Барри Б. Лонгиеар

Тихая

Свет был лиловым, свет был белым, свет был красным. Когда свет был белым, приходили они, пряча головы под черными вуалями.

Та, что с жестким ртом, всегда была здесь. Иногда одна, иногда с другими, но всегда приходила та, что с жестким ртом.

Жесткий Рот приносила с собой боль и страх. Тихая ненавидела Жесткий Рот. Свет приносил Жесткий Рот. Поэтому Тихая ненавидела свет.

Белый свет пробирался сквозь окно, заползал на стену в пятнах желтого и голубого, и Тихая боялась, глаза Тихой наполнялись слезами, размывающими свет.

Тихая любила темноту и цеплялась за нее. Темнота это безопасность. Темнота это уединение, одиночество, отсутствие боли. Но только та темнота была безопасной, которая наступала, когда уходил свет. Та темнота, которая приходила, когда Тихая пряталась под покрывало, или закрывала глаза, или зажимала их руками, безопасной не была.

Тихая верила, что если б можно было не дать прийти свету, Жесткий Рот осталась бы далеко. Как только краешек света дотягивался до окна, Тихая напрягалась, желая, чтобы свет ушел обратно. Тихая трясла кулачками, проливала слезы, но свет не останавливался. Свет продвигался, пока не заполнял весь угол комнаты. И тогда приходила Жесткий Рот.

Один раз свет начался не, как обычно, с бледно-лилового, сменяясь на белый. Он пришел тусклым и серым. Таким тусклым и таким серым, что Тихая едва видела цветные пятна на стене. Конечно, он слишком тускл, чтобы явилась Жесткий Рот.

Тихая засмеялась беззвучным смехом, дергая ножками, ибо Тихая победила. Свет остановился, и Жесткий Рот не придет.

Раздался звук. За ним последовала голова Жесткого Рта, скрывавшаяся за черной вуалью. Вселенная Тихой разбилась вдребезги. Тихая потерпела поражение, потерпели поражение ее желания. Победил свет и его чудовище Жесткий Рот. Потом последовала боль. Потом последовал гнев.

* * *

Но приходила и другая черная вуаль. У другой губы были добрые. Добрые Губы всегда стояла по одну сторону и смотрела вниз на Тихую мягкими, темными глазами. У Добрых Губ волосы темные, любящие глаза и рот, который никогда, никогда не выглядит гневным.

Когда Добрые Губы здесь, Жесткий Рот стоит по другую сторону. Волосы Жесткого Рта похожи на желтый свет. Глаза голубые, как маленькие пятнышки на стене, узкие и гневные. Губы жесткие и крепко сжаты.

Добрые Губы протягивает руку и гладит Тихую по голове.

Жесткий Рот протягивает руку и щиплет Тихую за ручку.

Добрые Губы отталкивает Жесткий Рот, уши Тихой наполняют звуки борьбы, но острая боль никак не проходит.

* * *

Снова по стене крадется белый свет. Пока он движется, Тихая решает, что Жесткий Рот никогда больше не будет щипать Тихую. Чтобы было так, Тихой надо остановить Жесткий Рот. Чтобы остановить Жесткий Рот, Тихой следует сделать больно Жесткому Рту. Если Жесткий Рот опустит свою руку возле Тихой, то вместо того, чтобы Жесткий Рот ущипнул Тихую, сама Тихая ущипнет Жесткий Рот.

Тихая поднимает руку вверх. Пальчики на ней гораздо меньше, чем пальцы Жесткого Рта. Тихая пытается ущипнуть свою ручку, которая болит, но щипок не причиняет никакой боли.

Тихая сует палец в рот, сильно кусает его, и глаза Тихой наполняются слезами. Значит, укус боль причиняет. Тихая решает укусить палец Жесткого Рта. Это должно остановить Жесткий Рот.

* * *

Раздается звук. Тихая тщательно прислушивается. Это Добрые Губы и Жесткий Рот, но как-то по-другому. Другие звуки.

Появляется третья фигура. Она чудовищно розовая и нагая. На ней нет черной вуали, скрывающей черты лица, у нее нет волос на голове. Жесткий Рот и Добрые Губы обе закутаны в черное. Сияющая Голова в чем-то бледно-желтом. Сияющая Голова стоит в одном шаге от Добрых Губ.

Тихая смотрит туда и, оказывается, там стоит еще одна фигура. На ней нет черной вуали, и у новой фигуры светло-каштановые волосы. Вместо черного или желтого, Волосатая Голова стоит в чем-то бледно-зеленом.

Добрые Губы поднимает руку и шевелит пальцами Сияющей Голове. Сияющая Голова хмурится на движущиеся пальцы и говорит Волосатой Голове:

— Министр Амин, я не читаю могам.

Забавные звуки.

— Думаю, все его читают, кроме немногих фанатиков, — отвечает Волосатая Голова. — Я, конечно, не хочу думать, что вы фанатик.

— Разумеется, — отвечает Сияющая Голова.

Волосатая Голова наклоняется и подымает одеяльце Тихой.

— Моя первая жена показывает, что вы должны посмотреть правую ручку дочери моей второй жены, отец Ядин. Взгляните сюда.

Сияющая Голова встает перед Жестким Ртом, наклоняется и тянется к Тихой. Пальцы его холодные и влажные, когда они берут ее ручку и вертят ее. Рука болит.

— Какие ужасные синяки! — Сияющая Голова выпрямляется и поворачивается к Жесткому Рту. — Женщина, разве ты не понимаешь? Ты причиняешь своей дочери сильную боль. Это может принести ей непоправимый вред. Ты это понимаешь? — Сияющая Голова поворачивается к Добрым Губам. — А ты вообще что-нибудь понимаешь?

Добрые Губы кивает и поднимает взгляд на Волосатую Голову. Добрые Губы долго шевелит пальцами Волосатой Голове.

Волосатая Голова говорит:

— Она понимает.

— Простите меня, министр Амин, но мне кажется, она показала больше.

— Да. Больше. — Кажется, что Волосатая Голова с болью выдавливает из себя эти слова. — Моя вторая жена верит, что ребенок умеет говорить. Причина, что она ее щиплет, заключается в том, чтобы заставить ее подать голос. Она силой пытается заставить ребенка заплакать.

Сияющая Голова хмурится, смотрит сначала на Жесткий Рот, потом вниз на ребенка. Через мгновение он поднимает глаза на Волосатую Голову.

— Как долго это продолжается? Некоторым синякам уже неделя.

Волосатая Голова исчезает из вида. Его голос раздается издалека.

— С тех пор, как ребенок родился.

Лицо Волосатой Головы снова появляется на виду. Он смотрит на Жесткий Рот гневными глазами.

— Женщина, в родильном доме священники сказали тебе, что твоя дочь не может говорить. Ты думаешь, эта крошка изменит мир? Заверяю тебя — твоя дочь говорить не может. Я сам был там, когда служительница принесла тебе твоего младенца. Я видел, что она сказала тебе.

Волосатая Голова приложил пальцы к губам, потом опустил руку, сжатую в кулак.

— Тихая — показала тебе девушка. Ты помнишь?

Жесткий Рот смотрит в ответ со страхом, но также и с гневом. Жесткий Рот начинает шевелить пальцами на Волосатую Голову, но Волосатая Голова шлепает Жесткий Рот по руке.

— Нет! — восклицает Волосатая Голова, — ты не слышала, как она плачет! Ты не могла слышать ее плач! Ты слышала ее брата-близнеца, твоего сына Рахмана. Только его ты и слышала.

Жесткий Рот снова поднимает руку, и Волосатая Голова снова шлепает ее, заставляя опустить руку.

— Нет! Ты думаешь, что слышала плач двоих детей, но священники объяснили тебе, что это иллюзия, которую с твоим слухом сыграли лекарства. — Волосатая Голова тяжело вздыхает. — Тебе надо перестать это делать. Пожалуйста, остановись.

— Позвольте мне, — говорит Сияющая Голова.

Глаза Жесткого Рта полнятся слезами. Жесткий Рот порывисто отходит и исчезает из вида. Сияющая Голова кивает Волосатой Голове.

— Это тяжелая проблема, гораздо более частая, чем думают.

— То есть?

— Женщины молятся за окончание Проклятия, и мне кажется, все до единой. Кроме того, некоторые так сильно верят в окончание Проклятия, что погружаются в мир фантазий и воображают всякое. У меня был как-то пациент, старшая дочь которого вообразила, что может говорить. Ей было больше двадцати лет, и она стояла, шевеля губами…

— Отец Ядин, — прервал его Волосатая Голова, — пожалуйста, вернитесь к нашей проблеме.

Сияющая Голова потер подбородок и нахмурился.

— Обычно такие помрачения длятся всего несколько минут или часов. Несколько дней, самое большее, хотя мне известен случай, когда такое продолжалось более девяти лет.

Волосатая Голова взглянул вниз на Тихую:

— Моей дочери всего девять недель.

— Ваша вторая жена нуждается в помощи, министр. Я не слишком обучен оказывать такого рода помощь. С вашего разрешения, я могу подыскать подходящее заведение.

— Подходящее заведение?

— Да.

— Сумасшедший дом?

Сияющая Голова нахмурился.

— Сумасшедший дом — это древний вымысел с планеты-прародительницы. Я говорю о специализированной больнице, где…

— Невозможно.

Волосатая Голова потер глаза, взглянул на Добрые Губы и сказал Сияющей Голове:

— Это совершенно невозможно, отец.

— Заверяю вас, заведение весьма благоразумное и умеющее молчать…

— Благоразумное? Я и моя семья всегда на виду, отец. Вне моего дома нет такого понятия, как умение молчать, такого умения чертовски мало даже внутри его, отец. — Волосатая Голова глубоко вздохнул и длинно выдохнул. — Я извиняюсь за свои выражения, отец Ядин.

— В этом нет необходимости.

— Я не могу согласиться с подобным риском. Я несу ответственность перед реформистами и моим добрым другом Микаэлем Ючелем. Кроме того, надо принять во внимание мое положение. Мой сын Рахман когда-нибудь унаследует мое имущество, мое положение, мои вложения и мое влияние в этом и других мирах, а также и ответственность за все это. Я не могу рисковать, чтобы узнали о несчастье его матери.

Волосатая Голова некоторое время молчал. Потом начал тихим голосом:

— Вы же знаете, что из подобных вещей могут сделать новости чужемирные трейдеры или ортодоксы, особенно ортодоксы.

— Тогда, может быть, приходящий врач? — просительно сказал Сияющая Голова.

Волосатая Голова долго смотрел на Тихую, прежде чем перевести взгляд на Жесткий Рот.

— Хорошо. Я оставляю на ваше усмотрение найти кого-нибудь, кто сможет сохранить наши тайны. — Волосатая Голова посмотрел на Сияющую Голову. — Об это знают лишь несколько человек, и я доверяю им всем. Если хоть что-то вылезет наружу, я буду точно знать, к кому послать своих оперативников.

— Я понял, — ответил Сияющая Голова.

— Удостоверьтесь, что ваш врач это тоже хорошо понимает.

— Да, министр.

— Улаживайте все с моим секретарем Рази, — Волосатая Голова кивнул в сторону двери, где стояла еще фигура с чем-то блестящим на шее.

— Как скажете, министр.

Волосатая Голова удалился из вида, и за ним последовал Блестящая Шея. Раздался шум. Добрые Губы наклонилась и подоткнула одеяльце, когда Сияющая Голова вернулся.

— Вот, — сказал Сияющая Голова, вручая Добрым Губам небольшой флакон, наполненный голубой жидкостью. — Втирай ее в область синяков. Это уменьшит опухоль, снимет боль и вернет естественный цвет. Ты понимаешь?

Добрые Губы кивнула.

Сияющая Голова кивнул в сторону Жесткого Рта.

— Держи ее подальше от младенца. Я скажу секретарю министра, чтобы он запер ее там, где она больше не будет представлять опасности ни для ребенка, ни для себя. После того, как врач ее посмотрит… — Казалось, что Сияющая Голова разозлился. — Посмотри, о ком я говорю. — Он показал туда, где стояла Жесткий Рот. — Просто держи ее подальше от этой комнаты. Ты сможешь это сделать?

Добрые Губы закрыла лицо руками и поклонилась в сторону Сияющей Головы. Сияющая Голова прикоснулся к ней рукой и сказал:

— Именем Алилаха и вестников его, именем Просветителя, благослови и защити эту женщину. Аминь.

Сияющая Голова ушел прочь. Добрые Губы налила немного голубой жидкости на ладонь и протянула ее к Тихой. Тихая испугалась руки, но как только восхитительная прохлада коснулась ее, боль сразу ушла прочь.

Тихая подняла свою руку, чтобы дотронуться до лица Добрых Губ…

Внезапно мир перевернулся, и Тихая упала вниз, твердая холодная поверхность ударила Тихую по щеке. Наступила темнота, и Тихая услышала грохот и стуки. Тихая спряталась во тьму и заплакала от боли.

Свет внезапно вторгся в место, где пряталась Тихая, и она увидела, как борются Жесткий Рот и Добрые Губы. Жесткий Рот что-то схватила и ударила Добрые Губы по голове. Добрые Губы упала на пол.

Жесткий Рот опустилась на колени и стала подползать все ближе и ближе. Жесткий Рот стянула черную вуаль со своих желто-соломенных волос и остановилась. Жесткий Рот посмотрела вниз, пошевелила пальцами и указала на Тихую. Потом Жесткий Рот потянулась и ударила Тихую по лицу там, где ее уже ударила жесткая холодная поверхность.

Тихая плакала и кричала, но испускала при этом лишь такое же тихое шипение, что и Жесткий Рот, а Жесткий Рот все продолжала хлестать и хлестать Тихую по лицу. Уже Тихая была на краю мягкой тьмы, когда в комнату ворвался Блестящая Шея. Он рукой схватил Жесткий Рот за горло и оттащил прочь. Блестящая Шея заревел на Жесткий Рот, а мир стал вдруг очень темным.

* * *

В чудесно пахнущей комнате с большими горячими железными плитами она махала ручками и беззвучно плакала, когда Добрые Губы натягивала на ее голову туманную черную вуаль.

Дважды она стягивала ее, и дважды Добрые губы набрасывала вуаль обратно, каждый раз делая пальцами знаки. Здесь были знаки, которые она могла прочесть, и такие, которые не могла. Знаки, обозначавшие ее — одни палец к губам, а потом жест кулаком вниз — она прочитать могла. Человек в белом, который заставлял еду вкусно пахнуть и гремел громадными серебряными кастрюлями, сказал, что эти знаки означают: «Она Тихая». Она не поверила, потому что ни у кого не было такого глупого имени.

Добрые Губы делала не эти знаки. Добрые Губы поднимала вверх пальцы, опускала вниз пальцы, сжимала кулаки и смотрела очень тревожно. Тихая подумала, что Добрые Губы играет с нею, поэтому снова стянула вуаль с головы. Она беззвучно засмеялась, а Добрые Губы вдруг присела на корточки.

Тихая почувствовала тяжелый удар по ягодицам. От боли она заплакала. Невидимая рука натянула вуаль на ее голову, и она сквозь слезы увидела высокого мужчину с белой пылью на руках, которую он стряхивал, удаляясь к раковине. У этого в белом было словесное имя, его звали Онан. Так звал его другой мужчина, Набил.

Она повернулась и посмотрела вниз на Добрые Губы.

— Это единственный способ, которым можно научить чему-то Тихую.

Онан вытер руки и вернулся к гигантским серебряным кастрюлям, за которыми он приглядывал, отдавая приказы трем помощникам с именами и четырем помощницам, лишенным имен.

Добрые Губы сунула руку в складки своего черного платья и что-то вытащила. Она протянула это, но та, чьим именем был прижатый к губам палец, за которым следовал опускаемый кулак, лишь смотрела сквозь слезы и прижимала руки к заду.

Через секунду она всхлипнула и взглянула на предмет в руке Добрых Губ. Какая-то штучка на золотой цепочке. Ей захотелось посмотреть поближе, и она взяла ее под свою вуаль. Штучка была такая блестящая. Добрые Губы руками забралась под вуаль ребенка и надела цепочку ей на шею.

— Если ты станешь давать подарки этому отродью всякий раз, когда я ее шлепаю, она никогда ничему не научится.

Добрые Губы поднялась и ушла. Онан помешал в кастрюле и скривил лицо, проговорив:

— Пуховерты! Когда Пророки узнают, наконец, о моих страданиях!

Он взял деревянную ложку и окунул ее в серебряную кастрюлю. Вытащив ложку, он понюхал, сморщил нос и подул на нее.

— Вот, девчонка. — Онан приподнял краешек ее вуали и поднес ложку к ее губам. Она попробовала горячую жидкость, острую и сладкую. Нос наполнился хмельным ароматом.

— Думаю, тебе понравилось. Тогда, наверное, сойдет и для пуховертов.

Он положил ложку на тарелку-подставку и подошел к стойке, где стал что-то крошить громадным, зловещим ножом. Посреди крошева он остановился и посмотрел на нее.

— Девчонка, ты когда-нибудь видела этих пуховертов?

Она покачала головой.

Онан кивнул.

— Молись всем от Авраама до Камила, чтобы никогда ни с одним не встретиться. Они едят маленьких девочек.

Она завертела головой. Слишком страшно, чтобы быть правдой. Маленьких девочек никто не ест.

Повар поднял брови.

— То она не хочет держать вуаль на голове, а то теперь ставит под сомнение слова мужчины. В тебе присутствует соль Магды, это правда.

Онан вытер руки полотенцем и сказал:

— Пойдем со мной, девчонка. Я покажу тебе то, что на самом деле едят пуховерты.

Он подошел к другой стойке.

— Понимаешь, сегодня вечером твой отец принимает много важных людей, включая своего друга, нового первого министра Микаэля Ючеля. — Он руками что-то собрал на стойке и через плечо взглянул на девочку. — Там будут также пять пуховертов, и мне наказали хорошенько их накормить.

Он повернулся и протянул ей пригоршню шелковистых каштановых прядей. Он швырнул их ей в лицо и закричал:

— Волосы! Это волосы, девчонка! Мне пришлось состричь с голов маленьких девочек десятки косичек перед тем, как их варить! — Повар злобно ощерился и сказал: — Пуховерты не выносят волосы, понятно? От них плохо перевариваются глаза.

Он загромыхал своим раскатистым смехом, когда она заползла на четвереньках между горячими железными плитами в темное и безопасное место возле стены. Пока Онан все смеялся своей весьма тонкой шутке, она заметила много тонких коричневых прядей на полированном камне пола. Она кралась меж горячих плит, пока не смогла протянуть руку и схватить немного этих волос.

Потом она уселась в своем темном месте и ощупала пряди. На ощупь как обыкновенные волосы. Она понюхала их. Среди всех ароматов кухни было трудно сказать, чем пахнут пряди. Она попробовала их на вкус и выдернула изо рта. Это были просто волосы.

Она взглянула между плитами и увидела еще пряди. Они торчали из мусорного ведра. Пока Онан не смотрел, она проскользнула между плитами и подобралась к мусорному ведру. Волосы исходили от странного предмета, который был похож на цветок с громадными, напоминавшими уши, лепестками. Цветок вырастал из пурпурно-черной скорлупы.

Она не знала, что это такое, но поняла, что это явно не голова мертвой девочки. Она вытащила предмет из ведра за его каштановые волосы и шла вокруг плит, пока не обнаружила Онана, выходящего из чулана с нагруженными руками. Она встала у него на дороге и подняла предмет вверх.

Повар, увидев ее, засмеялся. Он свалил свое бремя на стойку и сказал:

— Ну, разве ты не маленькая умница? Ты знаешь, что это такое, девочка?

Она покачала головой.

Онан снова сходил в холодильную комнату и вернулся с громадной пурпурно-черной шишковатой глыбой. На ее верхушке был такой же цветок с вихром торчащих из него каштановых волос.

— Это называется солдатской дыней, девочка. Пуховерты так ее любят, что не могут ею наесться.

Он подошел к своей стойке для крошева и снова взялся за свой зловещий нож. Им он обкорнал верхушку дыни и отложил ее в сторону. Опустив глыбу дыни пониже, чтобы она смогла заглянуть внутрь, Онан сказал:

— Ты когда-нибудь видела что-то похожее, а?

Мякоть дыни была бледно-голубой. В центре находились ярко-красные семена, погруженные в лавандовое желе.

— Давай, — сказал повар, — сунь туда пальчик и попробуй.

Она тронула пальцем лавандового цвета желе и поднесла палец к языку. Мгновенно рот ее наполнился самой невероятной горечью. Горло свело от этого вкуса, и она почувствовала, как желудок начинает крутить.

Онан снова захохотал:

— Эту часть есть нельзя!

Она не побежала из кухни. Онан часто устраивал ей розыгрыши, но она знала, что очень скоро он почувствует раскаянье и сунет ей печенье, какую-нибудь сладость, или даст попробовать готовый пудинг. Она вернулась в свое темное место за плитами, чтобы подождать.

Дожидаясь, она все ощупывала вуаль на голове. Она мяла пальцами тонкую ткань и гневалась, что ее заставляют это носить. Она злилась и негодовала на то, что ее даже отшлепали за нежелание ее надеть.

Она осмотрелась и решила, что может довериться своему темному месту. Никто не был таким маленьким, чтобы забраться к ней сюда. Она стащила вуаль с головы, еще раз сморщилась на горечь во рту и стала ждать, пока Онан позовет ее на угощение.

* * *

Цвет женщин черный. Ее платье черное, как туфли и вуаль. Женщины обозначают ее знаками Тихая. Вместо обозначения ее полного имени на языке могам женщины пользуются сокращенным вариантом, представляя ее имя одним пальцем, прижатом к закрытому рту. За этим следует опускаемая рука, сжатая в кулак — обозначающая вообще все женское.

Однажды, когда ее отец был в кухне, давая инструкции своему секретарю Рази о каком-то ремонте в здании, она услышала, как отец сказал, что это он дал ей такое ласковое прозвище. Это имя — напоминание второй жене Думана Амина, что его дочь не может говорить.

Женщинам не дозволяется иметь имен, но как сказал однажды в караулке женской половины охранник Маджнун:

— Ведь надо же как-то называть женщин, правда? Слишком сухо звать их просто «вторая жена» или «жена Маджнуна». Так дойдешь до того, что скоро окажешься в объятиях волосатых рук.

Другой охранник, Исак, слушал и качал головой.

— В наши дни такого полно: мужик и мужик. Еще пару лет, и они даже станут друг на друге жениться.

Маджнун кивнул Тихой и сказал:

— Вали отсюда, Ти. Это не для твоих ушей.

Эти мужчины звали ее Ти, или Ш-ш, или Тихая.

Бог запретил женщинам иметь имена, но у них остались прозвища. Прозвища — не настоящие имена, поэтому Бог о них не заботился.

— Все это лишь харамитская чепуха, — сказал Той-садовник. Той, казалось, очень горд тем, что он не харамит. Исак сказал Тою:

— Ты бы лучше держал язык за зубами, а то окажешься перед судом священников.

Позднее в кухне, когда Исак закончил жаловаться на садовника, Маджнун пожал плечами и заметил:

— Без Думана Амина и реформистов все мы смотрели бы на мир через петлю удавки.

* * *

У Добрых Губ было имя: пять пальцев опустить и сложить, один палец вверх и пять пальцев вниз — Н-Х-Р. Так первая жена Думана обозначала буквами свое тайное имя: Рихана. Если женщина просто делала знак Ри, то все остальные женщины понимали, что это вместо Риханы, так же как все знали, что знак Х обозначал Я-Д-Х, вторую жену Думана, чье тайное имя было Хедия. Хедия — мать Тихой. Тихая никогда не видела Хедию, потому что мать держат взаперти в комнате на третьем этаже женской половины.

Рахман — имя загадочное. Онан-повар часто произносит это имя, словно все знают, кто такой Рахман. Для Рахмана готовят специальные блюда. В честь Рахмана проводят специальный прием. Празднуют каникулы Рахмана. Празднуют именины Рахмана, потом конфирмацию Рахмана, потом еще день рождения Рахмана, и еще один праздник — в честь первого школьного дня Рахмана.

На втором этаже женской половины Рихана рисовала на листке бумаги знаки языка могам, а Тихая смотрела. Вначале от центральной линии единственная вертикальная линия вверх. Рядом с первой группа из двух вертикальных линий выше центра. Потом третья, четвертая и пятая. За ними следует от центра одна вертикальная линия вниз. Потом группы из двух, трех, четырех и пяти, все вниз. Проведя новую центральную черту, Рихана повторила те же самые пять групп, но на этот раз пересекая черту, так что каждая группа заходила одновременно и выше и ниже центра. И еще две группы: первая из двух черт, пересекающих центральную, вторая — кружок, пересеченный пополам центральной линией.

Пользуясь словами, звуки которых Тихая знала, Рихана отметила начальные звуки: четыре черты вниз, это для тени — звук т. Две вниз для халата — звук х. Пять вниз для яблока — звук айа.

Рихана прочитала их справа налево, произнеся ласковое прозвище ребенка. Без единой ошибки девочка записала буквы могама своего прозвища: Тихая.

Рихана объяснила остальные буквы, обозначая их звуками — словами, и вдруг девочка поняла значение знаков в пыли, маленьких царапин на стене или на коре деревьев, что видела всю свою жизнь.

Рихана спросила жестами: «Ты знаешь мое имя?» Девочка покачала головой и Рихана провела одну черту поперек — эм, одну черту вниз — би, пять черт поперек — ар.

Девочка ответила жестами: «Я не понимаю, как это звучит.»

«Когда-нибудь твой отец назовет меня так при тебе. Тогда узнаешь, как оно звучит. У твоей матери тоже есть прозвище.»

Рихана провела вниз одну черту прямо через эм, за которым последовала группа из пяти черт вниз для эн.

«Когда отец произнесет ее прозвище, прислушайся, как оно прозвучит.»

Девочка нахмурилась и сказала жестами: «Есть тайные имена, которые мужчины никогда не произносят, и есть имена — прозвища. Это же как клички для собак или кошек, вроде имени Зизи, крысо-собаки Тоя. У нас есть настоящие имена?»

Рихана улыбнулась, ответив знаками: «Зизи — настоящее имя крысо-собаки. Единственные имена, позволенные женщинам, происходят от мужских имен. Например, я — первая жена Думана. Ты — дочь Думана. И это — единственные позволенные нам имена.»

Тихая подумала о группе букв, которую видела много раз. Она написала на бумаге ар, айх, эм и эн. «Что это?» — знаками спросила она.

«Это имя Рахман. Рахман — твой брат. Вы двойняшки.»

«Он умер?»

«Нет, он жив. Почему ты так думаешь?»

«Я никогда его не видела. Онан говорит, что, наверное, его забрали пуховерты.»

Рихана качала головой и улыбалась, показывая знаками: «Рахман живет в другой части дома. Вот почему ты его не видишь. И не слушай Онана. Иманты не едят детей. Трейдеры — прекрасные люди.»

Тихая надула губы: «Наверное, мой брат очень важный.»

«Почему ты так думаешь?»

«Онан и Наби вечно планируют еще один праздник или прием для Рахмана. И никогда ничего не планируют для меня.»

Лицо Риханы стало очень серьезным, и она показала: «Рахман — сын Думана. Он мужчина».

Рихана начертила знак на бумаге. Это была одна единственная черта вверх от центра — айх.

«Ты — дочь Думана. Ты женщина.»

Рихана начертила на бумаге кружок, перечеркнутый по центру, знак двойного у, знак опущенного кулака.

«Сын очень важен. Рахман унаследует имя Думана и его богатство. Рахман — это будущее дома Амина. Ты когда-нибудь выйдешь замуж и захочешь уйти. Рахман останется в доме и станет здесь держать своих жен. Вот почему Рахман более важен.»

«Почему не празднуют мои дни рождения?»

Выражение лица Риханы стало очень суровым.

«Выбрось такие вопросы из головы. Будь благодарна, что ты еще жива. Некоторые семьи до сих пор убивают своих дочерей. Твой отец не терпит такого даже у своих друзей. Будь благодарна за жизнь, которая есть у тебя, и выбрось из головы ту жизнь, которую ты вести не можешь.»

Тихая не ответила, но еще долго после того, как ушла Рихана, девочка смотрел на знак опущенного кулака.

* * *

Она вслушивалась в то, что говорили мужчины на кухне и в саду. В те редкие моменты, когда отец приходил на женскую половину поговорить со слугами или с первой женой, Тихая тоже прислушивалась. Хотя Бог запретил имена для женщин, у всех них, даже у поломоек, были прозвища. Девочка теперь знала, что эм-эн прозвища ее матери были знаками слова Амина, что означает мир, и было именем матери Мухаммада.

Отец звал свою первую жену Рихану прозвищем Эмбер, что означало драгоценность. Это очень красивое прозвище. Тихая подслушала его как-то вечером, когда отец пришел на женскую половину, чтобы отвести Эмбер в свою спальню. Голос отца звучал искренне и тепло.

Разговаривая знаками друг с другом, женщины никогда не пользовались прозвищами. Вместо этого они употребляли свои тайные женские имена, которые были даны им матерями. Когда женщины знаками обозначали первую жену Думана, они никогда не показывали «Эмбер». Они показывали «Рихана». Даже поломоек называли знаками их тайных имен. Единственным исключением на женской половине была Тихая. У нее не было тайного имени, потому что мать еще не дала ей его и потому что ей было запрещено видеться с матерью. Ее мать была безумна.

Никто не говорил знаками о второй жене Думана, если знали, что Тихая поблизости. Мужчины не говорили о ее матери, если подозревали, что она может услышать. Но иногда, когда Онан не знал, что она прячется в темноте за плитами, Тихая кое-что слышала. Онан, или Набил, или шофер Аби говорили друг другу всякое о ее матери.

Она прислушивалась к разговорам, потому что хотела иметь свое имя. Именно подслушивая и подглядывая, она обнаружила, где держат взаперти ее мать.

— Как печально, как печально, — говорил Онан всякий раз, отсылая девушку-служанку с подносом еды на третий этаж.

Как-то Рихана в своей комнате стояла на коленях и плакала.

«Почему ты плачешь?»- знаками спросила Тихая.

Рихана вздохнула: «Я плачу о моей сожене Хедие. Я плачу о твоей матери. Я плачу о тебе. Я плачу о себе, потому что так скучаю по ней».

«Можно пойти и увидеть ее, — сказала девочка. — Я знаю, где ее держат.»

Рихана посмотрела девочке в глаза.

«Дитя, никто не любит твою мать больше, чем я. Но всякий раз, когда она оказывается рядом с тобой, она делает тебе больно. Разве ты не помнишь?»

«И все-таки я хочу ее видеть».

«Ты скучаешь по ней?»

Девочка покачала головой.

«У меня нет имени среди женщин. Его должна дать мне моя мать. Вот почему я хочу ее видеть. Я должна иметь свое имя».

«Я могу дать тебе имя».

«Нет. Твое имя дала тебе твоя мать. Моя мать получила свое имя от своей матери. Моя имя должна дать мне моя мать».

Рихана взяла ее за плечи и заглянула в глаза. Опустив руки, она сказала: «Когда-нибудь».

* * *

Тихая любила сад, хотя ей почти никогда не позволялось ходить туда. В один из редких дней, когда Рихане позволили взять девочку в сад, солнце было ярким, небо туманно-голубым. Девочка бегала между деревьев с блестящих корой от одного экзотического цветка к другому. У одного цветка был аромат, от которого кружилась голова, у другого были крошечные красные усики, шевелящиеся в теплом воздухе. Она смотрела, как Той бросал в эти усики маленьких голубых червячков, и прижала руки к лицу, когда увидела, что цветок их ест.

Они дошли до каменной скамейки и Рихана уселась, достав из сумки какой-то фрукт. «Давай, посидим здесь», — показала она.

Девочка улыбнулась и вгрызлась в ярко-оранжевую и лавандовую кожу райской груши. Продолжая есть, она показала: «Откуда взялись райские груши?»

«Скрестили два растения — с родительской планеты Земля и с этого мира, и получились райские груши».

«Они поженились?»

Рихана улыбнулась и кивнула.

На дорожке послышались шаги, и Рихана повернула голову, чтобы посмотреть. В одно мгновение она схватила девочку, силой поставила на колени, сама встала на коленях рядом и положила ей руку на плечо, нажимая его так, чтобы получились знаки: «Делай, как я. И ничего больше».

Девочка следила, и увидев, что Рихана закрыла лицо руками и склонила голову, сделала то же самое. Звуки шагов стали громче. Тихая увидела ноги мужчины. На ногах он носил золотые туфли, красиво изукрашенные серебром и еще чем-то красным. Раздались еще шаги, и девочку поразил вид извивающейся массы змей и червей, покрытых черными волосками.

Она быстро показала Рихане: «Это пуховерт?»

Рука больно шлепнула ее по пальцам, их обожгло, и они покраснели. Сцепив ладони и откинувшись на пятки, она сквозь слезы взглянула вверх и увидела, что человек в золотых туфлях был в красивом бело-золотом халате. На шее у него висел громадный золотой звездный крест. Он нагнулся, схватил ладони девочки и хлестнул еще раз.

— Никогда не делай этого, — приказал мужчина в красивом халате. Он посмотрел на Рихану. — Женщина, не позволяй этому ребенку учить богохульный язык жестов, если не хочешь увидеть ее шею в удавке. Я знаю, есть семьи, где терпимо относятся к подобным вещам, но я напоминаю тебе, что даже если некоторые семьи терпят это, то Алилах — нет. Алилах все видит, он не забудет и не простит. Не прощу и я.

— Отец, — раздался странный голос, — не лучше ли нам продолжить осматривать сад?

Человек еще мгновение пристально смотрел на девочку, потом кивнул и отвернулся от нее.

— Я извиняюсь, трейдер Айб, но вы сами видите, как в домах реформистов пренебрегают Законом.

— Закон не так легко исполнять, отец.

— Именно поэтому, трейдер Айб, именно поэтому.

Когда странное создание повело человека прочь, она двигалось по дорожке плавно, хотя ничего похожего на ноги у него не было. Шерсть создания при движении шевелилась, там и сям высовывались извивающиеся черви или змеи.

Когда они удалились из вида, Рихана встала, отряхнула одежду и усадила Тихую рядом на скамью. «Прежде чем пользоваться пальцеязыком перед мужчиной, ты должна вначале узнать, как он к этому относится».

«Кто этот человек и почему он ударил меня?»

«Он очень важный священник и гость твоего отца. Он шлепнул тебя потому, что верит, что женщины, умеющие говорить пальцами, это зло».

«Если он важный священник, разве он не должен знать правду?»

«Есть другие священники, которые с ним не согласны».

Тихая потерла пальцы и фыркнула. Она повернулась к Рихане и показала: «Это был пуховерт?»

«Не называй их пуховертами, это очень невежливо. Их называют имантами.»

«Она такие, как говорит Онан?»

«А что говорит Онан?»

«Он говорит, что они сделаны из меха, червей и змей».

Рихана вздохнула, качая головой и показывая: «Те штуки, которые Онан называет червями и змеями, это придатки, вроде твоих рук, ног и пальцев».

Девочка встала на каменную скамью, пытаясь бросить еще один взгляд на создание. Однако, все что она смогла увидеть, была темная масса волос, двигающаяся вдоль изгороди плечом к плечу со священником. Казалось, что одна из змей вывернулась из-под массы и помахала ей.

«Он помахал мне, — знаками показала девочка. — Как эта штука могла помахать мне, когда на меня даже не смотрела?»

Рихана сняла девочку со скамьи и поставила на дорожку.

«Это не штука, дитя. Это имант. Мы также называем их трейдерами. А тебя он видит, потому что у него множество глаз».

Тихая сморщилась: «Какой ужас.»

«Ты когда-нибудь думала, какой сама кажешься имантам, со своей голой кожей, с неуклюжими обрубками рук и ног и всего лишь с двумя глазами?»

Девочка беззвучно засмеялась, а Рихана оглянулась и показала ей знаками: «Нам время возвращаться. Твой отец, конечно, не позволил бы гостям быть в саду, если б знал, что на дороге окажутся женщины».

Они вернулись на женскую половину, и этой ночью Тихой снились кошмары о змеях и червях с множеством глаз и с длинными, желтыми зубами.

* * *

Казалось, что Онан никогда не помнил, что говорил прежде. Истории, что он рассказывал, разные брошенные вскользь замечания, все, что много раз говорил Тихой раньше.

С годами он так похудел, что выглядел изможденным и голодным. Нос истончился и стал громадным, большие серые глаза глядели из-под кустистых черных бровей, словно у какой-то хищной птицы. Но своим острым тесаком он продолжал править кухней и никто не оспаривал здесь его авторитета.

Возле ряда плит Онан объявлял свои решения, двигал кастрюлями, пробовал из них, швырял щепотки магических приправ, непрерывно создавая облака восхитительных запахов. На досуге он проклинал имантов и обвинял их в том, что они неверные, язычники, чужаки, и у них нет вкусовых сосочков.

Однажды, когда он помешивал суп, Тихая следила за ним из уголка. Они были одни.

— Клянусь Исусом и Бабом[1], чуешь эту ужасную мешанину, девочка? Чуешь?

Она торжественно кивнула. Онану не нравился этот суп. Современные кухонные плиты полностью устраняли запахи любого рода, но когда к ним приходил дилер, Онан прогонял его презрительным взмахом руки: «Я шеф-повар, а не космический пилот». Помешав еще раз, он постучал деревянной ложкой по краю серебряной кастрюли и положил ее на подставку. Он прислонился к одной из холодных плит с сложил руки на груди.

— Думаю, запах тебе нравится.

Она кивнула, и это было правдой. Она любила солдатскую дыню Онана и его суп из метелочных стручков.

Повар покачал головой, воздел руки к Богу и сказал, объясняя Ему:

— Она никогда ничего не пробовала, кроме этих отвратительных штучек и тех специй, что привозят нам пуховерты.

Повар повернулся и пошел туда, где Тихая стояла возле стены. Он схватил ее за плечо.

— Пойдем со мной, девчонка.

Он повернул ее и повел по коридору для слуг рядом с женской половиной, пока они не дошли до его комнаты. Он открыл дверь и втолкнул ее внутрь. Он закрыл дверь и запер ее. Схватив ее, он посадил ее на постель.

— Ну, маленькая Ти, ты знаешь, что я хочу тебе показать?

Она покачала головой, чувствуя во рту неприятный вкус.

Она знала, что находиться здесь неправильно. Шахар, одна из поломоек на кухне, предупреждала, чтобы она никогда не оставалась в одиночестве с мужчиной. Когда Тихая спросила почему, Шахар показала знаками, что когда она была маленькой, какой-то мужчина застал ее одну и сотворил с нею ужасное. Тихая подумала, что поломойка всего лишь пытается запугать ее, но, сидя на постели повара, почувствовала, как ее сердце забилось чаще.

— Прежде всего я хочу показать тебе очень специальную книгу. Закрой глаза.

Она под вуалью закрыла глаза руками. Услышав, как повар открывает шкаф, она взглянула сквозь пальцы. Он вернулся, неся в руках книгу. Это была очень старая книга. Повар сел на постель рядом с ней.

— Теперь можешь смотреть.

Когда она опустила руки на колени, Онан указал на книгу.

— Ты не умеешь читать, но здесь много красивых картинок. Посмотри.

Он открыл книгу и листал до тех пор, пока не нашел цветную картинку веретенообразного растения с редкими листьями и соцветиями розовых цветов.

— Из этого растения, называемого майоран, делают пряность. — Он пролистал почти сотню страниц. — Смотри на все эти блюда, который я не могу приготовить, потому что в этом мире нет майорана.

Он открыл книгу на внутренней стороне переднего переплета и показал надпись, сделанную чернилами:

— Здесь написано глупое женское имя — Бетани Джиска. Она привезла эту поварскую книгу на Харам. Тогда планета называлась Ангерона, когда последователи Просветителей поселились здесь больше четырехсот лет назад. Она привезла эту кулинарную книгу, но каждый рецепт в ней требует определенных специй. — Он снова воздел руку к Богу, чтобы Тот лицезрел абсурдность женщины. — Но разве она подумала о том, чтобы захватить с собой семена этих специй? — Он опустил руки и покачал головой. — Нет, не подумала.

Он листал книгу, глаза его разбегались от многочисленных рецептов, которые ему не дано было исполнить.

— И у меня нет даже представления, каким вкусом должны обладать все эти блюда. — Он взглянул лукаво, словно что-то вспомнил. — Но об одной специи у меня есть маленькая мысль. — Онан вдруг посмотрел ей в лицо. — Сколько тебе лет?

Она подняла шесть пальцев.

— Хочешь понюхать немного волшебства?

Она энергично кивнула. Онан через нее потянулся к маленькой полочке, встроенной в стену над его постелью. Он достал прозрачную бутылочку, заткнутую голубой стеклянной пробочкой. Он держал бутылочку в руке, указывая на коричневые крупинки внутри.

— Девочка, это лавровый лист. Если бы я положил один или два комочка в тот суп на кухне, он наполнил бы блаженным ароматом весь дом. Теперь слушай меня. Когда я открою бутылочку, быстро понюхай, и ты вдохнешь восхитительный запах родной Земли, который был бы у этого супа, если б Бетани Джиска оказалась достаточно сметлива, чтобы захватить семена своих специй.

Он держал перед нею бутылочку, а она высунула нос наружу. Он вытащил пробочку и как только она нюхнула, заткнул пробочку снова.

— Ну, как?

Она сморщила нос, ибо кислый запах ей кое-что напомнил. Кусочки листьев в бутылочке пахли, как садовник Той, проработавший все утро на горячем солнце. Они пахли мужским потом, грязным бельем и подмышками Тоя. Она сделала кислое лицо, нахмурилась и подняла глаза на повара.

Он столкнул ее с постели, отпер дверь и открыл ее.

— Глупая девчонка! Выметайся отсюда, глупая девчонка!

* * *

На верхнем этаже женской половины в конце узкого коридора находилась запертая дверь. Всякий раз, проходя там, Тихая пробовала запор. Всякий раз дверь была заперта. Попробовав, она прикладывала к двери ухо и слушала.

За дверью в основном стояла тишина. Однажды она услышала шаги, в другой раз на пол упала ложка или вилка. Но чаще всего она слышала постоянный шорох, словно скреблось насекомое или жучок в стене.

Как-то утром она попробовала дверь, и та оказалась не заперта. Вдруг она почувствовала себя очень сконфуженной. Вплоть до этого мгновения она не представляла себе, какова же ее цель. Главное было найти дверь незапертой. Про другую сторону двери находилось нечто ей принадлежащее: ее имя.

Как только ближайшая цель была достигнута, старые страхи прокрались в ее сердце. Особа, удерживающая ее имя, безумна. Все так говорят. Она была жестокой, и единственный человек, к которому она проявляла жестокость, была она сама — ее дочь.

Очень медленно она приоткрывала дверь, не больше чем на волосок за раз. Перед окном стоял стол, и над ним горбилась закутанное в черное фигура. Эта темная фигура была ее матерью, и ее мать что-то писала.

Тихая больше никогда не писала сама с тех пор, как важный священник отхлестал ее по рукам и резко выругал Рихану в саду. Отец тогда очень разозлился и приказал семейному доктору, священнику отцу Ядину, еще раз познакомить всех женщин с книгой «Шайтан».

Суставами левой ладони Тихая случайно стукнула в дверь. Не оглядываясь на нее, женщина, сидевшая за столом, внезапно повалилась на пол позади стола.

Это показалось таким безумным, что девочка испугалась и с грохотом захлопнула дверь. Дверь осталась незапертой, и она затаила дыхание, услышав звуки шагов, спешащих к двери. Ручка двери повернулась, и она схватила ее и вцепилась, пытаясь удержать сумасшедшую внутри.

Ручка вырвалась из ее хватки, и дверь рывком распахнулась, отчего она упала на колени внутрь комнаты. Она подняла взгляд на нависшую фигуру, и ее глаза заполнил образ Жесткого Рта из ее ночных кошмаров.

Жесткий Рот протянула руку, однако девочка вскочила на ноги и выбежала из комнаты, промчалась по коридору к задней лестнице, потом вниз до кухни в свое безопасное место за плитами.

Сжавшись в комочек в своей норе, она слышала, как Набил и Онан вопят друг на друга на третьем этаже. Сумасшедшая бродит на свободе по женской половине, и каждый винит в этом другого. Голос сержанта охраны Джамила заглушил всех остальных, и скоро все стало тихо, как прежде. Прячась в темноте, она чувствовала, как слезы жгут ее глаза. Она поняла, что никогда не получит своего тайного имени. У нее не будет никогда и ничего, кроме прозвища, а ей ненавистно называться Тихой.

* * *

Мужчины никогда не носят черное. Садовник Той как-то рассказал шоферу Али шутку о мужчинах, носящих черное. Из самой шутки и из ответа Али Тихая поняла, что с мужчинами, носящими черное, что-то не так. Она каким-то образом не настоящие мужчины, они какие-то другие, им чего-то не хватает. Бог их тоже ненавидит, однако не так сильно, как женщин. Она также поняла, что таких мужчин много и что другие мужчины используют их в качестве друзей и жен.

Ее отец, конечно, никогда не носит черного. Часто он в светло-сером халате с темно-красным кушаком или в бледно-зеленом с кушаком золотым. По особым случаям он надевает белый сатиновый костюм с бордовым кушаком, украшенным голубыми драгоценными камнями.

Ее брат Рахман, похоже, одевается, как ему вздумается. Всякий раз, когда она изредка видит его, на нем надето что-нибудь другое. Его одежда всегда ярко-красная, оранжевая и желтая. Ей так сильно хочется поносить жакет того же желтого цвета, как у Рахмана.

Однажды вечером в саду она показала Рихане: «Я хочу желтую кофту».

Рихана нахмурилась, отвечая пальцами: «Я тебя не понимаю».

«Я хочу желтую кофту, как у Рахмана».

«Ты же знаешь, что женщины носят только черное. Ты же знаешь, что женщины ничем не владеют».

«Я знаю, что ненавижу черное. Я знаю, что хочу желтую кофту».

«Не глупи, дитя. Владей своей желтой кофтой глубоко в уме, но никогда не позволяй своим пальцам заговаривать об этом снова».

Не было смысла спорить, некому было жаловаться. Все это написано в «Шайтане». Женщины не владеют ничем. Тихая не владеет даже звездным крестом, что подарила ей Рихана, ибо не Рихане его давать. Крест принадлежит Думану Амину, и он перешел во владение Риханы лишь по милости и по позволению мужа. Настоящее владение ей запрещено.

Она смотрит из окон женской половины на все места, запрещенные ей. Ей запрещено входить в другую часть дома. Только Рихана может входить туда и только тогда, когда ее пригласит Думан.

Особняк окружен стеной, а за нею множество красивых садов. За этими садами стоят еще стены, и расположено обширное поместье Думана Амина. За границами поместья лежит земля, о которой она может только воображать. А над всем этим небо пересекают груженые товарами суда, что направляются к звездам, которые Ти видит по ночам.

Однажды, когда она нарушила правила и ускользнула из женской половины, она забралась на верхушку северного крыла здания и увидела своего брата в громадной комнате в конце коридора. Ее глаза разбежались. Вся комната была забита игрушками, плюшевыми животными и настольными играми. В стену был встроен экран с движущимися картинками маленьких пушистых зверьков с длинными ушами и крошечными розовыми носами. На экране пели песни. Рахман сидел спиной к ней, его внимание поглощал телевизор. Она смотрела на него и его волшебную комнату, игнорируя звуки шагов сзади.

— Вот я и поймал тебя!

Сильные руки схватили ее, заломили за спину локти, подняли вверх.

— На сей раз, девчонка, я определенно научу тебя оставаться там, где положено, — прорычал сержант Джамил.

Рахман повернулся, чтобы увидеть причину шума.

— Что ты делаешь? — потребовал ответа брат.

— Извините, маленький хозяин, — сказал сержант-охранник. — Я должен вернуть вот эту на женскую половину.

— У тебя не было бы хлопот, если б ты стерег ее хорошенько. Постарайся не беспокоить меня снова.

Джамил зажал Тихую под левой рукой и очень низко поклонился.

— Как пожелаете, маленький хозяин.

— Кто она? Одна из девчонок-поломоек?

Сержант Джамил выпрямился и ответил:

— Клянусь Исусом, разве вы не знаете?

Рахман подбоченился.

— В присутствии отца ты не богохульничаешь. Не богохульничай и при мне.

— Извините, маленький хозяин. Я только удивился, что вы не узнаете собственную сестру. Ваш отец называет ее Тихая.

— Да? — Рахман подошел поближе. Его глаза сузились. — Ты уверен?

— Совершенно уверен, маленький хозяин.

Рахман снова упер руки в боки и внимательно ее рассматривал на очень близком расстоянии.

— Она не очень-то красивая.

— Ну, вы близнецы.

Мальчишка вспыхнул на охранника взглядом.

— Это не слишком забавно, Джамил.

— Тысяча извинений, маленький хозяин.

Рахман повернулся спиной и подобрал книгу.

— Не беспокой меня снова, Джамил, иначе я пожалуюсь отцу.

— Да, маленький хозяин. Я очень благодарен.

Тихая видела, что брат смотрит на нее, когда сержант Джамил уносил ее прочь. Как только они сошли по ступенькам и оказались за пределами слышимости, Джамил прошипел:

— Клянусь Исусом, Мухаммадом, Абрахамом, Буддой и Бабом! Не богохульничай в его присутствии! И у такого отцом Думан Амин! Это все его сумасшедшая мать — дело в этом. Вот отчего такой шипеж от сына Думана и такое непослушание от тебя, девчонка! Но, клянусь благословенными яйцами Будды и ребрами Баба, на этот раз я выбью дух Магды из твоих хвостовых перышек!

Оказавшись на женской половине, Джамил принес ее в комнату рядом с постом охраны. Хотя она и брыкалась в его руках, он уселся, положил ее на колено, задрал платье и начал шлепать. В борьбе ее вуаль упала на пол.

— Сержант Джамил! — вдруг раздался звонкий голос брата.

Сержант-охранник замер, услышав свое имя. Тихая подняла голову и увидела Рахмана, стоящего в двери.

— Вы не должны находиться здесь, маленький хозяин.

— Я сам решаю, где мне находиться в собственном доме, сержант!

— Простите меня, маленький хозяин, но это дом вашего отца. И, кроме того, я охранник вашего отца, поставленный здесь, чтобы удерживать женщин на женской половине.

Рахман шагнул в комнату и указал на Тихую.

— Мой отец никогда бы не одобрил избиение моей сестры.

— Вы должны простить меня еще раз, маленький хозяин, но я не бью ее, а шлепаю.

— Мне все равно, как ты это называешь, сержант. Мой отец никогда бы не одобрил подобной жестокости.

— Маленький хозяин, у меня не только имеется разрешение шлепать эту девчонку, когда она не слушается, у меня есть разрешение Думана Амина наказывать его жен за плохое поведение.

Она смотрела, как Рахман протянул руку и опустил подол ее платья, прикрывая ее. Он сказал:

— Никогда больше не бей мою сестру. Если ты когда-нибудь сделаешь такое, я придумаю о тебе ужасную ложь и нажалуюсь отцу.

Сержант-охранник захохотал.

— Я не просто слуга твоего отца, паренек. Я его друг. Я был его сержантом во времена Войны Пророков, и я спас ему жизнь. Он присутствовал на моей свадьбе, и мой старший сын назван в его честь. Какая же ложь может бросить на это тень?

Мальчишка хмуро посмотрел на Джамила.

— Я предупреждаю. И я это сделаю.

— Возвращайся к своим игрушкам, мальчик.

Ее брат нащупал свой кушак и вынул небольшой складной нож. Открыв его, он приложил лезвие к собственной шее и сказал:

— Отец, я знаю, в это трудно поверить, но Джамил кое-что сотворил со мной.

Брат положил свой левую руку на чресла и добавил дрожащим голосом:

— Он трогал меня здесь.

— Какая мерзость! — воскликнул Джамил, вытаращив глаза. — Думан никогда не поверит в такое…

— Я плакал, но он держал нож у моей шеи! Посмотри на порезы там, где лезвие касалось кожи! Джамил поклялся, что убьет меня, если я расскажу хоть кому-нибудь! — Рахман надавил лезвием на свою шею чуть сильнее.

— У тебя не хватит храбрости, — сказал охранник.

Капля крови потекла по шее Рахмана, а Джамил поставил девочку на ноги и одним быстрым движением отвел руку Рахмана с ножом от его шеи. Он поднялся на ноги, руки его дрожали.

— Клянусь льдом Камила, мальчишка, ты такой же сумасшедший, как твоя чертова мать! — Он толкнул Тихую в сторону Рахмана. — Вот! Забирай ее! И когда Думан Амин захочет узнать, почему на женской половине нет никакой дисциплины, я пошлю его к тебе!

Сержант-охранник затопал к двери, но, не дойдя до нее, остановился и оглянулся на девочку. Он ткнул пальцем в ее сторону, лицо его теперь было совершенно красным.

— Не воображай, что ты нашла спасение от руки какого-то рыцаря, девчонка. Ты надоешь ему так же, как надоедают ему все его игрушки. А я не похож на Просветителя в его льду, я всегда буду здесь. — И Джамил покинул комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Рахман подобрал вуаль Тихой и набросил ей на голову. Сунув руки под вуаль, он вытер ее слезы.

— Мы станем играть вместе. Это будет забавно.

Она взглянула на дверь, потом на Рахмана.

— Джамил — старый дурак, — объявил мальчик. — А ты моя сестра, и отныне я хочу быть твоим патроном. Ты — сестра-близнец Рахмана, и я стану твоим защитником.

Она посмотрела на крошечную струйку крови на шее брата и поняла, что наконец-то нашла защитника.

Этой ночью лицо Рахмана стояло у нее перед глазами. Он был красивый, сильный и очень храбрый. Как от противостоял сержанту Джамилу! Как смело он говорил с охранником! Были ли герои Заветов храбрее его?

Пальцами она показала во тьме: «Рахман. Мой брат Рахман, брат Тихой». Лежа в постели и позволяя вчерашним воспоминаниям о своем герое играть в голове, она учуяла дым. Вскочив с постели, она подошла к окну и увидела искорки множества маленьких костерков, горящих на далеких холмах. Далеко внизу во дворе стояли все слуги и наемные работники. Они готовились бороться с горячим дыханием огненного шторма. Капли воды падали с края крыши, водяной дым туманил вид из окна.

В коридоре раздавались встревоженные голоса, она услышала, как кричит Набил:

— Это Магда! Худшее за пятьдесят лет! Если не справимся, то потеряем дом!

Страх бросил Тихую к двери. Она распахнула ее и увидела спину Набила, бежавшего по коридору к лестнице. Забыв про вуаль, девочка выскользнула в коридор, добежала до комнаты Риханы и открыла дверь. В комнате было темно, но Рихана стояла у окна, глядя на огни пожара. Она повернулась и увидела знаки девочки: «Можно мне остаться с тобой? Я боюсь!»

Рихана кивнула и забралась в свою постель. Девочка залезла рядом и, обняв в темноте первую жену Думана, пальцами написала на коже ее руки: «Что происходит? Кто такая Магда?»

Рихана обхватила ребенка рукой и написала пальцами на руке девочки: «Это всего лишь огненный шторм. Очень горячий ветер, он может раздуть много пожаров».

«Почему его называют Магдой? И почему Джамил говорит, что во мне есть дух Магды? Кто такая Магда?»

«Магда — это женщина, которая триста лет назад сотворила зло».

«Какое зло?»

Прошло много времени, прежде чем Рихана ответила. Она написала: «Магда подожгла мир и навлекла на женщин молчание».

* * *

Исак был одним из охранников у двери женской половины. Тихая знала, что Исак ненавидит ее, потому что сержант Джамил бранил из-за нее Исака и обзывал чудовищными именами. Она сбежала с женской половины в другую часть дома в дежурство Исака. Когда бы она не встретила Исака, тот хмурился, корчил страшные рожи и проводил большим пальцем по шее.

Вместе с сержантом Джамилом и Исаком был еще третий охранник, его звали Маджнун. Он был очень ленив. Он съедал фрукты и сладости, что держал рядом с постом, а потом засыпал в комнатушке рядом с постом охраны у входа на женскую половину. Она знала, что может покинуть женское крыло, если слышала раздающееся из комнаты тихое посапывание. Потом она могла исследовать здание или играть с Рахманом час-другой и успеть вернуться, прежде чем пробудится Маджнун.

Ей нравился Маджнун. Он шутил и рассказывал веселые истории. Иногда он рассказывал Тихой о собственной дочери. Ее прозвище было Азиза, и когда бы не заговаривал о ней Маджнун, лицо его всегда почти светилось. Тихая думала, что, наверное, быть дочерью Маджнуна это самое чудесное дело в мире. Иногда, стараясь делать вид, что он совершает что-то особенно вредное, он давал девочке одну из своих конфеток.

В тот день она стащила одну конфетку Маджнуна и положила в глубокий карман платья, прежде чем в очередной раз прокрасться мимо звуков сопенья охранника. Двигаясь тихо, но стремительно, она мчалась стрелой, прячась за мебелью и пытаясь остаться незамеченной, исследуя особняк с его бесчисленным множеством комнат.

Проходя мимо большой столовой, она увидела, что слуги накрывают стол для громадного банкета. Главный слуга Набил спорил с Онаном-поваром, а одетые в черное девушки-служанки молча полировали и расставляли серебро.

Повар и главный слуга стояли возле места, приготовленного для очень важного иманта. Онан говорил, что отца должен посетить один из пуховертов. Создание носило имя Харут Айб, он был самым важным трейдером на Ангероне. Торговец Айб представлял всех торговцев-имантов в этом мире. Хотя повар твердо говорил, что пуховерты едят маленьких девочек, сдобренных грязью из канавы, она видела, что на Онана произвела глубокое впечатление честь, оказанная его хозяину. Она отошла от двери и, двигаясь по коридорам и лестницам, позволила своим пальцам приласкать полированное дерево панелей.

Проскальзывая по вестибюлю главного входа в особняк, она почувствовала прикосновение к плечу. Она мгновенно замерла. Здесь никого не было, она точно знала. Прежде чем войти, она целую минуту изучала каждый уголок вестибюля. Там никого не было. Она медленно повернула голову и вытаращила глаза, когда увидела, что дотронулось до нее. Это было похоже на длинную змею, покрытую черными волосами. За змеей высилась колонна извивающихся, покрытых шерстью змей. Это был имант. Ти закрыла лицо ладонями и поклонилась созданию.

— Ты дочь Думана Амина? Та, что зовут Тихая? — спросил имант. Голос был странно успокаивающий, и, казалось, создание скользит, двигаясь вокруг нее. Глубоко в шкуре Харута виднелись крошечные, блестящие червячки, отражающие свет. Девочка подумала, что это, должно быть, и есть его глаза. Что-то притронулось к ее волосам, и она, представив одну из этих волосатых змей в своей прическе, едва сдержала содрогание.

— Ты не помнишь меня, дитя, не так ли?

Она покачала головой.

— Много месяцев назад я помахал тебе в саду. Я был там с очень важным священником. Теперь вспомнила?

Она кивнула и со стыдом опустила глаза на свои ладони. Очень важный священник тогда отшлепал их.

— Ты знаешь, что я присутствовал в родильном доме, когда ты родилась?

Она уставилась на Харута Айба. И медленно покачала головой.

— Я был одним из немногих удостоенных подобной чести министром Амином. Это было почти семь лет назад. День рождение твоего брата-близнеца будет скоро отмечаться, не так ли?

Она кивнула. Создание еще раз скользнуло вокруг нее и остановилось прямо перед ней.

— Мой народ празднует дни рождений как мужчин, так и женщин. Я хотел бы сделать тебе подарок, но тебе не позволено владеть ничем.

Она печально улыбнулась и покачала головой. Этот имант оказался не таким уж страшным.

— Ты владеешь пальцевым языком могам?

Ее лицо окаменело, и она задержала дыхание. И оглянулась в поисках пути возможного побега.

— Не пугайся, дитя. Запрещать женщинам читать и писать не в обычаях имантов. Я спросил потому, что интересуюсь, сможешь ли ты прочесть вот это?

Спереди создания проклюнулись крошечные розовые червячки. Они быстро сложились в центральную линию с буквами могам. Она увидела буквы ги, эн, потом айх, ци и ар.

— Это подарок, который я могу тебе дать так, что никто не заберет его у тебя. Это твое имя на языке имантов. Оно произносится йен-ха-каар. — Червячки скрылись под шкурой создания, и строка могам исчезла.

— Это значит Тихая? — показала она.

— Нет. Это значит — Свет Звезды, или Звездный Свет.

Она подняла руки и показала: «Спасибо.»

Одна из змеек коснулась ее правой ладони. Она была теплой и легкой. Змейка завернулась вокруг ее запястья, и кончик ее притронулся к тыльной стороне ладони. Ощущение легкого покалывания быстро прошло. Змейка высвободила ладонь, и она взглянула на нее. Небольшая краснота исчезала на глазах. Она нахмурилась и подняла глаза на создание. «Зачем вы это сделали?» — показала она.

— Это еще один подарок тебе, Йен Ха-каар. Если ты когда-нибудь захочешь увидеть меня, тебе надо только показать свою ладонь любому иманту. И если ты это сделаешь, то либо тебя проведут ко мне, либо я приду к тебе сам.

Она секунду смотрела на ладонь, потом показала: «Почему вы это сделали для меня?»

— Вначале я должен задать тебе вопрос. Ты знаешь, кто были Абрахам, Мозес, Соломон, Иисус, Мухаммад, Баб и Просветитель?

«Это были Посланцы. Они донесли до людей слова Алилаха.»

— У имантов тоже есть свои Посланцы. Во своих путешествиях я побывал во многих мирах и знаю множество разных рас. Под многими именами все они знают Алилаха, и у всех них есть свои Посланцы. Это удивляет тебя?

Тихая кивнула.

— Ты не думала, что сама можешь оказаться таким Посланцем?

Лицо Тихой залилось краской, и она покачала головой. Потом показала: «Все эти люди были добры. Их благословил Бог. Они были мужчины. А я женщина. Я есть зло. Так говорится в „Шайтане“».

«Шайтан» — глава из «Книги Мира» — было первым, что прошептали ей в ухо при рождении, и будет последним, что прошепчут в ухо, когда она умрет. Так сказала ей Рихана. Отец Ядин пропоет эту главу тихим голосом над ее истощенным телом так же, как пел он над худыми останками матери Думана. Это случилось очень давно, но она еще помнит древнюю женщину, которая на похоронах так плакала, что ей приходилось снова и снова вытирать свой покрасневший нос. Это была сестра умершей.

Очень странно, но имант начал читать из «Шайтана».

— В Ночь Смерти и Видения, — запел Харут Айб, — всем Основателям снится один и тот же сон, и этот сон о Просветителе. Наш Основатель прошептал имя Камил Марнин, а потом умер. Правоверные харамиты семь долгих лет искали древнюю планету отцов, и в последний день седьмого года, в день рождения Камила Марнина, они нашли ее…

Имант знал слова лучше, чем знала их она, и она удивилась, почему у кого-то, кто не женщина, кто даже не с Ангероны, такие интересы…

— …Камил показал на звезды и вымолвил открывшиеся слова Бога: «Постройте двенадцать больших кораблей и соберите на них правоверных харамитов. Держите курс на центр Галактики, и там, где группа звезд Ядра образует зрачок Глаза Ночи, вы найдете Харам, планету, где запрещена война…»

Отец Ядин говорил, что эта история должна быть последней, которую слышит умирающая женщина, если желает избежать адского огня, однако последнее, что слышала умирающая мать Думана Амина, был звук ее хриплого дыхания в то время, как рак пожирал ее тело.

И все-таки священник говорил, что даже лепесток с цветущего дерева не падает без мановения десницы Бога, и разве Алилах не пустит мать Думана на небеса только потому, что она не выслушала историю, которую сам Бог не дал ей выслушать?

— Древние останки Камила Марнина, — продолжал имант, — сохраняются в поддерживающем льду, из которого он никогда не пробудится, однако дух его исследует звезды, пока Алилах не направит его к миру, где Он воссоздаст Эдем и снова поместит человечество в Рай…

Создание сделало паузу и склонилось в ее сторону:

— Я правильно говорю, дитя?

Она кивнула и показала: «Очень хорошо.»

— Тогда слушай дальше. — Голос Харута Айба продолжил: — Новообретенный рай Харама был пожран пожарами Войны Женщин. Исполненная духами «Шайтана», Магда Харам Марнин, правнучка Просветителя, повела женщин Харама но войну против Бога и мужчины…

— Харут Айб?

Раздавшийся негромкий голос наполнил ее сердце страхом. Она под вуалью закрыла лицо ладонями, опустилась на колени и поклонилась своему отцу.

— Мейакаб ати, министр торговли Амин, — приветствовал его имант. — С любезной помощью вашей дочери я провожу время ожидания, упражняясь в «Шайтане».

Тихая украдкой взглянула между пальцами. Отец, сложив спереди руки, смотрел вниз на нее.

— Она знает, что ей нельзя здесь находиться.

Он расцепил ладони и дотронулся до красного кушака. Это значило, что отец вызывает Джамила. Сержант прибудет мигом. На сей раз битья ей не избежать. Наступило неудобное молчание, нарушаемое лишь быстрыми шагами появившегося Джамила. Стражник вошел в вестибюль, остановился, поклонился и, прежде чем успел что-то сказать, увидел Тихую, коленопреклоненную на полу. Лицо его пошло красными пятнами.

Вмешался имант:

— Министр, приношу извинение за свое невежество касательно ваших обычаев, но мысль о вторжении в распорядок жизни вашего дома никогда не приходила мне в голову. Тем не менее, единственный, кто здесь допустил оплошность — это я. Именно я попросил ребенка остаться и послушать мое чтение. Я буду в высшей степени расстроен узнать, что из-за моего невежества она будет наказана.

Тонкая улыбка появилась на губах Думана Амина.

— Ее проступок не в том, что она слушала вас, трейдер. Ее проступок в том, что она оказалась здесь, где вы попросили ее послушать.

Тихая подняла глаза на отца. Она подумала, что лицо у него очень красивое, отчего оно еще больше пугало, когда он был зол.

Отец поднял брови, кивнул Джамилу.

— Не бойтесь, Харут Айб. Она всего лишь там, где ей не положено быть. Сержант проследит, чтобы она нашла дорогу назад в женское крыло. — Он взглянул на девочку. — Дочка, попрощайся с трейдером.

Не задумываясь, она поклонилась, сложила ладони и протянула руки перед собой. Она почувствовала, как змееподобные придатки иманта завернулись вокруг ее пальцев. Они были шерстистые и теплые. Имант заговорил странными словами. В словах, что она услышала, кроме последних двух, ее нового имени, не было смысла. Но что-то странное произошло с девочкой. Казалось, что одно ухо различало непонятные слова прощания иманта, а другое слышало:

— Я еще увижу, куда приведет тебя судьба, Звездный Свет.

Шерстистые придатки отпустили ее пальцы, и отец кивнул Джамилу. Охранник повел ее к дверям в главный холл, а оттуда по коридору, ведущему в женское крыло. Оказавшись не на виду у Думана и его гостя, охранник схватил ее сильными руками и прошипел:

— Исус плачет по тебе, девчонка! Клянусь бородой Пророка, что я сейчас сделаю с тобой! Как только трейдер покинет дом твоего отца, можешь быть уверена, что Думан вытрясет из меня всю душу. Если он уволит меня без рекомендаций, что станет делать моя бедная семья? Почему ты не повинуешься мне, дитя? Почему ты не повинуешься своему отцу? В тебе присутствует дух Магды, маленькая шайтанка, и это не ложь. Я вижу зло в твоих глазах. Ты думаешь, что можешь скрыть его, и, наверное, от некоторых и можешь, но от меня ты его не спрячешь. Я вижу твое сердце, и оно страшнее, чем огненный шторм.

Он остановился у двери на женскую половину. Подождал секунду. Когда никто не отозвался, он поднял глаза на сенсор и начал нетерпеливо притоптывать ногой.

— Понятно, почему тебе удался такой хитрый побег. — Он хохотнул и лягнул дверь ногой. — Какая светлая мысль. Какая отвага.

Дверь приоткрылась на щелочку, потом чуть шире. Показалось заспанное лицо Маджнуна.

— Сержант, это вы?

— Конечно я, дурак!

Маджнун взглянул вниз на девочку и нахмурился:

— Ти, а ты что тут делаешь?

Таща ее за собой, Джамил протолкнулся мимо Маджнуна и закрыл дверь.

— Она прошла прямо мимо тебя, когда ты спал, ленивый дурак! — Маджнун посмотрел на нее с болью в глазах. — Если б здесь был Муджтахидун, тебя бы расстреляли…

Она вырвалась из хватки сержанта и побежала в жилые комнаты женщин, пока Джамил вопил проклятия Маджнуну. Ей было очень жалко Маджнуна, и она понимала, что отныне Маджнун тоже будет ненавидеть ее.

Она сунула руку в карман платья за украденной конфеткой, думая, что если вернуть ее Маджнуну, то он станет меньше гневаться на нее. Рядом с конфетой пальцы нащупали острые края чего-то незнакомого. Она чуть-чуть вытащила предмет из кармана, взглянула и засунула назад. Это был еще один, третий, подарок торговца: крошечная синяя книга.

* * *

— Вчера в школе я научился еще одной новой штуке, — объявил Рахман на следующий день Тихой, когда она прошмыгнула в игровую комнату брата. На телеэкране в мультфильме клыкастый имант преследовал маленького мальчика. — Только очень грубой. Меня научил мой хороший друг, Акил Нумайр.

Тихая скорчилась на полу рядом с Рахманом и глядела сверху вниз ему в лицо обожающими глазами. Ей безразличен риск побега с женской половины, раз только она может побыть рядом со своим братом.

«Что такое школа?» — знаками спросила она.

Мальчик усмехнулся и дернул головой, выражая полное равнодушие к вопросу и нажимая кнопку уменьшения звука на телеэкране. Рисованный мальчик спрятался за деревом, а рисованный имант листал маленькую синюю книжку, чтобы попробовать найти мальчишку. Все лесные жители считали имантов очень глупыми, потому что они все время смотрели в книгу, вместо того чтобы просто заглянуть за дерево.

— Что такое школа? — повторил вопрос Рахман. — Это место, где я вынужден проводить шесть дней в неделю, чтобы учить прорву такого, что, похоже, мне никогда больше не понадобиться. Я завидую, что тебе не надо ходить в школу.

«Мне бы нравилось ходить в школу, если б я могла учиться.»

— Это запрещено. Кроме того, ты не захотела бы ходить, если это было обязанностью. Поверь мне. Школа смертельно скучна, а учителя ужасно плохи. Но погляди-ка, чему научил меня мой друг Акил.

Брови Рахмана насупились, и он стал заглатывать воздух, словно рыба, вытащенная из воды. Он заглатывал и заглатывал, потом на мгновение замер. Тишина взорвалась рыганием такой силы, что превосходила испускание газов Маджнуном. Рахман сделал это еще раз и громко захохотал, когда увидел, как беззвучно, но сильно смеется Тихая.

— Уф, — проговорил он наконец. — Мне надо перестать смеяться, если я хочу показать тебе, чему еще меня научил Акил. — Он глубоко вздохнул, снова засмеялся, потом сделал еще один глубокий вздох. Когда он успокоился, то заглотал еще воздуха, снова рыгнул, но на этот раз испустил изо рта слово: — Джамил! — рычал он.

Оба она засмеялись этому звуку, а когда успокоились, Тихая показала знаками брату: «Научи меня рыгать. Это так смешно. Покажи мне, как. Пожалуйста.»

— Не знаю, сможешь ли ты научиться. У меня это заняло кучу времени.

«Ну, пожалуйста.»

Рахман снова пожал плечами.

— Вначале надо заглотать побольше воздуха и удержать его. Делай так. — Рахман заглотнул немного воздуха и слабо рыгнул.

Тихая попробовала несколько раз, но так и не смогла научиться.

«Наверное, женщины этого не могут.»

— Могут, могут, — сказал Рахман. — Акил Нумайр научил рыгать одну из своих сестер, и она делает это даже лучше, чем он сам. — Рахман нахмурился и надолго задумался.

«Братец, покажи мне еще раз.»

— Нет. — Он медленно покачал головой и внимательно посмотрел на сестру. — Акил научил сестру. Она рыганием даже выговаривала слово. Но кто-то поймал их. Сестру побили за учение, а Акила — за то, что он ее учил. Я не думаю, что этого хочет Бог. — Он покачал головой и посмотрел сердито. — Наверное, лучше обо всем этот забыть.

Тихая в это время смотрела на экран, где у клыкастого иманта над головой появился яркий свет. Он спрятал свою маленькую синюю книжечку и наклонился, чтобы посмотреть под скалу, где все, включая самого мальчишку, знали, что там ему не спрятаться. Имант дернул своими придатками, вытащив мальчишку за воротник из-за скалы. Мальчишку звали Коко. Имя иманта было Пушок.

* * *

— Онан, ветер меняется к худшему, — серьезным голосом проговорил Набил. Он сидел за кухонным столом, потягивая чашу абануша. — Помяни мои слова. Дело немногих дней — и мы все обнаружим, что вымаливаем объедки у работающих на фабрике женщин.

— Вах! — отвечал повар из глубины проверяемой гигантской кастрюли. Посудомойка Джойна чинно стояла неподалеку с опущенным взглядом, уважительно ожидая приговора Онана. Ти улыбнулась гулкому звуку голоса повара. С головой внутри кастрюли голос его звучал басовито и мощно. Именно таким она воображала себе голос Алилаха звучащим много тысяч лет назад, когда Он сказал Ною, что разрушит планету-прародительницу.

Онан вытащил голову из кастрюли, с удовлетворением кивнул посудомойке и передал ей тяжелую кастрюлю, чтобы та повесила ее вместо с остальными, пока Тихая пробиралась между плитами к своему безопасному уголку.

— Набил, — начал повар, — судя по тому, о чем ты беспокоишься, просто удивительно, что священники не посадили тебя в холодную и не вмазали несколько сотен вольт. Клянусь Основателем, после этого ты увидел бы тот еще свет.

Тихая прислонилась к стене, сбросила вуаль и сунула руку в карман. Достав крошечную синюю книжечку, она открыла ее и загляделась на странные знаки на первой странице.

Харут Айб читал из «Шайтана». Наверное, эта книжечка есть его экземпляр «Книги Мира». Но тогда зачем же Пушок, имант из мультика, смотрел в свою маленькую синюю книжечку, чтобы найти Коко? А когда он нашел Коко, почему мальчишка оказался в таком месте, где никто его не ожидал увидеть, включая самого Коко?

В заголовке первой страницы стояла отдельная группа знаков. Наверное, эти знаки составляют слово «Шайтан», написанное мужскими письменами.

Тяжелая руку со стуком поставила чашку на кухонный стол.

— Насмехайся надо мной, если желаешь, Онан, но я слежу за новостями. Я слышу то, что говориться между слов.

— И что же ты услышал? — засмеялся повар, наливая себе чашку сдобренного маслом чая и усаживаясь за стол. — Или мне лучше спросить, что ты думаешь по поводу того, что услышал?

Пока повар и старший слуга разговаривали, Тихая рассматривала группу знаков в центре первой страницы. В ней было тринадцать запрещенных ей письменных знаков. Если это слово «Шайтан», то знаков слишком много.

Голос Набила стал громче:

— Смейся, если хочешь, Онан, но пошевели-ка мозгами. Доксы набрали достаточно поддержки, чтобы сделать коалицию возможной…

— Этого никогда не случится, — прервал его повар.

— Если они получат контроль над правительством, Джорам не захочет присоединяться к мировому конгрессу. А если не вступим мы, то никто не вступит, а если никто не вступит, то никто и не разоружится. В таком случае дело лишь времени, когда мы еще раз станем искать пророков, за которыми последуем по лужам крови.

— Я думаю точно так же, Набил. Никто не хочет войны, поэтому никто не захочет повернуться к ортодоксам. Так в чем же здесь угроза?

— Угроза находится прямо здесь, в Джораме, Онан. Ведь сейчас реформисты удерживают власть только потому, что Микаэль Ючель продолжает обещать луну с неба разъединенным партиям, луну, которую не сможет им добыть. И если эти партии охладеют к Ючелю, то Тахир Ранон и его докси станут все держать в своей чертовой удавке.

— Слушай, что ты такое болтаешь. Реформисты не проигрывали выборов больше двенадцати лет.

— Это было до того, как армия Джорама спуталась с бахаистами, — напомнил Набил.

— И что же это меняет?

— Это все меняет, мой самовлюбленный друг, сидящий в тиши и безопасности свое малюсенькой кухни. Что, если люди Джорама будут убеждены, что скоро начнется война? Они же дважды подумают, прежде чем допустить реформистов в правительство. Когда доходит до драки, люди чувствуют большую безопасность, когда делами занимаются докси. Только партия ортодоксов знает, как вести джихад.

— Клянусь Христом, Набил, брось-ка эту тему, пока шары твои не лопнули. Что так вытаращился?

— Ну, мы еще поглядим, поглядим.

Оба замолчали, а девочка продолжала изучать незнакомые знаки. Вперед, назад, по одному за раз, они не имели смысла без объяснения. В мужском письме чересчур много букв. Одна мысль изводила ее: что если вдруг книжечка написана вовсе не мужским письмом? Что если она на языке имантов?

— Джихад, — сплюнул Онан. — Что ж, докси просто обожают это древнее проклятие.

— Это верно.

— Не могу себе представить, что люди снова купятся на это. Последняя священная война докси была просто чертовой кровавой кашей. Разве ты сам не помнишь? В каждой семье носили траур.

— Верно.

— И многие другие тоже вспомнят, друг мой. Докси кончены. Считай, это просто записано на скрижалях.

— Считай, записано, — передразнил Набил. — Почитай-ка мне из своей гадательной книжечки, пуховерт.

— Набил, я видел ужас джихада только на экранах. А мой отец сам побывал на войне и рассказал мне кое-что гораздо похуже того, что дошло до экранов новостей. Своих проклятых муджахединов докси заставляли совершать жестокость за жестокостью, пока сама армия не восстала, не атаковала фанатиков и тем положила конец войне. Думан Амин тоже был там. Он тебе расскажет. Или спроси Джамила. Он был сержантом Думана.

— Многие не помнят эту войну, Онан. Только это я и говорю. Выросло целое новое поколение.

— А как же история, Набил? Как же память?

— История мертва для тех, кто не прожил ее, а в политике аккуратная память не является инструментом получения дохода. Наоборот, это орудие соглашательства, шантажа и выгоды. Тьма народу вообще ничего не помнит, а другая тьма помнить не желает. Именно ими воняет в воздухе. Именно они на днях приведут Тахира Ранона к власти.

— Набил, ты беспокоишься больше, чем какая-нибудь старуха о продовольственных карточках.

— А как насчет того муллы с хлюпающим носом, кто был на кафедре в прошлый праздник Адонаи?

— А при чем тут он?

Набил захохотал:

— Ты опять пропустил службу? Будь осторожнее, а не то окажешься в один какой-нибудь особенно прекрасный день перед судом священников.

— Муллы слишком заняты грызней друг с другом и обкрадыванием нищих, чтобы заниматься еще и мной. А что сделал этот мулла?

— Ни много ни мало, сказал Думану Амину и членам всех других старых семейств, что реформисты тащат мир в адский огонь Магды…

— Это же храм реформистов! Он не имел права говорить там такие вещи. — Искреннее потрясение слышалось в голосе Онана. — Почему же даже фанатик пошел на такой риск? И перед всеми прихожанами? Да еще в этом храме?

— Как я сказал, мой друг, что-то от докси носится в воздухе.

— Вах! Набил, тебе надо отрастить шерсть и сосиски, стать пуховертом и подсмотреть будущее в маленькой синей книжечке.

Во тьме за плитами Тихая задумалась над замечанием Онана о маленькой синей книжечке, вынимая из стены треснувший кирпич и засовывая в отверстие крошечную книжицу. Прежде чем заложить кирпич, она взглянула на синий переплет. Женщинам не позволялось владеть собственностью, и имант должен был знать об этом законе. Зачем же пуховерт дал ей книжку? И как может кто-то «подсмотреть будущее» с помощью такой книги? И если бы она это смогла, какое будущее она попытается воплотить в жизнь?

Она тихонько заложила кирпич на место. Все эти вопросы бессмысленны без ключа к словам книги. Она поглядела в щелочку между плитами. Онан сгорбился на своем стуле, сложив руки, вытянув ноги и скрестив их, опустив подбородок на грудь. Он поднял голову и сказал Набилу:

— Если в воздухе пахнет тем, что ты думаешь, мой друг, нам лучше молиться Алилаху, чтобы Джорам и Бахаи вдвоем перевесили докси.

— И это ты говоришь о молитвах?

— Молиться так, будто ты без весла, и грести так, словно Бога не существует.

Девочка прошмыгнула в тенях и выскользнула в коридор. На службе находился Джамил, но на этот раз сержант сам ненадолго прикорнул в сторожке. Она прокралась мимо, открыла дверь и пошла к игровой комнате брата. Она собиралась рассказать Рахману о книжке иманта. Может быть, он научит ее читать?

Когда она вошла, Рахман сидел на полу, играя с моделью парусника. Заметив ее, мальчик нахмурился и снова перевел внимание на модель.

— Тебе нельзя находиться здесь, девчонка. А то у меня будут еще неприятности.

Холод сжал ее сердце. Она спросила знаками: «Что случилось?»

— Джамил поговорил с отцом.

Она улыбнулась: «И ты рассказал свою великую ложь? Ты сказал ему, что Джамил…»

— Нет. — Лицо Рахмана сильно покраснело. — Джамил рассказал отцу и об этой лжи тоже и о моей угрозе. Отец ужасно разозлился на меня. — В его глазах стояли горячие слезы стыда. — Он побил меня, и все это ты виновата!

Ее глаза сузились и она показала: «Я не заставляла тебя лгать о Джамиле».

Мальчик швырнул свою модель в сторону, вскочил на ноги и дал ей пощечину.

— Вот тебе за это, Тихая!

Она стояла в оцепенении, а мир ее сжимался до размеров женской половины. Она проклинала невольные слезы на своих щеках, когда показывала: «Ты ничтожество, Рахман! Ты такой же, как все. Ничтожество».

Он занес руку, чтобы снова ударить ее, но она сильно толкнула его в грудь ладонями, повалив навзничь на его модель. Он успел наполовину привстать, когда она прыгнула на него, снова сбив его на пол и раздавив модель. Она боролась с ним, пока не уселась верхом ему на грудь, удерживая на полу его руки за запястья.

— Я убью тебя, девчонка! Клянусь, я убью тебя за это!

Из-под своей вуали Тихая смотрела вниз в ярко-красное лицо брата. Она собрала слюну во рту, раздвинула губы и выплюнула ему в лицо. Когда брат завопил от ярости, она заглотала воздух сколько смогла и изрыгнула самое грязное из услышанных ею слов:

— Сортир!

Отпустив его, она встала и в последний раз оглядела комнату, полную игрушек. Принц оказался чудовищем, но королевство его оставалось чудесным.

— Ты уродина! — завопил Рахман со своего места на полу. — Ты подлая, уродливая и вонючая! Ты глупая, ты девчонка, и ты всего лишь дура! Я тебя ненавижу! Я ненавижу тебя, и хочу, чтобы ты умерла!

Тихая повернулась и растворилась в тенях, возвращаясь на женскую половину. В эту ночь, плача, она чувствовала, как разрывается ее сердце.

* * *

Неделей позже все люди усадьбы стояли во дворе перед входом в главное здание, когда зябкий осенний воздух холодил их шеи. Мужчины располагались неровным полукругом возле Думана Амина. Женщины и девушки всего дома теснились черной кучкой у подножья каменной лестницы.

Рихана стояла вместе с женами Онана, Набила, Джамила, Маджнуна и Исака. Даже жена садовника-язычника Тоя была здесь же. Пятеро судомоек толпились вместе, и как не уговаривала их Рихана расслабиться, она со страхом в глазах держались друг за друга.

Маджнун и Исак стояли среди женщин, но не со своими женами. Между ними стояла вторая жена Думана, известная женщинам под именем Хедия. Все слуги-мужчины находились на месте, но на церемонии никто не присутствовал.

Тихая смотрела на свою мать. Исак держал ее за левую руку, Маджнун за правую.

— Клянусь льдом Камила, — с чувством сказал Думан Амин. — Это же варварство. — Он взглянул на Рази Итефа, своего секретаря. — Ортодоксы поднимают свою беззубую старую голову, чтобы испустить свое последнее сенильное сопение с целью посмотреть, не станем ли мы все остальные прыгать. И ничего больше.

— Но я вижу, что мы, тем не менее, прыгаем, министр.

Отец Тихой секунду глядел на Рази, потом гневно хохотнул.

— Твои губы не лгут. — Думан сделал паузу и посмотрел на главную подъездную дорожку. — Если первый министр хочет из этого фарса устроить целое представление, то где же он?

— Уже скоро, министр. Секретарь премьера, когда позвонил, сказал, что они как раз проезжают Йоэль. — Рази взглянул на часы. — Наверное, мне следовало захватить ваш плед, сэр. Вы уже кажетесь продрогшим, а вся церемония будет проходить на воздухе. Если они планируют еще и чтение, вдобавок ко всем их речам, это обещает быть настоящим испытанием.

Думан поморщился и взглянул на Рази.

— Тахир Ранон заявится туда по меньшей мере на час, будь уверен. — Он кивнул и вздохнул. — Плед был бы очень кстати. Спасибо за предложение.

Рази кивнул Набилу, главный слуга Думана поклонился и поспешил вверх по ступеням. Пока Думан ждал, он нахмурился и подошел к женщинам. Тихая и все остальные глубоко склонились при его приближении.

Он поднял руки:

— Слушайте меня.

Они выпрямились, и Думан осмотрел каждую. Когда его взгляд упал на Тихую, он задержал его. Помолчав немного, он обратился ко всем:

— Я хочу, чтобы вы поняли: церемония, которую мы вскоре проведем, такая, которой я с реформистами противились десятилетиями. Эта церемония унижает любого ее участника: мужчин так же, как и женщин. Она так же не служит воле Алилаха, как танцы колдунов не годятся для вызова песчаных демонов.

На лицах некоторых женщин появились тревожные выражения. Взгляд Думана на секунду остановился на его второй жене.

— Я надеялся, что смогу избавить тебя от этого. — Он пожал плечами и посмотрел на остальных женщин. — Я хотел избавить вас всех. Однако, после пограничного инцидента с Бахаи, ортодоксы пришпоривают нацию фундаментализмом. Это пройдет, но пока это не прошло, всем нам следует поступать так, чтобы глупая гордость не позволила нам быть захваченными истерией текущего момента. Кроме того, нам надо съесть свою порцию сухого песка. Наш первый министр Микаэль Ючель ест свою долю, мы обязаны съесть свою. Женщины наших двух домов должны предстать на церемонии вместе с женщинами из домов других членов кабинета министров.

Набил появился, принеся Думану его серое пальто с черным меховым воротом. Когда Думану помогли его надеть, он сказал женщинам:

— Я просто хочу, чтобы вы знали: я против этой церемонии.

Крик со стены просигналил о появлении кавалькады премьер-министра. Через мгновение блестящий бордовый нос лимузина появился в воротах, за лимузином последовал целый поезд из четырнадцати машин, все до одного того же бордового цвета. На всех машинах на капотах развевались крошечные флажки — белые, с золотым звездным крестом в центре.

Тихая повернулась и увидала, как две поломойки показывают друг другу знаки.

«Ты слышала, что он сказал? — Зед показала Джойне. — У меня просто кровь закипела».

Джойна кивнула и показала в ответ: «В один прекрасный день Тахир счистит эти грязные пятна с одежд Алилаха».

«Может, Бог откроет ему глаза…»

Рихана повернула Тихую и показала: «Невежливо стоять спиной к первому министру».

Девочка сунула руку в рукав Риханы, чтобы можно было делать знаки на невидимой снаружи коже: «Зед и Джойна злы на моего отца».

«Они ортодоксы», — ответила Рихана.

«Должны ли мы предупредить отца?»

«Твой отец и так знает.»

Тихая нахмурилась, словно о чем-то задумавшись. Ее пальцы снова задвигались по руке Риханы: «Если они ортодоксы, почему они говорят пальцами? Я думала, что докси этого тоже не позволяется».

Губы Риханы изогнулись в улыбке и она ответила: «Они считают, что все правильно, потому что делают это они. Теперь переведи внимание на первого министра».

Думан у первого лимузина ждал, когда Набил откроет дверцу. Первый министр вышел из свое машины, и Тихая была разочарована, какой он низкорослый. Так как он был первым министром, это делало его более важным, чем ее отца, и она ожидала, что он будет выше, чем Думан. На лице первого министра застыло тревожное выражение.

Отец выступил вперед, взял руку Микаэля Ючеля, поцеловал ее и поднес к своему лбу. Отпустив руку, Думан расцеловал первого министра в обе щеки. Тихая оглянулась на дом. Рахман смотрел на нее вниз с лицом, полным ненависти. Она отвернулась, шоферы последних пяти лимузинов открыли дверцы, и пассажиры заняли место в свите.

Набил начал рассаживать женщин в последние пять автомобилей, и у Тихой закружилась голова от перспективы оказаться за пределами поместья. Куда они поедут? Что они увидят? Она последовала в лимузин за Риханой, и мгновенно ее ноздри приласкали запахи дорогой кожи и ароматного дерева.

Она уселась между Риханой и старой женщиной, которую помнила с похорон матери Думана. Она положила ладонь на руку Риханы и начертила: «Кто она?»

Рихана знаками начертила в ответ, что это тетка Думана по имени Лееба, и сказала, что Лееба слабоумна и не надо ее ни о чем спрашивать, иначе она начнет плакать. В кабину вошел Исак, за ним последовали Хедия и Маджнун. Вторая жена Думана уселась лицом к дочери, охранники сели по обе стороны от нее.

Тихая видела, что мать пристально смотрит на нее. Она опустила взгляд на руки матери. Хедия показала: «Ты — мое дитя. Я слышала, как ты плакала, когда родилась. Я знаю, что у тебя есть голос».

Девочка нерешительно показала в ответ: «Говорят, что ты сумасшедшая. Говорят, что я не должна приближаться к тебе, потому что ты делаешь мне больно. Говорят, что я не должна читать ничего из того, что ты мне показываешь».

«У тебя есть голос».

«Нет. Я пробовала. У меня нет голоса».

Пальцы Хедии повторили: «У тебя есть голос».

Тихая долго сидела неподвижно, глядя на длинные, изящные пальцы матери. Когда машины начали движение, она показала матери: «Ты не дала мне тайного имени».

«После того, как тебя у меня забрали, каждый раз, когда я тебя видела, ты от меня убегала».

Глаза девочки расширились: «Так у меня есть тайное имя?»

«Да».

«Какое имя у меня среди женщин?»

Жесткий рот Хедии немного смягчился, когда она показала: «Твое тайное имя — Лилит. Она была первой женой Адама. Она потребовала равенства с Адамом, а когда Адам не согласился на это, она его бросила. Адам потом получил от Бога Еву и вместе они основали расу мужчин и уступчивых женщин. Лилит ушла, чтобы основать расу свободных женщин».

— Им позволено говорить пальцами между собой? — спросил Маджнун.

Исак покачал головой и ответил:

— Не в моем лимузине. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Но ведь это же не мой лимузин.

Голос Маджнуна стал более серьезным: — Это лимузин Думана, и при всем уважении я все-таки скажу, что рядом с ним женщины вечно делают все, что им заблагорассудится.

Лилит взглянула в глаза своей матери и показала: «Спасибо за имя, мама».

Пальцы Хедии показали в ответ: «Никогда не забывай: я слышала твой плач. Ты умеешь говорить. Лилит, ты можешь вернуть голос расе женщин».

Лилит взглянула налево и увидела, что Рихана смотрит на нее. Первая жена Думана некоторое время изучающе глядела на нее, потом взглянула на Хедию, а потом снова перевела взгляд на проносящиеся за окнами холмы и поля.

Когда караван въехал в город Джорам, к нему присоединился отряд черно-пегих мотоциклистов, сопровождавших караван первого министра на церемонию. Улицы раскинулись широко, окаймленные величественными цветущими хлопковыми деревьями и молчаливыми любопытствующими толпами. Лимузин остановился, и Лилит почувствовала возбуждение в груди, когда Рихана вывела ее из машины.

Толпа состояла только из мужчин. На их лицах не было ни радости, ни жалости. От рядов этих жестоких масок она подняла глаза на высокие, сверкающие здания.

Раздался барабанный бой, казалось, что их ритм проникает в самую душу, вызывая нечто древнее и страшное. Звуки эхом отражались от стеклянно-стальных фасадов окружающих башен, а из осыпающихся останков древней руины, высившейся перед ними, слышались призрачные звуки деревянных флейт. Лилит держалась за руку Риханы, когда женщины из домов важных персон, входя в стены древнего храма, образовали черную колонну.

Было странно находиться внутри здания и все-таки там, где должен был быть потолок, видеть небо и верхушки других строений. Сами руины были всего лишь немногими остатками нескольких медового цвета каменных колонн и стен. Почерневшая арка входа была единственно целой во всем строении.

Внутри, слева от арки, стояла бронзовая статуя женщины, державшей палец перед сомкнутым ртом. Она поняла, что эта женщина — Ангерона.

На стенах виднелись большие белые пятна, и она вжала пальцы в руку Риханы, спрашивая: «Что это белое?»

«Жар огня выбелил стены», — ответила Рихана на руке Лилит.

«Когда был пожар?»

«Храм разрушен более трех столетий назад Магдой и Мечом Справедливости во время Женской войны».

«Это сделали женщины?»

«Магда и женщины ввергли весь мир в огонь».

Внутри руин странные мужчины стояли торжественными маленькими группами. Время от времени кто-нибудь из мужчин пристально глядел на женщин. Выражение лица его при этом всегда было очень жестким, глаза сужены, они смотрели с усмешкой или даже с ухмылкой. Лилит не отводила глаз, дерзко возвращая взгляд. Казалось, что взгляды этих мужчин были оскорбительными, вызывающими знаками какой-то загадочной победы. Пальцы Лилит проникли под рукав Риханы и задвигались на коже, спрашивая: «Зачем мы здесь?»

«Для того, — отозвалась Рихана, — чтобы еще раз запятнать нас виной Магды».

— Перестань, женщина! — прошипел гневный голос. Рихана вздрогнула и с изумлением обернулась на пожилого послушника.

Она начала показывать ему: «Я всего лишь отвечала на детские…»

— Прекрати! Пусть твои пальцы замрут! Я не понимаю твоих вредных знаков, как не понимает ни один правоверный сын Просветителя. Прекрати немедленно, если боишься адского огня!

Послушник бросил многозначительный взгляд на группу первого министра и перевел свое внимание на Рихану. Сделав три шага, он встал прямо перед ней. Лилит увидела, что отец оглянулся на первую жену.

— Жена Думана Амина, ты знаешь Женский Закон. Ни одной женщине не позволено читать, ни одной женщине не позволено писать. Все эти забавы пальцами — это чтение и письмо. Больше такого не будет, женщина. Тем более здесь и сейчас.

Когда послушник вернулся на свой пост, Лилит оглянулась на отца, чтобы посмотреть, что же он станет делать. У Думана было гневное выражение лица, однако гнев его был направлен не на послушника. Он был направлен против его первой жены. Гневный взгляд превратился в смущенный, когда он перевел глаза на своего патрона Микаэля Ючеля. Первый министр на этот взгляд не ответил. Лилит стала смотреть вперед, а процессия возобновила свое торжественное шествие.

К останкам каменной колонны в руинах храма была прикреплена позеленевшая от возраста пластинка с надписью. Старательно пряча пальцы, Лилит снова сунула ладонь в рукав Риханы и прижала пальцы к ее руке.

«Что там написано?»

Рихана довольно долго не отвечала, выжидая, потом просунула руку под вуаль Лилит и положила ее на плечо девочки. Спрятанные пальцы ответили: «Это мужское письмо. Мне запрещено его читать».

«Я знаю, что ты умеешь читать его, Рихана. Я видела тебя в библиотеке отца. Я видела, как там ты листала книги».

Первая жена Думана посмотрела вниз на Лилит, ее лицо было неподвижной маской. Рихана повернулась к бронзовой надписи и вывела на плече Лилит:

Смотрите на монумент Магды

И помните, о мужчины!

Если забудете,

То снова

Падете жертвами

Женского языка.

Женщины и их дочери столпились на свободном месте, преклонив колени на жестких, холодных камнях храма. Лилит увидела, что повсюду находятся охранники. Чуть правее отца и первого министра стояли еще несколько мужчин. Когда подошли другие мужчины, то поклонились первому министру, а он коротко кивнул им в ответ.

Вдруг яркий свет ослепил Лилит. Ребенок вцепился в руку Риханы, спрятав лицо в складках ее одежды. Она почувствовала на плече пальцы Риханы: «Это освещение для телекамер. Не позволяй им видеть, что ты боишься».

Лилит медленно повернула лицо из безопасных складок одежды Риханы. Щурясь против света, она уселась на пятки и повернулась, чтобы взглянуть на мать. Прямо за женщинами из поместья Думана Хедия стояла на коленях между двух охранников, Исака и Маджнуна. Как и все мужчины, охранники оставались на ногах. Хедия держала руки на коленях, глаза ее были закрыты.

Барабаны сменили ритм, флейты смолкли, и Лилит увидела, как какая-то весьма внушительная фигура почтительно поклонилась первому министру и поцеловала ему руку. Но странным образом человеку удалось выразить этим жестом и уважение, и оскорбление одновременно.

Человек был на целую голову выше первого министра, с длинной черной бородой с серебристой проседью. Из-за высоких скул и тонкого носа щеки его казались впалыми. Брови тоже были черными и густыми, а темные глаза под ними были посажены чересчур близко.

«Кто это?» — спросила Лилит.

«Тахир Ранон, лидер партии ортодоксов, злейший враг твоего отца».

«Почему у отца есть враги?»

«Твой отец желает перемен. Тахир Ранон противится любым изменениям. Поэтому он враг твоего отца».

Лилит посмотрела в глаза Риханы. Казалось, в них пылает странная гордость.

«Я не поняла».

Рихана снова сунула руку под вуаль Лилит: «Думан Амин противился решению убивать нежеланных новорожденных девочек. Он верит, что законы необходимо изменить, чтобы позволить женщинам читать и писать, и даже ходить в школу, чтобы учиться умениям, которые помогут им быть не только служанками и посудомойками. Он верит, что женщинам должно быть позволено удерживать себе часть заработанных денег. Все это пугает партию ортодоксов».

Ветер слегка усилился, легкая желтоватая пыль туманцем поднялась над каменными плитами. Тахир Ранон зашагал к приподнятому центру пола, где когда-то находился алтарь. Он занял свое место с несколькими другими мужчинами, которые все были в простых белых кафтанах с наброшенными поверх темно-синими халатами до лодыжек. Все носили простые черные фески, присущие священникам-ортодоксам из харамитов.

Лилит смотрела, как молодой послушник шел сквозь ряды коленопреклоненных женщин. В руках у него был длинный тонкий хлыст. Дойдя до конца одного ряда и повернув к следующему, он встретился глазами с Лилит. И указал на нее хлыстом.

— Не смотри на меня так, девчонка. Держи глаза опущенными.

Чувствуя, как лицо становится горячим, Лилит быстро опустила взгляд. На плече она почувствовала руку Риханы: «Скоро все кончится».

Барабаны замолчали. Через мгновение глубокий звучный голос наполнил руины храма.

— Во имя Алилаха.

— Во имя Алилаха, — повторили мужчины.

Низко держа голову, Лилит подняла глаза. Она увидела, что все мужчины склонились в сторону говорящего. Это был внушительно выглядевший мулла-харамит с седой бородой. Тахир Ранон стоял по правую руку от него. Казалось, что яростные глаза муллы ищут Лилит, и она в ужасе закрыла лицо руками.

— Узрите Посланцев Бога: Абрахама, Моисея, Соломона, Зороастра, Будду, Иисуса, Мухаммада и Баба, которые предсказали пришествие Того-в-ком-проявится-Бог.

— Узрите Посланцев, — повторили мужчины, становясь на колени и склоняясь.

Седобородый мулла смотрел поверх собравшихся, дожидаясь пока замрет последний шорох. Он провел ладонями по щекам, а потом воздел руки к небу.

— Узрите Основателей, назвавшего Просветителя…

— …который предсказал Путешествие и мир Харама, — завершили фразу мужчины.

Мулла повернулся и протянул руки к сотням женщин, стоявших на коленях со склоненными головами.

— Узрите дочерей Шайтана: развратителей мужчин, отравителей сердец, разумов и тел. — Он вытянул ладони в сторону бронзовой надписи. — И узрите наследие Магды, жены Шайтана, лезвия Меча Справедливости, которая повернула этот Меч против Бога и его народа на Хараме.

Мужчины снова склонились и прижали ладони к сердцу. Белобородый мулла поклонился, поцеловал свой звездный крест и троекратно осенил звездным крестом мужчин. Закончив, он присоединился к ряду священников позади приподнятой платформы, оставив Тахира Ранона стоять на ней в одиночестве.

Ветерок с шорохом потащил по плитам пола сухой лист. В тишине звук показался грубым и неуважительным. Когда лист шуршал мимо ряда коленопреклоненных женщин, из-под черной вуали мелькнула быстрая рука, схватила оскорбительный лист и мгновенно спрятала.

— Мужи Харама, мужи планеты Ангерона, — начал Тахир Ранон. — Повсюду в этом мире находятся такие же руины. Эти развалины когда-то были храмами, школами, университетами, заводами, правительственными зданиями и громадными банками. Эти руины вопиют, чтобы память наша никогда не слабела. В каждом городе хранят одно из таких напоминаний. Эти развалины рассказывают нам, кто мы такие, откуда мы пришли и что мы должны делать, чтобы продолжать служить воле Алилаха.

— Во имя Алилаха, — отозвалась почти половина мужчин в собрании. Лилит отметила, что отца среди них не было. Отец стоял в одиночестве отдельно от всех, лицо его было хмурым.

Тахир Ранон продолжил:

— Начиная со смерти Магды и разрушения Меча Справедливости больше столетия назад каждый год мужи Харама приводят своих женщин к развалинам, чтобы напомнить им о грехе, за который они несут кару молчания. Им показывают образ Ангероны, древней богини молчания, и рассказывают, почему Харам, место запретное для войны, стал Ангероной. Их приводят к этим руинам, чтобы прочитать им Женский Закон. Над костями Магды в году восемьдесят девятом Бог даровал нам этот простой Закон: Зрите монумент Магды и помните, о мужи Харама, иначе вы забудете и снова падете жертвами женского языка.

Женский Закон таков:

«Женщины погрешили против Бога, и Он навлек на нее и ее отпрысков женского рода проклятие молчания, дабы заклеймить их, как зло. Пока не возродиться заново женщина с речью, это станет ее расплатой:

Под страхом смерти ни одна женщина не будет носить никакого имени, кроме имени своего патрона;

Никакой женщине не разрешено учиться читать;

Никакой женщине не разрешено учиться писать;

Никакая женщина не имеет никаких прав, кроме тех, что имеет ее патрон;

Женщина, которая обладает именем, или умеет читать, или умеет писать, или учит, или обладает собственностью, будет предана смерти медленным удушением.

Такова воля Алилаха.»

— Во имя Алилаха, духом Посланцев Его, — отозвались мужчины.

После долгого молчания Тахир Ранон воздел к небу ладони.

— Как просто было бы, — начал он, — воздать честь древней церемонии и лишь этим проявить уважение к слову Бога.

Он опустил руки и продолжил суровым голосом:

— Однако уже несколько десятилетий назад наши прежние лидеры спутали сострадание и милость с леностью и отсутствием дисциплины. Наши лидеры искали новых толкований Женскому Закону, позволив терпеть женский разговор и письмо могам на пальцах, просто не обращая на это внимания, словно этот разговор не настоящий, а это письмо — игрушка.

Его яростные глаза смотрели поверх собравшихся.

— Но начиная с этого мгновения вся эта богохульная практика прекращается. — Он указал на женщин трясущимся пальцем. — Не может быть никаких компромиссов с законами Бога, и когда мы их нарушаем, мы рискуем прекратить существование человека на Ангероне, рискуем предать наши бессмертные души вечному пламени ада. Бог прежде уже уничтожил целый мир грешников. Женская Война была предупреждением Бога, что в следующий раз пощады не будет никому.

Он протянул руки, указывая на руины храма:

— Смотрите на свидетельства нарушения Божьих запретов. Мужчины, ваши глаза скажут вам правду. Из-за Магды и ее сторонников погибла половина населения этого мира. Все наши города, дома, школы, вся промышленность, все храмы были разрушены. Читайте историю и помните, о мужчины! Еще совсем недавно ваши предки дрались в кучах отбросов в поисках еды.

Он сцепил руки за спиной. Лилит казалось, что Тахир Ранон смотрит прямо на нее. Она протянула руку и нашла ладонь Риханы. Та была холодна, как лед.

— Этим утром первый министр и я собрались вместе с нашими семьями, чтобы объявить нашей великой нации и всему миру, что мы больше никогда не увидим, как неверное сострадание приведет к разрушению цивилизации. Начиная с этого мига, мы возвращаемся к ценностям, рожденным в огне и пепле этого храма. Без малейшего исключения, как реформисты, так и ортодоксы, поддерживают это возвращение к Богу.

Он кивнул священнику, и глубокий голос муллы воззвал:

— Служители и послушники Алилаха, скрывать знание о грешниках — это такое же великое нарушение воли Бога, как и сам грех. Храня такие тайны, вы не служите Богу, вы не служите ни мужчинам, ни женщинам.

— Великий отец, — воззвал чей-то голос позади Лилит, — я видел, что вот эта пользовалась разговором на пальцах.

В груди у Лилит похолодело, и она вцепилась в руку Риханы. Рихана в ответ стиснула ее ладонь. Высокий священник с коротко подстриженной черной бородкой вышел из-за спины великого отца и зашагал в сторону Лилит. Напрягаясь всему мускулами, она искала какого-то объяснения, какой-то защиты. Она пользовалась разговором на пальцах. Множество раз, даже с Рахманом, и Рахман возненавидел ее. Все, даже Джамил, Исак и Маджнун, знали о ее разговоре знаками. Она пользовалась ими даже с отцом.

Думан Амин сказал, что никому не причинят никакого вреда. Он шутил, что самое бОльшее кто-нибудь может умереть со скуки или подхватить насморк. Джамил поколотил ее за побег из женского крыла, но это единственное жесткое правило Думана. Разговор знаками нарушал закон Бога. Но ее отец — министр торговли и лучший друг Микаэля Ючеля, первого министра. Кто осмелится тронуть дочь Думана Амина?

Звуки шагов замерли позади нее. Она слышала, как песок захрустел на камнях под подошвами. В воздухе стоял удушающе сладкий аромат гниющих цветов.

Она еще крепче вцепилась в руку Риханы и взмолилась про себя…

— Нет!

Это был голос отца. Лилит открыла глаза и повернулась, чтобы увидеть, как четверо мужчин держат Думана Амина. Он начал кричать и вырываться. Ребенок повернулся, чтобы спросить Рихану, что делать, когда ладонь Риханы вырвали из ее руки. Лилит подняла глаза и увидела, что священник набросил сзади удавку на шею Рихане и затягивает ее все туже и туже деревянной палочкой, пропущенной сквозь деревянное колечко.

Что-то словно взорвалось в голове у Лилит. Она вскочила на ноги, обхватила ладонями руку палача и вонзила зубы в плоть священника. Вкусом крови наполнился рот, а мужчина завопил от боли и гнева. Невидимая рука свалила ее. Затылком она ударилась о каменную плиту, и на мгновение мир стал серым и смутным.

Мягкие серые и желтые огни, ослепительные вспышки белого солнечного света, страшная боль, словно игла пронзает позвоночник.

И образ Риханы с распухшим языком, что бугром торчит под вуалью, ее ноги дергаются, а руки беспомощно цепляются за удавку. Потом она мешком повисает на веревке, ноги лишь слегка подрагивают. Мулла, пахнущий гниющими цветами, продолжает закручивать деревянную рукоятку гарроты.

Призрачные крики на краю сознания Лилит, она чувствует, как ладони и локти ее скользят по камням пола, когда безвольное тело Риханы мешком валится на каменные плиты храма.

Кажется, что на платформе священник что-то говорит, но Лилит не различает слов. На коленях она подползает к телу Риханы и берет руку женщины. Ладонь очень холодна, ногти сломаны и кровоточат. Дитя роняет руку.

Темная фигура близко проходит справа, и проходя она что-то вжимает в ладонь Лилит. Это крошечный кусочек желтого камня храма, и девочка тупо смотрит на него, слыша, как что-то кричат Исак и Маджнун.

— Вернись! Женщина, вернись сюда!

Священник с седой бородой вздымает руки и говорит голосом, который кажется медленным и искаженным:

— Эй, охрана, оставайтесь на месте! Она приговорила себя!

Отец снова кричит, на этот раз почти плача:

— Боже, нет! Она не в себе! Она не в себе! Во имя Камила, пощадите ее!

Боль в голове Лилит, казалось, вытеснила все другие ощущения. Она трет глаза, чтобы восстановить зрение. От взрывающихся огней и боли она шатается на коленях, видя, как ее мать шагает к каменной колонне с надписью. Хедия срывает свою вуаль и швыряет ее на пол. Она поднимает темный камень и одним быстрым жестом чертит центральную линию могама под бронзовой плакеткой. Она быстро пишет по ней.

К тому мгновению, когда Хедия заканчивает надпись, священник с удавкой уже позади нее. Он набрасывает петлю ей на шею. Хедия поворачивается лицом к палачу. Когда он начинает затягивать петлю, она плюет ему в лицо.

Лилит делает шаг к ним, но чьи-то руки вцепляются в ее руки и ноги, закрывают ей рот и глаза. Она кусает чью-то руку, и когда снова видит свет, то читает надпись, сделанную матерью на колонне:

«Лилит не станет молчать».

Она чувствует удар по затылку. Вначале приходит серость, потом темнота.

Выплывая из тумана, но еще не полностью придя в сознание, она прячется от образов, тянущихся к ней из темноты. Она сосредотачивается на боли в затылке. Она позволяет боли наполнить голову и вытеснить из сознания образы храма.

Раздается шум, что-то тяжело бьется о камень, и по эху она понимает, что шум доносится со двора. Она пытается вскочить, но сам Шайтан вилами копается в ее голове. Она снова опускает голову на подушку и закрывает глаза.

— Кажется, она там пошевелилась?

Странно далекий голос доносится до нее. На губах она чувствует сухость, думая, не пришли ли за нею, не идут ли они, чтобы набросить удавку на ее шею. Она слушает, но голоса пропадают.

Она поднимает руки и касается пальцами шеи. Кожа кажется такой тонкой. В кухне как-то лежала голова сыру в плетенке с веревочными ручками. Она попробовала поднять ее, но та была такой тяжелой. Она помнит ощущение веревки, какая та была грубая, помнит укусы жестких волокон на коже ладони. На мгновение она задерживает дыхание, потом тяжело выдыхает, когда до нее доходит весь ужас произошедшего.

Раздается какой-то шорох. Этот звук производит она сама. Шелест простыней звучит очень странно. Сама постель под нею кажется странной. Она ощупывает ее руками и обнаруживает, что постель эта гораздо шире ее постели. От движений снова разбаливается голова и она прижимает руки к вискам.

— Да, — говорит странный голос, — она приходит в себя.

В ответ доносится бормотание, которого девочка не понимает. Она открывает глаза и щурится от боли. Занавески на окнах задернуты от солнца наступающего вечера. Возле окон стоит бородатый мужчина. Это доктор-священник.

Он подходит, поднимает ее руку и смотрит на часы. Отпустив ее руку, он склоняется над ней и поднимает свою левую ладонь.

— Посмотри на мои пальцы, девочка.

Она смотрит на коротышки-пальцы, а свет маленького фонарика бьет ее вначале в левый глаз, потом в правый. Врач улыбается и прячет фонарик в карман на груди.

— Голова очень болит?

Она поднимает руку, чтобы ответить, но священник удерживает ее и качает головой.

— Не пальцами, дитя. Кивни или покачай головой.

Лилит закрывает глаза и тихонько кивает. Кивать очень больно.

— Чувствуешь усталость? Сонливость?

Она отрицательно качает головой.

Священник легонько похлопывает ее по руке и поворачивается:

— Наверное, всего лишь легкое сотрясение. Небольшой отдых, и она будет в порядке.

Лилит немного поднимает голову, чтобы посмотреть, к кому обращается священник, надеясь, что это отец. За священником высится мрачная фигура сержанта Джамила. Сержант скорчился на полу, скрестив ноги и сложив на коленях руки. Лилит никогда не видела его в такой позе.

— Неужели это правда?

Священник дергает головой в сторону ребенка:

— Не здесь, сержант Асвад.

— Клянусь Иисусом, неужели мир сошел с ума?

— Не здесь, — предостерегает священник. Он снова похлопывает Лилит по руке и говорит:

— Попытайся спокойно отдохнуть, дитя. Просто закрой глаза и спи, тогда очень скоро ты снова сможешь играть.

Он поворачивается и вслед за Джамилом выходит из комнаты. Священник прикрывает дверь, но остается щелочка, сквозь которую слышно:

— Следите за тем, что говорите, сержант. Если какой-нибудь отец церкви замашет удавкой у меня под носом, можете быть уверены, я расскажу им все, что они захотят узнать, включая ваши случайные святотатства.

— Извините меня, пожалуйста.

Наступила тишина, а потом доктор сказал еще тише:

— Девочке не надо напоминать о ее матерях.

— Никак не могу поверить, — шепчет Джамил. — Кроме первого министра, в Джораме нет более исполненного власти человека, чем Думан Амин. Как такое могло произойти?

— Первому министру надо было успокоить оппозицию. Думан Амин оказался ценой поддержки Тахира Ранона.

— Но первый министр — близкий друг Думана!

— Самый близкий друг Микаэля Ючеля — это сам Микаэль Ючель.

— Отец, такое не должно происходить ценой чести, преданности и дружбы.

— Сержант, вы наивнее маленькой девочки. Партия, пришедшая к власти, станет определять, кто войдет в мировое правительство, когда оно сформируется. Ясно, что это мировое правительство будет тем инструментом, который станет контролировать торговлю с Имантом и другими чуждыми мирами. Вы даже не можете вообразить, какие сюда вовлечены невероятные уровни богатства и власти…

Дверь приоткрылась, и священник заглянул в комнату. Он посмотрел на Лилит и снова убрал голову за дверь, на сей раз наглухо закрыв ее за собой. Звуки за дверью стали неслышимы.

Она закрыла глаза и сосредоточилась на мыслях о чем-то ином, чем ее кошмары. Ей кажется странно знакомой комната, где она сейчас находится. Снова открыв глаза, она с любопытством вертит головой и слева видит стол и стул. За этим столом сидела мать в тот далекий день. Это комната матери.

Она с трудом подымается на локте, потом на руке, пока не усаживается. Несколько секунд комната словно вращается вокруг нее, но она фокусирует свой взгляд на окне, и терпит, пока это вращение не проходит. Внутри она ощущает оцепенение и дурноту. А что же еще чувствовать по поводу смерти матери? Откуда ей знать, что делать со смертью матери, если она до сих пор не знает, что ей делать с жизнью Хедии? А еще и смерть Риханы. Она предпочла бы вовсе не знать о таких событиях.

Она осматривается и видит, что одета в черную ночную рубаху. В ногах постели приготовлена вуаль. Отвернувшись от вуали, она движется к краю постели и там соскальзывает на пол. Босые ноги касаются холодных планок пола, и головная боль и тошнота немного оставляют ее.

Одной рукой для устойчивости опираясь на постель, она тянется к стулу. Оказавшись рядом, она забирается на него. Позволив пальцам скользить по гладкой поверхности мягкого дерева стола, она находит слабые следы, оставленные пером матери, писавшей резкими росчерками могама. Здесь писала Хедия. Наверное, она писала даже в тот день, когда ее убили священники.

Лилит нахмурилась, вспомнив, что мать писала не только в тот день. Девочка сотни раз прижималась к дверям и почти каждый раз, затаив дыхание, слышала скрип пера. Должно быть, Хедия писала очень много.

Из слабых канавок на поверхности стола не извлечешь никакого смысла. Множество черточек наслоились друг на друга. Она спрашивает себя, что же делать дальше?

Она осматривает комнату, и та оказывается крошечной, темной и тесной. Кроме постели, стола, встроенного в стену шкафа, гладильного пресса и единственного стула, другой мебели нет. Стены окрашены в бледно-голубой цвет. Темно-коричневые и золотистые балки и доски из осиного дерева образуют потолок, с которого свисает голая электрическая лампочка.

Где Хедия могла хранить написанное? Внезапная краска стыда заливает лицо Лилит. Бог ненавидит пишущих женщин. Что же Бог должен думать о женщине, которая ищет слова, написанные другой женщиной. Будущее вдруг показалось ей пустынной серой дорогой, охраняемой мужчинами в черных фесках с удавками в руках.

Девочка вернулась к постели и села на нее, болтая ногами в воздухе. В груди и в горле давило. Она понимала, что там копятся слезы, но не желала плакать. Плакать слишком тяжело. Есть много такого, что необходимо понять, есть целый новый мир, который необходимо изучить. Это мир, где нет безумной матери, мир, где Думан Амин больше не обладает властью.

Образ работного дома забрезжил в ее сознании. Если ее отец больше не обладает властью, значит ли это, что он бедный? Есть ли у нее еще патрон-покровитель? Онан всегда говорил о работном доме, словно человек не может пасть еще ниже. Значит ли это, что ей грозит работный дом? Ведь она была так злонравна.

Образ Риханы встал перед ее глазами, и они наполнились слезами. Рихана всегда была рядом, чтобы отогнать кошмар поцелуем, прикосновением, объятием. Больше не будет поцелуев, не будет объятий. Сцена смерти Риханы стояла перед ней и отказывалась уходить. Кошмары останутся здесь навсегда.

Воспоминание об убийстве в храме вспыхнули в ее голове. Удавка была на горле Риханы, и девочка пыталась остановить убийц. Вкусом крови священника снова наполнился рот. Они отшвырнули ее в сторону, словно она какая-то снежная мушка. Лилит знала, что будет оплакивать Рихану много дней. Но она не знает, станет ли она оплакивать Хедию.

Всплыло еще одно воспоминание. Хедия писала, и как только она поняла, что за ней наблюдают, она повалилась на пол. Что тогда показалось ей совсем безумным.

Пол. Но она уже осмотрела пол, стул, стол, край постели.

Лилит снова выбралась из постели и улеглась на пронзительно холодные доски, куда упала в тот день ее мать. Подняв глаза, она увидела нижнюю часть стола и стула. Там ничего не было. Оглянувшись на постель, она перевернулась, вытянула руки и ухватилась за край рамы. Затащив себя под кровать, она тщательно ощупала руками нижнюю часть рамы, но не нашла ни бумаг, ни каких-то отверстий.

Лилит выбралась из-под постели и села прямо, хотя от боли в голове чуть не теряла сознание. Она понимала, что написанное мать должна была где-то прятать. Необходимость найти написанное двигала ею. Она встала на четвереньки и поползла по полу, пробуя ногтями края каждой плитки пола. Она проверила десятки трещин, обнаружив, что все плитки держатся прочно и заклеены лаком. Но вдруг возле стены одна из плиток, что покороче, шевельнулась.

Сдерживая дыхание, она зацепила ее ногтями и подняла. Края ее были заглажены и отполированы тщательной, терпеливой рукой. Лилит заглянула в открывшееся отверстие. Внутри лежали четыре пера и стопка бумаги. Она протянула руку, взяла бумагу и посмотрела. Все страницы оказались чистыми. Она заглянула в отверстие глубже и увидела еще бумагу, свернутую в рулон и удерживаемую черной ленточкой. Рулон был толщиной в ее кулак и шириной в две ладони.

Она снова дотянулась и достала рулончик из тайника. Сев на пятки, она прочитала строку могама на рулоне. Там было написано: «Моей дочери Лилит.»

Слеза упала на ладонь. Слезы градом покатились по ее щекам. Она вернула бумаги обратно в тайник и закрыла плиткой. Снова вернувшись в постель, она зарылась лицом в подушку и заплакала по своей матери, по ее жесткому рту, приносящему боль, по женщине, давшей ей женское имя.

* * *

— Мир переворачивается вверх ногами, — объявил сержант Джамил много недель спустя. Он сидел в кухне, потягивая чашку горячего абануша. Лилит скорчилась в своем невидимом месте за плитами. Плиты теперь всегда стояли холодными. Онан пользовался лишь небольшими очагами возле раковины, потому что других слуг поувольняли, и ее отец больше не устраивал никаких приемов и развлечений. Казалось, что по опустевшим коридорам бродили лишь комочки пыли да духи.

Онан качал головой, мрачно опираясь на край раковины.

— Я не плачу по Маджнуну и Исаку. Ясно было, что Думан Амин скоро покажет им на дверь. Сколько еще мужиков должны контролировать одну больную женщину?

Джамил фыркнул с отвращением.

— А что им было делать? Повалить жену хозяина на брусчатку перед всем правительством? И что они — джинны, чтобы драться со священниками Алилаха? Их ли вина, что этот чертов Ранон повернул свой взор в сторону Думана Амина?

— А как же я? — вопросил повар. — Я остался всего с одной судомойкой и без всяких помощников.

— Говоришь, словно это великое бремя — готовить человеку, который ест меньше дьяволовой моли. — Джамил покачал головой. — Не понимаю, как при такой-то еде он еще остается в живых.

— Говорю тебе, Джамил, хозяин плохо все стал продумывать. Кто же уберется в этом чертовски большом особняке? Старик Набил? События в храме сломили Думана, совсем сломили его.

— Нам надо делать все, что можем.

— Ты человек военный, Джамил. А я смотрю на вещи иначе. Несколько месяцев назад это было большое хозяйство. Готовить здесь было почетом. А теперь, оставшись всего лишь с кучкой слуг, я не понимаю…

— Разве у тебя нет верности, человек? — прервал его сержант. Разговор тупым жужжанием отдавался в голове Лилит, когда она, закрыв глаза и свернувшись в клубок, глотала слезы, комом стоявшие в горле.

Сегодня был особый день, день Рахмана. И все-таки боль трагедии, казалось, присутствовала в каждом коридоре, в каждом уголке поместья Амина. Боль не оставляла ее сердца и, похоже, не оставит никогда.

Осень кончилась, и землю стиснула ярость зимы Ангероны. С того дня в руинах храма она не видела отца. Она не видела его ни в доме, ни во дворе. Вероятно, Онан прав. Наверное, болезнь пожирает Думана Амина изнутри.

Ее больше не ограничивали женской половиной. Она могла ходить везде, где ни пожелает, за исключением верхнего этажа восточного крыла. Она пыталась увидеть Рахмана, но найти его не смогла. Когда знаками она спросила сержанта Джамила, где находится Рахман, лицо Джамила потемнело от гнева.

— Его отослали прочь, — только и вымолвил он.

Раздался звон металла о металл, и Лилит, посмотрев в щелочку между плит, увидела, что Онан вынимает руку из небольшого котелка на малой плите.

— К хозяину снова пришел этот пуховерт.

— Харут Айб? И что из того? — Джамил откинулся на стуле и ухмыльнулся. — Тебе надо только приготовить ивитчи, но ведь не надо же это есть.

— Я не о супе. На самом-то деле я его распробовал, и у меня даже появился вкус к нему. Но это просто говорит о том, как низко я пал.

— Если речь не о супе для чужака, то о чем же?

— Зачем он приглашает иманта на обед?

— Они познакомились задолго до того, как хозяин ушел в отставку с поста министра торговли. — Он потянулся. — О чем тут говорить?

— Это не очень здорово, вот и все. Не считая нескольких оставшихся слуг, он не встречается ни с кем. Кроме того, не станет ли самый важный торговец на Ангероне каким-то образом воспользоваться горем хозяина в своих интересах?

— У тебя в голове одни заговоры.

— Ты смеешься надо мной и моими заговорами, но посмотри, что случилось со всеми нами. Что же я — все еще раб своего воображения?

— Что тут сказать? — Джамил встал и застегнул мундир. — Спасибо тебе за абануш. Мне надо идти и командовать моей оставшейся командой, то есть самим собой.

Глубоко в тенях позади плит Лилит вздохнула и поискала пальцами свободно сидящий камень стены. Двумя руками она вынула его и тихо, без стука, положила на пол. Пока Онан с проклятиями бренчал в кухне, девочка сунула руку в дыру и достала рулон бумаги, исписанной матерью. Между плитами пробивалась полоска света, и, разгладив бумагу, она прочитала:

«Моей дочери Лилит.

Эти строки — все, что я могу тебе оставить. Бог поможет тебе отыскать их. Больше я ничего не могу запланировать.

Мне не позволяли держать тебя на руках с того дня, как ты родилась. Все считают меня безумной, даже ты. Это правда, что я причиняла тебе боль, но только потому, что знаю, что ты умеешь говорить. Когда ты родилась, я была в сознании. Лекарства священников оказались слабыми, и мои глаза и уши оставались настороже. Я слышала, как кричали вы оба, и ты, и твой брат. Пусть моя душа вечно горит в аду, если я пишу неправду.

После того, как я слышала твой крик, и до того, как я увидела тебя снова, с тобой что-то сделали, чтобы лишить тебя голоса. Я не знаю, что именно. Ты должна найти это сама. Я пишу здесь все, что знаю, но знаю я очень мало. Есть способы узнать, а иманты знают об этих способах больше всех. Я не умею читать мужское письмо. Чтобы ему научиться, тебе нужна Рихана.

По сравнению с ликвидацией Женского Закона — и ты, и я, и все наши чувства — ничто. Лилит, если ты заговоришь, то Закон погибнет, и женщины снова станут людьми.

Ты должна заговорить.»

* * *

Лилит размышляла о маленькой синей книжечке и мужском письме. Стоит ли это письмо за пределами ее возможностей, или ей всего лишь надо сильнее стараться? Теперь никто не запрещает ей ходить в библиотеку. Прочитав записки матери, она пыталась читать многие книги. Но каждая оказывалась загадкой без ключей. Рихана умела читать мужское письмо, но ведь она была старой и очень умной.

Сильные чувства разрывали сердце Лилит, никак не оставляя его: чудовище памяти, священник с удавкой, закручивающий деревянную рукоятку, синеющее лицо Риханы, вкус крови во рту, когда она укусила руку священника.

Она смотрела в самый темный угол своего тайного убежища и вспомнила, как мать повернулась в петле, чтобы взглянуть своему палачу в глаза и плюнуть ему в лицо. Лилит больше не спрашивала Бога, сколько еще она может терпеть эту боль. Страдание стало просто новым органом чувств. Она скатала бумагу и вернула ее в безопасное место. Сегодня настал особый день года. Особый не только тем, что празднуется день рождения брата. Это день, когда Лилит решила изменить этот мир.

Она достала из тайника синюю книжку. Заложив камень, она вытерла слезы ладонями, засунула синюю книжку в складки платья и выбралась из-за плит в пространство между ними. Она дождалась, когда Онан пошел в кладовую. Как только повар вышел из кухни, она выскользнула из своего тайного убежища и стала пробираться на верхний этаж восточного крыла.

Думан Амин сидит в своей полутемной гостиной, скорчившись в кресле и глядя на огонь в камине. Лилит, стоя в дверях, смотрит на него. Она настежь распахивает дверь и стоит в центре дверного проема. Похоже, что отец ее не замечает. Она делает несколько шагов в глубь комнаты.

Лицо отца выглядит изможденным и постаревшим, глаза смотрят не мигая, плечи втянуты, словно у побитого животного. Брюки и рубашка измяты, на ногах домашние тапочки. На полу рассыпаны бумаги, и Лилит видит, что по меньшей мере три книги валяются рядом. Останки еще нескольких книг догорают в камине. На одной из них звездный крест еще виднеется на полусгоревшем переплете.

Она поворачивает взгляд на отца и видит, что он смотрит прямо на нее широко раскрытыми глазами и с полуоткрытым ртом.

— Кто ты? Что тебе здесь надо?

Лилит делает еще шаг. Еще два шага, три, и вот она перед креслом отца. Думан Амин дотягивается, берет вуаль и отводит от лица. Он смотрит на нее так, словно видит привидение. Через мгновение он хмурится и опускает глаза на пол.

— Моя дочь, — шепчет он, снова горбясь в своем кресле. — Моя дочь пришла спросить меня, где ее мать.

Он замечает вуаль в своих руках, хмурится, разглядывая ее, и отдает девочке:

— Твоя мать умерла.

Она берет вуаль из его руки и смотрит, как он снова поворачивается к огню.

— Не слышу, что ты плачешь, дитя. Это хорошо. Слез и так уже достаточно.

Однако глаза его начинают поблескивать. Он закрывает их, качает головой и выпрямляется. Когда он, наконец, открывает глаза и смотрит ей в лицо, слез уже не видно.

— Что ты хочешь?

Она спрашивает знаками: «Где Рахман?»

— Рахман? Я отослал его. Он в интернате. — Лицо его полнится печалью, но одновременно он иронически смеется и медленно качает головой. — Я кое-что, наконец-то, обнаружил в своем сыне, твоем брате, — говорит он задрожавшим голосом. — Нечто весьма интересное. Предполагаю, это сделает его героем церкви. Во всяком случае, он уже сейчас стал героем партии ортодоксов. — Он смотрит в глаза Лилит, в то время, как на его собственные глаза снова наворачиваются слезы.

— Понимаешь, Рахман написал письмо. Он написал его Тахиру Ранону. Его подбили на это священники в школе. В этом письме он донес на мою Эмбер. Он обвинил ее в умении читать и писать… — Голова его медленно опускается, и он говорит сквозь слезы: — Мой сын, которому я отдавал все… Мой сын, которого я любил больше, чем Бога… Мой сын, змея в моей собственной постели…

Он снова поворачивает лицо к огню.

— Не смотри на меня, дитя. Так будет вечно, я не могу перестать плакать. Но я не хочу, чтобы ты видела меня таким.

Лилит взглянула на занавешенное окно, и ей страстно захотелось обнять отца. Но Думан Амин был мужчиной, и она побоялась.

После долгой паузы она услышала, как Думан Амин пошевелился в кресле.

— Ты очень красива, дитя. У тебя глаза Амины. Твои волосы немного светлее, но глаза у тебя ее. Посмотри на меня.

Лилит взглянула в лицо отцу. Он секунду разглядывал ее, потом улыбнулся.

— Тебе надо было бы увидеть свою мать, когда она была молодой невестой. Как прекрасна она была. Как полна жизни и радости. — Он замолчал, когда ни с кем не разделенные воспоминания заволокли его глаза. Закрыв их, он снова утонул в кресле.

— Сегодня восьмой день рождения моего сына, а я не могу вынести даже вида его лица, и одна только мысль о том, чтобы находиться с ним под одной крышей, бросает меня в дрожь. Если б он был сейчас в этот доме, я боялся бы, что убью его собственными руками. Рахман не смог бы причинить мне больше вреда, даже если бы нанял наемных убийц.

Тихая заглатывала воздух, пока не смогла изрыгнуть свое особое ругательство в адрес Рахмана:

— Сортир! — сказала она.

Думан Амин открыл рот и вытаращил глаза.

— Клянусь Бабом!

Горький смех, рожденный болью сердца, вырвался из его рта.

— Сортир! — закричал он. — Клянусь милостью Божьей, сортир, в самом деле!

Отец смеялся и смеялся, пока не изнемог. Замолчав наконец, он повернул голову и посмотрел на дочь. Голова ее была еще не покрыта, вуаль она держала в руках.

— Ведь это и твой день рождения, не так ли? Конечно, так. Каким дураком я, должно быть, выгляжу. Но ты же девочка, понимаешь, поэтому у меня никогда не было повода вспоминать о твоем дне рождения. — Он сложил руки, пожевал губами и поднял брови. — У тебя никогда еще не было достойного дня рождения. — Он медленно покачал головой. — А сейчас я не могу тебе его устроить.

Он протянул руку и провел ладонью по ее щеке.

— Понимаешь ли ты, что сердцем я сейчас мертвец? Моя кожа, кровь, кости и душа почернели от вины, ненависти и жажды мести. И у меня нет никого, чтобы…

Он снял руку с ее щеки и положил ладони ей на плечи.

— У тебя тоже нет никого.

Он привлек дочь к себе в объятья впервые за все время ее жизни. Она чувствовала на шее его дыхание, его слезы и жесткие усы на своей щеке.

— Это и твой день рождения, Тихая. — И он продолжил горьким голосом: — Мне совсем не нравится твое прозвище. А тебе?

Она отрицательно покачала головой, уткнувшись лицом в шею отца и обхватывая его руками. Она не смогла остановить собственные слезы.

Через секунду он отстранил ее, чтобы заглянуть ей в лицо. Своими ладонями он стер слезы с ее щек.

— Когда ты родилась, твоя мать думала, что ты сможешь говорить. Ты знаешь об этом?

Она кивнула.

— Эта мысль довела ее до безумия. Я назвал тебя Тихой по этой причине. Наверное, я думал, что это поможет. Наверное, это мне показалось забавным и остроумным.

Он долго сидел молча. Наконец, он сказал:

— Я не знаю, как называть тебя сейчас. — Он взял ее руку и поднес ее к губам. — Я не хочу терять тебя, дитя.

Он отпустил ее руку и обхватил ее своими руками. Потом вдруг фыркнул и засмеялся.

— Да, дитя, давай составим заговор и убьем Бога. Это было бы большим приключением, правда? Ты способна так играть, дитя? Ты можешь чуять ветер, ибо нет ничего запретного для храброго сердца. — Он кивнул ей и продолжил: — Дочь, ты должна отпраздновать свой день рождения. — Хитрым, слегка безумным взглядом, он посмотрел на нее. — Нет. Праздник может навлечь неприятности на Набила или Онана, но я придумаю и состряпаю что-нибудь самостоятельно.

Она улыбнулась и открыла рот в беззвучном смехе.

Отец тоже засмеялся.

— Да, моя стряпня будет бОльшим наказанием, чем наказание за женский праздник. — Он поднял брови. — Тогда, наверное, подарок? — Он повел рукой по комнате. — Все, что есть в этом доме, все, что в моем владении, все, что есть во всей вселенной и мне доступно, я добуду для тебя. Хочешь комнату Рахмана, ту, что полная игрушек? Кивни, и она твоя…

В его глазах снова сверкнули слезы. Он притиснул ее к себе и обнял.

— Прости меня, — сказал он. — Больше никаких слез.

Он поцеловал ее в щеку и отодвинул на расстояние руки.

— Что будет тебе подарком? Что-то такое, что можно легко спрятать. Что-то такое, чего у тебя нельзя будет отнять.

Она прижала свою ладонь к щеке, туда, куда поцеловал ее отец. Впервые. Она протянула ему руку, в которой держала крошечную синюю книжечку, что дал ей торговец-имант. «Научи меня читать», — знаками показала она.

Вся кровь отхлынула от его лица, когда взор его упал на книгу в ее руке. Сценарий тысяч ужасов, миллиона поражений и вечности, уготовленной в аду, стоял в глазах отца. Под конец он дернул головой к двери и сказал:

— Закрой ее и запри.

Лилит поспешила к двери, захлопнула ее и задвинула засов. Когда она вернулась к отцу, тот подбирал с полу чистые листы бумаги.

— Найди, чем мне писать, дитя.

Она поискала на полу и нашла ручку. Подбежав к отцу, она дала ему перо. Он взял в руки инструмент для письма, взглянул на нее и сказал:

— Ты понимаешь, что то, чем мы хотим заняться, нарушает законы как Бога, так и Джорама?

Она кивнула.

— Ты понимаешь, что из-за этого погибла твоя мать и ее подруга?

Лилит покачала головой и показала: «Они умерли потому, что их убили мужчины.»

Он закрыл глаза и кивнул:

— Это правда. Мужчины и еще мальчик. — Он открыл глаза и внимательно посмотрел на дочь. — И я в том числе. — Когда она не ответила, но и не возразила, Думан взглянул на крошечную синюю книжку в ее руке. — Ты не боишься? — спросил он.

«Я всегда боюсь. Но если я не научусь читать, то так и буду продолжать бояться».

Он взглянул на бумагу в своих руках и снова уселся в кресло. Он сидел, уставясь на чистые страницы, пальцы его дрожали, глаза читали строки, которые еще не были написаны.

— Ты знаешь, о чем эта книга?

Она посмотрела на синюю обложку и поняла, что у нее есть возможность проверить своего отца.

«Твой друг-торговец подарил мне ее в мой седьмой день рождения. Научи меня ее читать, вместо своего подарка».

Он взглянул в глаза своей дочери.

— Каждый образованный имант верит, что Божья сила вселенной — это сама жизнь. Они верят, что эта сила есть великая многомерная река и что в ней есть водовороты и течения, которые можно обнаружить, измерить и даже предсказать. — Он протянул руку, взял книжечку и открыл ее. — Формы, принимаемые этими водоворотами и течениями, как верят иманты, многообразны. Это такие вещи, как мода, причуды, эпидемии, политические движения, социальные изменения, религиозные перемены.

Он закрыл книжку и опустил ее на колени. Потом откинулся в кресле и внимательно посмотрел в лицо Тихой.

— Существуют феномены, называемые пересечениями жизней. Некоторые непочтительные студенты в наших школах называют их эскизами Иисуса. — Он вздохнул и продолжил: — Некоторые особые водовороты в отдельных течениях, как верят иманты, порождают живые существа с уникальными способностями: с умениями, мудростью, с предвиденьем, с духовностью и силой. Харут Айб однажды сказал мне, что все Посланцы были такими существами и что в других мирах тоже есть свои Посланцы, пророки иных цивилизаций.

«Торговец рассказал мне все это, — показала знаками Тихая. — Он спросил меня, не кажется ли мне, что я сама могу быть таким Посланцем».

Думан Амин онемел от такого предположения. В глазах его замелькали тысячи мыслей. Придя в себя, он посмотрел на нее затуманенным взглядом. Потом отдал ей синюю книжечку.

— Торговец однажды сказал мне, что такой личностью была Магда.

Когда она снова взяла свою книжечку, Думан Амин усадил ее рядом с собой в кресло. На верхнем листе он написал все знаки могама. Рядом с каждым знаком он начертал его мужской эквивалент.

— Вот. Сумеешь ли ты выбрать буквы своего тайного имени?

Она открыла рот и вытаращила глаза. Оказывается, Думан Амин знал секреты, которые ему не положено было знать. Ведь тайные имена предназначались только для женщин.

Он улыбнулся:

— Конечно, я знаю о тайных именах. Тайное имя твоей матери — Хедия. Тайное имя Эмбер — Рихана. Я не знаю твоего тайного имени. У тебя есть оно?

Она нахмурилась и показала знаки могама: Т-Л-Л.

— Лал… Лил… Лилит? Твое тайное имя — Лилит?

Впервые она услышало свое имя произнесенным вслух. Как красиво оно звучит в устах отца. Она кивнула, а Думан Амин написал еще какие-то дополнительные знаки.

— Этих букв нет в могаме. Но тебе они нужны, если ты хочешь читать мужское письмо. Их называют гласными. — Он объяснил букву И, и показал, как вставлять ее в имя. Передав ей перо, он сказал:

— Попробуй сама записать его.

Держа перо, как кинжал, она вывела: ТИЛИЛ.

Думан улыбнулся:

— Нет. В могаме слова пишутся справа налево, но в мужском письме все идет слева направо. Поэтому просто переверни строку.

Она переписала слева направо: ЛИЛИТ.

Отец кивнул. Потом нахмурился.

— Лилит. Первая жена Адама. Она бросила Адама, потому что отказалась считать себя ниже его. — Он повернулся к дочери. — Если верить самым богохульным еретикам, то именно она основала расу свободных женщин. Это Хедия дала тебе такое тайное имя?

Лилит показала знаками ответ, понимая, что еще раз проверяет отца: «Она назвала мне это имя в тот день, когда была убита. Перед тем, как ее задушили, она написала на каменной колонне: „Лилит не будет молчать“. Лилит — это я».

— Я вижу. — Слезы снова затуманили глаза отца, но потом на лице Думана появилась лукавая улыбка. — Легенда утверждает, что Лилит вышла замуж за Шайтана и стала матерью злых духов. — Он перестал улыбаться и внимательно посмотрел в лицо дочери. — Когда мы будем одни, можно я буду называть тебя Лилит?

Она взяла его руку и поднесла к губам. Потом кивнула и приложила его руку к своей щеке. Лицо отца стало серьезнее.

— Я научу тебя читать. Даже больше, я научу тебя всему, что знаю о бизнесе, финансах, политике, законах, науке и войне. — Он задумался на секунду, потом снова лукаво улыбнулся. — Если я сделаю своим наследником торговца Айба, и Айб станет твоим патроном, ты будешь иметь все, что требуется для обучения. Чтобы учить других. Чтобы что-то начать. Ты понимаешь?

Лилит кивнула, чувствуя, как у нее кружится голова.

— Не надо никогда и нигде говорить об этом, и никогда не пытайся читать или писать, пока не окажешься за запертой дверью, а я, чтобы защитить тебя, предоставлю тебе все запертые двери мира. — Он еще раз внимательно взглянул на нее. — Если об этот узнают священники, я никого из нас не смогу защитить, ты понимаешь?

Она кивнула, и глаза отца снова повернулись к пламени.

— Может быть, когда-нибудь ты засомневаешься, понимаю ли я, что делаю. Многие думают обо мне, как о безумце, о еретике и глупце. — Он медленно повернул голову и заглянул в глаза Лилит. — Но никогда ни на одно мгновение не сомневайся, что я не понимаю, что именно ты сделаешь с подарком на свой день рождения. — Он на секунду задержал на ней взгляд, и в отражениях пламени камина Лилит увидела, как Магда снова погружает мир в очистительный огонь. Отец опустил глаза на бумагу и начал объяснять ей буквы и звуки мужского алфавита.

(C) 2001, Гужов Е., перевод

Примечания

1

Имеется в виду Али Мухаммад Ширази (1819–1850), принявший имя Баб («Врата»), основатель религиозного мессианского учения. Почитается в бахаизме как пророк-предтеча Бахауллы (прим. верстальщика).

Content

Барри Б. Лонгиеар
Тихая

Примечания