Кристин Кэтрин Раш

Химера

Машина остановилась в мокром от дождя переулке. Древние дубы накрывали дорогу, словно плохо ухоженная крыша, заставляя пасмурный день казаться еще темнее. Дженни проверила автопилот новенькой «Тойоты». Кажется, работает правильно. Она смотрела сквозь лобовой стекло в потеках воды, но видела только коттеджи двадцатого века, любовно отреставрированные и выкрашенные в мягкие спокойные тона — коричнево-загорелый и иногда белый. Правда, в такую погоду разницы нет.

Временами чувствовалось, словно она попала в ловушку темноты, словно серое нигде орегонской зимы никогда не закончится. Доктор Причард хотела, чтобы она поехала на Гавайи или на юг, чтобы впитать немного света, но Дженни чувствовала, словно она не заслуживает света — по крайней мере пока.

В правой руке Дженни еще держала листок бумаги, что дала ей доктор Причард. Бумага теперь помялась, а строгий почерк доктора расплылся. В бумаге не было необходимости. Доктор Причард по просьбе Дженни переслала адрес с своего компьютера в машину Дженни. Но теперь Дженни нравилось быть защищенной дважды и трижды, особенно с помощью носителей, которые не сотрешь в одно мгновение. Доктор Причард говорила, что это реакция на несчастный случай, преходящее ощущение отсутствия безопасности, привнесенное большим знанием Дженни о хрупкости жизни.

Она задрожала. Машина выключилась, и февральский холод начал проникать в роскошный салон. Компьютер машины пискнул. Еще через три минуты он снова пискнет, а потом спросит своим вежливым голосом андрогина, не хочет ли она куда-нибудь поехать. Если при покупке она бы знала, что придется каждый раз информировать машину, что ей хочется просто посидеть, выключив все системы, она бы дважды задумалась. Но она обнаружила это свойство лишь через неделю после подписания всех бумаг. К тому моменту слишком занудно было машину возвращать.

Она снова взглянула на бумагу. Одна из причин ее медлительности была в том, что она ожидала торгового района или по крайней мере исследовательского парка. Она не думала, что увидит жилую улицу, это не следовало из описаний доктора Причарда.

Другую причину признать тяжелее. Она не желала компанию, в частности ту, что была ей предписана. Ей надо было сказать доктору Причарду, что она прекрасно проживет в одиночку.

Машина пискнула вторично, но прежде чем голос сделал свой запрос, она схватила ручку двери и выбралась наружу.

Шел холодный дождь. С достаточно сильным ветром, чтобы капли хлестали по ней, несмотря на полог деревьев. У плаща затянулись запястья, а капюшон скользнул на голову. Она скинула его назад. Даже одежда больше не позволяет делать собственный выбор.

Дом № 2654 по улице Рододендронов был сельским домиком 1920-х годов, как и все остальные — с громадной передней верандой — теперь остекленной — с массивными квадратными колоннами с каждой стороны. Второй этаж был поменьше с виниловыми окнами последних лет предыдущего столетия. Занавеси открыты. В целом дом казался квадратным лицом с глазами, что следили за ней.

Она провела рукой по своим коротким влажным волосам и сунула руки в карманы. Потом пошла по старомодной бетонной дорожке, избегая выбоин, вызванных временем и погодой.

Ступеньки заскрипели под ее весом. Когда она зашла наверх, голос попросил назвать свое имя и занятие.

— Дженни О'Коннелл, — ответила она, сопротивляясь желанию повернуться и помчаться назад к автомобилю. — Меня послала доктор Причард.

Компьютерная система дома, видимо, была старой, потому что ей потребовалась почти минута, чтобы сравнить кадр с камеры «рыбий глаз» с иденти-голо, что прислала доктор Причард. Потом щелкнули замки, и дверь отворилась. Дженни шагнула на веранду и уловила слабый запах кедра и собак.

Когда дверь за ней закрылась, голос произнес:

— Вы промокли. Повесьте ваш плащ на плечики возле входа и поставьте туфли на подставку. Они будут сухие, когда вы вернетесь за ними.

Они сделала, что ей сказали, хотя носки ее тоже промокли, а полированный деревянный пол был холодным. Потом открылась входная дверь, и она шагнула в сердце дома.

Справа на второй этаж вела витая лестница с настоящими дубовыми перилами. Слева громадную комнату наполняли удобные диваны и легкие кресла, расставленные группами, предполагающими интимность. В дальнем углу горел газовый камин. Запах животных ощущался здесь сильнее, но не был неприятным. Он смешивался с ароматом свежеиспеченного хлеба и сильным сладким запахом ванили.

Она совсем не видела животных, что ее удивило. Она ожидала, что они будут повсюду. Когда она увидела жилой дом вместо торгового здания, в голове выстроился образ места, забитого созданиями, живущими в собственной грязи и пачкающими везде. Но место было чистым и хорошо ухоженным.

Из-под арки рядом с камином вышла женщина. Полная, но мускулистая, неопределенного возраста. Волосы подернуты серебром, но лицо без морщин. Глаза чистого темно-синего цвета, кожа мягкого кофейного оттенка. Улыбка согрела и без того доброе лицо.

— Так вы Дженни О'Коннелл.

Дженни стиснула пальцы.

— Да.

— Мне нравилась ваша работа. Я видела, как вы танцевали здесь перед тем, как отправиться в Нью-Йорк.

Яркий свет прожектора; как он грел ее, заставляя чувствовать себя красивой и сильной. Она забывала, что находится на сцене, склоняя голову набок, позволяя рукам плыть…

Дженни вздрогнула. Бессознательная реакция, которую она не больше контролировала, чем слезы, наполнившие глаза. Однако она заставила себя улыбнуться и сказала:

— Благодарю вас.

— Вы были очень красивы, — сказала женщина, очевидно не замечая печали, вызванной ее словами. — Я не верила, что человеческие существа могут летать, пока не увидела вас.

— Теперь я больше не летаю, — сказала Дженни.

Женщина кивнула.

— Танец — такая жестокая дисциплина, даже в современных условиях. Как бы ни улучшилась наша технология, у тела есть свои пределы.

— Я никогда в это не верила, — ответила Дженни.

Женщина взглянула оценивающе. Дженни с трудом глотнула. Слезы угрожали выплеснуться. Она слегка потрясла головой, словно это движение могло силой заставить слезы вернуться в слезные протоки. Потом она сцепила вместе свои руки, ощутив тонкие, хрупкие кости.

— Извините. Мне кажется, доктор Причард ошиблась. Я не готова к этому.

— Не узнаешь, пока не попробуешь.

Женщина подошла ближе. От нее слабо пахло корицей и яблоками. Она взяла дрожащие руки Дженни в свои. Ладони были большие, теплые, успокаивающие.

— Я — Анна Кэпстик. Добро пожаловать.

Дженни закрыла глаза. Как давно кто-то дотрагивался до нее? После несчастного случая она избегала объятий, уклонялась от дружеской руки, обхватывающей плечи, и притворялась, что не замечает протянутой для рукопожатия ладони. Но он Анна она не отшатнулась.

Дженни заставила себя открыть глаза и снова кивнула.

— Благодарю вас, — повторила она.

— Пойдемте на кухню, — сказала Анна. — Там находится большинство животных.

— Вы не держите их где-то в другом месте?

Анна засмеялась.

— Вы так говорите, словно я могу ими управлять. Они буйны, как дети. — Она стиснула руку Дженни и повела. — Некоторых я держу в изоляции. Они так травматизированы, когда приходят сюда. Те, которых я отдаю в хорошие руки, в основном сбежали из дома.

Дженни глубоко вздохнула.

— Я все еще не уверена…

— Уверена, однако, доктор Причард, — сказала Анна. — Верьте ей. Она принимает мудрые решения.

Дженни кивнула. После несчастного случая ей приходилось верить всем ее докторам. Они приняли за нее тысячи решений, пока она была без сознания: перестроили ноги так, что они еще позволяют обучать танцам; вырастили новую печень, новые почки, впрыснули в сердце стволовые клетки. Она всегда с иронией думала о том, что они считали, что ремонт требуется ее сердцу, но они не стали выращивать новое. Наверное, если бы они это сделали, не потребовалась бы психотерапия, не мучили бы кошмары, не надо было бы прятаться…

— Дженни? — Анна смотрела на нее. — С вами все в порядке?

Дженни кивнула.

— Нервничаю. В последний раз я заботилась о ком-то…

Она не закончила предложение, но Анна поняла. Все понимали. Дженни была знаменитостью, вернувшейся домой в Портленд, когда ушла со сцены. Ее классы были всемирно знамениты. Родители посылали к ней своих любимых крошек, чтобы обучить их тонким премудростям балета. Девять месяцев назад она давала интервью журналистам со всего мира, была гостьей-инструктором всюду от Нью-Йорка до Пекина, и все это время использовала свое влияние, чтобы приносить любимому родному городу деньги и престиж.

Поэтому город теперь пытался отплатить. Только это невозможно. Никому. Ибо Дар мертв.

Она содрогнулась. Она до сих пор не могла представить своего сына иначе, как кучку раздробленных косточек, плоти и крови, с разбитым черепом, с вытекшим глазом…

— Дженни? — снова спросила Анна.

— Иду, — откликнулась Дженни.

Анна провела ее через строгую обеденную комнату с большим окном, выходящим на замкнутый дворик. Кто-то так посадил снаружи цветущее вишневое дерево, что оно стояло точно по центру окна. Под вишней цвели тюльпаны и ромашки, напоминание, что в Орегон весна всегда приходит рано.

Краем глаза Дженни уловила движение. Она повернулась и увидела лохматую голову, нырнувшую за трехфутовую вазу из дельфтского фарфора, стоявшую возле двери на кухню.

— Толкнешь это, Седрик, — сказала Анна, — и снова окажешься в беде.

Никакого ответа от спрятавшегося создания не донеслось. Анна тонко улыбнулась Дженни и открыла дверь.

На кухне было тепло. Здесь сильно пахло хлебом. Небольшая обезьянка с белой головой примостилась на верхушке винилового стула. Еще одна висела на трапеции под потолком. Стайка мышей шмыгала в открытом аквариуме, создавая ковер серой шерстки. Трудно было сказать, где кончается одна мышь и начинается другая. На холодильнике сидели три кошки, на кедровой подставке возле очага лежала собака.

Все они смотрели на нее тревожными глазами. Она уставилась в ответ. До сих пор она никогда не видела химер. Она не знала чего, собственно, ожидать. Знала лишь то, что сказала доктор Причард: химеры рядом с нами уже лет двадцать. Их создали для использования в медицинских исследованиях, помещая стволовые клетки человеческих эмбрионов в зародыши животных. Клетки затем настраивали, чтобы животные приобретали полезные свойства для медицинских опытов. Доктор Причард говорила, что по поводу этих процедур возникали этические проблемы и дискуссии, но они не должны ее заботить.

«Миссия Химер», которой управляла Анна, весьма старалась оставаться общественно нейтральной при создании и использовании химер. И поэтому миссия добилась сотрудничества медицинских исследовательских групп, создававших животных.

Миссия предотвращала уничтожение большинства химер после того, как закончены исследования. Анна первой воспользовалась химерами для общения с перенесшими травму, с душевнобольными, с одинокими стариками. Программа Анна была первой в стране, хотя за последнее десятилетие появилось и несколько других. И все исследования показывали, что химеры, когда их тщательно сочетали с людьми, лучше лечили своих хозяев, чем обычные домашние любимчики.

Поначалу, когда доктор Причард намекнула, что Дженни надо о ком-то заботиться, она ее завернула. А когда она заявила, что это часть ее курса лечения и поэтому необходимо, Дженни попросила обычное домашнее животное, а не измененное.

«Вы сами изменились, — сказала доктор Причард. — Вам надо понять, как изменения влияют на другие создания».

Дженни не хотела знать, как изменение влияет на кого-то другого. Она уже знала, как оно влияет на нее.

— У меня никогда не было домашнего любимчика, — сказала Дженни, слегка вздрагивая под пристальными взглядами всех этих глаз. — Я не знаю, что делать.

— Но вы же растили ребенка, — тихо сказала Анна.

Дженни стиснула кулаки, потом разжала их, как учила доктор Причард.

— Да, — удалось спокойно сказать ей, — растила.

Но ребенок умер, изувеченный до неузнаваемости, когда система управления автомобиля девятилетней давности допустила сбой и направила машину по улице на скорости сто двадцать миль в час. Дженни — занимавшаяся атлетикой, танцовщица, знакомая со скоростью — отпрыгнула с дороги. Дар не смог.

Машина сбила его, закрутилась и врезалась в нее. Даже после этого она оставалась в сознании и ползла к Дару. Она сидела рядом и баюкала его на руках, когда, наконец, появились санитары.

Длинношерстный кот прополз под вращающейся дверью, задев створку распушенным хвостом. Коричневый, с белым воротником и белыми лапами. Он посмотрел на Дженни широко открытыми зелеными глазами. Потом запрыгнул на ближайшее кресло и уселся, вытянув вперед лапы, словно позировал для египетской статуи.

— Лучше этой вазе быть на своей обычной позиции, Седрик, — сказала Анна. — Если я услышу в следующие пятнадцать минут, как она разобьется, я обвиню тебя.

Кот не обращал на нее внимания, продолжая пристально смотреть на Дженни. Это создание она уже видела в столовой. И все-таки, в замечании Анны было мало смысла. Дженни вопросительно посмотрела.

— Седрик расставляет ловушки другим животным, чтобы, когда что-то идет не так, вина падала на других. Его это забавляет и радует, — нахмурилась Анна. — Но это раздражает меня.

Седрик вытянул морду вверх, не сводя взгляда с Анны. У него была замечательная шкура, громадная грива, заставлявшая вспомнить льва, и весь облик — классически кошачий. И все-таки в глазах было что-то такое, чего она никогда не видела в кошках, что-то оценивающее, что-то анализирующее.

— Доктор Причард хочет, чтобы вы взяли Сади, — сказала Анна, легко проводя рукой по голове Седрика, проходя мимо него. Она согнулась над собакой возле очага и почесала ее за ушами.

Собака. Грудь Дженни сжалась. Ей никогда не нравились собаки. Они слишком энергичны и шумны, слишком требовательны и настойчивы. Хотя эта, по всей видимости измененная, могла быть и другой.

Собака, каштановая помесь колли среднего размера, приоткрыла коричневые глаза. Глаза посмотрели на Дженни с такой глубокой печалью, что у Дженни дыхание остановилось в груди.

— У Сади был единственный щенок за год до того, как она оставила лабораторию. Она растила его медленно, заботливо, относясь к нему, как к малышу, гораздо дольше, чем обычно делают собаки. Щенка у нее забрали в шесть месяцев и продали в другую лабораторию, которая хотела проводить эксперименты по химерам второго поколения, чтобы посмотреть, как много человеческой ДНК находится в их организме. Сади с тех пор сама не своя. Скулила, выла, бросалась на дверь. Потом, когда директор больше не смог этого терпеть, он позвонил мне. Если бы я ее не забрала, он бы ее усыпил.

Анна рассказала все это бесстрастным тоном, как если бы гнев давно оставил ее эмоциональный регистр. Возможно, публика и не знает, что чувствует «Миссия Химер» по поводу отношения к химерам, но Дженни подумала, что легко понять, что чувствует сама Анна. Она, очевидно, относится к этому с ненавистью.

Дженни присела на корточки и протянула руку. Большинство собак понюхало бы пальцы, а потом лизнули их, но Сади этого не сделала. Она посмотрела на Дженни долгим печальным взглядом. Собака потеряла щенка и была несчастна. Дженни тоже потеряла ребенка и была несчастна. Какую парочку они бы представляли.

— Я… — Дженни запнулась. Она не была уверена, много ли понимает собака. — Мне эта идея не кажется хорошей.

— Сади — добрая собака, — сказала Анна. — Ее использовали только в тестах на беременность, поэтому изменения коснулись лишь репродуктивной системы. Перед тем, как отдать ее мне, все это удалили. Теперь она совершенно нормальна.

Для чего? Для человека? Или собаки тоже могут печалиться, как и люди? Дженни читала о собаках, которые оставались рядом с мертвым хозяином, охраняя тело.

— Не хочу показаться грубой, — сказала Дженни. — Но я не могу.

Она встала, и ее колени хрустнули. Как давно она занималась зарядкой в последний раз? Слишком давно. Может, будет хорошо с собакой, идущей рядом, пересекать улицу перед плохо работающими автомобилями…

Она покачала головой и отошла. Седрик стоял в своем кресле, положив лапы на спинку. Он все еще смотрел на нее.

Доктор Причард потратила всю последнюю неделю, подчеркивая, как важно завести домашнее животное. Это вернет вас назад в мир, говорила она. Вам надо заботиться о ком-то, не думая о прошлом.

Дженни расслышала мудрость, заключенную в этих словах, и поэтому зашла так далеко. Она посмотрела на Сади, которая не шевелилась. Собака, очевидно, была в депрессии.

— Доктор Причард видела Сади, прежде чем выбрать ее? — спросила Дженни.

— Нет. — Анна еще раз потрепала голову собаки, потом встала. — Она поинтересовалась историей наших пациентов и подумала, что Сади подойдет вам лучше всего.

— На самом-то деле, — сказала Дженни, удивляясь сама себе, — я предпочитаю Седрика.

Голова кота так далеко вытянулась в сторону Анны, что он чуть не потерял равновесия.

— Не думаю, что это мудро, — сказала Анна.

— Доктор Причард говорила, что мне нужна компания, и послала к вам. Она не навязывала компаньона, но дала полезные советы. Не думаю, что можно разумно объяснить симпатию. — Она посмотрела на Седрика. Он повернул к ней свою роскошную голову. Выглядело так, словно он удивился.

— Седрик, это… — начала Анна, потом ее голос замер. — Пойдемте со мной.

Она направилась к задней двери. Седрик побежав впереди, виясь под ногами у Анны, так что она запнулась. Она зацепилась локтем за язычок замка и выругалась. Седрик лизал свой бок, словно это он ударился.

— Оставайся здесь, — сказала она ему. Потом у двери подождала Дженни. Когда они вышли, Анна убедилась, что Седрик не следует за ними.

Дверь вела в аллейку с растениями, высаженными по обе стороны. Там было слишком тепло и только тогда Дженни догадалась, что это теплица. Растения выглядели здоровыми, ярко-зелеными и усыпанными листьями. Анна направилась к дальней стороне, где на закрытой двери висела надпись «Посторонним вход воспрещен». Анна открыла дверь, и их приветствовал резкий запах болезней и лекарств.

Шагнув внутрь, Дженни задержала дыхание. Стоял полумрак. Крошечные кровати, несколько клеток и нормального размера зачехленная мебель по всей комнате. В центре стоял стальной операционный стол с громадной лампой и несколько закрытых шкафов с медицинскими склянками. На всех кроватях лежали животные, некоторые метались в своих клетках.

Человек в белом халате осторожно расчесывал афганскую овчарку с громадными серыми пятнами голой кожи на голове и боках. Увидев Анну и Дженни, собака вздрогнула.

— Осмотритесь, — сказала Анна.

Дженни осмотрелась. Кошки отворачивались от ее взгляда. Попугай попытался укусить, когда она проходила мимо. Несколько крыс ощерились на нее, а одна все время бросалась на мягкую стенку своей маленькой камеры. Многие животные были в хирургических шрамах по всему выбритому телу. Один шнауцер смотрел на нее красноватыми наркотическими глазами.

— Это новые животные. Некоторых никому отдать нельзя. Некоторых мы попытаемся реабилитировать. Но все они травматизированы.

Дженни протянула палец к кролику, сидящему на подушке у спинки широкой скамьи. Кролик тонко пискнул и спрятал мордочку.

— Я начинаю понимать, — сказала она.

— Не знаю, понимаете ли, — сказала Анна. — Иногда восходит солнце, лучи падают на одно из животных, и оно сходит с ума. В другое время начнешь петь, а все животные пытаются спрятаться. Никогда не знаешь, что именно выведет их из себя, и день на день это не одно и то же.

Дженни дышала ртом. Она ненавидела этот запах, госпитальную вонь. Пять недель этот запах был частью ее жизни. Пять недель, и каждое утро она просыпалась, зная — что сработало для нее, то не помогло Дару.

Медицинская наука, говорят все, нашла способы лечить большинство болезней. Люди живут дольше, чем прежде, и более здоровой жизнью. Однако медицина не может предотвратить все смертельные случаи. И, конечно, она не может предотвратить отчаянье.

— Вы привели меня сюда не затем, чтобы рассказать, через что прошли все эти животные, — сказала Дженни. — Вы привели меня сюда из-за Седрика.

— Я держу его в доме, потому что он слишком здоров, чтобы находиться здесь. Физически здоров. Душевно — это другая история. — Анна поправила одеяльце вокруг спящего щенка. — Вы видели, как он обманул меня. Это было намеренно. Вы выразили интерес, а я уводила вас прочь. Он разозлился и захотел отомстить мне.

— Он только кот, — сказала Дженни.

— Нет, не только, — возразила Анна. — Он химера, вы не должны этого забывать. Исследователи изменили всех этих животных, иногда таким способом, что никто из нас не понимает. Я верю, что Седрик псих — буквальным образом. Я думаю, ему нравится делать другим больно просто ради удовольствия, и, мне кажется, он понимает, что делает.

— Тогда почему вы держите его с другими животными?

— Он здесь только днем и только когда я с ним. Я даже сейчас немного тревожусь, когда он там один с ними. По ночам я держу его в клетке.

Ладони Дженни стали влажными.

— Вы верите, что он псих, но вы же не знаете.

— Ему меняли мозг, — сказала Анна. — Его использовали для тестирования лекарств, которые помогают при болезни Паркинсона. Это значит, что вначале ему изменили мозг, чтобы имитировать человеческий, а потом проверяли на нем лекарства. Ни один человек после такого не выжил бы.

— Ему изменили мозг так, чтобы он мог мыслить? — спросила Дженни.

— Мы не знаем, — ответила Анна. — Вот когда все становится трудным. Мы не знаем о тьме побочных эффектов.

— Что если я все равно его хочу? Что если я скажу, что я заберу только его?

— Мне надо позвонить доктору Причард.

Дженни скрестила руки.

— Звоните.

Анна глядела на нее с удивлением.

— Хорошо, — сказала она. — Но я жутко надеюсь, что она скажет «нет».

Дженни не знала, что она ждала. Наверное, благодарности. Но не мяукающее, шипящее, плюющееся создание в носимой клетке, под углом засунутой на заднее сидение. Седрик обвил лапами проволочную дверцу и так тряс ее, словно мог открыть голой силой. Раз обернувшись, она увидела, как он лежит на спине, просунув одну лапу над щеколдой, а другую под ней. Если б он надавил как следует, дверь могла бы открыться. Но, похоже, он не мог этого сделать, одна лапа все время соскальзывала.

Она позволила машине самой добираться до дома, обратив большую часть внимания на Седрика. Но он бросался на нее, пытаясь укусить всякий раз, когда она тянулась к нему. В конце концов она решила, что целые пальцы — главная составная часть храбрости, и просто говорила с ним весь остаток пути до дома.

Анна дала кошачью еду и кедровую кровать, где Седрику спать. Она также дала совет: выделить Седрику специальную комнату только для него, лучше всего ванную, так как он уже знает, как пользоваться туалетом, и пусть он остается там, пока не привыкнет к дому. Она давала свои инструкции напряженным, скупым голосом, словно Дженни рассердила ее, поступая против ее желания.

Доктор Причард, очевидно, сказала Анне, что Дженни нуждается в вызове. Даже если дела с Седриком не пойдут, это все равно отвлечет мысли Дженни от собственных проблем.

Дело пойдет, независимо оттого, что они говорят. Она не позволит себе неудачу. Ни за что. Доктор Причард хочет, чтобы у нее появилось занятие, и оно у нее будет, даже если никто его не одобряет.

Она почти слышала, как доктор Причард описывает это при встрече. Вы не хотите успеха, Дженни, не так ли? Вы хотите доказать мне, что больше не способны на интимность, что больше не можете заботиться ни о ком, кроме себя. Поэтому, вместо того, чтобы забрать печальную и спокойную собаку, вы взяли кота, который хочет убить любого, кто находится в поле его зрения.

Наверное, доля истины в этом есть. Наверное. Она, конечно, не ощущает мощного влечения к Седрику, несмотря на то, что говорила Анне. Однако, она обратила на него внимание. Он был единственным из животных, кто вообще высказал ей крупицу симпатии, и она не была уверена, почему. Наверное, потому, что Анна, очевидным образом его не любила. Наверное, потому, что его глаза были такими выразительными, каких Дженни никогда еще не видела. Наверное, потому, что она поняла в тот самый момент, как его увидела, что он невыносимое создание, которое может доказать ее бесполезность и покончить с бессмысленной терапией раз и навсегда.

Машина заехала в гараж, и, когда выключились фары, она услышала слабое чириканье, говорящее, что домашняя система безопасности готова принять ее.

Она подняла переносную клетку, чувствуя, как она выгибается в руке. Мышцы были слабые: после несчастного случая она не занималась никакими упражнениями, кроме физической терапии. Бьющееся животное дергало клетку и выкручивало уже напряженные мышцы.

Дверь открылась, и она вошла в кухню. Это была ее любимая комната, просторная, с дубовыми шкафами и таким же дубовым столом. Несколько месяцев назад она уволила домоправительницу, не в силах выдерживать женскую болтовню. В кухне было грязно, и кислый запах двухдневного молока в чашке для завтрака заставил ее вздрогнуть. Она поставила клетку на пол из деревозаменителя и пошла к машине, чтобы забрать еду и кедровую кровать.

Ей не хотелось помещать Седрика в ванную. Это казалось негуманным. Он пришел в новый дом, и ему надо дать возможность начать все заново. Есть места, где бы она его не хотела видеть, и она может сделать так, чтобы Дом помог ей в этом. Перед тем, как она выпустит его из переноски, надо перепрограммировать компьютер, чтобы он не пускал его в спальню Дара. Спальня останется такой, как в день несчастного случая, с грязной одеждой Дара, все еще разбросанной на полу, и книгами, что они читали вместе, лежащими на столике перед кроватью. Она заходила в его комнату каждый день и смотрела на все это, как на немую укоризну своему эгоизму.

Если она закроет глаза, она снова видит все — как отпрыгивает прочь, не схватив своего ребенка, даже не подумав об этом. Думая только о себе.

Доктор Причард пыталась объяснить, что память отказывает, что память подсовывает мотивы, которых не было. Но доктора Причард не было там.

Когда Дженни вернулась в дом, она услышала, как трясется и грохочет дверца клетки. Седрик продолжал лежать на спине, борясь с замком.

— Я выпущу тебя через минуту, — сказала она. — Мне надо сначала кое-что сделать.

Она поставила еду на одну из кухонных полок и понесла кедровую постель в главную спальню. Она закрыла дверь к Дару и воспользовалась клавиатурой в холле, чтобы задать программе новые инструкции. Потом вернулась в кухню.

Седрик лежал на животе, глаза светились в темноте клетки. Дженни вспомнила, чему ее учили, и поняла, что все они — неназванные доктора из лаборатории, Анна, да и она сама — находились на неизведанной территории. Она не знает, с каким созданием находится здесь. То, что он выглядит, как кот, вовсе не значит, что он думает, как таковой.

Она села перед клеткой и открыла дверцу. Седрик выскочил и побежал быстрее любого создания, что она видела. Он пробежал через кухню и рванулся в коридор, едва она приоткрыла дверцу.

Он оставлял за собой цепочку кровавых следов. Кровь была свежей и красной.

Она взглянула на проволоку дверцы.

— Боже мой, — прошептала она. Он царапал замок, пока не повредил лапы. Анна сказала, что держит его в клетке каждую ночь, и что Дженни должна делать то же самое. Проводил ли он ночи, лежа на спине и пытаясь пользоваться лапами, словно руками, пытаясь открыть защелку, которую можно открыть только пальцами?

Она задрожала от этой мысли, потом схватила рулон туалетной бумаги и вытерла кровь. След вел через холл к запертой двери, а потом в ее спальню.

Седрик стоял перед кедровой постелью, опустив хвост и глядя на мягкие подушки. Дженни не имела представления, как долго он находится здесь. Когда она вошла, он не повернулся.

— Это твоя, — сказала она, опускаясь на не запачканный кровью кусочек ковра. — Если хочешь, можешь спать здесь вместе со мной.

Он мотнул головой в ее сторону, тем же внезапным движением, как в доме Анна, когда Дженни сказала, что заинтересовалась им. Его глаза казались шире, чем прежде. Если кот может выказывать удивление, то он его выказывал.

— Ты поранил лапы, — сказала она. — Мне надо их очистить.

Словно в ответ, он уселся и начал сам вылизывать передние лапы. Она следила за его хореографическими движениями. Подушечки лап были в крови, и в верхней части лап не хватало шерсти. Белизну пачкала засохшая коричневая кровь.

— Что ж, — сказала она, — устраивайся поудобнее. Я принесу тебе воду и еду.

Она чувствовала некую странность, разговаривая с котом, но напомнила себе, что это кот не обычный. Он, похоже, понимает ее. Он сделал паузу, пока она говорила, потом снова стал вылизываться, словно слова ее для него ничего не значили.

Он лизался шумно и напоказ. Она медленно встала, собрала грязные бумажные полотенца, засунула под мышку рулон и вернулась в кухню. Нашла тарелку, положила в нее немного кошачьей еды и поставила чашку с водой. Потом собрала грязную посуду и поставила в мойку.

Все ее тело задрожало. Через несколько мгновений она остановилась и схватилась за край раковины. Работа не требовала много физических усилий, но была такая знакомая, такая домашняя, что было больно.

Люди привыкли проходить через такое все время. Потеря любимого человека, когда в жизнь вторгается внезапная острая трагедия. Когда она была маленькой девочкой, ее дед умер от старости. Она все еще помнила его мягкую, сморщенную кожу, знаки возраста, испещрившие ладони, серебряные волосы, такие тонкие, что сквозь них просвечивала кожа.

Кроме горстки «естественников» — которые отказывались менять свою внешность, несмотря на требования моды — никто больше не позволял себе никаких ухудшений. Если какая-то часть тела начинала отказывать, от сердца до кожного покрова, ее чинили или заменяли, большей частью обходясь без хирургии. Программы физических упражнений стали подведомственны правительству благодаря страховым лоббистам, не желающим платить за проблемы, вызванные отсутствием активности. Серьезные болезни еще случались — хотя большую их часть держали под контролем, — и люди все еще временами болели простудами или гриппом или получали ранения от неумеренных упражнений. Такие вещи ожидаешь. Смерти не ждешь никогда.

Она заставила себя сделать глубокий вздох, потом плеснула водой в лицо. Голос доктора Причард звучал в ушах. Смерть ожидаема, Дженни. Мы просто не привыкли к этому. Никто не знает верхних пределов обновленного человеческого тела. Отставляя в сторону некоторые неисправимые неприятности (которые часто происходят с пожилыми, присутствовавшими здесь задолго до того, как медицинские инновации стали обычными), люди все еще бегают стометровку за десять секунд. Громадная часть человеческой популяции движется во второе десятилетие своего второго столетия совершенно не ощущая приближающийся конец жизни.

Вода капала с лица в раковину. Неожиданная причина смерти Дара, говорила ей доктор Причард, вместе с травмой собственного тела создала для нее новый мир, мир, в котором люди не живут вечно, и где силы, которые она считала присущими всегда, могут быть отняты у нее за один удар сердца. Доктор Причард как-то сказала, что по существу Дженни сражается с сутью человеческого бытия.

Она ненавидела это. Она ненавидела это все. Она больше не станет слушать никаких докторов. Может, она должна уехать, начать все снова в другом месте, где нет воспоминаний.

Хруст позади заставил ее повернуться. Седрик ел из своей чашки, наклонив голову, но с напряженным телом. Он тоже был ошибкой. Такой же ошибкой, какой была бы та жалкая собака. Она больше никого не хочет видеть в своем доме. Она не хочет, чтобы ее одиночество нарушал хоть кто-то. Она больше не хочет задумываться о чьем-то благополучии, особенно когда она совсем им не управляет.

Он пил так, словно жаждал неделю, потом сел и уставился на нее. Зеленые глаза осмотрели ее влажное лицо, еще дрожащие руки, потом обежали нуждавшуюся в уборке кухню. Казалось, он чего-то ждал, но она не знала чего, и не знала, как это узнать.

Она прошла мимо него и направилась к запертой двери, думая, что, может быть, отсидится в комнате Дара. Но когда вышла в коридор, то поняла, что ей не хочется туда идти. Вместо этого она прошла мимо в игровую.

Все было покрыто тонким слоем пыли. Обычно она говорила, чтобы Дом загружал ее e-mail в гостевую комнату и смотрела новости видео-сети в постели, когда ощущала в этом необходимость. Она сидела и смотрела новости о колониях на Луне, словно они создавались для нее. Но в этой части дома с его громадным плоским голоэкраном, с играми, она не была с тех пор, как вернулась из госпиталя.

Она утонула в кожаном кресле и немедленно включилась музыка: соната Шопена, тихая, теплая, красивая и такая успокаивающая. Она забыла про музыку. Как это получилось? Она закрыла глаза и откинулась на спинку, позволяя музыке медленно течь через себя.

Потом она почувствовала мягкое прикосновение и открыла глаза. Седрик сидел на ручке кресла, трогая ее хвостом, словно боялся, что попадет в беду. Когда он увидел, что она на него смотрит, он слегка наклонил голову. Она похлопала по коленям, но он туда не пошел.

Она снова закрыла глаза. Музыка билась и текла, словно прибой, словно страсть, и через какое-то время она почувствовала, что хвост Седрика мягко закрутился вокруг ее запястья.

Он разбудил ее посреди ночи, завывая и бегая по всему дому. Она села в постели, как раз когда он промчался прямо по ней. Задние лапы зацепили ее правую руку, поцарапав так глубоко, что она вскрикнула от боли. Но он, похоже, даже не заметил. Он мчался, словно бешеный, завывая на ходу, исчез в коридоре, потом вернулся на полной скорости.

Она включила ночник и осмотрела царапину, проходившую по всему предплечью, глубокую и кровоточащую. Болело сильно, но не сравнимо меньше, чем то, что она испытала несколько месяцев назад. Она вздохнула, выбралась из постели, и пошла в ванную, чтобы промыть и заклеить рану.

Седрик пронесся мимо еще раз, длинный коричневый хвост тащился за ним. Он мчался, словно преследуемый невидимыми демонами. Не удивительно, что Анна держала его по ночам в клетке. Он, наверное, ужасно тревожил других животных.

Но в этом доме живет только Дженни, а она не против, если ее сон прервется. Ей в любом случае всегда снится несчастный случай, то мгновение до удара, когда она повернула голову и увидела машину, мчащуюся по улице. Во сне она всегда напоминает себе: «Схвати Дара, схвати Дара». Но нигде не может найти его. А потом машина все равно врезается в них и опрокидывается набок.

Во сне все происходит не так, как она помнит. Но во снах все всегда по-другому.

Боль в руке ослабла. Она вышла из ванной и включила свет в коридоре. Седрик резко затормозил и замер.

Было похоже, словно тусклый свет коридора для него показался прожектором, осветив и освободив одновременно.

Он казался испуганным. Шерсть на загривке стояла дыбом, хвост распушен, глаза до невозможности выпучены. Она села на ковер и протянула к нему руку.

Его взгляд упал на царапину. Она тоже посмотрела, осторожно потрогала ее и сказала:

— Все в порядке. Я ее полечила.

Его маленькое тело дрожало, взгляд вернулся на ее лицо. Единственное его движение. Он оставался застывшим, припавшим к спасительному полу коридора.

Она долго сидела перед ним, протянув руку. Наконец, он вздохнул и вытянулся на коричневом ковре. Странно. То ли ее присутствие, то ли свет его успокоили. Дыхание стало ровным задолго до того, как закрылись глаза.

Она немного посидела в той же позе, наблюдая, как он спит. Даже сейчас, было не похоже, что он отдыхает. Казалось, при малейшем звуке он вскочит на ноги.

Рука затекла. Побежали мурашки. Она медленно отвела ее и растерла, думая, не поднять ли маленькое создание и отнести в кедровую постель. Но он на ней не спал, он даже не шагнул в нее. Может, она ему не нравится, а после случая с переноской ей не хотелось принуждать его делать что-то, что ему не нравится. Она дождалась, когда в руку вернулась чувствительность, потом медленно встала, стараясь не разбудить Седрика.

Она вернулась в постель, но свет в коридоре оставила.

* * *

На следующее утро, после того, как она разделила завтрак с усталым Седриком, она пошла в свой кабинет. На столе и полках громоздились бумаги. Старые, что давно надо было сдать в утиль. Дом оставлял включенной ее рабочую станцию, даже когда она не притрагивалась к ней месяцами. Эргономичное рабочее кресло больше не соответствовало ее телу. Она отодвинула его в сторону и достала деревянный стул, на котором когда-то складывала в стопочку информационные кубики.

Дверь в кабинет она оставила открытой, но Седрик внутрь не последовал. Что было хорошо. Если он понимает, что она говорит — а она все более и более уверивалась в этом — она не хотела бы, чтобы он слышал следующий разговор.

Она попросила Дом установить и набрать номер «Миссии Химер». Ответила Анна и переключилась на голо, поняв, что на линии Дженни.

— Проблемы? — спросила Анна, словно ожидала такого звонка.

Дженни надела рубашку с длинными рукавами, чтобы никто не увидел рану, нанесенную Седриком.

— Никаких. Кажется, он прекрасно устроился.

— Он еще не притерпелся к окружению, — сказала Анна. — Подождите, когда он устроится поудобнее.

Дженни проглотила свой следующий вопрос. Ей хотелось спросить, было ли коту хоть когда-то удобно, но она не хотела, чтобы отношение Анны к Седрику отравляло и дальше ее мысли.

— Его брали в дом прежде? — спросила Дженни.

— Нет, — ответила Анна. — Мы занесли его в список плохо адаптируемых. Я еще не уверена в правильности того, что вы взяли его.

Дженни игнорировала скрытый вопрос.

— Вы не можете еще раз рассказать, что с ним делали?

— Зачем? — спросила Анна.

Дженни вспомнила морду Седрика, когда он носился по комнатам в почти полной тьме. Неописуемый ужас взывал к ней. Она лежала в постели после того, как он заснул, и думала, не ощутил ли Дар такой же ужас перед тем, как погиб.

— Мне кажется, — осторожно сказала она, — некоторые его выходки объяснимы. Если я просто пойму, что с ним случилось, то я смогу лучше с ним управляться.

— Извините, но больше я ничем не могу помочь, — сказала Анна, но в голосе совсем не чувствовалось извинения.

Дженни села на стуле прямо. Она помедлила и вцепилась в стол, чтобы на голограмме не были заметны задрожавшие руки.

— На самом деле, — сказала она с той силой в голосе, которой у нее не было долгое время, — вы можете мне помочь.

Анна казалась пораженной. Большинство людей не ожидало, что Дженни, гибкая танцовщица, которую они видели на сцене, может быть такой требовательной.

— Каким образом?

— Вы можете сказать, с какой лабораторией мне разговаривать.

Анна стала качать головой еще до того, как Дженни закончила фразу.

— Лаборатории не обсуждают свои работы с посторонними.

Доктор Причард тоже предупреждала ее об этом. Некоторые организации, включая «Народ за Этическое Отношение к Природе» и «Права Христиан», в последние два десятка лет боролись за то, чтобы остановить создание химер. НЭОП считал, что химеры нарушают права животных, а Христиане верили, что нарушаются права Господа. Отдельные военизированные сторонники обеих групп поджигали лаборатории, где использовались химеры, либо освобождали химер на волю. От обеих тактик погибло больше химер, чем от лабораторных экспериментов.

— Мне не нужна их работа, — сказала Дженни. — Я просто хочу знать о Седрике. Мне кажется, я этого заслуживаю.

Анна закусила губу. Помолчав, она сказала:

— Я посмотрю, что смогу сделать, — и отключилась.

Дженни откинулась в кресле. Разговор потребовал от нее больше сил, чем она представляла. Но на короткое мгновение она почувствовала себя, как во времена руководства школой танца, когда кто-нибудь говорил ей, что это невозможно. Она смеялась над ними и говорила: «Я балетная танцовщица. Я специализируюсь в невозможном.»

Куда же делся этот подход? Он же был встроен в нее почти до костей. Когда на ней останавливался луч прожектора, она никогда не сомневалась в своих возможностях.

Она просто танцевала.

Она вздохнула и встала. Седрик сидел на пороге. Увидев ее, он убежал.

* * *

Дженни не стала его искать. Она считала, что он заслуживает уединения, если хочет его. Но в течении дня, на этот раз расположившись в комнате развлечений, чтобы послушать Седьмую Бетховена, она ожидала его прихода.

Он появился к обеду, усевшись в кресле рядом, поглядывая на стол, словно ждал, что ему подадут. Она ела среднего размера бифштекс, что пожарила сама, и жареную картошку без приправы. Бифштексы были ее едой множество вечеров, их еще тьма оставалась в морозильнике, заготовленных для вечеринки, планируемой на рождество. Их легко было готовить, и они были для нее абсолютно вредны. Прежде она никогда не принадлежала к людям, которые едят все, что захочется, считая, что медицина излечит возможные повреждения. Но теперь она сама стала такой.

Она отрезала маленький кусочек бифштекса и задумалась, положить ли его на пол, как бы она сделала для другого животного. Под конец она пошла на компромисс и положила бифштекс на стул. Седрик долго его игнорировал, потом попытался схватить его левой лапой. Когда это не удалось, он стал есть, как ел свою кошачью еду, в неудобной позе.

Кусочек кончился, он спрыгнул со стула и покинул комнату. Такое поведение, как ей показалось, совершенно не присуще котам. Кот продолжал бы просить. Седрик явно был не просто котом. Ей следует это помнить.

Он снова разбудил ее ночью своим бегом и завыванием, хотя на сей раз не поцарапал. Он старался избегать постели. Она успокоила его, включив все огни. Свет казался для него весьма важным. Днем у него не было таких приступов, только по ночам.

Она взяла его на руки, когда он замер, и положила на кедровую постель, чему он совсем не воспротивился. Она приказала Дому сделать для него ночное освещение, и он без приключений проспал до рассвета.

А она нет. После приступа она лежала без сна, раздумывая, что вызывает такое поведение, и почему он так дико дрожал, когда она взяла его на руки.

Она получила ответ через день.

Анна позвонила, сообщая, что лаборатория не желает разговаривать с ней, но один из работавших с Седриком ученых на это согласился.

Подготовленная встреча напоминала шпионский фильм конца прошлого века. Анна настояла, чтобы Дженни вначале встретилась с ней в излюбленном Анной ресторане. Оказавшись на месте, Анна дала Дженни рукописные инструкции, как найти ученого.

Указания привели ее в бетонный гараж, которому было почти сто лет, и который передали городу. Закрытая кофейня на подъездной дорожке соответствовала номеру дома на бумажке. Дженни осторожно попробовала дверь и даже удивилась, когда дверь открылась. Она проскользнула внутрь.

— Заприте изнутри, — сказал женский голос.

Дженни задвинула щеколду.

— Пройдите сюда.

Дженни прошла мимо пустых столов, мимо стальной стойки и пустых кружек, древних машин эспрессо и капучино, от которых еще слабо пахло кофе. В заднем помещении, не видимом с улицы, горел свет. Дженни вошла внутрь.

Женщина, поджидавшая ее, была маленькая и гибкая, однако носила толстый плащ и брюки. На столе перед ней лежал лазерный пистолет. Руки покоились на рукоятке.

Дженни похолодела, но теперь было слишком поздно отступать.

— Привет, — сказала она, чувствуя, как глупо звучит слово в этом пустом месте. — Меня прислала Анна. Из «Миссии Химер». Я…

— Я вас знаю, — ответила женщина. — У меня были сезонные билеты на Портленд-балет. Много лет подряд.

Она сняла руку с оружия.

— Извините за предосторожность. Никогда не знаешь, какие типы могут заявиться.

Дженни припомнились истории о НЭОП и консервативных христианах. Их ли нападения на лаборатории привели к тому, что работники стали так предусмотрительны?

— Я Мойя, — сказала женщина.

Дженни села на единственный свободный стул.

— Зовите меня Дженни.

— Дженни, — попробовала произнести Мойя, словно примеряя новую одежду.

— Анна сказала мне, что вы работали с Седриком.

— Послушайте, — сказала Мойя, — я слышала о вас. Я сочувствую тому, что с вами случилось, но вам следует знать, что причина, по которой вы еще ходите, черт, причина, по которой вы вообще дышите, заключается в той работе, что делаем мы. Раньше вы смогли бы танцевать не дольше, чем до сорока лет, а из-за наших исследований вы танцевали дольше. Но вы закончили карьеру, чтобы заиметь ребенка, и это вам было легко, не то, что для перворожающей ваших лет пятьдесят лет назад, поэтому перед тем, как говорить об этике создания химер, вам следует вспомнить, как много полезного вы получили от них.

Дженни сделала глубокий вдох.

— Я пришла сюда не для того, чтобы вас обвинять. Я пришла узнать, что случилось с Седриком.

— Что с ним случилось? Он был в нашей лаборатории, пока не закончился эксперимент. Потом я передала его Анне в «Миссию».

— Он агрессивен, — сказал Дженни. — И у него ночные кошмары. Анна сказала, что он участвовал в эксперименте по болезни Паркинсона…

— Альцгеймера. — Мойя отвела глаза. — У массы пожилых людей в детстве была плохая медицина и питание. У них до сих пор развивается болезнь Альцгеймера. Мы можем сдерживать ее, пока им не стукнет около сотни, но с другим стилем жизни они смогли бы прожить еще лет двадцать. Какое бремя для семьи. Мы можем замедлить развитие болезни, но еще не способны остановить ее. Пока не способны.

— У Седрика была болезнь Альцгеймера?

— Нет. — Мойя вздохнула. — Седрик был контрольным экземпляром. Мы воспользовались стволовыми клетками, чтобы максимально приблизить его мозг к человеческому, а потом проверяли на нем наши самые последние лекарства. Я не могу сказать вам большего.

— Что вызывали лекарства?

— Улучшали память. Увеличивали содержание некоторых типов химических веществ. Помогали укреплять связи между разными частями мозга. Некоторые из лекарств никак не помогали. Лишь немногие оказались хорошими. Однако эти лекарства — штука рискованная. В людях они могут изменить личность. Седрик не человек, но и не совсем кот. Он стал слишком непредсказуемым, чтобы с ним работать, поэтому мы хотели его усыпить. — Мойя пожала плечами. — Мне самой такой подход не нравится.

Последнее она сказала очень тихо, и Дженни поняла, откуда именно поступают многие из животных Анны.

— Почему он стал непредсказуемым? — спросила Дженни.

— Мне не удалось его изучить, — сказала Мойя. — Он начал ненавидеть клетку и нападать на любого, кого не знал. Он вечно прятался от нас, и мы не могли его найти, пока не проходило время тестов. Он стал трудным. Я хотела оставить его для изучения, но группа решила, что он опасен.

— Сколько ему лет? — спросила Дженни.

— Около двух.

Дженни кивнула. Потом выпрямила плечи перед тем, как задать трудный вопрос, такой, который может показаться глупым.

— Вам не кажется, что он думает как человек? Я имею в виду, что у него улучшенный мозг, и что вы создали его похожим на личность?

— Я это и говорю. Прячется. Раздражительный. Не знает границы. Мне все это напоминает вышедшего из-под контроля ребенка. Но другие не желают об этом слушать. — Мойя пальцем провела по стволу оружия. — Представьте только. Если это верно, если у Седрика действительно развился человеческий мозг, то что же мы делали с ним? Мы именно так гнусны, как говорят о нас пролайферы. Мы даже хуже, чем нас представляют уроды из НЭОП. Мы — настоящие монстры.

Дженни не отвечала. Профессия танцовщицы всегда казалась до предела сухой. Элегантных решений без этических предрассудков не бывает даже при сборе пожертвований. Она не знала бы, что делать, если б ей сказали, что от ее работы выиграют миллионы людей, но чтобы сделать ее, она должна нанести непоправимый вред пятидесяти невинным.

— Вам не кажется, что Седрик может понимать человеческую речь? — спросила Дженни.

Мойя перестала трогать ствол.

— Да, но он никогда не сможет ответить вам, по крайней мере по-английски. Его рот для этого не приспособлен.

— Но он научился понимать.

— Вероятно, — сказала Мойя. — У котов словарь из двадцати одного звука и, похоже, имеется небольшой язык. Если мы случайно немного это улучшили, он, наверное, хорошо способен с вами общаться.

Эти слова некоторое время висели между ними в воздухе. Потом Дженни сказала:

— У вас есть идеи — что могло бы вызвать такие ночные страхи?

— Только предположение, — ответила Мойя. — Мы обострили его память. Вы и я, мы запоминаем только некоторые события, а он, наверное, помнит буквально все, что с ним происходило. Каждое мгновение каждого дня.

— Но чего же он так пугается? — спросила Дженни.

Мойя уставилась на нее.

— Наверное, очень страшно, когда ничего не можешь забыть, правда?

Дженни задохнулась. Она-то знала, на что это похоже. Если б она могла бы забыть несчастный случай, она забыла бы. Если б она могла забыть, как выглядел Дар на тротуаре, переломанный и раздавленный, она забыла бы. Она помнила б о нем другие вещи, просто не так сильно, как этот последний момент.

Так ли работает мысль Седрика? Всегда ли болезненное сильнее, чем приятное? Или у него было так мало приятного в жизни, что он даже не понимает, что это такое?

Мойя взяла пистолет в руки и начала вертеть.

— Знаете, что первоначально значило слово химера?

— Нет, — ответила Дженни.

— В греческой мифологии это дышащее огнем чудовище с головой льва, телом козла и хвостом змеи. Вероятно, поэтому первые биоинженеры стали так называть животных, с которыми мы экспериментируем. Когда я стала работать с химерами на втором году обучения в Орегонском государственном, я спросила у компьютера, что это значит. — Она сделала паузу и встретила взгляд Дженни. — Он дал определение: гротескный монстр.

Дженни ждала. Она не понимала, как это связано с ночными страхами Седрика.

— Гротескный монстр. — Мойя покачала головой. — Иногда я гляжу на Седрика и других животных, с которыми работала, и удивляюсь, кто же из нас настоящий монстр. Я думаю о некоторых вещах, которые сделала — и продолжаю делать — и понимаю, что не хотела бы знать правдивый ответ на этот вопрос.

— Анна считает, что мне не надо держать его. Она думает, что мне вообще не следовало его забирать.

— Анна — женщина с добрым сердцем, которая видела множество боли и смерти. — Мойя отодвинулась вместе со стулом. Стул сильно заскрипел на бетонном полу. — Она пытается лечить людей и химер. Но не понимает, что такое настоящий ущерб. Возьмем вас, к примеру. Ваши знаменитые ноги остались такими же, как и были, несмотря на переломы, причиненные автомобилем.

Дженни сидела очень тихо. Ноги заныли при упоминании. Она стиснула руки, уронив их по бокам.

— Но это не те ноги, что были у вас прежде. Ущерба не остается, но ваши ноги изменились. Они могут быть генетически похожими, их даже могут вырастить из вашей же ДНК, но это не те ноги, с которыми вы родились, и никогда такими снова не будут. Все ваши упражнения, вся тренировка мускулов, все пропало. Ваши ноги другие, и вы ничего не можете с этим поделать.

Мойя взглянула на стиснутые кулаки Дженни, потом посмотрела ей в глаза. Дженни застыла на своем стуле, словно Седрик, когда она включает свет и убирает тьму.

— Излечение — это не процесс возвращения вещей к первоначальному состоянию. Это принятие вещей такими, какие они теперь. — Мойя смущенно улыбнулась. — Иногда мне кажется, это самая большая проблема, которую мы создали своей работой. Мы создали ожидание, что все останется по-старому. Но так не будет никогда. Безразлично, как мы этого желаем. Так не будет никогда.

* * *

Выходя из кафе, Дженни чувствовала онемение, оглядываясь во все стороны, как сказала ей Мойя. Мойю тревожили снайперы; очевидно, атаки снайперов на ученых, занимающихся химерами, стали такими обычными, что о них больше не сообщали.

Но никто не стрелял в Дженни, и она прошла полквартала, пока поняла, что уходит от собственной машины. Она не думала. Мозг был чем-то занят. Словно какая-то ее часть была отрезана от целого. Она узнала это ощущение: так она чувствовала себя первые месяцы после несчастья.

Когда она наконец-то забралась в машину, то включила режим автоматического выбора дороги домой. Машина повезла ее по переулкам, вдоль реки и через знаменитые мосты Портленда. Грудь стискивало все больше, по мере того как пейзаж становился более знакомым. Пейзажем ее снов.

Она приказала машине остановиться на Бернсайде. Там она выбралась.

Ноги подкашивались. Ее одновременно поташнивало, и у нее кружилась голова. Но она шла вперед. За углом была любимая игровая площадка Дара, на котором когда-то стояла пивная. Небо было серее обычного, каким было в тот самый день.

Она остановилась на перекрестке, глядя на пустую улицу. В памяти она вовсе не была пустой. Машина — голубая с золотом, без водителя — вынырнула из-за угла, подпрыгнув на обочине, и продолжала мчаться. Одна ее нога уже была на мостовой. Дар тащил ее через дорогу.

Машина сбила обоих, и она полетела — над всем миром, прожектор остановлен на ней, мир следит — как всегда было в прыжках на сцене. Только на сцене кто-то обязательно подхватывал ее. Кто-то подхватывал, и поддерживал, и вращал ее, пока она изгибала спину, стоя на пуантах.

Но тогда никто ее не подхватил. А когда она оглянулась в этом агонизирующе долгом полете, то увидела Дара, перемолотого, поломанного, окровавленного, и поняла, что должна была взять его с собой, взять его в воздух, где было безопасно.

Там было безопасно.

А потом она приземлилась.

Дженни оперлась на краешек здания с такой сильной тошнотой, что ей пришлось глубоко дышать, чтобы удержаться. Тогда произошел второй удар, но не так, как ей запомнилось. Она летела, она приземлилась, а потом машина, вращаясь, врезалась в нее.

И все таки, она ползла к Дару.

* * *

Ей как-то удалось найти дорогу в свою машину. Она как-то доставила ее домой. Когда она вошла в дом, Седрик сидел возле двери, спиной к ней. Она подняла его и держала, как ребенка, не обращая внимания на его извивы, держала крепко. Она отнесла его в спальню и легла на постель.

Он выскользнул из рук, неуверенно постоял некоторое время, потом улегся рядом, не касаясь. Он не был ребенком. Она это знала. Он не был ребенком, и он не был котенком; он не был человеком и не был котом.

Он был, по определению, гротескным монстром.

Но только потому, что с ним такое сделали, а не потому, что он сделал с собою сам.

Они не были слишком различны, он и она. Она тоже была гротескным монстром, с дополнительными частями, с которыми она не рождалась. Их с Седриком связывало — но не потеря, как доктор Причард хотела, чтобы Дженни это связывало с собакой — но ночными ужасами, недоверием к жизни и убеждением, что жизнь идет не так, как должна.

Она погладила бок Седрика, разгладив его шкуру. Через секунду он вздохнул и придвинулся чуть ближе, повернув кошачью морду к свету.

Жизнь шла не так, как должна была идти, и ничего не могло этого изменить. Безразлично, что она делала, ничего не могло измениться с того мгновения, когда рука Дара выскользнула из ее руки. Жизнь теперь была другой. И, как Седрик, она выбиралась из глубокой тьмы.

Это заняло у нее много времени, но она, наконец, готова. Готова повернуть лицо к свету.

(c) 2001, Гужов Е., перевод

Content

Кристин Кэтрин Раш
Химера