизненный опыт, несомненно, был богаче. В газете я занимала такую должность, благодаря которой меня часто приглашали на самые изысканные приемы в городе. Я встречалась с политиками, артистами и знаменитыми актрисами, меня даже пригласили стать участником жюри в очередном конкурсе красоты «Мисс Австралия». Но дружеские отношения с молодыми людьми у меня не складывались.

Тед, фотограф, работал вместе с Китом в спортивном разделе. Он жил в Куджи на Стейнвей-стрит в большом кирпичном доме. Когда мы приехали, дом был уже полон. Из проигрывателя звучала «Only You», ей хором подпевала группа парней и девушек в рубашках с поднятыми воротниками и намотанных на шеях шарфах. Нам навстречу поспешил светловолосый молодой человек с густыми баками и пачкой сигарет, засунутой под рукав рубашки. Он пожал руку Киту и повернулся ко мне.

— Привет, красавица. Это ты та девушка, о которой рассказывал Кит? Русская королева моды?

— Отстань от нее, Тед. — Кит засмеялся и, повернувшись ко мне, добродушно произнес: — Нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к его юмору. Не беспокойся.

— Так это у тебя день рождения, Тед! — Я протянула ему подарок от нас с Китом, пластинку Чака Берри, завернутую в бумагу и перевязанную бантом.

— Ну что вы, ребята, не надо было… Положите это на столе. — Тед улыбнулся. — Люси заставляет меня раскрывать все подарки вместе, когда гости расходятся.

— С ней ты сам превращаешься в женщину, — сказал Кит.

Ночь выдалась жаркой, и в гостиной, буквально забитой людьми, было душно, как в парнике. Из-за тесноты гостям, которые расположились на кушетке и на ковре, приходилось сидеть в неестественных позах; все курили и пили содовую и пиво прямо из бутылок. Несколько девушек повернулись в мою сторону. На этот вечер я выбрала облегающее платье без рукавов с широким, от плеча до плеча, вырезом. На остальных девушках были брюки-капри и обтягивающие рубашки. Волосы у них по тогдашней австралийской моде были коротко подстрижены и зачесаны на лоб, что делало их всех похожими на эльфов. Я же свои длинные волосы подкрутила на концах и не стала собирать на затылке, так что они свободно спадали на плечи. Заметив направленные на меня взгляды, я смутилась. Похоже, здесь не очень-то обрадовались моему появлению.

Вместе с Китом я прошла в кухню, протискиваясь между людьми, от которых пахло «Брилкримом»[19] и леденцами. Стол был заставлен липкими бутылками из-под колы и пластмассовыми стаканчиками.

— На вот, попробуй. — Кит вручил мне бутылку.

— Что это? — спросила я.

— Попробуй — узнаешь, — сказал он, открывая бутылку пива для себя.

Я сделала один осторожный глоток. Содержимое бутылки на вкус было сладким и крепким. По горлу растеклась теплота. Я взглянула на этикетку: «Черри-поп».

— Привет, Кит, — послышался женский голос.

К нам сквозь толпу направлялась девушка. Приблизившись к Киту, она бросилась к нему на шею. Он молча посмотрел на меня, и девушка, словно что-то почувствовав, отпустила его и обернулась. Увидев меня, она нахмурилась и спросила:

— Кто это?

— Ровена, познакомься, это Аня.

Девушка едва заметно кивнула мне. У нее было бледное, усыпанное веснушками лицо, на котором выделялись большие яркие губы и брови — два жирных паука над красивыми глазами.

— Очень приятно, — сказала я, протягивая руку, но Ровена не приняла ее. Посмотрев на мои пальцы, она спросила:

— Ты иностранка? У тебя акцент.

— Да, я русская, — ответила я. — Из Китая.

— Что, австралийские девушки тебе уже не по носу? — сердито крикнула Ровена, поворачиваясь к Киту, и кинулась к двери, ведущей в сад.

Кит недовольно скривил губы.

— Боюсь, из-за меня тебе пришлось узнать, какие у Теда есть невоспитанные друзья, — пробормотал он, опускаясь на краешек скамьи, заставленной посудой. Затем Кит отодвинул бутылки и грязные тарелки, чтобы освободить место для меня.

— По-моему, я как-то не так одета, — заметила я.

— Ты не так одета? — засмеялся он. — Я весь вечер нервничаю из-за того, что в твою сторону смотрят все мужчины. Ты прекрасно выглядишь.

В гостиной раздался дружный хохот, и мы вышли посмотреть, что происходит. На полу кружком сидели несколько парней и девушек, в центре лежала бутылка. Игра в «бутылочку» была мне знакома, только здесь были немного другие правила. Рядом с каждым участником стояла бутылка пива; когда бутылку в центре раскручивали и она указывала горлышком на игрока противоположного пола, тот, кто раскручивал ее, должен был либо поцеловать участника игры, либо сделать большой глоток пива. Если было решено пить пиво, тот, на кого указала бутылочка, обязан был сделать два больших глотка. Среди играющих я заметила Ровену. Она мрачно посмотрела на меня. Или на Кита?

— Еще один австралийский способ напиться, — сказал Кит.

— У русских это тоже любимое занятие. По крайней мере, у русских мужчин.

— Правда? Думаю, что, если бы у русских мужчин был выбор, они скорее целовались бы с девушками, чем пили пиво.

Кит посмотрел мне в глаза, как раньше. Я не смогла выдержать этого открытого прямого взгляда и опустила глаза.

Домой Кит отвез меня на своем «холдене». Мне очень хотелось спросить у него, кто такая Ровена, но я сдержалась, потому что чувствовала, что эта девушка не повод для волнений. Он был молод и, естественно, встречался с другими девушками. Это я была не от мира сего и в свои годы уже привыкла к жизни в одиночку. Когда Кит не смотрел на меня, я украдкой бросала на него взгляды, рассматривая его четкий профиль, загорелую кожу, светлые волоски на запястье, родинку на ноздре. Он вызывал у меня симпатию, однако же это был не Дмитрий.

Когда мы доехали до моего дома, Кит остановил машину у бордюра и заглушил мотор. Я скрестила руки на груди, надеясь, что ему не придет в голову целовать меня. Я не была готова ни к чему такому. Должно быть, он почувствовал мое смущение, потому что целоваться не стал, а вместо этого завел разговор о том, на каких теннисных матчах ему удалось побывать по работе и как интересно было брать интервью у Кена Розвелла и Лью Хоада[20]. Через пару минут он сжал мою руку и сказал, что проводит меня до двери.

— В следующий раз мы с тобой отправимся в какое-нибудь более респектабельное место, — сказал Кит. Он улыбался, но я уловила в его голосе разочарование. Я помедлила в нерешительности, не зная, что ответить. Наверное, он решил, что я одна из тех девушек, которые не интересуются ничем, кроме высшего общества и званых приемов. Мне захотелось как-то дать понять ему, что он понравился мне, но я лишь произнесла: «Спокойной ночи, Кит». Похоже, мои слова прозвучали натянуто и фальшиво.

Вместо того чтобы сладко уснуть, с удовольствием вспоминая хорошо проведенный вечер, я лежала с открытыми глазами, мучаясь мыслью о том, что я разрушила отношения еще до того, как поняла, хочу ли я их развития или нет.

Утром ко мне зашли Ирина и Виталий. В тот день мы договорились устроить пикник на пляже. Ирина была в просторном платье, хотя ее беременности почти не было заметно, Наверное, ей не терпелось походить с большим животом. Несколько недель назад она принесла мне выкройки одежды для своего будущего ребенка и наброски оформления детской комнаты. Ее безграничное счастье передалось и мне. Я не сомневалась, что она станет замечательной матерью. За последнее время Виталий сильно набрал в весе, но я старалась избегать обычных для такой ситуации шуточек вроде «ты ешь за двоих». Небольшая полнота ему шла. Он уже не был таким костлявым, как раньше, а его лицо приятно округлилось.

— Что это за парень, с которым ты была вчера вечером? — спросил Виталий, едва переступив порог, и тут же получил от Ирины локтем в ребро. — Мы пообещали Бетти и Розалине, что узнаем. — Виталий скривился, потирая бок.

— Бетти и Розалине? Как они узнали, что я была с кем-то?

Ирина поставила на стол корзинку для пикника и стала укладывать в нее продукты и посуду, которые я приготовила.

— Они шпионили за тобой, как всегда, — усмехнувшись, сказала она. — Когда молодой человек привез тебя, они выключили в своей комнате свет и наблюдали за вами через окно.

Виталий отломил горбушку хлеба и принялся жевать.

— Они еще хотели подслушать, о чем вы говорили, но у Бетти бурчало в животе, поэтому им ничего не удалось услышать.

Я забрала у Ирины корзинку — она была не тяжелая, но я считала, что в ее положении ничего нельзя носить.

— Как же они умеют усложнять жизнь! — воскликнула я. — Вообще-то, я и сама могу о себе позаботиться.

Ирина похлопала меня по руке.

— Чтобы от них отделаться, нужно выйти замуж и переехать в соседний пригород. Будешь вроде бы и недалеко от них, но и не так уж близко.

— Если они будут продолжать в том же духе, я никогда не выйду замуж, — заметила я. — Они распугают всех мужчин.

— Тише, тише! — шикнул Виталий. — Что это за поклонник, Аня? Почему ты его не пригласила пойти с нами сегодня?

— Меня с ним познакомила Диана. И я не пригласила его, потому что не видела вас целую вечность и хотела провести этот день с вами.

— Понятно, его еще рано знакомить с родственниками. — Виталий махнул рукой. — Но должен тебя предупредить: внизу уже обсуждается фасон твоего свадебного платья.

Ирина страдальчески закатила глаза.

— Как же вы мне надоели! — воскликнула она и вытолкала нас за дверь.

Летом по воскресеньям на пляже Бонди яблоку негде было упасть. Мне, Ирине и Виталию пришлось пройти до самого мыса Бен Баклер, прежде чем мы нашли свободное место и смогли расположиться. Солнце слепило глаза. Его свет отражался от песка и пляжных зонтиков так же, как в Северном полушарии он отражается от снега, укрывшего все вокруг. Виталий расстелил полотенца и принялся устанавливать зонтик, а мы с Ириной достали солнцезащитные очки и шляпы. В волнах прибоя проводила тренировку группа спасателей, на их коричневых от загара мускулистых телах блестели капли пота и морской воды.

— В прошлую субботу я видел, как они тренировались в бассейне, — сообщил Виталий. — Представляете, им приходится плавать с привязанными к поясу канистрами с водой.

— Нужно иметь немалую силу, чтобы бороться с волнами, — заметила я.

Мимо нас прошел продавец сладостей, цинковый крем на его лице плавился, как мороженое на солнце. Я купила у него три баночки ванильного напитка — Ирине, Виталию и себе.

— А спасатели — симпатичные ребята, да? Сложение у них — дай бог, — сказала Ирина. В ее голосе чувствовалось искреннее восхищение. — Аня, а что, если и мы с тобой запишемся в клуб?

— Ирина, тебе через пару месяцев придется плавать не только с полной канистрой, но и с грузом потяжелее, — усмехнулся Виталий.

Я стала наблюдать за тренировкой спасателей. Один из мужчин выделялся на фоне остальных. Он был выше, крепче сложен, массивная нижняя челюсть придавала лицу квадратную форму. Он крепко прижимал к себе одного из своих коллег, изображавшего наглотавшегося воды утопающего. Все упражнения этот спасатель выполнял молча и уверенно, не делая ни одного лишнего движения. Затем он застегнул на талии ремень и ринулся в океан. С легкостью вытащив на берег «утопающего», спасатель принялся делать ему искусственное дыхание с таким видом, будто это был последний человек на земле.

— А этот малый производит впечатление, — с восторгом произнес Виталий.

Я кивнула. Снова и снова с бесконечной энергией спасатель бросался в волны и искал очередного человека, попавшего в беду. Он бегал легко и свободно, как молодой олень по заповедному лесу.

— Наверное, это о нем рассказывал недавно Гарри, когда… — я запнулась на полуслове. По коже пробежали мурашки.

Я вскочила и прикрыла рукой глаза от солнца.

— Господи! — вскрикнула я.

— В чем дело? Кто это? — Ирина тоже поднялась и стала рядом со мной.

Вместо ответа я принялась изо всех сил махать руками спасателю и кричать:

— Иван! Иван!

17. Иван

Из динамика лилась тихая музыка. Бетти с Розалиной сидели за столом у окна и играли в карты, когда мы ворвались в комнату, таща за собой Ивана. Бетти подняла на нас глаза и прищурилась. Розалина повернула голову, ее рука взметнулась ко рту, глаза наполнились слезами.

— Иван! — воскликнула она и бросилась к нему. Он кинулся ей навстречу и обнял так крепко, что ее ноги поднялись над полом.

Когда Иван опустил Розалину, она прикрыла ладонями лицо и забормотала:

— А я уж думала, мы тебя больше никогда не увидим.

— Я сам удивился еще больше, чем вы, — сказал Иван. — Я был уверен, что вы все в Америке.

— Из-за болезни бабушки нам пришлось приехать сюда, — объяснила Ирина и с укоризной посмотрела в мою сторону. У меня тут же появилось чувство вины: ведь именно я должна была написать ему обо всем.

Иван заметил Бетти, которая в нерешительности переступала с ноги на ногу у дивана, и поздоровался с ней по-русски.

— Это моя подруга Бетти Нельсон, — представила ее Розалина. — Она австралийка.

— А, австралийка, — улыбнулся Иван и двинулся к Бетти с протянутой рукой. — Тогда нам лучше говорить по-английски. Меня зовут Иван Нахимовский, я давний друг Розалины и девочек.

— Очень рада с вами познакомиться, мистер Нак… мистер Нак… — она попыталась произнести его фамилию, но безуспешно.

— Зовите меня Иван, — мягко произнес он.

— Я как раз собиралась заняться обедом, — сказала Бетти. — К сожалению, не могу предложить традиционное жаркое — мы все выходные бездельничали, за продуктами так никто и не сходил. Но, надеюсь, вас устроят сосиски и овощи?

— Пожалуй, я сначала схожу домой и переоденусь во что-нибудь более подходящее. — Иван посмотрел на свою мокрую футболку и шорты. В волосках, покрывавших его ноги, путались песчинки.

— Нет, — засмеялся Виталий. — Ты и так хорош. У нас только Аня до сих пор наряжается, чтобы сосисок поесть. Единственное, что она еще не переняла у австралийцев, — это умение чувствовать себя раскованно.

Иван, повернувшись ко мне, широко улыбнулся. Я пожала плечами. После нашей последней встречи на Тубабао он почти не изменился: у него, как и прежде, было молодое лицо и такая же озорная улыбка. А шрам, благодаря загару, сделался почти незаметным. Но походка, как я заметила, так и осталась медвежьей. Узнав его на пляже, я в радостном порыве бросилась к нему с объятиями. Только когда он посмотрел на меня и понял, кто перед ним стоит, мне вспомнилось, каким неприятным было наше расставание. Я растерялась. Однако в глазах Ивана загорелся теплый огонек, и я поняла, что где-то между Тубабао и Сиднеем была прощена.

— Садись, Иван, — сказала я, подводя его к кушетке. — Расскажи, как тебе жилось все это время. Я думала, ты в Мельбурне. Что ты делаешь в Сиднее?

Иван сел, рядом с ним с одной стороны устроилась я, а с другой — Розалина. Виталий и Ирина расположились в креслах, Мы разговаривали по-английски, потому что время от времени, отрываясь от приготовления овощей, в комнату заглядывала Бетти.

— Я приехал сюда пару месяцев назад, — начал рассказывать Иван. — Организовывал строительство новой фабрики.

— Новой фабрики? — повторила Розалина. — Так кем же ты работаешь?

— Ну… — помедлил Иван, опуская руки на колени, — я по-прежнему имею дело с выпечкой. Только теперь я занимаюсь замороженными продуктами. Моя компания делает упаковки для пирогов и тортов, которые продают в супермаркетах.

— Твоя компания! — воскликнула Ирина, изумленно распахнув глаза. — Так у тебя дела пошли в гору?

Иван покачал головой.

— Мы — небольшая компания, но с каждым годом растем, и этот год, похоже, будет для нас самым успешным.

Мы накинулись на него с расспросами. Мне показалось, что он скромничал, говоря, что его компания небольшая. Многие иммигранты начинали свое дело, когда истекал срок обязательной работы в пользу государства, но я еще не слышала, чтобы кто-то из них владел несколькими фабриками в двух крупнейших городах страны.

— Когда я приехал в Австралию, меня отправили работать на пекарню, — продолжал он. — Там работал еще один «новый австралиец» родом из Югославии. Его звали Никола Милошевлевич. Мы подружились и решили по окончании наших контрактов начать совместное дело. Так мы и поступили. Мы взяли в аренду помещение в Карлтоне и продавали торты, пироги и хлеб. Лучше всего шли торты и пироги, поэтому мы переключились на них, и скоро в нашу булочную стали заходить люди со всего города. Потом нам в голову пришла идея, что если мы откроем несколько торговых точек, то сможем продавать намного больше пирогов. Однако, несмотря на то что дела у нас шли хорошо, мы все равно бы не потянули еще одну пекарню. Поэтому мы купили старенький «остин», выбросили заднее сиденье, и, пока я занимался пекарней, Никола стал развозить пироги по магазинам и кафе.

— Значит, вы работали вдвоем? — спросил Виталий. — Представляю, как вам досталось.

— Да уж, было нелегко, — подтвердил Иван. — Этот год оказался просто сумасшедшим, но мы с Николой были уверены, что нас ждет успех, и работали семь дней в неделю без выходных. Я даже привык спать по четыре часа в сутки и теперь знаю, как много может сделать человек, когда он работает от души.

Бетти поставила на стол тарелку с горошком в масле и вытерла руки о передник.

— Как это похоже на Аню! — воскликнула она.

— Ну, — засмеялась я, — Бетти явно преувеличивает.

— А чем ты занимаешься? — поинтересовался Иван.

— Она — редактор раздела мод в «Сидней геральд», — вместо меня ответила Ирина.

— Действительно? — не скрывая удивления, спросил Иван. — Вот это да! Я помню ту статью про одежду в фильме «Увольнение в город», которую ты написала для «Тубабао газетт».

Я покраснела. У меня совершенно вылетело из головы, что я когда-то писала заметки для «Газетт», мечтая о Нью-Йорке.

— Иван, здесь все прекрасно осведомлены обо мне. Расскажи лучше о себе.

— Работа у меня, конечно, не такая интересная, как у тебя, но я продолжу, — согласился он. — После целого года, который ушел на то, чтобы расширить свое дело, мы узнали, что рядом с нами, в соседнем пригороде, открывается новый супермаркет, Мы с Николой предложили его хозяину продавать у него свои пироги. Он и рассказал нам, что в американских супермаркетах сейчас все больше и больше пользуются спросом замороженные продукты.

Нам это показалось интересной идеей, и мы начали пробовать замораживать свои пироги. Сначала ничего не получалось, особенно трудно было с фруктовой начинкой. То, что выходило, было не хуже, чем у других компаний, продающих замороженную выпечку, но нам этого было мало. Мы хотели, чтобы наши замороженные продукты на вкус были такими же, как и свежие. Не это ушло немало времени, но, когда мы наконец-то нашли правильное сочетание ингредиентов и придумали свою технологию, у нас появилась возможность нанять пекарей и открыть первую фабрику. Теперь, если все будет хорошо в Сиднее, Никола останется в Мельбурне, а я начну развивать дело здесь.

— Что ж, теперь мы будем покупать только вашу выпечку, — заявила Розалина, пожимая ему руку. — Нам бы очень хотелось, чтобы ты остался в Сиднее.

Бетти позвала всех обедать и усадила Ивана, как почетного гостя, во главе стола. Мне она отвела место напротив него.

— Удачное размещение, — рассмеялся Виталий. — Король и королева Австралии. Они оба иностранцы, только в свободное время Иван вытаскивает австралийцев из воды, а Аня помогает местным модельерам и продает рождественские открытки с призывом спасать бушлэнд[21].

Иван многозначительно посмотрел на меня.

— По-моему, мы оба многим обязаны этой стране, Аня.

Розалина похлопала его по руке.

— Ты тратишь слишком много сил, — заметила она. — Выкладываешься сначала на фабрике, потом на пляже. Ты даже в свободное время не отдыхаешь.

— Не говоря уже о том, что ты можешь утонуть или на тебя нападет акула, — добавила Ирина, впиваясь зубами в сосиску.

Я невольно вздрогнула, хотя понимала, что подруга шутит. Когда я посмотрела на Ивана, меня вдруг охватило предчувствие, что с ним произойдет что-то такое ужасное, о чем даже страшно подумать. Мысль о том, что такой энергичный, добрый человек может погибнуть в расцвете сил, была для меня невыносимой. Чтобы как-то успокоиться, я выпила стакан воды и прижала ко рту салфетку, надеясь, что никто не заметит моего страха. Похоже, сработало. Все увлеклись разговором о шторме, который прошел по побережью первого января, и рассказами Ивана о приемах спасения утопающих. Вскоре мое дыхание снова стало ровным, в голове прояснилось. «Что за глупые мысли? — подумала я. — То, о чем даже страшно подумать, уже произошло с ним. Разве может океан причинить человеку еще больше страданий, чем люди?»

В одиннадцать Иван стал собираться, сказав, что завтра ему нужно быть на фабрике рано утром.

— А где ты живешь? — осведомился Виталий.

— Снимаю дом на холме.

— Давай мы тебя отвезем! — воскликнул Виталий, хлопнув его по спине. Хорошо, что эти двое нашли общий язык, мелькнуло у меня в голове. Наверное, каждый из них был рад обзавестись товарищем, который тоже занимался кулинарией.

Розалина, Бетти и я стояли у дороги и махали на прощание, пока остальные усаживались в машину Виталия. Иван опустил стекло.

— Не хотите съездить на экскурсию по фабрике? — спросил он. — На следующей неделе я мог бы показать вам свое хозяйство.

— Конечно! — дружно ответили мы.

— Мы всегда готовы идти туда, где есть торты, — загадочно произнесла Бетти, поправляя прическу.

В понедельник, пока я была на работе, Кит так и не дал о себе знать. Каждый раз, когда звонил телефон или приходил посыльный, я вскакивала с места, надеясь получить весточку от него. Не получила. Во вторник было то же самое. В среду я увидела в вестибюле Теда, который заходил в лифт.

— Привет, Аня. Отличная была вечеринка. Я очень рад, что ты смогла прийти, — успел сказать он, прежде чем захлопнулись двери.

Домой я пошла расстроенная. С Китом я не увиделась.

В следующий раз мы с ним встретились только в четверг. Лорд-мэр Патрик Дарси-Хиллс устраивал в здании мэрии прием в честь спортсменов, готовящихся принять участие в Олимпийских играх. Были приглашены некоторые спортивные знаменитости, в том числе «золотая девочка австралийского спорта» Бетти Катберт, Даун Фрэзер и несколько членов австралийской сборной по крикету. Диана была в Мельбурне, поэтому вместо нее на прием послали меня в сопровождении штатного фотографа Эдди. Внешне он был очень похож на Дэна Ричардса, только вел себя спокойнее и всюду ходил за мной, словно преданный лабрадор.

— Кто сегодня в списке? — поинтересовался он, когда водитель высадил нас на Джордж-стрит.

— Будет премьер-министр с супругой, — ответила я. — Но, думаю, ими займется Каролина со своим фотографом. Мы будем наблюдать за другими знаменитостями: нам нужно выяснить, во что они будут одеты. Да, еще там будет американская актриса Хейдс Свит.

— Это она снимается сейчас на севере в фильме про пришельцев и Айерс-рок? — спросил Эдди.

— Я и не подозревала, что ты так много знаешь о ней, — сказала я. — В наших архивах мне вообще ничего не удалось найти о ней.

Мы с Эдди нацепили свои пропуска, и охранник провел нас как представителей прессы через боковую дверь, в обход очереди, дожидающейся разрешения войти в здание. Я очень удивилась, увидев Кита и Теда, которые стояли у буфетной стойки и уплетали пирожные с пралине, но потом вспомнила, что этот раут имел отношение к спорту. Какое-то время я медлила, решая, стоит ли подходить и здороваться или в Австралии это не принято. Во всяком случае, это ведь он пропал после первого свидания. Но возможность поговорить с Китом была упущена, так как в этот момент меня по плечу похлопал Эдди.

— Вот она, наша кинозвезда, — шепнул он.

Я повернулась и увидела блондинку, входящую в зал в окружении целой группы женщин в модельных шляпках и платьях. Хейдс оказалась ниже, чем я ожидала; у нее было круглое лицо и тонкие руки и ноги. Зато свою большую грудь она гордо несла, скользя по залу в туфлях-лодочках на высоких каблуках. Я почувствовала себя почти великаншей, когда бочком подошла к ней. Представившись, я задала заезжей кинозвезде несколько вопросов, которые интересовали наших читателей.

— Понравилась ли вам Австралия, мисс Свит?

Не переставая жевать резинку, она думала над ответом несколько дольше, чем можно было бы ожидать от человека, с которым наверняка работает консультант по связям с общественностью.

— Да, — наконец произнесла кинодива с приторным южным акцентом.

Я подождала, рассчитывая на то, что она продолжит развивать мысль, но, поняв, что гостья не собирается этого делать, задала вопрос о ее одежде. На ней было короткое прямое платье, которое скорее подчеркивало пышный бюст, чем скрывало его.

— Это платье сшито модельером Элис Дорвз, — пояснила Хейдс, но как-то неуверенно, словно первый раз читала вслух сценарий. — Она шьет прекрасные платья.

Эдди поднял фотоаппарат.

— Вы позволите нам сфотографировать вас в этом платье? — спросила я. Хейдс ничего не ответила, но с ее лицом произошла мгновенная перемена. Глаза широко распахнулись, а губы сложились в очаровательную улыбку. Она воздела руки так, словно в следующую секунду готова была оторваться от земли и взлететь в небо. Но после того как блеснула вспышка, актриса передернула плечиками, и ее лицо вновь сделалось неинтересным.

Конни Робертсон, редактор женского раздела газеты «Ферфакс», распространяя аромат духов от Диора, уже давно ходила кругами, словно акула, которая приготовилась к атаке. В нашей среде она пользовалась уважением и была известна своим умением всегда добиваться того, что ей было нужно. Однако коллег по перу она не любила. Кивнув мне, Конни взяла Хейдс под локоток и повела к своему фотографу. Мне на плечо легла чья-то рука. Я повернула голову и увидела Кита.

— Привет! — сказал он. — Тед хочет, чтобы ты познакомила его со своей подругой.

— С кем? — не поняла я.

Кит кивнул в сторону Хейдс Свит. Конни загнала ее в угол и теперь забрасывала кинозвезду вопросами о том, что из себя на самом деле представляет Голливуд и что она думает о женщинах, которые решили заняться делом наравне с мужчинами.

Я снова повернулась к Киту. Он улыбался, и на его лице не было и тени, свидетельствующей о том, что он чем-то расстроен или недоволен.

— Она занимается каким-нибудь спортом? — спросил он. — Нам нужно придумать повод, чтобы Тед смог ее сфотографировать.

— Думаю, он и так справится, — засмеялась я. — Смотри!

Тед пристроился к группке фотографов, которые по очереди подходили к Хейдс и делали снимки. Когда настал его черед, он сделал два снимка в профиль и два до пояса, а потом пару раз сфотографировал ее в полный рост. Он уже хотел вывести актрису на балкон, чтобы снять ее на фоне природы, когда его остановила разгневанная журналистка из «Вименс викли». Она крикнула ему:

— Давай побыстрее! Это тебе не фотосессия с пловчихами в купальниках!

— Послушай, — сказал Кит, разворачиваясь ко мне. — Если после дня рождения Теда ты все еще не против сходить со мной куда-нибудь, то, может, в субботу вечером пойдем в кино? Сейчас идет «Зуд седьмого года». Я слышал, что это довольно забавный фильм.

Я улыбнулась.

— Неплохая идея.

Открылась дверь, и в зал вошел мэр. За ним следовали приглашенные спортсмены.

— Нужно идти, — бросил на ходу Кит и дал знак Теду. Обернувшись, он добавил: — Я позвоню.

В субботу утром Виталий с Ириной заехали к нам, и мы отправились на фабрику Ивана, которая находилась в районе Ди Вай. На улице было жарко, и мы опустили стекла, чтобы нас обдувал ветер. Этот пригородный район, расположенный на берегу океана к северу от Сиднея, сам по себе напоминал город. Главная улица проходила между рядами бунгало, построенными в американском стиле; рядом с ними стояли «холдены», к покатым крышам которых были привязаны доски для серфинга. Почти в каждом дворе росла как минимум одна пальма. Многие почтовые ящики были украшены ракушками, а номера некоторых домов были написаны огромными наклонными буквами прямо на стенах.

— Иван правильно сделал, что построил свою фабрику именно здесь, — сказал Виталий. — Если дело выгорит, он сможет переехать в Ди Вай, а потом открывать серф-клубы по всем пляжам: Керл-керл, Колларой, Авалон.

— Знаете, одна из его клиенток в Виктории утонула, — с грустью произнесла Ирина. — Эта пожилая женщина, итальянка, к сожалению, не понимала, каким непредсказуемым может быть океан. После этого несчастного случая Иван и стал интересоваться серф-клубами.

— А Иван женат? — осведомилась Бетти.

Ее вопрос повис в воздухе, потому что мы растерялись, не зная, кто должен отвечать. Колеса мерно шуршали по стыкам бетонной дороги.

— Был женат, — наконец вымолвила Розалина. — Его супруга и дети погибли во время войны.

Иван дожидался нас у ворот фабрики. На нем был морской костюм, явно пошитый на заказ. Я впервые видела его полностью одетым. Новенькая фабрика отличалась от соседних построек безупречной кирпичной кладкой и аккуратно заделанными швами. Над крышей возвышалась каменная труба, на которой было написано: «Саузерн-кросс Пайз». Во дворе стояло с десяток грузовиков с тем же названием на бортах.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала я Ивану, когда мы выбрались из машины.

Он рассмеялся.

— Услышать такие слова от редактора модного раздела газеты — большая честь.

— Правда-правда, — подтвердила Розалина, беря его за руку. — Но ты, надеюсь, не ради нас надел этот костюм? Сейчас, наверное, уже за тридцать градусов.

— А я не ощущаю ни жары, ни холода, — ответил Иван. — Занимаясь выпечкой хлеба и заморозкой продуктов, я перестал чувствовать разницу температур.

Рядом с приемной находилась комната для переодевания, где Бетти, Розалине, Ирине и мне выдали по белому халату, шапочке и паре туфель на резиновой подошве. Выйдя из комнаты, мы увидели, что Иван с Виталием тоже облачились в форму.

— А он не предупреждал, что нам сегодня предстоит работать, — усмехнулся Виталий. — Бесплатный труд.

Основное помещение фабрики напоминало гигантский авиационный ангар с покрытыми оцинкованным железом стенами и окнами по всему периметру. Все оборудование было сделано из нержавеющей стали и, работая, жужжало и пыхтело, а не гремело и скрипело, как в моем представлении полагалось работать фабричному оборудованию. Всюду, куда ни посмотри, были установлены вытяжки, отдушины и вентиляторы. Работа здесь, похоже, велась под лозунгом «Дышите свободно!».

По субботам на фабрике Ивана работали около тридцати человек. У конвейеров были в основном женщины в белых униформах и туфлях. Мужчины, тоже в белых халатах, толкали ручные тележки с поддонами. Приглядевшись к их внешнему виду, я заключила, что все они иммигранты. Мне понравилось, что, помимо названия компании на нагрудном кармане, у всех работников на шапочках были вышиты их имена.

Иван начал экскурсию с отдела приема, где грузчики штабелями укладывали мешки с мукой и сахаром и заносили поддоны с яйцами и фруктами в циклопические холодильники.

— Обычная кухня, только в миллион раз больше, — констатировала Бетти.

Когда мы вошли в производственный отдел, я поняла, почему Иван перестал ощущать жару. Меня поразил размер вращающихся печей, которые, несмотря на десятки вентиляторов, приделанных к их металлическим бокам, прогревали воздух до невыносимой температуры. К тому же здесь сильно пахло специями.

Далее Иван повел нас вдоль ленточных конвейеров, с которых женщины собирали пироги и упаковывали их в вощеные коробки, а затем в демонстрационный отдел, где главный пекарь заставил весь стол пирогами, чтобы мы их отведали.

— К концу дня вы наедитесь под завязку, — сказал Иван, приглашая нас занять места за столом. — В качестве основных блюд мы предлагаем пироги с картошкой и мясом, курятиной и грибами, пастушьи запеканки[22] и пироги с овощами. А на десерт вы можете заказать пирог с лимонной меренгой, пирожное с заварным кремом или клубникой, творожный пудинг.

Когда каждый из нас выбрал то, что ему хотелось попробовать, пекарь положил пироги, пирожные и запеканку на фарфоровые тарелки с логотипом «Саузерн-кросс Пайз» и, передавая нам, пояснил:

— Вся эта выпечка была приготовлена, а затем заморожена в специальных контейнерах из фольги. Приятного аппетита.

Виталий, отправив в рот кусок пастушьей запеканки, промычал:

— М-мм… На вкус как свежая.

— Ну все, — заявила Бетти, — с этого дня бросаю готовить, буду покупать только замороженные продукты.

Мы наелись так, что с трудом дошли до машины.

— Вот до чего жадность доводит! — смеясь, воскликнула Розалина.

Иван предложил каждому взять с собой любой из его продуктов, который понравился. Виталий открыл багажник, и мы выстроились в небольшую очередь, чтобы сложить туда выбранные нами вкусности.

— Пироги были просто изумительные, — сказала я Ивану.

— Я очень рад, что ты приехала. — Он пристально посмотрел на меня и спросил: — Надеюсь, у тебя не все выходные рабочие?

— Да, я стараюсь побольше отдыхать, — солгала я.

— А почему бы тебе не показать Ивану, где ты работаешь? — вмешалась в разговор Бетти.

— Я бы с удовольствием посмотрел, — тут же откликнулся Иван, забирая у меня пироги и укладывая их в багажник рядом с остальными.

— У меня на работе не так интересно, — сказала я. — Там только письменный стол, печатная машинка и фотографии одежды и моделей, разбросанные повсюду. Но, если хочешь, я могу сводить тебя к своей подруге Джудит. Она модельер, настоящий художник.

— Прекрасно, — улыбнулся он.

Мы по очереди поцеловали Ивана на прощание, подождали, пока Виталий откроет двери машины и проветрит салон.

— Приезжай к нам сегодня на ужин, — предложила Бетти Ивану. — Послушаем пластинки. Я куплю бутылку водки, если хочешь. Тебе и Виталию. Он в кафе работает до восьми.

— Я не пью, Бетти. Пусть Аня выпьет за меня. Ты не против, Аня? — Иван повернулся ко мне.

— Можешь на это не рассчитывать. — Виталий ухмыльнулся. — Ее сегодня не будет, она идет на свидание.

По лицу Ивана промелькнула тень, но он, продолжая улыбаться, спокойно произнес:

— Свидание? Понятно.

Я почувствовала, что начинаю бледнеть. Наверное, он сейчас вспоминает, как когда-то сделал мне предложение, а я отказала, подумала я. Естественно, воспоминание о Китае вызвало некоторую неловкость, но я надеялась, что это ненадолго. Мне бы очень не хотелось, чтобы наши отношения испортились.

Краем глаза я заметила, что Бетти озадаченно переводит взгляд с Ивана на меня и обратно.

Второе свидание с Китом прошло спокойнее, чем первое. Он пригласил меня в молочный бар «Бейтс» на Бонди-Бич, где мы заняли отдельную кабинку и заказали по шоколадному шейку. Он не стал расспрашивать меня о семье, решив для начала рассказать о своем детстве, которое прошло в деревне в штате Виктория. Я не могла понять, то ли Диана уже снабдила его всеми сведениями о моем прошлом, то ли здесь просто не принято задавать вопросы о личной жизни до тех пор, пока собеседник сам не затронет эту тему. Общение с Китом было таким же легким и приятным, как Иванов пирог с лимонной меренгой. Но я понимала, что настанет минута, когда нам нужно будет поговорить серьезно и мне придется омрачить наши беззаботные встречи рассказом о своем безрадостном прошлом. Только когда? Его отец и дяди не воевали, он не может знать, каково это — остаться без родителей. У Кита было бесчисленное множество тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и сестер. Поймет ли он меня? А что он скажет, когда узнает, что я была замужем?

Позже, когда наступил вечер, мы, выходя из кинотеатра «Сикс Вейз», почувствовали, что благодаря тихоокеанскому бризу душная жара сменилась нежной прохладой. Любуясь огромной луной, Кит сказал:

— Какой чудесный вечер. Мы могли бы погулять, но ты живешь совсем близко отсюда.

— Можно прогуляться туда и обратно несколько раз, — улыбнулась я.

— Да, но есть еще одна проблема, — заметил он.

— Какая?

Кит достал из кармана платок, вытер лоб.

— Тут нет ни одной вентиляционной шахты, из которой воздухом подняло бы твою юбку.

Я вспомнила эпизод из фильма «Зуд седьмого года», в котором Мэрилин Монро стоит над вентиляционной шахтой метро и воздушный поток высоко, до самых бедер, вздымает ее юбку прямо перед ошалевшим Томом Эвеллом, и, рассмеявшись, сказала:

— Такое наверняка нравится мужчинам.

Кит обнял меня, и мы вместе пошли по улице.

— Надеюсь, этот эпизод не показался тебе неприличным. — Он пристально посмотрел на меня.

Интересно, с какими девушками Кит встречался раньше, если он беспокоится о таких пустяках? Ровена уж точно не была скромницей. По сравнению с тем, что я видела в клубе «Москва — Шанхай», фильм был совершенно безобидным.

— Нет. Мэрилин Монро очень красивая.

— Но ты еще красивее, Аня.

— Не думаю, — улыбнулась я.

— И напрасно. Это правда, — сказал он.

Когда Кит проводил меня домой, я уселась у окна и стала смотреть на танец барашков в ночном океане. Волны как будто двигались в такт с моим дыханием. От встречи с Китом я получила удовольствие. Он поцеловал меня в щеку, когда мы подошли к подъезду. Прикосновение его губ было теплым и легким. Казалось, он сделал это без задних мыслей, а затем предложил встретиться в следующую субботу.

— Лучше договорюсь с тобой заранее, а то тебя пригласит какой-нибудь другой парень, — сказал он.

Кит был очень симпатичным, но я, забравшись в кровать и закрыв глаза, вдруг поймала себя на мысли, что думаю об Иване.

Четверг был коротким днем, потому что я все подготовила для своей модной рубрики еще две недели назад и теперь собиралась по дороге домой пройтись по магазинам. В холодильнике у меня еще оставался один из пирогов Ивана, и я уже представляла себе, как разогрею его и уютно устроюсь на кровати с книгой. Я сбежала вниз по лестнице, вышла в вестибюль и остановилась как вкопанная. Я увидела Ивана. Он снова надел свой костюм, но его волосы были всклокочены, а лицо казалось белым как мел.

— Иван! — Я усадила его на одну из кушеток. — Что случилось? Он промолчал, отчего мне стало еще тревожнее. Неужели ужасное предчувствие не обмануло меня? Наконец он посмотрел на меня и воздел руки.

— Мне нужно было увидеть тебя. Я хотел дождаться, когда ты придешь домой, но не смог.

— Иван, не мучай меня, — взмолилась я. — Скажи, что случилось?

Он вцепился в колени и посмотрел мне прямо в глаза.

— Мужчина, с которым ты встречаешься… У вас это серьезно?

Я оторопела. Как ответить на такой вопрос? Единственное, что мне пришло в голову, это короткое:

— Возможно.

Мой ответ, похоже, успокоил его.

— Так ты не уверена? — спросил он.

Я почувствовала, что сейчас любое мое слово будет иметь для Ивана большее значение, чем то, которое подразумевалось мною, поэтому я предпочла промолчать. Пусть лучше сначала он выскажется.

— Аня, — глухо произнес Иван и запустил пятерню в густые волосы. — Неужели я не могу надеяться, что ты когда-нибудь полюбишь меня?

В его голосе послышалась злость. У меня по спине прошел холодок.

— Я познакомилась с Китом до того, как снова встретила тебя. Мы пока с ним просто притираемся характерами.

— Я понял, что чувствую по отношению к тебе, в тот самый день, когда первый раз увидел тебя на Тубабао. То же самое было и здесь, на пляже. Я думал, что сейчас, когда мы снова встретились, ты наконец разобралась в своих чувствах.

В голове у меня все перемешалось. Я не понимала, какие чувства вызывает во мне Иван. Наверное, тут присутствовала и любовь, иначе мне было бы безразлично, как он относится ко мне. Но я любила его не так, как ему, очевидно, хотелось. Он был слишком настойчив, и это пугало меня. С Китом было проще.

— Я не знаю, что должна чувствовать…

— Ты снова ничего не поняла, Аня, — оборвал меня Иван. — Похоже, в душе у тебя полнейшая неразбериха.

Настала моя очередь злиться, но в вестибюле было полно сотрудников «Сидней геральд», которые после работы расходились по домам, поэтому я говорила тихо.

— Возможно, если бы ты не накинулся на меня тогда со своими чувствами, я бы со временем разобралась с тем, что творится в моей душе. Но тебе не хватает терпения, Иван. Ужасно, когда от тебя требуют немедленного ответа.

На этот раз Иван ничего не сказал. Мы помолчали несколько минут, потом он спросил:

— И что этот человек может дать тебе? Он австралиец?

Прежде чем ответить, я задумалась.

— Иногда проще быть рядом с человеком, с которым забываешь о своем прошлом.

Иван встал и посмотрел на меня так, будто я влепила ему пощечину. Я оглянулась, надеясь, что никто из женского раздела или, еще хуже, Кит, сейчас не смотрит на нас.

— Есть что-то поважнее забвения, Аня, — сказал Иван. — Умение понимать.

Он развернулся, бросился к двери и растворился в толпе служащих, выходящих на улицу. Я смотрела на поток костюмов и платьев, пытаясь понять, что сейчас произошло. Наверное, Каролина пережила такое же потрясение и растерянность в тот день, когда ее сбил трамвай.

Уютного отдыха на кровати с книжкой в тот день не получилось. Я отправилась на пляж и села прямо на песок в платье, в котором была на работе, чулках и туфлях, а сумочку положила рядом. Я надеялась, что мерный рокот океана успокоит меня. Может, мне на роду написано всю жизнь быть одной? А может, я просто не умею любить? Крепко прижав ладони к лицу, я попыталась разобраться в круговороте чувств. Кит не заставлял меня принимать никаких решений, и даже вспышка Ивана не была причиной моего уныния. Меня тяготило нечто другое. С известием о смерти Дмитрия какая-то часть меня умерла. Я перестала ждать от будущего чего-то светлого и радостного.

Дождавшись, пока солнце опустится за горизонт и сидеть на берегу станет слишком холодно, я кое-как дошла до дому и долго стояла перед дверью, задрав голову и глядя на окна. В каждом из окон, кроме моего, горел свет. Я вставила ключ в замочную скважину и от неожиданности отскочила назад, когда дверь открылась еще до того, как я успела его повернуть. В прихожей стоял Виталий.

— Аня! Мы тебя весь вечер ждем! — воскликнул он. Его лицо было непривычно напряжено. — Давай быстрее. Заходи!

Я поспешила за ним в комнату Бетти и Розалины. Они обе сидели на кушетке. На краешке кресла замерла Ирина. Увидев меня, она тут же вскочила и бросилась мне на шею.

— Отец Виталия наконец-то получил письмо от своего брата! Столько лет прошло! В нем новости о твоей матери!

— О матери? — пробормотала я, не веря своим ушам.

Вперед вышел Виталий.

— В конверт, адресованный отцу, было вложено специальное послание для тебя. Он отправил его сюда из Америки заказным письмом.

Я уставилась на Виталия. У меня в голове не укладывалось, что все это происходит на самом деле. Я так долго ждала этой минуты, что теперь, когда она наступила, не знала, как себя вести.

— Сколько оно будет идти? — спросила я, не узнавая собственный голос. Это был голос Ани Козловой. Тринадцатилетней. Маленькой. Испуганной. Оставшейся в одиночестве.

— От семи до десяти дней, — ответил Виталий.

Едва ли я слышала его. Я не знала, что теперь делать. Впрочем, в ту секунду на какие-то осознанные поступки я все равно была не способна. Я стала кругами ходить по комнате, водя рукой по мебели, чтобы успокоиться. Вдобавок ко всему, что случилось в тот день, мир, казалось, начинал утрачивать материальность. Пол проваливался у меня под ногами так же, как уходила из-под ног палуба качающегося на волнах корабля, на котором я покидала Шанхай. После того как я провела почти полжизни в ожидании этих вестей, мне предстояло вытерпеть еще от семи до десяти дней.

18. Письмо

В ожидании письма из Америки у меня не было сил вести себя по-прежнему. Если я и успокаивалась, то лишь на несколько секунд, после чего опять не находила себе места. На работе, перечитывая статью по три раза, я все равно не могла сказать, о чем в ней говорилось. В магазине я бросала в корзину пакеты и консервные банки, а когда приходила домой, оказывалось, что купила совсем не то, что собиралась. Тело у меня покрылось синяками, оттого что я постоянно натыкалась на столы и стулья. На улице я начинала переходить дорогу, даже не посмотрев по сторонам, и только сигналы машин и крики разъяренных водителей возвращали меня обратно на тротуар. На показы мод я могла явиться в надетых наизнанку чулках, Бетти называла Розалиной, а Розалину — Бетти. Виталия то и дело звала Иваном. Меня замучило жжение в животе, какое бывает, когда выпьешь слишком много кофе. Я просыпалась среди ночи в холодном поту, и меня не покидало чувство одиночества. Никто не мог помочь мне. Никто не мог убедить меня, что в письме были хорошие вести. Зная, что оно было запечатано и отправлено на мое имя, я все время думала, что родители Виталия, наверное, прочитали его и, не желая передавать плохие новости, просто переслали его мне.

И все же, готовясь к худшему и вопреки здравому смыслу, я где-то в глубине души продолжала надеяться, что моя мать жива и это письмо от нее. В то же время я даже не представляла, что в таком письме могло быть написано.

По истечении седьмого дня ожидание сменилось ежедневными походами с Ириной на почту, где мы, отстояв очередь, встречались с недовольными операторами.

— Нет, ваше письмо еще не пришло. Когда придет, мы вышлем вам извещение.

— Но это очень важное письмо, — говорила Ирина, пытаясь вызвать у них хоть какое-то сострадание. — Пожалуйста, поймите, мы его очень ждем.

Но операторы лишь посматривали на нас свысока, отмахиваясь от нашей личной драмы, словно они были королями и королевами, а не обычными государственными служащими. Даже на десятый день, когда при известии о том, что письмо так и не пришло, я чуть не задохнулась, оттого что мне показалось, будто ребра, провалившись глубоко внутрь, вспороли легкие, их сердца не дрогнули. Они даже не захотели позвонить в другие почтовые отделения нашего района и проверить, не попало ли письмо по ошибке к ним. Эти люди вели себя так, словно у них не было ни секунды времени, несмотря на то что в тот день мы с Ириной были единственными посетителями.

Виталий послал родителям телеграмму, но они лишь подтвердили, что отправили письмо по правильному адресу.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о письме, я пошла с Китом на ипподром «Ройял Рандвик». В связи с летним спортивным сезоном у Кита было очень много работы, но, как только у него появлялась возможность, он старался встретиться со мной. Диана как раз дала мне выходной в тот день, когда Кит собирался сначала взять интервью у объездчика по имени Гейтс, а потом посмотреть скачки. На ипподроме я была много раз, но никогда не задерживалась здесь дольше, чем требовалось для того, чтобы сфотографировать наряды. Скачки меня мало интересовали, но все же это было лучше, чем сидеть дома в тоскливом одиночестве.

Устроившись на балконе буфета, я наблюдала, как Кит разговаривал с Гейтсом в кабинке для седлания. Его лошадь, Сторми Сахара, была чистокровным скакуном гнедой масти с белой отметиной на лбу и ногами той же длины, что и все тело ее жокея. Внешний вид Гейтса свидетельствовал о том, что он ведет активный образ жизни и много времени проводит на свежем воздухе. У него было обветренное лицо, в шляпе торчал рыболовный крючок, а в уголке рта была зажата наполовину выкуренная сигарета. Диана часто повторяла, что хорошего журналиста можно определить по тому, как на него реагируют люди. Хотя у Гейтса наверняка была масса неотложных дел, Кита он слушал очень внимательно.

Какая-то американка с дочерью, обе в платьях и шляпках от Шанель, подошли к желтой линии, обозначающей границу между зоной, где делаются ставки, и баром для членов клуба, и стали внимательно ее рассматривать.

— Что, женщинам действительно запрещается заходить за эту линию? — обратилась ко мне старшая из них.

Я кивнула. В действительности линия была нарисована не для женщин, она просто ограничивала территорию, где имели право находиться только члены клуба. Разумеется, женщинам в клуб вступать не разрешалось.

— Невероятно! — воскликнула американка. — Последний раз я видела нечто подобное только в Марокко! Скажите, что же мне делать, если я хочу сделать ставку?

— Ну, — ответила я, — ваш спутник может сделать ставку вместо вас, или вы сами можете пройти к дальней кассе и сделать ставку в зоне для тех, кто не является членом клуба. Но это будет выглядеть несколько странно.

Женщина с дочерью рассмеялись.

— Столько мороки! Страна махрового шовинизма!

Я пожала плечами. Признаться, я никогда не задумывалась об этом. Впрочем, мои интересы все равно не выходили за пределы зоны для женщин. Моей первой остановкой обычно была дамская туалетная комната, где женщины добавляли последние штрихи к макияжу, обмахивали щетками шляпки и платья, поправляли сбившиеся чулки. В этой комнате можно было услышать последние сплетни, узнать, кто носит настоящую одежду от Диора, а кто покупает подделки. Здесь я часто встречала итальянку по имени Мария Лоджи. Эта женщина с кожей кофейного оттенка и потрясающей фигурой напоминала Софию Лорен. Ее богатая семья потеряла все во время войны, и она, прилагая усилия, пыталась снова пробиться наверх, но уже здесь, в Австралии. Однако ей не удалось подцепить какого-нибудь светского льва, поэтому пришлось довольствоваться успешным жокеем. Среди редакторов женских разделов газет существовало негласное правило: на страницах своих изданий можно публиковать фотографии жен и дочерей объездчиков и хозяев лошадей, но не жен жокеев, вне зависимости от того, насколько они богаты и успешны.

Однажды Мария попыталась подкупить меня, чтобы я поместила у себя ее фотографию. Я не приняла ее взятки, но сказала, что, если она купит и наденет платье какого-нибудь хорошего австралийского модельера, я включу ее фотографию в разворот, посвященный моде на скачках. На ипподром она пришла в кремовом шерстяном костюме от Верил Джентс. В сочетании с ее смуглой кожей этот цвет смотрелся очень хорошо, к тому же она надела желтый шарфик, и все это в сочетании с типично итальянской живостью сделало женщину неотразимой. Разве могла я выбрать персоной дня кого-то другого?

— Ты сделаль мне услугу, теперь я должна благодарить тебя, — заявила Мария, когда мы в следующий раз встретились в дамской комнате. — У мой муж много друзей. Я найду тебе симпатичный жокей, за который ты выйти замуж. Они — хороший мужья. Не скупой, когда тратить деньги на свой женщин.

Я засмеялась.

— Мария, посмотри, какая я высокая. Ни один жокей не захочет со мной встречаться.

Мария поводила перед моим носом пальцем и возразила:

— Ты ошибаться. Они любить высокие, стройные женщин, которые очень похожи на их лошади.

Я повернулась к американке с дочерью.

— Знаете, не всегда хорошо там, где нас нет, — сказала я. — Здесь женщин, которые посещают скачки, ценят за красоту, обаяние и ум. Но среди их мужей такое сочетание встречается очень редко.

— А что будет, если мы зайдем за линию? — поинтересовалась дочь и переступила линию одной ногой. Мать последовала ее примеру. Так они и стояли, уперев руки в бока, но скачки должны были вот-вот начаться, поэтому никто, кроме одного старика, который покосился в их сторону, не обратил на это внимания.

Ко мне подбежал Кит, размахивая картой ставок.

— Я сделал за тебя ставки на своих любимых лошадей, — сообщил он, повесил на шею бинокль и подмигнул. — Встречаемся на этом же месте.

Я раскрыла карту ставок и увидела, что он сделал три двойные[23] ставки по пять шиллингов — такой выбор, по его мнению, могла бы сделать дама. Я была признательна Киту за его заботу, но думала совсем о другом. Даже когда одна из лошадей, на которую он поставил, неожиданно вырвалась вперед и пришла к финишу первой, хотя все время держалась где-то посередине, я не могла разделить восхищение зрителей.

После того как Кит по телефону сообщил в редакцию результаты забега и надиктовал свои заметки, мы встретились в буфете. Он купил мне бокал шенди[24], и я из вежливости отпила глоток. Кит принялся посвящать меня в тонкости, касающиеся скачек: аутсайдеры и фавориты, жокейские приемы и шансы на выигрыш. Впервые за весь день я заметила, что он называет меня Энн, а не Аня. Интересно, специально ли он переиначил на английский манер мое имя или действительно не чувствовал разницы? Когда я рассказала ему о матери и письме, он обнял меня за плечи и сказал:

— О плохом лучше не думать.

Но вопреки всему я испытывала потребность в его обществе. Мне ужасно хотелось, чтобы он поддержал меня, не дал пойти на дно омута, который засасывал меня все глубже. «Кит, посмотри на меня. Неужели ты не видишь, как мне плохо? Помоги!» Но он, судя по всему, так ничего и не почувствовал. Позже он довел меня до остановки, чмокнул в щеку, посадил на трамвай, идущий прямиком в мое безумное одиночество, а сам отправился в бар, чтобы послушать чужие россказни.

Я открыла входную дверь. Тишина, царившая в моей комнате, успокаивала, но от этого спокойствия хотелось выть. Включив свет, я обнаружила, что Розалина и Бетти здесь все прибрали. Туфли мои были начищены и выстроены парами в рядок у двери. На кровати лежала сложенная ночная рубашка, а под ней — пара матерчатых домашних тапочек. На подушке я увидела брусочек лавандового мыла и полотенце с вышивкой: цветочки и голубые птицы. Развернув его, я прочитала и вышитые гладью слова: «Нашей дорогой девочке». Слезы подступили к моим глазам. Может, моя жизнь наконец-то изменится к лучшему? И все-таки внутренний голос не переставая твердил, что письмо принесет с собой лишь плохие вести, хотя я по-прежнему надеялась на лучшее.

На столе стояла банка с имбирным печеньем, которое испекла Бетти. Я достала одно печенье и, попытавшись откусить кусочек, чуть не сломала зуб. Пришлось ставить чайник и заваривать чай, чтобы было в чем размачивать печенье. Поев, я прилегла на кровать, понимая, что мне следует немного отдохнуть, и в следующую секунду провалилась в глубокий сон, Проснулась я через час, оттого что в дверь постучали. Я с трудом приняла вертикальное положение, спросонья едва шевеля руками и ногами. Посмотрев в глазок, я увидела Ивана. Когда я открыла дверь, он, не говоря ни слова, направился прямиком к моей маленькой кухне и открыл мини-холодильник, чтобы положить туда замороженные пироги, которые принес с собой. Из еды там была только баночка горчицы, одиноко стоявшая на верхней полке.

— Бедная Аня, — искренне произнес он и принялся укладывать пакеты. — Ирина рассказала мне об этом кошмаре с ожиданием. Я завтра же отправлюсь к начальнику почтового отделения и не уйду оттуда, пока он не выяснит, куда делось письмо.

Иван закрыл холодильник и, крепко обняв меня за плечи, притянул к себе, как русский медведь. Когда он отпустил меня, его взгляд скользнул по моей талии.

— Как ты похудела! — воскликнул он.

Я села на кровать, а Иван занял место за письменным столом и стал смотреть в окно на ночной океан, водя рукой по подбородку.

— Ты очень добр ко мне, — сказала я.

— Я поступил жестоко, — возразил он, не оборачиваясь. — Я хотел силой вызвать в тебе чувства.

Повисло молчание. Поскольку он не смотрел на меня, я принялась разглядывать его. Большие руки, лежащие на столе, сплетенные пальцы, широкие — и такие знакомые! — плечи, волнистые волосы. Мне вдруг стало жаль, что я не люблю его так, как ему хотелось бы, ведь он прекрасный человек и к тому же хорошо меня знает. В ту секунду я поняла, что напрасно искала в нем недостатки, все дело было во мне.

— Иван, ты всегда будешь для меня самым дорогим человеком.

Он поднялся, как будто я предложила ему уйти, хотя на самом деле мне, наоборот, хотелось, чтобы он остался. Мне хотелось, чтобы он лег рядом со мной на кровать, а я могла прижаться к нему, положив голову ему на плечо, и заснуть.

— Через две недели я возвращаюсь в Мельбурн, — сказал он. — Для сиднейской фабрики я нанял управляющего.

— О! — Его слова были для меня как удар кинжалом.

Когда Иван ушел, я снова легла на кровать, чувствуя, как черная дыра внутри меня расползается, отнимая последние силы.

На следующий день после встречи с Иваном я сидела в редакции за своим столом и работала над статьей, посвященной немнущемуся хлопку. Солнце светило прямо в окна, которые в нашем помещении выходили на запад, из-за чего было душно, как в теплице. Вентиляторы на стене с натужным гудением пытались хоть как-то смягчить невыносимую жару. Здесь же сидела и Каролина, сочиняющая статью о том, что члены королевской семьи любят есть, когда останавливаются в Балморале. Каждый раз, глядя на нее, я замечала, что она все ниже и ниже склоняет голову над письменным столом, словно увядающий от нехватки влаги цветок. А Диана с блестящим от пота лбом, к которому приклеилось несколько прядей волос, напоминала мне сонную муху. В отличие от них я никак не могла согреться. Холод шел изнутри меня, как будто мои кости превратились в куски льда. Диана разрешила младшим журналисткам закатать рукава, я же накинула на себя свитер.

Внезапно зазвонил мой телефон, и я почувствовала, как сердце ушло в пятки. В трубке раздался голос Ирины.

— Аня, приезжай, — сказала она. — Письмо пришло.

В трамвае по пути домой я с трудом могла дышать. Чувство страха становилось все более и более реальным. Пару раз мне даже показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Я надеялась, что Ирина выполнила мою просьбу и позвонила Киту. Мне хотелось, чтобы и она, и Кит были рядом, когда я буду читать письмо. Шум машин навеял воспоминание о том, как отец катал нас с матерью на своей машине по воскресеньям. Вдруг мне ясно представилось лицо матери, чего не было уже много лет, Поразительно, насколько отчетливо я видела ее темные волосы, янтарные глаза, жемчужные серьги в ушах.

Ирина ждала меня возле дома. Увидев письмо у нее в руках, я пошатнулась. Конверт был грязным и тонким. Взяв его у Ирины, я почувствовала, какой он легкий. А может, в нем вообще нет ни слова о матери? Может, это просто сочинение дяди Виталия о том, чем хороша советская власть? Больше всего в ту секунду мне хотелось, чтобы все это оказалось лишь дурным сном, ночным кошмаром, чтобы я вдруг проснулась и оказалась совсем в другом месте.

— Где Кит? — спросила я.

— Он сказал, что ему срочно нужно закончить статью, но он приедет, как только освободится.

— Спасибо, что позвонила ему.

— Я уверена, там хорошие новости, — мягко произнесла Ирина, кусая губы.

Через дорогу от нас, ближе к пляжу, росла сосна, а вокруг нее — небольшой островок травы. Я кивнула в сторону сосны.

— Сейчас ты мне нужна как никогда, — сказала я Ирине.

Мы уселись в тени. Руки отказывались слушаться, во рту пересохло. Я разорвала конверт и увидела текст, написанный по-русски от руки. Сначала мне никак не удавалось уловить смысл, я видела перед собой отдельные слова, но ничего не понимала. «Анна Викторовна» — вот все, что мне удалось прочитать, после чего у меня закружилась голова и поплыло в глазах.

— Не могу. — Я протянула письмо Ирине. — Прочитай, пожалуйста, вслух.

Ирина взяла лист из моих рук. Лицо у нее посерело, губы задрожали. Она начала читать.

Анна Викторовна,

мой брат сообщил мне, что Вы пытаетесь найти свою мать, Анну Павловну Козлову, которую депортировали из Харбина в Советский Союз. В тот августовский день, когда это произошло, я ехал в том же поезде, что и она, но, в отличие от Вашей матери, возвращался в Россию по доброй воле, поэтому находился в пассажирском вагоне в конце состава вместе с русскими представителями власти, которые руководили перевозкой.

Около полуночи, подъезжая к границе, поезд внезапно остановился. По лицу офицера, сидевшего рядом со мной, я понял, что эта остановка не запланирована. Выглянув в окно, я смог разглядеть лишь военную машину, стоявшую рядом у первого вагона, и силуэты четырех китайцев, освещенных включенными фарами. Это было довольно зловещее зрелище: четыре фигуры и машина посреди ночной пустоты. Они о чем-то поговорили с машинистом, и вскоре дверь в наш вагон открылась и они вошли. По форме я смог определить, что это коммунисты. Офицеры, ехавшие в вагоне, поднялись им навстречу, чтобы поприветствовать. Трое из вошедших точно были китайцами, но четвертый… Его я никогда не забуду. У него было серьезное лицо, держался он с достоинством, но его руки… Это были даже не руки, а обрубки, затянутые в перчатки, и я могу поклясться, что почувствовал запах гниения. Я сразу понял, кто это, хотя никогда раньше не видел этого человека. Его звали Тан, он был самым известным из лидеров коммунистического сопротивления в Харбине. Он побывал в японском лагере, куда его отправил лазутчик, выдававший себя за коммуниста.

Он не стал тратить время на приветствия, а сразу начал задавать вопросы о Вашей матери, спросил, в каком вагоне она находится. Он явно нервничал и постоянно выглядывал в окна. Он заявил, что у него есть распоряжение снять ее с поезда. Про Вашу мать я тоже знал, мне рассказывали о русской женщине, которая поселила у себя японского генерала. Мне было известно и то, что ее муж погиб, но я ничего не знал о Вашем существовании.

Один из офицеров стал возражать. Он сказал, что на каждого заключенного заведено личное дело и в Советский Союз должны быть доставлены все. Но Тан был непреклонен. Лицо у него покраснело от гнева, и я уже начал думать, что дело дойдет до драки. В конце концов советский офицер уступил, должно быть посчитав, что спорить с китайцами бесполезно и это лишь задерживает поезд. Он накинул шинель и кивком головы пригласил Тана и остальных китайцев следовать за ним.

Вскоре я увидел, что с поезда сходят несколько человек — это были китайцы, а с ними женщина, я полагаю, Ваша мать. Советский офицер вернулся в наш вагон и приказал опустить жалюзи на окнах. Так мы и сделали, но на моем окне нижняя планка жалюзи была поломана, и поэтому я мог наблюдать за тем, что происходило на улице. Мужчины подвели женщину к машине и стали что-то обсуждать. Но тут огни поезда погасли и ночь внезапно разрезал грохот выстрелов. Звуки были ужасными, но наступившая вслед за ними тишина была еще страшнее. Некоторые заключенные начали кричать, требуя, чтобы им объяснили, что происходит, но через несколько секунд поезд тронулся. Я приник к прорехе на жалюзи, но смог различить лишь чье-то тело, скорее всего, тело Вашей матери, на земле.

Анна Викторовна, позвольте мне уверить Вас, что смерть Вашей матери была быстрой и легкой, ее не пытали. Если это сможет Вас утешить, хочу сказать, что в Советском Союзе ей бы пришлось страдать намного больше…

Солнце упало за горизонт, как шар в лузу, и небо потемнело. Ирина перестала читать, губы ее продолжали шевелиться, но беззвучно. Бетти и Розалина стояли у порога и напряженно наблюдали за нами. Как только я посмотрела на них, они поняли все. Бетти, потупив взгляд, схватилась за перила, Розалина опустилась на ступени и обхватила голову руками. Чего же мы ждали? Чего я ждала? Мать была мертва уже много лет. Почему я возомнила, что имею право надеяться? Неужели я действительно верила в то, что когда-нибудь еще увижу ее живой?

Несколько мгновений я не чувствовала ничего. В глубине души затаилась надежда, что сейчас кто-нибудь подойдет и скажет, что это письмо — ошибка, что тогда с поезда сняли другую женщину. Письмо заберут и уничтожат, поскольку оно не соответствует действительности, а я смогу снова жить, как и прежде. Затем, как в одну секунду рушится взорванный дом, эта последняя надежда на лучшее рассыпалась. Боль была такой, что, казалось, еще чуть-чуть и она, вырвавшись наружу, разорвет мое тело пополам. Я прислонилась спиной к стволу сосны. Ирина сделала шаг ко мне, и я, выхватив у нее из рук письмо, разорвала его в клочья и швырнула обрывки в небо. Они белыми снежинками медленно опустились на землю.

— Будь ты проклят! — закричала я, грозя кулаком безрукому человеку, который, скорее всего, уже давно лежал в могиле, но сумел причинить мне боль даже с того света. — Будь проклят!

Ноги подкосились, и я со всего маху упала на плечо. Но боли не было, наоборот, моим глазам открылось изумительное небо с первыми звездами. Мне уже дважды приходилось так падать. Первый раз я упала в тот день, когда встретила Тана после слежки за генералом. Второй раз, когда Дмитрий сказал мне, что любит Амелию.

Надо мной появились лицо Бетти и Розалины.

— Скорее! — закричала Розалина Ирине. — Вызови врача! У нее кровь из горла идет!

Мне представилась мать, как она лежит в каком-то глухом китайском поле, в грязи, лицом вниз, со следами от пуль на груди, как прекрасная шуба, изъеденная молью, и из горла у нее течет кровь.

Говорят, счастье хорошо, а правда лучше. Может, это так, но только не для меня. После письма у меня не осталось надежд, не осталось приятных воспоминаний, в которых можно было бы черпать силу, не осталось веры в то, что когда-нибудь все будет хорошо. И то, что осталось позади, и то, что ждало впереди, прекратило существование вместе с раздавшимися в ночной тишине выстрелами.

Однообразные дни невыносимой летней жары тянулись мучительно медленно.

— Аня, ты должна вставать с постели, — каждый день твердила мне Ирина, но у меня не было желания шевелиться. Я опускала жалюзи и, свернувшись калачиком, неподвижно лежим на кровати. Запах несвежего белья и темнота стали моим миром. Розалина и Бетти приносили еду, но я не могла есть. Помимо того, что у меня не было аппетита, я, упав, прокусила себе язык, и теперь он распух и болел. Даже когда я попробовала арбуз, который они принесли, боль была ужасной. В тот день, когда я получила письмо, Кит так и не пришел. Он появился на следующий день. Остановился на пороге моей комнаты, одним боком повернувшись ко мне, другим — в сторону коридора. В руке пучок блеклых цветов.

— Обними меня, — сказала я, и несколько минут мы сидели обнявшись, хотя оба чувствовали, что ничего душевного нас не связывает.

«Неважно, неважно», — повторяла я себе, когда он ушел, понимая, что между нами все кончено. Ему будет лучше с какой-нибудь жизнерадостной австралийской девушкой.

Я попыталась восстановить в памяти последовательность событий, которые привели к этому печальному финалу. Всего не сколько недель назад я беседовала с Хейдс Свит на приеме в мэрии; с Китом у нас завязывался роман; несмотря на то что мои поиски зашли в тупик, в глубине души я все еще надеялась, что найду мать. Я мучила себя, вспоминая все те случаи, когда мне казалось, что я становилась к ней ближе: цыганка, укравшая ожерелье в Шанхае; ощущение ее присутствия на Тубабао. Вспомнив, как я рассердилась на Красный Крест, когда Дейзи Кент сказала, что они не смогут мне помочь, я горько усмехнулась. Как выяснилось, матери не удалось даже выехать за пределы Китая, ее казнили всего через несколько часов после того, как я видела ее в последний раз. Потом я вспомнила печальное лицо Сергея и совет Дмитрия отказаться от бесплодных ожиданий. Может, они знали о смерти матери, но решили не рассказывать мне об этом?

Я столько лет ждала, рассчитывая, что пустота, рожденная во мне разлукой с матерью, когда-нибудь заполнится, но теперь вынуждена была признать, что этого не случится никогда.

Через семь дней на пороге моей комнаты возникла Ирина с полотенцем и панамой в руках.

— Аня, нельзя ведь лежать в постели вечно. Твоя мать наверняка не хотела бы этого. Пойдем на пляж. Иван принимает участие в празднике, последний раз перед возвращением в Мельбурн.

Я приподнялась. Даже сейчас не могу понять, почему я это сделала. Ирина тоже явно не ожидала, что я зашевелюсь. Возможно, за неделю, проведенную в кровати, я поняла, что единственный способ побороть боль — встать. В голове у меня был туман, тело ослабело, ноги почти не слушались, как у человека, который перенес долгую и тяжелую болезнь. Мою смену позы Ирина восприняла как разрешение открыть жалюзи. Я, словно вампир, стала закрываться рукой, когда в комнату хлынул яркий солнечный свет и звуки океана. Мы шли купаться, но Ирина все равно настояла на том, чтобы я приняла душ и вымыла голову.

— Ты слишком красивая, чтобы позволить себе показываться на людях в таком виде, — сказала она, пробуя на ощупь мою всклокоченную гриву и мягко подталкивая в сторону ванной.

— Тебе нужно было стать медсестрой, — пробормотала я и вспомнила, какие из нас получились медсестры во время тайфуна на Тубабао. Как только я встала под душ и открутила краны, энергия снова покинула меня. Я села на край ванны, уткнула лицо в ладони и заплакала.

«Это я во всем виновата, — думала я. — Тан пустился за ней в погоню, потому что я сбежала от него».

Ирина убрала с моего лица волосы, но на слезы не обратила внимания. Она подвинула меня под струю воды и начала сильными движениями пальцев намыливать мои волосы. Шампунь пах карамелью.

Праздник на берегу стал для меня неожиданным возвращением из мира теней в мир живых. На пляже яблоку негде было упасть от загорающих: женщины в соломенных шляпах, дети с надувными резиновыми кругами, мужчины с носами, намазанными цинковым кремом, старики, устроившиеся на подстилках. Здесь же собрались и спасатели из всех сиднейских клубов. За прошедшую неделю что-то произошло у меня со слухом. Звуки то казались мне невыносимо громкими, то стихали вовсе. Плач ребенка заставил меня закрыть уши, но когда я отняла руки, то вообще перестала слышать хоть что-нибудь.

Когда мы пробирались сквозь толпу, Ирина взяла меня за руку, чтобы мы не потеряли друг друга. Солнце, весело поблескивающее на воде, в тот день казалось обманчивым, потому что у берега было полно водоворотов, к тому же накатывали высокие и опасные волны. Троих уже пришлось извлекать из воды, хоть они даже не выплыли за флажки. Вокруг начали поговаривать, что праздник нужно отменить, но потом все же решили, что гонки лодок можно провести.

Спасатели гордо шли под флагами своих клубов, как солдаты на параде. «Мэнли», «Мона Вале», «Бронте», «Квинсклифф». Представители «Клуба серфингистов-спасателей Северного Бонди» маршировали в комбинезонах, раскрашенных в клубные цвета: шоколадно-коричневый, красный и белый. Иван был белтменом[25]. Он шел, высоко подняв голову, отчего шрам, освещенный ярким солнцем, был почти не виден. Я вдруг поняла, что в ту минуту видела его лицо таким, каким он был на самом деле: челюсть выдвинута вперед, как у классического героя, взгляд устремлен к невидимой цели. Из толпы то и дело раздавались крики восхищенных женщин. Поначалу Иван смущался, не догадываясь, что эти крики относятся к нему. Но когда ему на шею бросилась какая-то блондинка, а ее подруги под одобрительные смешки остальных спасателей осыпали его воздушными поцелуями, он заулыбался. Наблюдать за этой несмелой радостью было для меня единственной отдушиной за последнюю неделю.

Если бы я была поумнее, получше разбиралась в своих чувствах, я бы вышла за Ивана еще в те дни, когда он сделал мне предложение, думала я. Может, тогда и он, и я жили бы спокойнее и счастливее, чем сейчас. Но прошлого не вернешь. Теперь оставалось только сожалеть.

Команда Ивана подтащила лодку к воде. Зрители из местных стали подбадривать их свистом и криками: «Бонди! Бонди!» Ирина позвала Ивана, он обернулся в нашу сторону и встретился глазами со мной. Я почувствовала, как от его улыбки на сердце у меня стало тепло. Но он тут же отвернулся, и холод снова сковал меня.

Прозвучал свисток, и команды, подхватив лодки, ринулись в море навстречу высоким волнам. Одну из лодок увлекло отходящей волной и перевернуло. Большинство спасателей, которые сидели в ней, успели выпрыгнуть, но один замешкался и ушел под воду, так что его самого теперь нужно было спасать. Один из судей бросился к берегу, но возвращать лодки было уже поздно — они заплыли слишком далеко. Болельщики притихли. Все понимали, что игры закончились, в этой ситуации гонка могла привести к гибели одного из участников. Минут десять четырех остальных лодок вообще не было видно из-за высоких волн. У меня внутри все сжалось. А вдруг я потеряю еще и Ивана? Но тут над волнами взметнулись весла возвращающихся лодок. Впереди шла лодка Ивана, но никому, похоже, не было дела до того, кто станет победителем соревнования. На сердце у меня отлегло, однако, как оказалось, океан приготовил спасателям еще одно страшное испытание. Послышался треск дерева, и лодка, на которой плыла команда Ивана, начала рассыпаться на части, как старая соломенная шляпа. Лица спасателей сковал ужас, только лицо Ивана по-прежнему оставалось бесстрастным. Он прокричал что-то своим товарищам, и они, схватившись свободными руками за борта лодки, каким-то чудом сумели не дать корпусу развалиться окончательно. Твердой рукой Иван удерживал руль до тех пор, пока лодка наконец не уткнулась носом в песок. Толпа болельщиков Северного Бонди взорвалась радостными криками, но победа в соревновании сейчас меньше всего интересовала Ивана и членов его команды. Мужчины выпрыгнули из лодки и бросились обратно в воду, чтобы помочь остальным спасателям выбраться на берег.

Когда последний из спасателей благополучно высадился на сушу, зрители закричали:

— Качай его! Качай героя!

Спасатели подняли Ивана в воздух с такой легкостью, будто он был балериной, а затем понесли его к зрителям и бросили в толпу девушек, которые с хохотом набросились на него с объятиями и поцелуями.

Ирина тоже рассмеялась и повернулась ко мне, но я не услышала ее смеха. Я полностью утратила слух. Ее загорелая кожи блестела на солнце, соленый морской воздух закрутил ее волосы в красивые русалочьи локоны. Продолжая смеяться, она помчалась к Ивану и сделала вид, что хочет сорвать с него шапочку, а ом стал уворачиваться. Толпа двинулась вперед, оттесняя меня все дальше и дальше, пока наконец я не оказалась на пляже одна.

Боль, еще более острая и невыносимая, вернулась подобно внезапному удару, которого не ждешь. Я согнулась пополам и опустилась на колени. Если бы в желудке у меня была хоть какая-то пища, меня бы стошнило. В том, что мать погибла, виновата я. Тан расстрелял ее из-за того, что сбежала дочь. Не в силах достать меня, он решил отыграться на ней. А Дмитрий? Если бы я не сменила фамилию, он бы обязательно нашел меня.

— Аня!

Я поднялась и подбежала к воде, чувствуя, как влажный песок остужает обожженные ступни.

— Аня!

Она звала меня.

— Мама? — Я пошла вдоль берега.

С трудом дойдя до каменной гряды, выходящей из воды на берег, я села. В лучах полуденного солнца вода казалась прозрачной как стекло. Я увидела стайки рыб, снующих в волнах, и водоросли, прилепившиеся к темному подножию камней. Обернувшись, я посмотрела на пляж. Толпа разошлась. Большинство спасателей отдыхали, попивая содовую и болтая с девушками. Почти все они пребывали в прекрасном настроении. Иван, сняв шапочку, медленно прохаживался по песчаному берегу. Ирины нигде не было видно.

Я снова услышала зов и повернулась к океану. На камнях неподвижно стояла мать и смотрела на меня. Глаза такие же прозрачные, как и вода, длинные волосы распущены и развеваются по ветру подобно черной вуали. Я поднялась и, глубоко вдохнув, поняла, как мне нужно поступить. В одно мгновение все остальные мысли отошли на второй план, растворились. Неужели ответ так прост? Наконец-то боль прекратится и Тан будет повержен. Мы с матерью снова будем вместе.

Мокрый песок под ногами был мягким и легким, как снег. Ледяное прикосновение воды к коже придало мне уверенности. Поначалу бороться с океаном было трудно, это отняло почти все силы, но потом я вспомнила о лодках, о том, как они бились с волнами, и, собрав волю в кулак, вошла в воду. Огромная, как гора, волна медленно выросла передо мной и затем обрушилась, швырнув меня на песчаное ложе океана. Я ударилась спиной о дно. От удара из легких выбило последний воздух, и я почувствовала, как вода через горло устремилась внутрь меня. Сначала было больно, но потом я посмотрела вверх и увидела мать: она стояла на камнях и наблюдала за мной. Я почувствовала, что погружаюсь в новый мир. Закрыв глаза, я прислушалась к подводному шуму, бульканью и приглушенному гулу и поняла, что снова нахожусь в утробе матери. В какой-то момент мелькнула мысль о том, что Ирина будет скучать по мне. Тут же вспомнились и остальные: Бетти, Розалина, Иван, Диана. Они, без сомнения, будут говорить, что у меня, молодой, красивой и умной, еще столько всего было впереди. Однако я понимала, что сама виновата, что все это никогда не имело для меня значения, поскольку ни люди, ни вещи, окружавшие меня, не помогли избавиться от одиночества и душевной боли. Но теперь я избавлюсь от одиночества.

Неожиданно меня потянуло вверх и вытолкнуло на поверхность. Волна высоко подняла мое тело, как мать, которая подбрасывает в воздух ребенка. На какой-то миг ко мне вернулся слух, я отчетливо услышала крики и смех людей на пляже, шум волн, разбивающихся о берег, но в следующую секунду меня снова увлекло на дно. На этот раз вода проникла в меня быстрее, как будто я была лодкой, которая дала течь. «Мама, я иду к тебе, — подумала я и мысленно обратилась к ней: — Помоги! Помоги!»

Вода распирала легкие, изо рта и носа уносились вверх пузырьки, потом все прекратилось. Я ощутила, как по венам расползается холод, и в изнеможении приняла боль, закрыв глаза и отдавшись подводному течению, которое покачивало меня из стороны в сторону.

Неожиданно я ощутила рядом с собой какое-то движение. Глаза уловили отблеск солнца на коже. Кто это, акула или дельфин, приплывший посмотреть на мои последние секунды? Но человеческие руки подхватили меня под мышки и вытащили на поверхность.

Свет больно резанул по глазам, залитым соленой водой.

Где-то вдалеке послышался женский крик: «О нет! Господи! Нет!»

Ирина.

Меня накрыло волной. Вода прошлась по лицу, волосам, но человек поднял меня выше, а потом положил себе на плечо. Я узнала своего спасителя. Еще одна волна попыталась сбить нас, но он выстоял и не отпустил меня, его пальцы впились мне в бедра. Я закашляла и пошевелилась.

— Дай мне умереть, — попыталась сказать я, но из горла вместо звуков выплеснулась вода.

Иван не услышал мою мольбу. Он опустил меня на песок и приложил ухо к груди. Его мокрые волосы скользнули по моей коже. Перевернув меня на живот, он надавил на спину, потом стал яростно растирать мне руки и ноги. Песок, прилипший к его ладоням, царапал кожу. Я почувствовала, как у него трясутся пальцы и дрожат ноги, которыми он касался меня.

— Не надо, Аня! — закричал он. — Прошу тебя, не умирай!

Прижавшись одной щекой к песку, я увидела Ирину: подруга стояла по щиколотку в воде и плакала. Какая-то женщина набросила ей на плечи полотенце и пыталась успокоить. У меня заныло сердце. Я не хотела, чтобы из-за меня страдали друзья, но все еще стремилась туда, к скалам, где меня ждала мать. Я не была так сильна, как все обо мне думали, и только она это знала.

— Хватит, дружище! Хватит, — раздался голос одного из спасателей, который присел на корточки рядом с моим неподвижным телом. — Посмотри, какого цвета у нее лицо. Видишь пену на губах? Все. Она умерла.

Он коснулся моей руки, но Иван оттолкнул его в сторону. Иван меня не отпустит. Я боролась с ним, пыталась противостоять всему, что он делал, чтобы вернуть меня к жизни, но его воля оказалась сильнее моей. Он бил меня кулаком по груди, пока что-то похожее на обжигающий ветер не прошлось по моему горлу. Я ощутила болезненный спазм, и океан отпустил меня, уступив место потоку воздуха, ворвавшемуся в легкие. Кто-то поднял меня на руки. Я увидела толпу и машину «скорой помощи». Надо мной, взявшись за руки, стояли Ирина и Иван, они плакали. Я повернула голову к камням. Мать исчезла.

В течение следующей недели Иван каждый день приходил ко мне в госпиталь Сент-Винсент. Волосы у него пахли мылом «Палмолив», лицо было загорелым, в руке он неизменно сжимал цветок гардении. После перенесенного потрясения он обессилел, ходил медленно и даже как-то осторожно. Когда в палате появлялся Иван, Бетти и Розалина, которые весь день были рядом со мной, читая мне или слушая радио, если я засыпала, поспешно поднимались и уходили. Они вели себя так, будто нам с Иваном нужно было серьезно поговорить. Задернув вокруг моей кровати зеленые занавески, они шли в буфет. Но мы с Иваном почти не разговаривали. Наше общение происходило без слов. Любовь, как я поняла тогда, — это нечто большее, чем чувства. Любовь — это твои поступки. Иван спас меня и вдохнул в меня жизнь, и это отняло у него столько же сил и энергии, сколько тратит женщина на то, чтобы родить ребенка. Своим кулаком он вколотил жизнь обратно в мое тело, и только поэтому я не умерла.

В последний мой вечер в больнице, когда врачи заключили, что мои легкие очистились от воды и снова набрались сил, Иван взял меня за руку. Он смотрел на меня как на бесценное сокровище, которое удалось вырвать из морских пучин, а не как ми молодую женщину с наклонностями самоубийцы. Я вспомнили его слова о том, что понимать важнее, чем помогать забыть.

— Спасибо, — сказала я, наблюдая за тем, как сплетаются наши пальцы. Я уже знала, что невидимый барьер, который не давал мне любить Ивана, исчез. От его прикосновений мне снова хотелось жить. Его силы духа хватит нам на двоих.

19. Чудеса

Мы, русские, всегда рассчитываем на худшее. Души наши темны. Мы считаем, что жизнь — это сплошное страдание, лишь изредка разбавляемое мгновениями счастья, которые проносятся так же стремительно, как облака над головой в ветреный день, и смерть. Австралийцы, впрочем, еще большие пессимисты. Они тоже воспринимают жизнь как испытание на прочность и считают, что в ней намного больше плохого, чем доброго. Однако же, когда земля, кормящая их, становится сухой и твердой как камень, когда поголовно вымирает скот и овцы, они устремляют взгляды в небо и ждут чуда. Поэтому мне кажется, что в глубине души они все-таки верят в лучшее. Возможно, эта страна, которую я теперь могла назвать своей, сделала такой и меня, поскольку в том году, когда мне исполнилось тридцать шесть, со мной одно за другим произошли два события, которые иначе как чудом я назвать не могу.

За год до этого мы с Иваном переехали в свой новый дом в пляжном районе Наррабин. Идею о новом доме мы вынашивали два года. Все началось с осмотра клочка земли на холме, где проходила Вурарра-авеню. Этот участок с видом на лагуну представлял собой небольшую естественную площадку, заросшую эвкалиптами, ангофорами и древовидными папоротниками. Мы с Иваном буквально влюбились в это место. Когда мы попали гуда первый раз, Иван решил обойти кругом весь участок. Пока он пробирался через развесистые зеленые лапы папоротников и спотыкался о камни, я любовалась гревиллеями и фуксиями. Я сразу же представила, какой здесь можно будет устроить сад с пышными экзотическими растениями, которые растут только в Австралии, в стране, ставшей для меня новой родиной.

Через два года на этом месте вырос прекрасный дом с полуэтажами. Стены гостиной мы обклеили обоями с узором из яблок и апельсинов, на полу расстелили большой, от стены до стены, ковер. Обе ванные комнаты были обложены мозаичной плиткой и обшиты деревянными панелями. Под кухней, оформленной в скандинавском стиле, был устроен бассейн, а тройные окна комнаты для отдыха выходили на балкон, с которого открывался вид на океан.

В доме было четыре спальни: наша — самая большая, с отдельным туалетом; спальня на первом этаже, приспособленная мною под рабочий кабинет; спальня для гостей с двумя кроватями и еще одна солнечная комната рядом с нашей спальней, где не было никакой мебели. Эта комната символизировала нашу печаль, единственное горе, омрачавшее наш счастливый брак. Несмотря на все усилия, мы с Иваном не смогли зачать ребенка и, как нам казалось, уже никогда не сможем. Ему было сорок четыре, а я в свои тридцать шесть по тем временам считалась женщиной, лучшие годы которой остались далеко позади. Но все же, ничего не обсуждая и ни о чем не договариваясь, мы оставили одну комнату нашей нерожденной малышке, как будто надеялись, что, если для нее будет приготовлено место, она наконец появится на свет. Именно об этом были мои мечты, когда я смотрела в небо, ожидая чуда.

Я часто представляла себе ее, свою дочь, так и не появившуюся на свет. О ней я думала в Шанхае, молясь, чтобы Бог дал нам с Дмитрием ребенка. Тогда я подумала, что она не появилась, потому что Дмитрий оказался не тем мужчиной, который мог бы стать хорошим отцом. Но Иван был настоящим мужчиной, способным пожертвовать собой ради любви. Он всегда внимательно слушал меня и запоминал то, что я говорю. В минуты близости он брал мое лицо в ладони и нежно заглядывал мне в глаза. Но дочь упрямилась и не хотела появляться на свет. Я называла ее «маленькой беглянкой», потому что каждый раз, когда я видела ее, она только и делала, что бегала от меня. Иногда в супермаркете я замечала, что она смотрит на меня из-за полки с консервными банками. Я даже видела взъерошенные черные волосы, ниспадающие на лоб, янтарные глазки, алые губки, приоткрытые в хитрой улыбке, и крохотные белые зубки. Но в следующую секунду она убегала от меня так же быстро, как и появлялась. Она приходила в сад нашего нового дома, где я работала до изнеможения, пытаясь отвлечься от мучившего меня чувства вины за то, что не смогла произвести ее на свет. Где-то среди ярко-красных миртовых кустов раздавался веселый детский смех, но когда я оборачивалась, мне удавалось заметить только пухленькие детские ножки, мелькнувшие в зарослях. Она всегда убегала. Улепетывала от меня со всех ног. Моя маленькая беглянка…

А вот Ирина и Виталий были более чем плодовиты. Они произвели на свет двух девочек, Оксану и Софию, и двух мальчиков, Федора и Юрия, и теперь подумывали завести еще одного. На пороге сорокалетия Ирина расцвела. Она гордилась широкими бедрами, оливковой кожей, начинающей кое-где становиться дряблой, несколькими седыми волосками. Я же, наоборот, выглядела как худенький и нервный подросток в теле взрослой женщины. Единственное изменение, которое у меня появилось с возрастом, — это привычка укладывать свои длинные волосы в шиньон, как это делала моя мать.

Ирина с Виталием выкупили у Бетти кафе и открыли еще одно в Северном Сиднее. Они переехали в новый дом с аккуратным садом и гаражом, расположенный в районе Бонди-Бич. Посреди зимы они с друзьями по Русскому клубу купались в океане, приводя в ужас своих соседей. Как-то раз я спросила Ирину, не жалеет ли она, что отказалась от карьеры певицы, на что подруга рассмеялась и, кивнув в сторону кухонного стола, за которым уплетали еду их отпрыски, ответила:

— Нет! Такая жизнь намного лучше.

Когда мы с Иваном поженились, я ушла из «Сидней геральд». Но после нескольких тоскливых лет бездетности я согласилась на предложение Дианы вести свою колонку в рубрике, посвященной повседневной жизни. В шестидесятые годы Австралия была уже не той страной, которую я знала в пятидесятые. Молодые женщины и девушки уходили из женских редакций, обращаясь к самым разным областям журналистики. Решение «демографического вопроса» изменило лицо нации, австралийцы превратились из «недоангличан» в многонациональное сообщество со своими привычками в еде, новыми идеями и новыми взглядами на мир, замешенными на наследии старой страны. Благодаря работе в газете я пару дней в неделю находилась на связи с миром и не думала слишком много о том, чего была лишена в жизни.

Еще мы пережили тяжкую утрату. Однажды, зайдя в гости к Розалине и Бетти, я увидела, что жизнерадостная и энергичная Бетти вдруг ужасно осунулась. Плечи ее поникли, кожа свисала, как не подходящее по размеру платье.

— Она такая вялая уже пару недель, — шепнула мне на ухо Розалина.

Я заставила Бетти обратиться к своему врачу. Тот отослал ее к другому специалисту, который попросил прийти через неделю за результатами исследования анализов. Пока Бетти была на приеме у врача, я сидела в коридоре и листала журналы, не сомневаясь в том, что сейчас дверь в кабинет откроется, выйдет врач и скажет, что Бетти нужно принимать какие-нибудь витамины или сменить диету. К хмурому выражению лица и сухому голосу, каким он назвал мое имя, я была не готова. Когда я вошла в кабинет, Бетти сидела на стуле, сжимая в руках сумочку. Я посмотрела на врача и с замиранием сердца выслушала вынесенный им вердикт: не подлежащий операции рак.

Мы ухаживали за Бетти, пока могли. И меня, и Ирину очень волновало, как Розалина воспримет болезнь подруги, но она оказалась сильнее всех нас. Пока мы с Ириной по очереди плакали, она играла с Бетти в карты и готовила ее любимые блюда. По вечерам они ходили на пляж, а когда Бетти уже не могла стоять без палочки, садились на скамейку перед дверью и часами разговаривали. Однажды вечером, когда я возилась в кухне, до меня донеслись слова Бетти:

— Я вернусь в этот мир ребенком Ирины, если она решит завести еще одного. Запомни, самый вредный ребенок, который у нее будет, — это я.

Когда Бетти стало совсем плохо и она не могла больше оставаться дома, угасание пошло еще быстрее. Глядя на лежащую на больничной койке женщину, я вдруг заметила, какой маленькой она стала. Я даже решила проверить, не ошиблась ли я, и рукой измерила расстояние от ее ступней до изголовья. Оказалось, что со дня поступления в больницу Бетти усохла на три дюйма. Когда я закончила измерение, она повернулась ко мне и сказала:

— Когда я встречусь с твоей матерью, я расскажу ей, каким замечательным человеком ты стала.

Потом, в один из сентябрьских вечеров, когда у Бетти дежурила Розалина, нам всем позвонили и попросили приехать в больницу. Состояние Бетти ухудшилось. Едва ли она была в сознании и понимала, что вокруг нее происходит. Щеки у нее впали, а глаза так побелели, что стали похожи на два лунных диска. Ближе к утру начала бледнеть и Розалина. К нам зашла медсестра.

— Скорее всего, она протянет до полудня, не более того, — тихо произнесла она и взяла Розалину за плечо. — Вам нужно поесть и полежать.

Ирина встала. Она понимала, что, если Розалина не отдохнет, у нее не хватит сил встретиться с тем, что нас ожидало. Виталий с Иваном ушли с женщинами, а я осталась дежурить.

Рот Бетти был раскрыт, и ее неровное дыхание, сопровождаемое гудением кондиционера, было единственным звуком в палате. Ее глаза изредка поблескивали, как будто она мечтала о чем-то. Я протянула руку к ее щеке и вспомнила, какой я увидела ее в первый раз. Она стояла на балконе дома на Поттс-пойнт с сигаретой в мундштуке и невообразимой прической на голове. Трудно было поверить, что передо мной сейчас лежала та же самая женщина. Мне пришло в голову, что, если бы нас с матерью не разлучили, когда-нибудь я бы точно так прощалась с ней.

И тогда я поняла: каждая секунда, проведенная в обществе кого-либо из дорогих тебе людей, бесценна, ее нельзя забывать.

Я наклонилась и прошептала:

— Я тебя люблю, Бетти. Спасибо за то, что все это время ты заботилась обо мне.

Пальцы дрогнули у нее на руке, она моргнула. Мне хочется верить, что, останься у нее хоть немного сил, она коснулась бы своих волос и стрельнула глазами в сторону. В последний раз.

На следующий день после смерти Бетти мы с Ириной пришли в дом на Бонди-Бич, чтобы забрать оттуда вещи Розалины. Сама она была слишком подавлена, чтобы возвращаться туда, поэтому осталась у Ирины и Виталия. Мы остановились в дверях одной из спален, где Бетти воссоздала комнату сыновей из дома на Поттс-пойнт. Здесь не было ни пылинки, все стояло на своих местах, и я подумала, что, наверное, Розалина убирала здесь, пока Бетти болела.

— Что нам делать с этой комнатой? — спросила я у Ирины.

Ирина, глубоко задумавшись, села на одну из кроватей.

— Нам нужно сохранить их фотографии, — через какое-то время вымолвила она. — Они же члены семьи. Но остальное можно будет отдать на благотворительность. Ни Бетти, ни ее сыновьям уже ничего здесь не нужно.

На похороны, вопреки всем русским и австралийским традициям, Розалина надела белое платье и на отворот приколола маленький букетик красных гибискусов. После поминок она выпустила в небо несколько ярких разноцветных воздушных шариков.

— Это тебе, Бетти! — закричала она им вслед. — Без тебя здесь так одиноко!

Не могу сказать наверняка, верю я в реинкарнацию или нет, но у меня никогда не вызывало сомнения, что Бетти могла заново появиться на свет в самый разгар движения «детей цветов».

Через год, после того как мы переехали в новый дом, случилось первое чудо. Я забеременела. Когда Иван узнал об этом, его радости не было предела, он буквально помолодел лет на двадцать. Он бегал по дому вприпрыжку, улыбался и, перед тем как лечь спать, гладил меня по животу и говорил:

— Этот ребенок спасет нас обоих.

Лиллиана Екатерина родилась двадцать первого августа. В перерывах между родовыми схватками я вместе с медсестрами слушала по радио репортажи о вторжении советских войск в Чехословакию или думала о матери, причем столько, сколько не позволяла себе с того дня, когда узнала о ее смерти. Я думала также о матерях и дочерях в Праге. Что будет с ними? Если схватки усиливались, медсестры держали меня за руки, если стихали — пытались поднять мое настроение шутками. Когда после шестнадцати часов мук и боли Лили появилась на свет и ее поднесли мне, я увидела мать: те же необычные янтарные глаза, те же черные волосы.

И действительно, Лили была чудом, потому что смогла исцелить меня. Я считаю, что в жизни не бывает уз прочнее, чем узы между ребенком и матерью. Смерть той, которая произвела нас на свет, — один из самых важных переломных моментов в нашей жизни. Но большинство людей, по крайней мере, имеют время, чтобы подготовиться к этому. Когда у меня, тринадцатилетней, забрали мать, я осталась один на один с этим миром, словно листок, сорванный с ветки ветром. Рождение Лили заставило меня взглянуть на мир иначе. Прижимая к себе ее теплое тельце и чувствуя, как она носиком тычется мне в грудь, я постепенно осознала, что есть на свете вещи, ради которых стоит жить. Она и Ивана исцелила. Рано расставшись с тем, что было для него самым дорогим, он достиг среднего возраста и жил в стране, где много солнца и все былые горести кажутся бесконечно далекими. Но только сейчас он получил возможность заново выстроить такую жизнь, о которой мечтал.

Когда родилась Лили, Иван на радостях сделал из сосновых досок почтовый ящик, который был в два раза больше любого почтового ящика на нашей улице. Спереди он приклеил вырезанную из дерева картинку: муж, жена и ребенок. Достаточно окрепнув, чтобы снова заниматься садоводством, я засадила лужайку вокруг ящика фиолетовыми дампьерами. В нашем почтовом ящике устроил себе домик маленький паучок-бокоход, который удирал каждый раз, когда я открывала крышку, чтобы достать утреннюю почту. Однажды, несколько недель спустя, паучок решил поселиться в каком-то другом месте, и это случилось именно в тот день, когда я получила письмо. Письмо, ставшее провозвестником второго чуда и изменившее нашу жизнь.

Оно лежало в ящике, затерявшись среди других писем и счетов, но мои пальцы, едва коснувшись его, задрожали. На нем была австралийская марка, однако разнообразные отпечатки пальцев, сплошь покрывавшие конверт, свидетельствовали о том, что, прежде чем попасть в мой почтовый ящик, письмо прошло через сотни рук. Я села на скамеечку возле бассейна, вокруг которой стояли горшки с гарденией, единственным растением в саду, родиной которого была не Австралия, и вскрыла конверт. То, что я прочитала во вложенной записке, поразило меня как гром среди ясного неба.

Если Вы — Анна Викторовна Козлова, дочь Алины и Виктора Козловых из Харбина, прошу Вас встретиться со мной в понедельник в полдень в ресторане гостиницы «Бельведер». Я могу помочь Вам увидеться с матерью.

Письмо выскользнуло у меня из рук и упало на землю. Секунду я наблюдала, как бриз гонит его по траве, словно бумажный кораблик. Я попыталась понять, кто мог быть автором этого послания, кто после стольких лет мог искать встречи со мной, чтобы сообщить какие-то вести о матери.

Когда вернулся Иван, я показала ему письмо. Он сел на кушетку и надолго задумался.

— Я не доверяю этому письму, — после паузы заявил он. — Почему автор не указал своего имени? Или не попросил сначала позвонить ему?

— Но зачем кому-то обманывать меня? — возразила я.

Иван пожал плечами.

— Не знаю. Может, это русский шпион. Может, кто-то хочет отправить тебя обратно в Советский Союз. Ты — гражданка Австралии, но кто знает, что они могут сделать с тобой, если ты окажешься там? А если это Тан?

Да, за этим мог стоять Тан, но я сердцем чувствовала, что это не он. Наверняка он уже или умер, или был слишком стар, чтобы преследовать меня. Тут было что-то другое. Я снова принялась рассматривать письмо, надеясь разгадать загадку.

— Я не хочу, чтобы ты шла на эту встречу, — сказал Иван, глядя на меня. В его глазах стояли слезы.

— Но я должна пойти.

— Ты до сих пор веришь, что твоя мать жива?

Я задумалась, но так и не смогла понять, во что мне хотелось верить, а что представлялось наиболее вероятным.

Иван вытер ладонями лицо и непререкаемым тоном произнес:

— Я пойду с тобой.

Свое волнение мы с Иваном пытались побороть, копаясь в саду все выходные. Мы выпололи сорняки, пересадили кое-какие растения, а у подъездной дороги выстроили сад камней. Лили лежала в своей коляске на балконе, спала, убаюканная свежим весенним воздухом. Несмотря на физическую усталость, ни Иван, ни я так и не смогли заснуть в воскресную ночь. В кровати мы ворочались, вздрагивали, вздыхали. Когда до подъема оставалось всего несколько часов, мы выпили по стакану теплого молока. В понедельник Иван завез меня к Ирине, и я оставила Лили на ее попечение. Когда мы сели в машину, я повернулась, чтобы последний раз посмотреть на дочь, которую Ирина бережно держала на руках. У меня сжалось горло и участилось дыхание от мысли, что, может быть, я ее больше никогда не увижу. Я посмотрела на Ивана и по тому, как он сжал губы, поняла, что его мучила та же мысль.

С сороковых годов гостиница «Бельведер» утратила свой былой лоск. Выйдя из машины, я окинула взором неоновую вывеску над входной дверью, стены с въевшейся грязью и редкие горшки с цветами у входа. Когда мы попытались заглянуть в окно, то на запыленных стеклах увидели только отражение своих же взволнованных лиц. Иван поймал мою руку, и мы вместе шагнули в темный коридор. К счастью, внутри гостиница выглядела не так мрачно, как снаружи. И хотя воздух здесь был спертый, попахивало плесенью и табаком, видавшие виды кресла были чистыми, полированный стол блестел, а по протертому во многих местах ковру недавно прошлись пылесосом.

В ресторане к нам подошла официантка и бросила на стол меню. Я сказала ей, что мы пришли сюда на встречу с одним человеком. Она пожала плечами и скривилась, будто встречаться с кем-то в таком месте, как «Бельведер», можно лишь для прикрытия каких-то неблаговидных делишек. От ее взгляда я опять разволновалась. Сидевшая у окна молодая женщина посмотрела в нашу сторону и снова уставилась в книгу: для нее новый детективный роман был интереснее парочки русских, жмущихся друг к другу посередине зала. Через два столика от нее сидел тучный мужчина, он читал газету, расстеленную на коленях, и одним ухом слушал через наушник транзисторное радио. Волосы у него были очень коротко подстрижены, отчего голова казалась непропорционально большой относительно тела. Я посмотрела на него, но по рассеянному взгляду поняла, что он весь в себе.

Отдельные кабинки находились дальше по ряду, почти у выхода. Я прошлась, осмотрев пустые стулья с выцветшей велюровой обивкой, и вдруг остановилась как вкопанная, словно наткнулась на невидимую стену. Сначала я почувствовала его присутствие, а лишь потом увидела. Он сидел в последней кабинке, в самом углу, постаревший, сморщившийся, и смотрел на меня. По спине пробежал холодок. Я вспомнила тот день, когда он впервые появился в нашем доме, вспомнила, как пряталась от него под креслом. Выпученные, широко расставленные глаза, какие редко увидишь на лице японца, невозможно было не узнать.

Увидев меня, генерал встал, губы у него задрожали. Теперь он был ниже меня, вместо военной формы на нем была фланелевая сорочка в клетку и куртка спортивного покроя. Однако стоял он прямо, уверенно, глаза сверкали.

— Иди сюда, — поманил он меня жестом. — Иди.

Иван занял место рядом со мной. Он был молчалив и почтителен, понимая, что этот человек был знаком мне. Генерал тоже уселся, положив руки перед собой. Довольно долго никто из нас не решался заговорить.

Наконец генерал набрал в грудь побольше воздуха.

— Ты уже взрослая женщина, — сказал он. — Такая же красивая, хоть и сильно изменилась. Тебя можно узнать только по волосам и глазам.

— Как вы меня нашли? — чуть слышно спросила я.

— Мы с твоей матерью долго искали тебя. Если бы не война и коммунисты, мы бы тебя давно отыскали.

— С матерью?..

Иван обнял меня, как будто защищая. Генерал посмотрел на него, словно только сейчас заметил.

— Твоей матери было сложнее выехать из России, поэтому на встречу с тобой отправился я.

Меня начало трясти. Я не чувствовала ни рук, ни ног.

— Моя мать умерла! — крикнула я, порываясь встать, но Иван удержал меня. — Тан снял ее с поезда и расстрелял. Ее нет на этом свете уже много лет.

— Расскажите все, что вам известно, поподробнее, — вступил в разговор Иван. — Моя жена столько вынесла. Нам сообщили, что ее мать погибла, что ее сняли с поезда, вывозившего депортированных из Харбина, и расстреляли.

При этих словах глаза генерала расширились, и так же, как в тот день, когда я увидела его впервые, японец напомнил мне жабу.

— Аня, твою мать действительно сняли с поезда еще до того, как он въехал на территорию Советского Союза. Но это сделал не Тан, это был я.

Я заплакала.

Генерал взял меня за руки — жест, который больше свойственен русским, чем японцам.

— Ты, наверное, забыла, — мягко произнес он, — я когда-то был актером. Мне пришлось загримироваться под Тана, чтобы снять твою мать с поезда, а затем устроить фальшивую казнь.

Я посмотрела на этого пришельца из моего детства сквозь пелену слез. Словно в тумане, я выслушала его рассказ. На самом деле его звали Сеиичи Мицутани, родился он в Нагасаки. Его отец был владельцем театра, и в том году, когда ему исполнилось десять лет, они переехали в Шанхай, где он и научился свободно говорить на мандаринском диалекте. Семья генерала часто переезжала из города в город, давая представления для японцев, которых в Китае становилось все больше и больше. Они заезжали даже в Монголию и Россию. Когда же в 1937 году Япония официально объявила о вторжении в Китай, жена и дочь генерала отправились на родину, а самого генерала против воли заставили стать шпионом. За год до того, как я рассталась с матерью, он передал в руки японцев свою самую ценную добычу, известного лидера китайского сопротивления. Тана.

— Я вошел к нему в доверие и завязал с ним дружбу, — рассказывал генерал, не сводя глаз с наших с Иваном сплетенных рук. — Он верил мне. Делился мечтами о том, каким он видит Китай в будущем. Это был страстный человек, яркий, самоотверженный. Он всегда заботился обо мне и приносил еду, говоря: «Возьми, мой друг. Я украл это у японцев». Когда не удавалось раздобыть еду, он приносил что-нибудь другое: веер, записанное на клочке бумаги стихотворение или книгу. Я использовал Тана, чтобы добывать информацию о других подпольщиках, а через два года сдал и его.

Генерал отпил воды. Он насупил брови, и в глазах его я увидела боль.

— Это я превратил Тана в чудовище, — глухо произнес он. — Мое предательство лишило его человеческого облика.

Я закрыла глаза. За все деяния Тана ему не было прощения, но теперь по крайней мере я поняла причину непреклонной ненависти китайца.

Помолчав какое-то время, генерал продолжил рассказ.

— В тот день, когда я уехал из вашего дома, нам сообщили, что Япония сдалась, а Нагасаки и Хиросима полностью разрушены. Только через-годы я узнал, что на самом деле случилось с моим городом: треть его была стерта с лица земли, сотни тысяч людей погибли или были ранены, тысячи заболели и умерли позже мед ленной и мучительной смертью. Уезжая из Харбина, я встретил ся с товарищем, который рассказал, что твою мать допрашивали, а затем отправили в Советский Союз. Мне было очень жаль ос, но я подумал, что едва ли смогу сам спастись, к тому же мне еще нужно было вернуться в Японию и узнать о судьбе жены и детей. Но во время пути меня посетило ужасное видение. Мне приснилась моя жена Ясуко; она стояла на вершине холма и ждала меня. Кинувшись к ней, я увидел, что тело ее было в трещинах и высохло, как разбитый глиняный горшок. Рукой она прижимала к себе какую-то тень, и эта тень плакала. То была Ханако, моя дочь. Тень бросилась ко мне, но в ту секунду, когда она коснулась меня, ее тело растворилось, слилось со мной. Я поднял рубашку и увидел, что плоть свисала у меня с ребер, как банановая кожура. Тогда я понял, что они мертвы. Они погибли из-за того, что я подставил под удар русскую женщину и ее дочь, поселившись у них в доме. Может, меня покарал дух твоего отца, не знаю. Понимая, что мне нужно действовать быстро, я разузнал, когда поезд с депортированными прибудет к границе. Конечно, я боялся, поскольку четкого плана действий у меня не было. Любой план, который рождался у меня в голове, казалось, был обречен на провал. Потом я вспомнил, что Тан сотрудничал с Советами. В каком-то сельском доме я украл несколько тряпок и перевязал себе руки. В повязки я замотал дохлых мышей, чтобы сымитировать запах гниющего мяса, который всегда витал вокруг Тана с тех пор, как он сбежал из лагеря. Загримировавшись, я смог заполучить в свое распоряжение самолет, на котором прилетел в приграничный район. К счастью, мне удалось убедить трех коммунистов сопроводить меня до поезда, чтобы казнить твою мать.

Генерал замолчал, поджав губы. Он перестал казаться мне страшным пришельцем из прошлой жизни. Слабый, дрожащий старик, согбенный под грузом воспоминаний. Он посмотрел на меня, как будто услышал мои мысли.

— Наверное, это был самый отчаянный поступок, который я когда-либо совершал, — сказал он. — Я не знал, сработает ли мой план или приведет лишь к тому, что погибну и я, и твоя мать. Когда я ворвался в тюремный вагон, глаза твоей матери округлились, она узнала меня. Я велел одному из охранников оттащить ее за волосы к двери. Она отбивалась и кричала, как настоящая актриса. До последней секунды охранники были уверены, что мы будем ее расстреливать. Но я толкнул ее на землю, отобрал у охранников пистолет, выстрелил в фары машины, а потом уложил их.

— Куда вы направились после этого? — спросил Иван.

Я впилась пальцами в его ладонь, ища точку опоры. Он был единственным, что еще оставалось незыблемым. Мне показалось, что стены, потеряв устойчивость, стали надвигаться на меня. В голове стоял туман, делая все вокруг каким-то зыбким и неестественным. Мама. Мама. Мама. Она снова оживала через столько лет после того, как я смирилась с ее смертью.

— Прилагая неимоверные усилия, мы с ней изо всех сил поспешили обратно в Харбин, — продолжил генерал. — Это было опасное путешествие, продлившееся три дня. Вид твоей матери вызывал больше подозрений, чем мой, поэтому нам следовало быть предельно осторожными. Когда мы вернулись в Харбин, ни Померанцевых, ни тебя там уже не было. Увидев пепелище, в которое превратился ваш дом, твоя мать потеряла сознание. Кто-то из соседей рассказал нам, что Померанцевы спасли тебя и отправили в Шанхай. Мы решили, что тоже поедем в Шанхай и во что бы то ни стало найдем тебя. Через Дайрен ехать было нельзя, потому что советские войска выставили там заслон, чтобы не дать русским эмигрантам покинуть Китай на кораблях. Нам пришлось отправиться на юг своим ходом, плыть по речкам, каналам, ехать по грунтовым дорогам. В Пекине мы остановились в доме, расположенном недалеко от железнодорожного вокзала, чтобы утром сесть на поезд до Шанхая. Но именно в Пекине я понял, что за нами следят. Сначала я подумал, что мне только кажется, но потом увидел, что от твоей матери, которая пошла покупать билеты на поезд, не отставал какой-то человек. Человек без рук. «Если мы поедем в Шанхай, то выведем его прямо к Ане», — сказал я ей, поскольку Тана теперь интересовал не только я один.

Я поняла, как близко тогда была от меня мать, и сжала руку Ивана еще сильнее. От Пекина до Шанхая всего день езды на поезде.

— Японцев всегда интересовала Монголия. — Голос генерала напрягся: он вспомнил ужас, который ему пришлось пережить. — Готовясь стать шпионом, я должен был выучить все маршруты, по которым европейские археологи пересекали пустыню Гоби. К тому же, естественно, мне был знаком Великий шелковый путь. Я сказал твоей матери, что нам нужно ехать на север, к самой границе, потому что там, в песках, мы наверняка сумеем оторваться от Тана, ибо в тех местах человек, лишенный рук, обречен на смерть. Даже такой решительный человек, как Тан. Моей задачей было доставить твою мать в Казахстан, а самому вернуться в Шанхай. Поначалу твоя мать сопротивлялась, но я убедил женщину, что в Шанхае ее дочь в безопасности. Чем могла ее смерть помочь тебе? Может показаться, что отвезти твою мать в Казахстан было равносильно тому, что отдать ее в руки врагу. Но шпион должен уметь сливаться с окружающими его людьми, а в Казахстане после войны царил совершенный хаос. Тысячи русских приехали сюда, спасаясь от фашистов, и многие из них не имели документов.

Я по-прежнему не в силах была вымолвить и слова.

— Опытные путешественники добрались бы в Казахстан за три месяца, но у нас поездка заняла почти два года. Мы купили лошадей у каких-то пастухов и старались беречь их, потому что зимы в тех местах очень суровые и у нас было только семь месяцев в году, когда можно продвигаться вперед. Кроме советских пограничников и рьяных приспешников коммунистов, с которыми нам пришлось столкнуться, мы пережили несколько песчаных бурь и преодолели каменистые пустыни, протянувшиеся на десятки миль. Один из наших проводников умер от укуса гадюки. Если бы я не знал несколько слов по-монгольски и если бы не гостеприимство местных племен, мы бы погибли. Что случилось с Таном, я не знаю. С тех пор как я покинул Шанхай, мы с ним ни разу не виделись, а он, судя по всему, так и не нашел тебя. Мне бы очень хотелось верить, что Тан погиб, гоняясь за нами по горам. Это единственный исход, который принес бы успокоение его истерзанной душе. Убив нас, он бы все равно не успокоился. Мы с твоей матерью добрались до Казахстана совершенно обессиленные. Нам посчастливилось найти приют в доме старой казашки. Когда ко мне вернулись силы, я сказал твоей матери, что вернусь в Китай и обязательно разыщу ее дочь. «Вас разлучили из-за меня, — говорил ей я. — Во время войны я согласился стать шпионом, чтобы спасти собственную семью, но так и не уберег ее. Мне нужно искупить вину, иначе их душам не будет покоя». «Не ты виноват в том, что я потеряла дочь, — отвечала твоя мать. — После войны Советы все равно отправили бы нас в лагеря. По крайней мере, я знаю, что она в безопасности. Может быть, и у меня благодаря тебе появился шанс спастись». Слова твоей матери глубоко тронули меня, и я пал перед ней на колени и низко поклонился. Тогда я понял, что между нами существует некая связь. Возможно, она возникла во время нашего путешествия, когда жизнь каждого из нас висела на волоске. А может, это как-то связано с прошлой жизнью. Такая же связь была у меня с женой; благодаря ей я понял, что она и дочь погибли в Нагасаки.

Генерал помолчал, вспоминая пережитое.

— Несмотря на то что в Китае мне было проще передвигаться в одиночку, я вынужден был задерживаться из-за постоянных стычек между коммунистами и националистами. К тому же оставались еще и боевые отряды, которыми руководили командиры, не подчиняющиеся никому, поэтому каждый шаг мог таить в себе угрозу. Поезда превратились в легкие мишени, и мне пришлось путешествовать по рекам или идти пешком. На протяжении всего пути меня терзала одна мысль: как проделать обратный путь, если со мной будет девочка из семьи белоэмигрантов? Но оказалось, что в этом аде кромешном под названием Шанхай найти человека практически невозможно. Я искал Аню Козлову в русских кабаре, магазинах и ресторанах. У меня не было твоей фотографии. Я мог только на словах описать девочку с волосами цвета имбиря. Ты как сквозь землю провалилась. Или же русские просто не хотели выдавать одного из своих.

Наконец кто-то сказал мне, что видел девушку с рыжеватыми волосами в ночном клубе под названием «Москва — Шанхай». Преисполненный надежды, я сразу же отправился туда. Но владелица клуба, американка, заверила меня, что я ошибся, что рыжеволосая девушка — ее двоюродная сестра, которая уже давно уехала домой, в Соединенные Штаты.

Я почувствовала, как пульсирует кровь в висках. В голове завертелись даты. Генерал, очевидно, оказался в Шанхае в 1948 году, когда я болела гриппом, а Дмитрий в это время изменял мне с Амелией. Рассказ генерала заставил меня взглянуть на Тана новыми глазами: этот человек потерял разум из-за жестокости и пыток. Однако настоящим чудовищем была Амелия. Если бы генерал нашел меня до того, как умер Сергей, она бы с радостью помахала мне вслед платочком. Но с его смертью этой женщиной стала управлять неукротимая злоба.

— Вокруг города все теснее сжималось кольцо коммунистов, — продолжил генерал. — Если бы я задержался там, то оказался бы в ловушке. Я разрывался между желанием найти тебя и зовом сердца, которое тянуло меня обратно, к твоей матери. Мне было еще одно видение: твоя мать, распростертая на ложе, объятом пламенем. Я понял, что ей грозит опасность. Так и было. Когда я вернулся в Казахстан, старуха рассказала, что твоя мать сильно заболела — у нее была дифтерия, — но после того как хозяйка начала кормить ее отварной кониной и поить айраном, она пошла на поправку. Я не решался показаться на глаза твоей матери до тех пор, пока она полностью не выздоровела. Когда же наконец я вошел к ней в комнату, она села на кровати и заглянула мне за спину. Увидев, что я не привез тебя, она впала в уныние. Иногда мне казалось, что она хочет наложить на себя руки. «Не отчаивайся, — говорил я ей. — Я уверен, что Аня жива и в безопасности. Когда тебе станет лучше, мы отправимся на запад, к Каспийскому морю». Тем временем советское присутствие в Казахстане укрепилось, границу с Китаем теперь усиленно охраняли. Я думал, что если нам удастся пробраться на запад, то мы сможем покинуть Казахстан на корабле. Твоя мать закрыла глаза и сказала: «Не знаю почему, но я тебе верю. Ты поможешь мне найти дочь».

Генерал посмотрел мне прямо в глаза и глухо произнес:

— И тогда я понял, что люблю твою мать, но, пока не найду тебя, я буду недостоин ее любви и не могу рассчитывать на ответное чувство.

Признаться, его откровение ошеломило меня, но где-то в закоулках души появилось и другое ощущение. Дважды после смерти отца мне слышался его голос, и оба раза он говорил, что пошлет мне кого-то. На мою долю выпало встретиться со многими прекрасными людьми, которые мне очень помогли, но именно в ту секунду я поняла, о ком говорил отец.

— А как вы нашли меня? — спросила я.

— Когда мы добрались до моря, оказалось, что советские войска патрулируют и побережье. Мы решили, что ловушка захлопнулась, но нет худа без добра. Нам удалось устроиться на работу в санаторий, в котором летом отдыхали партийные чиновники. Там мы познакомились с Юрием Вишневским. С его помощью мы узнали, что русских из Шанхая эвакуировали в Америку. Через какое-то время твоя мать обратилась к нему с просьбой помочь нам перебраться в Москву. Она сказала, что в Москве жила ее семья и ей всегда хотелось увидеть этот город. Но я знал настоящую причину. Находясь в Казахстане, мы были отрезаны от остального мира, а в Москве все было бы по-другому. Туда приезжают туристы, дипломаты, бизнесмены, ученые. Люди, имеющие разрешение пересекать границу. Люди, которых можно подкупить или упросить. Три года назад мы переехали в Москву. Твоя мать устроилась работать в магазин, я — на завод, и в свободное время мы пытались выйти на твой след. Мы ходили гулять к Кремлю, на Красную площадь, в музей Пушкина, чтобы там познакомиться с иностранными туристами и дипломатами. Делая вид, что хотим попрактиковаться в английском, мы описывали им тебя. Кто-то соглашался помочь нам, но большинству просто не было до нас дела. Прошло много времени, однако никто из тех, к кому мы обращались за помощью, так и не откликнулся. И вот одна американка по нашей просьбе связалась с Русским обществом в Сан-Франциско. Оттуда послали запрос в МОБ и выяснили, что Аня Козлова была отправлена в Австралию.

Рассказ генерала прервался. По его щекам текли слезы. Он даже не пытался их вытирать, только моргал, глядя на меня.

— Можешь себе представить, как мы были рады, когда узнали об этом… Американка оказалась прекрасным человеком, она обратилась в Красный Крест в Австралии. Какая-то женщина, раньше работавшая в Красном Кресте, вспомнила, что в 1950 году к ней обращалась девушка, очень красивая, рассказ которой глубоко тронул ее. К сожалению, она тогда не смогла ей помочь разыскать мать, но записала для себя все ее данные, хотя это было запрещено правилами.

— Дейзи Кент, — сказала я, повернувшись к Ивану. — А мне всегда казалось, что она и не собиралась мне помогать!

Наверное, я приняла за равнодушие то, что на самом деле было сочувствием.

— Мы поняли, что очень близко подобрались к тебе, — продолжил генерал. — За эти годы твоя мать изменилась. Запас жизненных сил у нее иссяк, она постоянно болела. Но, узнав, что ты в Австралии, она как будто снова стала молодой, полной сил и энергии женщиной. Она готова была пойти на все, лишь бы наконец увидеться с тобой. Мы обратились к Вишневскому, с которым к тому времени были уже достаточно хорошо знакомы, чтобы доверять. Он согласился помочь мне с выездом, но предупредил, что твоя мать должна будет остаться в Москве как залог моего возвращения. Две недели назад я приехал в Австралию, Красный Крест оплатил мое проживание в гостинице. Мне удалось проследить твой путь от иммиграционного лагеря до Сиднея, но потом я застрял. В загсе мне не могли сообщить, вышла ли ты замуж, потому что это конфиденциальная информация, которую они не имеют права разглашать даже в таком случае, как у меня. Но я был настроен решительно и не собирался опускать руки, как это случилось в Шанхае. Однажды я в полном отчаянии сидел в своем номере в гостинице, когда под дверь просунули газету. Я поднял ее, стал листать и наткнулся на статью, подписанную «Аня». Я позвонил в газету, но женщина, с которой я разговаривал, сказала, что автора статьи зовут не Аня Козлова, а Аня Нахимовски. «Она замужем?» — спросил я. Женщина ответила, что, кажется, замужем. Я нашел твой адрес в телефонной книге. Что-то подсказывало мне, что это именно та Аня, которую мы столько времени ищем. Однако я не мог каждому русскому в Сиднее объяснять, кто я и чем занимаюсь, поэтому и решил написать тебе анонимное письмо.

Генерал глубоко вдохнул, утомленный долгим рассказом, и сказал:

— Аня, мы с твоей матерью все эти годы искали тебя, вспоминали каждый день. И наконец нашли.

20. Мать

Из динамиков гремела «Эй, ухнем» в исполнении хора Советской Армии. Ритм песни был монотонный, но мелодия захватывала. Пение сливалось с мерным гулом двигателей самолета. Вслушиваясь в мощные мужественные голоса певцов, я вспомнила людей, которые рыли могилу для моего отца в Харбине. По духу эта песня подходила намного больше им, а не Советской Армии. «Мама», — прошептала я облакам, проносящимся под крыльями самолета, словно залитый солнцем снежный ковер. Мама… В глазах стояли слезы. Я изо всех сил сжала кулаки. Небо было свидетелем самого важного события в моей жизни. Двадцать три года назад нас разлучили с матерью, и теперь, менее чем через день, мы должны были снова встретиться.

Я повернулась к Ивану, который одной рукой прижимал к себе Лили, а другой пытался удержать пластиковый стаканчик с чаем и не дать ему разлиться себе на колени. Для крупного мужчины в ограниченном соседними креслами пространстве это была непростая задача. Он почти не притронулся к еде, которая лежала перед ним на подносе: колбаса с чесноком, пироги и сушеная рыба. Если бы мы были в Австралии, я бы стала над ним подшучивать, спросив, что он за русский, если его желудок не переваривает такую типично славянскую пищу. Но шутки вроде этой годились для Австралии, в Советском Союзе так шутить было нельзя. Я принялась рассматривать лица остальных пассажиров: угрюмый мужчина в некрасивом костюме, несколько женщин с одинаковыми лицами. Что это за люди, мы не знали, но все равно были начеку.

— Давай я возьму Лили, — предложила я. Иван кивнул и передал мне дочь, подняв ее над подносом с едой и коленями. Он не отпускал малышку до тех пор, пока не убедился, что я крепко взяла ее. Лили одарила меня взглядом и надула губки, словно посылала мне воздушный поцелуй. Я потрепала ее по щеке. Я всегда так делала, когда мне нужно было как-то укрепить в себе веру в чудеса.

Я вспомнила корзинку с бельем, которая осталась дома на кровати в спальне. В ней лежали летние вещички Лили, разные слюнявчики, полотенца, наволочки. Это были единственные оставленные в беспорядке вещи в нашем доме, и я была рада, что мы не успели их разложить по полочкам. Благодаря этому у меня теплилось чувство, что наш дом по-прежнему был там, что в нем еще есть нечто такое, что нужно будет доделать, когда мы вернемся. Я сразу поняла, что в голове у Ивана были те же мысли, что и у меня. Когда мы обменялись взглядами, запирая на замок парадную дверь перед тем, как ехать в аэропорт, и он, и я подумали о возможном риске: а вдруг мы сюда уже никогда не вернемся?

Когда генерал сказал мне, что моя мать жива, эта новость наполнила мой мир такой радостью, которая сравнима лишь с восторгом, испытанным мною при рождении Лили. Однако прошло уже четыре месяца с тех пор, как мы в последний раз видели генерала, но от него не было ни слова. Он предупреждал, что такое может случиться, и сказал на прощание: «Не пытайтесь связаться со мной. Все, что вам нужно, это быть в Москве второго февраля».

Поговорить с матерью до отъезда не представлялось возможным: в ее доме не было телефона, к тому же наш разговор могли прослушивать. Мы не знали, чего нам ожидать от советского посольства, поэтому все то время, пока обрабатывались наши заявки, и восемь недель ожидания виз прошли для меня в мучениях. Несмотря на то что визы были выданы без всяких проблем и мы благополучно сели на самолет до Москвы в лондонском аэропорту Хитроу, я все еще не была уверена, выдержат ли мои нервы это напряжение.

Стюардесса вытерла руки о мятую униформу и налила мне еще одну чашку тепловатого чая. Почти все стюардессы были уже немолодыми женщинами, но эта даже не пыталась спрятать пряди седых волос, выбившиеся из-под скособоченной пилотки. Когда я поблагодарила ее, она и не подумала улыбнуться и просто повернулась ко мне спиной.

Им нельзя быть приветливыми с иностранцами, напомнила я себе, за беседу со мной ее могут посадить в тюрьму. Я приникла к иллюминатору и задумалась, вспомнив генерала. Я надеялась, что после трех дней, проведенных с нами, он начнет казаться мне нормальным человеком, а не загадкой. В конце концов, он ел, пил и спал, как обычный смертный. Он совершенно искренне отвечал на все мои вопросы о здоровье матери, о том, в каких условиях она живет, чем занимается. Я была поражена, когда узнала, что у них в доме нет горячей воды — даже зимой! — и что у матери больные ноги. Но я преисполнилась радости, когда генерал сказал, что у нее в Москве есть близкие подруги, с которыми она ходит в баню, чтобы снять боль. У меня ведь тоже были Ирина, Розалина и Бетти, которые разделили со мной самые тяжелые минуты моей жизни. Единственное, о чем я побоялась спросить, так это об их отношениях с матерью. А на вопрос «Когда мы увезем мать из России, поедете ли вы с нами?», который я задала в сиднейском аэропорту, он так и не ответил. Генерал поцеловал меня и Ивана, пожал нам руки и на прощание сказал: «Еще увидимся». Я проводила его взглядом до стеклянных дверей и поняла, что этот старик с военной выправкой и гордой походкой так и остался для меня загадкой.

Лили захныкала, нахмурила бровки, словно прочитала мои мысли. Я принялась убаюкивать ее. Самыми неприятными за последние месяцы были те секунды, когда я, укладывая дочурку в кроватку и целуя в мягкую щечку, думала о том, что мне придется увезти ее из спокойной и безопасной Австралии туда, где ей могла грозить опасность. Я бы в любое время, не колеблясь ни секунды, отдала бы свою жизнь за Лили, но у меня не было сил заставить себя ехать без нее.

— Я хочу взять Лили с собой, — как-то вечером сказала я Ивану, когда мы легли спать. В душе я молилась, чтобы муж рассердился на меня, закричал, что я сошла с ума. Я надеялась, что ом будет настаивать, чтобы наша дочь осталась с Ириной и Виталием. Но вместо этого Иван протянул руку, зажег ночник и внимательно посмотрел на меня. Не сводя с меня серьезного взгляда, он кивнул головой и сказал:

— Вас нельзя разлучать.

Раздалось шипение, и хор Советской Армии умолк на полуслове. В салоне зазвучал голос пилота:

— Товарищи, наш самолет совершает посадку в Москве. Пожалуйста, пристегните ремни и приведите кресла в вертикальное положение.

Я задержала дыхание и снова посмотрела в иллюминатор. Самолет нырнул в белоснежный океан облаков. Багряное небо исчезло, все вокруг сделалось серым. Самолет начало трясти, в иллюминатор швырнуло хлопья снега. За пеленой ничего не было видно. У меня появилось ощущение, что мой желудок поднялся вверх; наступили несколько секунд невесомости. Двигатели самолета как будто остановились, и стало казаться, что самолет падает. От перепада давления Лили, которая за все время после вылета из Лондона вела себя тихо, как мышка, начала плакать.

Женщина с кресла в соседнем ряду повернулась к ней и весело произнесла:

— Что случилось, малышка? Почему ты плачешь? Все хорошо.

Лили притихла и улыбнулась. Женщина меня заинтересовала. Ее французские духи пахли сильнее, чем болгарские сигареты, которые курили мужчины, а на лице — явно славянского типа — был безупречный макияж. Но она не могла быть обычной советской женщиной, поскольку им не разрешалось выезжать за границу. Кто же она? Дипломат? Агент КГБ? Любовница какого-нибудь партийного бонзы? Меня охватила злость, когда я вспомнила, что никому нельзя доверять, что в условиях «холодной войны» за любыми добрыми словами может стоять злой умысел.

В клубах облаков стали появляться прогалины, и я увидела заснеженные поля и березы. Ощущение стремительного падения сменилось другим, более сильным чувством. Казалось, меня тянуло к земле магнитом; пальцы на ногах прилипли к полу, словно мое тело влекла неведомая сила, настолько мощная, что ее даже невозможно представить. Я знала, что это за сила: Россия. Мне вспомнились слова, вычитанные когда-то давным-давно у Гоголя, когда я сидела в саду в Шанхае: «Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце?…Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами?»

Москва — город-крепость. Я поняла, насколько удачным было такое определение. Этот город — последняя преграда между мной и матерью. Я надеялась, что муж и дочь придадут мне силы и, помноженная на решимость, рожденную годами страданий, эта сила позволит мне преодолеть оставшееся препятствие.

Облака ушли вверх, как вздернутый занавес, и теперь были видны только равнины, укрытые снегом, и неприветливое небо. Под нами появился аэродром. Аэровокзала видно не было, только снегоочистительные машины, выстроенные рядами, да стоящие возле них люди в плотных куртках и меховых наушниках. Взлетно-посадочная полоса была черна как уголь. Вопреки расхожему мнению о неаккуратности пилотов «Аэрофлота» и несмотря на гололедицу, наш самолет приземлился с плавностью лебедя, садящегося на пруд.

Когда самолет наконец остановился, стюардесса сказала, чтобы пассажиры шли к выходу. Началась давка, и Иван забрал у меня Лили, чтобы поднять ее над головами людей, которые, толкаясь, устремились к открытой двери самолета. В салон залетел порыв морозного ветра. Подойдя к выходу и увидев здание аэровокзала с грязными окнами и колючей проволокой на стенах, я поняла, что солнце и тепло страны, ставшей для меня новой родиной, остались где-то очень далеко. Мороз стоял такой, что, казалось, сам воздух посинел от холода. В лицо как будто впились тысячи иголок, из носа потекло. Иван плотнее укутал Лили отворотом куртки и спрятал ее от пронизывающего до костей ветра. Я втянула голову в плечи и стала смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться на ступеньках трапа. Ботинки у меня были на меху, но все равно, как только я ступила на бетонированную дорогу и направилась к автобусу, ожидающему пассажиров, ноги сразу замерзли. У меня родилось еще одно чувство. Коснувшись русской земли, я поняла, что близится к концу путешествие, которое началось очень давно. Я вернулась на землю отца.

Внутри грязного, освещенного холодными флуоресцентными лампами шереметьевского аэровокзала меня охватил свинцовый ужас перед нашей с Иваном затеей. Я вспомнила разговор с генералом.

— У вас нет права на оплошность, — сказал он на прощание. — Каждого, кто вступит с вами в контакт, будут о вас расспрашивать. Горничную в гостинице, таксиста, продавщицу, с которой вы расплатитесь рублями за дешевые открытки. Само собой разумеется, в вашем номере будет установлена подслушивающая аппаратура.

Я простодушно попыталась возразить этим предостережениям:

— Но мы не шпионы какие-нибудь, мы просто семья, которая ищет родственников.

— По мнению КГБ, каждый, кто приехал с запада, либо шпион, либо, по меньшей мере, человек, способный оказать тлетворное влияние. А то, что вы собираетесь сделать, в их глазах будет выглядеть как предательство, — ответил генерал.

Я несколько месяцев тренировалась сохранять невозмутимое выражение лица и отвечать на вопросы быстро и лаконично. Но при одном взгляде на солдат с автоматами за спиной, которые дежурили у входа в аэровокзал, и на таможенного инспектора, удерживающего немецкую овчарку на коротком поводке, ноги у меня сделались ватными, а сердце стало стучать так громко, что мне показалось, что сейчас все смотрят на нас. Когда мы покидали Сидней, был как раз День Австралии[26], на таможне улыбчивый офицер с бронзовым загаром вручил нам по австралийскому флажку и поздравил с праздником.

Иван передал мне Лили, и мы заняли очередь за несколькими иностранцами, прилетевшими одним рейсом с нами. Муж достал из кармана куртки паспорта и раскрыл их на странице, где была указана наша новая фамилия — Никхем.

«Не отрицайте, что вы выходцы из русских семей, если вас об этом спросят, — поучал нас генерал, — но и не афишируйте это».

«Да уж, Никхем намного проще произнести, чем На-хи-мов-ски, — засмеялся работник австралийского загса, когда мы подавали заявку на смену фамилии. — Многие „новые австралийцы“ меняют фамилии — так намного проще. Лиллиана Никхем. Я уверен, что она станет актрисой».

Мы не стали ему объяснять, что переиначили фамилию на английский манер для того, чтобы в советском посольстве у нас не возникло проблем с визами.

«Аня, сталинские гонения на потомков российской знати закончились, а вы с Иваном граждане Австралии, — говорил генерал, — но, привлекая к себе внимание, вы можете подставить под удар мать. Даже при Брежневе, признав, что у тебя есть родственники за границей, можно угодить в психушку, где из тебя начнут выбивать западнические идеи».

— Нет! Нет! — принялся спорить с сидевшей в стеклянной будке таможенницей в роговых очках какой-то немец. Женщина показывала ему что-то на его письменном приглашении, но каждый раз, когда она просовывала лист под стеклом, тот отпихивал его обратно. После нескольких минут пререканий она устало махнула рукой и пропустила его. Подошла наша очередь.

Таможенница внимательно изучила каждую страницу наших документов. Фотографии в паспортах вызвали у нее недовольство, она нахмурилась и уставилась на Ивана, разглядывая шрам на его лице. Я покрепче прижала к себе Лили: ощущение ее тепла меня успокаивало. Я изо всех сил старалась не опускать глаза — генерал говорил, что это будет воспринято как признак того, что мы что-то скрываем, — и делала вид, будто рассматриваю советские флаги, занимавшие всю стену позади стеклянной будки. Про себя я молилась, чтобы генерал оказался прав, когда советовал нам не выдавать себя за граждан Советского Союза. Он говорил, что не смог бы достать нам советские паспорта даже с помощью Вишневского, а если бы и смог, то после вопросов, которые начали бы задавать нам, сразу бы выяснилось, что мы не коренные москвичи.

Таможенница подняла паспорт и принялась переводить взгляд с фотографии на Ивана и обратно, как будто пыталась заставить его нервничать. Мы не могли скрыть славянский разрез глаз и типичный для русских овал лица, но ведь некоторые иностранные корреспонденты в Советском Союзе были потомками русских иммигрантов. Что в нас было такого необычного? Тем не менее женщина нахмурилась еще больше и позвала коллегу, чистенького молодого человека, который перебирал какие-то бумаги за ее спиной. У меня перед глазами поплыли круги. Неужели мы не сможем преодолеть первую же преграду?

Молодой таможенник спросил Ивана, является ли Никхем настоящей фамилий и по какому адресу мы собираемся проживать в Москве. Вопрос был задан по-русски, и это была ловушка, но Иван оказался на высоте.

— Разумеется, — ответил он по-русски и назвал адрес гостиницы, в которой мы должны были остановиться. Я поняла, что генерал был прав. По сравнению со скрипучим голосом, которым по громкой связи давались указания пассажирам во время полета, Иван разговаривал на том благозвучном русском языке досоветских времен, которого не слышали в России вот уже пятьдесят лет. Он разговаривал так, как мог бы разговаривать англичанин, читающий Шекспира, или иностранец, который изучал русский язык по старым самоучителям.

Молодой таможенник недовольно придвинул к себе коробку с чернильной подушечкой, стоявшей на столе его коллеги, и после пулеметной очереди ударов штампом вернул моему мужу документы. Иван спокойно положил их в бумажник и поблагодарил офицера. Но когда я проходила мимо таможенни-цы, она задала мне еще один вопрос:

— Если вы едете из теплой страны зимой, зачем везете с собой такого маленького ребенка? Вы что, хотите, чтобы ваша дочь умерла от холода?

В окне такси была трещина, я закрыла ее рукой, чтобы холодный ветер, со свистом влетающий в салон, не дул на Лили. Последний раз мне довелось видеть машину в столь плачевном состоянии, когда Виталий купил свой первый «остин». Твердые сиденья, казалось, были сделаны из дерева, а приборная доска представляла собой мешанину из обмотанных изолентой проводов и дребезжащих винтов. Когда надо было повернуть, водитель открывал окно и высовывал на мороз руку, хотя чаще всего не делал и этого.

На выезде из аэропорта была пробка. Иван натянул на Лили теплый платок, чтобы она не дышала выхлопными газами. Водитель полез в карман и вдруг выскочил из машины. Я увидела, что он устанавливает на место дворники. Потом он прыгнул обратно на свое место и, закрыв дверь, пояснил:

— Совсем забыл, что снимал их.

Я посмотрела на Ивана, но муж лишь пожал плечами. Оставалось предположить, что таксист снимал дворники, чтобы их не украли.

В окно машины постучал человек в военной форме и велел водителю прижаться к обочине. Я обратила внимание, что остальные машины тоже отъезжают к краю дороги. Мимо нас пролетел мрачный, как катафалк, черный лимузин со шторками на окнах. Только после этого другие автомобили двинулись по дороге вслед за ним. Нам с Иваном на ум пришло одно и то же слово, которое мы не решились произнести вслух: номенклатура, партийная верхушка.

Через замызганное окно мне были видны росшие по обеим сторонам дороги березы. Я стала рассматривать их тонкие белые стволы и голые ветки в шапках снега. Деревья напоминали удивительных существ, волшебных созданий из сказок, которые отец рассказывал мне на ночь, когда я была совсем маленькой. Было еще не поздно, но солнце опустилось низко, на улице начало темнеть. Через несколько километров березы уступили место многоквартирным домам. Серые здания с маленькими окнами и без каких бы то ни было украшений казались мрачными и унылыми. Некоторые были не достроены, над их крышами торчали стрелы подъемных кранов.

Время от времени мы проезжали мимо заваленных снегом спортивных площадок и открытых дворов, но чаще дома стояли друг к другу почти впритык, а между ними лежали сугробы грязного снега вперемешку со льдом. Однообразные мрачные дома все тянулись и тянулись, и мне не давала покоя одна мысль: где-то здесь, в этих бетонных лабиринтах, меня ждет мать.

Москва представляла собой город, состоящий из нескольких слоев, по которым, как по кольцам на спиле дерева, можно было проследить ее рост. С каждым километром мы углублялись в прошлое. На открытой площади с гигантской статуей Ленина стояла очередь в магазин, где продавцы, упражняясь в арифметике, щелкали на счетах. На улице мерз торговец, который накрыл свой картофель прозрачной пленкой, чтобы хоть как-то защитить его от мороза. Кто-то в телогрейке и валенках (я даже не смогла определить, мужчина или женщина) продавал мороженое. Какая-то бабушка, не обращая внимания на машины, переходила через дорогу, неся в руках хлеб и капусту. Потом мы увидели женщину, державшую за руку ребенка в меховой шапке и варежках; они стояли на обочине, выжидая момент, чтобы перебежать дорогу. Мимо с грохотом пронесся троллейбус, залепленный по самые окна комьями грязи. Мой взгляд был прикован к людям, лица которых почти полностью скрывались под шарфами, меховыми воротниками и шапками.

«Это мой народ», — думала я, пытаясь осознать истинное значение своей мысли. Я любила Австралию, и Австралия любила меня, но что-то влекло меня к этим людям, как будто мы были высечены из одного камня.

Иван похлопал меня по руке и взглядом указал вперед. Москва прямо на глазах превращалась в красивый город с мощеными улицами и величественными зданиями со светлыми стенами, жилыми домами в готическом стиле и фонарями в стиле ар деко. Запорошенные белым снегом, они казались очень романтичными. Что бы ни говорили о царях советские вожди, здания, воздвигнутые во времена монархии, несмотря на местный климат и запустение, по-прежнему радовали глаз, в то время как у советских многоэтажек, обступавших их, уже облупилась краска и начинал растрескиваться кирпич.

Я попыталась скрыть отвращение, когда поняла, что серая громадина из цемента и стекла, у которой таксист остановил машину, была нашей гостиницей. Циклопическое здание довлело над всем вокруг и казалось нелепым на фоне золотых куполов храмов, расположенных на территории Кремля. Создавалось такое впечатление, будто архитекторы намеренно старались сделать нечто уродливое. Я бы предпочла жить в гостинице «Метрополь», которая со времен империализма сохранила свою красоту. Служащий в бюро путешествий пытался отговорить нас останавливаться в гостинице, в которой генерал велел нам снять номер. Он показывал нам фотографии богато украшенного интерьера и знаменитого стеклянного потолка «Метрополя», но эта гостиница была излюбленным местом агентов КГБ для слежки за богатыми иностранцами, а мы приехали в Москву не отдыхать.

Вестибюль нашей гостиницы был весь обложен искусственным мрамором, под ногами лежала красная ковровая дорожка. Здесь пахло дешевыми сигаретами и пылью. Мы в точности следовали указаниям генерала, и, несмотря на то что до встречи с ним оставался целый день, я невольно всматривалась в лица всех, кто встречался мне на пути, надеясь увидеть его. Но среди неприветливых людей, читающих газеты или слоняющихся без дела у журнальных ларьков, его не было, и я мысленно приказала себе не расстраиваться. Строгая женщина с непроницаемым лицом подняла на нас глаза, когда мы подошли к регистратуре. У нее были странные, нарисованные карандашом брови, а на лбу красовалось большое, величиной с монету родимое пятно.

— Мистер и миссис Никхем. Наша дочь Лили, — представил нас Иван.

Рот женщины искривился, обнажив золотые зубы (улыбкой это нельзя было назвать), и она потребовала наши паспорта. Пока Иван заполнял бланки, я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно естественнее, спросила у регистраторши, нет ли у нее для нас какого-нибудь письма. Она сходила к почтовым ящикам и вернулась с конвертом. Я тут же принялась вскрывать его, но заметила, что женщина наблюдает за мной. Вскрытый не до конца конверт прятать было нельзя, это выглядело бы подозрительно, поэтому я подсадила Лили повыше, как если бы она вдруг стала тяжелее, и направилась к креслу. От волнения сердце едва не выпрыгивало у меня из груди, но, когда я развернула листок, выпавший из конверта, оказалось, что это был маршрут, рекомендуемый «Интуристом» гостям столицы, которые желают ознакомиться с местными достопримечательностями. Я почувствовала себя ребенком, который хотел получить на Рождество велосипед, а ему подарили школьный портфель. В маршруте я ничего не поняла, но краем глаза увидела, что регистраторша все еще смотрит на меня, и поэтому, приподняв Лили, бросила конверт в сумку.

— Как поживает моя девочка? — стала ворковать я. — Моя красавица с сопливым носиком?

Когда Иван заполнил все бумаги, регистраторша вручила ему ключи и позвала посыльного, который оказался пожилым мужчиной с кривыми ногами. Он толкал тележку с нашими чемоданами такими зигзагами, что я даже подумала, уж не пьян ли он. Лишь потом я заметила, что у тележки не хватало колеса. Нажав кнопку вызова лифта, он в изнеможении прислонился к стене. Невдалеке, за столом, уставленным матрешками и покрытыми пылью сувенирами, сидел другой мужчина, примерно того же возраста, с мешками под глазами и дырками на локтях кардигана. От него исходил смешанный запах чеснока и какого-то обеззараживающего средства. Он самым внимательным образом рассматривал нас и наш багаж, словно хотел, чтобы мы навсегда запечатлелись у него в памяти. В любой другой стране я подумала бы, что это просто старик, который хочет получить добавку к пенсии, но после рассказов генерала о КГБ столь пристальное внимание заставило меня не на шутку испугаться.

Наш номер по западным стандартам был мал, и в нем было невыносимо жарко. С потолка свисала тусклая лампа в абажуре с кисточками, которая освещала потертый ковер на полу. Я осмотрела батарею отопления под окном и обнаружила, что регулировка мощности в ней не предусмотрена. Над кроватью висело радио, из которого доносился радостный мужской голос, превозносящий советскую Конституцию. Иван подошел к кровати, чтобы выключить радио, но оказалось, что на нем нет соответствующей кнопки. Все, что он смог сделать, это уменьшить громкость до минимума.

— Посмотри, — сказал Иван, отодвигая отделанную кружевом занавеску. Окна нашей комнаты выходили на Кремль. Я увидела стены из красного кирпича и православные церкви, купола которых блестели в лучах заходящего солнца. В Кремле женились и короновались русские цари. Я подумала о черном лимузине, который мы видели по дороге из аэропорта, и вспомнила, что теперь тут живут новые цари.

Пока Иван разбирал чемоданы, я усадила Лили на кровать, сняла с нее теплую одежду и одела в хлопковый комбинезон-чик. Отодвинув в сторону шарфы и шапки, я поставила корзинку Лили между подушками и уложила в нее малышку. Лили сонно заморгала. Я стала гладить ее по животику, и, когда она уснула, села рядом с корзинкой и начала смотреть на нее. В какой-то момент мое внимание привлек узор на одеяле, которым была застелена кровать: переплетенные ветви, похожие на виноградные, с двумя голубями сверху. Мне вспомнилась могила Марины в Шанхае, на могильной плите которой тоже были изображены два голубя: один — умирающий, второй — преданно сидящий рядом. Потом я подумала о путеводителе, предоставленном «Интуристом». Моя мать была всего в часе езды от меня в Пекине, когда на ее пути встал Тан. Генерал стоял на пороге клуба «Москва — Шанхай», но встретился с Амелией. А вдруг и сейчас, когда я была так близка к матери, в КГБ узнают о наших планах и отправят ее в трудовую колонию? На этот раз по-настоящему.

Я посмотрела на Ивана.

— Что-то случилось. Они не придут, — беззвучно, одними губами сказала я.

Он покачал головой, подошел к кровати и усилил звук радио. Я достала из сумки путеводитель и протянула ему. Он пробежался по нему глазами, потом еще раз, сосредоточился, как будто хотел найти какой-то скрытый ключ к разгадке. Взмахом руки муж позвал меня за собой в ванную. Там, открутив кран, Иван спросил, откуда у меня это. Мы не заказывали экскурсовода, хотя для иностранцев это было обязательно. Я рассказала ему о своих подозрениях по поводу путеводителя, который мог иметь отношение к КГБ.

Иван погладил меня по плечу.

— Аня, — сказал он, — ты устала, тебе нужно отдохнуть. Генерал говорил о встрече второго февраля. Второе — завтра.

Я посмотрела на Ивана. Муж выглядел осунувшимся, вокруг глаз у него пролегли тени. Для него наша поездка была таким же испытанием, как и для меня. До отъезда он днями и ночами трудился, чтобы его партнеру было проще вести дела в одиночку, пока его не будет. К тому же Иван не исключал ситуации, которая могла вынудить его не вернуться. Я знала, что он был готов пожертвовать всем ради моего счастья.

Месяцы томительного ожидания тяжелым грузом опустились на мои плечи. Но сейчас, когда до назначенной встречи оставались считанные часы, нельзя было терять веру. И все же, чем меньше оставалось времени, тем больше сомнений у меня возникало и я едва ли верила, что у нас все получится.

— Я недостойна тебя, — сказала я Ивану дрогнувшим голосом. — И Лили. Я плохая мать. Лили может простудиться и умереть.

Иван пристально посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вы, русские женщины, всегда так говорите. Ты прекрасная мать, а Лили счастливый и здоровый карапуз. Помнишь, как после ее рождения вы с Розалиной помчались к врачу, потому что она «слишком мало плачет и спит всю ночь напролет», а он осмотрел ее и сказал: «Радуйтесь!»

Я улыбнулась и прижалась щекой к его плечу. Будь сильной, приказала я себе и снова прокрутила в голове план генерала. Он обещал вывезти нас через Восточную Германию. Когда он первый раз сказал мне об этом, я тут же представила наблюдательные вышки с пулеметчиками, свирепых псов, подкопы и пули, летящие в сторону Берлинской стены, куда мы бежим, задыхаясь и падая. Но генерал покачал головой. «Вишневский, без сомнения, поможет вам с разрешением на пересечение границы, но КГБ остерегаться все равно нужно. Они следят даже за номенклатурой», — говорил он. Интересно, кем был этот Вишневский и как матери и генералу удалось стать друзьями такого высокопоставленного чиновника? Возможно ли, чтобы и за железным занавесом были люди, сочувствующие нам?

— Слава богу, что я вышла замуж за тебя, — с благодарностью произнесла я, посмотрев на Ивана.

Он положил путеводитель на полку у ванны, щелкнул пальцами и улыбнулся еще шире.

— Все идет по плану, — прошептал он. — Разве не ты говорила, что о нас заботится шпион экстра-класса? Верь, Аня. Верь, это надежный план. Зная генерала, можно рассчитывать на успех.

На следующее утро, когда мы завтракали в ресторане гостиницы, я не могла сидеть спокойно. Предстоящий день то вселял в меня надежду, то приводил в полное отчаяние. Иван же, напротив, был совершенно спокоен и задумчиво собирал пальцами крошки со скатерти. Официантка, увидев, что мы иностранцы, принесла нам яичницу и пару гренок, хотя то, что ели на завтрак русские — черный хлеб, сушеная рыба и сыр, — казалось намного аппетитнее. Пока официантка по нашей просьбе грела бутылочку с молоком в кастрюле с горячей водой, Лили жевала воротник своей рубашонки. Когда официантка наконец вернулась, я сначала капнула молока себе на запястье. Температура была идеальной, и я поблагодарила женщину. Она не побоялась улыбнуться и сказала:

— Мы, русские, любим детей.

Ровно в девять часов мы стояли в вестибюле. Куртки, перчатки и шапки были сложены на кресло у нас за спиной. После завтрака Лили спала, Иван поглубже упрятал ее под пиджак. Примкнуть к группе, ведомой гидом от «Интуриста», было, конечно, делом сомнительным, но в ту минуту это казалось разумным решением. Иван считал, что генерал организовал эту экскурсию специально, чтобы нас воспринимали как обыкновенных туристов, которые не могли заинтересовать КГБ. А с матерью мы должны были встретиться во время экскурсии. С другой стороны, у меня то и дело возникала мысль, что за всем этим стоит КГБ, поскольку там очень хотели собрать как можно больше информации о нас.

— Мистер и миссис Никхем? — Мы резко повернулись и увидели женщину в сером костюме с наброшенной на руку шубкой. Она приветливо улыбнулась: — Меня зовут Вера Отова. Я буду вашим гидом.

У нее была армейская выправка. Судя по возрасту — лет сорок семь — сорок девять, — она была участницей последней войны. Мы с Иваном пожали ей руку. Мне стало не по себе. От женщины пахло духами с ароматом цветущей яблони, руки и ногти были ухожены. Вера Отова выглядела привлекательно, но я не могла в лоб спросить ее, друг она или враг. Генерал велел отрицать все, если нас начнут спрашивать о нашей затее. «Тот, кого я пошлю к вам, будет знать, кто вы. Вам ничего не нужно будет объяснять, так что остерегайтесь. К вам могут подослать агента КГБ».

Итак, если Вера Отова — посланница генерала, то она сама даст нам понять, на чьей она стороне.

Иван прокашлялся.

— Прошу прощения, мы, кажется, забыли заранее заказать гида, когда уезжали из Сиднея, — сказал он, помогая Вере надеть шубку. — Наверное, агент в бюро путешествий сделал это за нас.

По лицу Веры пробежала тень, но в следующую секунду она уже снова широко улыбалась, обнажая редкие зубы.

— Да, в Москве без гида не обойтись, — произнесла она, надевая на голову шерстяной берет. — Иностранцам намного сложнее ориентироваться в городе без посторонней помощи.

Это была ложь. К иностранцам приставляли гидов для того, чтобы они не оказались в тех местах, где им быть не положено, и не увидели того, чего видеть не должны. Об этом нам рассказал генерал. В программу экскурсий входило посещение музеев, театров, военных мемориалов и другие культурные мероприятия. Мы не должны были видеть настоящих жертв прогнившего насквозь советского общества: хронических алкоголиков, замерзающих в снегу; старух-попрошаек на вокзалах; бездомных семей; детей, которые, вместо того чтобы учиться в школе, роют котлованы. Впрочем, ложь Веры не заставила меня тут же сделать вывод, что она агент КГБ. Что еще она могла сказать в переполненном людьми вестибюле гостиницы?

Иван подал мне пальто, потом нагнулся и взял Лили, которая лежала в кресле, закутанная в его куртку.

— Ребенок? — Вера повернулась ко мне, продолжая улыбаться. — Меня не предупредили, что вы будете с ребенком.

— Она спокойная девочка, — сказал Иван, удобнее устраивая Лили на руках. Девчушка вдруг проснулась, засмеялась и потянула в рот его шапку, собираясь ее пожевать.

Вера недоверчиво посмотрела на малышку. Не знаю, что она на самом деле думала, когда погладила Лили по щеке.

— Прекрасный ребенок. А глаза какие красивые! У меня брошка такого же цвета. — Вера показала на янтарную бабочку, приколотую к воротнику. — Боюсь, придется внести некоторые… изменения в нашу программу.

— Мы все равно не хотим ходить в такие места, куда не смогли бы взять с собой Лили, — твердо произнесла я, натягивая перчатки.

Похоже, мои слова возмутили Веру: ее глаза расширились, к лицу прилила кровь. Но она быстро пришла в себя.

— Разумеется, — спокойно ответила она. — Я вас прекрасно понимаю. Я имела в виду балет. Детей до пяти лет в зал не пускают.

— Давайте я останусь с Лили, — предложил Иван. — А вы берите Аню, она с удовольствием посмотрит балет.

Вера закусила губу. Было видно, что женщина лихорадочно пытается что-то придумать.

— Нет, этот вариант не очень хорош, — возразила она. — Быть в Москве и не сходить в Большой театр… — Вера поиграла с обручальным кольцом. — Во время посещения Кремля я ненадолго оставлю вас с экскурсионной группой, а сама попытаюсь что-нибудь придумать.

— Если мы можем помочь вам «что-нибудь придумать», дайте мне знать, — сказал Иван, когда мы уже подходили к дверям гостиницы.

Каблуки Веры играли стаккато на выложенном плиткой полу.

— Агент из вашего бюро путешествий предупредил, что вы оба в совершенстве владеете русским, но я не возражаю, если мы будем разговаривать по-английски, — заявила она, в несколько слоев наматывая на шею длинный шарф. — Скажите, какой язык вы предпочитаете? Хотя, конечно, можно попрактиковаться и в русском, если хотите.

Иван прикоснулся к ее руке.

— Я считаю, что, если ты в России, веди себя как русский.

Вера улыбнулась. Но я не поняла, то ли ей была приятна галантность Ивана, то ли она радовалась тому, что все получалось так, как она задумала.

— Ждите здесь, — сказала она. — Я попрошу, чтобы такси подъехало к дверям.

Вера выбежала за дверь и что-то сказала швейцару. Через пару минут подъехал автомобиль. Из него вышел водитель и открыл двери для пассажиров. Вера повернулась к нам и жестом показала, чтобы мы садились в машину.

— Что это значит? — спросила я Ивана, когда мы вместе проходили через вращающуюся дверь. — Что ты имел в виду, говоря ей, что «если мы можем помочь вам что-нибудь придумать, дайте мне знать»?

Иван взял меня под руку и зашептал:

— Рубли. Мне кажется, мадам Отова имела в виду, что придется дать взятку.

На входе в Третьяковскую галерею было тихо и спокойно, как в монастыре. Вера протянула деньги женщине в стеклянной кабинке и вручила нам билеты.

— Оставим вещи в гардеробе, — сказала она и взмахом руки поманила нас за собой вниз по ступеням.

Гардеробщицы в потертых синих униформах, которые были надеты поверх платьев, и в шерстяных платках сновали между рядами вешалок, неся на руках целые горы шуб, пальто и шапок. Меня поразило, что всем гардеробщицам было уже за восемьдесят. Я подумала, что для нас как-то непривычно видеть работающих пожилых женщин. Они повернулись, посмотрели на нас и, увидев Веру, кивнули. Мы передали им верхнюю одежду и шапки. Одна из женщин заметила личико Лили, которая высунулась из складок шали, и в шутку протянула мне еще один номерок.

— И девчушку оставляйте, я найду ей место.

Я внимательнее присмотрелась к женщине. Хотя уголки рта у нее были опущены, как и у остальных гардеробщиц, в ее глазах горел озорной огонек.

— Не могу. Она слишком «ценная», — улыбнулась я. Женщина протянула руку и пощекотала Лили по подбородку.

Вера достала из сумочки очки и стала рассматривать проспект, посвященный выставке. Затем она показала нам с Иваном, где вход в галерею, и мы уже хотели двинуться в том направлении, как вдруг раздался голос одной из смотрительниц галереи:

— Тапочки! Тапочки!

Женщина укоризненно покачала головой и указала на нашу обувь. Я опустила глаза и увидела, что снег, прилипший к нашим ботинкам, растаял и под подошвами образовались небольшие лужицы. Женщина вручила нам по паре тапочек, которые представляли собой фетровые чехлы для обуви. Я надела свою пару, чувствуя себя нашкодившим ребенком, и посмотрела на обувь Веры. Ее опрятные кожаные туфли-лодочки выглядели как новенькие.

В главном вестибюле группка школьников выстроилась в линию перед какой-то мемориальной доской, а их учительница стояла рядом с таким благоговейным выражением на лице, какое бывает у священника, облачившегося в парадное платье. Рядом с детьми стояла семья русских, которым тоже было интересно посмотреть на доску, за ними — молодая пара. Вера спросила, не хотим ли и мы посмотреть мемориальную доску. Мы, естественно, ответили, что хотим. Когда подошла наша очередь, мы приблизились к доске и увидели, что это было посвящение галерее. После благодарственных слов в адрес ее основателя, Павла Третьякова, шли такие слова: «После темных дней царизма, после Великой Революции музей получил возможность значительно расширить свое собрание и сделать многие шедевры доступными народу».

Волосы у меня на голове встали дыбом. Другими словами, перерезав дворян и людей среднего достатка или отправив их умирать в трудовые лагеря, большевики просто-напросто прибрали к рукам принадлежащие им произведения искусства. От такого цинизма у меня закипела кровь. Те семьи платили художникам за их картины, но могут ли Советы сказать о себе то же самое? На мемориальной доске, разумеется, не упоминалось, что Третьяков был богатым купцом и всю жизнь мечтал «сделать искусство доступным народу». Возможно, в будущем найдутся какие-нибудь политики, которые захотят переписать биографию Третьякова и сделать из него революционера, выходца из рабочего класса. Родители и сестры моего отца были зверски убиты большевиками, а напарник Тана, который разлучил нас с матерью, был офицером Советской Армии. Такие вещи не так-то легко забыть.

Я посмотрела на семейство русских и молодую чету. Их лица были совершенно невыразительны. Может, они думали о том же, что и я, но им, как и мне с Иваном, приходилось молчать? Я искренне верила, что возвращаюсь в Россию, которую знал отец, но, к сожалению, быстро поняла, что заблуждалась. Россия отца осталась лишь в воспоминаниях да вещах, сохранившихся со времен канувшей в Лету эпохи.

Вера потянула нас дальше, в зал, завешанный иконами.

— Владимирская икона Божьей Матери — самая старая в собрании, — сказала она, подводя нас к иконе, на которой была изображена Богородица с младенцем. — В двенадцатом веке ее привезли в Киев из Константинополя.

На карточке под иконой я прочитала, что ее много раз подправляли, но выражение безысходности на лицах оставалось.

Лили притихла у меня на руках от обилия ярких красок, но мне было трудно изобразить заинтересованность. Широко раскрытыми глазами я внимательно вглядывалась в лица сидящих у стен пожилых женщин в униформе работников музея, надеясь увидеть среди них мать. Ей уже исполнилось пятьдесят шесть. Насколько она изменилась с тех пор, когда я видела ее последний раз?

Иван, расспрашивая Веру о происхождении и содержании икон, иногда позволял себе задавать вопросы, касающиеся ее личной жизни. Всегда ли она жила в Москве? Есть ли у нее дети?

«Что он задумал?» — пронеслось у меня в голове. Остановившись перед иконой Рублева, на которой были изображены крылатые ангелы, я попыталась прислушаться к ее ответам.

— Я начала работать гидом с иностранцами только после того, как мои сыновья поступили в университет, — рассказывала Вера. — Прежде я была домохозяйкой.

Я заметила, что Вера старается отвечать кратко и не особенно распространяется по поводу своей семьи. Впрочем, она не проявляла любопытства в отношении нас с Иваном и нашей жизни в Австралии. Вероятно, ей не хотелось вызывать подозрений, разговаривая с «буржуями». А может, ей и так уже было известно все, что требовалось знать?

Я в нетерпении прошла дальше по залу и внезапно увидела в разрезе арки, в нескольких залах от нас, женщину-экскурсовода, которая не сводила с меня глаз. У нее были темные волосы и длинные худые руки, какие обычно бывают у высоких женщин. Ее глаза сверкали, как хрусталь на солнце. У меня сжалось горло. Я начала потихоньку идти в ее сторону, но, приблизившись к ней, поняла, что ошиблась. То, что я поначалу приняла за темные волосы, оказалось всего лишь платком, а один ее глаз заплыл облачком катаракты. Второй глаз был светло-голубым. Она не могла быть моей матерью. Женщина нахмурилась, почувствовав на себе мой взгляд, и я поспешно повернулась к портрету Александры Струйской, чье кроткое выражение лица было запечатлено художником с фотографической точностью.

Расстроенная, я побрела дальше по залам галереи, останавливаясь перед портретами Пушкина, Толстого, Достоевского. Складывалось впечатление, будто все они взирали на меня глазами, полными тревоги, и вместе со мной предчувствовали плохое. Чтобы отогнать наваждение, я обратилась к портретам дворян. Все они были величавы, изысканно одеты и больше походили на сказочных принцев и принцесс, чем на исторических личностей. Благодаря ярким краскам колорит этих полотен казался неповторимым.

«Что стало с вами после того, как ваши портреты были закончены? Догадывались ли вы, какая судьба уготована вашим сыновьям и дочерям?» — обращалась я к ним с немым вопросом.

Я остановилась у «Девочки с персиками» Валентина Серова, ожидая, пока Иван с Верой догонят меня. Эту картину я уже видела раньше в книге, но была совершенно очарована жизненной свежестью, которой дышало это полотно, когда увидела ее своими глазами.

— Смотри, Лили, — сказала я, поднимая малышку повыше, чтобы ей было удобнее смотреть на картину. — Когда ты подрастешь, ты будешь такая же красивая, как эта девочка.

Юность девушки, ее беззаботный взгляд, свет, наполнявший комнату, в которой она сидела, навеяли воспоминания о доме в Харбине. Я закрыла глаза, боясь, что заплачу. Где моя мама?

— Я вижу, миссис Никхем любит старых мастеров, — донесся до меня голос Веры, которая обращалась к Ивану. — Но я уверена, что она не останется равнодушной к тому лучшему, что собрано в Третьяковской галерее в советскую эпоху.

Я открыла глаза и посмотрела на нее. Шутит ли она или исподтишка следит за мной? Вера направилась в зал, где были выставлены картины советских художников, и я послушно двинулась следом, на прощание еще раз обернувшись на «Девочку с персиками». После уродства, на которое я насмотрелась в Москве в первый же день, перед этой картиной я могла бы стоять часами.

Я с трудом сдерживалась, чтобы не скривиться от отвращения, когда Вера пела дифирамбы безжизненному двухмерному советскому искусству. В конце концов у меня возникло чувство, что, если она еще раз упомянет о «социальном заказе», «поэтической простоте» или начнет восхвалять «представителей революционного движения», я просто выбегу из галереи. Конечно же, я не могла этого сделать. От моего поведения слишком многое зависело. Впрочем, чем больше залов я обходила, тем больше видела картин, которые постепенно заставили меня изменить свое мнение, ибо многие работы художников соответствовали моему пониманию красоты. Мое внимание особенно привлекла картина «Вузовки» Константина Истомина. На ней были изображены две хрупкие девушки в полутемной комнате, которые смотрели в окно, тускло освещенное вечерним зимним солнцем.

Вера встала у меня за спиной. Мне показалось или она действительно щелкнула каблуками?

— Вас привлекают образы, которые являются воплощением женственности. И вам, похоже, особенно нравятся темноволосые женщины, — заметила она. — Давайте пройдем в следующий зал. Надеюсь, там мы увидим то, что не оставит вас безучастной.

Я пошла за ней, уставившись себе под ноги. Неужели я чем-то выдала себя? Я решила, что мне следует должным образом выказать свое восхищение, когда она начнет расхваливать очередную советскую агитку.

— Ну вот и пришли. — Вера остановилась перед одним из холстов.

Я подняла глаза и ахнула. С картины прямо на меня смотрела женщина с ребенком на руках. Первые ощущения, которые появились у меня при взгляде на этот портрет, можно определить двумя словами: «теплота» и «золото». Изящный изгиб бровей, тяжелый узел волос, оттеняющий белизну шеи, точеные черты лица напоминали мне мать. Женщина казалась нежной и в то же время сильной и отважной. У ребенка, которого она держала на руках, были рыжие волосы и надутые губки. Это… была я в детстве.

Я повернулась к Вере и впилась в нее взглядом. Что все это значит? Что ты хочешь мне сказать?

Если Вера играла с нами в какую-то игру, то правила ее до сих пор были непонятны. Я лежала на продавленной гостиничной кровати и смотрела на настенные часы. Пять часов. Второе февраля было почти на исходе, но до сих пор никакого знака ни от матери, ни от генерала мы не получили. Я перевела взгляд на немытое окно: на улице уже начинало темнеть. Если я не встречусь с матерью в театре, значит, все кончено, подумала я. Больше надеяться не на что.

В горле запершило. Я взяла с прикроватной тумбочки графин и налила в стакан ржавую воду. Лили лежала рядом со мной: кулачки у головки, словно девчушка за что-то держится. Когда после галереи Вера подвезла нас к гостинице и спросила, есть ли у меня что-нибудь, чтобы «Лили не шумела» в театре, я сказала, что возьму с собой соску и дам ей детский пана-дол. Дескать, так малышка заснет и никому не будет мешать. На самом деле ни того, ни другого я не собиралась делать. Я уже решила, что просто хорошенько накормлю ее. Если Лили начнет плакать, я выйду с ней в фойе. И вообще, настойчивость, с которой Вера уговаривала нас сходить на балет, мне не понравилась.

Иван сидел у окна с блокнотом и что-то писал. Я достала из прикроватной тумбочки рекламный проспект для туристов. Из него мне на колени выпала блеклая брошюрка о каком-то санатории на Каспийском море и мятый конверт с эмблемой гостиницы. Взяв огрызок карандаша, который был примотан к проспекту куском бечевки, я написала на конверте: «Вера слишком долго ничего мне не говорит о матери. У нее нет сердца, если она не понимает, что творится у меня в душе. Я не верю, что она на нашей стороне». Откинув с лица волосы, я с трудом встала и передала конверт Ивану. Пока он читал, я пробежалась глазами по его записям в блокноте. «Раньше мне казалось, что я русский, — было написано на последней страничке. — Однако, оказавшись в Москве, я перестал понимать, кто я. Если бы меня еще вчера спросили, какие черты характера присущи русским больше всего, я бы без промедления ответил: эмоциональность и доброта. Но в людях, живущих в этой стране, не ощущается душевной широты. Кругом одни съежившиеся, замкнутые людишки, в глазах которых не видно ничего, кроме страха. Кто эти призраки?..»

Под моими словами на конверте Иван написал: «Я весь день старался что-то из нее выудить. Мне кажется, она специально показала тебе ту картину. По всей вероятности, она боится говорить, потому что за нами следят. Не думаю, что она из КГБ».

— Почему? — беззвучно шевельнула я губами.

Он поднес руку к сердцу.

— Да, я знаю, — сказала я. — Ты хорошо разбираешься в людях.

— Поэтому я и женился на тебе, — улыбнулся Иван. Он вырвал из блокнота страницу с записями и вместе с конвертом разорвал на мелкие кусочки, а затем отнес их в туалет и смыл в унитаз.

— Так жить нельзя, — твердо произнес он, прислушиваясь к шипению воды в бачке. — Неудивительно, что у всех здесь такой несчастный вид.

Вера ждала нас в вестибюле гостиницы. Увидев, что мы выходим из лифта, она встала. Ее шубка лежала рядом с ней, но розовый шарф остался на шее. Яблочный аромат сменился более насыщенным, ландышевым. Когда она улыбнулась, я заметила, что ее губ коснулась помада. «Я не смогу высидеть все представление. Это невыносимо, — думала я в ту минуту. — Если и в Большом я не увижу мать, придется спросить нашего гида напрямую».

Должно быть, Вера почувствовала, что я нахожусь на взводе, и поэтому сразу отвернулась от меня, заговорив с Иваном.

— Мне кажется, вам и миссис Никхем сегодняшнее представление должно очень понравиться. Мы идем на «Лебединое озеро» в постановке Юрия Григоровича. Солистка — Екатерина Максимова. Все буквально с ума сходят от этого балета, и мне хотелось бы, чтобы вы обязательно посмотрели его. Ваш турагент правильно поступил, что заказал вам билеты за три месяца.

Я насторожилась. Мы с Иваном не смотрели друг на друга, но я почувствовала, что он подумал о том же. До того как были получены визы, мы не обращались в бюро путешествий. Мы встретились с агентом лишь за месяц до отъезда, и то лишь затем, чтобы заказать билеты на самолет. Всем остальным мы занимались сами. Неужели под агентом Вера подразумевала генерала? Или, наоборот, все эти экскурсии нужны были для того, чтобы не дать нам встретиться? Я оглянулась вокруг, но генерала среди людей, находившихся у регистратуры и сидевших в креслах, не было. Когда мы шли к такси, которое ожидало Веру, в голове у меня мелькнула мысль: сегодняшний вечер для меня закончится либо встречей с матерью, либо допросом на Лубянке.

Такси остановилось на площади перед Большим театром. Выйдя из машины, я приятно удивилась тому, что воздух был свежим, а не морозным, эдакий русский аналог мягкой зимы. Снежинки, легкие и нежные, как лепестки цветов, падали мне на лицо. Я посмотрела на театр и ахнула: величественное здание заставило меня в одну секунду позабыть все те московские архитектурные ужасы, на которые я насмотрелась вчера. Мой взгляд прошелся по гигантским колоннам, скользнул по засыпанному снегом фронтону и застыл на фигуре Аполлона, управляющего колесницей.

Мужчины и женщины в шубах и меховых шапках стояли между колоннами, разговаривали, курили. Некоторые женщины прятали руки в меховые муфты. Было такое ощущение, что мы попали в прошлое, и, стоило Ивану взять меня за руку и подвести к лестнице, как меня охватили те же чувства, какие, должно быть, испытывал отец в молодости, когда взбегал по ступеням в компании увешанных драгоценностями сестер, стараясь поспеть к началу балета. Интересно, что тогда давали? Наверное, «Жизель». Или «Саламбо»? А может, «Лебединое озеро», хореографом которого выступил сам Горский?[27] Я знала, что отец видел на сцене Анну Павлову до ее отъезда из России. Он так был восхищен ее искусством, что назвал в ее честь свою единственную дочь. Снова возникло ощущение, что меня поднимают в воздух, и мне, словно ребенку, рассматривающему богато украшенную витрину магазина, показалось, что еще чуть-чуть — и я смогу увидеть прошлое.

В самом театре капельдинерши в красных униформах торопили зрителей, чтобы те побыстрее занимали места, ибо, если что в Москве и начиналось вовремя, то это балет в Большом театре. Мы следом за Верой поднялись по лестнице в гардероб, где собралось уже около сотни людей. Все толкались, пробиваясь к стойкам, чтобы сдать верхнюю одежду. Крик стоял такой, какого не услышишь и на стадионе. Я остолбенела, когда увидела, как какой-то мужчина оттолкнул пожилую женщину, оказавшуюся у него на пути. В ответ она ударила его кулаком по спине.

— Подержи Лили, — сказал мне Иван, — а я сдам вашу одежду. Вам, дамы, туда не стоит соваться.

— Смотри, как бы тебе там бока не намяли, — предупредила его я. — Давай лучше все с собой возьмем.

— Да? Чтобы все вокруг думали, какие мы некультурные? — Он усмехнулся, потом показал на Лили. — Мы и так собираемся пронести больше, чем положено, не забыла?

Иван растворился в кишащей массе локтей и рук. Я достала из сумочки программку и прочитала вступление. «После Великой Октябрьской социалистической революции классическая музыка и балет стали доступны миллионам рабочих и крестьян. На этой сцене были созданы лучшие революционные образы героев нашего прошлого». Все та же пропаганда.

Иван вернулся минут через двадцать с растрепанными волосами и съехавшим набок галстуком.

— У тебя сейчас такой вид, как на Тубабао, — сказала я, поправляя ему прическу и одергивая пиджак.

Иван вложил мне в руку театральный бинокль.

— Вам он не понадобится, — заметила Вера. — У вас превосходные места, прямо у сцены.

— Мне просто хотелось увидеть поближе, — солгала я, ибо моим настоящим желанием было рассматривать не сцену, а зрителей.

Вера приобняла меня, но не из-за желания проявить чуткость, а потому что старалась прикрыть Лили, пока мы проходили к своим местам. У входа в нашу ложу стояла, ссутулившись, капельдинерша. Казалось, она поджидала нас. Вера что-то вложила ей в ладонь, и женщина толкнула дверь. Нам навстречу хлынули звуки настраивающихся скрипок и шум голосов.

— Скорее! Поторопитесь! Проходите внутрь, — зашипела женщина. — Главное, чтобы вас никто не увидел!

Я поспешила занять место в передней части ложи, усадила Лили на колени. Иван и Вера сели с двух сторон от меня. Капельдинерша погрозила мне пальцем и строго произнесла:

— Если она заплачет, вам следует тут же уйти.

Я думала, что театр был красив только снаружи, но, когда мы оказались внутри, у меня просто захватило дух. Я наклонилась над стенкой балкона, рассматривая пурпур и золото интерьера. В зале было пять ярусов балконов, украшенных золотым орнаментом, который доходил до самой хрустальной люстры, свисавшей с потолка, разрисованного в православном стиле. Воздух был насыщен запахами старого дерева и бархата. Огромный занавес с кистями, закрывавший сцену, был весь в серпах, молотах, свитках с нотами и звездах.

— Здесь лучшая в мире акустика, — сообщила нам Вера, поправляя на себе платье и улыбаясь так гордо, словно это была исключительно ее заслуга.

С наших мест мы прекрасно видели зрителей в партере, но тех, кто сидел в ложах над нами и в глубине зала, разглядеть было невозможно. И все же я всматривалась в лица людей, проходящих между рядами кресел, надеясь узнать в ком-нибудь из зрителей мать или генерала, но никого похожего на них не было. Краем глаза я заметила, что Вера пристально наблюдает за одной из лож на противоположной стороне зала. Пытаясь не выдать себя, я медленно повернула голову и посмотрела в том же направлении. И хотя свет начал гаснуть и стало совсем темно, я успела заметить старика в переднем ряду. Это был не генерал, но его лицо показалось мне смутно знакомым. По залу пробежала последняя волна покашливаний и перешептываний, и зазвучала музыка.

Вера коснулась моей руки.

— Вам известно, какой будет финал, миссис Никхем? — тихо спросила она меня. — Или хотите угадать?

Я затаила дыхание. В ее глазах отражался свет сцены.

— Что угадать?

— Счастливый или трагический?

В голове затуманилось, потом снова прояснилось. Естественно, она имеет в виду балет. У «Лебединого озера» есть два разных окончания. В одном принцу удается разрушить чары злого колдуна и спасти царевну-лебедь, а во втором побеждают злые силы и двое возлюбленных находят друг друга только после смерти. Я так сильно сжала кулаки, что щелкнул театральный бинокль, который по-прежнему был у меня в руке.

Занавес раздвинулся, явив взору публики шесть герольдов в красных плащах. На сцену выбежали балерины в нарядных костюмах в сопровождении охотников. За ними появился принц Зигфрид. Последний раз я была на балете еще в Харбине. На какой-то миг я забыла, зачем нахожусь в театре, мое внимание переключилось на артистов, их ноги, тела. Вот настоящая Россия, подумала я. Такой мне хотелось ее видеть.

Я посмотрела на Лили. Глазки дочери поблескивали. Мои уроки танцев закончились, когда японцы заняли Харбин. Но Лили? Она живет в спокойной стране и может выбрать себе занятие по душе. Ей никогда не придется убегать, бросая дом. «Когда подрастешь, Лили, — мысленно обратилась я к малышке, — можешь заниматься балетом, фортепиано, пением — всем, чем только пожелаешь, лишь бы ты была счастлива». Я мечтала о том, чтобы в жизни моей дочери было все, чего не хватало мне. Но больше всего я хотела, чтобы у нее появилась бабушка.

Услышав первые ноты темы лебедей, я посмотрела на сцену. Декорации изменились, теперь действие происходило на фоне скалистых гор и голубого озера. Танцевал принц Зигфрид, за ним, приняв облик совы, тенью следовал злой волшебник. Ужасная тень, всегда близкая, таящаяся, коварная, влекла принца назад, когда он думал, что движется вперед. Я перевела взгляд на мужчину в противоположной ложе, на которого смотрела Вера до того, как в зале стало темно. В голубом свете он казался таинственным. Кровь отхлынула у меня от лица, внутри все похолодело, когда на мгновение мне показалось, что я вижу Тана. Но вот стало чуть светлее, и я поняла, что это невозможно. Этот человек был белым.

Даже когда закончился второй акт и в антракте загорелся яркий свет, я все еще не могла прийти в себя.

— Я схожу в туалет, — сказала я Ивану, вручая ему Лили.

— Я пойду с вами. — Вера поднялась с кресла.

Я кивнула, хотя на самом деле не собиралась опорожнять свой мочевой пузырь. Я намеревалась поискать среди зрителей мать.

Мы прошли людным коридором к уборной. Там царила такая же сутолока, как и в гардеробе. Никто не стоял в очереди, женщины бесцеремонно толкали друг друга, когда какая-то из кабинок освобождалась. Вера вложила мне в руку салфетку, твердую, как картон.

— Спасибо, — поблагодарила я, вспомнив, что в Москве в общественных туалетах не бывает туалетной бумаги. В Третьяковской галерее на унитазах даже не было сидений.

Когда из кабинки напротив нас вышла женщина, Вера подтолкнула меня вперед.

— После вас, — тихо произнесла она. — Я буду ждать снаружи.

Я зашла в кабинку и закрыла дверь на крючок. Воняло мочой и хлоркой. Я приникла к щели в двери и, когда Вера зашла в соседнюю кабинку, тут же спустила воду и выбежала из туалета в коридор.

Я стремглав пронеслась вниз по лестнице, на которой кучками стояли люди, и очутилась на первом этаже. Здесь толпа была поменьше. Я с тревогой всматривалась в женские лица, надеясь увидеть родные черты. У матери, должно быть, седые волосы, говорила я себе, и морщины. Но в калейдоскопе лиц я не находила того единственного, которое искала. Толкнув тяжелую дверь, я выбежала к колоннаде, почему-то решив, что она могла ждать меня снаружи. На улице похолодало, морозный ветер продувал блузку, пронизывая меня насквозь. На ступеньках стояли двое мужчин в военной форме, их дыхание превращалось в пар, ясно видимый на фоне ночной темноты. Чуть дальше стоял ряд такси, но вся площадь перед театром была пустынной.

Военные повернулись. Один, с молочно-белой кожей и голубыми, как опалы, глазами, удивленно вскинул брови.

— Вы что? Простудитесь! — воскликнул он.

Я зашла обратно в фойе, чувствуя, как прогретый центральным отоплением воздух принимает меня в свои объятия. Перед глазами, словно солнечный блик, стояло лицо военного, и мне вспомнилась железнодорожная станция в Харбине в тот день, когда мы расстались с матерью и ее увез поезд, направлявшийся в Россию. Военный напомнил мне того советского солдатика, который помог мне убежать от Тана.

Когда я стала протискиваться сквозь толпу к лестнице, все зрители уже вышли из зала, и теперь в фойе яблоку негде было упасть. Пробившись почти на самый верх, я заметила Веру, которая, облокотившись на балюстраду, с кем-то разговаривала. Меня она не замечала, но и я не могла видеть ее собеседника, который стоял рядом с огромным цветочным горшком. Это был не Иван, потому что мужа я увидела в дальнем конце фойе; он стоял с Лили на руках и смотрел в окно на площадь. Чуть ли не вывернув шею, я сумела-таки заглянуть за горшок и увидела седого мужчину в коричневом костюме. Одежда его была чистой и выглаженной, но задняя сторона воротничка рубашки выцвела, а брюки были затерты до блеска. Он стоял, скрестив на груди руки, время от времени указывая подбородком в сторону окна, у которого стоял Иван. Голоса возбужденной публики не давали расслышать, о чем они с Верой разговаривали. Потом мужчина переступил с ноги на ногу и немного развернулся. Когда я разглядела у него под глазами мешки, то поняла, что уже видела это лицо раньше. Продавец сувениров из гостиницы! Я вжалась в стенку под балюстрадой, вся превратившись в слух. На секунду шум толпы смолк, и я смогла услышать его слова.

— Это не простые туристы, товарищ Отова. Они слишком хорошо говорят по-русски. Ребенок у них для прикрытия. Возможно, это даже не их ребенок. И поэтому их нужно допросить.

К горлу подступил комок. Я догадывалась, что старик работает на КГБ, но представить себе не могла, что он подозревал нас. Ноги стали ватными, я с трудом отошла от балюстрады. У меня не осталось никаких сомнений, что Вера на стороне КГБ. Теперь я знала наверняка: она действительно готовит нам ловушку.

Я попыталась пробиться сквозь толпу наверх, туда, где стоял Иван, но людей было слишком много. Меня со всех сторон окружили мужчины в безвкусных костюмах и женщины в двадцатилетней давности платьях. От всех одинаково пахло камфорой и жимолостью — плановый аромат на этот год.

— Извините, извините, — повторяла я, протискиваясь между ними.

Иван благоразумно не отходил от окна. Он сел в одно из кресел и качал Лили на коленях, играя с ее пальчиками. Я попыталась мысленно заставить его посмотреть на меня, но муж и дочь были слишком заняты своей игрой. «Срочно в австралийское посольство, — сказала я себе. — Хватай Ивана, Лили и беги отсюда со всех ног».

Внезапно я почувствовала, что на меня смотрят. В этот момент повернулась и Вера, наши глаза встретились. Она нахмурилась и перевела взгляд на лестницу. По напряженному выражению ее лица я поняла, что она сосредоточена на какой-то мысли. Затем Вера что-то коротко сказала мужчине и торопливо направилась к нам.

Пульс лихорадочно забился. Все было, как в замедленном кино. Когда-то мне уже довелось пережить подобную ситуацию. Когда же это было? Я снова вспомнила день на железнодорожной станции в Харбине, Тана, который пробивался ко мне сквозь толпу. Я стала двигаться рывками, хватаясь за плечи и руки людей. Зазвенел звонок ко второму действию, и толпа начала рассасываться. Иван наконец посмотрел в мою сторону и, увидев меня, побледнел.

— Аня! — воскликнул он.

Моя блузка промокла, я провела рукой по лицу, на котором выступил холодный пот.

— Нам нужно бежать, — прохрипела я, чувствуя, как сжалось от боли сердце. Казалось, что я не выдержу этого напряжения.

— Что?

— Нам нужно…. — У меня перехватило дыхание, и я не смогла договорить.

— Господи, Аня! — Иван подбежал ко мне. — Что случилось?

— Миссис Никхем! — раздался голос Веры, и ее пальцы защелкнулись у меня на руке. — Нам нужно немедленно вернуться в гостиницу. Похоже, ваш грипп дал обострение. Посмотрите на себя. У вас горячка.

От ее прикосновения мне сделалось дурно. Я с трудом удержалась на ногах. Все казалось слишком нереальным. Меня собирались забрать на допрос в КГБ. Я посмотрела на людей, спешащих в зал занять свои места, и заставила себя не закричать.

Все равно никто не придет нам на помощь. Ловушка захлопнулась. Самое разумное, что мы можем сделать сейчас, — это подчиниться, но от этого решения мне не стало спокойнее. Я глубоко вдохнула, приготовившись к тому, что будет дальше.

— Грипп? — изумился Иван. Он провел рукой по моей блузке и повернулся к Вере. — Я принесу одежду. В гостинице могут вызвать врача?

Вот, значит, как они это делают, думала я. Вот как проводят аресты там, где полно людей.

— Отдайте ребенка мне, — сказала Вера Ивану. Ее лицо по-прежнему оставалось невозмутимым. Я слишком плохо ее знала, чтобы предположить, на что еще способна эта женщина.

— Нет! — закричала я.

— Подумайте о здоровье ребенка, — чеканным, каким-то незнакомым голосом произнесла Вера. — Грипп чрезвычайно заразен.

Иван передал Лили Вере. Когда ее руки сомкнулись на тельце дочери, внутри меня что-то надломилось. Глядя на них, я поняла, что поиски матери могут привести к тому, что я потеряю дочь. Будь что будет, подумала я, только бы с Лили ничего не случилось.

Я обернулась к седовласому мужчине. Он не сводил с меня глаз; на его лице застыла гримаса, словно он видел перед собой какую-то мерзость.

— Это товарищ Горин, — представила его Вера. — Возможно, вы видели его в гостинице.

— Зимой в Москве грипп может быть очень опасен, — произнес он, переступая с ноги на ногу. — Вам нужно полежать, отдохнуть, пока вы не почувствуете себя лучше.

Он стоял со скрещенными на груди руками, и его переваливание с одного бока на другой в иных обстоятельствах могло бы показаться даже смешным. Со стороны все выглядело так, будто он боится меня. В конце концов я решила, что во всем виновата его нелюбовь к иностранцам.

Вернулся Иван с одеждой, накинул пальто мне на плечи. Вера покрепче завязала шаль на лице Лили, превратив его в маску. Горин удивленно наблюдал за ее действиями. Он отошел еще на шаг и сказал:

— Я должен вернуться на свое место, а не то пропущу второе действие.

«Словно паук, который прячется в свое гнездо, — подумала я. — Оставляет грязную работу Вере».

— Забери Лили, — шепнула я Ивану. — Забери Лили, пожалуйста.

Иван недоуменно посмотрел на меня, но выполнил мою просьбу. Когда я увидела, как Лили перешла из рук Веры в руки отца, в голове у меня снова прояснилось. Пока мы спускались по лестнице, Вера делала вид, что поддерживает свою спутницу, хотя на самом деле она прижимала меня к перилам, не давая вырваться. Я заставляла себя идти вперед, но все время смотрела под ноги и останавливалась на каждой ступеньке. От меня они ничего не узнают, решила я, но вдруг вспомнила рассказы о том, что в КГБ и детей опускают в кипящую воду, чтобы развязать язык матерям, поэтому ноги у меня снова сделались ватными.

Военных перед театром уже не было, остались только такси. Впереди, вжав голову в плечи, с Лили на руках шел Иван. Один из таксистов, заметив, что мы движемся в его сторону, бросил на снег сигарету и хотел уже сесть в машину, но Вера остановила его, покачав головой, и подтолкнула меня к черной «Ладе», припаркованной у тротуара. Водитель сидел в машине, нахохлившись, спрятав голову в высоко поднятый воротник. Я вскрикнула и остановилась.

— Это не такси, — попробовала я сказать Ивану, но язык заплетался, как у пьяной.

— Это частное такси, — вполголоса произнесла Вера.

— Мы — австралийцы, — заявила я, вцепившись ей в плечо. — Я сообщу в посольство. Вы не имеете права!

— Вы такие же австралийцы, как я — пакистанка, — ответила Вера, открыла дверь и толкнула меня на заднее сиденье за спиной водителя.

Иван с Лили на руках сел с другой стороны. Я бросила на Веру полный возмущения взгляд, но она рывком наклонилась и просунула голову в салон. Я отпрянула: казалось, что она собирается влепить мне пощечину, но вместо этого Вера взяла полу моего пальто и засунула мне под ногу, чтобы ее не прищемило дверью. Я остолбенела. Так могла бы сделать заботливая мать, но никак не агент КГБ, производящий арест. После этого Вера, засмеявшись, обняла меня. В этом смехе чувствовались искренняя радость и облегчение.

— Ну, Анна Викторовна, нет вам прощения! — воскликнула она. — Вы — точная копия своей матери, и мне вас обеих будет не хватать. Хорошо, что я знаю, как информаторы КГБ боятся микробов, иначе вырвать вас из их рук было бы намного сложнее. — Женщина снова засмеялась и захлопнула дверь.

«Лада» рванулась с места и понеслась в ночь. Я развернулась, чтобы посмотреть в заднее окно. Вера своей твердой офицерской походкой шагала обратно в театр. Я сжала руками виски. Господи, что происходит?

Иван наклонился вперед и сказал водителю адрес нашей гостиницы. Водитель не произнес ни слова, хотя мы уже выехали на проспект Маркса и теперь двигались в противоположном направлении, к Лубянке. Наверное, Иван тоже заметил, что мы едем в другую сторону, потому что почесал затылок и, обратившись к водителю, повторил название гостиницы и ее адрес.

— Моей жене очень нехорошо, — добавил он. — Ее нужно показать врачу.

— Со мной все в порядке, Иван, — сказала я ему. Но мне было так страшно, что собственный голос показался каким-то чужим.

Иван впился в меня взглядом.

— Аня, что это у вас было с Верой? Что происходит?

В голове у меня все перемешалось. На плечах еще ощущалось прикосновение рук Веры, но самих объятий из-за пережитого потрясения я не помнила.

— Нас везут на допрос, но они не имеют права этого делать, пока мы не обратимся в посольство.

— А я думал, что везу тебя к матери.

Голос, раздавшийся с переднего сиденья, прозвучал так неожиданно, что я поперхнулась. Не нужно было смотреть на лицо водителя, чтобы понять, кто это.

— Генерал! — воскликнул Иван. — А мы уже и не надеялись увидеть вас!

— Я собирался появиться завтра, но нам пришлось изменить план.

— Это, наверное, из-за Лили, — предположил Иван. — Извините. Мы не думали, что…

— Нет, — прервал его генерал, едва сдерживая смех. — Все из-за Ани. Вера сказала, что с ней пришлось трудно, она привлекала к себе внимание.

Я поежилась. Мне бы следовало извиниться за свои дурацкие страхи, но я могла лишь смеяться сквозь слезы.

— Кто же такая Вера? — спросил Иван, глядя на меня и качая головой.

— Вера — лучшая подруга матери Ани, — ответил генерал. — Она готова на все, чтобы помочь ей. Эта женщина потеряла двух братьев во время сталинских репрессий.

Я с силой надавила пальцами на глаза. Все вокруг меня завертелось, как карусель. Я менялась. Менялся мой внутренний мир. Брешь в душе, которую я так долго пыталась заполнить, теперь начинала расползаться, но вместо боли в нее хлынуло счастье.

— Я надеялся, что вы досмотрите балет до конца, — продолжил генерал, — но ладно уж.

Слезы ручьем текли у меня по щекам.

— Так, значит, у него все-таки счастливый финал, — дрожащим голосом произнесла я.

Пятнадцать минут езды по ночной Москве, и генерал останавливает машину у старой пятиэтажки. У меня к горлу подступает плотный, как камень, комок. Что я скажу ей? Какими будут наши первые слова после двадцатитрехлетней разлуки?

— Вы должны вернуться к машине через полчаса, — говорит генерал. — Вишневский организовал сопровождение, и вам придется уехать сегодня же.

Мы закрываем за собой двери автомобиля и провожаем «Ладу» взглядом. В эту секунду я понимаю, как глупо было считать генерала обычным человеком. Это ангел-хранитель.

Затем мы с Иваном проходим в арку. Слышно, как под ногами чавкает талый снег. Через пару минут оказываемся в едва освещенном внутреннем дворе.

— Это на верхнем этаже? — уточняет Иван, открывая железную дверь подъезда, которая глухим ударом захлопывается за нами. Кто-то для изоляции обтянул дверной косяк одеялом. В подъезде почти так же холодно, как и на улице. И едва ли светлее. Две лопаты прислонены к стене, под ними лужицы растаявшего снега. Лифт не работает, и мы пешком проходим пять лестничных маршей. Ступеньки все в грязи, пахнет сыростью. Из-за тяжелой верхней одежды поднимаемся взмыленные, еле дыша. Вспоминаю, как генерал рассказывал, что у матери больные ноги. От мысли о том, что она не может выйти из квартиры без посторонней помощи, у меня ноет сердце. Прищурившись, я замечаю в тусклом свете, что стены выкрашены в серый цвет, но богатая лепнина на потолке и дверные проемы еще сохранили следы росписи: сказочные птицы и цветы свидетельствуют о том, что здание когда-то знавало лучшие времена. В углу каждой лестничной площадки окно, но почти во всех окнах вставлены дешевые матовые стекла, а то и вовсе листы фанеры.

Достигаем верхнего этажа, со скрипом отворяется дверь. Нам навстречу выходит женщина в черном платье. Она опирается на палочку и робко поглядывает на нас. Я не сразу узнаю ее. Волосы цвета олова почти полностью скрыты платком. На опухших ногах под специальными чулками видны выпирающие, перекрученные в узлы вены. Но тут она выпрямляет спину и наши глаза встречаются. И я уже вижу ее такой, какой она была в те дни в Харбине: в красивом шифоновом платье мать стоит у ворот и ждет меня из школы, а ветер раздувает ее волосы.

— Аня! — вскрикивает она, и от ее голоса у меня сжимается сердце. Этот старческий голос не похож на голос матери. Она простирает ко мне дрожащую руку, но отдергивает ее и прижимает к груди, словно перед ней стоит призрак, а не человек. На ее руках темные пятна, а вокруг рта глубокие морщины. Жизненные невзгоды сделали из нее старуху, я же, наоборот, выгляжу рядом с ней слишком молодой. Но глаза ее никогда не были так красивы, как сейчас. Они сверкают, словно бриллианты.

— Аня! Анечка! Доченька моя! Родная! — Глаза матери наполняются слезами. Я делаю шаг навстречу, но останавливаюсь. Душа уходит в пятки, и я заливаюсь слезами. Мне на плечо ложится рука Ивана. Его мягкий голос — единственная ниточка, которая еще связывает меня с реальностью.

— Покажи ей Лили, — шепчет он мне на ухо и мягко подталкивает вперед. — Покажи ей внучку.

Он берет меня за руки и вкладывает в них Лили, откидывая одеяльце с ее лица. Лили распахивает глазки и удивленно смотрит на меня. У нее такие же глаза, как и у женщины, которая снова протягивает ко мне руку. Янтарные. Прекрасные. Умные. Добрые. Малышка что-то лепечет и бьет ножкой, но вдруг поворачивается к женщине и, вырываясь из моих рук, начинает тянуться к ней изо всех сил.

Я снова в Китае, мне снова двенадцать. Я упала и ударилась, и мама хочет утешить меня. Каждый шаг к ней дается с трудом, но она стоит с распростертыми объятиями. Когда я наконец оказываюсь рядом, она прижимает меня к груди. Ее тепло окутывает мое тело, как вода в теплом источнике.

— Доченька! Девочка моя маленькая! — шепчет она, и мне кажется, что от этой нежности душа моя не выдержит, выплеснется наружу слезами. Мы бережно держим Лили между собой и смотрим друг другу в глаза, вспоминая все, через что нам пришлось пройти. Утраченное обретено вновь. То, что закончилось когда-то, может начаться заново. Мы с матерью едем домой.

От автора

У русских принято обращаться друг к другу по имени и отчеству. Например, в «Белой гардении» полное имя Ани — Анна Викторовна Козлова. Викторовна — это отчество, произведенное от имени ее отца, Виктора, а Козлова — женская форма фамилии Козлов. При вежливом обращении ее называли бы Анна Викторовна, но в кругу семьи и среди друзей она была бы просто Аня. Если вам доводилось читать какой-нибудь русский роман в переводе, вы понимаете, насколько трудно западному читателю разобраться в этой системе. Почему персонаж, которого полкниги зовут Александр Иванович, вдруг превращается в Сашу?

Чтобы избежать этой путаницы, я для сохранения русского колорита решила упоминать отчества персонажей только в отдельных случаях: в письмах, в завещании Сергея, при официальном представлении и т. д. Чаще всего я использовала краткие формы имен. Кроме того, я решила, что в Австралии Аня сохранит фамилию Козлова, хотя в реальной жизни она, возможно, предпочла бы отбросить от своей фамилии окончание женского рода и стать просто Аней Козлов.

Пожалуй, самым захватывающим при написании «Белой гардении» была попытка показать, что между матерью и дочерью, несмотря на трагические события, которые происходили в мире, сохранилась невидимая, но крепкая связь. Я старалась придерживаться реальной хронологии и в точности воспроизвести окружающий мир, в котором жили мои персонажи. Однако же в нескольких местах мне пришлось взять на себя роль Бога и с целью сохранения плавности развития сюжета немного ускорить историю. Первый пример — приезд моей героини Ани в Шанхай вскоре после объявления об окончании Второй мировой войны. Хронологически в Шанхае в то время могли находиться американцы, но Аня приезжает туда за несколько недель до прибытия основных частей американского военно-морского флота и соответственно до того, как руками военных моряков были сооружены экраны для показа кинохроники и в городе снова закипела жизнь. Поскольку главной целью этого эпизода было изобразить ликование по поводу окончания войны и показать, как быстро мог возродиться Шанхай, я посчитала возможным сделать так, чтобы эти события совпали по времени. Еще один раз я распорядилась историей по своему усмотрению в той части книги, которая посвящена жизни беженцев на острове Тубабао. За время пребывания на острове людям довелось пережить несколько тайфунов, но описание каждого из них отвлекло бы внимание читателя от нравственного становления Ани и ее растущей привязанности к Розалине и Ирине.

Джордж Бернс однажды сказал: «Самое главное в искусстве актера — искренность. Того, кто может сыграть искренность, можно считать хорошим актером». В «Белой гардении» персонажей иногда удобнее было помещать не в реально существовавшие места, а в вымышленные. Во-первых, это клуб «Москва — Шанхай». Хотя это ночное заведение является плодом моего воображения, появившимся на свет под впечатлением от архитектуры некоторых царских дворцов, тем не менее он вполне соответствует упадочническому духу, царившему в то время в Шанхае. То же самое касается и лагеря для переселенцев в Австралии, в который были отправлены Аня и Ирина. По моему замыслу он не является прямым аналогом реально существующего в центральной части Нового Южного Уэльса лагеря, хотя большая часть исследований для глав, посвященных этой теме, велась вокруг лагерей в городах Батерст и Ковра. Дело в том, что мне нужно было, чтобы у Ани с начальником лагеря завязались очень близкие отношения, и я посчитала, что не имею права вводить в роман героя, ставшего прототипом реального начальника лагеря, поскольку в повествовании затрагивается личностный уровень. По той же причине Аня работает в вымышленной газете «Сидней геральд», а не в какой-нибудь из австралийских газет, действительно существовавших в то время. Я хотела, чтобы у Ани завязались доверительные отношения с редактором Дианой. Великосветские семейства, изображенные в романе, тоже вымышлены, поскольку в мои цели не входило изобразить кого-либо из людей, живших в то время, хотя в 50-х годах клубы с названиями «Принсес», «Романос» и «Чекерс» действительно пользовались в Сиднее популярностью. Свой подход к использованию настоящих и вымышленных имен и названий я могу объяснить словами одной своей подруги, ужасной модницы: «Главное, чтобы у тебя сочетался цвет волос и туфель, обо всем том, что между ними, можешь не задумываться». Другими словами, раз исторический контекст моей книги и описание повседневного быта персонажей (что они ели, носили, читали) соответствуют действительности, я могу себе позволить «поиграть» с сюжетом.

В этой связи хочу добавить, что, хотя на написание этого романа меня вдохновили рассказы матери и бабушки об их путешествии из Китая в Австралию, все действующие лица и ситуации, описанные в нем, являются порождением моего воображения. Эта книга не история моей семьи в беллетристической форме, и ни один из главных героев не имеет реального прототипа как среди ныне живущих людей, так и среди тех, кто уже покинул этот мир.

Исследовательская работа и сам процесс написания «Белой гардении» были для меня огромным удовольствием. Надеюсь, ее чтение доставило такое же удовольствие и вам.

Благодарности

Кто-то сказал, что для написания книги необходимо одиночество, но мне кажется, что в тот миг, когда моя ручка прикоснулась к листу бумаги (на самом деле — пальцы к клавиатуре компьютера), чтобы начертать первые строки «Белой гардении», на меня снизошло благословение в виде невероятного количества людей, готовых поделиться со мной вдохновением и информацией и поддержать проект.

Вначале хочется поблагодарить двух женщин, которые вдохновили меня на написание романа, в котором главными действующими лицами являются русские: мать Деанну и бабушку Валентину. Их рассказы о жизни в Харбине, Циндао, Шанхае и на Тубабао захватывали меня в детстве и заново поразили, когда я выросла. Но не только эти экзотические места пробудили во мне вдохновение. Самым интересным в их рассказах для меня было описание истинной дружбы и настоящей любви к жизни. Несмотря на те ужасные вещи, которые им пришлось пережить, несмотря на потерю близких и трудности, с которыми им довелось столкнуться, они не растеряли способности любить, любить самоотверженно. Доброта и готовность в любой момент прийти на помощь делает их поистине необыкновенными людьми. Я также хочу выразить благодарность моему отцу Стэну и брату Полу, которые верили, что мне под силу придумать и излить на бумагу произведение с таким сложным историческим фоном еще до того, как я начала над ним работать!

Не уверена, могу ли я подобрать слова, в достаточной степени выражающие мою благодарность Сельве Энтони, которая, как литературный агент, настолько энергична, проницательна и талантлива, что мне иногда кажется, что я ее выдумала. Ее вера в меня — один из самых дорогих подарков, которые я когда-либо получала, и я с гордостью могу сказать, что за время работы над романом я выяснила, что Сельва не только замечательный агент, но и прекрасный наставник и друг.

И список тех, кого следует поблагодарить, нельзя не внести моих издателя Линду Фюннелл и редактора Джулию Стайлс. Ми одна из писательниц, сочиняющих свой первый большой роман, не отказалась бы от помощи этих самых замечательных в издательском деле женщин. Их чуткость, ум, заботливость и чувство юмора явились для меня драгоценным даром в долгом и иногда непростом процессе переписывания и редактирования. Хочется также сказать спасибо Николе О’Ши, главному редактору «НаrреrСоllins», работа с которой, благодаря ее организаторским способностям, настойчивости и преданности делу, превращалась в удовольствие. Честно говоря, каждый раз, думая о коллективном таланте, профессионализме и энтузиазме команды издательства «НаrperСоllins», я прихожу в восхищение. Особо хотелось бы отметить Брайана Мюррея, Шону Мартин, Сильвию Марсон, Карен-Мари Гриффитс и Ванессу Гоббс.

Еще я хотела бы выразить признательность Фионе и Адаму Воркменам. Если лучшие друзья девушек — бриллианты, то Фиона и Адам — друзья самой лучшей огранки, чистоты и глубины. Заложенные в них караты просто невозможно сосчитать. Эти люди были для меня той идеальной поверхностью, от которой рикошетом отлетало чувство досады всякий раз, когда я заходила в тупик, но и настоящей опорой, когда они возрождали во мне творческий дух изысканными блюдами и своей влюбленностью в жизнь. С их помощью я обрела незаменимых помощников в лице Кей Кемпбэлл и Тео Баркера. Эти люди, в то время как я жила в Нью-Йорке, собирали для меня информацию о лагере в Батерсте и других лагерях для переселенцев. Я благодарна также Джоан Лейде и Питеру Воркману, которые не пожалели времени на то, чтобы поделиться со мной своими яркими и интересными воспоминаниями о Сиднее. В том, что касается Сиднея пятидесятых, я бы хотела поблагодарить и легендарного австралийского дизайнера одежды Берил Джентс, журналиста и писателя Кевина Перкинса, Гёри Эй Шиелс и Арана Мари из клуба серфингистов-спасателей Северного Бонди, а также Джона Риана из австралийского жокейского клуба за бесценную информацию, которую они предоставили.

Спасибо и остальным источникам информации за оказанную поддержку и энтузиазм: Левону и Дженне Олобикян — за воспоминания о Москве шестидесятых; Андрэ Ламмелю — за танцевальную терминологию и фразы по-немецки; доктору Людмиле Стерн из университета Нового Южного Уэльса и Светлане Аристиди — за проверку русских терминов и отчеств; Яну Вигстену из «Номадик джорнейз» и Грэхему Телору из «Каракорум экспедишинс» — за объяснение практических аспектов пересечения пустыни Гоби; а также Вике Робинсон за занятия польским.

Еще множество людей я хотела бы поблагодарить за то, что на нелегкой писательской стезе они помогали мне обходить преграды, а удовольствие, получаемое от работы, делали еще слаще. К сожалению, не хватит никакого места, чтобы перечислить всех, но все же я хотела бы особо отметить Джоди Ли, Ким Свивел, Мэгги Гамильтон, профессора Стивена Муеке, Брюса Филдса, Дженнифер Стронг, Алаин Мента, Андре Оу, Брайана Денниса, Шилен Ноэ, Джеффри Аснолта, Кевина Линденмута, Тома Нодорфа, Крэга Смита, Филлис Куротт, Арабель Эдж, Кристофера Мэка, Мартина Клохса, Каи Швейсфурт, Вирджинию Лонсдейл, Оливию Ри и нью-йоркское общество «Женщины в издательском деле». Спасибо также и моей нью-йоркской соседке по комнате Хизер Дракер — не только за предоставление в мое пользование своих средств связи и аппаратуры для электронной обработки текста, но и за удовольствие, которое я получила от общения с двумя ее чудесными кошками. Сидишь себе на кровати с лэптопом, с двух сторон к тебе прижимаются Сабина и Чаплин, которые свернулись комочками и урчат изо всех сил, а за окном валит снег… Лучшей атмосферы для написания «Белой гардении» невозможно себе представить.

Огромное спасибо всем!

Примечания

1

Традиционный отличительный знак парикмахерской, представляет собой столбик со спиральными красными и белыми полосами. Когда парикмахерская работает, столбик вращается вокруг своей оси. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Прямое шелковое или хлопковое платье со стоячим воротником и длинным узким разрезом, которое носят женщины в Китае.

3

Очень приятно… Как дела?

4

Если бы вы говорили помедленнее, мне было бы легче вас понимать.

5

Вы прекрасно говорите по-французски.

6

Большое спасибо. Мне нравится его изучать.

7

Тайпан — в Китае: влиятельный бизнесмен, иностранец по происхождению.

8

Длинный кривой филиппинский нож наподобие испанского мачете.

9

Сборно-разборной барак полуцилиндрической формы из гофрированного железа; назван по имени автора.

10

28 мая 1945 года 21045 казаков, включая офицеров и генералов, которые находились под защитой британских войск близ австрийского города Лиенц, были выданы в руки Советской Армии.

11

Игра, участники которой должны найти и собрать за ограниченное количество времени определенные предметы.

12

«Реффо» — австралийское жаргонное слово для обозначения европейских беженцев после Второй мировой войны.

13

Государственная Женская Ассоциация.

14

Австралийский бисквитный торт, покрытый шоколадом и сушеным кокосом.

15

Норман Альфред Уильям Линдсей (1879–1969), австралийский график, живописец, критик и писатель, работал в оригинальном стиле, напоминающем стиль английских символистов 1890-х годов.

16

Фильм с Джеймсом Динам по роману Дж. Стейнбека.

17

Виктория — штат на юго-востоке Австралии.

18

Бургуль или булгур — пшеничная крупа, которую обрабатывают кипятком, высушивают и измельчают.

19

Фирменное название бриллиантина для волос.

20

Знаменитые австралийские теннисисты.

21

Бушлэнд — в Австралии: название больших открытых пространств, покрытых деревьями, кустарниками и другой растительностью.

22

Картофельная запеканка с мясным фаршем и луком.

23

За победу и за место.

24

Смесь простого пива с лимонадом или имбирным пивом.

25

Белтмен — в Австралии: участник пляжной спасательной команды, который выплывает вперед с привязанной к ремню веревкой.

26

Национальный австралийский праздник, отмечаемый в первый понедельник после 26 января.

27

У автора ошибочно указана фамилия Горький.

Content

Белинда Александра
Белая гардения

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Харбин, Китай

2. Париж Востока

3. Танго

4. «Москва — Шанхай»

5. Розы

6. Реквием

7. Осень

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

8. Остров

9. Тайфун

10. Страны поселения

11. Австралия

12. Полевые цветы

13. Кафе Бетти

14. Общество

15. Ключ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

16. Бонди

17. Иван

18. Письмо

19. Чудеса

20. Мать

От автора

Благодарности

Примечания