Молли Глосс

Овечий сезон

С мая по сентябрь Делия брала овец породы чурро, двух собак и отправлялась жить в горы Джо-Джонса. И все лето мило проводила в поле. Каждую пару недель Кен Оуэн присылал одного из своих мексиканцев с грузом продуктов, но в оставшееся время она была одна со своими овцами и собаками. Ей нравилось одиночество. Нравилась тишина. Некоторые из овцеводов, что она знала, без остановки болтали с собаками, со скалами, с дикобразами, пели песни и слушали радио, вслух читали свои журналы, но Делия позволяла тишине угнездиться в ней, и ранним летом она начинала слышать потрескивание сухой травы как язык, с которого она почти могла переводить. Собак звали Хесус и Алиса. «Ко мне, Хесус, — говорила она, когда они шли с овцами. — Вперед, Алиса». С мая по сентябрь эти слова-команды собакам были почти единственно случаями, когда она слышала собственный голос; да еще, когда мексиканец привозил продукты, вежливый разговор на испанском о погоде, о здоровье собак, о плодовитости ярок.

Чуррос — очень старая порода. Ранчо О-Бар имело федеральный участок в горах, где камни и редкие травы хорошо подходили чуррос, которые яростно защищают своих ягнят и обладают длиннорунной шерстью, которая укрывает от непогоды. Они хорошо растут на скудной траве гор, там, где другие овцы теряют в весе и отдают своих ягнят койотам. Мексиканец был старым человеком. Он сказал, что помнит чуррос с детства, проведенного на высокогорье Оаксака, овнов с четырьмя рогами, два загнуты вверх, два вниз.

— Buen carne, — сказал он Делии. На редкость хорошее мясо.

В начале сезона пахнущий можжевельником, полынью и пыльцой ветер дул с юго-запада, в более поздние месяцы он дул прямо с востока, сухой, пахнущий пылью и дымом, приносящий ливень иссохших листьев, семян тысячелистника и сурепки. С востока часто приходили грозы, громадные облачные ландшафты с сердцем из яростной магенты и тусклой зелени. В такое время, если она ночевала на хребте, она вставала с постели и шла под гору, чтобы найти лощину, где чувствовала себя в безопасности, но если она разбивала лагерь на низком месте, то оставалась с овцами, пока война проходила над их головами, эффектно иззубренные вспышки молний, отдающаяся в черепе канонада грома. Наверное, это впиталось в кости чуррос, знание и привычка к горной погоде, ибо они сбивались вместе и пережидали грозу с удивительным хладнокровием; они кротко стояли, пока дождь хлестал резкими слепящими порывами.

Овцеводство — простая работа, хотя Делия знала нескольких чабанов, которые ухитрялись сделать ее тяжелой, каждую минуту натравливая на овечек собак, держа их тесной группой и все время передвигаясь. Она позволяла овцам пастись самим, делать, что они захотят, принимать собственные решения. Если отара начинала разделяться, она могла посвистеть или прикрикнуть, и частенько заблудшие поворачивались и присоединялись к основному стаду. Лишь когда они основательно рассыпались, она посылала собак. В основном она просто одним глазом присматривала за овцами, удостоверяясь, что они питаются хорошо, что отара не рассыпалась, что они остаются в пределах участка О-Бар. Она изучала овец, чтобы понять язык их тела, и старалась управлять ими как можно ближе к их природе. Когда она выкладывала для них соль, то рассыпала ее по камням и пенечкам, как если бы прятала пасхальные яйца, потому что видела, как они наслаждаются поисками.

От весенней травы их навоз был жидковатым, поэтому она выстригала шерсть с хвостовой части овец парой острых ножниц с короткими лезвиями. Она давала овцам противоглистное, подравнивала их копытца, смотрела, нет ли у маток мастита. Она вычищала колючки из собачьих шкур и проверяла их на клещей. Вы такие хорошие собачки, говорила она им своими ладонями. Я очень, очень горжусь вами.

У нее был старенький бинокль 7х32, и долгими спокойными днями она следила за табунами диких лошадей в нескольких милях от себя, косматых кобыл с поперечными полосами и черными ногами. Они читала старые номера местных газет, высматривая в некрологах имена знакомых. Она читала распавшиеся романы в мягких обложках, раскладывала пасьянсы и обыскивала землю в поисках наконечников стрел и камней, что позднее она продаст камнесобирателям. Она изучала иссушенную коричневую траву, полную кузнечиков, жуков, сверчков и муравьев. Но большую часть дня она просто ходила. Овцы иногда устраивались на ночь довольно далеко от ее трейлера, и ей приходилось добираться до них еще до рассвета, когда койоты могла выйти на свои убийства. Обычно она вставала в три или четыре и шла к овцам в темноте. Иногда она возвращалась в лагерь на ланч, но всегда снова была с овцами вплоть до заката, когда койотам хочется вернуться, а потом шла домой во тьме, поила и кормила собак, ела ужин и ложилась в постель.

В первые годы на Джо-Джонсах она часто уходила на три-четыре мили от отары, чтобы просто посмотреть, что там за горой, или изучить замысловатую архитектуру пастушеских монументов. Нагромождать плоские камни в форме обелиска было обычным времяпрепровождением пастухов, их монументы стояли по всей овечьей стране, и хотя Делия никогда не ощущала импульса начать строить свой собственный, она восхищалась тем, что выстроили другие люди. Иногда она удалялась на целые мили со своего пути, просто чтобы взглянуть на каменную кучу поближе.

Она имела мысленную карту участка, разбитую на десять пастбищ. Каждые несколько дней, когда овец надо было переводить на новое пастбище, она передвигала свой лагерь. Она тащила свой трейлер на буксире стареньким пикапчиком Доджа по камням и руслам ручьев, по топким и сухим лугам, до самого нового места. Некоторое время после того, как выключался мотор и тяжелое старое тело грузовика оседало на шинах, она просто глохла, голова полнилась тупым ревом белого шума.

У нее было около восьмисот овечек, считая с ягнятами, многие по двое и по трое. Свирепость овец чурро при защите отпрысков иногда превращалась в проблему для собак, но при подведении баланса она понимала, что ярость позволяет сохранять потери малыми. Множество койотов жило на Джо-Джонсах, а иногда на северные склоны гор с соляной сковороды пустыни забредали кугуар или медведь, выглядывая лучшего места для себя. Эти животные смотрела на овец, как на честную добычу, и Делия понимала, что они в своем праве; но так же и ее право, ее и собак, принять сторону овец. Овцы умнее, чем обычно думают люди, а чуррос умнее других овец, что она держала, однако к середине лета койоты вечно шептали друг другу слова «buen carne», и Делии с собаками приходилось поработать, сохраняя овец от вреда.

В старомодной кобуре на поясе она носила пистолет — кольт 32 калибра. Если вы койот, лучше вам быть осторожным с этой женщиной, говорила она своим телом, тем, как она стояла, и тем, как она ходила, когда носила пистолет. Оружие и кобура когда-то принадлежали матери ее матери, женщине, что пришла на Запад сама по себе и которая на некоторое время поселилась в каньоне Спрэг-ривер. Бабушка Делии любила рассказывать историю, как заботливый сосед, холостяк с видами на годящуюся в жены женщину, навязал ей оружие, когда кламаты были на тропе войны с армией генерала Джоела Палмера, и как она никогда не пользовалась им, кроме как стрелять кроликов.

В июле койот убил ягненка, пока Делия ночевала не более чем в двухстах футах от спящих овец. Стояли сумерки, она сидела на ступеньках трейлера, читая захватывающий вестерн, в слабеющем свете близко наклоняясь к страницам, а собаки дремали у ее ног. Она услышала слабый звук, странный тонкий маленький крик, которой она не распознала, а потом поняла, вскочила на ноги и выхватила оружие, завопив на койота, на собак, ее вопль перепугал всю отару, вскочившую на ноги, но овцы отреагировали слишком поздно, Делия выстрелила слишком поздно, и ничего хорошего из этого не вышло, кроме демонстрации страха и гнева.

Лев-кугуар, наверное, уволок бы ягненка целиком; она знала, что когда убивают львы, то единственным свидетельством остаются кровь на траве да дрожащие кишки в луче фонарика. Но койот мал и убивает укусом в горло, а потом, наверное, ест только печень и сердце, хотя мамаша-койот может унести, сколько поместится в собственном желудке, сожрет в спешке и унесет домой щенкам. Бабушкин пистолет Делии спугнул койота до того, как он смог хоть что-то откусить, и ягненок целехонький дергался на траве, кровь шла только из шеи. Мать-овечка стояла над ним, горестно и жалобно плача, но ничего нельзя было сделать, и через несколько минут ягненок умер.

Не было смысла гнаться за койотом, да и в любом случае вся отара теперь была сумбурной путаницей тревоги и смущения; прошли часы, пока мать-овечка прекратила горевать, пока Делии и собакам удалось успокоить отару и уложить их снова спать почти в полночь. К тому времени мертвый ягненок окоченел на земле, и она унесла его за грузовик, сняла шкуру и позволила собакам съесть мясо, что было против ее природы, однако единственным способом не дать койоту вернуться за тушкой.

Пока собаки работали над ягненком, она стояла, прижав обе руки к уставшей спине, глядя на овец, на пятнистый рисунок их белизны, почти светящейся на фоне черного ландшафта, на звезды, густо и ярко блистающие над слабым контуром скальной гряды, стояла там несколько мгновений, прежде чем повернуться к трейлеру, к постели, а потом она всегда думала, как койот, горюющая овечка и темная июльская луна, судороги в ее спине, как все это сошлось вместе и стало причиной, что она стояла там, разглядывая небо, стало причиной, что она увидела короткую, яркую зеленую вспышку на юго-западе, а потом сернисто-желтая полоска разрезала ночь от юго-запада к западу снижающейся аркой на Уступ Хромого. Это была широкая яркая лента, в размер радуги, синюшный инверсионный след. Это был не метеор, она видела сотни метеоров. Она встала и посмотрела туда.

На небе расстояние имеет значение, теряешь перспективу и тяжело судить даже об ударе молнии, поразила ли она вот этот холм, или следующий, или долину между ними. Поэтому она понимала, что штука, упавшая с неба, может оказаться на много миль к западу от Хромого, даже совсем не на Хромом, который был всего в двух милях, по меньшей мере в двух милях, а идти туда все по хребтам и камням, никак не пробраться на грузовичке. Она задумалась. Ей пришлось передвинуть лагерь ранее днем, что всегда хлопотная работа, потом был до волдырей жаркий день, а теперь еще волнение с койотом. Она очень устала, усталость камнем лежит на груди. Она не знает, что это за штука упала с неба. Может, когда она подойдет туда, то найдет просто мертвый спутник или поломавшийся метеорологический воздушный шар, а не мертвых или изувеченных людей. След инверсии медленно редел, пока она стояла там, разглядывая его, становясь широким мазком желтоватого облачка на фоне черноты, со звездным полем, смутно мерцающим сквозь него.

Через некоторое время она вернулась в грузовик, достала бутылку для воды и наполнила ее, взяла так же пакет первой помощи и пару запасных батареек для фонарика, пригоршню запасных патронов к пистолету, сунула все это в рюкзак, накинула лямки на плечи и начала подниматься выше от темного лагеря и спящих овец. Собаки перестали глодать мертвого ягненка и тревожно побежали вдогонку, желая последовать за ней или не желая, чтобы она покидала овец. «Останьтесь», — резко сказала она, и они вернулись, остались с отарой и смотрели, как она уходит. Этот койот — он не будет нас беспокоить сегодня ночью, вот что говорила она собакам своим телом, уходя прочь, и она верила, что это, скорее всего, правда.

Теперь, когда она решила пойти, она шагала быстро. Это был ее шестой год в горах, и к этому времени она знала местность весьма хорошо. Она не пользовалась фонариком. Без него она приспособилась к усеянной звездами тьме, смогла различать камни и выбирать тропу. Воздух стоял прохладным, но полнился запахами жара, идущего от скал и опаленной земли. Она ничего не слышала, кроме собственного дыхания и хруста гравия под ногами. Маленькая сова разок покружила в тишине и потом умчалась в сторону хлопковых деревьев, черным силуэтом стоящих на северо-востоке.

Уступ Хромого был большим выпирающим блоком базальта, сплошь заросшим тощим можжевеловым лесочком. Пока она пробиралась меж деревьев, запах чего-то вроде озона или серы стал очень сильным, и воздух стал густым, обременным пылью. Нити желтоватого инверсионного следа свисали с веток деревьев. Она пересекла вершину уступа и вышла на плиты плоской скалы, с которых был вид на запад. Внизу в лощине с крутыми склонами большой кусок металла в форме крыла покоился на земле, она вначале посчитала его оторванным от самолета, но потом поняла, что это целая вещь, не обломок, и перестала высматривать остатки крушения. Она присела на корточки и стала наблюдать. Желтая пыль медленно оседала с неба, пыльцой засыпая ей волосы, плечи, носки ботинок, слегка притупляя маслянисто-черный блеск крыла, то есть той штуки, что походила на крыло.

Пока она сидела там на корточках, что-то вышло из-под его наклонной нижней части, койот, подумала она вначале, но потом это оказался не койот, а собака, сложенная, как гончая или борзая, узкогрудая, длинноногая, очень легкокостная и хрупкая на вид. Она ждала, что кто-то еще, человек, выберется вслед за своей собакой, но никто не выбирался. Пес присел отлить, потом отбежал на короткое расстояние, уселся на задницу и стал обдумывать происходящее. Делия тоже задумалась. Она посоображала, что пса могли послать одного. Русские послали одинокую собаку в своем маленьком спутнике, вспомнила она. Она подумала, что тощий, почти безволосый пес с хрупкими костями довольно скоро погибнет, если останется один в этой местности. И она подумала, что внутри крыла может быть человек, мертвый или чересчур пострадавший, чтобы выбраться. Она думала, сколько хлопот спуститься по этому крутому скальному утесу во тьме, чтобы спасти бесполезную собаку и мертвеца.

Через некоторое время она встала и начала пробираться в лощину. Пес к этому времени обнюхивал землю, совершая вокруг черного крыла медленный, осторожный круг. Делия продолжала ожидать, что пес посмотрит вверх и залает, однако он продолжал свою настойчивую инспекцию земли, как если бы был глух, как камень, как если бы ботинки Делии, производившие грохот на рыхлом гравии, не были громогласным объявлением, что кто-то спускается вниз. Она подумала о старом грузовичке Доджике, как от него у нее всегда звенит в ушах, и, возможно, с этим псом и его крылоподобным спутником то же самое, хотя по небу крыло падало беззвучно.

Когда она преодолела примерно полпути с холма, то подскользнулась и съехала на шесть-восемь футов, пока не вонзила каблуки в землю и не повисла, уцепившись в ивовый куст. Вид этого движения — камни, сыплющиеся к подножью, или поднятая пыль — должно быть испугали пса, ибо он вдруг отпрыгнул назад, а потом еще и попятился. Она молча смотрели друг на друга, Делия и пес, Делия стояла, опираясь на крутой склон холма примерно в десятке ярдов над дном лощины, а пес, стоял рядом со спутником, причем стоял совершенно выпрямившись на задних ногах, как медведь или человек, совсем больше не напоминая пса, а, скорее, человека с узкой длинной мордой, узкой грудью, вывернутыми назад коленями, человека с изящными собачьими ногами. Гениталии больше походили на кошачьи, нежели собачьи, явно мужские, но очень маленькие, аккуратные и спрятанные. Однако под нахмуренным лбом, темные и маленькие, сияли собачьи глаза, так что она вспомнила про Хесуса и Алису, как они смотрели вслед, когда она оставила их одних с отарой. Она годами водила знакомство с собаками и понимала достаточно, чтобы отвернуться, прервав взгляд. И через секунду она так же вспомнила про старый пистолет в кобуре на поясе. В ковбойских фильмах человек расстегнул бы свой пояс и положил бы на землю жестом мирных намерений, но ей показалось, что это лишь привлечет внимание к оружию, к истинному предназначению оружия, которое всегда предназначено убивать. Этой женщины совершенно нечего бояться, говорила она псу своим телом, стоя очень спокойно на крутом склоне холма, держась за ветку ивы в руках и неопределенно глядя слева от него, где гладкая линия крыла поднималась и собирала слой желтоватой пыли.

Пес, то есть пес-человек, открыл пасть и зевнул, как делают собаки, желающие освободиться от нервозности, а потом оба застыли и с минуту молчали. Когда он наконец повернулся и шагнул в сторону крыла, это было неожиданное, изящное движение, в точности как балетный танцор шагает на цыпочках, вывернув колени, поднимая длинные тонкие ноги; а потом он опустился на все четыре и снова стал почти что псом. Он вернулся к своему занятию сосредоточенного обнюхивания почвы, хотя довольно часто поднимал глаза, посмотреть, стоит ли еще Делия на скальном склоне. Для стояния там было крутовато. Когда колени наконец не выдержали, она очень осторожно уселась там, где была, чтобы не спугнуть его. Он уже привык к ней к тому моменту, и его короткий косой взгляд говорил: этой женщины там наверху совершенно нечего бояться.

Что он искал или хотел узнать, было для нее загадкой. Она ожидала, что он начнет собирать камни, как все те мужики, что летали на Луну, но он только обнюхивал землю, делая широкий медленный круг возле крыла, как Алиса делала каждое утро возле трейлера, опустив нос, читая в прахе, как в книге. А когда он, казалось, удовлетворился тем, что узнал, он снова встал и оглянулся на Делию, последним взглядом, брошенным через плечо, прежде чем снова припал на четыре и исчез под краем крыла, серьезным, испытующим взглядом, таким, который собака или человек, бросают на вас, прежде чем отправиться по своим делам, взглядом, который говорил: ты будешь окей, если я уйду? Если бы он был псом, и если бы Делия была достаточно близко к нему, она бы почесала гладкую голову, почувствовала твердую кость внутри, провела ладонью по мягким ушам. Конечно, все окей, можешь теперь идти, мистер Пес: вот что она сказала бы своими руками. Потом он заполз во тьму под изгиб крыла, где, она поняла, должна находиться дверца, люк, ведущий в тело машины, а еще через какое-то время он улетел во тьму июльского новолуния.

Все последующие недели, по ночам, когда луна садилась или еще не вставала, она высматривала вспышку и след чего-нибудь падающего через тьму с юго-запада. В первый месяц она еще дважды видела его приход и уход в ту лощину на западной стороне Утеса Хромого. Оба раза она оставляла бабушкин пистолет в трейлере, шагала туда, сидела в темноте на каменной плите над лощиной и следила за ним пару часов. Он, наверное, ждал ее или чуял ее запах, потому что оба раза он поднимался и смотрел на нее сразу, как только она усаживалась. Но потом он переходил к свои делам. Этой женщины совершенно не нужно бояться, говорил он своим телом, тем, как продолжал обнюхивать землю, все расширяя и расширяя свой круг, иногда беря в рот камешек или веточку и пробуя на вкус, как пес с хорошими манерами делает, когда исследует что-то и не обращает внимания на человека рядом.

Делия решила, что лощина за Утесом Хромого была одной из его регулярных стоянок, вроде десяти лагерей, которыми она пользовалась снова и снова, когда пасла овец на горах Джо-Джонса; но после этих трех раз в первый месяц больше она его не видела.

В конце сентября она привела овец вниз в О-Бар. После того, как увезли ягнят, она взяла свою отару яловых овец в прерию Нельсона на осень, и в середине ноября, когда улегся снег, она привела их на кормовую базу. Это была вся работа, что была для нее на ранчо в овечьем сезоне. Хесус и Алиса принадлежали О-Бару. Они остались во дворе и смотрели, как она уходит.

В городе она сняла ту же комнату, что и годом раньше, и, как прежде, потратила большую часть годовой платы на то, чтобы напиваться самой и ставить по рюмочке другим пастухам. Она перестала смотреть в небо.

В марте она вернулась на ранчо. В ужасную погоду они строили кошары и родильные домики, и возили на грузовиках беременных овечек из Грина, где их откармливали пшеничной соломой. Несколько овечек разродились по пути в грузовике, и после каждого рейса поступала волна новорожденных ягнят. Делия работала в ночную смену, которую делила с Роем Джойсом, парнем, что выращивал сахарную свеклу в долине и каждый год приходил на овечий сезон. В черном, стылом холоде середины ночи ягнилось по восемь-десять овечек сразу. Тройни, двойни, большие одиночки, несколько четверок, овечки, у которых ягнята родились мертвыми, овечки слишком больные или отказывающиеся кормить ягнят. Они с Роем свежевали мертвых ягнят, скармливая тушки собакам ранчо, и заворачивали в шкуры ягняток из большого приплода, намереваясь обмануть лишенных приплода овечек, чтобы они приняли их за своих собственных, и иногда это срабатывало. Все родильные домики быстро заполнялись, и кошары заполнились, и даже иногда овечки с новорожденными ягнятами стояли на холоде, ожидая, когда освободится место.

Нельзя вытащить застрявшего ягненка в перчатках, надо залезть в матку пальцами, чтобы ягненка повернуть, или отцепить пуповину, замотавшуюся за ногу, или схватиться за ножку, поэтому ладони Делии вечно мерзли и были влажными, а потом трескались и кровоточили. Ранчо приобрело несколько старых школьных автобусов и переделало в домики для проживания рабочих, и она падала на койку с рассветом, а потом не могла заснуть, дрожа в неотопляемом автобусе, когда серый дневной свет сочился в окна, под неумолчный дневное блеянье из овечьих кошар. У всех овцеводов болели горла, были ангины с постоянным кашлем. Рой Джойс выглядел как черт, с глубокими мешками под глазами, синими под цвет фонарей, и Делия вычислила, что она выглядит очень похоже, но с самого начала сезона она не смотрелась в зеркало и даже не проводила щеткой по волосам.

Под конец второй недели только горстка овечек еще не разродилась. Ночи стали поспокойнее. Погода улучшилась и тонкий налет снега растаял на траве. В новолуние Делия стояла возле родильных домиков, попивая кофе из термоса. Она запрокинула голову и на секунду задержала теплоту кофе во рту, а когда проглотила, то опуская подбородок краем глаза уловила хвост зеленой вспышки и тонкую желтую линию, перечеркнувшую небо так далеко, что любой другой наверняка подумал бы, что это метеор, но он был ярче и падал с юго-запада на запад, и может быть, прямо на Уступ Хромого. Она стояла и смотрела. Она чертовски устала, у нее болело горло, от чего лучше не становилось, и она едва могла сжать пальцы вокруг термоса, они так болели и ныли.

Она сказала Рою, что чувствует себя уставшей как лошадь, и справится ли он, если она уедет в город в клинику скорой помощи, потом взяла один из грузовичков ранчо, проехала немного по шоссе, и свернула на изрезанную колеями дорогу, что вела вверх до Джо-Джонса.

Ночь была совершенно ясной и все было видно далеко. Она была еще в часе езды от летних пастбищ чуррос, когда начала видеть желто-оранжевое мерцание за черным гребнем хребта, слабый нимб, наподобие тех, что отмечают далекие костры на хребте летними ночами.

Ей пришлось оставить грузовик у подножья уступа и карабкаться последнюю милю или около того на ногах, пришлось вытащить фонарик из бардачка и попробовать с его помощью найти тропинку вверх, потому что дрожащее красноватое свечение к тому времени уже прекратилось, а густая пелена дыма затянула небо и затмила звезды. Глаза ее чесались и горели, из них текли слезы, однако от дыма прошло больное горло. Она поднималась медленно, дыша ртом.

Крыло выжгло шершавую дорожку сквозь можжевеловый кустарник на всей вершине и развалилось примерно на сотню кусков. Она бродила сквозь обожженные деревца и рассыпанные остатки крушения, посверкивая фонариком в дымную тьму, не ожидая найти то, что она ищет, но он был там, лежа в стороне от рассыпанных кусков металла на гладкой каменной плите у края лощины. Он дышал неглубоко, и его закрытый комбинезон из короткого коричневого меха был запачкан кровью. Он лежал так, что она сразу поняла, что у него сломана спина. Когда он увидел, что Делия подходит, его лоб тревожно сморщился. Больная или раненая собака может укусить, она понимала это, но все-таки присела рядом на корточки. Это только я, сказала она ему, посветив не в его лицо, а в свое. Потом она заговорила с ним. «Окей, — сказала она, — вот я и здесь», — не слишком задумываясь о смысле слов, и есть ли в них вообще какой-то смысл, и только потом она смогла вспомнить, что, очень похоже, он вообще был глухим. Он вздохнул и перевел взгляд от нее куда-то вдаль, где, как она предположила, он уже видел приближающуюся смерть.

На близком расстоянии он не так сильно напоминал собаку, только формой длинной головы, торчащими вверх ушами и круглой темнотой своих глаз. Он лежал на плоской земле на боку, как собака, которую переехала машина и которая умирает на обочине, но и человек лежал бы точно так, когда умирает. У него были лишенные ногтей ладони с маленькими пальчиками там, где у пса были бы передние лапы. Делия предложила ему отхлебнуть из своей бутылки с водой, но казалось, что он ее не хочет, и она просто тихо с ним сидела, держа его за руку, которая была гладкой, как у ягненка, по сравнению с потрескавшейся и загрубелой плотью ее ладони. Батарейки фонарика сели, и, сидя там в холодной тьме, она нашла его голову и гладила ее, легонько проводя шершавыми пальцами по кости его черепа, вокруг мягких ушей, слабых челюстей. Может, это и не было для него особенно утешительным, но она сама находила утешение, делая это. Конечно, окей, ты можешь уходить.

Она слышала, как он вздыхает, потом вздыхает снова, и всякий раз думала, не пришла ли его смерть. Она задумалась, что койот, или особенно собака, поняли бы про этого собакоподобного человека, и сейчас, пока она прислушивалась, ожидая услышать, задышит ли он снова, ей подумалось, что жаль, что она не захватила с собой Алису или Хесуса, хотя совсем не из того старого любопытства. Когда ее муж умирал несколькими годами раньше, в тот самый момент, когда он делал свой последний вздох, пес, которого она тогда держала, дико разлаялся и забегал взад-вперед от входной до задней двери дома, словно он видел или слышал что-то невидимое ей. Люди говорили, что это душа ее мужа выходила в дверь или входил его ангел. Она не знала, что этот пес видел, или слышал, или чуял, но хотела бы знать. А теперь она хотела, чтобы какой-нибудь пес был рядом и служил свидетелем.

Она продолжала гладить его даже после того, как он умер, после того, как она убедилась, что он мертв, гладила после того, как остыло его тело, а потом она одеревенело поднялась с окровавленной земли, собрала камни и завалила его на пару футов высоты, так, чтобы его не нашли и не откопали. Она не знала, что делать с обломками, поэтому с ними совсем ничего не сделала.

В мае, когда она вновь привела чурро в горы Джо-Джонса, остатки разбитого крыла уже эродировали, стали маленькими кусочками с гладкими краями, словно осколки морских стекол, что находишь на пляже, и она сообразила, что так оно и предназначалось: вначале развалиться на части слишком маленькие, чтобы их кто-то заметил, а потом быстро истереться в пыль. Однако камни, что она сложила поверх его тела, казались похожими на начало памятника, поэтому она начала медленную работу по возведению его выше и превращению в пастушеский монумент. Она собирала и гладко эродированные кусочки крыла, выкладывая из них серию расширяющихся кругов вокруг подножия монумента. Она продолжала накладывать камни все лето и до самого сентября, пока монумент не достиг высоты в пятнадцать футов. По утрам, стоя с овцами в нескольких милях от него, она разглядывала его в бинокль, и думала о том, как поднять его еще выше, и все продолжала удивляться, что же погребено под всеми другими монументами пастухов, что высятся в этой стране. По ночам она следила за небом, но за ним никто не пришел.

В ноябре, когда она покончила с овцами и вернулась в город, она порасспрашивала и нашла парня, который знал о наблюдении за звездами и понимал в телескопах. Он дал почитать ей несколько книг и послал ее в некий ломбард, где она отдала большую часть годовой платы за телескоп-рефлектор 14х75. В ясные, безлунные ночи она встречалась с парнем-астрономом на бейсбольном поле малой лиги и усаживалась на складной брезентовый стул, приставив глаз к окуляру телескопа, пока он рассказывал ей про то, что она видит: луны Юпитера, туманность Пеликан, галактику Андромеды. Телескоп имел трехногую монтировку, и она показал ей, как сделать маленькое самодельное устройство, чтобы она смогла смонтировать свой старый 7х32 бинокль на эту треногу тоже. Она пользовалась биноклем с более широким полем зрения для поиска звездных скоплений и небольших созвездий. Она не обращала внимания на большую часть неудобств, могла спокойно сидеть в одной позе по нескольку часов кряду, стуча зубами от холода, пристально глядя в безмерный свод небес, пока окончательно не окоченевала и не заледеневала, едва способная подняться и зашагать домой. Астрономия, как она обнаружила, была работой для терпеливых, но то ли овцы научили ее терпению, то ли оно имелось в ее природе еще до того, как она занялась пастушеством.

Гужов Е., перевод

Об авторе

Молли Глосс — автор романа «Дикая жизнь», в прошлом году получившего премию Джеймса Типтри, и трех других романов, включая «Сверкание дня», вошедшего в список замечательных книг газеты «Нью-Йорк Таймс» и получившего премию Западного романа от ПЭН-центра. Несколько раз она печаталась в «Журнале Азимова», например в январе 1992 был опубликован рассказ «Верано». Мисс Глосс живет в Орегоне.

Content

Молли Глосс
Овечий сезон