Дмитрий Михайлович Дегтев, Дмитрий Владимирович Зубов

Прерванный полет «Эдельвейса». Люфтваффе в наступлении на Кавказ. 1942 г

Предисловие

1942

Когда в 1945 году вскоре после ареста представители союзников спросили Альберта Шпеера, в какой степени на немецкую военную стратегию повлияли экономические соображения, он ответил, что в случае с операцией «Барбаросса» потребность Третьего рейха в нефти конечно же была целью номер один. Уже во время первоначального обсуждения плана вторжения в Советский Союз Гитлер подчеркнул абсолютную необходимость захвата ключевых нефтяных месторождений, особенно в Кавказском регионе. Во время совещания в Бергхофе 31 июля 1940 года фюрер сказал своим военным, что намерен разрушить Россию «одним ударом». После уничтожения Красной армии вермахт должен будет захватить нефтяные поля Баку, которые в тот момент являлись одними из самых богатых в мире.

Однако операция «Барбаросса», несмотря на значительные успехи, так и не достигла своей цели. Линия фронта растянулась зимой 1941/42 года на 2500 километров, вследствие чего немецкие войска больше не имели возможности наступать сразу на нескольких направлениях. Поэтому при составлении плана летней кампании 1942 года главной целью был объявлен захват советской нефти. Вермахт должен был уничтожить основные силы советских войск между Донцом и Доном, затем стремительным броском захватить перевалы Кавказа и продвинуться до богатых нефтяных месторождений региона. 1 июня 1942 года, за четыре недели до начала операции «Блау», Гитлер заявил старшим офицерам группы армий «Юг»: «Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, то я вынужден буду положить конец этой войне».

И в общем, фюрер был прав. Нефть с самого начала войны являлась ахиллесовой пятой вермахта и нацистского режима в целом. Еще в 1933 году, вскоре после прихода к власти, Гитлер узнал от немецких экономистов, что сильная зависимость страны от заморских поставок сырой нефти будет серьезной проблемой в случае войны. В это время Германия импортировала 85 процентов из ежегодно потребляемых 3 миллионов тонн, при этом основными поставщиками являлись США, Венесуэла и Иран. Собственная добыча нефти и производство синтетического горючего находились в зачаточном состоянии.

Гитлеровское правительство предприняло срочные шаги по развитию отрасли. Всячески поощрялось строительство новых скважин и расширение индустрии синтетического топлива. Германские компании получали субсидии для разведочного бурения, что привело к увеличению собственной добычи сырой нефти с 238 000 тонн в 1933 году до 1 миллиона тонн в 1940 году. Несмотря на высокую стоимость производства синтетического горючего (в четыре раза больше, чем из сырой нефти), правительство постоянно расширяло эту отрасль на протяжении 30-х годов. В результате годовой объем производства нефтепродуктов из угля вырос с менее чем 200 000 тонн в 1933 году до 2 300 000 тонн на начало войны в 1939 году.

Так называемый «четырехлетний план» экономического развития рейха, утвержденный Германом Герингом, предусматривал увеличение добычи нефти с менее чем 2 миллионов тонн в 1936 году до 4 700 000 тонн в 1940 году, причем более половины должно было производиться синтетически. К 1944 году планировалось увеличить годовой объем до 11 миллионов тонн.

Однако, несмотря на интенсивные усилия, в 1938 году лишь около трети из 7 500 000 тонн потребленного Германией топлива было произведено на собственных нефтеперерабатывающих заводах и фабриках синтетического горючего. 451 000 тонн была поставлена из Румынии. Прекращение импорта нефти в связи с введением англо-французской военно-морской блокады в 1939 году нанесло серьезный удар по Третьему рейху. Однако потери удалось компенсировать за счет увеличения поставок из Румынии, а также нового поставщика – Советского Союза. В 1940 году от этих партнеров Германия получила более 1 миллиона тонн нефти. До июня 1941 года СССР успел поставить будущему лютому противнику еще 256 000 тонн!

Фактически Румыния была единственной страной, способной заменить значительную часть потерянных заморских поставщиков. В марте 1939 года она подписала экономический договор с Германией, а в мае следующего – специальный нефтяной пакт. С этого момента на долгие годы румыны стали главным поставщиком топлива для вермахта. Однако все это позволяло удовлетворять лишь минимальные потребности.

Быстрое завоевание Польши, Норвегии, Дании, Нидерландов и Франции привело лишь к незначительному увеличению скудных нефтяных запасов. Правда, и расход топлива оказался на удивление мизерным. Во время этих кампаний потреблялось относительно немного бензина, главным образом вследствие небольшого числа затяжных боев и преобладания в сухопутных войсках конных обозов. В 1940 году на все громкие победы было израсходовано всего 12 миллионов баррелей нефти. Это примерно столько, сколько Соединенные Штаты добывали за три дня! Во время воздушной битвы над Англией осенью 1940 года люфтваффе в основном использовали ранее захваченные во Франции 250 000 тонн авиационного топлива. На весну 1941 года, также прошедшую под знаком молниеносных боевых операций, бензина также хватило без проблем.

Что такое настоящий «расход топлива», немцы впервые узнали уже во время операции «Барбаросса». И неудивительно! Впервые в наступлении участвовало одновременно 3 600 000 немецких и союзных солдат, 600 000 транспортных средств, 3600 танков и более 2700 самолетов. Еще в марте 1941 года начальник управления военной экономики и вооружений генерал Георг Томас предупредил Геринга и Кейтеля, что резервные запасы топлива будут исчерпаны в конце октября. Он же указал на то, что без быстрейшего захвата Майкопа и Грозного обеспечить потребности вермахта топливом не получится. Томас предположил, что, если нефтяные вышки будут взорваны отступающим противником, потребуется еще два месяца для возобновления добычи.

В мае 1941 года Гитлер приказал значительно сократить расход бензина повсюду, кроме районов военных операций. Но, несмотря на экономию, вскоре после начала кампании на Востоке Германия все равно стала испытывать значительные трудности с топливом. Трофейный советский бензин оказался совершенно негодным для применения из-за низкого октанового числа. Он мог использоваться только после добавления в него бензола в сложных установках, построенных специально для выполнения этой задачи.

Попутно немцы продолжали буквально «доить» румынского союзника. Поставки нефти рейху увеличились со 150 800 тонн в июне до 361 600 тонн в августе, однако этот рост был возможен лишь благодаря тому, что союзники отдали немцам почти всю нефть, предназначенную для собственного внутреннего потребления. Уже в октябре объем поставок снизился до 222 800 тонн, а в следующем месяце – до 213 000 тонн. К тому же германские партнеры стали еще и задерживать деньги за отгруженное сырье. В результате в декабре в рейх поступило лишь 104 000 тонн, а к февралю 1942 года и вовсе поставки упали до 73 000 тонн.

В конце августа Томас составил доклад Главному командованию вермахта, в котором сообщил, что дефицит топлива в полосе групп армий «Центр» и особенно «Юг» уже достиг критических масштабов, затруднив наступательные операции.

К середине ноября, в разгар решающих сражений, дефицит бензина достиг 32 000 тонн, а дизельного топлива 25 000 тонн. Из-за этого немцам пришлось значительно сократить действия военно-морского флота и авиации, попутно снизив поставки мазута итальянскому флоту. Нет никаких сомнений в том, что именно нехватка топлива стала одной из основных причин провала немецкого наступления в конце 1941 года.

Однако еще в середине ноября фюрер был настроен оптимистически. Как только 21 ноября III танковый корпус фон Макензена занял Ростов-на-Дону, он приказал 1-й танковой армии Эвальда фон Кляйста продолжать наступать на Майкоп, до которого «оставалось всего 300 километров», а 17-й армии немедленно продвигаться в направлении Сталинграда. Последний, как справедливо полагал фюрер, имел важнейшее стратегическое значение. Именно по Волге, а также проходящей вблизи нее железной дороге осуществлялась доставка кавказской нефти в центральные регионы СССР. Захват Нижней Волги позволял решить сразу две задачи: отрезать советские нефтеперегонные заводы от источников сырья, а затем захватить это самое сырье. Однако дальнейшие события перечеркнули все эти планы.

Поэтому было совершенно неудивительно, что уже тогда Гитлер провозгласил своей ближайшей стратегической целью выход к Волге и скорейший захват нефтяных месторождений Кавказа.

Операция «Барбаросса» при всех ее недостатках была задумана в основном в соответствии с учением знаменитого немецкого теоретика Карла фон Клаузевица. Последний считал, что целью кампании является разгром вооруженных сил противника, захват же экономических и политических целей должен стоять на втором плане. Фюрер читал Клаузевица и хорошо знал его учение. «Нет необходимости учить меня! – заявил он как-то Хайнцу Гудериану. – Я изучал Клаузевица и Мольтке и читал все документы Мольтке. Я разбираюсь в этом лучше, чем вы!»

Тем не менее неудачи под Москвой и Ростовом в ноябре-декабре 1941 года Гитлер списал на своих генералов, которые, по его мнению, как раз недооценивали экономические цели войны, а мыслили, мол, шаблонно, как в XIX веке. А тот факт, что советское наступление, несмотря на мороз и снег, удалось-таки остановить, считал доказательством своего полководческого гения и воли.

В 1942 году знаток Клаузевица и Мольтке решил полностью пренебречь их советами. Вместо того чтобы навязать главное сражение основным силам Красной армии, он решил фактически обойти их и стремительным броском захватить экономически важные районы. Да еще и привлечь к делу 25 второсортных союзнических дивизий, которым ставилась задача прикрывать фланги ударной группировки. Таким образом, основные принципы военной теории были отвергнуты.

Часть первая

«МЕСТА ВСТРЕЧИ ИЗБЕЖАТЬ НЕЛЬЗЯ…»

Глава 1

ОГОНЬ ГОРИТ В БУХТЕ

«Впервые за войну мы испытывали в полной мере чувство победы»

В декабре 1941 года операция «Барбаросса» потерпела окончательный крах. А советские войска почти по всему фронту от Ленинграда до Ростова-на-Дону сами перешли в контрнаступление. У руководства страны и жителей невольно возникали ассоциации с Отечественной войной 1812 года, когда французская армия во главе с Наполеоном дошла до Москвы, а потом в течение нескольких месяцев бежала обратно к границе.

Не осталось без внимания и Черное море. Отступив из Крыма на Таманский полуостров, Красной армии тем не менее удалось удержать Севастополь, превратив его в мощную крепость, а Черноморский флот, несмотря на понесенные потери, по-прежнему представлял собой грозную силу. В конце года Сталин решил, что настал момент нанести контрудар и на этом направлении.

26 декабря 1941 года советские войска начали высадку десанта в районе Керчи, а через три дня в районе Феодосии. О том, в каких условиях проходила высадка десанта, красочно рассказывает в своих воспоминаниях Борис Петров, служивший на Черноморском флоте сначала исполняющим обязанности штурмана Отряда легких сил, потом флагманским штурманом ОЛС и затем бригады крейсеров: «С мостика «Красного Кавказа» я наблюдал за прорывом катеров в порт. Ночную тьму прорезали пулеметные и автоматные трассы, вспышки выстрелов катерных 45-мм орудий полуавтоматов. Но вел уже огонь и противник. Слышались взрывы снарядов и мин, похожие на звук рвущегося коленкора, только в тысячу крат усиленный…

Десант с головного катера захватил голову защитного мола, второй катер прочесал огнем все причалы, а затем высадил штурмовую группу на Широкий мол, обеспечивая подход к нему «Красного Кавказа».

Вслед за ними к причалу ринулись остальные катера, расчищая огнем путь штурмовым группам. Всего восемь минут ушло на высадку всех десантников. В небо взвились две зеленые ракеты – боны были открыты!»

После этого в Феодосийский порт направились эсминцы «Шаумян», «Незаможник», «Железняков» и тральщик «Щит». В 4.45 утра с рейда, перегружая войска на баркасы, начал высадку солдат и крейсер «Красный Крым», а также пришвартовавшийся прямо к молу «Красный Кавказ». Немцы были застигнуты врасплох, и уже к 9.30 несколько тысяч человек вели бой за Феодосию. Когда крейсера отошли, к Широкому молу пришвартовались крупные транспорты «Кубань» и «Фабрициус».

А после обеда два крейсера и два оставшихся на рейде эсминца («Незаможник» ушел в Новороссийск вследствие полученных повреждений) открыли огонь по немецким войскам на окраинах города. И только после этого над Феодосией наконец появились 14 Ju-88A из KG51 «Эдельвейс». Разделившись на группы по три– пять машин, они с пикирования атаковали корабли, ведущие огонь. Однако не добились ни одного попадания.

Обстановка на берегу была неясной, и для лучшей координации десанта и флота на берег на баркасе была отправлена группа из штаба Отряда легких сил. В ней был и Борис Петров, для которого высадка в Феодосии едва не закончилась трагически. Как только судно отвалило от борта крейсера «Красный Кавказ», началась новая бомбежка.

«Крейсер, дав полный ход, уклонился от бомб, одна из которых взорвалась настолько близко к нам, что столб воды обрушился на баркас, – писал Петров. – Заглох мотор, а «Красный Кавказ» был уже на горизонте. С трудом мы вычерпали воду и запустили мотор. К порту шли против ветра, и все в баркасе стали замерзать, так как на нас не было и сухой нитки. Когда приблизились к входу в порт, то увидели, что противник ведет по нему интенсивный артиллерийский огонь и несколько самолетов бомбят порт с малых высот. В воротах между молами вставали фонтаны от разрывов снарядов. Кто-то пошутил: «Неужели нам такой почет?» Однако тут же выяснилось, что не нам. Из порта на полном ходу выскочили два сторожевых катера. Вслед за ними отвернул и наш баркас…

Один из бомбивших порт самолетов увязался за вышедшими в море катерами. Они встретили его дружным огнем из своих пушек и пулеметов. Фашист, видимо, решил с ними не связываться и отыгрался на нас. С высоты не больше 600 метров серия бомб легла очень точно – баркас уместился между разрывами двух соседних бомб. Его опять залило водой, борт пробили осколки. Так что теперь, помня о законе сообщающихся сосудов, не было смысла вычерпывать воду.

Баркас, однако, не тонул, потому что имел воздушные ящики. Мы стояли по пояс в ледяной воде. Мотор, конечно, заглох, и баркас дрейфовал по воле волн на юго-восток – в сторону открытого моря. А температура воздуха была минус 10 градусов, да еще дул холодный, порывистый ветер. Катера ушли, крейсеров не видно, близился вечер…»

Петрову и его спутникам очень повезло, что через некоторое время мимо дрейфующего баркаса случайно проплывал сторожевой катер, ранее удравший из порта[1].

Судьба Бориса Петрова была типичной для офицера сталинского ВМФ. С детства начитавшись книжек про морские сражения и кругосветные плавания и мечтавший о кораблях, в 1931 году он приехал в Ленинград и по комсомольской путевке поступил в Военно-морское училище им. М.В. Фрунзе. Курсанты не только изучали теорию, но и проходили практику в морских плаваниях на шхуне «Практика», учебных кораблях «Комсомолец» и «Ленинградсовет». Все это были еще добротные суда царской постройки, но все учившиеся на них мечтали когда-нибудь попасть на современный боевой крейсер или линкор.

В 1935 году после окончания училища 21-летний лейтенант Петров получил назначение на старый крейсер «Коминтерн». Корабль уже не мог воевать, но много плавал, участвовал в учениях и маневрах. Здесь, в походах по Черному морю, прошло становление Бориса Петрова как штурмана. Затем были служба во Владивостоке и кругосветные плавания. Затем Петров, имевший педагогические способности, некоторое время преподавал в военно-морском училище в Севастополе, а в 1940 году, наконец, был назначен флагманским штурманом Отряда легких сил.

Прибыв-таки в Феодосию и отогревшись, Борис Петров убедился, что большая часть города занята десантниками и можно начинать высадку подкреплений. В ночь на 30 декабря в порт прибыла новая группа транспортов с полками 236-й и 157-й стрелковых дивизий, а через сутки в Феодосии выгрузилась 63-я горнострелковая дивизия. В общей сложности с 26 по 31 декабря в Крым были доставлены 40 000 бойцов, 236 орудий и минометов, 43 танка, 330 автомашин, сотни тонн боеприпасов и военного снаряжения. «Впервые за войну мы испытывали в полной мере чувство победы», – вспоминал один из краснофлотцев.

Между тем утром 31 декабря люфтваффе начали систематические налеты на гавань, в первую очередь атакуя портовые сооружения и суда. Первой жертвой «Юнкерсов» стал стоявший у причала пароход «Красногвардеец», перевозивший лошадей. «Тяжело смотреть, когда гибнут люди, но также тяжело видеть и гибель беспомощных животных на горящем транспорте, – ужасался Борис Петров. – От взрыва бомбы в трюме несколько лошадей взлетели вверх и кусками мяса падали на причал и воду. Я вспомнил детство – табун резвящихся на пастбище коней. Как это было красиво!..»

А на следующий день в Феодосийской бухте был потоплен крупный транспорт «Ташкент» водоизмещением 5552 тонны. Через несколько дней его судьбу разделил «Зырянин» (2593 тонны).

В районе Феодосии, расположенной в глубине огромной бухты, регулярно появлялись, сменяя друг друга, и крупные боевые корабли Черноморского флота. По немецким позициям вели огонь эсминцы, крейсера и даже линкор «Парижская коммуна». Так что целей для авиаударов было предостаточно.

4 января 1942 года крейсер «Красный Кавказ» доставил в Феодосию бригаду ПВО: 12 зенитных орудий 52-К. Во время разгрузки в небе внезапно появились штурмовики Ju-87 из StG77. Условия для атаки были идеальными: в гавани длинный корабль не мог маневрировать, а в порту никакой противовоздушной обороны. В этих условиях пилоты «Штук» просто не могли промахнуться. Крейсер открыл интенсивный зенитный огонь из всех стволов, однако «лаптежники» с воем сирен упорно шли на цель и сбрасывали бомбы с высоты 400–500 метров. В результате сразу четыре бомбы взорвались около борта «Красного Кавказа». В кормовой части корабля образовались три огромные пробоины. Вода начала заливать внутренние помещения, и крейсер начал погружаться с дифферентом на корму. Однако корабль все же смог дать ход и выйти на рейд, но в этот момент в небе снова появились знакомые силуэты самолетов с изогнутыми крыльями. Сделав классический переворот, «Штуки» ринулись на цель. На этот раз одна из бомб взорвалась рядом с кормой. Корабль подбросило из воды, при этом оторвало правый винт и кронштейн левого гребного вала, погнуло и заклинило рулевое устройство. Затем «Красный Кавказ» глубоко осел в воду, а палуба до четвертой башни главного калибра скрылась в волнах.

При попытке дать полный ход обнаружилось, что один вал вращается с недопустимым биением, а другой пошел вразнос. Тем не менее крейсер смог уйти в открытое море и скрыться, благо стояла плохая погода и больше его никто не атаковал. Приняв около 1000 тонн воды, но все же оставшись на плаву, «Красный Кавказ» с трудом смог вернуться на базу.

Это был типичный представитель кораблей, доставшихся по наследству от царского флота. Крейсер был спущен на воду в 1916 году под именем «Адмирал Лазарев». При советской власти был достроен, модернизирован, а в 1932 году получил свое новое название. Имел водоизмещение 9000 тонн и развивал скорость 29,5 узла. Вооружение «Красного Кавказа» состояло из четырех 180-мм орудий главного калибра, 12 орудий калибра 100 мм, 16 зениток, 8 зенитных автоматов, 4 торпедных аппарата. Его родной собрат «Червона Украина» в это время уже лежал на дне в гавани Севастополя, а сам «Красный Кавказ» в марте отправится на ремонт в Поти, где и простоит до августа. Больше в боевых действиях корабль не участвовал. Таким образом, после 4 января в строю остался только один такой крейсер царской постройки – «Красный Крым».

Между тем, закрепившись на своих позициях, советские войска не торопились наступать. Во-первых, у многих командиров после 1941 года был панический страх перед немцами, они считали, что главное – удержать захваченное, а наступать пока рано. Во-вторых, было плохо налажено взаимодействие между частями и между командованием корпусов и полков. Даже флотские отмечали, что в 44-й армии плохо знали обстановку, на картах неверно указывали положение войск, командиры действовали нерешительно, а приказы отдавали неуверенно[2].

А вот немцы не стали медлить. Оправившись от шока, командование 11-й армии и 4-го воздушного флота начало принимать меры.

Бомбардировочная эскадра KG27 «Бёльке» в самом начале нового года получила приказ незамедлительно начать минирование Феодосийского залива и Керченского пролива. Подразделение, как и большинство других, в это время не представляло собой единого целого, а базировалось на четырех разных аэродромах: 1-я эскадрилья – в Фокшанах (Румыния), 2-я и 3-я – в Кировограде, штаб эскадры и III./KG27 – в Херсоне, а вторая группа находилась на отдыхе и переформировании в Ганновере. Эта картина была типичной для люфтваффе зимы 1941/42 года, когда все боеспособные эскадрильи и авиагруппы использовались как пожарные команды на разных участках фронта.

Условия жизни авиаторов в зависимости от места базирования тоже сильно отличались. Лучше всех, по сути как на курорте, жила 1-я эскадрилья. «Помимо столовых у нас были и другие развлечения, – вспоминал один из летчиков. – В казарме был небольшой бар, в котором несколько музыкантов пытались воспроизвести что-то вроде джаза. Были также небольшие, но уютные комнаты. Важной частью досуга был печально известный барак № 20, где в номерах жили «дамы», которые принимали слишком много гостей мужского пола, удовлетворявшие любые потребности, причем всех размеров, форм и темпераментов. Нам, летчикам, даже предоставлялись скидки. Все это было под контролем толстой «мамы», вероятно вышедшей на «пенсию» после активной «службы».

В неплохих условиях жили и экипажи 3-й эскадрильи, базировавшиеся на аэродроме Кировоград-Норд. Ханс Райф, служивший штурманом, только что вернулся из трехнедельного отпуска и 3 января со своим новым пилотом выполнил первый вылет над Крымом: «Я попал в экипаж к лейтенанту Харро Вооге, с которым я потом совершил почти 200 вылетов до осени 1942 года. Особенно зимой, когда эскадрилья порой состояла только из одной или максимум двух машин. Немного неоднозначные чувства охватывали меня во время нашего первого полета, моего 46-го вылета в район Феодосии. Мы атаковали советские войска на побережье, двигавшиеся по дороге из Камыш-Буруна к Феодосии. Я был впечатлен тем, как лейтенант Вооге очень внимательно и без ненужных рисков проделал весь маршрут. Позже я многократно видел, как он проводил дерзкие атаки и всегда полностью контролировал машину даже в критических ситуациях»[3].

Ну а в перерывах между вылетами Райф и Вооге провели несколько экскурсий по городу и окрестным деревням. «Жители жили в соломенных мазанках, однажды мы были приглашены в квартиру, – вспоминал он. – Мы были удивлены уютом внутри этого дома. Убранство было очень ярким, очень чистым и аккуратным, даже несмотря на то, что все: кухня, спальня и гостиная – располагались в узком пространстве вокруг большой печки. На стенах висели многочисленные иконы и семейные фотографии. Окна были обрамлены белыми узкими занавесками с красочной вышивкой вместо штор. Наш разговор с жильцами состоял главным образом из взаимных дружественных улыбок, потому что никто не понимал языка. Зато я узнал, как по-русски «спасибо» и «до свидания».

В Кировограде даже работали два кинотеатра. При этом большинство фильмов демонстрировалось на украинском языке, но были сеансы и со старыми немецкими фильмами, в частности комедия «Гасманн» с Хайнцем Рюхманном в главной роли.

В ночь на 4 января «Хейнкели» 1-й и 3-й эскадрилий совершили первый вылет к Феодосии и Керчи, сбросив около портов мины ВМ1000. Полет проходил в условиях полнолуния, что облегчало ориентировку и обнаружение цели. Однако, поскольку летчики подразделения не имели опыта в минных постановках, не обошлось без накладок. В Феодосийском заливе часть боеприпасов взорвалась при падении на берег, а у Не-111 «1G+FK» над морем отказал один из двигателей, вследствие чего машине пришлось повернуть обратно.

Ну а в группе, летевшей к Керчи, вообще произошел вопиющий случай. На пути к цели под Не-111Н-6 «1G+EH» оберфельдфебеля Карла Розенброка по неизвестной причине взорвалась одна из мин. При этом сразу же, естественно, сдетонировала и вторая ВМ1000, и самолет попросту испарился. «Взрыв был настолько мощным, что в воздухе несколько секунд стоял огненный шар белого цвета, – описывали произошедшее очевидцы. – Затем после исчезновения пламени долгое время над водой виднелся столб черного дыма». В общем, первый блин прошел, так сказать, комом.

На следующую ночь операция была продолжена. Большая часть мин сбрасывалась возле Феодосии, и после второго налета на дне бухты находилось уже около 40 «адских машин».

Советская авиация оказывала значительную поддержку наземным войскам. Истребители вылетали из Севастополя, а как только аэродромы на Керченском полуострове были отбиты, туда также перелетела часть самолетов с Тамани. Это быстро почувствовали на себе и летчики KG27. 5 января в 2 километрах к северо-востоку от Саки советским истребителем был сбит «Хейнкель» из 9-й эскадрильи. При этом бортмеханик и бортстрелок погибли, а пилот и штурман сумели спастись с парашютами. Советские бомбардировщики, действовавшие с авиабаз вблизи Краснодара, также регулярно наносили удары по немецким войскам, городам и дорогам.

Немецкие донные мины были настоящей головной болью советских моряков. Всю войну и на всех морях и даже реках боялись не столько вражеских кораблей и налетов авиации, сколько зловещих «адских машин», залегающих на дне и поджидающих свою жертву. Конструкция и принцип действия мин долгое время были непонятны, а даже когда их удалось более-менее понять, жизнь легче не стала.

Большая часть донных мин оснащалась электромагнитным взрывателем. Вкратце принцип его действия был следующим. После падения на дно автоматически включался прибор, измерявший магнитное поле вокруг мины. После этого взрыватель переключался на боевое положение. Далее мина постоянно контролировала состояние магнитного поля и реагировала на его резкое изменение. Поэтому, когда над «адской машиной» проплывали деревянные баркасы или мелкие катера, она никак не реагировала. Когда же поблизости проходило крупное металлическое судно, это приводило к сильным колебаниям магнитного поля, что и приводило взрыватель в действие. Акустический взрыватель аналогичным образом работал на основе измерения частоты звука.

Параметры работы, а также кратность воздействия, на которую реагировала мина, устанавливались на аэродроме непосредственно перед подвеской к самолету.

Борис Петров с немецкими авиационными минами «встретился» еще в первый день войны в Севастополе. А 2 ноября 1941 года, находясь на крейсере «Ворошилов», он едва не стал их жертвой. Утром порт Новороссийска атаковали пикирующие бомбардировщики Ju-88A из KG51, добившиеся двух прямых попаданий в корму корабля. После этого крейсер, который не мог идти своим ходом, было решено вести в Поти на буксире у крейсера «Красный Кавказ».

«С наступлением темноты (правда, условной, потому что светила почти полная луна) буксиры отвели крейсер от причала и начали разворачивать на выход из порта, – вспоминал Петров. – В это время получили сигнал: «Группа самолетов противника с моря, идет на базу». В Новороссийске сыграли воздушную тревогу. Через несколько минут начали рыскать по небу прожекторы НВО. Затем на юге, где-то в районе мыса Дооб или в бухте Кабардинка, зенитная батарея открыла огонь.

Когда буксиры подводили крейсер к выходным воротам, в районе цементного завода вспыхнуло пламя, раздался мощный взрыв; он был много сильнее, чем от авиабомбы. Взрывная волна достигла крейсера, и находившиеся на наружных боевых постах ощутили, как лицо обдало жаром. Затем сигнальщики обнаружили в луче прожектора опускавшийся парашют. Кто-то крикнул: «Воздушный десант!» Но сразу несколько человек разглядели в бинокли, что на парашюте опускается мина. Вначале казалось, что она приводнится на корме «Ворошилова», потом – упадет на корму, и командир даже отдал приказ открыть огонь по мине из кормовых аппаратов. Однако адмирал отменил эту команду, так как мина была уже над кораблем и ее быстро сносило ветром к носу.

Положение – хуже некуда! Корабль беспомощен – нос уже в воротах мола, ограждавшего порт Новороссийска. Буксиры медленно тянули крейсер, а на мостике смотрели – не зацепит ли мина мачты. Марков даже скомандовал носовому буксиру: «Не работать!», а кормовому: «Сдержать корабль от движения вперед!» Не знаю, кого как, а меня тогда прошиб холодный пот…

Кончилось тем, что мина упала в каких-нибудь ста метрах за воротами мола, чуть слева от фарватера. До этого на берегу прогремели еще два сильных взрыва, но теперь мы уже знали, что это рвутся мины, упавшие на сушу или на воду на очень мелкое место»[4].

5 января в порту Феодосии подорвались на минах транспорты «Ногин» и «Александр Серов». Правда, второй, несмотря на полученные повреждения, остался на плаву. 8 января подорвался на мине эсминец «Способный». При этом погибло 20 матросов и 84 пехотинца. 9 января уже в результате авиаударов «Хейнкелей» KG27 и I./KG 100 на выходе из гавани были потоплены транспорты «Чатырдаг» и «Спартаковец», оба водоизмещением около 900 тонн.

Эти потери были очень серьезными для Черноморского флота. В начале войны в его распоряжении имелось около 110 судов водоизмещением свыше 500 тонн, то есть годных для морских перевозок. До конца 1941 года было потеряно 23 единицы, еще 26 были выведены из строя. Поэтому к началу следующего года в строю находилось уже не более 60 транспортных судов и танкеров, в том числе 50 в пригодном для плавания состоянии. И только за пять дней, с 5 по 9 января, это число сократилось до 44.

7 и 9 января «Юнкерсы» KG51 совершили два налета на Новороссийск – главную базу снабжения советских плацдармов на Керченском полуострове. В первом случае две фугасные бомбы упали в центре города рядом с очередями, стоявшими у магазинов. Было убито 12 человек, 21 получил ранения. Разрушены жилой дом и торговое здание. Во время второго авиаудара немцам удалось уничтожить амбары элеватора и автобусную остановку.

Иногда подразделения, задействованные в Крыму, использовались и на других участках фронта. Так, утром 11 января экипажи 2-й эскадрильи в Херсоне находились в боевой готовности в ожидании приказа на вылет против морских целей. Однако старт так и не состоялся из-за неблагоприятных погодных условий над Черным морем. А в 12.00 поступил приказ провести «вооруженную разведку» в районе к юго-востоку от Курска. Данный вид заданий означал, что бомбардировщики должны прибыть в определенный район, после чего вести там поиск противника и при случае атаковать его. После длительного полета «Хейнкели» смогли обнаружить большую колонну советских войск, после чего с малой высоты сбросили на нее бомбы и обстреляли из пулеметов. Кроме того, были получены ценные разведданные.

На первый взгляд такой способ использования двухмоторных бомбардировщиков, по сути для булавочных уколов, может показаться необоснованным. Однако в действительности именно он позволял немцам с помощью ограниченных сил наносить множественные удары по противнику по всему огромному фронту. При этом ни один самолет ни дня не простаивал. Появляясь то тут, то там, то большими группами, то по 2–3 машины, люфтваффе оказывали посильную помощь своим обороняющимся частям и наносили в совокупности немалый вред наступающей Красной армии.

13 января «Хейнкели» из KG27 бомбили Севастополь, а на следующий день – Керчь. В первом случае бомбардировщики были атакованы восемью И-16, однако смогли легко оторваться от них. А вот в районе Керчи пропал без вести Не-111 «1G+CR» фельдфебеля Ханса-Гюнтера Поля из 7-й эскадрильи[5]. Потоплен транспорт «Батайск».

Помощь от Лёра

Между тем действия Черноморского флота, осуществлявшего снабжение советских войск в Крыму и обстреливавшего побережье, также активность ВВС РККА вызывали большую озабоченность германского командования. Было ясно, что без массированной поддержки люфтваффе проблемы 11-й армии не решить.

В связи с этим 15 января в Сарабус прибыл командующий 4-м воздушным флотом генерал-оберст Александр Лёр. Там он встретился с Манштейном, войска которого только что перешли в контрнаступление в районе Феодосии. Ознакомившись на месте с обстановкой, Лёр пообещал оказать помощь. Вернувшись в штаб флота в Полтаву, он провел короткое совещание, по итогам которого было решено создать Специальный штаб «Крым» (Sonderstab Krim). Во главе его был поставлен 49-летний генерал Роберт фон Грайм, ранее командовавший V авиакорпусом.

В его распоряжение были переданы сразу несколько подразделений: 4-я эскадрилья дальней разведки Aufkl. Gr.122, Stab, и III./JG77 (истребители Bf-109), II. и III./StG77 (штурмовики Ju-87), III./KG27 «Бёльке» (бомбардировщики Не-111Н) и III./KG51 «Эдельвейс» (бомбардировщики Ju-88A-4), а также I./KG100 «Викинг», недавно вернувшаяся с отдыха и созданная на основе специализированной авиагруппы цельфиндеров KGr.lOO «Викинг». Кроме того, Специальному штабу «Крым» было оперативно подчинено и недавно сформированное Авиационное командование «Зюд» (Fliegerfuhrer Sud), которое возглавлял оберет Вольфганг фон Вилд[6]. Оно координировало действия летающих лодок Bv-138 и гидросамолетов Ar-196[7].

Силы и средства, собранные под руководством фон Грайма, выглядели значительными только на бумаге. В перечисленных подразделениях не хватало самолетов, а поставка боеприпасов и топлива, а также техническое обслуживание сталкивались с большими проблемами из-за необычайно суровой зимы. Взлетно-посадочные полосы в Сарабусе, Херсоне и Николаеве приходилось постоянно очищать от снега и грязи. Запуск двигателей в большинстве случаев осуществлялся с помощью импровизированных обогревателей, часто сделанных из бочек из-под бензина. К ним были подведены длинные, гибкие трубы, которые направляли тепло на двигатели и рули. Для предохранения от замерзания стекол кабин были придуманы специальные деревянные коробы, которые попросту надевались на нос самолетов. Перед вылетом в специальное отверстие вставлялся шланг от печки. Топливо и гидравлические жидкости тоже нередко приходилось подогревать перед заливкой в системы самолета.

Условия жизни экипажей были не лучшими. В большинстве своем они проживали в плохо отапливаемых помещениях, постоянно страдая от снега и метелей. В результате летчики страдали не только от обморожения, но и от нервного истощения.

Впрочем, такое положение было характерно для всего Восточного фронта. По состоянию на 10 января 1942 года здесь насчитывался в общей сложности 1591 самолет всех типов, из которых только 633 (40 процентов) были пригодны к полетам.

Первой крупной операцией Специального штаба «Крым» стала поддержка наступления 11-й армии на Феодосию. «Мессершмитты» из JG77 вели бои с истребителями, а бомбардировщики и штурмовики атаковали скопления советских войск, артиллерийские батареи и взлетно-посадочные полосы. Кроме того, постоянным авиаударам стала подвергаться гавань Феодосии, другие порты на Черноморском и Азовском побережьях, а также пути снабжения через Керченский пролив.

Так, 16 января в 9.00 в Херсоне стартовали бомбардировщики III./KG27, а в 11.00 уже из Кировограда взлетели самолеты I./KG27. При этом первые атаковали порт Феодосии, а вторые – позиции советских войск вокруг него. Над целью по «Хейнкелям» велся сильный зенитный огонь, в результате которого Не-111 «1G+FL» из 3-й эскадрильи получил повреждения, но сумел вернуться на базу с раненым бортмехаником, а вот унтер-офицеру Вальтеру Шаллесу из 9-й эскадрильи пришлось сажать свой «1G+AT» на брюхо недалеко от линии фронта[8]. 2-я эскадрилья бомбила прибрежную дорогу, с малой высоты сбрасывая на колонны советских войск осколочные бомбы. Советских истребителей в воздухе замечено не было, по «Хейнкелям» велся только артиллерийский и ружейный огонь.

Тем временем советский флот продолжал нести потери. На рассвете 16 января, покидая порт после ночной разгрузки, на донной мине подорвался и затонул пароход «Жан Жорес» водоизмещением 3972 тонны. Погибло 40 моряков.

17-го числа налеты на Феодосию продолжились. В частности, 5 Не-111 из II./KG27 снова выступали в роли штурмовиков, с бреющего полета сбрасывая осколочные бомбы и ведя огонь из пулеметов. При этом ответным огнем с земли на одном из самолетов был тяжело ранен штурман лейтенант Лоренц.

В этот же день одиночный бомбардировщик фельдфебеля Хазелбаха из того же подразделения вел вооруженную разведку в районе юго-восточнее Курска. При этом «Хейнкель» не только собрал ценные разведданные для 6-й армии, но и периодически сбрасывал бомбы на обнаруженные советские войска и транспортные средства в нескольких населенных пунктах и в открытом поле. Следующие два дня самолеты KG27 бомбили железную дорогу, ведущую в Керчь, а также сам город.

Тем временем уже 18 января немцы снова заняли Феодосию. После этого войска Манштейна достигли Парпачского хребта, где советские войска успели создать сильную линию обороны. Для прорыва укреплений требовалась их непрерывная бомбардировка в течение многих дней.

Глава 2

ПАРПАЧСКОЕ СТОЯНИЕ

«Иван может стрелять очень хорошо!»

Однако как раз в это время в 400 километрах к северу возник новый кризис. Советские войска форсировали реку Северский Донец по обе стороны от города Изюма. Вскоре им удалось расширить захваченный плацдарм на 80 километров в глубину и на столько же по фронту.

В связи с этим генерал-оберст Лёр приказал сконцентрировать все имеющиеся самолеты против советского прорыва, в полосе действий 17-й армии. Командованию Специального штаба «Крым» пришлось временно передать полученные подразделения для выполнения этой задачи. I. и III./KG27 в течение месяца не появлялись над Черным морем, также полностью переключившись на район Изюма. А вернувшаяся из Германии II./KG27 майора Гюнцеля была переброшена на аэродром Коровье Село, где включилась в операцию по снабжению немецких войск, окруженных в районе Холма и Демянска.

В результате непрерывных бомбардировок люфтваффе наступление в районе Изюма было вскоре остановлено. Советские войска смогли вбить небольшой клин в немецкую оборону, однако дальше продвинуться не смогли. Зато в Крыму 51-й и 54-й армиям удалось прочно закрепиться на Парпачском хребте. И бои здесь приняли позиционный характер.

Между тем Грайм принимал активные меры для улучшения авиационной инфраструктуры вверенного ему участка. Была постепенно налажена доставка топлива, боеприпасов, запасных частей и другого необходимого. Операциям над Крымом и Черным морем по-прежнему мешала плохая связь, нехватка наземного персонала и радиостанций. Кроме того, существующие аэродромы на Крымском полуострове не были приспособлены для крупномасштабных операций. Строительных материалов и оборудования не хватало также для строительства импровизированных взлетных полос. В результате бомбардировщикам приходилось действовать из Херсона и Николаева. Это приводило к увеличению полетного расстояния до цели и снижению бомбовой нагрузки. Ко всему прочему большую часть января и февраля во всем регионе стояла пасмурная погода и туманы, дополняемые сильными ветрами и метелями.

Многие из имевшихся подразделений не были надлежащим образом подготовлены для поставленных задач. К примеру, летчики I./KG100, ранее выполнявшие роль цельфиндеров, не имели навыков по сбросу донных мин и не умели атаковать корабли в открытом море. Из-за проблем с поставками не хватало подходящих бомб и взрывателей. Пилоты III./KG51 тоже были обучены тактике авиаударов по кораблям, но группе также не хватало бомб. К тому же ей приходилось действовать с неподготовленного и находящегося в плохом состоянии аэродрома Саки. В результате пикирующие бомбардировщики вынуждены были действовать только мелкими группами с большой периодичностью. Отсутствие специализированного навигационного оборудования и надлежащим образом оборудованных аэродромов с навигационными маяками, огнями, обозначавшими границы летного поля и т. д., также сорвало планы массированных ночных налетов на гавань Севастополя.

11 февраля по личному приказу рейхсмаршала Геринга Специальный штаб «Крым» был распущен. Подразделения, взятые из V авиакорпуса, вернулись в его подчинение. А два месяца спустя штаб корпуса стал ядром для формирования Авиационного командования «Ост», которое возглавил все тот же фон Грайм. За короткое время своего существования Специальный штаб «Крым» отчитался об уничтожении 67 самолетов, из которых 23 были сбиты в воздухе. А также о потоплении и тяжелом повреждении кораблей общим водоизмещением 25 000 тонн. Также бомбардировками были причинены значительные повреждения порту Керчи и Камыш-Буруна. Из наземных целей уничтоженными числились 335 автомобилей и конных повозок, 14 артиллерийских батарей (в том числе 3 зенитные), 14 железнодорожных поездов, 7 локомотивов, 10 бензовозов, один склад снабжения и т. д.[9]

Геринг также передал оставшиеся в Крыму подразделения в подчинение Авиационному командованию «Зюд» во главе с Вольфгангом Вилдом. Последний рьяно взялся за дело. Основными задачами авиации, которые Вилд согласовал с Эрихом Манштейном, являлись: постоянная бомбардировка Парпачских позиций, Керчи и предотвращение новых десантов на полуостров.

Бомбардировщики ежедневно бомбили бункеры и полевые укрепления, а также прифронтовые коммуникации. Самолеты-разведчики осуществляли постоянное наблюдение за всем Крымским побережьем и просторами Черного моря. При этом летающие лодки и гидросамолеты действовали в прибрежных районах, а «Юнкерсы» Ju-88D летали от северного побережья Азовского моря до Турции. Вилд также приказал осуществлять систематические налеты на Севастополь, Керчь, Камыш-Бурун, Анапу, Туапсе и Новороссийск.

Авиационному командованию «Зюд» очень пригодилась помощь I./KG100. После переформирования из отдельной специализированной авиагруппы, в прошлом игравшей важную роль в налетах на Англию, Москву и другие важные цели, подразделение все же сохранило статус элитного. Формально входя в состав эскадры KG 100 «Викинг», ее первая группа единственная воевала на Восточном фронте и была фактически самостоятельной боевой единицей. В ее состав, по большей части, входили опытные экипажи и наиболее талантливые летчики. В первую очередь командир 1-й эскадрильи обер-лейтенант Ханс Бётхер.

Группа с 12 января базировалась на румынском аэродроме Фокшаны и в течение 10 дней занималась минированием портов Феодосии и Керчи. Затем ее на короткое время перебросили в Кировоград. Оттуда «Хейнкели» летали бомбить железнодорожные станции в Купянске и Валуйках восточнее Харькова, а с 30 января группа надолго обосновалась в Крыму на аэродроме Саки.

Согласно записям в летной книжке Бётхера, 18 февраля он совершил налет на Керчь, сбросив на нее одну фугасную бомбу SC500 и 16 осколочных SD50. При этом «Хейнкель» подвергался атаке трех истребителей. Это был «юбилейный», 100-й боевой вылет летчика. Через два дня Бётхер в Керченском проливе с высоты 30 метров атаковал транспорт водоизмещением 2000 тонн, сбросив на него пять фугасных бомб. По сообщению экипажа, судно затонуло в течение 15 минут. А 23-го числа целью Бётхера стал ранее поврежденный им же танкер в гавани Керчи. Во время первого захода Не-111 сбросил на судно бомбу SC250, а затем еще одну 500-кг бомбу. В результате танкер был окончательно выведен из строя и затонул на мелководье. 25 февраля Бётхер сбросил 15 бомб SC50 на советские войска вокруг Керчи[10].

О размахе боевой работы Авиационного командования «Зюд» говорят данные за 24 февраля. В течение дня в воздух поднималось в общей сложности 97 самолетов, в том числе 47 истребителей, 26 штурмовиков, 23 бомбардировщика и 1 разведчик.

Сначала в ночь на 24 февраля девять Не-111 из 3-й эскадрильи KG27 совершили налет на Севастополь, сбросив зажигательные бомбы на судостроительные верфи. В результате произошли два крупных взрыва и в нескольких местах возник пожар. При этом удар, по всей видимости, застал силы ПВО врасплох. «Мы сбросили наши зажигательные бомбы SCI 000 почти без противодействия зенитных орудий и прожекторов, – вспоминал Ханс Райф. – При этом я атаковал специальную цель – док на восточной окраине бухты Северная. После взрыва 1000-кг бомбы там вспыхнуло огромное пламя, затем произошел еще один большой взрыв, а пламя было отчетливо видно даже через час после вылета. Мы приземлились в Херсоне и только на следующее утро перелетели в Кировоград»[11].

С 6.00 до 17.10 Bf-109 из JG77 вели бои с советской авиацией. При этом часть «Мессершмиттов» выделялась для разведки погоды, защиты аэродрома Саки, разведки над Севастополем, а также сопровождения пикирующих бомбардировщиков Ju-88 и штурмовиков Ju-87. Два десятка «Штук» из StG77 наносили удары по артиллерийским батареям в районе Семисотки, Ак-Моная и на Парпачской линии, добившись прямых попаданий во многие из них.

В 9.10 8 Ju-88A от III./KG51 поднялись в воздух для атаки линкора «Парижская коммуна». Последний был недавно замечен в гавани Севастополя и, по некоторым данным, мог находиться возле побережья Крыма. Специально для этого к фюзеляжам были подвешены тяжелые бомбы SC1000. Однако, когда «Юнкерсы» прибыли в район крепости, обнаружить указанный корабль им не удалось. В то же время бомбардировщики попали под сильный зенитный огонь и были атакованы истребителями. Однако потерь не понесли и в итоге атаковали недалеко от Севастополя «тяжелый крейсер». Согласно донесениям летчиков, им удалось добиться попадания в кормовую часть корабля и поджечь его.

В то же время 5 Не-111Н из I./KG100 в течение дня были отправлены на различные одиночные миссии. Два «Хейнкеля» искали замеченный у побережья военный корабль, обнаружить который не удалось. В результате бомбы были сброшены на запасную цель – один из аэродромов. Попутно один из «Хейнкелей» обстрелял из пулеметов случайно оказавшуюся поблизости летающую лодку МБР-2. По докладу экипажа, та загорелась и ушла со снижением. Третий Не-111 безуспешно искал конвой противника. Еще два бомбардировщика провели ночной налет на центр Севастополя, сбросив на него бомбы особой мощности SC1800. При этом один самолет был поврежден в результате атаки ночного истребителя.

В 15.35 Ju-88D из IV.(F)/122 отправился на разведку портов Севастополя, Керчи, а также Новороссийска, Анапы и Туапсе на побережье Кавказа. Экипаж сообщил о наличии в Севастополе тяжелого крейсера, который, по всей видимости, и атаковали «Юнкерсы» из эскадры «Эдельвейс». Аэрофотосъемка также показала наличие 30 самолетов противника на аэродроме в Анапе. Что касается линкора «Парижская коммуна», то он был-таки обнаружен в Новороссийске вместе с лидером, тремя эсминцами и различными небольшими судами[12].

Вице-адмирал Октябрьский приказал отныне проявлять крайнюю осторожность в районах, патрулируемых люфтваффе. Если раньше корабли часто и практически в открытую производили обстрелы побережья, то теперь эсминцы и лидеры могли проводить артиллерийские стрельбы только ночью и во время движения. Использование старых крейсеров для огневой поддержки разрешалось только тогда, когда плохие погодные условия мешали действиям авиации. Использование линкора и новых крейсеров разрешалось только с личной санкции командующего.

27 февраля после довольно тщательной подготовки и доставки подкреплений советские войска на Парпачском хребте перешли в наступление. Восемь стрелковых дивизий поддерживали две танковые бригады с большим количеством тяжелых танков КВ-1. Одновременно с этим нанесла удары Приморская армия из Севастополя, но пробить кольцо окружения последней не удалось.

В течение первых двух дней плохая погода помешала Авиационному командованию «Зюд» наносить удары по противнику. 27-го числа только три самолета поднимались в воздух, два из которых занимались поиском пропавшего ранее экипажа бомбардировщика. Еще один торпедоносец вылетал к Севастополю, однако из-за плохой видимости не смог выполнить задание.

Торпедоносная авиация люфтваффе на Черном море была представлена 6-й эскадрильей KG26 «Лёвен», которая с декабря 1941 года базировалась на крымском аэродроме Саки. Летала она на обычных бомбардировщиках Не-111Н-6, которые отличались лишь наличием держателей для двух торпед и специального прицела для торпедометания. При этом использование подразделения для сброса бомб не исключалось. Фактически это были не торпедоносцы, а именно бомбардировщики, приспособленные для торпедных атак.

Только к марту в составе люфтваффе появилась первая полноценная эскадра торпедоносцев – KG26. При этом первая и третья группы отправились на север – в Норвегию, a II./KG26 с начала марта обосновалась в Крыму.

Тем временем на помощь немцам неожиданно пришла погода. 29 февраля началось резкое потепление, вследствие чего передвижение наземных войск оказалось попросту невозможным. А 1 марта люфтваффе наконец принялись за дело. В этот день было выполнено в общей сложности 120 самолето-вылетов, в том числе 53 истребителями, 40 штурмовиками и остальные бомбардировщиками. Основной удар наносился по району вокруг Тулумшака, где оборонялась румынская дивизия. Завывая сиренами, «Штуки» пикировали на советские танки и вывели из строя 13 из них. Сам поселок Тулумшак и его окрестности также подвергся нещадной бомбардировке. А после удара пикирующих бомбардировщиков Ju-88 вся деревня полыхала в огне. Потери немецкой авиации за 1 марта составили один самолет. Это был Ju-88A из III./KG51.

Три торпедоносца патрулировали вдоль побережья Крыма. При этом один экипаж сообщил о безуспешной атаке транспорта водоизмещением 5000 тонн. Однако, по данным летчиков, упав в воду, торпеды преждевременно вышли из строя. Фактически речь шла о транспорте «Курск», который шел из Камыш-Буруна в Новороссийск. На его борту находилось 1100 раненых красноармейцев[13].

В течение следующих двух дней немецкие самолеты продолжали наносить удары по советским войскам. При этом, согласно сообщению II./KG26, возле побережья Кавказа двумя торпедами был потоплен транспорт водоизмещением 6000 тонн. Фактически же «Хейнкели» атаковали транспорт «Фабрициус» (2434 брт), который перевозил из Новороссийска в Камыш-Бурун 700 солдат, 6 минометов, 1200 тонн фуража, 20 лошадей и 12 повозок. Судно было атаковано со стороны берега с дистанции 300–500 метров. Однако судно не затонуло и выбросилось на мель в 150 метрах от берега.

Потери Авиационного командования «Зюд» в течение двух суток составили всего один Bf-109.

Попутно немецкие бомбардировщики постоянно бомбили порт Керчи и сам город – основную базу снабжения Крымского фронта. При этом была применена уже многократно доказавшая свою эффективность система наведения на цель по радиолучу. На северо-западном побережье Азовского моря был установлен радиопередатчик, посылавший узконаправленный сигнал на Керчь.

Держась в его створе, «Хейнкели» даже в плохую погоду выходили точно на цель. «2 марта 1942 года был ночной налет на Керчь, – вспоминал Ханс Райф. – После первоначальной хорошей погоды, за Днепром мы попали в снег и ледяной дождь, который шел на высоте между 2000 и 4000 метров. Однако радионаведение работало независимо от атмосферных явлений. Во всяком случае, мы прошли прямо над целью. Па обратном пути мы должны были приземлиться в Николаеве. Однако там и в Херсоне была низкая облачность, и лейтенант Вооге решил лететь в Запорожье, где погода была лучше»[14].

A4 марта во время налета на Керчь у Не-111Н-6 «1G+HK» лейтенанта Херберта Баумгартнера из 2-й эскадрильи KG27 отказал один из двигателей. На базу самолет так и не вернулся, и весь экипаж был объявлен пропавшим без вести. Однако через некоторое время советская фронтовая газета опубликовала письмо пленного летчика лейтенанта Баумгартнера, который призывал своих коллег отказаться от войны и переходить на сторону Красной армии. В публикации также сообщалось, что «Хейнкель» совершил вынужденную посадку на брюхо в районе Ленинска. Штурман и бортрадист при этом погибли, а пилот и бортмеханик «с радостью» сдались в плен. Это была в общем-то типичная история, многочисленные письма и обращения пленных немцев, в том числе и летчиков, регулярно появлялись в советских газетах с первых дней войны. Ранее летчики KG27 уже читали в «Правде» письмо бывшего командира первой группы Лессманна, который попал в плен 28 декабря прошлого года.

Тем временем к вечеру 5 марта наступление Красной армии постепенно выдохлось.

7 и 14 марта III./KG27 совершила два ночных налета на Новороссийск. Порт имел очень сильную ПВО, в чем некоторые летчики убедились на своем опыте. В ходе первой атаки пропал без вести Не-111Н-6 «1G+AO» командира 9-й эскадрильи гауптмана Вальтера Гроссбергера. Что конкретно стало причиной, так и осталось неизвестным.

По данным службы МПВО, на город было сброшено около 1000 зажигательных бомб, 7 SC250 и одна осветительная бомба. В результате сгорело 8 домов, было разрушено 140 метров железнодорожных путей, 300 метров электросвязи и 700 метров электроосвещения, еще три дома получили мелкие повреждения.

А второй налет едва не стал последним для Не-111Н-6 «1G+CS» унтер-офицера Роберта Вольфрама из 8-й эскадрильи.

«Сильная оборона, поэтому бомбардировка производится с большой высоты, – докладывал в рапорте штурман бомбардировщика унтер-офицер Ханс Цильх. – После относительного захода и бомбардировки мы решили также по прямой лететь домой. Бортмеханик сообщает о бомбардировке на командный пункт. Внезапно зенитный огонь значительно уменьшается и яркий свет захватил нас. Одновременно мы попадаем в целую кучу огней, и машина стала блестеть ярким светом… Не атакуют ли нас ночные самолеты-истребители иванов? Да! Мы даем полный газ, но они уже видят нас из темноты и поймали нас. Бортмеханик кричит вслух. Несколько реактивных снарядов пролетели левее нас. Мы все еще находимся в свете прожектора, и с земли по нас никто не стреляет. Следует новая атака, а мы стреляем из пулеметов, целясь по вспышкам выстрелов. Внезапно из темноты сверху показывается истребитель. Русские имеют хороший ночной истребитель? Это «Харрикейн» английского производства. «Охотник» появляется и исчезает в темноте. Теперь мы вышли из света прожекторов, и начинается зенитный огонь. Внезапно левый двигатель останавливается! Мы теряем высоту, кошмар, но она еще достаточна. Винт двигателя перестал вращаться. Мы не знаем, почему это произошло.

Обратный полет над Черным морем с неработающим мотором был нелегким. Наш бортмеханик сообщает наше положение на командный пункт, и посадка проходит нормально. После этого мы осмотрели двигатель. Оказалось, что на самом деле тяжелый русский зенитный снаряд калибра 7,62 см повредил масляный радиатор! Иван может стрелять очень хорошо!

Мы долго думали и обсуждали, почему русский летчик помахал нам и не сделал повторного нападения. Кто знает?»

Во время вылета получили ранения бортмеханик и бортстрелок[15].

Командир 1-й эскадрильи KG100 Ханс Бётхер, которому 1 марта было присвоено звание гауптмана, также продолжал свою боевую работу в Крыму. 5 марта он в течение четырех часов летал над Черным морем и атаковал пятью бомбами SC50 советскую подводную лодку, шедшую в надводном положении. А после шестидневного перерыва он совершил очередной налет на гавань Керчи, сбросив на нее четыре 250-кг фугаски. На следующий вечер Не-111 Бётхера снова появился над Керчью, на этот раз на многострадальный город с высоты 2800 метров посыпались 17 фугасных бомб.

Тем временем 13 марта войска Крымского фронта снова перешли в наступление. В результате на нескольких участках фронта сложилась весьма критическая ситуация. Немцам пришлось бросить в бой даже только что сформированную 22-ю танковую дивизию. Последняя едва прибыла на фронт и с ходу была брошена отражать атаки. Дивизия сразу понесли большие потери (32 танка были подбиты за несколько часов), тем не менее само ее присутствие на фронте добавило сил обороняющимся.

Ну а решающий вклад снова внесли люфтваффе. Благодаря тому, что положение в районе Изюма к концу месяца стабилизировалось, для операций в Крыму удалось привлечь часть подразделений из IV авиакорпуса. В том числе «Штуки» и тяжелые истребители Bf-110. Штурмовики непрерывными ударами вывели из строя десятки танков и грузовиков, разрушили множество бункеров, артиллерийских батарей и других объектов. Ну а Ханс Бётхер с 14 по 15 марта нанес четыре авиаудара по наступающим советским войскам, сбросив на них в общей сложности четыре фугасные и 64 осколочные бомбы. Стандартная загрузка Не-111 во время таких операций состояла из одной SC500 и 16 SD50. А16 марта «Хейкель» Бётхера опять бомбил Керчь[16].

Между тем 12 марта Главное командование люфтваффе отдало приказ для 4-го воздушного флота о приоритете целей. Главными объектами операций на Черном море должны были оставаться порты Севастополя, Керчи и Камыш-Буруна и подходы к ним. Цели, не имеющие прямого отношения к снабжению крепости, в том числе Новороссийск и др., нужно было атаковать в последнюю очередь. Основной задачей авиации был четко обозначен срыв снабжения Севастополя. «Фюрер ожидает, что отныне снабжение Севастополя и судоходство вокруг него должно прекратиться», – говорилось в приказе.

Оберет Вилд в рамках полученных инструкций решил проводить атаки советских судов методом быстрых последовательных нападений небольшими группами бомбардировщиков или торпедоносцев. Аналогичным образом стали планироваться и авиаудары по Севастополю и другим портам.

18 апреля во время полета над Черным морем обер-лейтенант Бётхер обнаружил советский конвой, направлявшийся в Севастополь. Фактически это были танкеры «Серго» и «Передовик» в охранении крейсера «Красный Кавказ» и эсминца «Незаможник». Бётхер сбросил на суда пять фугасных бомб, а затем сохранял контакт с ним до тех пор, пока не появились другие бомбардировщики и торпедоносцы II./KG26. По советским данным, конвой был атакован девять раз, однако все сброшенные бомбы и торпеды не достигли цели[17].

20 марта после долгого перерыва немецкие самолеты нанесли авиаудар по судам, разгружавшимся в порту Севастополя. К этому времени благодаря постоянным поставкам с материка противовоздушная оборона города стала одной из самых сильных в стране. «Сопровождение «Штук» на Севастополь. Черт возьми, это был фейерверк! – писал в дневнике оберлейтенант Хайнрих Сец из III./JG77. – Все воздушное пространство прикрыто огнем». Тем не менее штурмовики добились успеха. В результате близких попаданий был тяжело поврежден стоявший у причала танкер «Серго» водоизмещением 7600 тонн. На судне выгорели носовые помещения, но силовая установка уцелела, поэтому оно через некоторое время смогло своим ходом уйти на Кавказ.

Правда, не всегда намеченные операции шли гладко. К примеру, 21 марта I./KG27 «Бёльке» получила приказ совершить налет на Керчь. Однако вылет прошел несколько не по плану. «Несмотря на относительно хорошую погоду, лидирующее звено испытало трудности в поисках города, – писал в рапорте Ханс Райф из 3-й эскадрильи. – Как сумасшедшие мы кружили в пространстве Таманская – Темрюк – Новороссийск, где большинство экипажей в конечном итоге от отчаяния разбросали свои бомбы. Наконец, мы все оказались примерно в 25 километрах к северо-западу от г. Керчь. Нам уже было не до «дисциплины» и маневров, поэтому наши бомбы попадали на конечной станции и промышленных предприятиях на восточной окраине Керчи. Тяжелые зенитки несильно беспокоили нас здесь. Просто интересно, почему внимательные русские истребители не поймали нас над морем. Может быть, они приняли нас за красные бомбардировщики, которые практикуют полет на высоте 4000 метров».

Отразив удары Красной армии, командующий 11-й армией Эрих Манштейн сам планировал, как ему побыстрее закончить затянувшуюся Крымскую кампанию. Генерал-оберст так же, как и Гитлер, понимал, что для успеха в первую очередь необходимо окончательно изолировать полуостров от внешнего мира, прекратить или свести к минимуму снабжение оставшихся на нем советских войск.

Важную роль в этой задаче играла воздушная разведка. Манштейн попросил проводить подробную аэрофотосъемку вражеских укреплений, мобилизационных пунктов, складов и транспортных маршрутов по территории Крыма, а также морских путей, аэродромов и дорог на Северном Кавказе.

Основную работу в этом направлении по-прежнему выполняла 4-я эскадрилья Aufkl.Gr. 122. К примеру, 25 марта Ju-88D сфотографировали порты Керчи, Севастополя, Камыш-Буруна и Таманской, шоссе вдоль побережья Кавказа от Новороссийска до Туапсе, а также советские аэродромы и железнодорожные станции на северо-западном Кавказе (Крымская, Краснодар и Кропоткин).

Дальние разведывательные вылеты над Черным морем также выполняла 2-я эскадрилья группы дальней разведки при главнокомандующем люфтваффе (2./Aufkl.Gr.Ob.d.L.). Подразделение под командованием гауптмана Клауса Притцеля базировалось в Николаеве и занималось стратегической разведкой. В феврале – апреле основной задачей эскадрильи был контроль за передвижениями и местами базирования советского Черноморского флота. Объектами аэрофотосъемки были порты Новороссийска, Туапсе, Сухуми, Поти и Батуми. «Последний порт Батум был всего в 20 км от турецкого побережья, – вспоминал бортрадист Макс Лагода. – Он имел для нас особое стратегическое значение до конца года, потому что он находился рядом с Турцией. В случае чего мы могли уйти туда и интернироваться. Никто не хотел оказаться в русском плену, скорее мы были готовы приземлиться в Турции. Эта тема часто обсуждалась товарищами из летного персонала после боевых вылетов».

Маршруты полетов проходили от Новороссийска вниз вдоль побережья до Батуми. Порты имели довольно сильную противовоздушную оборону, поэтому из каждого из них по разведчикам велся сильный зенитный огонь. Высота полетов составляла не менее 8 километров. Главную опасность для самолетов представляли истребители, однако не стоило забывать и о зенитках. «Зачастую мы проходили над городом или портом на высоте 8000 метров, не сосредоточившись на зенитках, а лишь осматривали небо в поиске истребителей. В то же время внезапно раздавалась серия разрывов тяжелых зенитных снарядов в непосредственной близости от машины, – рассказывал Лагода. – Каждый большой город с военно-морской базой имел соответствующие аэродромы, по крайней мере, простые полевые аэродромы. Это были временные площадки, где истребители могли взлетать прямо с земли и в любое время. Пролетать над Сухуми, Поти и Батуми зачастую было очень неприятно. Стоящие там корабли стреляли по нас шквальным огнем. Если он был достаточно опасным, мы летели в западном направлении в сторону моря. Затем через 10 минут ложились на прежний курс»[18].

Дойдя до турецкой границы, «Юнкерсы» поворачивали на северо-запад и над морем летели обратно в Николаев.

«Светлый великан» против Туапсе

Еще 14 марта, выполняя соответствующее поручение фюрера о срыве снабжения Севастополя, в Николаев прибыл командир I./KG30 «Адлер» оберлейтенант Вернер Баумбах.

Его фамилия точно соответствовала его роду деятельности. Один из самых известных пилотов бомбардировочной авиации, он еще два года назад, во время Норвежской кампании, заслужил славу специалиста по атаке морских целей. Тогда Баумбаху и его коллегам удалось серьезно повредить британский тяжелый крейсер «Саффолк», эсминец «Киплинг», затем французский крейсер «Эмиль Берти». Он лично всадил бомбу в линкор «Худ» – флагман королевского флота. Затем была битва за Англию, минирование Темзы, налеты на Лондон. А с января по июнь 1941 года Баумбах отправил на дно корабли общим тоннажем 200 000 брт, за что 14 июля был награжден дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. Именно после этого он возглавил вооруженную пикирующими бомбардировщиками Ju-88A I./KG30, которая в основном специализировалась на атаках морских целей, а с лета 1941 года начала бомбардировки Мурманска и советских кораблей в Баренцевом море. «Там, где были корабли, там отныне был и «светлый великан», – говорил один из товарищей Баумбаха.

В Крым он прибыл по личному приказу начальника Генерального штаба люфтваффе генерал-оберста Ешоннека. Тот напутствовал Баумбаха: мол, фюрер лично приказал прервать снабжение Севастополя по морю. Поскольку Баумбах сам летал на Ju-88A и был специалистом именно по атакам с пикирования, то наиболее подходящим подразделением для стажировки ему показалась III./KG51 гауптмана Эрнста фон Бибры, базировавшаяся в Николаеве.

До этого эскадра «Эдельвейс», на счету которой был крейсер «Червона Украина», потопленный в гавани Севастополя 12 ноября 1942 года, тем не менее не сильно преуспела в атаках транспортов. Экипаж оберлейтенанта Клауса Хёберлена, в течение зимы находившегося на излечении после ранения в ногу, долгое время летал на задания с другими пилотами, в том числе с командиром группы фон Биброй. Тот неоднократно атаковал различные суда, но не мог добиться даже близких попаданий. Однажды сброшенные с пикирования три 500-кг бомбы упали настолько далеко от цели, что удрученный Бибра всю обратную дорогу до аэродрома молчал, а после приземления устроил разнос летчикам: «Пошли вы все трое к дьяволу, я не понимаю, что происходит с вами!»[19]

Сам Хёберлен вернулся в III./KG51, в которой он служил адъютантом, как раз перед визитом Баумбаха. Его карьера была не столь впечатляющей, но вполне типичной для молодого поколения немцев, с энтузиазмом воспринявшего речи Гитлера и захваченного авиационной романтикой 1930-х годов. Хёберлен поступил в авиационную школу сразу после создания люфтваффе, а 1 апреля 1937 года в звании оберфенриха его зачислили в III./KG255. Как и все будущие пилоты бомбардировщиков, за время обучения и практики он успел полетать на 27 типах самолетов, от допотопных Do-XI, Не-45 и FW-44 до новейших Ju-87 и Не-111. Однако поучаствовать в боевых действиях ему было суждено только осенью 1940 года. До этого Хёберлен занимал различные штабные должности, а 7 октября 1940 года, после переучивания на пикирующий бомбардировщик Ju-88, стал адъютантом III./KG51.

После этого молодой пилот оказался в самой гуще событий. Налеты на Лондон, «выжигание» Ковентри, потом Югославия, Греция и, наконец, «Барбаросса». В течение лета – осени 1941 года «Юнкерсы» с эмблемой горного цветка поддерживали наступление группы армий «Юг», бомбили позиции советских войск, железные дороги, переправы через Днепр, Перекопский перешеек и, наконец, Севастополь. III./KG51 понесла довольно большие потери по сравнению с другими подразделениями, однако сбивали по большей части молодые, неопытные экипажи. Хёберлен же вплоть до своего ранения 26 ноября всегда выходил сухим из воды.

Вернувшийся в свое подразделение Хёберлен так описывал Баумбаха: «У нас несколько дней находился один из самых известных летчиков люфтваффе гауптман Вернер Баумбах, он прибыл в нашу группу, чтобы участвовать с нами в некоторых операциях против русских кораблей в портах на Кавказе. Он должен передать нам его большой опыт в бою против корабля… Он не только красивый и умный человек, но еще и разговорчивый, этим он просто очаровал меня. Он был отнюдь не властным, а, наоборот, очень располагающим к себе с самого начала».

15 марта Баумбах совершил первый вылет над Черным морем, чтобы ознакомиться с местными условиями. А 18 марта он участвовал в налете III./KG51 на Новороссийск. Из-за сильной противовоздушной обороны «Юнкерсы», которые несли бронебойные бомбы PC 1000, не смогли выполнить атаку с первого захода. По самолетам стреляли как зенитки, стоящие в порту и на кораблях, так и орудия, расположенные на склонах соседних гор. Тем не менее ведомые Баумбахом Ju-88 смогли сделать повторный заход, сбросить бомбы и избежать попаданий. Впрочем, попасть в корабли все равно не удалось, а бронебойными бомбами были разрушены школа и ДК железнодорожников.

21 марта тройка Ju-88 А, одним из которых управлял Баумбах, атаковала самую сложную цель – гавань Севастополя. Самолеты подошли к цели на малой высоте, почти над самой водой, вследствие чего им удалось избежать зенитного огня и атак истребителей. Прямым попаданием был потоплен транспорт «Георгий Димитров» водоизмещением 2482 тонны.

Самой удачной атакой стала операция «Нептун» – налет девяти Ju-88A на порт Туапсе днем 23 марта.

«Воздушная разведка показала, что в гавани находится флотилия подводных лодок, большой эсминец, несколько фрегатов и два торговых судна, – вспоминал Клаус Хёберлен. – Баумбах распределил различную загрузку машин, он сам хотел взять подлодки в качестве цели, подвесив три противокорабельные бомбы по 500 кг. Наш экипаж полетел справа, Хайнц Купце на левом фланге.

Баумбах вел нас курсом с запада на восток над морем на высоте 5000 метров, была хорошая погода и отличная видимость. В место назначения мы прибыли в обеденное время, поскольку предполагалось, что это было лучшее время для внезапного нападения. Однако, как оказалось, эта затея не очень удалась: перед нашим соединением разорвалось несколько снарядов тяжелой зенитной артиллерии. Баумбах и другие экипажи сделали несколько маневров в сторону после этого, а вскоре мы увидели цель. Портовые сооружения находились в конце узкого фьорда, настоящая морская крепость. Я сразу же обратил внимание на большое торговое судно. Поскольку во время подхода строй несколько нарушился, Баумбах оказался всего в нескольких метрах перед нами. Мы могли пострадать от взрывов наших бомб, если бы его машина сбросила их прямо перед нами. В то же время по нас стреляли зенитные орудия всех калибров.

Когда самолет пикировал, я видел мои цели точно в перекрестии прицела, сбросил бомбы, быстро убрал тормозные щитки и пошел по крутой траектории вверх. Я видел, что большинство экипажей также были точны. Несмотря на сильный зенитный огонь, все девять машин медленно ушли вверх и приземлились на Николаев-Зюд после почти четырех часов полета исключительно над открытым морем.

Эта атака была одной из самых успешных для группы из налетов на суда и порты. Баумбах потопил 4 подводные лодки и повредил несколько других. Два экипажа поразили эсминец, а мы записали на свой счет торговое судно. Наша разведка ранним вечером того же дня показала, что грузовое судно лежало на борту. Кроме того, были серьезно повреждены портовые сооружения»[20].

Согласно записям в летной книжке оберлейтенанта Хёберлена, «Юнкерсы» стартовали в 12.35, а сброс двух бомб SC500 и одной SC250 был произведен ровно в 15.00 с высоты 1000 метров. Посадка состоялась в 17.15.

Что интересно, расчет Баумбаха на «обеденное время» оказался верным. «Этот день вошел в историю Туапсе как «черный понедельник», – пишет туапсинский историк Сергей Феоктистов. – Как вспоминали старожилы, день был теплый, по-настоящему весенний, ярко светило солнце. Лучи его, отражаясь от спокойной поверхности моря, слепили глаза. После капитального ремонта, завершенного досрочно, в ковше Туапсинского судоремонтного завода готовился к проведению швартовых испытаний минный заградитель «Николай Островский». На корабле кроме команды находились бригады ремонтников и подростков из ремесленных училищ, заканчивающих отделочные работы. Начался обед. Люди высыпали из цехов СРЗ, заспешили в столовые или, устраиваясь прямо на открытом воздухе, развертывали пакеты с едой. Никто как-то не обратил внимания на появившиеся со стороны моря самолеты. Не был замечен и сигнал воздушной тревоги, поданный кораблями. А над заводом на изрядной высоте повисла большая группа самолетов, которые внезапно ринулись в пике. Свист бомб, стрельба зениток, рев выходящих из пике бомбардировщиков – все это в какие-то доли минуты обрушилось на мирно обедающих людей.

В воздух мгновенно взлетели обломки металлических конструкций и камни, смешанные с огнем и дымом. Рабочие бросились кто куда, у проходных образовались пробки. А самолеты, сделав новый заход, начали расстреливать людей из пушек и пулеметов…

От прямого попадания двух фугасных бомб «Николай Островский» буквально за минуты повалился на правый борт и затонул. Пожарные бросились сбивать пламя, охватившее деревообрабатывающий цех. В это время рядом взорвалась бомба. Сами пожарные получили тяжелые ранения. Объятая пламенем, сгорела только что подъехавшая вторая машина… Всю территорию словно вспахало тяжелым плугом: груды вывороченной земли, воронки, покосившиеся столбы с оборванными проводами.

Но самые страшные последствия налета – убитые, раненые, попавшие в завалы, засыпанные в щелях…»

Всего в результате налета погибло 119 человек, в том числе 27 работников судоремонтного завода, 19 моряков с «Николая Островского» и 73 мирных жителя. Еще 395 человек получили ранения и контузии!

Немцы несколько преувеличили свои достижения. В действительности помимо минного заградителя «Николай Островский» в Туапсе были потоплены гидрографическое судно ГС-13 и портовый катер «Вежилов». Подводные лодки С-33 и Д-5 получили тяжелые повреждения.

«Едва улетели самолеты, на помощь пострадавшим бросились санитары, врачи, аварийные команды противовоздушной обороны, – продолжает Сергей Феоктистов. – Группа водолазов немедленно спустилась под воду, пытаясь спасти оставшихся на «Николае Островском» людей, однако спасти удалось только трех человек. Спасательная шлюпка с теплохода «Грузия», стоящего на ремонте рядом с минным заградителем, подобрала с воды восемь раненых и обожженных моряков.

А врачи завода еще под бомбежкой начали оказывать помощь пострадавшим и не ушли со своего поста, пока не эвакуировали раненых в больницу. Все машины городской «скорой помощи» и других медицинских учреждений прибыли в порт…

В поликлиники и госпитали поступили 203 раненых. К одновременному приему такого количества пострадавших больницы города были явно не готовы. Врачи трудились не покладая рук, без сна и отдыха: обрабатывали раны, проводили операции, переливали кровь, накладывали шины, гипсовые повязки. К обслуживающему персоналу присоединилось и гражданское население, в основном женщины».

А немецкие летчики, в том числе Баумбах и Хёберлен, тем временем праздновали успешную атаку в казино, распивая красные крымские вина. Однако долго расслабляться им не дали. Командование, видимо, вдохновилось результатами налета и захотело еще потопленных кораблей. «В 22.00 Баумбаху позвонили по телефону, – вспоминал Хёберлен. – Я никогда не забуду тот разговор и грубые слова, которые я услышал. Из разговора мы могли слышать, что на следующий день получено задание снова атаковать порт Туапсе, на что Баумбах проревел в телефон: «Оберст, солдаты в барах не имеют ни малейшего представления о тактике. Мы не можем атаковать одну и ту же цель в то же время» – и бросил трубку. Расстроенный, он сказал нам, что мы должны совершить налет на следующий день в то же самое время».

Баумбах, конечно, мог позволить себе некоторые вольности в общении с начальством, но приказ есть приказ. Днем 24 марта Ju-88A из III./KG51 снова появились над Туапсе. На сей раз над Черным морем стояла облачная погода, и Вернер Баумбах придумал новую тактику. Сначала «Юнкерсы» летели на высоте 5000 метров, а на подходе к цели приглушили двигатели и в итоге, снизившись до 2000 метров, появились над портом. В результате силы ПВО снова были застигнуты врасплох! «Уже когда мы повернули к морю, начался мощный зенитный огонь, который тогда был несравненно сильнее, чем за день до этого», – делился впечатлениями Клаус Хёберлен.

Последствия налета, как и днем, ранее оказались тяжелыми. На территорию порта, судоремонтного завода № 201 и прилегающую к морю часть города упала 31 фугасная бомба. От взрывов и пожаров пострадали цеха судоремонтного завода, были разрушены Дворец культуры моряков, водная больница и пять жилых домов по улице Горького.

Из кораблей больше всех пострадала плавбаза подводных лодок «Нева» водоизмещением 3113 тонн. Одна из бомб пробила корпус выше ватерлинии и вышла за борт. Вторая попала в машинное отделение, пробила цистерну расходного топлива и там взорвалась. Погибли 16 членов экипажа и 13 подводников, включая двух командиров субмарин: капитана 3-го ранга И.Н. Киселева и капитан-лейтенанта Д.М. Денежко. Кроме того, был потоплен танкер «Ялта» водоизмещением 611 тонн. Однако главная цель налета – крейсер «Ворошилов» – не пострадала.

Потери гражданского населения на сей раз составили шесть человек погибшими и 85 ранеными.

Хотя и на сей раз все «Юнкерсы» благополучно вернулись на базу, злой Вернер Баумбах сопроводил доклад о налете массой грубых слов и эмоций. Он также пообещал, что после возвращения в штаб-квартиру люфтваффе будет жаловаться на самоуправство местного начальства лично Ешоннеку[21]. Ну а вскоре «светлый великан» отбыл из Крыма. Что же касается гауптмана Хёберлена, то его заслуги в налетах на Туапсе и прежние достижения были оценены командованием: 1 апреля он получил звание гауптмана, а позднее, в июне, был награжден Золотым знаком за боевые вылеты[22].

Тем временем уже 26 марта над Туапсе снова появились пикирующие бомбардировщики Ju-88 А. Только на сей раз из учебно-боевой авиагруппы III./LG1 гауптмана Карла-Фридриха Кнуста. До этого она базировалась на Средиземном море и получила большой опыт в атаках портов и кораблей. Прибыв в Евпаторию, «Юнкерсы» сразу же принялись за дело. В гавани Туапсе им удалось тяжело повредить крупный танкер «Советская нефть» водоизмещением 7886 тонн. Судно находилось в таком состоянии после попадания торпеды еще в октябре 1941 года. Повреждения получили также транспорт «Грузия» и портовый катер СП-44.

Через два дня группа атаковала Новороссийск и повредила там небольшой транспорт «Ахиллеон» и здесь же понесла первую потерю над Черным морем. Советскими истребителями был сбит Ju-88A командира 7-й эскадрильи LG1 гауптмана Теодора Хагена.

Конец марта вообще стал черной полосой для Черноморского флота. Помимо больших потерь от авиаударов по Туапсе, отличились торпедоносцы II./KG26. 23 марта ее экипажи заявили о потоплении одного судна водоизмещением 5000 тонн и двух по 2000 тонн. В реальности результаты были несколько скромнее.

В 19.40 в 40 милях южнее мыса Херсонес транспорт «Чапаев» водоизмещением 2700 тонн, шедший в охранении эсминца «Шаумян» и двух сторожевых катеров, был атакован одиночным Не-111. Судну удалось уклониться от первой торпеды, но вторая попала в корму. «Чапаев» затонул в течение 14 минут. Корабли охранения смогли спасти 173 человека, но 16 членов экипажа, 86 красноармейцев, 21 орудие, 6 автомашин, 276 лошадей и свыше 200 тонн грузов ушли в пучину…

28 марта в районе Новороссийска торпедами был сильно поврежден транспорт «Ворошилов» водоизмещением 3900 тонн, который выбросился на мель. А 2 апреля пять Не-111 из II./KG26 торпедировали танкер «Куйбышев» (4629 тонн), перевозивший на Керченский полуостров 2500 тонн бензина, 1000 тонн керосина и другие нефтепродукты. Судно не спасли ни сопровождавший эсминец «Незаможник», ни флотские истребители МиГ-3. Оно переломилось от взрыва и затонуло на мелководье. Причем пожар на торчавших из воды обломках продолжался потом целую неделю[23].

«За март авиация противника произвела 56 налетов на военно-морские базы с участием 245 самолетов, – сообщал с тревогой штаб Черноморского флота 2 апреля. – В результате чего были повреждены два танкера, один транспорт, плавучая база подводных лодок, две подводные лодки и плавучая батарея; потоплены минный заградитель, танкер, две баржи и два сторожевых катера, а также разрушено несколько цехов морского завода № 201; за этот же месяц было произведено 28 налетов на корабли в море с участием 31 бомбардировщика и 17 торпедоносцев, потопивших один и повредивших два транспорта.

Это означает, что скудный тоннаж, которым обладает Черноморский флот, непрерывно уменьшается. Из бывших в эксплуатации на 1 февраля 1942 г. сухогрузных транспортов общей грузоподъемностью в 43 200 т было потеряно шесть транспортов грузоподъемностью в 10 300 т и подлежало ремонту тоже шесть транспортов грузоподъемностью в 6200 т. На 1 апреля оставалось в эксплуатации 16 транспортов общей грузоподъемностью в 27 400 т».

Манштейн над Новороссийском

7 и 8 апреля немцами были проведены два удачных налета на Новороссийск, в результате которых сгорела часть нефтебаз, а также 600 тонн сена, 190 тонн сухарей, 60 тонн томатов и сотни тонн иных грузов, предназначенных для доставки в осажденный Севастополь. Кроме того, было разрушено 150 метров железной дороги, а в порту потоплено два и повреждено одно транспортное судно.

По ночам торпедоносцы летали в районе Новороссийска, Керченского пролива и порта Камыш-Буруна. В первой декаде апреля они заявили о потоплении шести судов общим водоизмещением 22 000 тонн. Фактически же, кроме упомянутого выше «Куйбышева», все атаки оказались безрезультатными. Только 17-го числа II./KG26 удастся добиться нового успеха, отправив на дно санитарный транспорт «Сванетия» водоизмещением 5500 тонн. Вместе с ним погибли 753 человека, в том числе почти все раненые, которых везли из Севастополя в Новороссийск. Атака была выполнена в классическом для немецких торпедоносцев стиле: на судно одновременно справа и слева заходили девять Не-111, сбросивших множество торпед. Теплоход был взят в клещи и не мог уклониться, в результате чего получил сразу два попадания и затонул в течение 18 минут с дифферентом на нос. При этом сами торпедоносцы в течение марта – апреля не понесли никаких потерь, несмотря на то что все потопленные суда прикрывались эсминцами и сторожевыми катерами.

В начале апреля активность некоторых подразделений была парализована нелетной погодой, практически повсеместно захватившей весь южный сектор Восточного фронта. «Мы испытывали большие трудности из-за непостоянной погоды в последние зимние дни и в начале апреля, – вспоминал Ханс Райф. – На земле из-за таяния снега все заливало водой. Тяжелые, низкие облака, мокрый снег, туман и обледенение препятствовали проведению операций. На улицах города Кировоград были построены мостки над огромными потоками воды».

Полеты стали возможны только 10 апреля, когда аэродром в Кировограде чуть-чуть подсох, а погода несколько улучшилась. В тот день «Хейнкели» I./KG27 совершили налеты на порты Керчи и Камыш-Буруна. К этому времени через Керченский пролив было переправлено уже большое количество зенитных орудий, так что противовоздушная оборона этих объектов значительно усилилась. «Хотя мы летели высоко на 5000 метрах, тяжелый зенитный огонь был довольно точен, так что строй подразделения после близких разрывов распадается, – писал в своем рапорте Райф. – Встревоженные истребители преследовали нас около половины Азовского моря, затем отстали. Во всяком случае, мы вернулись без потерь»[24].

Война войной, а досуг по расписанию. Уже вечером Райф и его коллеги сидели в украинском театре, где смотрели, по его словам, сентиментальную комедию про то, как молодые украинцы освобождают из турецкого плена девушку. На немцев произвели большое впечатление цветные национальные костюмы и игра балалаечников, а также веселые танцы.

A Ju-88D «Т5+НК» оберлейтенанта Тишендорфа из 2-й эскадрильи Aufkl.Gr.Ob.d.L 10 апреля совершил сверхдальний вылет по маршруту Сочи – Сухуми – Поти – Батуми – Тбилиси – Баку – Махачкала – Грозный – Минеральный Воды – Пятигорск – Армавир. Внизу летчики могли отчетливо видеть вышки на нефтяных полях и большие хранилища черного золота. «Здесь находится огромное количество нефтебаз, – делился впечатлениями бортрадист Макс Лагода. – Огромное богатство, которое было необходимо отнять у русских. Это было одной из целей войны, объявленной Гитлером», – вспоминал потом Лагода[25].

С 12 по 18 апреля «Хейнкели» 3-й эскадрильи занимались вооруженной разведкой в районе восточнее Харькова и к северу от Шахт и наносили удары по железнодорожным линиям. Один из таких полетов стал последним для экипажа Не-111Н-6 «1G+IL». Бортрадист самолета фельдфебель Армии Гоерке попал в плен, остальные летчики погибли.

А 19 апреля Ханс Райф снова участвовал в налете на Камыш-Бурун. На сей раз маршрут полета проходил над горами Яйла, пролетев над которыми «Хейнкели» достигли Черного моря, а затем повернули на северо-восток. Над Керченским проливом самолеты появились с юга на высоте 4400 метров. «Далеко внизу белым серфингом извивается береговая линия, – писал в своем рапорте Райф. – Видимость была отличная, над целью и далее к востоку было безоблачное небо… Густые облака дыма поднимались в небо из района, который мы атаковали. Очевидно, это были последствия налета других подразделений. Теперь наша очередь. Боясь огня зенитных орудий, уже известных нам по предыдущим миссиям, мы внесли некоторые изменения в тактику, но последний отрезок захода на цель все равно нужно было идти по прямой, если мы хотим, чтобы наши бомбы падали там, где надо.

Эскадрилья дисциплинированно держалась на курсе, даже несмотря на сильный и точный зенитный огонь. Бомбы вряд ли легли кучно, потому что мы сильно удалились друг от друга, чтобы избежать массированного огня.

Внезапно сверху и между нами появились русские истребители, прежде чем мы могли бы снова собраться в закрытый оборонительный строй. Я мог видеть только три Як-16, один из которых был сбит Me-109 из нашего эскорта.

Хотя большинство машин уходили курсом на север над Азовским морем, мы решили искать спасение в плотном облачном слое на западе. И в самом деле, нам удалось быстро укрыться невредимыми под «белое одеяло». К сожалению, чуть севернее линии фронта, проходившей в то время на перешейке к северу от Феодосии, облака рассеялись».

Там Не-111 «1G+FL», в котором летел Райф, подстерегал сюрприз. По самолету, внезапно появившемуся из облаков на высоте 2 километра, открыла огонь немецкая зенитная артиллерия. Перед самолетом вспухли характерные черные облака разрывов 88-мм снарядов, а затем и белые облачка малокалиберных снарядов.

«Должны ли мы быть сбиты теперь, после того как с удовольствием избежали русской противовоздушной обороны, причем собственными зенитками?! – возмущался летчик. – В отчаянии я выстрелил из сигнальной ракетницы. Товарищи увидели нас и прекратили огонь… Мы в очередной раз были на волоске от смерти!»[26]

Однако далеко не всем так везло, как Райфу. На следующий день во время налета уже III./KG27 на Керчь зенитным огнем был сбит Не-111Н-6 «1G+HR» лейтенанта Хайнца Швеппе из 7-й эскадрильи. При этом сам пилот, которому незадолго до этого исполнилось 22 года, выпрыгнул с парашютом и попал в плен, а вот остальные члены экипажа пропали без вести.

Попутно с налетами на Керчь и порты Кавказа в апреле бомбардировщики 4-го воздушного флота провели серию стратегических авиаударов по железным дорогам к востоку от Дона, а также совершили налеты на химический завод № 204 в Котовске (рядом с Тамбовом), авиазавод в Воронеже, а 22 апреля командир I./KG27 «Бёльке» получил приказ произвести налет на Сталинград.

Как только стемнело, «Хейнкели» поднялись в воздух и, набрав высоту 5000 метров, направились на восток. Расстояние до города составляло около 900 километров, поэтому операция представлялась довольно сложной. Бомбардировщики шли в легком облачном слое, при этом ясная лунная ночь облегчала ориентирование на местности. При подходе к цели облака рассеялись, и вскоре летчики увидели внизу блестящую ленту реки. Пройдя над большим изгибом Волги и островом Сарпинский, являвшимися основными ориентирами, самолеты повернули в сторону Сталинграда.

Райф, летевший в Не-111 «1G+FL» из III./KG27, впоследствии вспоминал: «Город можно было легко найти и без этой светлой ночи, так как там был сильный зенитный огонь, но разрывы были на дистанции от нашей атакующей машины, к тому же небо освещали более 50 прожекторов. При атаке цели мы использовали тактику бесшумного полета с приглушенными, сильно задросселированными моторами на пониженных оборотах. Благодаря этому мы вводили в заблуждение звукоулавливатели так, что ни зенитки, ни прожекторы не могли нас «прихватить».

Объекты атаки были поделены между экипажами, в частности, Не-111 «1G+LH» лейтенанта Хорста Эйхлера наносил удар по артиллерийскому заводу «Баррикады». В ходе налета на город были сброшены несколько десятков тяжелых фугасных бомб и тысячи мелких зажигалок. Только на тракторный завод и прилегающую территорию упали около 1500 зажигательных бомб и 15 фугасок. Были повреждены цеха, полыхали дома в жилом секторе. Многочисленные очаги пожаров возникли на заводах «Баррикады» и «Красный Октябрь». Кроме того, несколько бомб разорвались на железнодорожной станции Сталинград-2 и в речном порту. Несмотря на сильный заградительный огонь, все «Хейнкели» благополучно вернулись обратно в Кировоград после шести с половиной часов полета. При этом советских ночных истребителей в воздухе замечено не было[27].

Этот неожиданный удар стал первым серьезным налетом на Сталинград с начала войны. К этому времени в городе имелось 66 километров открытых и закрытых щелей для укрытия населения, в которых могли разместиться 132 000 человек. Для газо– и бомбоубежищ предназначались 237 подвалов на 33 500 человек. Имевшихся в городе укрытий было тем не менее недостаточно. Вблизи многих домов до сих пор вообще отсутствовали какие-либо щели. Все это заставляло принимать срочные меры для увеличения убежищ. Кроме того, Сталинградский горкомитет обороны поручил предприятиям области дополнительно изготовить 50 000 противогазов, дегазаторов, защитных комбинезонов и фартуков. Поскольку соответствующих промышленных мощностей не было, приняли решение создать специальную мастерскую по производству средств индивидуальной защиты.

На следующий день после бомбежки комитет принял несколько постановлений, в том числе «Об охране судоходства по р. Волге от воздушного нападения противника на участке Камышин – Астрахань». В этом документе говорилось о необходимости ввести патрулирование Волги истребительной авиацией, установить зенитные батареи на берегу для прикрытия стоянок судов и затонов, вооружить крупные буксировщики-нефтевозы. Однако из-за нехватки сил и средств эти заблаговременные решения остались невыполненными. Тогда еще никто не подозревал, что всего через четыре месяца именно Сталинград станет ареной самых ожесточенных боев за всю войну.

Однако основной целью по-прежнему оставались Крым и порты Кавказа. 24 и 25 апреля Авиационное командование «Зюд» и ТУ авиакорпус провели два подряд массированных налета на Новороссийск. Причем в первом случае люфтваффе выполнили 400 самолето-вылетов.

Самое интересное, что за дневной бомбардировкой лично наблюдал командующий 11-й армией генерал-оберст фон Манштейн! Согласно записям в летной книжке обер-фельдфебеля Виетхаупа из 3-й эскадрильи KG27 «Бёльке», на борту его Не-111 «1G+OL», выполнявшего специальный «экскурсионный» вылет, в качестве «гостей» также находились командир эскадры оберстлейтенант фон Бёст и начальник штаба 4-го воздушного флота генерал Кортен. Помимо них на борту был только один бортстрелок унтер-офицер Вальтер Хольцапфель. Самолет с именитыми пассажирами поднялся в воздух в 12.30 и приземлился в 15.15[28].

Примечательно, что уже следующим вечером упомянутые Виетхауп и Хольцапфель снова появились над Новороссийском, только уже на другом самолете – «1G+EL», и на сей раз просто сбрасывали бомбы на порт. А во время посадки в Херсоне «Хейнкель» потерпел аварию и был полностью разбит. Экипаж, правда, не пострадал.

В результате четырех налетов городу и порту были причинены большие разрушения, а возникшие пожары были видны за десятки километров от берега. Среди прочего полностью сгорело здание городского театра.

В тот же день, то есть 24 апреля, отличилась учебно-боевая авиагруппа III./LG1. Шесть Ju-88A нанесли авиаудар по авиационным мастерским, расположенным в районе Круглой бухты Севастополя. В результате сгорели девять самолетов, погибли 48 человек, в том числе генерал-майор авиации H.A. Остряков и генерал Коробков. Еще 13 человек получили ранения.

Тем временем 3-я эскадрилья вместе с Хансом Райфом перебазировалась из уже ставшего родным Кировограда в Херсон, поближе к Крыму. Там летчики были размещены в здании старой школы и жили в комнатах по 26 человек. Местные условия сам Райф назвал идеальными для действий над Черным морем. В следующие дни он выполнил несколько вылетов на разведку погоды, а 28 апреля снова пролетал над хорошо знакомой Керчью. Неожиданно вывалившись из облаков на высоте 2000 метров, «Хейнкель» сбросил бомбы на порт. При этом зенитки даже не успели открыть огонь, а истребители начали взлетать, когда самолет уже уходил в сторону моря.

Немецкие аэродромы, в том числе в Херсоне, периодически подвергались ударам советской авиации. Штабной врач III./KG27 доктор Келлер 30 апреля писал в письме своей жене: «Вчера я не смог писать, потому что весь день делал прививки. В разгар этой деятельности прогремело подряд четыре мощных взрыва. Когда мы выбежали из наших казарм, то увидели в нескольких километрах к северу четыре гриба, поднимающиеся в небе, а вверху на высоте 6000 м инверсионные следы русских бомбардировщиков. Они, вероятно, искали стоянку самолетов и не рассчитали траекторию бомб. Совсем рядом с ними виднелись разрывы снарядов наших зенитных орудий, так что русские предпочли быстро повернуть! Сегодня днем снова были сброшены бомбы, но они упали в 20 км от нашей казармы.

Я снова продолжал делать свою работу. Бортмеханик «1G+BS» вернулся с осколками в правой руке и предплечье. Теперь у русских на Кавказе используются ночные истребители. Эта машина имела 5 попаданий, и он получил от некоторых осколки».

Помимо бомбовых ударов в марте – апреле Авиационное командование «Зюд» активно практиковало и постановку донных мин.

21 марта специализированная авиагруппа I./KG100 «Викинг» получила новое ответственное задание – забросать минами гавань Севастополя. Надо сказать, что это была отнюдь не первая операция такого рода. Собственно, именно с минирования Северной бухты для люфтваффе, по сути, и началась война на Восточном фронте рано утром 5 сентября 1941 года. Тогда эту миссию довольно успешно выполнили 5-я и 6-я эскадрильи KG4 «Генерал Вефер». Впоследствии различные подразделения периодически подкидывали в главную базу Черноморского флота новые порции «адских машин». Теперь же, выполняя указание изолировать Севастополь от внешнего мира, «Хейнкели» I./KG100 должны были возобновить минные постановки.

Первый вылет к Севастополю группа выполнила в ночь на 21 марта. Согласно записям в летной книжке оберлейтенанта Бётхера, его самолет поднялся в воздух в 3.41, а обратно вернулся в 5.33. На следующую ночь он сбросил на гавань Севастополя две мины ВМ1000 (Nr. 1609 и 1699). На сей раз в воздухе были замечены три ночных истребителя, однако в 6.15 Не-111 Бётхера благополучно приземлился в Саки. Следующие три ночи группа снова минировала Северную бухту, а в ночь на 3 апреля начала постановку мин уже в Керченском проливе на трассе между Анапой и Керчью. На сей раз вместо ВМ1000, для сброса на парашюте которых требовалась высота 2000 метров, использовались донные мины LMB, которые можно было сбрасывать с высоты всего 800 метров. В связи с этим сброс происходил более точно. Причем если вылеты к Севастополю проходили после полуночи, в Керченский пролив «Хейнкели», наоборот, летали поздно вечером. Например, 1 апреля Бётхер поднялся в воздух в 22.00, а вернулся на базу в 0.39 после 2 часов 40 минут полета.

Операция продолжалась до раннего утра 6 мая, когда последние «адские машины» опустились на дно Керченского пролива. Всего с 21 марта по 6 мая Ханс Бётхер выполнил 19 вылетов на минирование, сбросив в Черное море 38 донных мин. Лишь иногда в этот период «Хейнкели» I./KG100 отвлекались от основной «работы» для других целей. К примеру, днем 5 мая Бётхер участвовал в налете на Севастополь, сбросив на него одну бомбу SC500 и четыре SC250[29].

Глава 3

ДЬЯВОЛЬСКИЙ ТАНДЕМ

Фюрер выбирает бомбы

Гитлер полагал, что захват Севастополя значительно уменьшит оперативный потенциал Черноморского флота. Еще в ноябре он заявил министру иностранных дел Италиии Чиано: «Падение Севастополя не за горами. А с ним серьезная угроза от русских военно-морских сил на Черном море рухнет». Фюрер также считал, что с полным захватом Крыма появится возможность значительно расширить судоходство стран оси, после чего можно будет снабжать по морю немецкие армии, продвигающиеся на Кавказ.

30 апреля Гитлер заявил Бенито Муссолини, что, за исключением нескольких «пятен», которые будут вскоре уничтожены, «Крым находится в наших руках». Однако фюрер, желавший подбодрить неуверенного союзника, прекрасно знал, что это, мягко говоря, не совсем правда. В апреле 1942 года Крым еще не был в руках немцев. Это был отнюдь не «бастион в Черном море», как он описал его своему итальянскому коллеге. Напротив, советские войска все еще прочно удерживали Севастополь, главную военно-морскую базу и верфь на Черном море, а также стратегически важный Керченский полуостров, который сам Гитлер планировал использовать в качестве плацдарма для наступления на Кавказ. Поэтому не случайно в своей директиве о предстоящей летней кампании 1942 года он указал, что, прежде чем начать крупное наступление на Кавказ, следовало «очистить Керченский полуостров в Крыму и добиться падения Севастополя»[30].

Получив подробные данные воздушной разведки, Эрих Манштейн понял, что ему предстоит непростая задача. Силы Красной армии на полуострове значительно превосходили его собственные. Севастополь обороняли семь стрелковых дивизий, одна стрелковая бригада, две бригады морской пехоты и одна спешившаяся кавалерийская дивизия. На Керченском полуострове численное превосходство противника было еще больше. Основная линия обороны состояла из восстановленных остатков древних турецких укреплений, а также из огромного противотанкового рва 10 метров шириной и 5 метров глубиной. Он был построен еще в 1941 году, а затем существенно расширен советскими инженерами в январе– марте 1942 года. Позади рва находились минные поля, линии колючей проволоки, «испанские всадники» (огромные «ежи», сваренные из железнодорожных рельсов), бетонные бункеры, замаскированные позиции артиллерии и пулеметов.

Однако для хитрого и опытного Манштейна не было ничего невозможного. Ведь именно он два года назад придумал, как обойти неприступную линию Мажино во Франции. Вот и на сей раз одному из лучших стратегов вермахта удалось найти выход. Манштейн решил, что существует только одна возможность разгромить советские войска на Керченском полуострове. В ходе последнего наступления Красной армии удалось прорвать немецкую оборону в северном секторе фронта на протяжении около 7 километров. Этот выступ был наиболее уязвимым. Поэтому 51-я армия сосредоточила там большую часть своих сил. Манштейн узнал из данных воздушной разведки, что две трети советских войск было сосредоточено именно в северном секторе обороны и позади него. Манштейн решил нанести в этом месте отвлекающий удар, чтобы создать видимость, что немецкое наступление начнется именно там. А затем при массированной поддержке люфтваффе атаковать основными силами южный сектор обороны возле побережья Черного моря, то есть там, где командование Крымского фронта меньше всего ожидало удара. А затем, выйдя на оперативный простор, окружить советские войска, защищавшие центральный и северный сектора фронта.

31 марта Эрих Манштейн издал предварительную директиву для предстоящей операции под кодовым названием «Охота на дроф» (Trappenjagd). Согласно воспоминаниям немецких офицеров, воевавших в Крыму, известно, что этот странный выбор названия был связан с охотой. Манштейн вместе с офицерами своего штаба любил на досуге пострелять из охотничьего ружья. Однако в Крыму не водились волки, медведи и другие опасные хищники, зато здесь в большом количестве имелись дрофы. Попробовав однажды жареной птицы, командующий 11-й армией со свойственным ему чувством юмора и решил назвать предстоящую операцию «Охотой на дроф».

16 апреля Манштейн лично доложил план Гитлеру. Последний одобрил все, за исключением предстоящей роли люфтваффе. Уже на следующий день фюрер провел длительное совещание с представителями авиации. Там он объявил, что планирует в ближайшее время направить в Крым VIII авиакорпус генерал-оберста Вольфрама фон Рихтхофена. Гитлер также сообщил, что на полуостров направляются тяжелые осадные пушки, в том числе 800-мм железнодорожное оружие «Дора». Эти «устройства» имели огромные размеры, их было невозможно замаскировать. Следовательно, суперпушки нуждались в сильной защите с воздуха. Гитлер заключил, что 4-й воздушный флот несет исключительную ответственность за их безопасность. Причем как на стадии перевозки и монтажа, так и во время последующей стрельбы. Также генерал-оберсту Лёру было поручено «проверить возможность незадолго до прибытия эшелонов с орудиями уничтожить на земле все вражеские самолеты, расположенные на аэродромах Севастополя, с помощью массированного авиаудара». Кроме того, фюрер обещал значительные подкрепления и зенитным подразделениям, расположенным в Крыму.

Что касается Керченского полуострова, Гитлер подчеркнул, что для достижения успеха было абсолютно необходимо отрезать советские войска от снабжения. С этой целью, по его мнению, необходимо было усилить атаки судов между Керчью и Новороссийском и наносить беспрерывные удары по портам Керчи, Камыш-Буруна, Новороссийска и Туапсе.

С этой целью фюрер приказал привлечь к делу эскадру KG55 «Грайф». Кроме того, присутствовавший на совещании рейхсмаршал Геринг обещал пополнить участвующие в операции подразделения новыми самолетами и довести их до штатной численности, а также привлечь к операциям четвертые группы эскадр, являвшиеся учебно-боевыми. Последние должны были вылетать только при хорошей погоде и под руководством опытных командиров. Кроме того, Гитлер распорядился немедленно построить в Крыму новые аэродромы, способные принимать двухмоторные бомбардировщики. Гели снабжение этих авиабаз не удается обеспечить автомобильным и железнодорожным транспортом необходимо было задействовать транспортную авиацию.

Фюрер также настоял на использовании в Крыму смертоносных и доказавших свою эффективность осколочных бомб SD2. Последние активно применялись на Восточном фронте еще в 1941 году и получили у летчиков прозвище «дьявольские яйца». SD2 представляла собой бомбу, внешне похожую на цветок. Взрыв боеприпаса происходил над поверхностью земли, после чего из нее вылетала шрапнель, разлетавшаяся большим радиусом. Гитлер при этом пояснил, что их «лучше использовать против живой силы. Удовлетворительный результат достигается только при использовании бомбы против толпы». Оснащение 4-го воздушного флота этими бомбами было необходимо ускорить. Он также распорядился доставить в Крым достаточное количество бомб большой мощности SC1800, SC2000 и SC2500. Их предполагалось использовать для разрушения долговременных укреплений на Парпачской линии, а затем для ударов по Севастополю[31].

Гитлер заключил, что захват Керченского полуострова в ближайшее время будет являться важнейшей задачей, ради которой возможно даже временно отказаться от господства в воздухе на других участках фронта.

Не «красный барон»

Ну a в довершение всего этого фюрер, посоветовавшись с начальником Генерального штаба люфтваффе Хансом Ешоннеком, решил отправить в Крым управление VIII авиакорпуса во главе с бароном Вольфрамом фон Рихтхофеном. Последний прошедшей зимой сыграл большую роль в остановке советского наступления в полосе группы армий «Центр». В связи с чем, как только положение на фронте окончательно стабилизировалось, был отправлен Герингом в заслуженный отпуск.

Однако отдохнуть Рихтхофену так и не дали! «Прибыл в Линебург 12 апреля для четырехнедельного отпуска, – писал он в дневнике. – Наконец-то! Однако 18 апреля, во время приема гостей, раздался телефонный звонок от Ешоннека: по приказу фюрера я должен немедленно покинуть дом и отправиться в Керчь… Затем я могу снова отдохнуть несколько дней. Официальные приказы еще впереди». На следующий день Рихтхофен вылетел на своем личном Fi-156 в Берлин. Прибыв в рейхсминистерство авиации, он зашел к своему другу Ешоннеку, и они вместе позвонили Гитлеру. «Фюрер очень уважительно настаивал на том, что я должен принять участие в битве за Керчь, потому что я единственный человек, который может выполнить эту работу, – писал в дневнике Рихтхофен. – Риск неудачи, подчеркнул Гитлер, должен быть сведен к минимуму, потому что первый наш удар в этом году должен быть успешным».

Сорокасемилетний Вольфрам Рихтхофен был одной из выдающихся личностей в германской авиации. Будучи человеком по натуре высокомерным и агрессивным, в своих дневниках жестоко и зачастую несправедливо критикующим как начальство, так и подчиненных, он был чрезвычайно успешным тактиком воздушной войны. А также большим поклонником Гитлера.

Рихтхофен родился в 1895 году в аристократической семье в Барцдорфе (Силезия). Его военная карьера началась в 4-м гусарском кавалерийском полку, в котором он служил с марта 1913 до сентября 1917 года. Затем Рихтхофен переведен в Императорскую авиацию, где попал в знаменитую эскадрилью Рихтхофена, первым командиром которой был его двоюродный брат Манфред, легендарный «красный барон».

После войны он изучал машиностроение и в конечном итоге даже получил докторскую степень. В 1923 году Рихтхофен возобновил свою военную карьеру, успев послужить на протяжении 1920-х годов в кавалерии, пехоте и артиллерии. С апреля 1929 до октября 1932 года он занимал должность авиационного атташе в немецком посольстве в Риме, где он подружился с Итало Бальбо, легендарным фашистским героем и итальянским министром авиации.

В октябре 1933 года Рихтхофен перешел на службу в Министерство авиации рейха, которое спустя два года было преобразовано в люфтваффе. В 1936 году он отправился в Испанию, где занимал пост начальника штаба «Легиона Кондор». Именно там Рихтхофен проявил себя выдающимся тактиком воздушной войны в области непосредственной поддержки войск и массированных налетов бомбардировщиков. Именно он выдвинул концепцию, что наиболее эффективными в будущем будут являться двухмоторные бомбардировщики, действующие в составе мобильных подразделений (эскадр и групп), которые могли быстро перебрасываться с одного участка фронта на другой и наносить как массированные авиаудары по городам и скоплениям войск, так и точечные по отдельным важным объектам и целям.

В ноябре 1938 года, получив звание генерал-майора, он был назначен командиром этого подразделения. За выдающиеся успехи в Испании, грамотное использование бомбардировщиков и новые методы тактической воздушной поддержки Рихтхофен был признан в люфтваффе экспертом в этой области. В июле 1939 года он сформировал специальную авиагруппу воздушной поддержки (Fliegerführer z.b.V.), которая затем была преобразована в знаменитый VTII авиакорпус. Под командованием Рихтхофена его подразделения наносили сокрушающие удары по обороне противника в Польше и Франции, помогая продвижению танковых клиньев. Его третьим по счету звездным часом стали Балканская кампания и вторжение на Крит. Наслаждаясь почти полным господством в воздухе, «Штуки» и пикирующие бомбардировщики Ju-88A нанесли тяжелые потери войскам союзников, а также их транспортам и флоту. За свои выдающиеся заслуги Вольфрам Рихтхофен был награжден дубовыми листьями к ранее врученному Рыцарскому кресту.

В операции «Барбаросса» родственник «красного барона» тоже прославился. VIII авиакорпус поддерживал наступление на Москву и Ленинград, и ужасающее завывание пикирующих Ju-87 в итоге пришлось послушать как отступающим советским войскам, так и морякам Балтийского флота в Кронштадте и жителям Подмосковья. А в разгар кризиса зимой 1941/42 года Рихтхофен, несмотря на мороз и снегопады, сумел своими потрепанными подразделениями оказать отпор наступающей Красной армии. 1 февраля 1942 года он получил звание генерал-оберста. Это был уникальный случай для командира авиакорпуса, такие звания имели только командующие воздушными флотами воздуха и высокопоставленные офицеры командования люфтваффе, такие как Ешоннек и Удет.

Поэтому совершенно не случайно, что именно Вольфраму Рихтхофену фюрер поручил громить советские войска в Крыму с прицелом на последующее наступление на Кавказ. В рамках подготовки к летней кампании различные подразделения VIII авиакорпуса были выведены для отдыха и пополнения в Германию.

Рихтхофен вместе с Ешоннеком прилетел в штаб-квартиру 4-го воздушного флота в Николаеве 21 апреля. Начальник Генштаба люфтваффе пояснил на месте, что VIII авиакорпус будет работать в тесном сотрудничестве с 4-м воздушным флотом. Однако, вопреки сложившейся субординации, Рихтхофен не будет подчиняться командованию флота. Ему предоставлялась полная свобода действий, за исключением приказов лично рейхсмаршала Геринга и Гитлера. Этот факт сильно обидел старших офицеров командования 4-го воздушного флота, особенно начальника штаба генерала Гюнтера Кортена. Однако их мнение проигнорировали.

На следующий день Рихтхофен прилетел в Крым для ознакомления с обстановкой. И вскоре встретился с командующим 11-й армией. «Манштейн был удивительно мягкий и гостеприимный, – записал в своем дневнике Рихтхофен в тот вечер. – Он все правильно понял. Это было очень вдохновляюще». «Барон фон Рихтхофен несомненно наиболее выдающийся лидер люфтваффе, из имевшихся у нас во Второй мировой войне», – напишет позднее сам Манштейн. Впоследствии между двумя легендарными командующими сложились хорошие партнерские и даже приятельские отношения.

Вскоре Рихтхофен активно принялся за работу. Тем более времени было в обрез, операция «Охота на дроф» должна была начаться уже 5 мая. Он постоянно путешествовал от базы к базе, нередко под огнем противника. Для Рихтхофена это было привычное дело. Он всегда предпочитал лично встречаться с командирами авиагрупп и батальонов зенитной артиллерии, в данном случае призывая их ускорить подготовку к предстоящим боям. Также он любил выступить перед большими собраниями солдат и лично вдохновлять их.

1 мая Рихтхофен прибыл в Херсон, где базировались штаб, I. и III./KG27 «Бёльке». К этому времени в них насчитывалось 42 боеготовых бомбардировщика Не-111. «Визит нашего нового командира генерал-оберста фон Рихтхофена был вчера и прошел гладко, – писал своей жене врач доктор Келлер. – В 7.40 весь личный состав стоял на плацу, и ровно в 8.00 приземлился Ju-52. Генерал-оберст первый спустился по трапу, после чего он выступил перед нами с коротким приветствием. Затем он провел краткую беседу с фрайхерром фон Бёстом и поднялся в воздух. Уже с полудня первые операции были проведены под его руководством»[32].

Рихтхофен был обеспокоен низкой оперативной готовностью подразделений и медленным прибытием подкреплений. «Две группы истребителей и штурмовая эскадра застряли в Силезии из-за плохой погоды, – сетовал он в своем дневнике. – Они должны были сегодня прибыть в сектор 4-го воздушного флота». В связи с этим он попросил Ешоннека и Манштейна отложить начало операции до их прибытия. Последний согласился перенести наступление на 7 мая. Позже его отложили еще на сутки. Командующий 11-й армией прекрасно понимал, что успех «Охоты на дроф» зависит от поддержки авиации.

Последние дни перед наступлением Манштейн потратил на то, чтобы любыми путями заставить поверить противника в подготовку удара на северном участке фронта. Для этого в эфир передавались ложные радиосообщения, проводилась имитация разведывательной деятельности и передвижений войск и артиллерии. В то же время люфтваффе проводили отвлекающие авиаудары по обороне советских войск.

Тем временем IV авиакорпус генерала Пфлюгбейля совместно с Авиационным командованием «Зюд» продолжали выполнять многочисленные задачи в районе Крымского полуострова. Памятуя прошлогодний опыт с Одессой, когда советским войскам удалось организовать упорную оборону города, а затем благополучно эвакуироваться, германское командование стремилось убить сразу двух зайцев. Во-первых, не допустить переброску значительных подкреплений на Керченский полуостров, а во-вторых, после начала наступления не дать находящимся там войскам переправиться на Таманский полуостров.

Люфтваффе постоянно бомбили советские аэродромы на Керченском полуострове и на Северо-Западном Кавказе. За апрель Авиационное командование «Зюд» отчиталось о 92 сбитых самолетах и еще 14 уничтоженных на земле. Наиболее интенсивные воздушные бои развернулись 30 апреля, когда «Мессершмитты» JG77 и JG52 сбили 24 советских истребителя и бомбардировщика.

С 18 февраля, когда был расформирован Специальный штаб «Крым», до 8 мая Авиационное командование «Зюд» доложило о потоплении судов общим водоизмещением 68 450 тонн (треть из них пришлась на торпедоносцы), двух подводных лодках. А также о повреждении тяжелого крейсера, легкого крейсера, четырех подводных лодок и буксира. Список «вероятно поврежденных судов» включал в себя 21 500 тонн и другие трофеи. Кроме того, самолеты сбросили над советской территорией 350 000 пропагандистских листовок[33].

Также Авиационное командование «Зюд» отчиталось о 204 сбитых самолетах и еще 30 уничтоженных на земле, 3 уничтоженных зенитных батареях, 64 танках и 98 грузовых автомобилях. Полное господство немецкой авиации в воздухе сделало невозможным активную поддержку обороняющимся в Крыму советским войскам со стороны Черноморского флота, что имело большое стратегическое значение для предстоящего наступления.

Появляются «летающие танки»

7 мая генерал-оберст Рихтхофен провел окончательные брифинги с командующим 4-м воздушным флотом генерал-оберстом Лёром, его начальником штаба генералом Кортеном, а также штабом 11-й армии. Тем временем ночью немецкие подразделения переместились на исходные позиции. Согласно плану операции в северной части фронта 42-й армейский корпус генерала фон Матенклотта, состоящий из одной немецкой и трех румынских дивизий, должен был нанести отвлекающий удар. Затем на юге три пехотных дивизии 30-го армейского корпуса должны были прорвать оборону в южной части фронта. После этого 22-я танковая и 170-я пехотная дивизии продвигались в тыл Крымского фронта с тем, чтобы отрезать его основные силы от Керчи.

В 3.15 8 мая немецкая артиллерия открыла массированный огонь. Тяжелые гаубицы, реактивные минометы стреляли по координатам заранее выявленных целей, а зенитные пушки VIII авиакорпуса прямой наводкой били по наземным объектам.

Теперь очередь была за авиацией. Сначала появились Ju-87, которые наносили точечные авиаудары по бункерам, командным пунктам, позициям артиллерии. Затем воздух наполнился гулом двухмоторных бомбардировщиков. Часть последних действовала с аэродромов в Николаеве и Херсоне, преодолевая расстояние около 300 километров.

Другие вылетели из Саки, Симферополя и Сарабуса. Немецкие истребители непрерывно патрулировали небо над Керченским проливом, предотвращая большинство попыток советских самолетов оказать поддержку своим войскам.

Экипаж штурмана Ханса Райфа из 3-й эскадрильи KG27 8 мая четыре раза поднимался в воздух, чтобы сбросить бомбы на советские позиции в районе Парпачского хребта. При этом один из налетов стал для него 100-м боевым вылетом. «Такие тактические миссии, где мы могли воочию наблюдать изменение линии фронта, а между вылетами проходило всего около часа, сильно отличались от ночных операций в составе соединения далеко позади фронта, хотя они также имели стратегическое значение и принесли заметный успех, — писал Райф. – Мы с удовольствием помогали войскам с помощью непосредственной штурмовой поддержки и облегчали их прорыв через вражеские позиции. С нами также в большом количестве действуют Ju-88, «Штуки», истребители и разрушители. Русские ВВС вскоре исчезли. Только выстрелы с земли раздавались довольно мощно и точно».

Так же четыре боевых вылета совершил в этот день и командир 1-й эскадрильи KG100 Ханс Бётхер. Первый раз его «Хейнкель» поднялся в воздух в 7.08. Сбросив на советские войска в квадрате 568 одну бомбу SC500 и 16 SC50, уже в 8.46 он вернулся обратно. После этого в 10.56, 14.07 и 17.08 Бётхер еще трижды атаковал тот же район. Всего в этот день в ходе своих 146–149 боевых вылетов он сбросил на противника 51 фугасную и 6 осколочных бомб[34].

Люфтваффе выполнили 2100 самолето-вылетов. Только III./KG27 сделала 84 вылета, четырежды поднимаясь в воздух группами по 21 машине. При этом немцы тоже понесли довольно высокие потери: 10 самолетов были сбиты. Одним из последних оказался Не-111Н-6 «1G+AT» лейтенанта Хайнриха Бартлинга из 9-й эскадрильи KG27, который в районе Ак-Моная получил прямое попадание зенитного снаряда в двигатель и упал на землю. «Пять парашютов были замечены, один приземлился в «Гнилое море», другие попали на позиции противника, – писал доктор Келлер. – Бедные ребята»[35]. Потери же ВВС РККА составили 80 самолетов.

Результаты авиаударов были впечатляющими. Помимо всего прочего в результате налета Ju-87 прямым попаданием был разрушен командный пункт 51-й армии, при этом командующий генерал-лейтенант В.Н. Львов погиб, а его заместитель генерал К.И. Баранов был тяжело ранен. Были уничтожены все заранее выявленные командные и наблюдательные пункты и узлы связи, в результате чего вся система связи и управления советских войск была парализована. Также была выведена из строя половина зенитных батарей Крымского фронта. А на намеченный участок прорыва шириной 5 км было сброшено такое количество бомб, что все минные поля были взорваны, заграждения уничтожены, а все укрепления разрушены[36].

Между тем через час после начала артиллерийского обстрела немцы высадили десант с моря на побережье, где противотанковый ров упирался в море. Высадка проходила под прикрытием действовавших на бреющем Bf-109, обстреливавших бункеры и пулеметные гнезда. Одновременно пехотинцы на пятикилометровом участке при постоянном содействии артиллерии и непрерывных ударах штурмовиков ринулись через остатки заграждений из колючей проволоки и перепаханные бомбами минные поля, после чего начали форсировать ров. В результате позиции советской 63-й стрелковой дивизии, большая часть которой была попросту ошеломлена и деморализована невероятной бомбардировкой, были прорваны, и немцы устремились вдоль побережья Феодосийского залива. В первый же день им удалось продвинуться на 8 километров. Вслед за пехотой устремились танки.

В этот страшный день бойцы Красной армии помимо уже давно привычных силуэтов «Штук», мессеров и пикирующих бомбардировщиков впервые увидели в небе неизвестные доселе маленькие двухмоторные самолеты, с огромной скоростью носившиеся над полем боя и обстреливавшие из пушек и пулеметов все и вся. Это были новейшие штурмовики «Хеншель»…

Еще в апреле 1937 года техническое управление рейхсминистерства авиации разработало концепцию бронированного ударного самолета для действий против бронетехники и полевых укреплений. Новый класс машин получил обозначение «шлахтфлющойг», то есть самолет для непосредственной поддержки войск. Техническое задание на разработку машины получили четыре фирмы: «Блом унд Фосс», «Фокке-Вульф», «Тота» и «Хеншель».

Техническое задание предусматривало создание одноместной машины с небольшими размерами, оснащенной двумя моторами и вооруженной двумя пушками и двумя пулеметами. Кабину пилота и двигатели требовалось прикрыть броней.

Первые две фирмы начисто провалили проект. «Блом унд Фосс» создала уродливый одномоторный самолет с кабиной, расположенной на крыле, а «Фокке-Вульф» подготовил фактически бронированный вариант тактического разведчика FW-189, более известного как «Рама». Фирма «Гота» же вообще не смогла представить на конкурс ничего похожего на штурмовик. В результате только конструктору фирмы «Хеншель» Фридриху Николаусу удалось создать машину, наиболее полно соответствовавшую заданию. Это был классический двухмоторный одноместный низкоплан с маленькими моторами «Аргус» As-410.

Главной особенностью конструкции была миниатюрная кабина, ширина которой на уровне плеч пилота составляла всего 60 сантиметров! Тем самым размеры и соответственно вес броневых листов удалось свести к минимуму. За счет этого Николаусу посчастливилось, по сути, соединить невозможное, чего, к примеру, так и не удалось советским конструкторам. А именно – броню и высокую скорость. И из-за этого в Советском Союзе было провалено множество проектов штурмовика. При переделке в бронированный штурмовик обычных истребителей непомерно возрастала масса, и самолет становился трудноуправляемым, если не сказать хуже. Оригинальные же конструкции оказывались нежизнеспособными из-за нехватки моторов большой мощности. Летать летали, но штурмовать в прямом смысле слова, то есть хотя бы полого пикировать и прицельно сбрасывать бомбы и стрелять, не могли. В результате получился Ил-2 – некий компромиссный вариант, формально считавшийся штурмовиком, а де-факто использовавшийся как бронированный тактический бомбардировщик.

А вот у Николауса получилось! Хотя для этого пришлось конечно же кое-чем пожертвовать. Габариты кабины не позволили установить даже нормальную ручку управления, а вместо нее появилась некая палка, которую потом назвали «половым членом». Приборная доска тоже не поместилась. Посему приборы контроля за работой двигателей поставили… снаружи кабины, прямо на мотогондолах двигателей. Прицел тоже поместили на фюзеляж перед лобовым бронированным стеклом.

26 мая 1939 года штурмовик, получивший обозначение Hs-129Vl, впервые поднялся в воздух. Машина оказалась скоростной и маневренной, однако самим летчикам-испытателям, понятное дело, не понравилась. Последние были крайне недовольны невообразимой теснотой. А кое у кого полеты на «Хеншеле» вообще вызывали чувство клаустрофобии и иные симптомы психических расстройств. У самого самолета тоже обнаружились определенные недостатки, как то: малый угол пикирования, очень длинный разбег и т. д. Тем не менее после раздумий и размышлений заказчики в начале 1940 года все же санкционировали начало серийного производства. Дело в том, что самолет начал создаваться еще до войны, которая заставила смотреть на многие вещи менее придирчиво.

Прошел еще год, пока наконец первые Hs-129 начали поступать на вооружение люфтваффе. 3 января 1942 года пять самолетов прибыли в учебно-боевую штурмовую авиагруппу II./LG2 для тренировок и обучения летчиков. Однако согласно немецкой классификации «Хеншель» предназначался не для штурмовой авиации, а для непосредственной поддержки войск. Именно поэтому в начале 1942 года II./LG была преобразована в 1-ю эскадру непосредственной поддержки (Sch.Gl) в составе штаба и двух авиагрупп. Три эскадрильи I группы были вооружены самолетами Bf-109E. II./Sch.Gl получила на вооружение Hs-129. Еще одна отдельная 8-я эскадрилья была оснащена штурмовиками-бипланами Hs-123.

В конце апреля Sch.Gl была переброшена на Восточный фронт. А 6 мая 4-я эскадрилья прибыла на крымский аэродром Грамматиково. Через два дня на летное поле в районе Константиновки прилетела и V./Sch.Gl. Здесь «Хеншели» и получили боевое крещение. Их целями стали позиции советской артиллерии, танки и бронемашины, а также аэродромы на Керченском полуострове. Об одной такой атаке командир 4-й эскадрильи Бруно Майер вспоминал: «После нашего удара с бреющего полета около 40 самолетов были разбиты и горели. Один из Hs-129 сбил в воздушном бою советский И-16…»

9 мая в районе Керчи во время атаки механизированной колонны Hs-129В-1 (W.Nr. 0168) из штабного звена получил прямое попадание зенитного снаряда и упал на землю. Его пилот гауптман Макс Эк пропал без вести. Это была первая боевая потеря среди новых штурмовиков.

В ночь на 9 мая немецкая 22-я танковая дивизия через несколько подготовленных саперами проходов смогла переправиться через противотанковый ров. Тем временем передовые части уже достигли Татарского рва, где даже попали под удар своей авиации. После чего все подразделения 11-й армии получили приказ четко обозначать свои позиции с помощью специальных знаков, пирофакелов и дымовых горшков.

«Мы опозорили страну»

Несмотря на явные успехи, Манштейн оценивал обстановку пессимистически. Когда в конце дня 9 мая Рихтхофен прибыл в его штаб, тот был сильно обеспокоен развитием событий. «Я его успокоил и перечислил 10 наших решительных действий, запланированных на ближайшие несколько часов, – писал он в дневнике. – Он оставался скептически настроенным». Между тем VIII авиакорпус выполнил в течение дня свыше 1700 самолето-вылетов и всюду наносил сокрушительные удары по противнику. В воздухе было сбито 42 советских самолета при двух потерянных[37].

Гауптман Бётхер на сей раз пятикратно поднимался в воздух. Первый раз его Не -111 вылетел из Саки рано утром в 3.50, когда на улице было еще темно. А с последней бомбардировки вернулся в 19.06, когда уже смеркалось. Бётхер снова бомбил квадрат 568, а также позиции артиллерийских батарей и скопления пехоты 2 SD500, 3 SC500, 64 SD50 и 16 SC50. Однако гауптману явно не спалось после трудного дня. На следующее утро Не-111 командира I./KG100 взлетел в 2.30, чтобы нанести авиаудар по Керчи. После этого он в течение 10 мая совершил еще два вылета, сбрасывая бомбы на советскую пехоту в районе Парпачских позиций[38].

В этот день немецкие танки продолжали рваться на северо-восток, преодолевая грязь, образовавшуюся после длительного ливня. Рихтхофен лично наблюдал за их продвижением из кабины своего «Шторьха». При этом один из зенитных снарядов разорвался в опасной близости от самолета, осыпав «самолет-разведчик» множеством осколков. «Котел почти закрыт, – написал выживший генерал-оберст по возвращении. – Утром можно начинать его уничтожение».

«Уничтожение» не обходилось люфтваффе безнаказанно. 10 мая VIII авиакорпус понес наибольшие потери за всю операцию «Охота на дроф». Больше всех пострадала эскадра KG55, лишившаяся сразу восьми бомбардировщиков! Во время налетов на Керчь пропали без вести экипажи гауптмана Хартвига Кёппеля, оберфельдфебеля Георга Небетера, унтер-офицера Макса Прифверлинга, лейтенанта Хельмута Ортманна и унтер-офицера Эрика Кляйна из III./KG55. А во время налета на автодорогу Мараевка – Керчь также пропали без вести «Хейнкели» лейтенанта Гилберта Хайзе и унтер-офицера Херберта Рихтера из 4-й эскадрильи. Еще один Не-111 фельдфебеля Арнима Верри из 2-й эскадрильи был сбит огнем с земли в районе к северо-востоку от Керчи. В общей сложности 38 летчиков не вернулись с заданий! По немецким данным, причиной столь массовых потерь стал туман, внезапно опустившийся на высоту 60–80 метров[39].

На следующий день при постоянной поддержке авиации части 22-й танковой и 132-й пехотной дивизий вышли к Азовскому морю. Десять советских дивизий попали в окружение. Те войска, которые успели прорваться на восток, оказались в ненамного лучшем положении, так как в голой степи они стали легкой добычей для штурмовиков и истребителей Рихтхофена. Вот здесь-то немцам и пригодились «дьявольские яйца», на применении которых так настаивал сам фюрер. Пикирующие бомбардировщики Ju-88A из KG51, пользуясь отсутствием зенитной артиллерии, снижались почти до бреющего полета и осыпали бегущие в панике войска сотнями осколочных бомб SD-2. Каждое удачное попадание зараз выкашивало по 100–200 человек. Укрыться от разлетающихся осколков здесь было практически негде, они поражали как бегущих, так и лежавших пехотинцев. Даже Рихтхофен, пролетавший над полем боя, был потрясен масштабами разрушений: «Страшно! Целые поля, устланные трупами. Я еще не видел ничего подобного до настоящего времени в этой войне».

12 мая немецкие войска окончательно перекрыли оставшимся в окружении войскам путь к Керчи, в то время как все остальные подразделения мчались на восток. Упиваясь завоеванным подавляющим господством в воздухе, подразделения VIII авиакорпуса совершили в этот день 1500 самолето-вылетов. Они обстреливали отступающие советские войска, а также нещадно бомбили портовые сооружения в Керчи и других населенных пунктах.

Дальнейшие события можно было легко предсказать. Хаотичная погрузка оставшихся войск на корабли, сопровождающаяся воем сирен штурмовиков, непрерывные взрывы бомб и гибель большей части людей…

Однако остаткам Крымского фронта все-таки немного повезло. Вечером Рихтхофен получил приказ Верховного командования люфтваффе немедленно отправить большую часть подразделений в район Харькова, где началось крупное советское наступление. Командир VTII авиакорпуса конечно же выразил свое несогласие, ему очень хотелось побыстрее уничтожить отступающие советские войска и не дать им переправиться на Тамань. Таким образом, настала очередь Рихтхофена впадать в панику. Он истерически сообщил начальству, что без отобранных у него бомбардировщиков и штурмовиков победоносно взять Керчь не удастся и судьба операции под угрозой.

Однако теперь уже Манштейн проявил спокойствие и доложил фюреру, что в общем-то успех операции «Охота на дроф» уже предрешен, поэтому тот и решил, что в данный момент гораздо важнее любой ценой удержать Харьков. Бронированные штурмовики Hs-129 из Sch.Gl после боевого дебюта также покинули Крым в полном составе.

Однако уменьшение сил компенсировалось необычайной интенсивностью действий отдельных подразделений. К примеру, эскадра KG55 «Грайф» выполнила в течение 13 мая 225 самолето-вылетов[40].

Тем временем немецкие войска продолжали рваться на восток, догоняя колонны спасающихся от них советских частей. Политработники 51, 47 и 44-й армий в своем коллективном письме Сталину так описывали происходящее: «В основном вся техника и транспорт, и склады всех трех армий остались у врага. 11 мая начали отходить, и до Керчи не было подготовлено ни одного оборонительного рубежа. Всю технику и транспорт никто из командования Крымского фронта не старался рассредоточить. И враг это использовал… в основном все разбомбил. Никакого руководства этим отходом не было, кто куда смог, тот бежал, а в первую очередь генералы».

Керчь представляла собой типичный бывший античный город, каковые описаны в мифах Древней Греции, а также произведениях Гомера. Постройки и улицы начинались на высоком холмистом берегу и террасами спускались вниз к морю, где располагались многочисленные растянутые причалы и пляжи. Несмотря на многочисленные пожары, разрушения и перестройки за много веков, даже в середине XX столетия Керчь сохранила неповторимый древний облик и ауру. И вот именно здесь, среди античных памятников, и разыгрался последний акт драмы.

Утром 14 мая Сталин приказал начать отвод войск на Таманский полуостров. В ответ представитель Ставки на Крымском фронте комиссар Лев Мехлис отправил вождю паническую телеграмму: «Части стихийно отходят.

Эвакуация техники и людей будет незначительной. Командный пункт переходит в Еникале. Мы опозорили страну и должны быть прокляты. Будем биться до последнего. Авиация врага решила исход боя». Поняв, что войска не отступают, а именно бегут, главнокомандующий приказал Керчь не сдавать и организовать там «оборону по типу Севастополя». Кроме того, он рекомендовал «перебросить к войскам, ведущим бой на западе, группу мужественных командиров с рациями с задачей взять войска в руки, организовать ударную группу с тем, чтобы ликвидировать прорвавшегося к Керчи противника и восстановить оборону по одному из керченских обводов»[41].

Однако Керчь уже сдали. 15 мая передовые части 11-й армии ворвались в город. Остатки советских войск спешно эвакуировались на Таманский полуостров. Кратчайшее расстояние между берегами составляло здесь всего чуть больше 4 километров, что облегчало переправу на всевозможных мелких судах, рыбацких шхунах, баркасах и даже лодках и плотах. Германская авиация уже не располагала в этот момент достаточными силами, чтобы прервать это движение. Тем не менее Авиационное командование «Зюд» делало все возможное. С 13 по 17 мая бомбардировщики и истребители наносили постоянные удары по портам, войскам на пляжах, а также по кораблям и другим малым судам.

Так, командир 1-й эскадрильи KG 100 гауптман Бётхер 13 мая выполнил два вылета, сбросив на стоянки кораблей около Керчи одну бомбу SC500 и четыре SC500. Приземлившись в Саки в 11.27, через два часа его «Хейнкель» снова поднимается в воздух, чтобы снова атаковать ту же цель. В 13.32 15 мая Бётхер совершает налет уже на гавань в Таманской на восточном берегу, сбросив на нее бомбу большой мощности SC1800. А вечером он атаковал пехотные части на берегу. 16 мая Бётхер совершил два боевых вылета, 17 мая – три. На следующий день он добился прямого попадания 1800-кг бомбой в советский форт южнее Камыш-Буруна, а 19 мая сбросил на него еще одну такую же фугаску. А 20-го числа сброшенная им осколочная бомба большой мощности SD1700 поразила металлургический завод им. Войкова на северо-востоке Керчи, на территории которого советские войска спешно пытались организовать оборону[42].

Эвакуация на Тамань шла в полном хаосе. «На переправах лежали раненые, и их топтали ногами, не оказывали никакой помощи, – писали указанные политработники товарищу Сталину. – Красноармейцы многие строили плоты на камерах из автомашин, на которых многие тонули, а часть из них унесло в Черное море. Отход наших войск не прикрывался ни авиацией, ни полевой и зенитной артиллерией, что дало возможность врагу беспрерывно бомбить отходящие войска уже на Таманском полуострове и в море наши суда. На всей площади переправы и косы было устлано трупами наших бойцов, командиров и политработников»[43].

Командование Керченской военно-морской базы, получив указание об эвакуации частей, само поспешило побыстрее переправиться на Таманский полуостров в ночь на 16 мая. Ряд других руководящих работников также поторопился перебраться на противоположный берег Керченского пролива. Так, заместитель командующего войсками фронта генерал-полковник Черевиченко убыл еще 13-го, генерал-майор Крупников, помощник командующего по формированиям, и ряд других генералов – 15-го, один член военного совета Колесов, правда, раненный, был эвакуирован 16-го, другой – Шаманин – убыл 17-го. В этот же день командный пункт фронта переместился на Таманский полуостров, в поселок Кордон Ильича[44].

Плавсредства, предназначенные для эвакуации, подавались нерегулярно и несвоевременно. Командиры многих гражданских судов отказывались подходить к берегу под бомбежкой, симулировали аварии. Установленная очередность: раненые, материальная часть тяжелой артиллерии, реактивные минометы – не соблюдалась. Под видом раненых толпы невооруженных, деморализованных бойцов с боем захватывали суда и переправлялись на косу Чушка. Но эвакуация, вопреки всему, все-таки прошла более-менее удачно. На Таманский полуостров удалось эвакуировать не только около 140 000 человек, но еще и 47 реактивных минометов «Катюша», 25 гаубиц, 27 минометов, 600 автомашин, 109 тонн боеприпасов и другое имущество.

19 мая на пляжах под Керчью побывал Вольфрам фон Рихтхофен. «Ужасно много мертвых лошадей и трупов русских и невероятная вонь», – записал он в своем дневнике.

Глава 4

ЦЕЛЬ СНОВА «РАЙОН ИЗЮМА»

Пока на берегах Черного моря грохотали ожесточенные бои, люфтваффе решили исход еще одного крупного сражения. На сей раз отличился в основном IV авиакорпус генерала Пфлюгбейля. На рассвете 12 мая, когда дивизии Манштейна рвались к Керчи, в 500 километрах к северу советские войска начали мощное наступление на Харьков. Решительно прорвав позиции 6-й армии генерал-оберста Фридриха Паулюса уже к полудню первого дня передовые части оказались в 20 километрах от столицы Украины. Последний тотчас обратился за помощью к командующему группой армий «Зюд» фон Боку, тот к Гальдеру, а Гальдер – к Гитлеру.

Фюрер тут же санкционировал переброску в район прорыва части подразделений, задействованных в Крыму. К 15 мая сюда перебазировалась эскадра StG77 в полном составе, а также две группы KG27 «Бёльке», KG51 «Эдельвейс», KG55 «Грайф» и часть KG76. Помогло чем могло и Авиационное командование «Ост», отправившее под Харьков одну авиагруппу «Штук» и одну бомбардировочную. Таким образом, буквально за считаные дни немцам удалось сколотить в районе прорыва мощную авиационную группировку из десяти бомбардировочных, шести истребительных и четырех штурмовых авиагрупп. Кроме того, Пфлюгбейль получил новейшие штурмовики Hs-129 и дополнительные подразделения ближней разведки.

Начавшиеся авиаудары сразу же замедлили наступление. Уже 15 мая к северу от Харькова оно практически выдохлось. Работая с аэродромов, расположенных близко к линии фронта, «Штуки», «Хеншели» и Ju-88 бомбили танковые и автомобильные колонны, а Не-111 – подходящие подкрепления, железнодорожные станции, мосты и другие объекты в тылу советских войск. Большую роль, как всегда, играли и 88-мм зенитные орудия люфтваффе, уничтожившие прямой наводкой десятки танков Т-34. Попутно с основными задачами бомбардировщики разбрасывали сотни тысяч пропагандистских листовок, а «Хейнкели» KG55 снабжали по воздуху окруженные немецкие войска возле Терновой и Варваровки, доставив последним 383 контейнера с едой и боеприпасами.

В этом районе в лесу немецкая пехотная часть попала в окружение вместе с несколькими вышедшими из строя танками. В то время как «Хейнкели» занимались снабжением, «Юнкерсы» KG51 наносили удары по советским войскам вокруг котла. 20–21 мая эскадра выполнила 248 самолето-вылетов. В результате потрепанные части так и не смогли по-настоящему подняться в атаку, и вскоре отрезанные подразделения были деблокированы[45].

Ближние разведчики FW-189 и Hs-126 следили за всеми передвижениями в тылу советских войск, направляя на обнаруженные цели штурмовики и корректируя огонь тяжелых гаубиц. «В основе моих указаний лежали данные воздушной тактической разведки, – указывал потом командующий 1-й танковой армией Эвальд Кляйст. – Неустанные действия ее экипажей, которые продемонстрировали их выдающуюся личную храбрость, постоянно показывали четкую картину всех действий противника».

Некоторые экипажи, как и в разгар боев в Крыму, совершали по 10 вылетов в день и более. IV авиакорпус оказал решающее влияние и на срыв наступления южнее Харькова. 17–18 мая советские танки пытались прорваться к Мерефе, однако были быстро остановлены огнем зенитных орудий и «Штуками».

Активное участие в боях принимала и эскадра KG27. Командование требовало от солдат делать невозможное, не щадить сил ради разгрома противника. Между тем многие летчики, несмотря на успехи и призывы, давно испытывали депрессию и апатию. Это в 1940–1941 годах еще казалось, что война вот-вот закончится, главное – прожить еще один день, дотянуть до конца месяца. Еще два-три наступления – и Германия победит. Теперь же, весной 1942 года, всем было понятно, что все эти мучения продлятся еще долго. Бесконечные усилия и жертвы кое-кому уже казались бессмысленными и напрасными.

«Мы находимся в Харькове и Сталине и постоянно проводим операции в районе Изюма, к югу от Харькова, – писал бортрадист Эгон Хеллвег из 9-й эскадрильи. – Еще раннее утро, солнце находится ниже горизонта. В тишине ночи просыпаются экипажи, после всего нескольких часов сна. Усталые и сонные, мы ожидаем брифинга. Как все-таки хорошо было бы быть сейчас дома, ни войны, ни страха. Это когда-нибудь закончится? Пока этому, как видно, не будет конца. Сколько товарищей оказались у противника, были сбиты, взорвались с их машинами в воздухе или пропали без вести?.. У меня неприятное ощущение в желудке, ничего не ел. В таких случаях помогает глюкоза, кусок шоколада или кофе.

Экипажи собрались вместе на брифинг. Как и в последние дни, цель снова «район Изюма». Цель – развертывающиеся войска и подкрепления, высота атаки – 4000 м. Можно ожидать зенитки и истребители. Нас будут сопровождать наши истребители. Но это не значит, что мы не можем встретить истребители противника. Нападение должно быть одновременно всей эскадрильей со стороны солнца. Мой экипаж летит замыкающей на правом фланге строя. Вот только не хватает страхования жизни, потому что, когда появляются атакующие истребители ивана, они нападают главным образом сзади на замыкающие машины. Но то, что у нас 9 машин, и нашу силу огня не следует недооценивать.

Первое звено быстро поднимается в воздух, второе следует непосредственно за ним. Вместе они образуют цепочку, в то время как мы взлетаем последними, чтобы начать полет. Тормозные колодки ушли, повернулись закрылки, дроссельные заслонки на полную, и двигатели ревут на взлет. Довольно скоро достигаем высоты, где остальные ждут нас. Теперь надо набрать высоту. Это нелегко, потому что машины имеют большой вес бомб и топлива. Таким образом, взлет занимает довольно долгое время, прежде чем мы достигаем высоты полета. Высотомер колеблется около 4000 м, и экипаж теперь надевает кислородные маски. Здесь воздух довольно разреженный.

Машины летят над железной дорогой. На расстоянии видны другие самолеты, понятно, что мы не одиноки. Я напряженно смотрю в воздушное пространство в поисках истребителей противника. Но нет, ничего не видно. Ничего не происходит. Это сильно нервирует меня. Вы знаете, что есть опасность, и ожидаете ее, но ничего не меняется. Глядя вниз, я вижу дымку и туман, затем появляются яркие мерцания – Донец. И теперь мы летим над городом, это, должно быть, Изюм.

Между тем мой взгляд постоянно блуждает по небу. Что это? В 1000 м неподалеку от нас вижу небольшую точку. Истребитель? Русский? Или, как несколько дней назад, просто пятнышко на окне из плексигласа? Я сообщаю товарищам о курсе машины. В то же время я слышу, как по радио с машины, летящей рядом с нами, говорят, что они также видят это. На самом деле это самолет, истребитель. Но на этом расстоянии он ничего не может сделать, будь то наш или русский. В любом случае все оружие нацелено на эту точку. Несколько минут самолет летит тем же курсом, что и мы.

В это время эскадрилья обнаруживает цели и сбрасывает бомбы. И что делает истребитель теперь? Он поворачивает на нас, становится больше, приближается. Каждый немецкий пилот знает, что неизбежно последуют выстрелы.

Машина приближается до примерно 600 м от нас. Я делаю сообщение экипажу: «Внимание! Истребитель с правого борта! Я буду стрелять!» В то же время я узнаю морду истребителя. Все остальные машины нашей эскадрильи также открыли огонь. Наши бортстрелки пускают длинные очереди вокруг него. Трассировка показывает, что мои выстрелы проходят позади машины. Русский подошел к нам на 300 м, огонь из всех стволов. Должны попасть! Да, с длинным шлейфом белого дыма он проходит через наш строй. С другой стороны он снова появляется в поле зрения. Красная звезда четко блестит в лучах утреннего солнца. Я вижу, как он переходит в крутую спираль к земле. Падение не наблюдается на земле из-за тумана.

Что с русским пилотом? Сможет ли он выпрыгнуть из машины? Он столкнулся с землей? Он ранен или мертв? Как можно нападать одному на 9 Не-111? Я могу только восхищаться мужеством этого человека. Как он выглядит? Я не знаю его. Вражеская машина не выдержала концентрированного оборонительного огня. Конечно, в нашей машине раздаются громкие крики радости, когда мы сбиваем кого-то. Но есть и те, кто помнит, что русский пилот является также человеческим существом, имеет отца и мать. А возможно, также жену и детей. Жизнь и смерть – так близко друг к другу. Но есть только одно: вы или я! Мы выполняем нашу работу. Как может выглядеть то место, где упали наши бомбы? Это чертова война! И конца этому не видно.

Мы ложимся на обратный курс. Только теперь я понимаю, что я мокрый. После посадки мы едим горячие бутерброды с кофе»[46].

Тем временем немецкие войска сами перешли в наступление и, проведя классическую операцию на окружение, вскоре отрезали ударную группировку от ее тылов. После этого авиация стала наносить удары по окруженным частям, а также предотвращала попытки прорыва.

Уставший от войны Эгон Хеллвег снова был вынужден участвовать в боях, некоторые из которых могли стать для него последними. «Хейнкели» 9-й эскадрильи KG27 каждый день наносили удары по скоплениям войск, автомобилей, танков и артиллерийским батареям. «В безоблачную погоду видимость была очень хорошей, – рассказывал Хеллвег об одном из таких вылетов. – Мы видим очаги пожаров и вспышки залпов тяжелых зенитных орудий задолго до цели. Товарищи из других эскадрилий тоже должны быть там.

Мы делаем небольшие маневры, чтобы по возможности избежать зенитного огня. Но ничего не получается, русские разместили их по всему периметру котла. Таким образом, мы теперь получили свою порцию снарядов… Уже на подходе мы осматриваем воздушное пространство в поиске истребителей противника. Вражеские машины видны, но им не до нас. Наши истребители сопровождения держат их в страхе».

Каждый самолет нес 32 бомбы SC50 во внутреннем отсеке. «Хейнкели» сбрасывали их поочередно на 4–5 различных целей. В момент, когда экипаж бомбардировщика Хеллвега искал в дыму и огне очередную цель, в наушниках раздался голос командира: «Внимание всем, истребители противника в этом районе!» Он приказал побыстрее сбросить бомбы и уходить. Однако было уже поздно. «И уже я вижу опасность, – вспоминал Хеллвег. – «Господин радист, два русских истребителя сбоку заходят на нас, расстояние 500 м, 400 м, курс прямо на нас!» Я открываю огонь по первой машине… Истребитель висит в 100 м позади нас, видно пламя из его пулеметов и мигающий огонь из его пушки… Ясно я вижу пилота. Он испытывает проблемы из-за нашей медленной скорости, ему трудно держаться у нас на хвосте».

Бортрадист Хеллвег расстрелял весь барабан своего пулемета, после чего вставил новый и продолжил стрелять. В итоге экипажу удалось отразить атаку. «Это первое нападение истребителя длилось всего лишь несколько минут, но для меня это была целая вечность», – делился впечатлениями летчик. На обратном пути к его «Хейнкелю», отставшему от основной группы, присоединилась пара Ju-88A из KG51. Втроем бомбардировщики отражали последующие разрозненные атаки истребителей[47].

Между тем в разгар боев 23 мая III./KG27 потеряла сразу две машины вместе с экипажами. В районе Бунаково по неизвестной причине упал Не-111Н-6 «1G+KS» лейтенанта Юргена Густа из 8-й эскадрильи, а в 100 километрах к юго-востоку от Харькова зенитным огнем был сбит «1G+CR» оберфельдфебеля Хуберта Огазы из 7-й эскадрильи. Еще два «Хейнкеля» получили повреждения (20 и 50 процентов) от зенитного огня, но все же смогли вернуться на базу в Сталино. А 27 мая самолет из 3-й эскадрильи получил сильные повреждения (60 процентов) в результате атак истребителей и огня зениток. При этом были ранены бортстрелок и бортмеханик.

Случались и небоевые потери. К примеру, в Кировограде во время купания в речке Ингул утонул 22-летний бортстрелок Эрнст Шляйхер из 2-й эскадрильи…

28 мая битва за Харьков закончилась. Красная армия потерпела второе подряд сокрушительное поражение, потеряв 75 000 убитыми и еще 239 000 пленными, а также свыше 1200 танков, 2000 орудий и 542 самолета. Если прибавить сюда разгром Крымского фронта, то общее число захваченных в плен красноармейцев в конце мая 1942 года достигает свыше 400 000 человек. Что было сравнимо с масштабами катастроф прошлого года.

Авиация, подчиненная IV авиакорпусу, за три недели боев совершила 15 648 самолето-вылетов и сбросила 7700 тонн бомб всех калибров, а также свыше 8 миллионов листовок. Потери составили 49 самолетов и 110 летчиков (12 убитых и 98 пропавших без вести). Зенитная артиллерия люфтваффе тоже отличилась. I зенитный корпус заявил, что с 12 по 28 мая его части сбили 33 самолета и уничтожили 124 танка, включая тяжелые КВ-1. Только одна батарея под командованием лейтенанта Райхвальда претендовала на шесть самолетов, причем сбитых всего за несколько минут 18 мая. Этот зенитчик был одним из лучших и известных в люфтваффе, и вскоре, в августе, он получит Рыцарский крест[48].

А что касается вышеупомянутого Эгона Хеллвега, то вскоре после окончания битвы за Харьков он едва сам не пополнил список погибших и пропавших без вести. 3 июня во время очередного боевого вылета его «Хейнкель» получил сильные повреждения в результате атаки советских истребителей, а затем во время посадки на аэродроме Сталино потерпел аварию. Самолет был полностью разбит, но сам Хеллвег при этом не пострадал.

Глава 5

ОСЕТРОВАЯ КРЕПОСТЬ

Солдаты подземелья

20 мая сразу после окончания операции «Охота на дроф» Рихтхофен встретился с Манштейном для обсуждения ближайших планов. Последний согласился с тем, что нападение на Севастополь потребует такого же уровня воздушной поддержки, как и во время предыдущего наступления. А через два дня Рихтхофен вылетел на встречу с Гитлером. Там он кратко изложил итоги захвата Керчи и планы по Севастополю. «Фюрер, как я понял, согласился с моими доводами, – писал Рихтхофен. – Затем у нас был разговор один на один. Мне было очень приятно, что фюрер называл меня своим специалистом, и т. д.». Ну а под конец беседы Рихтхофен и Гитлер посмеялись над рейхсмаршалом Герингом. В частности, над его увлечением повсюду собирать охотничьи трофеи. Фюрер в шутку спросил, почему у Геринга в комнатах до сих пор не висят челюсти мертвых русских солдат. На этой «оптимистической» ноте и закончили.

Рейхсмаршала вспомнили на следующий день. На встрече с Ешоннеком Рихтхофен узнал, что в ближайшее время планируется смена руководства 4-м воздушным флотом. Александра Лёра хотят отправить на Балканы, а на его место Геринг прочил своего друга командира II авиакорпуса генерала Бруно Лёрцера. Однако у Гитлера и Ешоннека были другие планы. Они решили, что после взятия Севастополя 4-й воздушный флот, которому предстояло сыграть важнейшую роль в наступлении на Кавказ, должен возглавить Вольфрам Рихтхофен.

Последний оказался не в восторге от этого предложения. Ибо Рихтхофен любил прежде всего находиться в гуще событий, лично командовать вверенными подразделениями, а штабная работа предполагала скорее административные методы. Однако начальник Генштаба люфтваффе остался непреклонен.

После четырех дней встреч с военной элитой рейха, в том числе Йодлем, Герингом и Мильхом, Рихтхофен поднялся на борт пассажирского Не-111 и после шестичасового перелета на рассвете 25 мая прибыл в Симферополь. После обеда и изучения накопившихся документов он провел совещание со старшими офицерами VIII авиакорпуса о планах на ближайшее время. Рихтхофен указал, что главная задача сейчас – не допустить новых десантов на полуостров, а также окончательно отрезать Севастополь от снабжения по морю. Оберет Вилд получил приказ силами Авиационного командования «Зюд» защищать с воздуха Керченский полуостров и тщательно вести разведку над Черным морем. Для этих задач в его распоряжении были оставлена одна бомбардировочная, одна торпедоносная и одна авиагруппа дальней разведки. В помощь авиации в Крыму сосредоточились и довольно значительные силы флота оси. К началу июня они состояли из немецкой флотилии (6 торпедных катеров и несколько легких патрульных судов) и итальянской флотилии (4 торпедных катера, 6 сверхмалых подводных лодок и 4 вооруженных катера).

Тем временем в штабе 11-й армии вовсю шла подготовка к предстоящему штурму, получившему название операция «Лов осетра». Севастополь представлял собой одну из самых мощных крепостей того времени. Линия обороны состояла из двух сходящихся полос укреплений, которые по внешнему периметру окружали город на расстоянии от 9 до 12 миль от Балаклавы до поселка Бельбек. Внутренний пояс фортов и береговых батарей также представлял собой невероятную по мощи линию защиты. Бесчисленные укрепления всех видов располагались по всему району, и практически ни одна часть местности не была лишена фортификационных сооружений.

К северу от бухты с одноименным названием находилось 11 опорных пунктов, часть из которых имела давнюю историю, часть была возведена уже во время осады. С ноября 1941 года, когда 11-я армия Манштейна подошла к городу, почти все местное население участвовало в работах по укреплению Севастополя. Были построены сотни бункеров, стрелковых и минометных позиций, минных полей, а скалистая, покрытая растительностью местность способствовала хорошей маскировке всего этого. Противотанковые рвы и многочисленные линии колючей проволоки исключали какие-либо маневры и стремительные атаки.

Отдельная Приморская армия генерала И.Е. Петрова представляла собой внушительную силу. В нее входили 7 стрелковых дивизий, 4 бригады, 2 полка морской пехоты, 2 танковых батальона и различные другие подразделения. Всего около 100 000 солдат и офицеров. У них имелось около 600 орудий разных калибров и более чем 2000 минометов.

Однако и Манштейн хорошо подготовился. Для штурма Севастополя было приготовлено невиданное по немецким меркам количество артиллерии: 1300 орудий, 720 минометов, в том числе огромные 19-см пушки, сверхмощные гаубицы и 807-мм орудие «Дора». Последнее было установлено в 30 километрах к северо-востоку от Севастополя, возле Бахчисарая.

Однако основной ударной силой 11-й армии все же был VIII авиакорпус Рихтхофена. Вместе с Авиационным командованием «Зюд» и частью сил IV авиакорпуса Пфлюгбейля для наступления планировалось использовать в общей сложности около 600 самолетов. Две эскадрильи ближней разведки (III.(H)/11 и III.(H)/13), одна дальнеразведывательная (IV.(F)/122), а также и четыре авиагруппы истребителей (III./JG3 и вся JG77), три штурмовые (вся StG77) и семь бомбардировочных авиагрупп (I. и II./KG51, I. и III./KG76, II./KG26, III./LG1 и I./KG100)[49].

Учитывая, что советская авиация в районе Севастополя располагала всего 90 самолетами, из которых только чуть больше 40 являлись истребителями, полное господство люфтваффе в воздухе было гарантировано заранее.

У Рихтхофена была и своя артиллерия. Как известно, зенитные подразделения в вермахте тоже входили в состав люфтваффе. Учитывая, что серьезного противодействия со стороны ВВС РККА в Крыму больше не ожидалось, Рихтхофен решил почти все зенитки VIII авиакорпуса также задействовать в наступлении. Исключение составляли только большие осадные пушки, которые по приказу Гитлера пришлось надежно прикрыть от возможных налетов. Все остальные зенитные орудия было решено поставить на прямую наводку. Однако при этом Рихтхофен отказался даже временно передать свои зенитки под оперативное командование артиллерийских офицеров 11-й армии, решив, так сказать, лично вести их в бой!

Накануне наступления Манштейн и Рихтхофен провели ряд совещаний по поводу взаимодействия сухопутных войск с авиацией. Командующий 11-й армией считал, что штурм должен начаться с пятидневного артиллерийского обстрела крепости, сопровождающегося непрерывными бомбардировками. Манштейн выразил пожелание, чтобы люфтваффе день и ночь наносили авиаудары по городу и гавани, аэродромам и кораблям, доставляющим подкрепления. Кроме того, важной задачей была нейтрализация советских артиллерийских и минометных батарей, особенно тех, которые находились вне зоны видимости. Ну а когда пехота начнет свою атаку, авиация должна осуществлять непосредственную поддержку, нанося непрерывные удары по оборонительным линиям противника. Вначале основные силы следовало бросить в зону наступления LIV армейского корпуса, затем на поддержку XXX армейского корпуса и VI румынского корпуса.

Рихтхофен в целом согласился с этой программой, но уточнил, что, по его мнению, главной задачей авиации будет воздействие на моральный дух защитников крепости.

Однако сделать это было не так-то просто. Жители Севастополя за полгода уже привыкли к воздушным тревогам, регулярным бомбежкам и артобстрелам. Жизнь большого города давно ушла под землю. На его территории имелось множество пещер, подземных галерей и штолен. Почти как в известной сказке Александра Волкова «Семь подземных королей», Севастополь разделился на наземный и подземный.

«В пещерах и штольнях разместился большой подземный город, – вспоминал Александр Хамадан. – Цехи заводов, всевозможные мастерские, базы и склады, детсады и телеграф. В маленьких пещерках – скромные коммунальные квартиры. Легкие фанерные стены делят пещеру на столовую, спальню, детскую. Сюда переселились многие севастопольцы. Одни потому, что работают здесь же, в соседних огромных пещерах – цехах и мастерских, другие потому, что надоело укрываться в городских бомбоубежищах… Своды здесь высоченные – хоть трехэтажные дома вкатывай в такую пещеру. От потолка до поверхности земли – толщина покрытия – 80–100 метров. Здесь делают мины, минометы, гранаты, ремонтируют пушки и танки, делают лопатки для саперов, ножницы и ножи для разведчиков, противотанковые и противопехотные мины, шьют зимнее и летнее обмундирование, обувь, белье. Здесь отдыхают и лечатся бойцы и командиры»[50].

Аналогичный пещерный дворец располагался в инкерманских штольнях. В древние времена в местных каменоломнях добывали первоклассный камень, вывозившийся в Болгарию и Византию. Многие дворцы Константинополя были построены именно из крымского камня. До войны в инкерманских штольнях находился Шампанстрой – крупнейшее в СССР хранилище шампанских вин. А в 1941 году здесь разместился огромный госпиталь.

«Перед вами гигантский зал с цементным, чисто вымытым полом и высоченным потолком, – рассказывал очевидец. – Яркий электрический свет. Вы видите стены, обильно украшенные картинами, лозунгами, плакатами. Отсюда можно пройти в два великолепно оборудованных операционных зала». В пещере имелись даже физиотерапевтический и зубной кабинеты, душевые установки и изоляторы[51].

Боевой дух защитников крепости был очень высок. Все считали, что раз уж город удалось отстоять в страшном 1941 году, то уж теперь-то проклятые гитлеровцы точно обломают об него зубы.

«Крейсер шел навстречу торпедоносцам»

А корабли Черноморского флота, несмотря на полное господство люфтваффе над морем, продолжали упорно доставлять в осажденный Севастополь грузы и подкрепления. В мае эту функцию в основном выполняли крейсера и эсминцы. Чтобы как можно меньше находиться в зоне досягаемости торпедоносцев и гидросамолетов-разведчиков, штурман Отряда легких сил Борис Петров проложил маршрут следующим образом. Покинув Батуми, самый дальний от Крыма порт на Кавказе, корабли со скоростью 22 узла следовали на запад вдоль турецкого берега. В районе Синопа отряд резко поворачивал на северо-запад. Затем, резко увеличив ход до 30 узлов, корабли шли прямо на Севастополь с тем расчетом, чтобы прибыть в пункт назначения в полночь.

В 1.27 27 мая крейсер «Ворошилов», принявший на борт 2485 человек из 9-й бригады морской пехоты и 280 тонн грузов, а также эсминцы «Сообразительный» и «Свободный» с 30 тоннами боеприпасов на каждом отправились в путь. Как и ожидалось, первый отрезок маршрута прошел спокойно, только на полпути между Синопом и Крымом в небе была замечена немецкая летающая лодка.

«Через полчаса обнаружили группу самолетов слева по курсу. Они кружились на месте, – вспоминал Петров[52]. – Скоро стала ясна причина этого – «Юнкерсы» атаковали транспорт «Грузия». У его борта вставали фонтаны от взрывающихся в воде бомб. Охранявшие «Грузию» эсминец «Безупречный», тральщик и сторожевые катера вели огонь по пикировщикам.

Отряд шел со скоростью 30 узлов и вскоре догнал конвой. 100-миллиметровые орудия «Ворошилова» открыли огонь по «Юнкерсам». Самолеты, еще имеющие бомбы, устремились в атаку на наш отряд. Однако гитлеровские летчики быстро поняли, что приблизиться к крейсеру и эсминцам не так-то просто. Ни одна бомба не попала в цель…

Через полчаса после первого налета «Юнкерсов», когда «Грузия» еще была видна, по корме на горизонте появились две новые групп бомбардировщиков. Они атаковали наш отряд, сбрасывая бомбы с высоты примерно три – пять тысяч метров. Корабли умело уклонялись, и все бомбы взорвались в воде.

Уже после захода солнца, в сумерках, показались семь торпедоносцев. Они шли на пересечение курса отряда двумя группами на малой высоте со стороны темной, восточной части горизонта. Приблизившись, торпедоносцы ринулись в атаку. Корабли отвернули, оставляя самолеты за кормой, и вели по ним интенсивный огонь. В результате торпеды были сброшены слишком далеко и не дошли до кораблей. Только один самолет прорвался к крейсеру и сбросил две торпеды. По они прошли за кормой «Ворошилова». Правда, прошли настолько близко, что, когда опасность миновала, у всех, бывших на мостике, вырвался вздох облегчения»[53].

Вскоре отряд приблизился к фарватеру, ведущему через минное заграждение прямо к Северной бухте. Ночью он обозначался специальными огнями, видимыми только в специальные инфракрасные пеленгаторы и бинокли. Здесь, где корабли не могли маневрировать, из темноты неожиданно показался одиночный торпедоносец. Его пилот нацелился на крейсер «Ворошилов». Его судьба в этот момент буквально висела на волоске. Уклониться было невозможно, а заметили самолет в тот момент, когда от него уже отделялись торпеды. Однако попасть в шедший полным ходом корабль оказалось непросто, и торпеды снова прошли за кормой. Вскоре «Ворошилов» вошел в гавань крепости.

«Легкий летний бриз не нес, как когда-то, прохладу с ароматом садов, не было привычной мирной тишины, нарушаемой лишь звуками духовых оркестров с приморских бульваров, – делился впечатлениями Борис Петров, давно не бывавший в Севастополе. – Теперь бриз тянул дым и гарь с пожарищ, отовсюду доносились оглушительные взрывы бомб и снарядов». Вскоре штурману OЛC представилась возможность пройтись по знакомым улицам, где он когда-то жил. Дело в том, что командира отряда Н.Е. Басистого пригласил к себе командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский, находившийся в глубоком подземном бункере. Вскоре катер промчался мимо торчащих из воды мачт и надстроек крейсера «Червона Украина» к флагманскому командному пункту, после чего Петров оказался в городе. Но ничего хорошего он там не увидел: «Все вокруг было разворочено взрывами. С трудом все же выбрался на Ленинскую и ужаснулся: сплошные руины, улица завалена обломками зданий, битым кирпичом, щебнем, кое-где догорали пожары – следы недавней бомбежки или артобстрела».

В 3.00, приняв на борт раненых, отряд из трех кораблей покинул Севастополь и повернул на восток, взяв курс на Туапсе. Сначала крейсер и эсминцы шли полным ходом, затем скорость пришлось снизить из-за нехватки топлива на последних. И как раз после этого, после 8.00, в небе появились немецкие самолеты. «Сначала один – по корме отряда, на высоте около трехсот метров. Затем еще два – на высоте около трех тысяч метров, – вспоминал Петров. – Сыграли боевую тревогу, корабли дали полный ход. Самолеты все маневрировали за кормой. Но вот один из бомбардировщиков внезапно пошел на корабли. На крейсере выдали по нему целеуказание левой батарее 100-миллиметровых орудий… С крейсера было видно, что самолет идет на эсминец «Свободный», находившийся слева от «Ворошилова». Как только крейсер открыл огонь, самолет сбросил бомбы. Они упали за кормой «Свободного».

Однако то было лишь начало. Через некоторое время показалась группа из 8 торпедоносцев Не-111 и 4 пикирующих бомбардировщиков Ju-88. Первые разделились на две группы, а вторые, зайдя с кормы, начали пикировать на «Ворошилов». «Заранее продуманной схемы взаимодействия артиллерии кораблей и их маневрирования для такого случая в отряде не было, а обстановка развивалась столь динамично, что никто не успел ни скомандовать, ни что-то предложить, – сетовал Борис Петров. – Командиры кораблей действовали самостоятельно, руководствуясь не раз изучавшимися указаниями по отражению воздушных ударов». А раненые, лежавшие на палубах, просили перевернуть их, чтобы не видеть, как падают бомбы…

Крейсер «Ворошилов» отстреливался из всех стволов: 180-мм орудия главного калибра били по торпедоносцам, заходящим слева, левая 100-мм батарея по «Юнкерсам», а правая соответственно по правой группе «Хейнкелей».

«Крейсер шел навстречу торпедоносцам, – продолжал свой рассказ Петров. – Приближаясь, они как бы брали крейсер в клещи. Ухнули пушки главного калибра крейсера, затем донеслись звуки залпов 130-миллиметровых орудий главного калибра эсминцев. Одновременно открыли огонь 100-миллиметровые орудия крейсера. Минута-другая – и «заговорили» 37-миллиметровые зенитные автоматы. Это означало, что до атакующих самолетов уже две-три тысячи метров. И тут же с ходового мостика прогремела по громкоговорящей связи команда:

– Право на борт!

Это командир крейсера Марков начал уклонение от мчащихся к борту торпед»[54].

В результате ни одна из сброшенных 16 торпед не попала в цель, а бомбардировщики также промахнулись. Несмотря на постоянные атаки авиации, весь отряд в целости и сохранности прибыл в Туапсе. А Борису Петрову в течение июня предстояло еще дважды сплавать в осажденный Севастополь, только уже на крейсере «Молотов».

Бетонной бомбой по бетону

Утром 2 июня Рихтхофен проснулся в 3.30 и надел форму и сапоги. В 5.45 после завтрака он встретился с начальником штаба корпуса, а уже вскоре беспокойный генерал-оберст летел в безоблачном небе на своем «Шторьхе». Ну а вскоре утреннюю тишину нарушила канонада 1300 немецких орудий, к которой присоединился вой сирен пикировавших на свои цели «Штук» и надсадный гул двухмоторных бомбардировщиков.

Первые массированные авиаудары были нанесены в 6.0 и 6.30 по казармам к северо-востоку от Севастополя и позициям советских войск в деревнях Шабликино и Балоссовка. Ну а с 7.00 до 12.00 почти все подразделения бомбили сам город. За исключением «Юнкерсов» III./LG1, которые атаковали зенитные артиллерийские батареи. Десятки «Штук» бомбили порт, базу подводных лодок, водозаборные станции, водохранилища и электростанции. В результате в Севастополе возникли десятки пожаров, крупнейший из которых полыхал на нефтехранилище на южном берегу Северной бухты. Рихтхофен наблюдал эту картину уже со специально сконструированной для него высокой смотровой башни вблизи линии фронта. «Во время первого удара нефтяные баки начинают гореть, – писал он в дневнике. – Русские, очевидно, пытаются потушить его. Огонь начинает стихать через полчаса. Затем подходит новая волна самолетов, русские прячутся в укрытия, и огонь начинает полыхать снова. После обеда они окончательно отказались от тушения!»

Пока бомбардировщики и штурмовики утюжили крепость, самолеты-разведчики Hs-126В-1 из 3-й эскадрильи Aufkl.Gr.23 корректировали с воздуха огонь тяжелой артиллерии.

В общей сложности в течение 2 июня VIII авиакорпус совершил 723 самолето-вылета против Севастополя, сбросив на него 525 тонн фугасных и осколочных бомб (включая одну весом 1700 кг и семь 1400-кг). Одну из последних «доставил» не кто иной, как вездесущий гауптман Бётхер.

I./KG100 «Викинг» начала налеты на Севастополь еще 27 мая. В 12.30 Бётхер добился прямого попадания бомбы CS2500 в бункер в восточной части крепости. В отличие от других подразделений группа не перебрасывалась под Харьков и все это время оставалась в Крыму в подчинении оберста Вилда. Во время второго вылета в ночь на 28 мая командир 1-й эскадрильи атаковал стоящие в гавани корабли, сбросив на них бронебойную бомбу РС1400. Тем же днем Бётхер совершил еще два вылета. По всей вероятности, из-за нехватки боеприпасов «Хейнкели» вылетали с уменьшенной нагрузкой. При этом каждый раз над целью отмечался сильный зенитный огонь. В ночь на 29-е число Бётхер сбросил четыре фугасные бомбы SC250, а через сутки две SC250 и восемь SD50. Что было ровно вдвое меньше стандартной загрузки. Но в дальнейшем ситуация с боеприпасами на аэродроме Саки, видимо, улучшилась. В 16.07 31 мая Не-111 Бётхера снова поднялся в воздух, на сей раз с бомбой большой мощности SC1800. Следующий вылет состоялся на рассвете первого летнего дня. Ну а в злополучный для Севастополя день начала беспрерывных массированных авиаударов Бётхер трижды поднимался в воздух. Сначала в 4.56, потом в 11.41 и, наконец, в 15.20, в итоге обрушив на крепость целую коллекцию боеприпасов: SC1000, SD1400, Flamm С250 и даже специальную бетонную бомбу SB1000[55].

Последний тип был, пожалуй, самым экзотическим в люфтваффе. Такие бомбы представляли собой железобетонную оболочку, начиненную взрывчаткой и поражающими металлическими элементами. SB 1000 относилась к классу бронебойных бомб и имела длину 264 сантиметров, толщину корпуса 66 сантиметров и начинялась 735 кг триалена-106 со смесью алюминиевой пудры и воска. Существовал даже парашютный вариант бомбы, называвшийся SB1000 Parachute. Она имела меньшую длину, но больший заряд взрывчатки – 800 кг динитро бензина и нитрата аммония. Таким образом, в отличие от обычных бронебойных боеприпасов, бетонные бомбы имели во много раз больший заряд взрывчатого вещества. Существовали также бетонные осколочные бомбы, как, например, SBe250. Последняя начинялась 42 кг нитрата аммония со смесью древесной муки и алюминиевой пудры.

В воздухе 2 июня было сбито 6 советских самолетов, в том числе два над самим Севастополем, остальные над Керченским проливом при попытке достичь Крыма с аэродромов на Кавказе. Немецкие потери составили один Ju-87. Еще 56 самолето-вылетов выполнили подразделения Авиационного командования «Зюд». В том числе 33 – бомбардировщики, остальные торпедоносцы и разведчики. Последние прочесали почти всю восточную акваторию Черного моря. Оказалось, что ни один крупный боевой корабль советского флота не вышел в море. Торпедоносцы атаковали шедший в Севастополь конвой и потопили танкер «Михаил Громов» водоизмещением 836 тонн. Это было последнее надводное судно, пытавшееся доставить в крепость топливо…

«С вновь созданного командного пункта, расположенного в районе Херсонесского монастыря, можно было видеть такую картину: всю линию фронта и ее тылы с артиллерийскими позициями заволокло пылью и дымом от разрывов бомб и снарядов, – вспоминал начальник береговой обороны Черноморского флота генерал-майор П.А. Моргунов. – Эта зловещая туча неподвижно висела с самого утра до позднего вечера. Самолеты противника шли волнами по 20–30 машин. Видно было только 3–4 волны, а дальше они сливались в одну общую массу.

После массированных ударов авиации и артиллерии город задыхался в дыму огромных пожаров, представлял собой сплошное море огня и дыма. С водой было очень плохо, а налеты продолжались непрерывно, и число пожаров росло.

Ночью наступала зловещая тишина. Ни с той ни с другой стороны не раздавались выстрелы, вражеская авиация также прекращала свои варварские налеты. В городе пылал чудовищных размеров костер, зарево от которого было видно за десятки километров. Казалось, в Севастополе погибла вся жизнь и к утру от него останется лишь груда развалин и пепла. Но город жил. В подземных туннелях, укрытиях и всевозможных убежищах отважные севастопольцы продолжали работать для фронта».

В следующие дни бомбардировки и артобстрел продолжались с неослабевающей силой. С 3 по 6 июня люфтваффе выполнили 2355 самолето-вылетов, сбросив на Севастополь и его окрестности 1800 тонн фугасных и осколочных бомб всех калибров, а также 23 800 зажигалок. А, к примеру, гауптман Бётхер за эти дни совершил 8 боевых вылетов (189–196-й), сбросив на крепость свою порцию из почти 16 тонн бомб, в том числе три SC2500[56].

«Было начало июня. Грохот наполнял город, – вспоминал очевидец А. Ивич. – Гудок Морзавода не успевал оповещать о самолетах, группа за группой, почти без перерыва, налетавших на город, на аэродром, на позиции. Чаще рвались снаряды на улицах и бульварах, рушились стены уже поврежденных бомбами домов»[57].

Кроме бомб с немецких самолетов дождем сыпались пропагандистские листовки, призывающие защитников крепости бросить оружие и сдаться, предотвратив бессмысленное кровопролитие. За две недели, с 24 мая по 6 июня, было сброшено 638 000 таких воззваний, то есть примерно по 50 000 в сутки!

Надо сказать, что люфтваффе занимались сбросом бесчисленных листовок с самого начала операции «Барбаросса», хотя их эффективность никем всерьез не оценивалась. В этом потом убедились и сами немцы, когда британские Королевские ВВС заполонили аналогичными бумажками всю Германию. Даже маршал Харрис, возглавлявший английское бомбардировочное командование, признавал бесполезность этой пропагандистской войны: «Я всегда говорил, что единственный эффект от листовок, сброшенных на Германию, так это снабжение противника туалетной бумагой для остальной части войны!» Тем не менее десятки грузовиков, железнодорожных вагонов и транспортных самолетов занимались их перевозкой. Листовки занимали много места в бомбоотсеках, из-за них даже приходилось сокращать бомбовую нагрузку.

7 июня немецкие войска наконец начали штурм огромной крепости. К удивлению солдат, многим из которых казалось, что на советских позициях не осталось ничего живого, оборонявшиеся сразу же оказали отчаянное сопротивление. Рихтхофен тоже был удивлен и понял, что моральный дух защитников, несмотря на ужасающие бомбардировки, вовсе не сломлен.

Между тем люфтваффе работали на пределе возможностей. «Наша работа в Севастополе выставила самые высокие требования для людей и техники, – писал потом Вернер Баумбах, который в июне 1942 года был снова откомандирован командованием люфтваффе в Крым. – 12, 14 и даже 18 самолето-вылетов в день делались отдельными экипажами. Это приводило к огромному износу и нагрузкам для авиации и наземного персонала, который не мог спать и видеть сны в эти дни и ночи и нес ответственность за безопасное состояние машин».

«Перед нами показывается берег и Черное море. Мы изменяем курс на Севастополь, – вспоминал штурман обер-ефрейтора Фридрих Шульц из 4-й эскадрильи KG51. – Из радиоприемника раздается голос командира эскадрильи: «Ида Мария – звену! Перестроиться в правый пеленг! После атаки сбор южнее Балаклавы на высоте 2500 м!»

Впереди появляется Севастополь. Первые облачка разрывов возникают справа рядом с самолетом. Я отворачиваю колпачки с бомб и выбираю бомбы на бомбосбрасывателе, потом показываю Вальтеру, нашему командиру самолета, цель – Северный форт, который мы будем атаковать с пикирования. «Сбрасываем с высоты 2000 м», – говорит Вальтер мне. Заслонки системы охлаждения закрыты, щитки выставлены, я включаю автомат пикирования.

«К пикированию готов!» – раздается голос Вальтера. «Готов», – слышится троекратное «эхо» в ответ. Машина наклоняется, мы круто летим к земле. Форт под нами становится больше, встречный ветер свистит за кабиной. Я смотрю на высотомер. 2500, 2200, 2100, 2000 метров. Я хлопаю Вальтера по колену. Сбрасываем! Словно от удара гигантского кулака, меня прижимает к креслу. Самолет идет круто вверх. «Бомбы упали!» – докладывает наш бортстрелок. Я выключаю автомат пикирования и выбираю следующие бомбы. На крутом вираже мы видим разрывы наших бомб в Северном форте. С правым разворотом набираем высоту. По нам бешено стреляют зенитки. Мы снова над целью. Снова пикируем на противника. Нажатие кнопки на штурвале командира самолета – и бомбы снова устремляются к цели. Машина выходит из пике и набирает высоту. Зенитки продолжают вести по нам бешеный огонь. Сбрасываем бомбы с горизонтального полета на мастерские.

Я готовлю бомбовый прицел, выбираю бомбы и снова включаю бомбосбрасыватель, после чего не отрываю глаз от окуляра. Я вывожу цель на продольную линию, мастерские попадают в перекрестье, перевожу переключатель прицела, выставляю указатели угла зрения на конечную отметку, цель снова попадает в перекрестье, снова перевожу переключатель, выставляю отметки одна над другой – и вот цель снова в перекрестье. Я нажимаю кнопку, и бомбы падают в 50 метрах одна от другой. Я поворачиваю панораму назад, чтобы увидеть попадания. «4, 5, 6, 7, 8, 9 бомб. Отлично, горит!» – слышу я голос Ханса. В окуляр я вижу попадания в мастерские. От взрывов начинается пожар. Крутой вираж не позволяет мне следить за происходящим дальше. Я снова отворачиваю у бомб колпачки. Как сильно стреляет зенитная артиллерия, когда мы летим обратно к морю.

Бум! Над моей головой что-то ударило. Я удивленно поворачиваю голову – в фонаре надо мной дыра. Другие тоже смотрят на нее с облегчением. И тут нам снова повезло. Мы подлетели к району сбора, где уже кружат две другие машины. В прежнем составе мы ложимся на обратный курс. На улицах Севастополя мы наблюдаем интенсивное движение транспорта. Образуются редкие облака, на нужном пеленге я нахожу музыку, и вскоре мы садимся на нашем аэродроме. После того как вылезли, замечаем попадание в радиатор. 1-й техник сразу же начинает устранять повреждение. Па второе задание мы вылетаем на другом самолете. И так каждый день по шесть-семь раз над противником. Больше никакой другой жизни у нас нет».

9 июня VIII авиакорпус, Авиационное командование «Зюд» и частью сил IV авиакорпуса выполнили 1044 самолето-вылета, сбросив на Севастополь 954 тонны бомб. На следующий день соответственно 688 самолето-вылетов и 634 тонны бомб. В тот день в гавани были потоплены сначала транспорт «Абхазия» водоизмещением 4727 тонн, а затем и эсминец «Свободный». Последние прибыли в крепость в составе конвоя с грузами и подкреплениями.

11 июня было выполнено 1070 вылетов и сброшена примерно 1000 тонн бомб всех калибров[58].

Однако столь интенсивные, фактически ковровые бомбардировки, проводившиеся Рихтхофеном, быстро привели к опустошению запасов топлива и боеприпасов на аэродромах. Он с неохотой понял, что всю крепость ему все равно не уничтожить. Поэтому тактика авиаударов была вынужденно изменена. Отныне штурмовики и бомбардировщики должны были сосредоточиться на наиболее приоритетных целях, которые непосредственно мешают наступлению пехоты. Но боеприпасов все равно не хватало. 14 июня Рихтхофен констатировал в дневнике, что ему катастрофически не хватает бомб, а три дня спустя его подразделения смогли сбросить на Севастополь только 800 тонн вместо запланированных 1000 тонн, но уже из-за острой нехватки горючего.

Сам командир VIII авиакорпуса вел весьма контрастный образ жизни в эти дни. Он либо находился на своей наблюдательной вышке, расположенной на возвышенности южнее города, либо летал над Севастополем на своем «Шторьхе», либо проводил совещания, восседая на троне в увешанном картинами и гобеленами просторном дворце в Бахчисарае.

Почти каждую ночь советские бомбардировщики с Тамани и Северного Кавказа проводили рейды против немецких позиций в Крыму, в том числе бомбили Феодосию, Симферополь, Евпаторию и Ялту. Германские РЛС легко отслеживали траектории полетов самолетов, однако у люфтваффе в Крыму не было ночных истребителей для их перехвата. Впрочем, действия советских бомбардировщиков оказались малоэффективными из-за плохой навигации и нехватки разведданных. Бомбы чаще всего сбрасывались по площадям без всякой точности.

А вот самолетам, базирующимся непосредственно в Севастополе, в первые дни наступления удалось нанести небольшое количество эффективных ударов по немецким позициям. По приказу Рихтхофена аэродромы на полуострове Херсонес были взяты под обстрел зенитными подразделениями. В течение дня он лично наблюдал за ними со своей смотровой башни. Перед взлетом советские самолеты всегда поднимали большие облака пыли. Как только это происходило, Рихтхофен приказывал зенитным батареям открывать огонь, а немецкие истребители тотчас вылетали на перехват. Таким образом, уже к 13 июня активность ВВС Черноморского флота была почти сведена к нулю.

Между тем советские войска продолжали упорно держаться. Только за первые дни наступления потери 11-й армии составили 10 300 солдат и офицеров. Рихтхофен переживал, а фюрер волновался еще больше. Последний надеялся, что битва за Севастополь будет развиваться по керченскому сценарию. То есть судьба кампании решится уже в первые 5–7 дней, после чего уже можно будет начинать переброску высвобождающихся подразделений, в первую очередь авиации, на север в район Дона. Командующий группой армий «Юг» фон Бок также потирал руки, предвкушая, как скоро получит VIII авиакорпус в свое распоряжение. Однако этим оптимистическим планам не суждено было сбыться. Наоборот, Гитлеру пришлось санкционировать срочную переброску в Крым трех полков подкреплений, а Рихтхофену дать больше времени, чем планировалось.

Тем временем, несмотря на полное господство люфтваффе в воздухе, советские корабли продолжали предпринимать отчаянные попытки по снабжению крепости. 12 июня в Севастополь шли сразу две группы: крейсер «Молотов» с эсминцем «Бдительный» и транспорт «Грузия» водоизмещением 4857 тонн с двумя тральщиками.

Боевые корабли на подходе к Крыму несколько раз подвергались атакам пикирующих бомбардировщиков и торпедоносцев. «Солнце уже село, но было еще светло, стемнело только на востоке. Сейчас была особенно опасна атака торпедоносцев, – вспоминал флаг-штурман Борис Петров. – Именно по этим соображениям эсминец занимал позицию слева от крейсера в направлении светлой части горизонта. Ведь торпедоносцы, скорее всего, будут атаковать с востока – со стороны темной, то есть с правого борта. Так и было – вначале по отряду нанесли удары четыре бомбардировщика: два атаковали крейсер и два – эсминец.

Бомбардировщики еще атаковали, когда были обнаружены торпедоносцы. Они приближались справа. Крейсер повернул влево, сбивая прицеливание бомбардировщиков и готовясь уклониться от торпед «Хейнкелей», и открыл огонь.

Это была впечатляющая картина! Башни главного калибра и 100-миллиметровая батарея правого борта дали залп одновременно. Перед низко летящими торпедоносцами клубились вспышки рвущихся в воздухе снарядов «соток» и вставали мощные столбы воды от падений снарядов главного калибра. Один из «Хейнкелей» клюнул носом и врезался в воду[59]. Три других сбросили торпеды, но крейсер резко повернул влево, и они прошли за кормой.

Батарея «соток» левого борта и эсминец в это время вели огонь по бомбардировщикам. Стреляли они метко, и «Юнкерсы» сбросили бомбы раньше, чем нужно. Они взорвались в воде на расстоянии около двухсот метров от борта крейсера.

Через 10–15 минут атаковала еще одна группа бомбардировщиков. Бомбили они с горизонтального полета, с большой высоты, и попаданий опять не было. Около 21.00, уже совсем в сумерках, отряд атаковали два «Юнкерса» и два «Хейнкеля»-торпедоносца. Несмотря на сумерки, сигнальщики обнаружили их своевременно, артиллеристы открыли огонь. Правда, главный калибр в этот раз огонь открыть не успел, но зато огонь «соток» был усилен 37-миллиметровыми автоматами. В темноте были видны очереди трассирующих снарядов. Казалось, что трасса прошивает торпедоносец, а он все шел к крейсеру. Романов своевременно развернул корабль бортом к торпедоносцам, чтобы максимально использовать артиллерию, а затем «подставил» корму сброшенным торпедам. Торпеды прошли мимо…

Стемнело. С мостика было видно зарево над Севастополем, а до черноморской столицы оставалось еще 150 километров!»[60]

В ночь на 13 июня «Молотов» и «Бдительный» зашли в гавань. Им удалось доставить в горящий Севастополь 3341 бойца, а также 28 орудий, 8 минометов и 190 тонн боеприпасов. А затем обстрелять немецкие позиции и благополучно уйти в открытое море.

Однако гораздо меньше повезло транспорту «Грузия», на борту которого находилось 708 солдат и 526 тонн боеприпасов для полевой и зенитной артиллерии. На подходе к Крыму судно несколько раз атаковали пикирующие бомбардировщики, сумевшие добиться трех близких попаданий. От взрывов разошлись швы в кормовой части корпуса, и в туннели гребных валов начала поступать вода.

Затем «Грузия» подверглась атаке 12 торпедоносцев, одна из бомб которых прошла под днищем в районы ходового мостика, но не взорвалась. В 40 милях от подходной точки фарватера № 3 тонущий теплоход встретил тральщик Т-409, который повел его за собой. Тем временем к 22.00 трюмы № 3 и 4 были полностью заполнены водой, а гребные валы тоже работали в воде. И она продолжала поступать. В 3.30 затопило румпельное отделение и иллюминаторы кают 2-го класса, однако, несмотря на это, «Грузия» продолжала упорно идти своим ходом и в 4.30 13 июня вошла в Севастопольскую бухту. До спасительного причала оставалось совсем немного. Судно с большим трудом развернулось в Южной бухте, где его встретил буксир СП-2. Там уже начали принимать концы для буксировки, как вдруг в небе появился одиночный Ju-88A гауптмана Вернера Баумбаха…

Опытный охотник за кораблями просто не мог промахнуться по практически неподвижной цели. Две фугасные бомбы попали в машинное отделение, окончательно решив судьбу судна. Оно сразу же начало погружаться с дифферентом на корму и креном на правый борт. Потом взорвались котлы и часть боеприпасов. Корпус разломился пополам, и теплоход стремительно пошел ко дну, унеся за собой большую часть команды и пассажиров.

Разделавшись с «Грузией», «светлый великан» поистине поставил точку в морской блокаде Севастополя. Потеря 500 тонн снарядов привела к тому, что советская полевая и зенитная артиллерия, к этому времени практически расстрелявшая весь боезапас, в решающий момент сражения оказалась практически небоеспособной.

Помимо авиации определенный вклад в морскую блокаду Севастополя внес и итальянский флот. В ночь на 11 июня торпедные катера Муссолини атаковали небольшой советский конвой вблизи мыса Херсонес и добились попадания в один транспорт. Позднее гидросамолет Bv-138 обнаружил на месте атаки пустые спасательные шлюпки и крупные нефтяные пятна. Две ночи спустя итальянцы достигли еще одного успеха, добившись двух попаданий еще в одно судно. Наутро горящий корабль попытались отбуксировать листинг в Севастополь, однако одиночный Ju-88 окончательно потопил его двумя 500-кг бомбами. 19 июня итальянские катерники отчитались еще об одном потопленном транспорте водоизмещением 3000 тонн, который эвакуировал раненых из Севастополя.

Кроме того, каждую ночь малые военные корабли оси атаковали глубинными бомбами советские подводные лодки на пути в Севастополь. 15 июня итальянская сверхмалая субмарина торпедировала советскую подлодку в районе мыса Сарыч. А 18-го числа экипаж другой сверхмалой подводной лодки доложил об уничтожении еще одной советской субмарины в том же районе. В следующую ночь два итальянских торпедных катера преследовали подводную лодку от мыса Айтодор (5 километров к западу от Ялты). В результате та тоже была потоплена недалеко от мыса Сарыч. В отличие от предыдущего случая данная победа подтверждается советскими данными. В районе мыса Айтодор действительно ушла в пучину подлодка Щ-214. В это же время немецкий торпедный катер S-102 потопил только что вышедший из Севастополя транспорт «Белосток» водоизмещением 2050 тонн. В результате погибло 650 раненых и эвакуированных.

Когда адмирал Октябрьский 9 июня впервые узнал о том, что в Крыму действуют немецкие и итальянские корабли, он сразу же приказал уничтожить их. Порт Ялты стал основной целью бомбардировщиков ВВС Черноморского флота, которые стали появляться там каждый вечер. Перед рассветом 13 июня советские самолеты нанесли массированный удар по гавани и докам. Зенитные орудия открыли шквальный огонь, а персонал военно-морской базы бросился в бомбоубежища. В момент, когда вся гавань была окутана дымом, к порту незаметно подошел одиночный советский торпедный катер Д-3 старшего лейтенанта Чепика и выпустил две торпеды по стоянке немецких и итальянских кораблей. В результате была потоплена баржа водоизмещением 600 тонн и сверхмалая подлодка СВ-5. Вместе с последней погиб ее командир капитан-лейтенант Фаророли. Командующий немецко-итальянской флотилией адмирал Швайниц сразу же попросил VIII авиакорпус разместить в Ялте дополнительные зенитные батареи и установить противоторпедные сетки. Эти запросы были удовлетворены, однако ни пушки, ни сетки не прибыли в течение двух недель. В результате в ночь на 19 июня советским бомбардировщикам удалось повредить еще две сверхмалые подводные лодки и один торпедный катер.

26 июня итальянцы добились нового успеха. Советская подводная лодка С-32 в ходе очередною рейса Новороссийск – Севастополь в районе мыса Айтодор была потоплена сверхмалой субмариной СВ-3[61].

Летающие «Доры»

13 июня немецкие войска достигли первого серьезного успеха. Подразделения LIV армейского корпуса после трудных боев овладели так называемым фортом «Сталин»[62] и вышли к берегу Северной бухты. В течение следующих четырех дней после длительного обстрела из сверхмощных орудий и бомбардировки были захвачены и другие форты: «ЧК», «ГПУ», «Сибирь», «Волга» и «Максим Горький I». Последним именем немцы называли бронебашенную батарею № 30 (ББ-30), которая долгое время вела огонь из шести 305-мм орудий и стала настоящей головной болью для войск Манштейна.

Орудие «Дора» долгое время вело огонь по батарее, добившись нескольких близких попаданий. Однако судьбу форта в итоге опять же решил авиаудар. 17 июня Ju-87 лейтенанта Герхарда Штюдеманна из I./StG77 прямым попаданием фугасной бомбы SCI 000 вывел из строя одну из башен, значительно ослабив боевую мощь батареи. В тот же день пехотинцы захватили верхнюю часть сооружения. Правда, защитники батареи забаррикадировались в подземных сооружениях и продолжали сопротивление. В это же время LIV корпус захватил еще несколько укреплений на северном берегу одноименной бухты.

«Я принимал участие в штурме Севастополя в не менее чем семи вылетах в день, сначала с одной группой, затем с другой, – вспоминал командир учебно-боевой авиагруппы Erg. Gr./StG77 гауптман Херберт Пабст. – В одном случае я полетел в район фронта Волец, к форту «Максим Горький». Это был ужасающий форт из стали и бетона, укрытый в скалах.

Гора была ужасно вспахана бомбами крупных калибров, кратерами глубиной в несколько метров, здесь рвались бронированные плиты и разбивались вдребезги бетонные стены. Здесь лежат только мертвые? Черная и искореженная, она лежала в лучах сверкающего солнца, в то время как ее очищали от пленных. Широкий открытый проход в стене горы служил доказательством недавнего подрыва и глубокого проникновения в подземные проходы, туда, где все еще находились русские, отказывающиеся сдаться. С прилегающего холма доносился грохот артиллерии. Мы полетели дальше вперед над проходившей в теснине дорогой. На северном берегу Северной бухты находились разрушенные дома, некоторые из них еще горели, пустые дороги и затем залив, вдоль которого вытянулся Севастополь. Казалось, что он находится на расстоянии вытянутой руки.

Дальше к востоку можно было услышать вой пикирующих бомбардировщиков, атакующих огневые позиции в районе Инкермана. Там наши товарищи обрушивались вниз на узкие долины. Затем в воздухе вырастали пламенные взрывы вместе с грибоподобными дымовыми облаками. Можно было слышать звуки глухих взрывов и легкий стук пулеметного огня. Среди огня и дыма в скалах оставались «советы» и продолжали вести стрельбу… Да, советские русские стреляли, но их огонь был несопоставим с ужасающим воздействием тысяч тонн бомб, которые обрушивались вниз на их отход по скалам без перерыва. Наши атаки продолжались неустанно. В нужное время было тяжело решить, куда спикировать так, чтобы не протаранить другой самолет. Летая на малой высоте, как можно не испытывать страха быть протараненным самолетом, летящим выше тебя, или залететь в зону падения снарядов или бомб своей артиллерии или самолетов?.. Несмотря на безоблачное небо, над Севастополем было так много дыма и пыли, что было невозможно увидеть что-либо дальше чем на расстоянии 100 метров…

Это было величайшее сражение с привлечением техники и военных материалов, свидетелем которого я когда-либо являлся, возможно, величайшее сражение этой войны».

Тем временем на юге XXX армейский корпус, наступавший через густые кустарники и скалистые овраги, также добился существенных успехов. Ему удалось вбить глубокий клин в советскую оборону перед Сапун-горой. Авиация сыграла решающую роль в прорыве. VIII авиакорпус с 13 по 17 июня выполнил 3899 самолето-вылетов, сбросив на Севастополь свыше 3000 тонн бомб всех калибров. 17 июня Рихтхофен записал в своем дневнике: «54-й армейский корпус прорвал линию фронта красных и взял большинство фортов к северу от бухты «Северная». Мы уничтожили большую часть фортов к востоку от Севастополя».

Вечером того же дня «Штуки» с воем сирен обрушились на мыс Батарейный, где находились береговые батареи, защищавшие вход в Северную бухту. После непрерывных ударов эти сооружения были настолько разрушены, что через четыре дня 54-й армейский корпус захватил их практически без боя.

Пальба огромных осадных орудий вроде «Доры» и ее собратьев меньших, конечно, была эффектной. «Сначала мы видим огромнейший фонтан взрыва, – вспоминал один из защитников Севастополя. – Затем слышим шелест пролетающего снаряда, а уже потом гул самого выстрела со стороны Бахчисарая». Однако основной вклад в разрушение мощнейших укреплений крепости внесли именно немецкие летчики. Такие как Штюдеманн и Бётхер. Большинство бомб последнего точно попадали в цели, в то время командир I./KG100 уже имел славу непревзойденного снайпера. Особенно точно он «клал» именно бомбы большой и особой мощности. Только 7 июня гауптман Бётхер выполнил 8 вылетов, сбросив на Севастополь в общей сложности 106 бомб разного калибра! Первый раз его «Хейнкель» поднялся в воздух в 1.15, а приземлился в 18.48. А уже в 4.30 8 июня Бётхер снова находился в воздухе. В этот день он атаковал в основном позиции артиллерийских батарей и южную часть крепости. Всего 7 вылетов.

На следующий день в 6.13–7.05 Бётхер бомбил форт «Сталин», а затем поднимался в воздух еще четырежды. 10 июня в его летной книжке появилась запись о еще четырех боевых вылетах (217–220-й), на следующий день еще о пяти. С 12 по 20 июня гауптман Бётхер выполнил 29 боевых вылетов. При этом не замечая никакого противодействия со стороны ПВО. Последнее упоминание о зенитном огне в Севастополе в его летной книжке датировано 8 июня.

С 21-го числа Бётхер в основном наносил точечные удары, используя бомбы большой мощности. В тот день он сбросил на Севастополь три SC1800 и одну SC2500. А также одну РС1400, по всей вероятности, на какой-то корабль. В результате прямых попаданий был разрушен комплекс зданий казарм. 22 июня во время первых трех вылетов в 4.08, 7.35 и 10.12 Бётхер сбросил еще три 1800-кг фугасные бомбы на те же цели, окончательно сровняв их с землей. В следующие дни командир 1-й эскадрильи неустанно поднимался в воздух по 4–5 раз в день, сея все новые и новые разрушения[63]. С 20 по 23 июня список особых заслуг Бётхера шесть раз пополнялся сообщениями об особенно точных попаданиях в важные цели на территории Севастополя. По ущербу, который он нанес крепости, командир I./KG100 в несколько раз превзошел знаменитое орудие «Дора»!

Тем временем в битве наступил перелом. Советские войска больше не могли удерживать сплошную линию фронта и с боями отходили к городу и на мыс Херсонес. 19 июня Рихтхофен приказал окончательно стереть Севастополь с лица земли. С раннего утра до обеда пикирующие бомбардировщики Ju-88A совместно с «Хейнкелями» Не-111 провели серию массированных налетов на склады, казармы, ангары и другие стратегические объекты на территории города. При этом сбрасывались только фугасные и осколочные бомбы. После полудня и до заката последовала новая серия налетов уже с применением зажигательных бомб. Вечером Рихтхофен не без свойственного ему восторга отметил, что весь город охвачен «морем огня», а дым достигает высоты 1500 метров и простирается от Севастополя до Феодосии. Эти облака дыма были настолько плотными, что на следующий день затрудняли действия самой немецкой авиации.

Именно 19 июня «Юнкерсы» I./KG51 «Эдельвейс» наконец разделались с плавучей зенитной батареей «Не тронь меня». Она была построена на основе центральной секции корпуса одного из заложенных до начала войны линкоров серии «Советский Союз» и 3 августа 1941 года была установлена на якоре в Северной бухте напротив Херсонесского аэродрома. Батарея была вооружена четырьмя 76-мм и тремя 37-мм орудиями и предназначалась в первую очередь именно для защиты последнего.

Вечером на атаку этой успевшей надоесть немецким летчикам цели отправились два Ju-88: командира 2-й эскадрильи гауптмана Фурхопа и оберлейтенанта Эрнста Хинрихса. При этом второй должен был только отвлечь на себя огонь зениток, в то время как второй «Юнкере» через короткое время выйдет в атаку с другого направления. Однако Хинрихс в итоге перестарался и сам, невзирая на бешеный зенитный огонь, с первого же захода добился прямых попаданий. Затем взорвались боеприпасы, и батарея, разлетаясь на куски, пошла ко дну.

Этот момент случайно увидел пролетавший мимо на своем Fi-156 Вольфрам Рихтхофен. Приземлившись, он сразу же позвонил в эскадру и спросил фамилию пилота, чтобы лично рекомендовать его к награждению Рыцарским крестом. И уже 25 июня соответствующий приказ был подписан[64].

В течение недели, с 19 до 26 июня, бомбардировщики и штурмовики VIII авиакорпуса бомбили и обстреливали пещеры, туннели, бункеры, траншеи и другие очаги сопротивления. Кроме того, беспрерывные авиаудары наносились по позициям артиллерии и зенитных батарей, по-прежнему причинявших большие потери пехоте 11-й армии. Кроме того, «Штуки» и пикирующие бомбардировщики Ju-88 бомбили казармы, системы связи, верфи, склады топлива и дороги внутри города. 21 июня Ju-87 из I./StG77 прямыми попаданиями уничтожили три противотанковые батареи, а два дня спустя – скопление лошадей, автомобильного транспорта и танков в оврагах в районе Инкерманских высот. А также «запечатали» выходы из нескольких пещер и тоннелей, использовавшихся обороняющимися в качестве укрытий[65].

23 июня адмирал Октябрьский сообщал в донесении начальству: «Непрерывные бомбардировки противника, выводящие из строя целые батальоны, непрерывные отражения танковых атак и пехотных привели к потере 50 % основного состава войск. Мы потеряли много матчасти артиллерии. Войска значительно утомлены. Исходя из данных соотношения сил при отсутствии резервов, части СОРа не в состоянии удержать прежние рубежи обороны линии фронта 40 километров…

При условии ежедневной подачи пополнения, боезапасов этот новый рубеж обороны будем оборонять с прежним упорством. При задержке и перебоях в получении помощи и этого рубежа не удержать. Самые тяжелые условия обороны создает авиация противника. Авиация ежедневно тысячами бомб все парализует. Бороться нам в Севастополе очень тяжело. За маленьким катером в бухте охотятся по 15 самолетов. Все средства перетоплены».

«Города почти нет, – писал краснофлотец Евгений Петров, прибывший в Севастополь на лидере «Ташкент» 27 июня. – Нет больше Севастополя с его акациями и каштанами, чистенькими тенистыми улицами, парками, небольшими светлыми домами и железными балкончиками, которые каждую весну красили голубой или зеленой краской. Он разрушен…»[66].

К утру 26 июня пали все внешние укрепления Севастополя. Теперь судьба крепости была окончательно решена. VIII авиакорпус с 19 по 26-е число выполнил 4700 самолето-вылетов и сбросил почти 4000 тонн бомб. 27 июня, когда уже начались бои в самом городе, был произведен 671 самолето-вылет и сброшено еще 556 тонн бомб всех калибров.

Рихтхофен мог быть доволен. Однако насладиться окончательной победой ему не дали. Еще 15 июня фон Бок сообщил ему, что скоро надо прибыть в Курск, где подготовить новую штаб-квартиру для VIII авиакорпуса таким образом, чтобы он мог начать операции, как только Севастополь падет. Рихтхофен до последнего оттягивал свой отъезд. Однако 22-го числа пришел уже приказ командования люфтваффе: в течение трех дней отбыть в Курск. Командование всеми подразделениями, задействованными в Крыму, было поручено оберсту Вольфгангу Вилду.

«Они будут заходить по солнцу»

Несмотря ни на что, корабли Черноморского флота до последней возможности продолжали доставлять в осажденную крепость подкрепления, продовольствие и боеприпасы. Одним из последних был лидер «Ташкент». Быстроходному кораблю удалось прорваться в крепость 23 и 24 июня. И каждый раз ряды ее защитников пополняло несколько сотен человек.

«26 июня в два часа дня узкий и длинный голубоватый корабль вышел в поход, – вспоминал краснофлотец Евгений Петров. – Погода была убийственная – совершенно гладкое, надраенное до глянца море, чистейшее небо, и на этом небе занимающее полмира горячее солнце. Худшей погоды для прорыва блокады невозможно было и придумать.

Я услышал, как кто-то на мостике сказал: «Они будут заходить по солнцу». Но еще долгое время была над нами тишина, ничто не нарушало ослепительно-голубого спокойствия воды и неба.

«Ташкент» выглядел очень странно. Если бы год назад морякам, влюбленным в свой элегантный корабль, как бывает артиллерист влюблен в своего коня, сказали, что им предстоит подобный рейс, они, вероятно, очень удивились бы. Палубы, коридоры и кубрики были заставлены ящиками и мешками, как будто это был не лидер «Ташкент», красивейший, быстрейший корабль Черноморского флота, а какой-нибудь пыхтящий грузовой пароход. Повсюду сидели и лежали пассажиры… Красноармейцы, разместившись на палубах, сразу же повели себя самостоятельно. Командир и комиссар батальона посовещались, отдали приказание, и моряки увидели, как красноармейцы-сибиряки, никогда в жизни не видевшие моря, потащили на нос и корму по станковому пулемету и расположились так, чтобы им было удобно стрелять во все стороны. Войдя на корабль, они сразу же стали рассматривать его как свою территорию, а море вокруг – как территорию, занятую противником. Поэтому они по всем правилам военного искусства подготовили круговую оборону.

В четыре часа сыграли боевую тревогу. В небе появился немецкий разведчик. Раздался длинный тонкий звоночек, как будто сквозь сердце продернули звенящую медную проволочку. Захлопали зенитки. Разведчик растаял в небе. Теперь сотни глаз через дальномеры, стереотрубы и бинокли еще внимательнее следили за небом и морем. Корабль мчался вперед в полной тишине навстречу неизбежному бою.

Бой начался через час. Ожидали атаки торпедоносцев, но прилетели бомбардировщики дальнего действия «Хейнкели»[67]. Их было тринадцать штук. Они заходили со стороны солнца и, очутившись над кораблем, сбрасывали бомбы крупного калибра.

Теперь успех похода, судьба корабля и судьба людей на корабле – все сосредоточилось в одном человеке. Командир «Ташкента» капитан 2-го ранга Василий Николаевич Ярошенко[68], человек среднего роста, широкоплечий, смуглый, с угольного цвета усами, не покидал мостика. Он быстро, но не суетливо переходил с правого крыла мостика на левое, щурясь смотрел вверх и вдруг, в какую-то долю секунды приняв решение, кричал сорванным голосом:

– Лево на борт!

– Есть лево на борт! – повторял рулевой.

С той минуты, когда началось сражение, рулевой, высокий голубоглазый красавец, стал выполнять свои обязанности с особенным проворством. Он быстро поворачивал рулевое колесо. Корабль, содрогаясь всем корпусом, отворачивал, проходила та самая секунда, которая кажется людям вечностью, и справа или слева, или впереди по носу, или за кормой в нашей струе поднимался из моря грязновато-белый столб воды и осколков.

– Слева по борту разрывы! – докладывал сигнальщик.

– Хорошо, – отвечал командир.

Бой продолжался три часа почти без перерывов. Пока одни «Хейнкели» бомбили, заходя на корабль по очереди, другие улетали за новым грузом бомб. Мы жаждали темноты, как жаждет человек в пустыне глотка воды. Ярошенко неутомимо переходил с правого крыла на левое и, прищурившись, смотрел в небо. И за ним поворачивались сотни глаз. Он казался всемогущим, как бог. И вот один раз, проходя мимо меня, между падением двух бомб, он вдруг подмигнул черным глазом, усмехнулся, показав белые зубы, крикнул:

– Ни черта! Я их все равно обману!

Он выразился более сильно, но не все, что говорится в море во время боя, может быть опубликовано в печати.

Всего немцы сбросили сорок крупных бомб, примерно по одной бомбе в четыре минуты. Сбрасывали они очень точно, потому что по крайней мере десять бомб упали в то место, где мы были бы, если бы Ярошенко вовремя не отворачивал. Последняя бомба упала далеко по левому борту уже в сумерках при свете луны»[69].

Трагизм же заключался в том, что сам Евгений Петров, написавший этот очерк, не знал, что элегантному кораблю «Ташкент», как и ему самому, оставалось жить всего три дня…

Но в ту ночь лидер все же смог благополучно добраться до Севастополя. А вот эскадренный миноносец «Безупречный», на борту которого находилось 320 солдат, не дошел… «Восемь Ju-87 атаковали эсминец, – докладывал штаб III./StG77. – Наблюдалось два прямых попадания. Эсминец затонул через две минуты. Решающее попадание, которое имело своим результатом разламывание корабля на две части, было достигнуто оберфельдфебелем Хаугком. Второго попадания добился штабс-фельдфебель Бартле». Из экипажа «Безупречного» чудом выжило лишь три матроса, которых на следующий день подобрали подводные лодки. Благо на дворе был конец июня.

В этот же день одиночный Не-111 из 2-й эскадрильи KG 100 в районе юго-западнее Ялты потопил шедшую в надводном положении подводную лодку С-32. Она везла в Севастополь 6000 минометных мин и 32 тонны бензина. Взрыв был виден на расстоянии 20 миль с другой подводной лодки – Щ-212.

Тем временем в ночь на 27 июня лидер «Ташкент» разгрузился у причалов на мысе Херсонес. «Командир знал, что немцы будут ждать нас утром, что уже готовятся самолеты, подвешиваются бомбы, – продолжал свой последний рассказ Евгений Петров. – Хорошо, если это будут «Хейнкели». А если пикирующие бомбардировщики? Командир знал, что, каким бы курсом он ни пошел из Севастополя, он все равно будет обнаружен.

Встречи избежать нельзя, и немцы сделают все, чтобы уничтожить нас на обратном пути.

Я видел, как командир на мостике следил за разгрузкой. Его напряженное лицо было освещено луной. Двигались скулы. О чем он думал, глядя, как по сходням, поддерживая друг друга, всходили на корабль легкораненые, как несли на носилках тяжелораненых, как шли матери, прижимая к груди спящих детей? Все это происходило почти в полном молчании. Разговаривали вполголоса. Корабль был разгружен и погружен в течение двух часов. И каждый из них, проходя на корабль, поднимал голову, ища глазами мостик и командира на нем…

Корабль вышел из Севастополя около двух часов…»[70]

Евгений Петров был прав. Оберст фон Вилд сделал все, чтобы уничтожить «Ташкент». Рано утром 40 Не-111 и Ju-88 из 1-й эскадрильи KG100 и III./LG1, а также 21 из I./StG77 были отправлены на охоту за лидером.

Авиаудары начались в 5.00 и продолжались в течение трех часов. За это время на корабль было сброшено около 300 бомб. Умело маневрируя, командир «Ташкента» капитан 3-го ранга Василий Ерошенко тем не менее сумел избежать прямых попаданий! Однако вследствие близких разрывов корпус лидера был сильно поврежден. Через три пробоины в первое котельное и румпельное отделения и в носовой отсек хлынула вода. Потом заклинило руль. Постепенно вода стала заполнять кубрики, погреба и кладовые. В затопленных помещениях погибли 50 человек, в том числе и часть эвакуированных мирных жителей и трюмно-котельная группа, которая ценой жизни сумела потушить котлы и предотвратить их взрыв.

«Ташкент» принял около 1000 тонн воды, что составляло почти 50 процентов его водоизмещения. Нос постепенно погружался в воду. Однако лидер упорно шел на восток со скоростью 12 узлов, отстреливаясь из всех стволов. Раненые солдаты, женщины и дети ведрами и касками в темных полузатопленных и задымленных помещениях вычерпывали воду. Когда до Новороссийска оставалось уже недалеко, на помощь подоспели эсминцы «Бдительный» и «Сообразительный», а также спасательный корабль «Юпитер» и буксир «Черномор». При этом «Бдительный» взял «Ташкент» на буксир, а «Сообразительный» снял с него 1975 раненых. Между тем экипажу лидера чудом удалось остановить затопление и удержать корабль на плаву. В 20.00 27 июня лидер достиг Новороссийска.

«Войска дрогнули…»

Ну a «Лов осетра» вступал в завершающую стадию. В 1.0 29 июня пехота LIV армейского корпуса на резиновых лодках форсировала усеянную затонувшими кораблями Северную бухту и высадилась прямо на набережной Севастополя. Благодаря темноте и постоянной пелене дыма, висящей над городом, немцам удалось незаметно пересечь водоем. А как только рассвело, «Штуки» StG77 нанесли мощные удары по окрестностям набережной, лишив советские войска возможности организовать контратаку. К обеду плацдарм уже надежно удерживался и даже снабжался по воде. Самое сердце главной военно-морской базы Черноморского флота теперь было в руках вермахта. В то же время XXX армейский корпус сломил советскую оборону в районе Сапун-горы.

VIII авиакорпус выполнил в этот день 1329 самолето-вылетов и сбросил на Севастополь 1218 тонн бомб всех калибров. Это был рекордный показатель с начала oneрации «Лов осетра»! Потери составили два Ju-87, однако их экипажи выжили и вернулись в свои части[71]. Гауптман Бётхер в эти дни в основном наносил точечные удары по уцелевшим опорным пунктам в южной части крепости. 27 июня он сбрасывал бомбы SCI 800 и SCI 000 на зенитные батареи, которые вели огонь прямой наводкой по немецким войскам, а 28 и 29-го числа атаковал бункеры, снова добившись нескольких прямых попаданий.

Утром 30 июня командующий обороной вице-адмирал Октябрьский отправил наркому ВМФ Кузнецову и маршалу Буденному паническую телеграмму: «Противник ворвался с Северной стороны на Корабельную сторону. Боевые действия протекали в характере уличных боев. Оставшиеся войска сильно устали, дрогнули, хотя большинство продолжает геройски драться. Противник резко увеличил нажим авиацией, танками. Учитывая сильное снижение огневой мощи, надо считать, что в таком положении мы продержимся максимум 2–3 дня.

Исходя из данной конкретной обстановки, прошу Вас разрешить мне в ночь с 30 июня на 1 июля вывезти самолетами 200–250 человек ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова».

Теперь даже Сталину стало окончательно ясно, что крепость больше не удержать. Тем более только что началось наступление немецких войск на воронежском направлении. В связи с этим Октябрьский получил разрешение на эвакуацию, план которой, естественно, предусматривал вывоз только высшего и старшего командного состава армии и флота, а также партактива города. Впрочем, эвакуация остальной части солдат, в том числе и раненых, в тот момент стала попросту невозможной из-за коротких летних ночей и полного господства люфтваффе в воздухе, а также банальной нехватки судов.

«Вывоз ответственных работников» начался с помощью авиации. 13 самолетов ПС-84 под покровом темноты эвакуировали на Кавказ около 200 человек. Еще около 700 всевозможных начальников, политработников и командиров были вывезены подводными лодками. Командующий Приморской армией генерал Петров был эвакуирован на подводной лодке Щ-209 вечером 30 июня.

В этот день LIV армейский корпус занял Малахов курган – символ героической обороны Севастополя во время Крымской войны. Тем не менее советские войска продолжали упорно обороняться. Манштейн был сильно впечатлен мужеством и фанатичным боевым духом защитников разрушенного города. Не желая нести и далее непомерно высокие потери, командующий 11-й армией попросил Вилда продолжать массированные налеты, а также привлечь зенитные орудия VIII авиакорпуса для обстрела последних очагов сопротивления. В течение 30 июня люфтваффе произвели 1218 самолето-вылетов, ненамного меньше, чем днем раньше. На горящий и лежащий в руинах город было сброшено еще 1192 тонны бомб. Выжившие жители и остатки войск бежали по грудам кирпичей на мыс Херсонес, надеясь укрыться там в пещерах и дождаться эвакуации.

Тем временем командир 1-й эскадрильи KG 100 Ханс Бётхер продолжал методично уничтожать последние опорные пункты на пути к морю. 30 июня он выполнил 6 вылетов против Севастополя. Первый раз «Хейнкель» поднялся в воздух в 4.09, чтобы сбросить мину ВМ1000 и 16 осколочных бомб на новые позиции советских войск на мысе Херсонес. Поскольку никакой опасности для немецких самолетов в воздухе больше не было, бомбардировщики действовали как на учениях. Взлет, затем полет по прямой к цели на небольшой высоте, сброс бомб и также по прямой траектории без набора высоты возвращение на базу. Учитывая, что I./KG100 базировалась в центре Крыма, у Бётхера в эти дни на каждый вылет затрачивалось всего 50–60 минут. В 7.15 он вторично взлетел, чтобы сбросить бомбы SC1000, SC250 и SC50 на форт, занятый пехотой. А уже в 8.25 самолет приземлился в Саки. Следующие три вылета в 9.09, 12.42 и 15.26 Бётхер совершил против бункера на мысе Херсонес, сбросив на него 32 осколочные и три фугасные бомбы, в том числе одну SC1800.

«В Севастополь вошли немцы, – вспоминала аэродромная медсестра Вера Такжейко. – Все советские части отступили к нашему маяку. Бомбили нас страшно с 5 утра до 21 часа. Бомбы сыпались разных калибров. Вверх жутко было поднять глаза – сплошные самолеты. Кроме того, фашист бил еще из тяжелой мортиры, которая стояла в Бахчисарае. Это был кромешный ад. Я никогда позже за всю войну не видела так много убитых и раненых. Их некуда было девать. Перевязочного материала не было, рвали простыни и перевязывали».

После бегства всего высшего командного состава руководить обороной было поручено генерал-майору Новикову, ранее командовавшему одной из стрелковых дивизий. Тот организовал командный пункт в 35-й береговой батарее и поспешно попытался сформировать из разгромленных и бегущих частей новые подразделения. Новиков даже попытался возвести новый оборонительный рубеж на мысе Херсонес. Однако времени на это уже не было.

На рассвете 1 июля германская артиллерия снова открыла ураганный огонь, а вскоре небо снова наполнилось гулом самолетов. Удары наносились по береговым батареям, поспешно подготовленным оборонительным позициям. «На рассвете первые немецкие самолеты атаковали наши позиции, – вспоминал Виктор Турин, один из участников обороны Севастополя. – Со стороны моря, волна за волной, они бомбили и обстреливали линию обороны на берегу и в скалах, где укрепились наши бойцы, и сбросили листовки, требуя нашей капитуляции. Наши потери были тяжелыми». Это и неудивительно, учитывая, что люфтваффе под конец совсем озверели, сбрасывая на остатки советских войск боеприпасы особой мощности. Гауптман Бётхер с 4.28 до 10.28 успел три раза слетать к Севастополю, каждый раз сбрасывая фугасные бомбы весом 2,5 тонны. После их падения на мысе Херсонес происходили настоящие землетрясения, а в небо поднимались огромные столбы огня, дыма, камней и пыли. А после обеда он переключился уже на 35-ю береговую батарею, которую немцы почему-то окрестили «форт Антон дер Дирхе». Сначала Бётхер сбросил на нее бомбу SC1800, а затем бронебойную РС1400 и четыре SC250. Ну а в 18.13–18.55 еще одну SC1800, которая стала последней бомбой, сброшенной им на Севастополь[72]. Всего с 28 июня по 2 июля гауптман Бётхер совершил 52 налета на крепость, причинив ей бесчисленные разрушения и, по всей вероятности, убив и ранив тысячи защитников и мирных жителей.

Тем временем в 13.35 по берлинскому времени над Севастополем был торжественно поднят красный флаг со свастикой. Однако отдельные очаги сопротивления в районе мыса Херсонес держались еще несколько дней. А в ночь на 2 июля из крепости вышли последние сторожевые катера. На одном из них – СКА-0112 – пытались эвакуироваться последние «ответственные работники», еще недавно призывавшие красноармейцев биться до последней капли крови. В том числе упомянутый генерал-майор Новиков. Однако далеко не ушли… На рассвете катера СКА-0124 и СКА-0112 были атакованы немецкими торпедными катерами. В последовавшем морском бою первый был потоплен артиллерийским огнем, а второй получил тяжелые повреждения и в духе пиратов был взят на абордаж!

Новиков, а также комиссар 109-й стрелковой дивизии Хацкевич, бывший командир потопленного крейсера «Червона Украина» И.А. Заруба и еще нескольких старших офицеров не стали отстреливаться до последнего и сдались в плен.

«По приказу Верховного командования Красной армии 3 июля советские войска оставили город Севастополь», – объявило тем временем Совинформбюро…

Незадолго до окончательного падения Севастополя подразделения VIII авиакорпуса начали перелетать на север, в район Курска, где они снова оказались под непосредственным руководством Рихтхофена. Авиационное командование «Зюд» осталось в Крыму. Оберсту Вольфгангу Вилду были поставлены три основные задачи: противовоздушная оборона немецких войск и военно-морских баз на полуострове, наблюдение за передвижениями советского Черноморского флота и атака его кораблей и, когда придет время, поддержка немецкой армии во время наступления на Кавказе.

В течение месяца, с 2 июня по 2 июля, VIII авиакорпус и Авиационное командование «Зюд» выполнили 23 751 самолето-вылет и сбросили 20 528 тонн бомб. Немецкие летчики отчитались об уничтожении 611 автомобилей, 123 самолетов (в том числе 18 на земле), 38 артиллерийских орудий крупного калибра, 10 танков, 48 артиллерийских батарей, 28 казарм и промышленных зданий, 20 бункеров, 11 складов боеприпасов, 10 нефтебаз и т. д. Зенитные батареи VIII авиакорпуса израсходовали 181 787 снарядов, в основном по наземным целям. На их счету числилось 24 самолета (в том числе 2 на земле), 105 автомобилей, 44 артиллерийские батареи, 355 дотов и дзотов[73].

Между тем апофеозом операции «Лов осетра» и битвы за Крым, пожалуй, стало не падение самого Севастополя, а состоявшийся в один день с ним налет люфтваффе на Новороссийск.

Эта вторая по значимости база Черноморского флота подвергалась авиаударам с начала года. Некоторые из эпизодов и впечатления немецких летчиков от налетов были показаны выше. Порт имел сильную противовоздушную оборону, которая дополнялась многочисленными орудиями кораблей, постоянно находившихся в гавани. Поэтому многочисленные рейды бомбардировщиков хотя и причинили большой ущерб городу и портовым сооружениям, все же не могли серьезно повлиять на работу военно-морской базы.

И вот 2 июля в 11.00 по московскому времени оператор РЛС РУС-2, установленной в 40 километрах севернее Новороссийска, в районе Анапы, обнаружил групповую цель. Самолеты шли на малой высоте над низиной, приближаясь к военно-морской базе со стороны суши. Сообщение об этом сразу поступило в штаб ПВО Новороссийского базового района. Однако, поскольку данный маршрут часто использовали советские бомбардировщики при полетах в Крым, сигнал «Воздушная тревога» подан не был. Отрицательную роль сыграл также тот факт, что, пока шла битва за Севастополь, немцы не производили ни одного налета на город, что, само собой, привело к усыплению бдительности и способствовало «внезапности».

В действительности это были совсем не советские бомбардировщики, а 64 Ju-88 и Не-111 из I./KG76 и I./KG100 «Викинг», которых сопровождали 15 истребителей Bf-109. В 11.20, неожиданно вывалившись из-за облаков, они внезапно появились над Новороссийском. Первой целью пикирующих бомбардировщиков стал лидер эсминцев «Ташкент». Тот самый, который пятью днями раньше чудом сумел добраться из осажденного Севастополя. Первая бомба упала на пирс рядом с кораблем, затем две попали в носовую часть и еще две – в корму. От мощных взрывов корпус лидера, который даже не успел открыть огонь, сразу же переломился, и уже через две минуты он потонул.

Следующей целью стал эсминец «Бдительный», стоявший в 50 метрах от «Ташкента». Первая бомба разорвалась между кормой и причалом, следующие три в воде, а вот пятая между отошедшим от пирса кораблем и бортом. В результате обшивка правого борта была разорвана, и в трюм хлынула вода. Эсминец еще можно было спасти, но вскоре над ним прошел Не-111 из I./KG100, и сброшенная с него 500-кг фугасная бомба пробила «Бдительный» насквозь и взорвалась под днищем. В результате начался сильный пожар, вспыхнуло вытекающее из танков топливо. Спустя 10 минут взорвались торпеды в носовом аппарате, после чего корпус начал разламываться, вследствие чего корабль начал валиться на левый борт и тонуть. В довершение всего вскоре раздался новый, еще более мощный взрыв. Это сдетонировали глубинные бомбы и снаряды в погребах № 3 и 5. Взрыв был такой силы, что некоторые части корпуса улетели в центральную часть Новороссийска, грохнувшись с неба прямо на улицы.

Аналогичная судьба постигла санитарный транспорт «Украина», недостроенный транспорт «Пролетарий», спасательный буксир «Черномор», три рыболовных катера и одну баржу. Учебный крейсер «Коминтерн» и плавучий док водоизмещением 4000 тонн получили тяжелые повреждения, а еще несколько кораблей отделались легкими. Во время бомбежки погибли 106 моряков и еще 164 получили ранения. Число жертв могло быть и большим, если бы часть команд не находилась на берегу[74].

Помимо кораблей в результате бомбардировки пострадали сам порт, склады и причалы, а также элеватор. По данным службы МПВО, было уничтожено 12 портовых кранов, разрушено 11 жилых домов и столько же производственных строений.

Гауптман Бётхер, также участвовавший в этом налете, ставшем самой успешной атакой люфтваффе против Черноморского флота с начала войны, сбросил на Новороссийск одну бомбу SC1000 и четыре SC250. На следующий день он совершил юбилейный, 300-й боевой вылет, после чего получил заслуженный месячный отпуск.

Помимо Новороссийска вечером 2 июля 32 Ju-88A из I./KG76 гауптмана Ханса Хайзе совершили налет на Анапу. Там бомбардировщикам тоже сопутствовал успех. Были потоплены транспорт «Эльбрус», торпедный катер № 33, шхуна «Днестр» и повреждена канонерская лодка «Красная Абхазия». Несколько «Юнкерсов» атаковали и порт Темрюк, где на дно отправилась канонерка «Знамя социализма», а тральщик «Тайфун» и транспорт «Сакко и Ванцетти» были повреждены. Ну а на подходе к Таманскому полуострову был потоплен торпедный катер № 112.

В катастрофе обвинили командира Новороссийского базового района ПВО полковника Гусева, который, как оказалось, в момент подлета самолетов спал. По приказу адмирала Октябрьского он был предан суду военного трибунала и расстрелян.

Что же касается Вернера Баумбаха, во многом благодаря консультациям и при личном участии которого в марте, а затем июне – июле VIII авиакорпус добился столь впечатляющих успехов в борьбе с Черноморским флотом, то после падения Севастополя он был назначен командиром III./KG30, базировавшейся в Норвегии. Там его целью стали конвои, шедшие из США в Англию и из Англии в Мурманск и Архангельск. 18 августа, когда на счету Баумбаха будет уже 300 тонн потопленного тоннажа, его первым в бомбардировочной авиации наградят мечами к Рыцарскому кресту.

Часть вторая

ДОРОГА НЕФТИ

Глава 1

«БЛАУ»: ОПЕРАЦИЯ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

«У меня впечатление, что все пойдет гладко»

К главному летнему наступлению 1942 года сухопутные войска Германии оказались подготовлены гораздо хуже, чем люфтваффе. Несмотря на то что к маю на Восточный фронт прибыло пополнений общей численностью 1 100 000 человек, некомплект дивизий все равно составлял 625 000 солдат. И хотя большая часть пополнений направлялась в группу армий «Юг», даже там численность подразделений едва достигала 50 процентов от уровня 1941 года. В ходе кампании этот показатель удалось увеличить до 70 процентов, в то время как в группах армий «Север» и «Центр» он упал до 35 процентов.

Группа армий «Юг» также получила львиную долю всех танков и штурмовых орудий, отправленных на Восточный фронт, включая новые модели с пушками, способными на равных бороться с Т-34 и КВ-1. Всего к моменту начала операции «Блау» в ее состав входили 46 пехотных, 9 танковых, 4 легкие, 5 моторизованных пехотных, 2 горные и 2 дивизии СС. Также группе армий «Юг» были приданы 25 дивизий союзников Третьего рейха. Всего 1 300 000 солдат и офицеров.

По состоянию на 20 июня на Восточном фронте насчитывалось 2644 самолета, то есть почти на 1000 больше, чем к началу операции «Барбаросса»! При этом 60 процентов авиации было сосредоточено в полосе 4-го воздушного флота. Неудивительно, что фон Бок и Лёр были просто-таки уверены, что смогут выполнить поставленные перед ними масштабные задачи. То есть завоевать нефтяные месторождения Кавказа.

Согласно первоначальному плану, операция «Блау» была разделена на три этапа. На первом предполагалось броском из района Курска и Белгорода нанести мощный удар по войскам советского Юго-Западного фронта и захватить Воронеж – важный железнодорожный узел и промышленный центр. После этого группа армий «Юг» разделяется на две новые группы: «А» под командованием генерал-фельдмаршала Вильгельма Листа и «Б» – под командованием Бока. Затем в ходе второго этапа («Блау II») немецкие войска поворачивают на юго-восток и, продвигаясь вдоль Дона, отрезают советские войска, обороняющиеся вдоль Северского Донца. Ну и в ходе третьего этапа («Блау III») танковые клинья групп армий «А» и «Б» окружают все советские войска в большой излучине Дона. После этого должно было начаться наступление непосредственно на Кавказ.

Утром 24 июня в штаб 4-го воздушного флота в Курске прибыл Вольфрам фон Рихтхофен. У него было всего четыре дня на то, чтобы изучить новый театр боевых действий и провести соответствующие встречи и совещания. Ну и традиционно полетать на своем «Шторьхе» вдоль линии фронта.

Один из таких полетов едва не закончился трагически. Когда Fi-156 Рихтхофена пролетал на малой высоте над позициями 387-й пехотной дивизии, ее солдаты ошибочно открыли огонь по нему. В результате был ранен второй пилот, пробит топливный бак, а плоскости получили множество пробоин. После аварийной посадки Рихтхофен послал командиру дивизии «благодарность», в которой указал, что ему приятно видеть, как восстанавливается боевой дух немецких сухопутных войск. «Я прошу эти войска направлять их боевой дух против красных военно-воздушных сил, – написал он. – Видимость была отличной, а самолет имел четкие обозначения, возможно, обстрел был призван оказать приветствие. В таком случае командир VIII авиакорпуса выражает свою благодарность за это и в то же время желает, чтобы аналогичные поздравления в будущем осуществлялись холостыми патронами». В своем дневнике Рихтхофен был менее тактичен: «Проклятые собаки! Они стреляют не в русских, а в мой «Шторьх!»[75]

Рихтхофен был неимоверно возбужден, наконец-то опять предстояла не какая-то короткая тактическая операция или штурм, а полномасштабное наступление в духе стратегии блицкрига. И он поведет в бой целый воздушный флот, на тот момент самый мощный в люфтваффе. Жаркая летняя погода, огромное количество самолетов на аэродромах, рокот сотен танков, выдвигающихся на исходные позиции, – все это напоминало события годичной давности, когда немецкие войска начали свой поход против Советского Союза. Да, его не удалось сокрушить в ходе одной военной кампании, да, был страшный зимний кризис, а местами даже отступление. Но немецкая армия выдержала удар. А последние успешные операции в Крыму и на Дону внушали оптимизм.

Рихтхофен встал с постели в 1.45 28 июня, за полтора часа до начала операции «Блау». А в 3.00 его «Шторьх» уже рассекал утреннее небо. А вскоре тишину нарушил вой сирен «Штук» и грохот артиллерийской канонады. Как и в июне 1941 года, штурмовики атаковали аэродромы, позиции артиллерии, склады и нефтехранилища, всюду вызывая пожары и разрушения. Затем, поднимая большие клубы пыли, бронированные машины XLVIII танкового корпуса устремились в глубь советской территории. Прорвав оборону на стыке 13-й и 40-й армий, уже в первой половине дня передовые части захватили неповрежденным мост через реку Тим и в полдень переправились на противоположный берег. Рихтхофен, видевший все это с воздуха, почувствовал себя оптимистически: «У меня впечатление, что все пойдет гладко».

В то время как «Мессершмитты» патрулировали все воздушное пространство над фронтом наступления, двухмоторные бомбардировщики бомбили железные дороги, базы снабжения и сосредоточения резервов на правом берегу Дона.

Немецкие войска продвигались так быстро, что это привело к «дружественному огню». Ju-87 несколько раз бомбили свои войска, убив 16 солдат и повредив несколько танков и бронетранспортеров.

«Теперь наше летнее наступление распространяется на весь Южный фронт от Курска до Азовского моря, которое мы должны поддерживать как летающая артиллерия, – писал Ханс Райф, чье подразделение теперь базировалось в Курске. – В воскресенье 28 июня мы были разбужены в 1.00… В 3.25 мы впервые поднялись в воздух и закончили в 20.12, вернувшись после пятого вылета. Фронт находился всего в 20–30 км от нашего аэродрома, в начале этого наступления, а затем стал быстро смещаться на восток. Во время этих миссий мы стали свидетелями быстрого продвижения наших войск. И все же мы были не удовлетворены. Русские быстро бежали от нас, но по нашей инициативе или по своей собственной воле? Нигде больше не было котлов»[76].

На следующую ночь прошел ливень, затем осел туман. Из-за этого на второй день наступления авиационная поддержка была не столь мощной. «Постоянные грозы сделали дороги, по которым мы двигались, скользкими, как мыло», – писал генерал-майор Вольфганг Пиккерт, недавно назначенный командиром 9-й зенитной дивизии. Тем не менее продвижение немецких войск не замедлилось. А вечером 1 июля «Штуки», «Хеншели», а также зенитчики VIII авиакорпуса отразили плохо организованную контратаку советского III танкового корпуса в 70 километрах к западу от Воронежа. В степи танки Т-34 и Т-60 стали легкой добычей для новых штурмовиков Hs-129. Заходя с тыла, они без труда расстреливали их из пушек, целясь в моторные отсеки, которые почти не имели бронирования.

Ну a 1-я эскадрилья KG27 начала охоту за советскими поездами вокруг Воронежа. Об одной из таких атак на перегоне Кшень – Воронеж рассказывал лейтенант Айхнер, для которого служба в люфтваффе началась как раз с операции «Блау»: «На высоте 200 м Не-111 летит вдоль Восточного фронта, который проходит в непосредственной близости от железнодорожной линии. Там мы начали нашу атаку. Мы рыщем вдоль железной дороги из Кшеня в Воронеж, это важный транспортный узел, потому что здесь проходит один из последних маршрутов русских из Москвы на Кавказ. На маршруте было достаточно работы. Станции были забиты грузовыми вагонами, часть которых была выгружена или, наоборот, загружена, часть стояла в ожидании паровозов, масса целей для бомб Не-111».

Углубившись в тыл противника, «1G+LH» развернулся и пошел над ней с востока на запад. При этом буквально из каждой деревни раздавались выстрелы зениток и пулеметные очереди, повсюду имелась сильная противовоздушная оборона. «Мы пошли к следующей станции, – продолжал свой рассказ Айхлер. – Но там было пусто! Где поезда? Которые мы до этого видели в избытке. Между тем раздается очередной выстрел и около нас появляется облако взрыва. На фюзеляже и хвосте появились несколько отверстий, которые были безвредны. Мы гонимся за поездом впереди. Мы обрадовались, когда снова поймали «парня». Унтер-офицер Вайс лежал на прицеле, сказал, что все готово для бомбардировки».

Вскоре бомбы со свистом устремились вниз, и вокруг эшелона прогремела серия взрывов. Однако почти сразу летчики почувствовали удар, после чего левый двигатель начал резко вибрировать. Его пришлось остановить. Осмотр показал, что в фюзеляже множество пробоин. По всей вероятности, бомбы попали в вагоны с боеприпасами, вследствие чего ударная волна и осколки накрыли и сам «Хейнкель». Айхлеру удалось некоторое время тянуть в сторону линии фронта, а затем совершить вынужденную посадку на брюхо на кукурузное поле.

«Прочь из машины! Это была единственная мысль после посадки на живот! – вспоминал летчик. – Два человека остались с раненым бортстрелком вблизи машины». Пилот и штурман Йозеф Вайс, взяв пистолет и пулемет, отправились исследовать окрестности. Летчики очень боялись оказаться на советской территории, ибо все были наслышаны об убийствах пленных, а также тяжелых условиях жизни в плену. И это после первых же боевых вылетов! Поле было огромным, дорог не было, а в нескольких километрах к западу виднелось несколько домов. Через некоторое время Айхлер и Вайс услышали шум двигателей. Соблюдая осторожность, они медленно пошли навстречу, оглядываясь по сторонам. Какова же была радость летчиков, когда вскоре они увидели серые силуэты танков с белыми крестами. Это были передовые части 24-й танковой дивизии.

20-летнему Айхлеру и его экипажу очень повезло. Ведь еще в первый день операции во время налета на Кочетковку пропал без вести Не-111 «1G+HN» из 5-й эскадрильи, а 29 июня, когда он разгуливал по кукурузному полю, в районе Кшень – Касторное погиб весь экипаж «1G+HH» лейтенанта Дитриха Фухрманна из той же 1-й эскадрильи.

А следующий день также стал тяжелым для этого подразделения. Во время налета на район Озерки советские истребители (по утверждению немцев, «Спитфайры») сбили Не-111Н-6 «1G+GH» унтер-офицера Йозефа Геберла, и весь его экипаж погиб. А во время налета на Волово так же якобы «Спитфайрами» был подбит «1G+BH» гауптмана Вильгельма Берлина. При этом на самолете был убит штурман, а радист и бортстрелок получили ранения. Однако опытному Берлину удалось вернуться обратно в Курск. В том же районе, но уже час спустя истребителями был поврежден и Не-111 «1G+DN» оберлейтенанта Херцога. Последнему пришлось совершить вынужденную посадку на брюхо в расположении своих войск. При этом были ранены бортмеханик и бортстрелок[77].

Тем временем 30 июня южнее перешла в наступление и 6-я армия генерал-оберста Паулюса. Прорвав оборону на 35-километровой ширине, уже к вечеру следующего дня ее части захватили плацдармы на восточном берегу реки Оскол. IV авиакорпус Пфлюгбейля также оказывал войскам сильную поддержку. На линии обороны советских войск обрушились сотни тонн осколочных, фугасных бомб и тысячи «дьявольских яиц» SD2. Ударами штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков были разрушены штабы, системы связи и пути снабжения. Кроме того, бомбардировщики произвели налеты на железнодорожные узлы в Воронеже, Мичуринске и Валуйках.

В полдень 1 июля 4-я танковая армия отправила 16-ю моторизованную пехотную дивизию на юго-восток к Старому Осколу, в то время как 100-я легкая пехотная дивизия 6-й армии повернула на север вдоль реки Оскол. По замыслу фон Бока они должны были окружить основные силы советской 40-й армии.

Однако замысел на сей раз удался лишь частично. 16-я дивизия вскоре наткнулась на советские танковые части и запросила помощи с воздуха. Однако Рихтхофен обвинил мотопехоту в трусости: мол, испугалась «сильного врага», который «просто выехал навстречу на трех грузовиках!». Когда же штурмовики и бомбардировщики все-таки появились в районе Старого Оскола, большей части 40-й армии уже удалось отойти. В результате котел, к разочарованию фон Бока, оказался почти пустым.

Советское командование все-таки сделало вывод из катастроф в Керчи и под Харьковом. При малейшей угрозе охвата и окружения войска сразу получали добро на отход.

Так или иначе, утром 4 июля 24-я танковая дивизия захватила мост через Дон и создала плацдарм на восточном берегу. В тот же день свой плацдарм захватила и дивизия «Гроссдойчланд». Впереди находился Воронеж. Согласно первоначальному плану, немецкие войска не должны были ввязываться в бои за город, а сразу поворачивали на юг. Однако, доверившись оптимистическим докладам военных, Гитлер в итоге принял компромиссное решение, а именно все танковые дивизии отправить вдоль Дона, а пехоте продолжать наступление на Воронеж.

5 июля люфтваффе совершили первый массированный налет на город, на следующий день «Штуки» разбомбили мосты через Дон. 8 июля авиация наносила удары по советским танкам, складам боеприпасов и аэродромам к северу и северо-востоку от Воронежа.

Зенитные подразделения люфтваффе также действовали успешно. К примеру, 10-я зенитная дивизия с 28 июня и 6 июля помимо 30 сбитых самолетов записала на свой счет 50 танков, а также многочисленные артиллерийские батареи и разрушенные полевые укрепления[78].

После захвата большей части Воронежа Главное командование вермахта расформировало группу армий «Юг», заменив ее двумя отдельными группами армий «А» и «Б». Последнюю, вопреки первоначальным планам, возглавил фельдмаршал фон Вайхс. Фон Боку же неожиданно пришла телеграмма от фюрера со словами: «Поздравляю вас с выходом на пенсию».

Ростовский поворот

9 июля начался второй этап наступления. Советские войска продолжали отступать, и командование вермахта, несмотря на небольшое количество пленных, испытывало оптимизм. «Мы готовы нанести сокрушительное поражение врагу здесь, в большой излучине Дона. Большой успех четко виден», – писал в дневнике командир 9-й зенитной дивизии Пиккерт. Потери самолетов и летчиков в этот период быстро пополнялись, так что боевая мощь авиационных подразделений не уменьшалась. Так, I. и III./KG27 помимо 5 машин, потерянных в первые дни операции, к 10 июля лишились еще 4 машин, кроме того, два «Хейнкеля» вернулись с повреждениями 70–80 процентов. Однако число боеготовых машин к этому времени было даже больше, чем месяц назад: 21 исправный бомбардировщик в первой группе и 20 – в третьей.

В начале июля самолеты VIII авиакорпуса нанесли серию ударов по тыловым городам и железнодорожным станциям. Так, 8 и 9 июля бомбардировке дважды подвергся важный железнодорожный узел Ртищево, расположенный на железной дороге Тамбов – Саратов. А в ночь на 10 июля «Хейнкели» из I./KG27 совершили повторный налет на станцию Поворино. В результате там возник огромный пожар. «Мы видели огонь на расстоянии 100 км, – писал лейтенант Хорст Айхлер. – Прибыв в район цели, мы увидели большие склады во дворе станции, объятые ярким палящим пламенем. В небо на высоту 4000 м поднимался черный, как смоль, гриб. Мы облетели его на высоте около 3200 м и были просто потрясены результатами нашей работы»[79].

8 июля на аэродром Кутейниково, в 50 километрах юго-восточнее Донецка, перебазировалась I./KG55 «Грайф», и уже на следующую ночь ее «Хейнкели» совершили налет на Сталинград, сбросив фугасные бомбы на промышленные объекты Кировского района города и железнодорожную станцию Бекетовка.

К этому моменту город на Волге, на который было нацелено острие германского наступления, являлся одним из важнейших промышленных центров Советского Союза, уступая по своему значению разве что Горькому. Достаточно сказать, что тракторный завод им. Дзержинского производил половину всех средних танков Т-34, а металлургический завод «Красный Октябрь» был основным производителем высококачественных сталей для танковой, авиационной и подшипниковой промышленности. Поэтому противовоздушная и сухопутная оборона Сталинграда имели огромное значение для поддержания боеспособности Красной армии.

Незадолго до налета, 4 июля, городской комитет обороны принял постановление «О мерах усиления противопожарной обороны г. Сталинграда», в котором, в частности, говорилось:

«Начальнику МПВО Д.М. Пигалеву (председателю горсовета депутатов трудящихся) в декадный срок:

а) привести в полную боевую готовность все имеющиеся противопожарные звенья групп самозащиты жилых домов, учреждений и предприятий и комсомольско-молодежные взводы и участковые команды МПВО, полностью их укомплектовать и оснастить положенным по табелю имуществом…

в) установить непрерывное несение пожарной постовой службы в жилых, общественных и производственных зданиях...»[80]

Принимались и другие меры по усилению средств местной противовоздушной обороны: совершенствовались линии телефонной и радиосвязи для зенитной артиллерии и прожекторных станций, повысилась требовательность к соблюдению светомаскировки. Все формирования МПВО отныне находились на казарменном положении. Жители города вновь принялись рыть пожарные водоемы, восстанавливать старые и строить новые убежища и щели. Многие делали это с неохотой, поскольку не верили в возможность массированной бомбардировки города, находящегося далеко от линии фронта.

12 июля война пришла в Морозовскую – небольшой городок, расположенный в степи, в 140 километрах юго-западнее областного центра. Ее приближение и так уже чувствовалось в этих местах. Через станцию днем и ночью грохотали эшелоны, по улицам то и дело проходили отступающие части, грузовики и подводы с беженцами. И вот в разгар жаркого июльского дня со стороны солнца внезапно появились 6 «Юнкерсов» и, спикировав, сбросили бомбы на железнодорожный узел. В результате вспыхнули сразу два санитарных состава, битком набитые ранеными. Разогретые летним жаром деревянные вагоны горели, как солома, бойцы, которые могли передвигаться, выпрыгивали из окон, лежачие пытались ползти, кому-то помогали санитарки. Однако помощи на всех не хватило, и сотни раненых сгорели заживо.

Сталинград (бывший Царицын) был основан в XVI веке как промежуточный пункт волжского торгового пути, город первоначально выстроился около устья реки Царицы. Здесь же был построен Царицынский кремль, не дошедший до наших дней. Местность была довольно специфической и определила особенности развития города на века. Высокий волжский берег был изрезан многочисленными оврагами и балками, идущими перпендикулярно Волге и фактически разделяющими местность на изолированные кусочки. Помимо них, на берегу, на некотором удалении от реки, вздыбились несколько огромных пологих холмов, возвышающихся над окружающими полями на десятки метров. В последующие века город испытал на себе многие важные исторические события, в том числе крестьянские войны Степана Разина и Емельяна Пугачева.

Территория застройки постепенно расширялась вдоль берега Волги. В годы Первой мировой войны английская фирма «Виккерс» построила на северной окраине Царицына большой артиллерийский завод, предназначенный для выпуска гаубиц. Так было положено начало большой северной промзоне, впоследствии сыгравшей важную историческую роль. Во время Гражданской войны в районе Царицына происходили крупные сражения между Белой и Красной армиями. Одним из руководителей обороны города тогда был Сталин, в честь которого он потом получил наименование Сталинград, под которым стал известен всему миру. В годы индустриализации на крутом волжском берегу были возведены корпуса еще двух крупных предприятий: Сталинградского тракторного завода (СТЗ) и металлургического завода «Красный Октябрь». Вскоре заводы обросли типовыми рабочими поселками, состоявшими как из частных одноэтажных домов, так и из «засыпушек», «щитков» и бараков. В южном пригороде, в поселке Бекетовка, в 1930 году была построена крупная электростанция Сталинградская ГРЭС.

К 1940 году Сталинград фактически состоял из четырех отдельных частей, что было обусловлено историческим развитием и своеобразным ландшафтом. От реки Царицы до Мамаева кургана раскинулась центральная часть города, застроенная высокими кирпичными домами, в том числе многоэтажками, видимыми за десятки километров. Далее к северу, по всему высокому берегу Волги, тянулась промышленная зона, где большие корпуса цехов перемежались с погрузочными пристанями, нефтехранилищами и складами. От них в западном направлении уходили бесконечные однообразные кварталы рабочих поселков. К югу от центра, за Царицей, находилась древняя историческая часть Сталинграда, состоящая из домов постройки XVIII–XIX веков. Самой высокой постройкой здесь был элеватор, словно колосс возвышающийся над одно-двухэтажными домишками. Далее к югу на нескольких холмах были разбросаны поселки, входившие в Кировский район города: Бекетовка, Сарепта, Красноармейск. Их венчали корпуса Сталинградской ГРЭС, которые также было видно за десятки километров.

К началу войны в Сталинграде проживали почти 450 000 человек, работали 126 промышленных предприятий. В городе имелись 124 школы, четыре вуза, четыре театра и цирк, множество кинотеатров, в том числе летний, находившийся около Мамаева кургана. Центром торговли в городе был ставший впоследствии известным на весь мир Центральный универмаг. Промышленная зона соединялась с центральными кварталами несколькими трамвайными маршрутами.

До июля 1942 года Сталинград жил обычной жизнью тылового города. Теперь же в городе все больше ощущалось напряжение. Официальные сводки Совинформбюро скупо освещали происходящее, и толпы беженцев, наводняющих вокзалы и улицы, рассказывали страшные истории об ужасе отступления и неумолимо надвигающейся с запада опасности. Как обычно, на рынках и площадях распространялись самые невероятные слухи о том, что немецкие танки уже подходят к городу, Сталин решил без боя отдать Сталинград Гитлеру в обмен на то, что он откажется от захвата Москвы, в городе кончился хлеб, вот-вот не будет воды и т. п. Постоянно появлялись «сведения» о сотнях немецких шпионов и диверсантов, орудующих в городе.

В магазинах стали быстро исчезать последние продукты, а очереди удлиняться на сотни метров. Продавцы на продуктовых рынках, всегда остро реагировавшие на «информацию» о делах на фронте, стремительно взвинчивали цены. Поскольку население города за счет беженцев с каждым днем росло, а поставить всех на карточный учет было совершенно нереально, единственным законным способом прокормиться у людей оставался обмен на продовольствие привезенного с собой барахла. Поэтому то тут, то там возникали импровизированные «обменные пункты». Те же, кому менять было нечего, вынуждены были в лучшем случая побираться, в худшем заниматься грабежами и кражами. Рост преступности в Сталинграде в июле стал практически неконтролируемым. Председатель горкомитета обороны Чуянов вспоминал об этих днях: «Сталинград переполнен эвакуируемым населением. Скопилось огромное количество автомашин с фронтовым и заводским имуществом, домашним скарбом. Кое-где орудуют темные личности, особенно в очередях, на эвакопунктах, на пристанях, на вокзалах и бараках»[81]. Жилья для беженцев также не хватало, и тысячи людей ночевали в подъездах, на скамейках или попросту на траве.

Тем временем лавина эвакуации все сильнее захлестывала Нижнее Поволжье. 13 июля в Камышине, Горном Балыклее, Дубовке, Каменном Яре началась организация переправ для перегона скота и тракторов на восточный берег. В Сталинградском речном порту скапливались бесконечные ящики с оборудованием, станки, прессы, разобранные краны и многое другое, загромождая причалы и их окрестности. Все это невозможно было скрыть от глаз жителей, и люди с большей тревогой смотрели в будущее. Между тем никто толком не знал, что же все-таки происходит на фронте. В тот же день началось бегство из донской станицы Серафимовичи. Из-за отсутствия мостов переправа на северный берег Дона осуществлялась на нескольких паромах, скот преодолевал реку вплавь, жители – на лодках и самодельных плотах.

15 июля части 6-й армии вермахта захватили Миллерово и находились уже в 300 километрах от Сталинграда. В этот день Сталину стало окончательно ясно, что остановить немцев западнее Дона не удастся. Вечером он лично позвонил в обком Чуянову и приказал готовить город к обороне. Тут же начиналось спешное строительство четвертого городского оборонительного рубежа, на которое ежедневно стали выгонять многие тысячи сталинградцев. Так, в Ерманском, Дзержинском и Ворошиловском районах на строительство укреплений были направлены по 10 000 человек. Жители Краснооктябрьского, Тракторозаводского и других районов Сталинграда также активно участвовали в строительстве «окопов». Многие учреждения, работа которых могла быть без ущерба для интересов фронта приостановлена, временно закрывались с оставлением в них только дежурных, а весь коллектив мобилизовывался «на окопы». В конце июля на строительстве городского обвода работали свыше 57 000 человек. Все необходимое для строительства добывалось на месте.

Решениями транспортного комитета при ГКО от 14 и 15 июля и последующими его указаниями на волжский речной транспорт возлагались все возраставшие перевозки грузов для заводов, выпускавших броневую сталь, танки, артиллерийские орудия и другую важнейшую военную продукцию, а также перевозки боеприпасов. В Вольске, Саратове, Камышине и Сталинграде были созданы фронтовые базы снабжения, в Казани, Сызрани и Ульяновске срочно усиливались пункты перевалки воинских грузов с железных дорог на водный транспорт и обратно. Всего по решению Госкомитета Обороны было необходимо принять с железных дорог на Волжскую магистраль 6000 вагонов воинских и 3550 – хозяйственных грузов. Волжские порты не были подготовлены к переработке столь огромного грузопотока, поэтому в Куйбышеве, Батраках и Саратове в спешном порядке началось сооружение дополнительных причалов для тяжеловесных грузов. Затем при помощи воинских частей началась реконструкция пристаней в Камышине и Вольске. Тем не менее перегрузка с вагонов в пароходы и баржи происходила с огромными трудностями. Зачастую портовые краны не выдерживали нагрузки и опрокидывались, происходили многочисленные аварии и несчастные случаи. А эшелоны все прибывали и прибывали.

20 июля в Сталинград приходит копия постановления ГКО об отгрузке и вывозе из Сталинградской области запасов хлеба, в соответствии с которым было необходимо в течение месяца дополнительно отгрузить 540 000 тонн. В тот же день бюро обкома принимает постановление о практических мероприятиях по скорейшему сбору и вывозу всего лома цветных металлов с доставкой своим транспортом к железной дороге и пристаням. В зале заседаний Сталинградского горкома ВКП(б) в местном кремле срочно собрался партийный актив города, в том числе представители предприятий, коммунальных служб, речного транспорта. Первый секретарь обкома Алексей Чуянов в нервозной обстановке сообщил присутствующим о полученных им указаниях из Москвы, суть которых состояла в следующем: покончить с эвакуационными настроениями, обеспечить бесперебойную работу промышленности, усилить ПВО. После этого по залу пронесся небольшой ропот негодования, ведь многие работники заводов уже паковали вещи в надежде на скорое решение об эвакуации из города, но вслух, естественно, никто не высказался. На партактиве также была обсуждена информация о состоянии с торговлей продуктами, обеспечением общественного порядка.

В этот же день, 20 июля, Вольфрам Рихтхофен прибыл в новую штаб-квартиру в Мариуполе на побережье Азовского моря и на следующий день наконец официально возглавил 4-й воздушный флот. Примечательно, что приказ о назначении был напрямую подписан самим фюрером и вступил в силу еще 3 июля, однако был задержан рейхсмаршалом Герингом. Штаб флота поначалу встретил Рихтхофена без воодушевления. «Я действительно имею репутацию ужасного начальника, – писал он в дневнике. – Здесь все боятся моей жестокости. Дела здесь делаются настолько вяло, что я не буду в состоянии долго сдерживать мой темперамент». В первую очередь новый командующий считал, что штаб флота погряз в административной работе, удалившись от линии фронта. Рихтхофен же решил управлять им по схеме VIII авиакорпуса. Последний теперь возглавил его протеже генерал Мартин Фибиг.

Первыми мероприятиями Рихтхофена на новой должности стала реорганизация IV авиакорпуса Пфлюгбейля по типу корпуса, которым ранее командовал он сам. Кроме того, после захвата Воронежа 2-я армия начала строительство долговременных оборонительных укреплений вдоль линии фронта, а венгры начали укрепляться южнее на западном берегу Дона. Чтобы не отвлекать на этот участок, ставший второстепенным, силы наступающего VTII авиакорпуса, для действий в этом районе была сформирована Тактическая авиационная команда «Норд» (Gefechtsverband Nord) под командованием оберста Альфреда Бюловиуса.

Первоначально в ее состав вошли I. и III./KG27, Aufkl. Gr. l0, а также временная истребительная авиагруппа. Задача, поставленная команде, была простой: поддержка боевых действий 2-й армии. Бомбардировщики должны были атаковать советские аэродромы, а самолеты-разведчики осуществлять непрерывное наблюдение за тыловыми районами к северо-востоку и востоку от Воронежа[82].

Рихтхофен возглавил 4-й воздушный флот как раз накануне второй битвы за Ростов-на-Дону. Начиная с 8 июля город подвергался массированным бомбардировкам. Основными целями были мосты через Дон и железнодорожные сооружения. 16 июля крупного успеха добились «Хейнкели» KG55. Используя новый высотный прицел Lotfe 7D, бомбардировщики сумели добиться прямых попаданий в крупный мост в Батайске, а на следующий день окончательно разрушить его[83].

«После первого налета 18 июля на Подгорное (5 км северо-восточнее Воронежа), где находились русские танки, мы в течение трех дней выполнили несколько миссий в районе Ростова-на-Дону, где русские пытались переправить их грузы и массы войск через Дон на юг, – докладывал штурман Ханс Райф из 3-й эскадрильи KG27 «Бёльке». – 19 июля нам удалось с высоты 4200 м добиться прямого попадания в понтонный мост, несмотря на сильный огонь зениток по нашей небольшой группе, так что взрывы были слышны в машине, и различные осколки, повредившие обшивку. Вторая атака была против забитой войсками дороги Ростов-на-Дону – Новочеркасск после посадки для дозаправки и вооружения в Краматорске. Далее на востоке наши войска уже достигли Дона в его излучине. Из уважения к русским зениткам мы бомбили на этот раз даже с 5500 м»[84].

Между тем по-прежнему базировавшаяся в Курске эскадра KG27 в это время почти не участвовала в наступлении на Кавказ, а поддерживала части 2-й армии, отражавшей советские контратаки в районе Воронежа. Во второй половине июля к первой и второй группам наконец-то подключилась и II./KG27. 22 июля она понесла первую потерю на этом участке фронта. Во время бомбардировки пехоты и танков в районе Ломово – Суриково советскими истребителями (по утверждению немцев, «Харрикейнами») был сбит Не-111 «1G+AN» фельдфебеля Курта Гехлхаара из 5-й эскадрильи. Весь экипаж пропал без вести. А на следующий день в районе Воронежа и Малой Верейки также истребителями были повреждены еще две машины из 6-й и 7-й эскадрилий. А во время вынужденной посадки в Касторном разбился «1G+HS» из 8-й эскадрильи, правда, экипаж при этом остался цел. 25 и 28 июля это подразделение потеряло еще два самолета, из которых как минимум один снова был сбит истребителем. При этом экипаж «1G+KS» был вывезен с советской территории «Хейнкелем» лейтенанта Ханса Новака.

Тем временем 20 июля немецкие танкисты форсировали Дон вблизи Цимлянской и Константиновки, а соединения 17-й армии достигли северных окраин Ростова. Следующие два дня город подвергался массированным налетам люфтваффе. «Штуки» I./StG77, которая за неделю до этого выполнила 30-тысячный вылет на Восточном фронте, атаковали транспортные средства и советские войска в городе, а также на переправах через Дон. Рихтхофен был преисполнен решимости не дать противнику переправиться на южный берег. В налетах участвовали как двухмоторные бомбардировщики IV авиакорпуса, так и I./KG100 «Викинг», II./KG26 «Лёвен» и III./LG1 из Авиационного командования «Зюд». Они бомбили мосты через Дон, вокзал, железнодорожные линии и узлы дорог. Всего 21 июля «Хейнкели» и «Юнкерсы», прилетавшие из Крыма, сбросили на Ростов 23 тонны бомб. Наибольшего успеха добился торпедоносец Не-111 из II./KG26, который сбросил 1800-кг бомбу на железнодорожную насыпь. При этом было уничтожено сразу два поезда. 23 июля после очередной серии массированных налетов не успевшие отступить защитники города капитулировали.

Люфтваффе господствовали в воздухе, однако периодически советским летчикам удавалось наносить весьма болезненные уколы. К примеру, 23 июля был подбит Fi-156 командира VIII авиакорпуса Мартина Фибига. Горящий самолет совершил вынужденную посадку. А днем ранее также в своем штабном «Шторьхе» был тяжело ранен командир JG52 оберст-лейтенант Илефельд.

24–26 июля при поддержке «Штук» из I./StG77 2-й батальон полка специального назначения «Бранденбург» захватил переправы в дельте Дона, открыв танкам путь на юг.

Гитлер был окрылен. Ростов пал настолько быстро, а его войска захватили фактически без боя так много территорий, что сопротивление Красной армии, казалось, окончательно сломлено. Командующий наступавшей на Кавказ 1-й танковой армии Эвальд Кляйст докладывал о слабом сопротивлении и массовых фактах дезертирства у русских. Есть такая особенность мозга округлять все в лучшую сторону. Вот и фюрер 23 июля решил, что Советы разгромлены. План операции «Блау», который и так к этому моменту выполнялся лишь частично, был окончательно изменен.

Гитлер приказал группе армий «А» немедленно, не дожидаясь взятия Сталинграда, всеми силами идти на Кавказ. Согласно новому плану уже операции «Эдельвейс», немецкие войска должны были окружить и уничтожить советские части, которые бежали через Дон. Затем должна была последовать оккупация всей береговой линии Черного моря, включая военно-морские базы. Ну а потом следовала заключительная фаза. Подвижные соединения наступают на юго-восток на Грозный и далее, вдоль побережья Каспийского моря, на Баку.

В подписанной 23 июля директиве Гитлера за № 45, в которой, кроме определения наступательных задач, были указаны и приоритетные цели для люфтваффе:

«Задачи авиации состоят в том, чтобы сначала крупными силами обеспечить переправу войск через Дон, затем оказать поддержку группировке, наступающей вдоль железной дороги на Тихорецк. После этого ее главные силы должны быть сосредоточены для уничтожения армии Тимошенко.

Наряду с этим оказывать помощь наступлению группы армий «Б» на Сталинград и Астрахань. Особое значение имеет при этом заблаговременное разрушение города Сталинград. Кроме того, следует при случае производить налеты на Астрахань, движение судов в нижнем течении р. Волга должно быть парализовано путем сбрасывания мин…

Чтобы в ближайшее время лишить противника возможности доставлять нефть с Кавказа, необходимо разрушить используемые для этой цели железные дороги, а также парализовать перевозки по Каспийскому морю».

27 июля Рихтхофен летал в Калиновку возле Винницы, где встретился с Ешоннеком и Герингом в новой штаб-квартире последнего и обсудил с ним планы предстоящих операций. Командующий 4-м воздушным флотом и его начальник штаба генерал Кортен были недовольны решением Гитлера. Зона действий флота теперь достигала неимоверных размеров, в то время как число боеготовых самолетов сократилось с 1610 к началу наступления до 1359 по состоянию на 28 июля. При этом флот теперь должен был вести три отдельные кампании: оборонять позиции вдоль Дона, поддерживать наступление на Сталинград и Кавказ.

Глава 2

ПУНКТЫ НАЗНАЧЕНИЯ

Торпедоносцы над Волгой

В 1942 году кавказская нефть поставлялась в центральные районы СССР только по двум транспортным артериям: нефтеналивными судами по Волге и цистернами по однопутной железной дороге Астрахань – Урбах, проходящей восточнее, по границе Казахстана. Бесперебойное функционирование этих магистралей имело огромное стратегическое значение для страны. Кроме танкеров и нефтебарж, по Волге регулярно ходили пассажирские пароходы, военные транспорты и другие суда различного назначения. В среднем через Сталинградский речной порт летом 1942 года ежедневно проходило около 20 кораблей. Непосредственно перевозка нефтепродуктов в основном осуществлялась предприятием «Волготанкер», располагавшим в тот момент примерно 170 самоходными и несамоходными баржами[85]. Условия судоходства были довольно тяжелыми. Узкий фарватер, сильное течение, наличие крутых поворотов и перекатов, интенсивное движение – все это требовало большого напряжения от судовых команд и их капитанов.

Еще 10 июля, когда бомбардировщики второй и третьей групп KG55 «Грайф» перебазировались на аэродром в Краматорск, командир эскадры оберст-лейтенант Бенно Кош получил приказ «нарушить дневное и ночное движение кораблей по Волге от Астрахани до Саратова»[86]. Однако сразу выполнить его не представлялось возможным, надо было подвезти на аэродромы достаточный запас авиационных мин. На это ушло 10 дней. В итоге штаб IV авиакорпуса решил начать постановку мин в ночь на 23 июля, одновременно произведя налет на Сталинград.

Около полуночи по местному времени в городе была объявлена воздушная тревога. Вслед за этим в 0.15 появились первые самолеты, исполнявшие роль цельфиндеров. Они сбросили зажигательные бомбы таким образом, что очаги пожаров обозначили прямоугольник, в который попала вся северная промзона города. После этого 20 пикирующих бомбардировщиков Ju-88A из I. и III./KG51 «Эдельвейс», вылетевшие из Сталина, атаковали Сталинградский тракторный завод, сбросив на него 40 фугасных бомб SC500. В результате были частично разрушены несколько цехов, убит 21 и ранены 85 человек.

Возникшие пожары команды МПВО и прибывшие автонасосы тушили до утра. В это же время старшина поста ВНОС И. Ситников, находясь на боевом дежурстве в районе поселка Ступинский Яр, услышал гул самолетов, идущих над Волгой. Он продолжался несколько минут, после чего постепенно стих. Сделав записи в журнале наблюдений и указав время, Ситников напряженно вглядывался в июльское небо и вдруг заметил на фоне звезд несколько парашютов, спускающихся прямо на Волгу. Сначала он подумал, что немцы выбросили десант, но, внимательно присмотревшись, увидел, что к парашютам прицеплены предметы цилиндрической формы. Вскоре послышались тихие всплески, и зловещие «подарки» быстро погрузились в воду. «Мины!» — осенило старшину, и он тут же побежал к ближайшему телефону докладывать об увиденном[87].

И действительно, одновременно с налетом эскадры KG51 на Сталинград несколько групп Не-111 из KG55 сбросили на парашютах донные мины в районе Горного Балыклея и на участке Солдники – Черный Яр. Смертоносные металлические цилиндры плавно опустились на дно и замерли в ожидании своих жертв.

Немецкие самолеты сбрасывали в реку мины ГМА, ГМВ и ВМ1000. Они были оборудованы различными типами взрывателей, в том числе акустическими. Боезаряды массой от 300 до 680 кг при взрыве гарантированно уничтожали любой тип речного судна. В течение 25–27 июля этими минами забросали Волгу на протяжении 400 километров, от Камышина до села Никольского в Астраханской области. Лишь в районе Сталинграда было зафиксировано падение в фарватер около 50 мин. Одновременно с этим немецкие бомбардировщики бомбили и обстреливали суда и нефтекараваны, а также наносили удары по пристаням. Вскоре появились и первые жертвы.

Поздним вечером 25 июля пароход «Смоленск» шел вверх по течению с нефтеналивной баржей «Кондома» на буксире. В трюмах судна также находилось топливо. Несмотря на приближение фронта к Волге и полеты немецких самолетов над рекой, экипажи многих судов продолжали работать как в мирное время, члены команды нередко брали с собой в плавание детей. Не был исключением и «Смоленск». На борту, кроме капитана, его помощника и 15 матросов, находились 9 детей, коротавших на борту летние каникулы. Солнце уже давно зашло за высокий берег Волги, и над рекой постепенно опускалась тьма. На небосводе появились звездочки, а впереди на воде зажглись гирлянды бакенов. Младшие дети отправились спать в каюты, остальные же остались на палубе, наслаждаясь теплым июльским воздухом. Пароход миновал Горную Пролейку, расположенную на полпути между Дубовкой и Камышином, когда произошло ужасное…

Страшной силы взрыв сотряс реку, и в одно мгновение корабль, еще секунду назад мерно скользивший по воде, подпрыгнул и скрылся в клубах дыма и пара. Затем все вокруг осветил яркий столб пламени от взорвавшихся нефтепродуктов. Жители поселка, услышав взрыв, побежали на берег, но увидели только горящую на поверхности реки нефть. Спастись не удалось никому. На рассвете место гибели «Смоленска» проходили другие суда, и их команды повсюду видели только мазутные пятна на воде и плавающие обломки. Баржа «Кондома» не пострадала, и все утро дрейфовала по реке, словно призрак, но и она на следующий день была потоплена немцами[88].

26 июля немецкие самолеты несколько раз появлялись над Волгой. Они разбомбили баржи «Таловка» и «Веста», перевозившие автомобильное масло. В районе хутора Быково, в 40 километрах южнее Камышина, «Хейнкели» обстреляли из пулеметов, а затем сбросили тяжелые зажигательные бомбы на пассажирский пароход «Александр Невский», на борту которого находились 300 пассажиров. Капитан Николай Харламович сразу повернул корабль в сторону высокого берега, и вскоре он уткнулся носом в песок. Люди в панике бросились на берег, и в огне погибли только 15 человек. В тот же день были потоплены три буксирных судна, четыре сухогрузные и две нефтеналивные баржи. В районе Сталинграда подорвался на мине и затонул пароход «Аджарстан», на котором погибли 20 человек. Помимо бомбардировок и обстрелов, немецкие самолеты применяли против кораблей речного флота и «психическое» оружие, сбрасывая дырявые и набитые гвоздями бочки из-под бензина.

В минных постановках участвовали и опытные экипажи торпедоносцев II./KG26 и бомбардировщиков I./KG100 из Авиационного командования «Зюд». 27 июля вылетевшие из Крыма «Хейнкели» сбросили в Волгу 31 мину и повредили две баржи, буксировавшиеся вверх по течению. Их коллеги из IV авиакорпуса тоже не дремали. В результате в районе Сталинграда был уничтожен почти весь караван из 8 нефтеналивных судов, том числе «Обь», на борту которой находилось 10 000 тонны керосина. Огромный столб дыма поднялся над приволжским степями, горящая нефть потекла вниз по Волге, и движение судов по реке было сильно затруднено. Все это происходило на глазах у жителей Сталинграда. Пылающая река, тонущие баржи и плавающие среди них матросы – все это вселяло ужас. Вечером того же дня 10 Не-111 совершили налет на пристань Владимировка (Ахтубинск). В результате были потоплены один колесный пароход и баржа, а буксир «Орджоникидзе» получил тяжелые повреждения.

На следующий день прилетевшие из Крыма торпедоносцы II./KG26 «Лёвен» потопили на Волге плавучий кран и две баржи.

Люфтваффе противостояла Волжская военная флотилия под командованием контр-адмирала Д. Дергачева. К концу июля в ее составе имелись 18 мощных буксиров, вооруженных зенитными орудиями, а также 7 канонерских лодок, 14 бронекатеров, 33 катера-тральщика, 2 плавучие зенитные батареи и 2 батальона морской пехоты. До середины июля главной задачей флотилии было обеспечение ПВО Саратова, особенно железнодорожного моста через Волгу. Теперь же, начиная с 26 июля, корабли ВВФ конвоировали речные суда, двигавшиеся по Волге, и обеспечивали их ПВО.

Напуганное донесениями о массовой гибели судов, пароходство «Волготанкер» приостановило отправление нефтебарж из порта Астрахани. Но десятки кораблей уже находились в пути. 26 июля нарком речного флота Шашков выступил с докладом на заседании ГКО о положении на Нижней Волге. Он попросил срочно принять меры по вооружению судов и усилению ПВО. В этот же день с аналогичной просьбой к руководству страны обратился Астраханский горкомитет обороны.

Тем временем на Нижней Волге ситуация складывалась поистине катастрофическая. По ночам в фарватер опускались все новые и новые мины, бомбардировщики атаковали суда и пристани. Всего с 25 по 31 июля посты ВНОС зафиксировали падение в Волгу 231 мины, сброшенной с немецких самолетов. Между тем Волжская военная флотилия оказалась не готова к борьбе с минной опасностью на реке. Формирование отдельной бригады траления, начатое в июле, затягивалось. Переделка судов происходила наспех, установленные тралы быстро продемонстрировали свою непригодность, а у экипажей отсутствовал какой бы то ни было опыт по борьбе с минными постановками[89].

Команды речных судов также проявили растерянность и панику. Корабли плохо маскировались, нередко допускалась их скученность, да и информация о заминированных участках поступала несвоевременная и не всегда точная. Некоторые «сведения» зачастую основывались на слухах и домыслах. Поэтому взрывы на волжских плесах гремели постоянно, и каждые сутки гибли по 4–5 кораблей. Но, несмотря на чрезвычайно трудные условия, судоходство на Нижней Волге оставалось весьма интенсивным. В пути находились десятки буксиров, пароходов и барж с грузами и людьми.

28 июля положение на Волге обсуждал Государственный Комитет Обороны. Было принято решение об установке зенитного вооружения на судах. На корабли назначались помощники капитанов по военной части, в обязанности которых входило командование боевыми расчетами. Уже в следующие дни в Сталинградском порту закипела работа. На нескольких пароходах срочно приваривали броневые листы к рулевым рубкам, грузили 37-мм зенитные пушки и пулеметы, матросы затаскивали на борт ящики с боеприпасами. Но оружия везде не хватало, и поначалу смогли наскрести только на 16 судов. В то же время бакенщики получили приказ сократить число и замаскировать навигационные ограждения на реке. Из речного транспорта в срочном порядке были изъяты 16 пассажирских и 7 буксирных катеров для переоборудования в тральщики.

Невзирая на опасность, тяжелые нефтеналивные баржи медленно ползли вверх по течению. 29 июля на участке Астрахань – Камышин в пути находилось в общей сложности 220 000 тонн нефтепродуктов. В этот день пароход «Коллективизация» под командованием капитана A.C. Чеснокова следовал вверх по течению с тремя нефтебаржами на буксире. В районе поселка Соленое Займище, в 40 километрах южнее Ахтубинска, судно внезапно атаковали два Не-111. Несколько бомб попали в баржи, остальные взорвались по левому борту корабля. При этом осколками был убит механик Ф.С. Востриков. Героическими усилиями матросов горящие баржи удалось отцепить и продолжить путь с одной уцелевшей.

Что собой представляло плавание по Волге летом 1942 года, наглядно показывает пример с пассажирским пароходами с громкими именами «Михаил Калинин» и «Вячеслав Молотов».

30 июля около 21.00, когда летний день клонился к закату, шедшие рейсом из Астрахани, они причалили к пристани Владимировка (Ахтубинск). Пассажиры спешно выходили на причал, на их место садились новые. Кроме того, к судам прицепили баржи с солдатами, направлявшимися на фронт. Около 22.00 пароходы отдали швартовы и продолжили путь вверх по течению. Солнце скрылось за горизонтом, и реку постепенно окутывала тьма. Все знали, что в это время над Волгой появляются немецкие самолеты, поэтому в 22.45 было принято решение стать на якорь около берега, поросшего ивами, и замаскироваться. Верхние палубы кораблей были закиданы ветками, что давало надежду оказаться незамеченными с воздуха. Пассажиров высадили на берег, вахтенные матросы и солдаты в баржах напряженно наблюдали за звездным небом. И вскоре опасения подтвердились.

После 23.00 с запада послышался нарастающий гул авиационных моторов, хотя разглядеть сами силуэты бомбардировщиков не удавалось. Все замерли в страхе, надеясь, что пронесет. И действительно, гул стал постепенно стихать. Но тут произошло неожиданное. Прямо с парохода «Вячеслав Молотов» в небо взвилась сигнальная ракета, ярко осветив степные окрестности и притаившиеся у берега суда. Одновременно с этим вторая ракета взвилась с берега рядом с «Калининым»! Тут же началась паника, сидевшие на берегу пассажиры бросились врассыпную подальше от кораблей, солдаты начали спешно хватать оружие, готовясь к бою.

Через несколько минут послышался свист падающих бомб и грохот взрывов. В небо взметнулись водяные столбы и огненные султаны, пароходы осыпали комья грязи. После этого солдаты отчетливо увидели на фоне звездного неба темный силуэт еще одного бомбардировщика, заходящего в атаку с юго-запада. Часть бойцов открыла беспорядочный огонь из винтовок и автоматов, но самолет упорно шел на «Михаил Калинин», и вновь послышался леденящий кровь вой падающих бомб. На сей раз взрывы подняли тонны воды за кормой судна, окатив ей палубы и военную баржу. Одновременно второй самолет сбросил бомбы рядом с «Молотовым».

Не дожидаясь нового захода, капитан «Михаила Калинина» приказал поднять якорь и, едва тот оторвался от речного дна, дал полный вперед, отваливая от берега. В то же время командир воинской части собрал группу бойцов с противотанковыми ружьями и, перебравшись с ними на верхнюю палубу парохода, приказал занять удобную позицию для стрельбы. И вот вновь послышался нарастающий гул моторов, и появился силуэт самолета. Солдаты, а их было 30 человек, подняли стволы ружей вверх и, замерев, следили за его приближением. Главное было не сорваться и не начать палить вразнобой. И вот в момент, когда уже были отчетливо видны широко раскинувшиеся крылья и два работающих мотора, командир прокричал: «Залп!» И тут случилось невероятное: из брюха бомбардировщика сверкнуло пламя, и через секунды он вспыхнул в ночном небе, как факел, после чего резко повернул на запад и стал стремительно удаляться, оставляя за собой едва различимый шлейф дыма…[90]

Возможно, это был Не-111 унтер-офицера Вальтера Йона из 6-й эскадрильи KG55 «Грайф». В этот день он вылетел с аэродрома Краматорска, имея задание атаковать корабли на Волге, и не вернулся. Весь экипаж бомбардировщика с тех пор считается пропавшим без вести[91]. Это была первая потеря немцев в ходе атак речного транспорта на Волге. А пароходы «Вячеслав Молотов» и «Михаил Калинин» не получили во время этого налета серьезных повреждений. Воинские части потеряли убитым одного пулеметчика, которого похоронили ранним утром прямо на берегу.

31 июля пароходы подошли к Сталинграду. Тут глазам матросов и пассажиров предстало страшное зрелище. Повсюду виднелись торчащие из воды и горящие баржи с нефтью, кое-где горящее топливо текло по реке, отравляя все вокруг едким черным дымом. Самого города из-за этого чадящего ада почти не было видно. И здесь же между нефтяными пятнами и плавающими обломками сновали суда и буксиры, непрерывным потоком перевозящие грузы с одного берега на другой. Вскоре в дымке показался порт. Когда корабли достигли причала, баржи с солдатами отцепили, быстро прошла высадка и посадка пассажиров, после чего «Калинин» и «Молотов» поспешили отправиться дальше вверх по Волге. Но до безопасных вод было еще далеко.

В этот же день 31 июля немецкие бомбардировщики совершили налет на речную пристань Маркс, расположенную на левом берегу Волги, в 60 километрах северо-восточнее Саратова, а также продолжали атаковать суда и нефтекараваны на участке между Камышином и Никольским и минировать фарватер.

В конце июля 4-й воздушный флот Рихтхофена усилил атаки против Волжского судоходства. В частности, к операции подключилась KG27 «Бёльке». В ночь на 1 августа экипаж Не-111 «1G+CR» из 7-й эскадрильи в ходе боевого вылета над Волгой обнаружил и атаковал нефтекараван, идущий вверх по течению. В результате прямых попаданий две баржи водоизмещением 250 и 800 тонн вспыхнули и затонули. На следующую ночь этот же «Хейнкель» снова появился над рекой, на сей раз сообщив о потоплении двух крупных речных кораблей водоизмещением 800 тонн каждый. После чего благополучно вернулся на аэродром Курска. Таким образом, только в течение двух дней жертвами этого самолета стали четыре судна![92]

В эти дни у Садковского Яра в результате бомбардировки затонул грузовой теплоход «Осетия», который вез в Сталинград кавалерийских лошадей. На Бабаевском перекате, около острова Ступинский, подорвался на мине пассажирский теплоход «10 лет «Комсомольской правды». Судно пошло под воду так быстро, что все пассажиры и члены команды погибли. Лишь капитану A.B. Семикову чудом удалось спастись. В районе Камышина подорвался на мине и утонул буксирный пароход «Союзный ЦИК». При этом погибла почти вся команда, а также трое детей.

В этой обстановке у многих речников стали сдавать нервы. Опасаясь гибели, десятки матросов бежали с судов во время стоянок в городах, капитаны нередко затягивали выход в рейс под предлогом «дополнительного ремонта» и других причин. В связи с этим Наркомату речного флота пришлось ввести на судах должность комиссара. В их обязанности входило вести политическую работу среди судовых команд и контролировать выполнение капитаном инструкций вышестоящего начальства.

Однако и для немцев конец месяца выдался неудачным. 30 июля в ходе атаки кораблей на Волге, севернее Сталинграда, зенитным огнем был поврежден Не-111Н-6 «1G+DR» лейтенанта Карла Бёренфёнгера из VII./KG27. Самолет дотянул до линии фронта, но до своего аэродрома не сумел долететь. «Хейнкель» упал на землю в районе деревни Островерховки, в 18 километрах южнее Харькова, и весь его экипаж погиб. В тот же день на аэродром в Курске не вернулся и Не-111Н-6 «1G+DK» лейтенанта Шульца из 2-й эскадрильи KG27. В 20 километрах западнее Богучар он был атакован ночным истребителем. После этого летчики сообщили, что выпрыгивают на парашютах. Затем выяснилось, что два члена экипажа – Зигфрид Шульц и бортрадист унтер-офицер Альберт Гейзенбергер – погибли, а дальнейшая судьба двоих других – штурмана обер-ефрейтора Зигфрида Панниера и бортмеханика обер-ефрейтора Вильгельма Шторка – осталась неизвестной.

А в следующую ночь во время боевого вылета на атаку кораблей на Волге был подбит и упал в районе Артемовска, не дотянув 50 километров до аэродрома в Краматорске, Не-111 фельдфебеля Пауля Риттера из 8-й эскадрильи KG55. При этом сам Риттер успел выпрыгнуть на парашюте, остальные же члены экипажа бомбардировщика погибли. Таким образом, в течение суток люфтваффе потеряли сразу четыре бомбардировщика – охотника за кораблями.

Один из пилотов 2-й эскадрильи KG27 «Бёльке» вспоминал о боевом вылете над Волгой: «В одну светлую лунную ночь, когда мы могли хорошо различать как реку и города, так и суда на реке, я летел на высоте около 200 м над Волгой. Мне удалось «положить» две бомбы по 250 кг вблизи от одного судна, правда, без какого-либо видимого результата. Разрывы снарядов русской легкой и средней зенитной артиллерии были далеко позади меня, без попаданий. При очередном заходе я приказал своему штурману обстрелять из бортового пулемета цель впереди по курсу, в то время как я пытался сбросить другие две бомбы. Это было роковой ошибкой, потому что я представлял для русских весьма хорошую цель. Так и случилось: мы получили попадание по полной программе. Радист закричал: «Рули управления снесло! Пет, они вроде бы опять здесь!» Несмотря на весьма опасную ситуацию, мы расхохотались. Счастливый случай оставил нашу машину управляемой. Нам удалось выкрутиться, и я поднялся на высоту 4000 м». После шести часов полета «Хейнкель» благополучно приземлился в Курске. Затем в ходе осмотра в левом руле была обнаружена дыра диаметром 60 сантиметров, а корпусе – множество мелких осколочных пробоин[93].

4 августа Не-111 из I./KG100 и II./KG26, вылетавшие из Крыма, сбросили в Волгу еще 28 мин, шесть из которых взорвалась преждевременно при падении на отмели[94].

Пассажирский пароход «Тургенев» еще в последние дни июля вышел из Астрахани, направляясь в Сталинград за ранеными. Путь до Енотаевки прошел без приключений, но вот, не доходя до Копановки, матросы увидели за кормой приближающийся самолет. Он шел низко над рекой с юго-востока. Вахтенные некоторое время гадали: чей он, наш или немецкий? Все сомнения развеяла бомба, отделившаяся от брюха самолета. Огромный столб воды поднялся по левому борту, осыпав палубу множеством осколков.

Не успели матросы «Тургенева» опомниться, как самолет развернулся и, сделав второй заход, обстрелял корабль из пулеметов. Трассирующие пули пробили верхнюю палубу и вызвали пожар в салоне 2-го класса. На сей раз матрос Александр Раков отчетливо видел лица немецких летчиков, кресты и свастику на фюзеляже. Через две минуты «Хейнкель» пошел на третий заход и сбросил еще одну бомбу, которая взорвалась за кормой судна. В результате были сильно повреждены палубные надстройки. После того как бомбардировщик скрылся за горизонтом, капитан «Тургенева» связался по рации с пароходством. Был получен приказ возвращаться в Астрахань на ремонт. Таким образом, из-за налета рейс к Сталинграду был отложен на несколько дней.

В начале августа пароход «Тургенев» вновь отправился в путь. На сей раз все матросы были настороже, с опаской поглядывая на солнечное июльское небо. Река представляла собой удручающее зрелище. Повсюду по поверхности плавали нефтяные пятна, перемежающиеся со скоплениями глушеной рыбы. Время от времени мимо бортов проплывали обломки кораблей, спасательные круги и изуродованные трупы людей. Кое-где виднелись торчащие из воды остовы затонувших судов. Путь до Каменного Яра прошел без происшествий, и до пункта назначения оставалось около 120 километров. Но тут впереди показался стоящий на якоре пароход «Виктор Хользунов», вышедший из Астрахани на трое суток раньше. Его капитан Евгений Кистович сообщил, что Волга выше Каменного Яра заминирована и продолжать путь слишком опасно.

«Тургенев» застопорил ход и остановился рядом с «Виктором Хользуновым». В реку с грохотом полетел якорь. Стоящие на якоре посередине реки суда представляли собой легкую мишень для бомбардировщиков. Но все было тихо, и мирный степной пейзаж не предвещал никаких приключений. Вскоре была спущена шлюпка, и капитан отправился на ней к своему коллеге. Вместе они связались по рации со Сталинградским портом, и им оттуда приказали, чтобы «Виктор Хользунов» срочно шел дальше, невзирая на минную опасность. На этом короткое свидание двух кораблей закончилось. «Хользунов» обошел с кормы «Тургенева» и направился по фарватеру. Из трубы повалил густой черный дым, и судно стало удаляться на северо-запад. Но тут произошло неожиданное. Через каких-то 200 метров перед носом парохода поднялся огромнейший столб воды, и эхо мощного взрыва раскатами прокатилось по степи.

Матросы на «Тургеневе» с ужасом увидели, как «Виктор Хользунов» начал быстро погружаться носом в воду, уцелевшие члены команды прыгали за борт. Прошло еще несколько секунд, и корпус тонущего судна с треском переломился, кормовая часть на короткое время встала на ровный киль, а затем стала неумолимо уходить вниз. Вскоре над водой остались только клубы дыма и пара, а также отчаянно барахтавшиеся матросы. Капитан «Тургенева» сразу же приказал спустить все шлюпки и приступить к спасению уцелевших. Через полчаса на реке все стихло, и уже ничто не напоминало о катастрофе, кроме всплывшей на поверхность глушеной рыбы и растекшегося огромного пятна мазута…[95]

Николай Ермаков – в 1942 году штурман парохода – вспоминал:

«Когда мы пришли в Сталинград, нас хотели поставить под элеватор для загрузки зерном. Но потом пришел приказ: перевезти, то есть эвакуировать, аэродром. Нас стояло три парохода: «Тургенев», «Лядов» и наш. Погрузились мы, и надо было отплывать, но двигатели на нашем пароходе заглохли, и, как мы ни бились, завести не могли. «Тургенев» и «Лядов» ушли без нас, а мы заночевали. Утром капитан пришел из радиорубки. Мы смотрим – он белый как полотно. Спрашиваем его:

– Что с тобой?

– Взорвался «Лядов»…

Но вот двигатели нашего парохода заработали, и мы пошли. Стали подходить к месту взрыва парохода «Лядов». Капитан сбавил ход… Все были очень взволнованы и напряжены. Свободные от вахты вышли на палубу. Пароход наш идет очень медленно, мы смотрим по сторонам. Каждую минуту ожидаем взрыва, беспокойство растет. Но все же проскочили благополучно. Доплыли до Владимировки – места назначения груза, и тут же занялись разгрузкой. Работали без отдыха: целыми днями разгружали, а ночью скрывались».

В небе часто доносился гул моторов, и гремели взрывы. После разгрузки пароход, на котором плавал Ермаков, вернулся в Сталинград и пришвартовался у Речного вокзала. Когда погрузка пшеницы была в самом разгаре, начался налет немецкой авиации на город. Одна фугасная бомба взорвалась в 50 метрах от порта. Далее Ермаков вспоминал: «Когда кончилась погрузка, директор зернохранилища сказал нам: «Не знаю, какая ваша судьба? Пять пароходов погрузили, и от мин и вражеских бомб все пошли на дно с пшеницей и людьми». Естественно, подобная информация не улучшила настроения морякам, но вечером судно вновь отправилось вверх по Волге. Корабль дважды подвергался налетам, но все же добрался до места назначения[96].

Другим судам повезло меньше. Подорвался на мине и затонул пассажирский пароход «Коммунистка» с четырьмя сотнями пассажиров на борту. Корабль ушел под воду столь стремительно, что большинство людей не успели даже покинуть каюты. В итоге спастись и добраться до берега удалось только каждому пятому. Погибли также теплоход «Ильич», грузовой теплоход «Татария» и др.

Всего с 25 июля по 10 августа по заминированному участку Волги прошли 302 судна речного флота, из которых 69 подорвались на минах либо были потоплены самолетами, в том числе 12 больших пароходов и 19 нефтеналивных судов. Таким образом, затонул каждый четвертый корабль. При этом погибли сотни людей, затонуло значительное количество грузов, по реке разлилось 115 000 тонн нефтепродуктов![97] Это был очевидный успех 4-го воздушного флота Рихтхофена.

Минирование и бомбовые удары серьезно затруднили движение по Волжскому речному пути, который стал одной из важнейших коммуникаций, питавших фронты под Сталинградом и обеспечивающих перевозку нефтепродуктов из Баку в центральные районы СССР. Командование Сталинградского дивизионного района ПВО сформировало Волжскую оперативную группу ПВО. На пристанях, пароходах, буксирах и баржах были установлены более 300 зенитных орудий и пулеметов. По заданию ГКО в Сталинград прибыл народный комиссар речного флота З.А. Шашков с группой работников наркомата. Для обеспечения водных перевозок на участке Сталинград – Астрахань и функционирования переправ в районе Сталинграда была создана оперативная группа работников управления Нижневолжского речного пароходства (НВРП).

Рельсовая война

Когда Гитлер решил одновременно вести наступление на Кавказ и к Волге и стало понятно, что битвы за город не миновать, Рихтхофен применил стратегию, уже апробированную в Крыму: сначала изолировать объект от внешнего мира, разрушив все коммуникации, ведущие к нему, затем сосредоточить всю мощь авиации на самой «твердыне». Одновременно с минированием Волги и авиаударами по судам в конце июля – начале августа люфтваффе стали беспощадно терроризировать коммуникации в тылу отступавших советских войск, стремясь отрезать Сталинград от страны.

Днем 22 июля 13 бомбардировщиков в течение 40 минут несколькими группами атаковали город Фролово и станцию Арчеда, сбросив на них около 100 фугасных и зажигательных бомб. В результате были полностью разрушены железнодорожное депо, электростанция, водозаборы на реке Арчеда и 6 жилых домов. На путях сгорели пожарный поезд, 65 вагонов с военными грузами и 5 паровозов. Железнодорожный узел и две прилегающие к нему улицы были практически стерты с лица земли. Погибли 50 жителей Фролова, 150 человек получили ранения разной степени тяжести.

27 июля массированной бомбардировке подверглась станция Качалино, в 60 километрах к северо-западу от Сталинграда. Там были разрушены все станционные пути, депо и прилегающие жилые дома. В тот же день самолеты со свастикой появились над станцией Котельниково, также разрушив все пути и депо, сгорели все находившиеся там вагоны.

На станции Иловля немцы разбомбили железнодорожные пути, склад Заготзерно и прилегающий рабочий поселок вместе со школой. Здесь погибли 20 человек, еще 40 получили ранения и контузии. В результате к концу июля движение по этой ветке было практически парализовано[98].

А 3 августа 5 Не-111 из 3-й эскадрильи KG27 атаковали станцию Поворино. «Командовал эскадрильей лейтенант Вооге на «1G+IL», – писал в рапорте Курт Шмид. – Справа летел фельдфебель Кёльц на «1G+CL», слева я был на «1G+BL». Позади нас летели унтер-офицер Кахлер и фельдфебель Рихтер. Старт был в 18.30. Наш подход к объекту был осуществлен без проблем. Первая группа шла близко к лидеру лейтенанту Вооге, несмотря на растущую темноту и плохую видимость. Наша цель, однако, была по-прежнему хорошо видна, а станция хорошо освещена.

После бомбардировки в 20.07 наше подразделение, вероятно, атаковал ночной истребитель, тип И-16. Охотник появился из темноты позади нас и вышел прямо за машину фельдфебеля Кёльца. Затем он дал несколько очередей. Лейтенант Вооге и моя машина открыли огонь по нападавшему, когда он был еще на подходе».

Ханс Райф, находившийся в лидирующем самолете, также отчетливо видел атаку: «Бомболюки были еще открыты, как вдруг я увидел в свете прожектора ночной истребитель, заходивший снизу и стрелявший вверх, несмотря на огонь собственных зенитных орудий. На расстоянии менее 30 метров мы могли видеть красные звезды. Бортрадист и бортмеханик опустошили свои барабаны в нападавшего. Трассеры четко попадали в цель. Однако эффект был не ясен, истребитель был, по-видимому, хорошо бронирован. Он поднялся выше нас и затем исчез в темноте. Мы решительно рванули на запад».

Между тем атакованный Не-111 «1G+CL» после атаки отвернул в сторону, Шмид последовал за ним:

«Мы начали переговоры по рации:

«Самолет Шмид самолету Кёльца – с тобой все в порядке?»

«Самолет Кёльца самолету Шмида: все в порядке!»

«Самолет Кёльца самолету Шмида: правый двигатель…»

«Самолет Шмида самолету Кёльца: я останусь с тобой!»

Последняя фраза повторялась дважды, но осталась уже без ответа. На неоднократные запросы экипаж уже не реагировал.

«Тем временем искры вылетали из правого двигателя, – вспоминал Шмид. – Я находился очень близко к горящей машине. Пламя быстро росло. Машина пошла с высокой скоростью довольно круто с 10–12 м/сек курсом 265°. От нее исходили длинные струи пламени и струи горящего топлива. До высоты 500 м я остался рядом с самолетом, забрал газ и смотрел результат падения в 20.22. Это был просто вихрь огня. Катастрофа произошла в квадрате 1279, около 60 км западнее Поворино на территории противника»[99].

В 2.35 6 августа немецкие бомбардировщики совершили налет на железнодорожный узел Балашов. На станцию и прилегающие объекты было сброшено 100 фугасных и осколочных, а также около 200 зажигательных бомб всех калибров. В результате были разрушены вокзал, больница, несколько жилых домов, повреждены железнодорожные пути. Были убиты и ранены 32 человека[100].

На путях Сталинградской железной дороги и в самом городе скопились около 18 000 разбитых и сожженных вагонов! Кроме того, перегоны, станции и тупики были буквально забиты порожняком, который уже некуда было девать. Железнодорожники были вынуждены многие вагоны просто сталкивать с путей на землю или сбрасывать в кюветы. Таким образом, в конце июля железнодорожные перевозки в направлении Сталинграда были полностью парализованы. Вагоны попадали в город лишь по паромной переправе в районе поселка Рынок.

Все это отрицательно сказывалось на работе городского хозяйства и предприятий, приводило к большим заторам на путях и задерживало эвакуацию. Так, металлургический завод «Красный Октябрь» в мае – июне получал в среднем 300–350 вагонов с грузами в сутки, в лучшие дни июля – по 50–70 вагонов, а в конце месяца – и вовсе ни одного. Выпуск продукции неуклонно снижался, несмотря на то что руководство предприятия неустанно перетряхивало неприкосновенные запасы, обшаривало склады, станции, «забытые» вагоны с эвакуированными материалами[101].

В этих условиях особое значение приобрела работа железнодорожных войск. С созданием в июле Сталинградского и Воронежского фронтов начальником ЖВ этого участка был назначен полковник П.А. Кабанов. В его подчинение вошли 5, 13, 19 и 27-я отдельные железнодорожные бригады. 5-й было поручено обеспечивать участок от станции Оборечье до станции Поворино; 13-й – от Поворино до станции Иловля и от Поворино до станции Балашов; 19-й – от Поворино до станции Лиски и далее до станции Отрожка. 27-я бригада обеспечивала участки от Сталинграда до Иловли, далее к станции Петров Вал и от нее до Балашова, а также непосредственно Сталинградский железнодорожный узел.

На железных дорогах, ведущих к Сталинграду, творился настоящий кошмар. Регулярно наносились удары по железнодорожным линиям в Кистендейском, Аркадакском и Салтыковском районах, расположенных в треугольнике Балашов – Ртищево – Аткарск. Руководство Юго-Восточной железной дороги и органы военных сообщений Сталинградского фронта оказались в кризисном положении. Магистрали, и без того имевшие небольшую пропускную способность, были всюду забиты пробками из сотен вагонов и цистерн. Грузооборот увеличивался с каждым днем, и некоторые эшелоны передвигались в среднем по 15–20 километров в сутки!

Лишь благодаря тому, что как раз в это время железнодорожные войска и спецформирования Наркомата путей сообщения героическими усилиями достроили 150-километровую ветку Петров Вал – Иловля, протянувшуюся вдоль правого берега Волги, обстановка несколько разрядилась. Это позволило организовать круговое одностороннее движение эшелонов по маршруту Балашов – Поворино – Иловля – Петров Вал – Балашов. Теперь, несмотря на регулярные налеты, по этой линии могли проходить по 30–40 поездов в сутки.

Самолеты-разведчики люфтваффе быстро зафиксировали это изменение. Сразу же изменилась и тактика бомбардировщиков. Немецкие самолеты стали наносить удары не только по узловым станциям, но и по всему участку дороги от Арчеды до Качалино протяженностью 100 километров. Налеты производились с одинаковыми интервалами через каждые 36–48 часов. Восстановление поврежденных сразу во многих местах путей занимало, несмотря на задействование большого количества людей и техники, не менее 10–12 часов. В результате все это время эшелоны простаивали и вновь создавались большие пробки.

Железнодорожники были вынуждены вдоль всего полотна строить укрытия, окопы и землянки для ремонтных бригад, сваливать запасы рельс, шпал, скреплений. На расстоянии 100 метров от дороги в зарослях укрывали строительную технику: трактора, тягачи, автокраны. Кроме постоянных налетов, на работе транспорта сказывались и технические трудности. 273-километровая линия Балашов – Камышин была однопутной и находилась в запущенном состоянии. Старые рельсы, ветхие гнилые шпалы позволяли поездам двигаться со скоростью не более 15–20 км/ч. Постоянно происходили аварии, вагоны то и дело сходили с рельс. Кроме того, местность вокруг дороги была малонаселенной, на редких станциях отсутствовали тупиковые пути и погрузочные платформы. Поэтому сошедшие с путей вагоны и вышедшие из строя паровозы приходилось просто сталкивать в кювет. Зато машинисты, проезжая по этому участку, могли перевести дух, так как немецкие самолеты пока появлялись здесь достаточно редко.

Северо-восточнее по западному берегу Волги спешно строились еще две железнодорожные ветки: Сызрань – Саратов и далее от Саратова до Петрова Вала. Одновременно с этим на юге была спешно введена в строй еще одна, почти 350-километровая, железнодорожная ветка Кизляр – Астрахань. Однопутную линию проложили по берегу Каспийского моря с целью ускорить вывоз грозненской нефти в центральные районы СССР. Поскольку мост через Волгу в Астрахани построить еще не успели, пришлось организовать здесь паромную переправу, а затем и наплавной железнодорожный мост[102].

Тем временем удары авиации следовали каждый день. 15 августа, около 7.00 по берлинскому времени, «Хейнкели» из II./KG27 совершили налет на железнодорожную линию Поворино – Иловля. При этом 6-я эскадрилья атаковала станцию Фролово, а 5-я эскадрилья – станцию Раковка. «Хейнкели» были атакованы восьмеркой И-16, и в результате два Не-111Н-6 – «1G+FP» и «1G+JN» – получили попадания, два члена их экипажей – оберефрейтор Курт Jlayэр и унтер-офицер Вилли Хей – были ранены. Тем не менее в 10.25 все самолеты благополучно приземлились в Кутейникове. Согласно немецким данным, огнем бортстрелков были сбиты два истребителя. На следующий день группа совершила налет на железнодорожную станцию Михайловка. Бомбардировщики снова встретились с советскими истребителями, и на Не-111Н-6 «1G+KM» из 4-й эскадрильи был ранен бортмеханик оберфельдфебель Ханс Хаас.

20 августа «Хейнкели» из II./KG27, взлетев с аэродрома в Кутейниково и преодолев расстояние в 450 километров, атаковали железнодорожную линию Иловля – Камышин. При этом Не-111Н-6 «1G+HP» из 6-й эскадрильи был сбит огнем зенитной артиллерии и упал в 6 километрах северо-восточнее Иловли. О дальнейшей судьбе пяти членов его экипажа во главе с фельдфебелем Фритцем Гарбенсом ничего не известно, и они считаются пропавшими без вести.

На следующий день налет повторился. На сей раз «Хейнкели» были атакованы группой из 8–10 истребителей МиГ-3, которым удалось обстрелять бомбардировщик лейтенанта Эдуарда Скрципека из V./KG27. В результате пилот и штурман унтер-офицер Эрнст Гольдхаммер получили ранения, однако им все же удалось оторваться от преследователей и вернуться на аэродром.

22 августа бомбардировке подверглась железнодорожная линия Балашов – Камышин. В результате были частично разрушены станции Глань и Самойловка. «Хейнкели» из III./KG27 сбрасывали бомбы с малой высоты, и в результате один самолет был сильно поврежден зенитным огнем, но все же смог дотянуть до аэродрома в Курске и благополучно приземлиться[103]. А 3-я эскадрилья рано утром атаковала стацию Арсеньевка. «Машины были загружены бомбами всех калибров до 1000 кг, и мы летели на большой высоте, потому что ожидали сильную оборону важного объекта, – писал Ханс Райф. – Ничего подобного! Прибыв в пункт назначения, мы поняли, что важная станция состояла из домика железнодорожной охраны и путевых работников, расположенной на прямой линии и без каких-либо поселений вдоль и поперек».

Помимо железных дорог с 8 по 22 августа «Хейнкели» KG27 бомбили советские переправы через Дон, а также совершили 7 налетов на плацдарм в районе Петропавловской.

«Отобьемся, а от торпед уклонимся…»

После взятия Севастополя Авиационное командование «Зюд» лишилось большей части своих подразделений. 15 июля в его состав входили лишь две авиагруппы бомбардировщиков (III./LGl, I/KG100 «Викинг»), одна торпедоносная (II./KG26 «Лёвен»), одна истребительная группа (III./JG77), две разведывательные эскадрильи, два зенитных полка и спасательного отряда гидросамолетов. Также Вилду оставили несколько Ju-87 из учебно-боевой Erg.Gr./StG77.

16 июля 24 Не-111 I./KG100 и II./KG26 совершили налет на Поти. Летчики доложили о попадании в тяжелый крейсер бронебойной бомбой РС1400 и повреждении еще нескольких кораблей. При этом зенитным огнем было сбито два «Хейнкеля».

Между тем советское командование в конце июля стало опасаться форсирования вермахтом Керченского пролива. Того самого, через который еще недавно, наоборот, осуществлялось снабжение войск, сражавшихся в Крыму. Воздушная разведка зафиксировала скопление войск на востоке полуострова, а также постоянные транспортные перевозки к Керчи. В портах скапливались десантные баржи и катера.

Советские бомбардировщики, базировавшиеся на Кубани, совершали регулярные налеты на Крым. Их основной целью было именно сорвать подготовку немцев к форсированию пролива. Налеты проводились в течение всего июля, но наиболее успешным оказался авиаудар днем 30 июля, когда 24 Ил-4 в сопровождении 100 истребителей нанесли авиаудар по Керчи. В результате на железнодорожной станции было уничтожено 22 вагона с боеприпасами, а также один грузовик с пехотой. При этом немецкие зенитчики сбили только один И-16 и один Ил-4.

Командование сформированного 28 июля Северо-Кавказского фронта поручило Черноморскому флоту уничтожать десантные баржи и катера в гаванях Крыма, а также разрушать сами портовые сооружения.

Между тем флот был уже совсем не тот, что в начале войны и даже накануне решающей битвы за Севастополь. К началу августа 1942 года было потеряно уже 12 подводных лодок, 2 минных заградителя, 12 тральщиков, 9 эсминцев, 2 лидера, крейсер, множество вспомогательных судов и транспортов. Еще несколько крупных кораблей были повреждены и находились в ремонте. В связи с этим Отряд легких сил был расформирован, а оставшиеся в нем пять кораблей вошли в состав эскадры под командованием вице-адмирала Л.A. Владимирского. Ее главной силой была бригада из четырех крейсеров: «Ворошилов», «Молотов», «Красный Кавказ» и «Красный Крым», которой командовал контр-адмирал Н.Е. Басистый.

1 августа Владимирский приказал крейсеру «Молотов» и лидеру «Харьков» в ночь на 3-е число выйти из Туапсе, скрытно подойти к Керченскому полуострову и нанести артиллерийские удары по порту Феодосии и причалам в бухте Двуякорная. За полчаса до этого по объектам должна была нанести удар авиация.

У контр-адмирала Басистого и флагманского штурмана бригады крейсеров Бориса Петрова сразу же возникли сомнения в целесообразности подобного рейда. В первую очередь по причине невозможности обеспечить внезапность. В ночь на 31 июля Феодосию уже бомбили и обстреливали с моря тральщики, а на следующую ночь, опять же после предваряющего авиаудара, Двуякорную бухту атаковали торпедные катера. И всякий раз около полуночи. Шаблон был налицо. Вице-адмирал Владимирский даже обращался к командующему флотом с просьбой отменить поход ввиду его чрезмерной рискованности. Однако адмирал Октябрьский оставил приказ в силе. Фронт стремительно подходил к Кавказу, и флот был обязан что-то делать. Ведь при худшем сценарии последующих событий корабли вскоре могли вообще не понадобиться…

В итоге Басистый обреченно сказал Петрову: «Я считаю, что если нам удастся внезапно открыть огонь, то гитлеровцы не успеют организовать противодействие, а атаки их авиации на отходе… Это для нас не диковина – отобьемся, а от торпед уклонимся. Вспомните походы в Севастополь»[104].

В результате в 17.30 2 августа корабли вышли-таки в море. Естественно, уже через полчаса в небе появился самолет-разведчик. Чтобы скрыть истинное направление движения отряда, корабли повернули к Новороссийску.

«Хейнкель» приходил и уходил, корабли меняли курс, крейсер бил по разведчику из 100-миллиметровых орудий, но обмануть его не удалось, – вспоминал Борис Петров. – Пришлось, несмотря на то что над отрядом летел «Хейнкель», ложиться на курс к Феодосии. Отряд шел со скоростью 28 узлов. Понаблюдав за нами примерно до 21.00, разведчик ушел. Было ясно, что противник раскрыл замысел операции – состав сил, направление движения, ориентировочное время удара. Во всяком случае, время подхода отряда к берегам Крыма установлено. Запланированное взаимодействие с авиацией должно было подтвердить противнику, что все разворачивается так, как в две предыдущие ночи».

Около полуночи в полнейшей темноте «Молотов» и «Харьков» подошли к Феодосии. К тому самому месту, где семь месяцев назад корабли высаживали злополучный десант. С тех пор многое изменилось. Многие суда, участвовавшие в той операции, уже лежали на дне морском, Севастополь теперь стал обычным оккупированным немецким городом, а к самим кавказским портам приближались немецкие танки. То есть, по сути, корабли находились во вражеском тылу.

Операция же с самого начала пошла не по плану. Отряд должна была встретить подводная лодка М-62, которой было предписано показать белый огонь, чтобы крейсер и эсминец перед ударом могли уточнить свои координаты. Однако по какой-то причине субмарины на месте не оказалось. В 23.30 со стороны Феодосии донеслись глухие взрывы и гул орудийной стрельбы. Это советские бомбардировщики атаковали порт. Медлить было нельзя, и Басистый приказал ложиться на боевой курс и вести огонь по береговым ориентирам.

Однако пострелять «Молотову» так и не довелось. Наблюдателям постоянно мерещились в темноте торпедные катера, вследствие чего крейсер несколько раз уворачивался от мнимых «атак» и заново ложился на боевой курс. Когда же лидер «Харьков» в 0.58 открыл-таки огонь по Двуякорной бухте, с берега вскоре прилетели снаряды немецкой береговой батареи. В результате снова маневрирование. Когда Басистый отдал приказ отходить на юг, в 1.19 с бака в сторону моря полетела трассирующая пуля. Это был сигнал наблюдателя о том, что он видит приближающийся самолет.

«Стоя у ночного визира, я видел всю атаку от начала до конца, – продолжал свой рассказ Борис Петров. – Самолет я заметил почти одновременно с наблюдателем, когда, сбросив торпеды, он приподнял нос и начал отваливать влево. Отражая лунный свет, блеснуло желтое пузо фюзеляжа[105]. Я даже успел крикнуть:

– Левый борт – сто десять, самолет!

Мой голос слился с пулеметной очередью. До самолета в тот момент было около двух кабельтовых (370 метров). Там, куда уперлась трасса, в районе правого мотора, что-то вспыхнуло, а в следующий момент в самолет вонзились снаряды 37-миллиметровых автоматов. Он вспыхнул, образуя огненный крест, и стал разворачиваться. Многие подумали, что пилот бросит горящий самолет на корабль. Но или у него это не получилось, или самолет был уже неуправляемым: «Хейнкель», снижаясь, прошел над полубаком и упал в воду с правого борта. Две торпеды, сброшенные торпедоносцем, прошли вдоль левого борта крейсера, их пенные фосфоресцирующие следы были отчетливо видны с мостика – настолько близко они прошли от борта»[106].

Однако все время везти и без того везучему «Молотову» не могло. В 1.25 слева и справа появились еще два торпедоносца. Наибольшую опасность представлял «Хейнкель», заходивший на цель с правого борта. Он шел перпендикулярным курсом, быстро среагировав на начавшийся поворот крейсера налево. И в конце концов Не-111 сбросил торпеды почти у самого борта. Наблюдателям на корме даже показалось, что они упадут прямо на палубу. А затем воду осветила яркая вспышка и раздался мощный взрыв.

«В 1.27 находившиеся на мостике ощутили сильный удар по корпусу, – пишет Петров. – Корму подбросило, крейсер повалился на правый борт, а затем на левый, стал терять ход. Корма сильно вибрировала, вибрация распространялась на весь корпус». Потом в средней части корабля раздался еще один удар, корабль остановился, и внутри его погас свет. После этого лежащий в дрейфе «Молотов» атаковало еще несколько торпедоносцев и катеров, однако все выпущенные ими торпеды прошли перед носом. По всей вероятности, летчики и итальянские моряки думали, что корабль, отстреливавшийся из всех стволов, имеет ход.

«Поднявшийся на мостик командир БЧ-5 доложил Басистому и Романову, что в корму крейсера попала торпеда, – продолжал Петров. – Корма оторвана на протяжении 10–12 метров. Корабль лишился руля. Сильно поврежден правый винт и гребной вал. Правая машина может дать только самые малые обороты – 30–50 в минуту. При увеличении оборотов возникает опасная вибрация. Левый же винт почти не поврежден и может давать обороты самого полного хода. Обшивка по левому борту в месте взрыва загнулась влево и образовала как бы руль, положенный лево на борт…

Механик был прав. Когда разобрались с состоянием машин и котлов и дали передний ход, корабль резко покатился влево. Без руля удержать корабль на прямом курсе можно только машинами, регулируя их обороты. Басистый поручил мне и старпому Домнину установить, сколько оборотов нужно давать каждой машине, чтобы корабль шел прямо. В конце концов мы разобрались: левая машина должна работать на полных оборотах на передний ход, а правая – на самых малых задним. К счастью, машины смогли дать то, что требовалось. Если бы обшивку загнуло при взрыве чуть больше или был бы поврежден левый винт, крейсер не смог бы идти прямым курсом»[107].

В результате «Молотову» удалось утром дойти до Новороссийска. На подходе к базе крейсер еще раз атаковали четыре торпедоносца. Две сброшенные ими торпеды прошли в 100 метрах за кормой. При этом, когда один из «Хейнкелей» стал заходить в атаку, лоб в лоб на него ринулась летающая лодка МБР-2. При этом экипаж стрелял в торпедоносец из сигнальной ракетницы! В итоге пилот торпедоносца вынужден был отвернуть[108].

Впрочем, оставаться в Новороссийске, памятуя налет месячной давности, было опасно, поэтому уже вечером 2 августа «Молотов» своим ходом в сопровождении эсминцев ушел дальше на юго-восток. Через сутки, в 21.40 3 августа, крейсер бросил якоря на внешнем рейде Поти[109].

Как выяснилось, повреждение крейсера «Молотов» оказалось, во-первых, последней операцией 6-й эскадрильи KG26 на Черном море с использованием торпед, во-вторых, последним успехом Авиационного командования «Зюд» оберста Вилда.

Глава 3

«ВПЕРЕД – НА БАКУ»

«Русская Южная армия уничтожена»

В действительности угроза форсирования немцами Керченского пролива в это время стала не самой актуальной. В последние дни июля немецкие войска формировали канал Маныч, который согласно европейской географии являлся границей между Европой и Азией.

29 июля 4-й воздушный флот сообщал в Главное командование вермахта: «Русские военно-воздушные силы перед правым флангом группы армий «Зюд» демонстрирую свою слабость. «Штуки» осуществляют свои атаки без истребительного сопровождения и не подвергаются нападению со стороны русских истребителей».

Зенитные полки люфтваффе, наряду с самолетами, осуществляли мощную поддержку наступления. В полосе 17-й армии они не только эффективно боролись со штурмовиками Ил-2, но и постоянно уничтожали наземные цели, включая танки, полевые укрепления, доты и дзоты. Именно благодаря тесному взаимодействию сухопутных войск и авиации, включая подчиненные ей зенитки, наступающие войска в этот период легко подавляли все очаги сопротивления. Например, когда 3-я танковая дивизия 3 августа достигла Ворошиловского, ее солдаты обнаружили там выжженную пустыню: «Там повсюду были следы немецких воздушных атак. На дорогах валялись разбитые транспортные средства и тяжелое оружие. Колонны грузовиков по-прежнему горели на открытых участках дороги. Немецкий IV авиакорпус сделал там хорошую работу»[110].

В последние дни июля и первые дни августа бомбардировщики Пфлюгбейля были ориентированы главным образом на борьбу против судоходства на Нижней Волге, а также автомобильные и железные дороги на всем Северном Кавказе. Кроме того, Ju-88 и Ju-87 совместно с торпедоносцами и пикирующими бомбардировщиками III./LG1 наносили удары по кораблям Азовской военной флотилии, обстреливавшим войска 17-й армии.

2 августа Рихтхофен писал в своем дневнике: «Сильные вражеские силы остаются позади реки Кубань и вокруг Краснодара… К сожалению, я должен разделить мои силы. VIII авиакорпус должен помочь 6-й армии возле Сталинграда и атаковать железные дороги в этой области и судоходство на Волге. Между тем IV авиакорпус должен атаковать противника в Кубани и железные дороги на всем Северном Кавказе. Это должно быть главной целью сейчас, позже Сталинград».

В начале августа Главное командование вермахта было настроено весьма оптимистически. Согласно его оценке от 4 августа, «советское командование очевидно создает оборону к югу от реки Кубань для защиты Майкопского района и военно-морских баз Черноморского флота. Тем не менее силы противника разрознены… Подвижные соединения всюду движутся вперед на Баку».

Следующие дни подтверждали это смелое заявление. 9 августа передовые части 17-й армии достигли своей первой основной цели – Краснодара. Четыре пехотные дивизии при поддержке IV авиакорпуса быстро взяли город. На другом фланге 40-й танковый корпус заняли Пятигорек, расположенный в 425 километрах юго-восточнее Ростова. А вечером 9 августа 13-я танковая дивизия штурмом взяла Майкоп, взяв там в плен тысячи красноармейцев и 50 неповрежденных самолетов.

Фюрер и его окружение испытали необычайную радость от захвата первого крупного нефтедобывающего района Кавказа. Эту эйфорию разделяли и союзники Германии, в частности, Муссолини считал, что теперь проблема стран оси с нефтью уже частично решена. И это при том, что отступающие советские войска взорвали сотни скважин, трубопроводов, а также подожгли нефтехранилища и нефтеперерабатывающие заводы. Последующие исследования, проведенные немецкими специалистами, показали, что для восстановления нефтедобычи потребуются многие месяцы…

Между тем и Гитлер, и командование вермахта, и Рихтхофен после захвата Краснодара и Майкопа решили, что советские войска на Кавказе разгромлены. 11 августа последний записал в своем дневнике: «Мои впечатления таковы: русская Южная армия уничтожена. Ее части находятся вдоль Военно-Грузинской дороги». В связи с этим Рихтхофен решил, что сильная поддержка авиации здесь больше не потребуется. Посему основные усилия пора переносить на Волгу. «С другой стороны, 6-я армия теперь столкнулась с ожесточенным сопротивлением, и в воздухе и на земле Сталинград ожесточенно обороняется», – отметил он. Фюрер тоже решил, что судьба Кавказа решена и главные силы теперь надо бросить на Сталинград. Фактически именно 10–11 августа военное и политическое руководство Третьего рейха санкционировало начало битвы на Волге. Эта смена приоритетов, когда, не достигнув одной цели, брались за другую, а потом наоборот, была свойственна всей летне-осенней кампании вермахта 1942 года.

Рихтхофен тоже внес большой вклад в эту «стратегию». VIII авиакорпус Фибига получил приказ сосредоточить основную массу авиации непосредственно против Сталинграда и оборонявших его советских войск. Кроме того, IV авиакорпус Пфлюгбейля должен был также отправить большую часть своих бомбардировщиков и штурмовых авиагрупп с Кавказа, «где они были не нужны». При этом 4-й флот должен был применить своего рода «инновацию», которую сам Рихтхофен назвал «смешением всех единиц». Дабы добиться невиданной концентрации авиации на направлении главного удара с учетом крымского опыта, он решил сконцентрировать на авиабазах в радиусе 300 километров все имевшиеся штурмовики, бомбардировщики, истребители и разведчики. Создав невероятную плотность базирования, Рихтхофен образовал так называемый «Сталинградский транспортный регион», где ежедневно должно было обрабатываться 3000 тонн предметов снабжения! Включая бомбы, боеприпасы, запасные части и продовольствие для экипажей[111].

Для выполнения этой масштабной задачи Рихтхофен лишил Пфлюгбейля большей части его транспортных самолетов. Заодно используя все свои связи и рычаги влияния, он привлек для своих целей еще и огромное количество автомобильных подразделений. 15 августа в Ростове состоялось совещание, на котором командующий 4-м воздушным флотом еще раз потребовал от всех подчиненных любой ценой обеспечить снабжение «Сталинградского транспортного региона».

Кроме того, полагая, что Кавказ скоро окажется в руках немцев, 9 августа Рихтхофен приказал расформировать Авиационное командование «Зюд» с передачей всех подразделений и зоны ответственности IV авиакорпусу[112].

Штаб последнего как раз переехал в Керчь. И не случайно. С 6 по 19 августа люфтваффе провели серию массированных налетов на советские порты на побережье Кавказа. Их целью были не столько оставшиеся корабли Черноморского флота, сколько сами базы и отступающие по дорогам между ними советские войска. Бомбардировщики атаковали поезда, грузовые автомобили, суда и пешие колонны. При этом «Штуки» и «Мессершмитты» бомбили аэродромы и зенитные батареи. Только за один день 9 августа, по немецким данным, было уничтожено 108 грузовиков, 7 поездов, во многих местах повреждены железнодорожные пути, потоплен транспорт водоизмещением 4000 тонн и еще три повреждены.

10 августа IV авиакорпус сообщил об 11 потопленных и 9 поврежденных судах, а на следующий день о двух потопленных судах, патрульном катере и повреждении еще 7 судов. 18 августа немецкие летчики претендовали на уничтоженный эсминец и четыре судна. Эти успехи конечно же были во многом преувеличены, никаких эсминцев и иных боевых кораблей потоплено не было, хотя Азовская военная флотилия и Черноморский флот действительно несли потери.

II. и III./KG55 с 5 августа базировались на крымском аэродроме Заморск. Наслаждаясь тут тропическим летом и созревшим виноградом, летчики совершали налеты на Новороссийск, Туапсе, Сочи, Сухуми, Поти и Батуми. Поскольку авиабазу было сложно обнаружить ночью, вылеты производились только в светлое время суток. По словам летчиков, все порты имели сильную противовоздушную оборону, поэтому группы периодически несли потери. 10 августа во время налета на Новороссийск были потеряны сразу два Не-111: оберфельдфебеля Пауля Кёнига и оберлейтенанта Фридриха Фогеля. При этом первый был сбит советским торпедным катером. Еще на одном бомбардировщике в ходе атаки истребителя был убит бортстрелок. 15 и 19 августа «Хейнкели» бомбили Туапсе, при этом получили повреждения два самолета[113].

Эти же цели атаковали «Юнкерсы» KG51, которые с 5 по 16 августа базировались в Керчи. Операция стоила эскадре трех самолетов. 15 августа над Черным морем пропал без вести экипаж Инго Зеела. На его поиски были отправлены Ju-88A лейтенантов Дамма и Шварка, однако и они также пропали без вести[114].

Командир 1-й эскадрильи KG 100 гауптман Ханс Бётхер как раз в начале августа вернулся из отпуска домой. В отличие от большинства подразделений 4-го воздушного флота, давно покинувших Крым, группа по-прежнему базировалась в ставшем уже привычным Саки. Только теперь весь полуостров находился в руках немцев и жизнь на нем стала более спокойной. Бётхер получил Германский крест в золоте, приказ о награждении которым застал его во время отпуска – 17 июля.

6 августа Бётхер пошел на третью сотню. В 9.47 он отправился в 301-й боевой вылет. На сей раз целью I./KG 100 была железнодорожная линия в районе Туапсе, на которую с высоты 50 метров были сброшены бомбы SC1000. По всей видимости, последние были оснащены взрывателями замедленного действия. Вечером того же дня Бётхер повторно атаковал ту же цель, на сей раз «положив» на железнодорожную насыпь одну SC1000 и SC500 с высоты 20 метров, то есть фактически бреющего полета. 7 августа совершил налет на сам порт Туапсе, применив «любимую» 1800-кг бомбу большой мощности.

Утром 12 августа 25 Не-111 из I./KG100 совершили налет на Новороссийск. А потом в обеденное время повторили его. Бётхер участвовал в обоих из них. После разгромного удара более чем месячной давности военно-морская база была уже не той. Все боевые корабли Черноморского флота давно ушли в отдаленные порты на побережье Абхазии и Грузии, а город из тылового превратился в прифронтовой. Тем не менее цели для бомбардировщиков нашлись. Прямым попаданием 500-кг бомбы был потоплен транспорт «Кубань» водоизмещением 3113 тонн. Кроме того, была выведена из строя железнодорожная станция и пути в порту. 14 августа 1-я эскадрилья еще дважды атаковала Новороссийск, нанося удары по вокзалу и портовым сооружениям. А в 4.17 и 9.11 18 августа Бётхер дважды бомбил порт Темрюк[115].

Тем временем Рихтхофен приказал прекратить налеты и перебросить большую часть ударных самолетов в район Сталинграда. «Сопротивление там становится все больше, – писал он в своем дневнике. – На Кавказе враг полностью разгромлен. Вот почему мы покидаем этот район на некоторое время».

Надо отметить, что командующий группой армий «А» генерал-фельдмаршал Вильгельм Лист был недоволен переброской почти всей авиации к Волге. Впрочем, Рихтхофен обещал последнему, что уже через 6, максимум 10 дней он сможет вернуть туда часть подразделений.

Тем временем эскадрильи дальней разведки люфтваффе уже вели аэрофотосъемку Закавказья, Ирака и Ирана, куда вскоре должны были ринуться немецкие танки. 18 августа Ju-88D-1 «T5+DK» оберфельдфебеля Эрвина Хайнемана из 2.(F)/Ob.d.L. совершил сверхдальний вылет по маршруту Батуми – Ереван – Тебриз – Тегеран – Бендер-Шах – Баку – Махачкала. Причем целью полета был порт Басра! И только поднявшаяся в Ираке песчаная буря не позволила разведчику долететь до Персидского залива. Войска Бакинской армии ПВО были застигнуты врасплох, никто просто не ожидал, что немецкий самолет может появиться не с западного или северного направления, а со стороны Ирана. А в Махачкале экипаж «T5+DK» стал свидетелем последствий недавнего налета немецких бомбардировщиков. «Ад творится здесь! – писал бортрадист Макс Лагода. – Из многочисленных горящих нефтяных резервуаров поднимались черные облака дыма на высоту до 3000–4000 м. Несколько тяжелых зенитных снарядов взорвались на нашей высоте. Наши бомбардировочные эскадры недавно произвели налет на порт и район станции»[116]. В тот момент действительно казалось, что через считаные недели немецкие войска дойдут до Баку, а потом, возможно, двинутся к Тегерану и даже к Басре. Что характерно, уже в начале сентября 2.(F)/Ob.d.L., занимавшаяся стратегической разведкой, перебазировалась к подножию Эльбруса в Минеральные Воды. Это говорило о том, что командование люфтваффе в тот момент считало, что уже пора подробнее изучать позиции британских войск и их аэродромы в Иране…

В августе командование вермахта под влиянием Гитлера искренне уверило в то, что захват Сталинграда имеет важное стратегическое значение. «…Когда город падает, Сталину придется искать мира, – писал в дневнике Франц Гальдер. – Ну и хорошо!» Тремя днями ранее Йодль также объявил, что «судьба Кавказа решится под Сталинградом». Верил в это и Рихтхофен. Вскоре он издаст приказ, больше напоминающий воззвание: «Борьба за Сталинград, красную твердыню, разгорается. Люфтваффе должны с помощью уничтожающих ударов привести эту битву к решению. Я жду от командиров частей и соединений 4-го воздушного флота в воздухе и на земле, на фронте и в тыловых районах, последней самоотдачи и твердой воли к победе»[117].

В начале августа 6-я армия Паулюса вышла к большой излучине Дона. Здесь немцам удалось-таки провести небольшую операцию на окружение, отрезав части советских войск путь к отступлению за реку. 14-й и 24-й танковые корпуса при поддержке штурмовиков VIII авиакорпуса загнали в котел большую часть 62-й армии. В результате было захвачено 50 000 пленных и 1100 танков.

Уже в начале августа Рихтхофен значительно усилил авиацию на сталинградском направлении. На аэродром Россошь из Курска перебазировались штаб и I./KG27. Затем в течение 9–10 августа на недавно освоенный аэродром Тацинская в полном составе перелетела 76-я бомбардировочная эскадра под командованием оберста Эрнста Борманна. Аэродромы истребителей и штурмовиков также все ближе придвигались к Волге. С этого времени налеты на Сталинград и прилегающие объекты стали практически непрерывными и усиливались с каждым днем.

Утром 9 августа группа из 12 Не-111 совершила налет на поселок Красноармейск, сбросив бомбы на пристань и железнодорожную станцию Сарепта. Цель для атаки была выбрана на редкость удачно, так как на путях в тот момент находились около 500 вагонов со снарядами, два эшелона с танками и 280 вагонов с орудиями! Несколько составов мгновенно взлетели на воздух, одновременно с этим в затоне взорвались баржи с боеприпасами. Сила взрыва была такой, что грохот докатился до тракторного завода, находившегося в 30 километрах от эпицентра. Затем люди со сталинградских улиц увидели, как над Красноармейском взметнулся огромнейший столб дыма, огня и пыли. Все поняли, что в поселке произошло нечто ужасное…

И действительно, пожары, вызванные бомбежками и взрывами, быстро достигли огромных масштабов. Пламя перекинулось на жилые дома и хозяйственные постройки, во все стороны разлетались и взрывались артиллерийские снаряды и ракеты для «Катюш». Перепуганные и контуженые жители метались из стороны в сторону, пытаясь спастись от огня и осколков. Первый секретарь обкома Чуянов в это время находился в управлении НКВД у Воронина. Услышав взрывы, он сразу позвонил в Кировский райком партии. Узнав страшные подробности катастрофы, Чуянов немедленно отдал приказ направить в Красноармейск городские пожарные автонасосы и суда.

Через полчаса, рассекая форштевнем нефтяные пятна, к месту, напоминавшему ад, уже подходили пожарные пароходы «Самара» и «Гаситель». Капитан последнего П.В. Воробьев позднее вспоминал: «Когда мы пришли в затон, кругом все пылало, и сильные взрывы чуть было не сбросили меня с капитанского мостика. На «Гасителе» полопались все стекла. Часы и барометр сорвало. Мы подошли к берегу, протянули три линии рукавов, начали тушить баржи и вагоны с боеприпасами. Взрывавшиеся снаряды летели через нас»[118].

Пока прибывшие пожарные команды пытались бороться с огнем, уцелевшие машинисты, сцепщики, составители и стрелочники спасали сохранившиеся грузы и сумели вывезти из зоны поражения 13 паровозов с вагонами. Пламя полыхало весь день и вечер, и лишь поздней ночью очаги огня удалось локализовать. Последствия налета оказались поистине ужасающими. Были разбиты все причалы и дебаркадеры, сгорели сотни вагонов и различная техника. В результате Сталинградский фронт в критический момент лишился большей части запаса артбоекомплектов. Поселок выгорел на 80 процентов, при этом погибли и получили ранения сотни жителей. Станция Сарепта была практически стерта с лица земли.

В 8.00 10 августа 9 «Хейнкелей» на высоте 40–50 метров снова незамеченными подошли к Сталинграду и группами по три самолета атаковали аэродромы Воропоново и Центральный, сбросив на них осколочные бомбы. В результате было уничтожено множество советских истребителей и других самолетов. Были убиты генерал-лейтенант артиллерии Мешков, два полковника и еще несколько офицеров, оказавшихся в момент налета на взлетной полосе. А уже в 8.15 пикирующие бомбардировщики Ju-88A атаковали железнодорожную станцию Воропоново. Вследствие прямых попаданий взорвался эшелон с боеприпасами, и над поселком взметнулся огромный столб пламени. Грохот взрыва вновь пронесся по улицам Сталинграда, снова повергнув жителей в шок[119].

Во второй половине дня 10 августа налеты германской авиации возобновились. На этот раз «Юнкерсы» бомбили позиции зенитных батарей в южной части Сталинграда и на подступах к нему. 16 августа немецкие бомбардировщики совершили налет на Сталинградскую ГРЭС в поселке Бекетовка, сбросив на нее тяжелые фугасные бомбы. Одна из них разорвалась над турбиной № 3, полностью разрушив помещение машинного зала, вторая попала в помещение углеподачи. Погиб слесарь турбинного цеха A.B. Парамонов и получил тяжелые ранения ученик слесаря Н. Сердюков.

VIII авиакорпусу Фибига противостояла советская 8-я воздушная армия генерала Тимофея Хрюкина. К началу августа она была укомплектована всего лишь на 50 процентов от штатной численности. В ней имелись 337 исправных боевых самолетов: 85 истребителей, 48 штурмовиков, 88 дневных бомбардировщиков и 116 – ночных (У-2). С конца июля до 17 августа сюда были дополнительно направлены 23 авиационных полка, насчитывавшие приблизительно 450 самолетов. Правда, в них в основном были летчики, только что закончившие авиационные школы и не имевшие боевого опыта.

В составе Сталинградского корпусного района ПВО насчитывалось 566 зенитных орудий, 470 пулеметов, 81 аэростат заграждения. 102-я иад ПВО полковника Красноюрченко располагала 60 истребителями. В городе действовали около 500 групп самозащиты, в подвалах каменных зданий были оборудованы более 300 бомбоубежищ, а также сотни щелей. В них в общей сложности могли укрыться 180 000 человек, однако это только наполовину удовлетворяло потребности. Траншеи были вырыты повсюду: во дворах, в парках и скверах, у трамвайных остановок, на рынках, между заводскими цехами. В распоряжении начальника МПВО Сталинграда полковника Пигалева находились 30 военизированных пожарных команд общим числом в 2000 бойцов. Из техники имелись несколько десятков автонасосов, два пожарных поезда и два парохода[120].

19 августа на аэродроме Тацинская рядом с «Юнкерсами» 76-й эскадры приземлились Ju-88 из I. и III./KG51 «Эдельвейс». На следующее утро в Обливскую на короткое время прибыла штурмовая авиагруппа I./StG77 гауптмана Хельмута Брука. Эта небывалая для люфтваффе концентрация сил позволила в течение 20–22 августа совершать почти беспрерывные налеты на различные цели в районе Сталинграда. Группами по 20–30 самолетов, в сопровождении истребителей Bf-109, немцы бомбили советские укрепления, промышленные объекты в городе, железнодорожные станции, переправы через Волгу, позиции зенитных батарей и аэродромы. 20 августа люфтваффе произвели на Сталинград три массированных налета, 21 августа – четыре. 22 августа произошли с небольшими интервалами еще пять налетов на город. В результате в его южной части были разрушены целые кварталы рабочих поселков, дым от пожарищ заволок все небо. Несколько бомб упало около СталГРЭС, в результате чего были разрушены здание прачечной и бани коммунального отдела станции.

«С раннего утра мы постоянно находились над наступающими танками, помогая им нашими бомбами и пулеметами, – вспоминал гауптман Херберт Пабст, командир учебно-боевой Erg.Gr./StG77. – Мы приземлялись, заправились, получили бомбы и боеприпасы и сразу же вновь взлетали»[121].

Безраздельное господство немецкой авиации, как и двумя месяцами ранее в Севастополе, оказывало сильное деморализующее воздействие на советских солдат. Штурмовики, истребители и бомбардировщики целыми днями кружили над степью, беспрепятственно атакуя любые цели, гоняясь даже за отдельными бойцами и автомашинами. Напуганные беспрерывными налетами красноармейцы в отчаянии писали своим родным: «Сегодня весь день авиация немчуры не давала никакого покоя, хоть зарывайся на 100–1000 м, а достанет. Наших самолетов не видно было целый день, и это не только сегодня, но было вчера и будет завтра. Нет никакого сопротивления, что хотят, то творят с наземными войсками… Немецкие самолеты обстреливают наши войска и мирное население в тылу. Они летают так низко, как хозяева, а наших почему-то нет, а если появляются, то очень редко, а когда надо, их нет…»[122] Доходило даже до того, что немецкие летчики, идя на бреющем полете, открывали кабины и стреляли по пехоте из пистолетов!

21 августа Рихтхофен пролетел на своем «Шторьхе» над излучиной Дона к северу от Калача и увидел «чрезвычайно много подбитых танков и трупов». Позднее в тот же день он стал свидетелем того, как пикирующие бомбардировщики Ju-88A из KG76 сбрасывают осколочные бомбы на советские войска в степи в районе Сталинграда, что вызвало у кровожадного Рихтхофена неимоверный восторг. «Красивое кровопролитие!» — написал он вечером того же дня.

«Большая атака дня»

23 августа 1942 года навсегда вошло в историю одного из красивейших волжских городов, разделив ее на «до» и «после».

То утро было солнечным и безоблачным. Солнце, взошедшее из-за казахской степи, все ярче освещало прифронтовой город и его окрестности. В Сталинграде все начиналось как обычно. Во многих районах города поднимались клубы дыма от незатушенных пожаров, инженерные батальоны МПВО разгребали многочисленные завалы, по пыльным улицам набитые битком санитарные полуторки, объезжая кучи кирпичей и противотанковые препятствия, везли пострадавших в переполненные больницы и госпитали. Рабочие дневной смены спешили на работу, поскольку все предприятия, несмотря на бомбежки, продолжали работать. Неокрашенные танки Т-34 регулярно выезжали из цехов тракторного завода и, лязгая гусеницами, сразу отправлялись на фронт. В порту шла спешная погрузка эвакуируемого оборудования, в утренней дымке корабли и паромы неуклюже шныряли между левым и правым берегами. Толпы беженцев, ночевавших прямо на склонах берега, просыпались в ожидании погрузки на пароходы. На западе, где горизонт еще темнел, слышался отдаленный грохот артиллерийской канонады и гул бомбовых разрывов.

В этот день Рихтхофен наконец собрал в кулак всю свою мощь. И хотя его бомбардировочные и штурмовые эскадры с начала наступления изрядно поредели, в основном из-за нехватки запчастей для неисправных самолетов и их изношенных двигателей, они по-прежнему представляли собой внушительную силу, способную стереть с лица земли любую цель. Рано утром в Морозовской приземлились «Хейнкели» из штабного звена KG55, а также специализированная авиагруппа I./KG100 «Викинг», прибывшая из Крыма.

В 6.30 утра по московскому времени немецкие танки, ночью переправившиеся через Дон, на полной скорости ринулись через степь прямо к Волге. Ревя моторами и поднимая тучи пыли, бронированные машины мчались вперед, не обращая внимания на разбегающиеся тыловые подразделения Красной армии. До Сталинграда оставалось около 40 километров. «Юнкерсы» и «Хейнкели» нанесли очередные удары по советским укреплениям на подступах к городу. В полдень, когда августовская жара была в самом разгаре, люфтваффе совершили новый массированный налет на советские позиции. Танкисты генерала Хубе, катившие по безлюдной степи, не встречая сопротивления, высовывались из люков и видели тучи самолетов, летящих на восток. Черные тени покрыли степь, а воздух наполнился воем сирен.

В первой половине дня с раннего утра до обеда немецкие самолеты выполнили 1600 самолето-вылетов, сбросив на позиции советских войск вокруг Сталинграда 1000 тонн бомб.

Ну а в конце дня Фибиг и Рихтхофен совершили то, что последний назвал «второй большой атакой дня». Теперь мишенью стал непосредственно город Сталина. Тактика была типичной для командующего 4-м воздушным флотом. Рихтхофен отработал ее еще в Испании, затем улучшил в Польше, Франции и на Балканах, а потом довел до совершенства в операции «Барбаросса». Чтобы разрушить инженерную и транспортную инфраструктуру города, не допустить организованного сопротивления в кварталах и деморализовать отходящие советские войска, он решил задействовать в налете все имеющиеся в его распоряжении силы бомбардировочной и штурмовой авиации, бросив их на Сталинград непрерывно сменяемыми друг друга волнами.

Каждая эскадра и группа получила конкретный сектор, на который нужно было сбросить фугасные, зажигательные и осколочные бомбы. Крупные объекты (заводы, фабрики, вокзалы, большие здания) были поделены между эскадрильями, причем каждый штурман получил подробный аэрофотоснимок города. Основными целями налета были водозаборные станции на Волге, а также крупные промышленные объекты: тракторный завод им. Дзержинского, заводы «Красный Октябрь», «Баррикады» и фабрика «Лазурь», а также нефтехранилища на берегу Волги. Маршруты полета и эшелоны атаки также были определены индивидуально для каждой авиагруппы.

В 16.00 по московскому времени вся степь в районе Сталинграда наполнилась зловещим гулом авиационных моторов. В налете участвовали Не-111 из KG27 «Бёльке», III./KG4 «Генерал Вефер», I./KG100 «Викинг», I. и III./KG55 «Грайф»; Ju-88 из I. и III./KG51 «Эдельвейс» и KG76; Ju-87 из II./StGl, StG2 «Иммельманн» и I./StG77. Их сопровождала туча «Мессершмиттов» из I./JG53 «Пик Ас», JG3 «Удет» и III./JG52.

Зенитчица 748-го зенитно-артиллерийского полка Мария Матвеева вспоминала:

«Слышу гул, отличный от того, что доносится с севера. Идут!

– Воздух! Курс 90, массовый шум самолетов!

Ольга толкает меня в бок:

– Ты что! Это же курсом 180!

Их уже видно. И курсом 90, и курсом 180, и 45, и 125, и… со всех сторон. «Хейнкели». Эти выше всех. «Дорнье»[123]. Тоже высоко. За ними – ниже еще, и еще, и еще. «Юнкерсы-88», «Юнкерсы-87» – весь альбом немецких самолетов, по которому мы когда-то изучали их»[124].

В 16.20 в Сталинграде в очередной раз была объявлена воздушная тревога, надрывно загрохотали зенитки, и вскоре в небе появились первые бомбардировщики. Тысячи горожан налет застал в транспорте или просто на улице. Взглянув на небо, они увидели, как из первой машины вылетела сигнальная ракета, являвшаяся сигналом всем остальным экипажам. Что-то вроде «пора…». После этого из идущих ровным строем самолетов вываливаются и тотчас рассыпаются веерами серебристо-белые предметы. Вскоре они превратились в огромные «зонты», так что все небо вскоре стало молочно-белым.

Это были особые зажигательные бомбы люфтваффе, которые советская служба МПВО называла «зажигательными листочками». Десятки тысяч полосок обмазанной фосфором фольги, вспыхивая при соприкосновении с воздухом, медленно опускались на центр города и прилегающие кварталы. Словно завороженные, сталинградцы смотрели вверх, в оцепенении наблюдая, как огненный листопад приближается к крышам домов. При соприкосновении с поверхностью «листочки» начинали пылать яростным сине-белым пламенем огромной температуры. И за считаные минуты по всему городу возникли уже сотни пожаров.

Но через некоторое время появляются новые группы «Хейнкелей» и «Юнкерсов». От них отделяется множество черных точек. Это уже фугасные и осколочные бомбы. Протяжный свист, потом глухие звуки взрывов, комья земли, осколки, битое стекло, дым…. Те, кто не погиб, вздыхают с облегчением и молятся, чтобы следующая серия адских машин не упала на них. Председатель городского комитета обороны Чуянов так описывал происходящее:

«Горят дома, рушатся здания дворцов культуры, школ, институтов, театров и многих учреждений. Город превращается в кромешный ад… Пожарные и бойцы противовоздушной обороны делают все возможное: растаскивают горящие крыши, извлекают людей из-под обломков… А с почерневшего от дыма неба продолжают сыпаться бомбы… Центральная часть города объята пламенем невероятно больших масштабов. От перегрева воздуха и сотрясений поднялся небывалой силы ветер, он удлиняет огненные крылья пожаров, и теперь кажется, воспламеняется небо и все пространство – от горизонта до горизонта»[125].

Вследствие многочисленных попаданий фугасных бомб работа водозаборных станций в 16.42 была полностью парализована, и тушение массовых пожаров оказалось практически невозможным. Во всех районах вышла из строя телефонная связь, прекратилась подача электроэнергии. Умолкли даже громкоговорители, монотонно талдычившие: «Граждане! Воздушная тревога!» А бомбардировщики тем временем волна за волной снова заходили на город. Несколько бомб упало на территорию городского зоопарка. Напуганная слониха, в мирное время являвшаяся его основным экспонатом, преодолела ограду и принялась носиться по улицам, дополняя жуткую картину апокалипсиса…

Возвращаясь на аэродромы в Морозовскую и Тацинскую, немецкие самолеты заправлялись горючим, загружались новыми бомбами и опять поднимались в небо. Когда в штабе 8-й воздушной армии Тимофея Хрюкина из разрозненных донесений наконец осознали масштабы налета, в воздух были подняты практически все имевшиеся в распоряжении исправные истребители. Среди них был и самолет старшины 4-го иап В.Д. Лавриненкова. Прибыв на высоте 4000 метров в район Сталинграда, он увидел жуткую картину. Над городом из разных мест поднимались огромнейшие столбы дыма, по земле извивались их широкие тени, уходящие за Волгу. Среди кварталов полыхали страшные пожарища, гигантские языки пламени рвались в небо, при этом как бы танцуя и причудливо извиваясь. Местами сквозь дым зловеще просвечивало солнце. Лавриненков знал, что где-то здесь действуют летчики других полков, однако повсюду, куда он ни глядел, небо кишело немецкими самолетами. На разных высотах, вдалеке и вблизи, виднелись то исчезающие в дыму, то выныривающие из него «Мессершмитты», «Юнкерсы» и «Хейнкели». Было отчетливо видно, как от них отделяются бомбы и сыплются на город.

Истребители 102-й иад ПВО так же постоянно находились в воздухе. За сутки некоторые пилоты выполнили по 7 боевых вылетов. Взлетали вначале полками, затем эскадрильями, звеньями и отдельными самолетами. В суматохе приземлялись на первом попавшемся аэродроме, чтобы пополнить запасы боеприпасов и топлива, и вновь поднимались в воздух. Однако эффект от этих полетов был небольшим. Советские истребители подходили к городу разрозненными группами и сразу же перехватывались «Мессершмиттами». Только пилоты одной I./JG53 одержали в этот день в небе над волжским городом 17 побед.

Тем временем налет продолжался. К городу подходили новые волны бомбардировщиков. «Первая атака в составе соединения несколькими звеньями на город Сталинград, – сообщает боевая хроника 5-й эскадрильи KG27 «Бёльке». – Вместе с нами атаковали «Штуки», штурмовики и истребители. Грандиозная зенитная оборона русских. Мы летим на высоте 7500 м. Бомбы сбросили в точке сброса над окраиной города, так как иначе могли поразить собственные самолеты, летевшие ниже нас»[126].

Самое страшное случилось, когда взорвались нефтехранилища, расположенные на берегу Волги в районе завода «Красный Октябрь». Сталинградцы увидели, как огромный столб пламени взметнулся в небо на сотни метров. Затем от нагрева уцелевшие баки стали гулко взрываться, выбрасывая вверх новые столбы огня и дыма. Через какое-то время горящие нефтепродукты огненным потоком устремились по склонам к воде. Начались массовые пожары, пламя стремительно выжигало все на своем пути. Пылающая нефть потекла в Волгу, поджигая пароходы, баржи, пристани.

«На Волге, она еще проглядывается сквозь завесу взрывов, закрыв полнеба, поднимается гигантский фонтан огня, – вспоминала зенитчица Матвеева. – Пламя рвется ввысь, там закручивается клубами, выпускает черный дым. Пламя разлетается в стороны. Пламя падает в реку. Пламя лижет воду, жрет ее, и широкая лента огня течет по Волге. Я обомлела – горит Волга! Все горит – земля, небо, вода. В этом пожарище сновали девочки-медсестры, они на носилках выносили раненых из боя на переправу и сами падали под обстрелом. Криков уже не было слышно от залпов орудий. Раненые прыгали с пятых этажей, потому что дома рассыпались от взрывов… Чтобы не задохнуться от дыма, зенитчики брали у санинструкторов вату, смачивали в нашатырном спирте и подносили к носу. Орудия накалялись докрасна. Бойцы макали в Волгу мешки и так остужали орудийные стволы».

Огонь, горевший над одним зданием, соединялся с соседним огнем, и в результате горели целые улицы. Пламя перебрасывалось с дерева на дерево, врывалось в квартиры, на лестничные площадки, мгновенно выжигая все на своем пути, перепрыгивало с крыши на крышу. Пылал даже асфальт! В центре города, пытаясь спастись от пламени, люди прыгали с верхних этажей, вылезали на балконы и карнизы, висли на водосточных трубах, но смерть настигала их и там. Пожарные машины поначалу еще пытались бороться с огнем, но из-за нехватки воды и многочисленных завалов на улицах их действия оказались совершенно бесполезными.

Вскоре образовались гигантские огненные смерчи, втягивавшие в себя остатки кислорода и поглощавшие улицу за улицей. Наиболее сильные смерчи возникли в районе металлургического завода «Красный Октябрь» и в центре города. Бежать от них было бесполезно. Задыхаясь от удушья, люди один за другим падали, некоторое время корчились на земле и замирали. Потом их тела вспыхивали, как факелы, и мгновенно обугливались. Почти как в Хиросиме три года спустя…

Когда стемнело, огненное зарево было видно за 150 километров от Сталинграда, его наблюдали жители Эльтона, Горной Пролейки и Каменного Яра. В ночь на 24 августа германские бомбардировщики совершили еще один налет на город, сбрасывая бомбы на горящие развалины с высоты 300–400 метров. Зенитчики были деморализованы, боеприпасы кончились, и немцы практически не встречали противодействия со стороны ПВО.

Лишь после полуночи, когда бомбежки окончательно прекратились, руководство города смогло в полной мере оценить последствия произошедшего. Председатель горкомитета обороны Чуянов совершил объезд улиц, и его глазам предстали самые ужасные картины, которые он когда-либо видел в своей жизни. Обвалившиеся стены домов обнажили лестничные пролеты, квартиры с обгоревшими кроватями. Повсюду валялись обгоревшие трупы и куски человеческих тел, целые кварталы некогда красивых многоэтажек, возвышавшихся над Волгой, превратились в груды развалин, среди которых копошились женщины, старики и дети, разыскивающие своих родных.

Немцы тоже были впечатлены. «В сумерках я продвинулся на 14 километров, затем провел ночь на открытом месте на фоне невероятного дыма и пламени, освещавшего Сталинград, – писал командир 9-й зенитной дивизии люфтваффе генерал-майор Пиккерт. – Фантастический пейзаж в лунном свете».

Из крупных предприятий от бомбардировок больше всех пострадал металлургический завод «Красный Октябрь», где вышли из строя все доменные печи и погибли сотни рабочих. Тракторный завод им. Дзержинского немцы бомбили относительно слабо, так как опасались накрыть свои части, выходившие к Волге неподалеку. Поэтому здесь, несмотря на повреждения ряда цехов, работа продолжалась, и в ночь на 24 августа снова были выпущены несколько танков Т-34.

Рихтхофен пролетел над Сталинградом утром 25 августа, чтобы посмотреть на результаты налетов. «Город разрушен и стоит без каких-либо дальнейших целей для бомбардировки», – подытожил он у себя в дневнике. Будучи человеком авантюрным и решительным, он настаивал на том, что 6-я армия может и должна занять Сталинград прямо сейчас, пока обороняющиеся обескуражены и деморализованы бомбардировками. Потери, считал он, будут высокой, но в нынешних обстоятельствах приемлемыми. Как показала история, Рихтхофен был прав. Во-первых, решив вести штурм по всем законам военной науки, захватывая квартал за кварталом, Паулюс в итоге погубил гораздо больше пехоты, чем это могло произойти при быстром и решительном натиске. Во-вторых, Рихтхофену не терпелось побыстрее бросить все силы на Кавказ.

Несмотря на «отсутствие целей», он продолжал ежедневно гнать стаи «Юнкерсов» и «Хейнкелей» на Сталинград. Командир 1-й эскадрильи KG100 гауптман Бётхер впервые появился над новой твердыней на рассвете 24 августа. Здесь ему пришлось вспомнить севастопольские пейзажи: сплошные руины и пожарища лежали внизу. В «большой атаке» прошлого дня Бётхер по какой-то причине не участвовал. А в этот день его целью дважды был железнодорожный вокзал. Этот же объект он атаковал рано утром 25 августа. Затем в течение двух дней Бётхер еще семь раз бомбил Сталинград, а также позиции советских войск вокруг города, а в ночь на 29 августа впервые занялся минированием Волги, сбросив в нее две мины LMB[127].

«Все идет хорошо», – записал Рихтхофен 30 августа, на следующий день приказав Фибигу провести новые террористические налеты на Сталинград[128]. С 31 августа по 3 сентября налеты на город проводились непрерывно в течение 24 часов.

Тот факт, что вместо наступления VIII авиакорпус теперь был втянут в изнурительные тактические бои, отчетливо проявился на рассвете 5 сентября, когда войска советских 24-й и 66-й армий под командованием Георгия Жукова нанесли мощный контрудар к северу от Сталинграда. На протяжении всего дня бомбардировщики и штурмовики беспрерывно атаковали наступающие танки. «Русские бросили на нас все, – писал в дневнике гауптман Пабст. – Огромные массы танков. Затем пришли мы. Делаем круг, ищем цель и пикируем. Их танки окрашены в камуфляж, но мы находим и уничтожаем большинство из них». В результате войска Жукова были разбиты и десятки Т-34 дымились среди холмов. Однако защитники Сталинграда смогли перевести дух и укрепить свои позиции в городе.

Воздушные бои первой декады сентября вновь продемонстрировали подавляющее превосходство немецкой авиации. Вблизи линии фронта люфтваффе действовали большими группами смешанного состава по 30–40 самолетов. При этом два-три звена «Мессершмиттов» первыми прибывали в намеченный для атаки район, связывая боем советские истребители и обеспечивая своим бомбардировщикам и штурмовикам благоприятные условия. После этого Ju-87, Ju-88 и Не-111 спокойно вели бомбометание, делая иногда по 8–10 заходов на цель, сбрасывая каждый раз по одной-две бомбы. В результате налеты длились иногда по полчаса и оказывали сильный деморализующий эффект на наземные войска. Если же отдельным русским летчикам и удавалось прорваться к немецким бомбардировщикам, их встречал плотный заградительный огонь бортстрелков.

Непосредственные бои между истребителями также, как правило, заканчивались в пользу противника. Мелкие группы Як-1 и ЛаГГ-3 зачастую поголовно уничтожались «Мессершмиттами». Попытки командования авиадивизий использовать большие группы истребителей также не приносили ожидаемого эффекта. При почти полном отсутствии радиосвязи советские летчики при появлении немцев быстро теряли ориентацию, нарушали строй, и бой распадался на изолированные схватки. Если же в редких случаях ситуация начинала складываться для пилотов люфтваффе неблагоприятно, они тут же выходили из боя либо с резким набором высоты и уходом в сторону, либо с переходом в пикирование и выводом машины над самой землей.

С 5 по 12 сентября 4-й воздушный флот выполнил 7507 самолето-вылетов (в среднем 938 в день). В то время как в первые дни операции «Блау» проводилось в среднем 1343 вылета ежедневно. За 11 недель беспрерывного наступления число самолетов сократилось на 40 процентов до 950 самолетов, из которых вследствие нехватки запчастей лишь 550 находились в боеготовом состоянии. Впрочем, активность советских ВВС была еще ниже. За тот же период в зоне 4-го воздушного флота было зафиксировано 2834 самолето-пролета, то есть в среднем 354 в день.

Глава 4

«МЕДЛЕННОЕ УДУШЕНИЕ»

Геенна огненная

Утром 12-го числа целью «Штук» StG2 «Иммельманн» стали южные кварталы города и элеватор. Сделав круг над районом бомбометания, они одна за другой с оглушительным воем сирен срывались в пике. Затем на высоте около 1000 метров от них отделялись тяжелые 1000-кг бомбы, вскоре следовали мощные взрывы, и в небо поднимались огромные столбы дыма и пыли. Через некоторое время налет возобновлялся, и так происходило до самого полудня, пока всю южную часть Сталинграда не затянул сплошной дымный шлейф. С воздуха ориентиром для летчиков служила химическая фабрика «Лазурь», полностью разрушенная, но заметная благодаря подходившей к ней железнодорожной ветке, которую из-за ее своеобразной формы прозвали «теннисной ракеткой». Всего в течение 12 сентября на Сталинград было сброшено около 900 фугасных и осколочных бомб всех калибров.

Ну а когда на следующий день в 4.45 по берлинскому времени пехота 6-й армии наконец вошла в город, люфтваффе волей-неволей были втянуты в бои за развалины, которые Рихтхофен назвал не иначе как «медленным удушением». В затягивании операции он обвинял «престарелого и уставшего» Гота, командующего 4-й танковой армией, и «скучного и слабого» Паулюса, а также «медлительного» Вайхса, командующего группой армий «Б». Каждый день он почем зря поносил их в своем дневнике, а также жаловался на них Герингу, Ешоннеку и другим вышестоящим начальникам.

«Юнкерсы» и «Хейнкели» нещадно бомбили кварталы, повсюду поднималась кирпичная пыль, окрашивая небо в бледно-бурый цвет и закрывая вид на Волгу. К исходу 15 сентября немцам удалось захватить Мамаев курган, железнодорожное депо, здание Госбанка и ряд других опорных пунктов. В этот день были потоплены и три из четырех паровых паромов, осуществлявших перевозки с левого берега на правый.

Помимо собственно Сталинграда немецкая авиация активно действовала и над всем восточным берегом Волги. Ближние разведчики FW-189, называемые красноармейцами «Рамами», буквально целыми днями кружили над местностью, фотографируя позиции зенитной и дальнобойной артиллерии, следили за колоннами советских войск, двигавшимися к переправам, а также выявляли командные пункты. После обработки полученной информации бомбардировщики и штурмовики, а также истребители немедленно вылетали в этот район и наносили удары по различным целям. Самолеты гонялись даже за отдельными бойцами и полуторками, нигде не давая им покоя. Атакам также подвергались сельскохозяйственные угодья, трактора и сами колхозники, работавшие на полях.

21 сентября в центре Сталинграда, совсем недалеко от Волги, шли ожесточенные бои с применением артиллерии, танков и огнеметов. Мобильные группы немецких автоматчиков появились в городском саду, недалеко от Центрального универмага. Яростные перестрелки шли на Смоленской и Коммунистической улицах. В 3 километрах к югу, едва различимый среди клубов дыма, оборонялся элеватор.

Но, пожалуй, самая страшная картина днем 21 сентября складывалась на берегу, в районе центральной переправы. Среди обгоревших развалин портовых складов и сооружений, беспорядочно сваленного заводского оборудования, которое не успели эвакуировать, скопились сотни жителей и беженцев, ожидавших погрузки на корабли. Здесь же вповалку лежало множество раненых, брошенных на произвол судьбы. Помощь им никто не оказывал, продовольствия почти не было. Мучаясь от жажды, многие люди подползали к реке и пили воду прямо из нее. Повсюду среди воронок валялись изуродованные трупы и человеческие останки, которые никто не хоронил. Вонь от разлагающихся тел, стоны раненых, крики женщин и плач детей, грохот взрывов и вой сирен немецких пикирующих бомбардировщиков создавали у любого, кто видел этот ад, ощущение конца света.

Когда к берегу причаливала очередная баржа или паром, начиналась поспешная разгрузка. Спрыгивающие на берег солдаты стремились поскорее попасть под обрыв, чтобы уйти с открытого пространства. Беженцы, наоборот, стремились как можно скорее попасть на судно. В этот момент начиналась страшная давка. Потерявшие человеческий облик люди, сминая и втаптывая в грязь друг друга, с дикими криками ломились на причал. Малочисленные сотрудники НКВД с автоматами были не в силах контролировать этот процесс. И тут происходит самое страшное: в небе появляются немецкие самолеты. С ощущением собственной безнаказанности они ровным строем идут прямо над берегом. С ужасом люди видят, как отделяются бомбы и с воем устремляются вниз.

Корабли тут же отчаливают и устремляются прочь от берега. Люди виснут на бортах, многие падают в воду, но их никто не спасает, каждый предоставлен сам себе. Те, что на суше, бегут, наталкиваясь друг на друга и спотыкаясь в поиске каких-нибудь укрытий. Кто-то просто ложится там, где стоял, и закрывает голову руками. Гремят взрывы, в небо поднимаются огромные столбы воды, песка и щебня. Некоторые бомбы взрываются прямо в толпе, разбрасывая на сотни метров куски человеческого мяса и ошметки одежды. Вскоре две последние уцелевшие пристани охвачены огнем. Пламя и дым полностью скрывают из вида восточный берег. Через некоторое время налет заканчивается, и все начинается сначала. Трупы и останки погибших никто не убирает, до них вообще нет дела. Тяжелораненые тоже брошены умирать. Вскоре по ним уже ездят автомобили, раскатывая в дорожной колее то, что еще недавно было человеком[129].

22 сентября части 4-й танковой армии вермахта прорвались к Волге в районе центральной переправы. «Штуки» из эскадры StG2 «Иммельманн» весь день под вой сирен беспрерывно бомбили стоянки судов у восточного берега, одновременно по кораблям наносила удары немецкая артиллерия. Солдаты советской 62-й армии могли наблюдать, как на другой стороне реки горели временные причалы, поднимались столбы воды, огня и песка. Через некоторое время все это рассеивалось, но появлялись новые группы «Юнкерсов», которые виртуозно входили в пике, и вновь воздух сотрясали мощнейшие взрывы.

В результате к концу дня были потоплены катера «Четвертый», «Тринадцатый» и «Лейтенант Здоровцев», а также газоходы № 71 и 99, тяжелые повреждения получили три парома СП-19. Все это значительно осложнило доставку подкреплений, оружия и боеприпасов на западный берег. Теперь основная нагрузка легла на переправы в районе завода «Красный Октябрь». Лавируя между остовами затонувших судов и мелями, уцелевшие корабли под непрерывными бомбежками и артобстрелом совершали по три-четыре рейса в сутки, в основном по ночам.

«Все горит»

Уже в начале сентября Рихтхофену стало ясно, что для взятия «красной твердыни» на Волге мало бомбить городские кварталы Сталинграда и его окрестности. Нужно было, как Севастополь, окончательно изолировать его от внешнего мира, лишив подкреплений и снабжения. А заодно нанести удары по уязвимым местам советской промышленности, питавшей войска на южном крыле Восточного фронта.

Утром 8 сентября «Хейнкели» из I./KG100 «Викинг» совершили налет на город Камышин. При этом командир 1-й эскадрильи гауптман Бётхер сбросил на цель две фугасные бомбы SC500. В результате были разрушены железнодорожная станция и нефтехранилище на берегу Волги. Вспыхнул большой пожар, горящая нефть несколькими потоками устремилась в Волгу, и все вокруг заволокло едким черным дымом. На перехват бомбардировщиков вылетели истребители 431-го иап. Согласно летной книжке Бётхера, их эскадрилью атаковало сразу 13–15 советских самолетов[130]. Однако для опытных экипажей «Хейнкелей» это было не так уж много. Собравшись в плотный боевой порядок, они открыли мощный заградительный огонь. В результате командиру эскадрильи старшему лейтенанту A.C. Кострицыну ничего не оставалось, как идти на таран. В результате был сбит шедший в конце строя Не-111Н-6 «6N+HH». Однако и сам Костицын не смог покинуть свой падающий истребитель и разбился.

Днем 9 сентября 1942 года 14 Не-111 из III./KG4 «Генерал Вефер» совершили налет на Астрахань. Основной удар наносился по нефтебазе № 5, кроме того, бомбежке подверглись нефтебаза в селе Ильинка и судоремонтный завод им. Ленина. В результате многочисленных прямых попаданий бомб Brand С50А и Brand С250А на двух нефтехранилищах были подожжены около 400 000 тонн нефтепродуктов, пожар сразу принял опасные размеры. Языки пламени поднимались на сотни метров, сливаясь в огромные огненные смерчи. Затем с ужасающей быстротой стал расти огромнейший столб черного дыма.

С.Г. Антонов, в то время бывший подростком, жил в центре Астрахани. Он вспоминал: «Был жаркий летний день. Вдруг стало темно, как ночью. Выбежав во двор нашего дома, я увидел, что небо заволакивает огромнейший столб черного дыма, поднимающегося со стороны нефтебаз. И при этом царила странная неестественная тишина. От ужаса все мы закричали, так как это было поистине кошмарное зрелище. Ниже над горизонтом в небо стали вздыматься огромные огненные всполохи, и тут я увидел в их отблесках немецкие самолеты, которые ровным строем выворачивали после атаки».

К вечеру поднявшийся в небо колоссальный столб дыма, словно предвестник апокалипсиса, был виден за сотни километров от Астрахани. В ночь на 10 сентября немцы совершили повторный налет на объекты в Астрахани. В результате этих ударов в прилегающих к нефтебазам окрестностях сгорели 48 жилых домов, клуб, больница, школа и здание бассейнового комитета профсоюза речников. На судоремонтном заводе также было разрушено несколько цехов.

Налет на Астрахань стал крупным успехом специализированной авиагруппы III./KG4 «Генерал Вефер», командование над которой за три дня до этого принял майор Вернер Клосински. В отличие от первых других групп эскадры, к этому времени ставших обычными, ничем не отличавшимися от других, третья, как и I./KG 100, предназначалась для специальных операций. В начале 1942 года III./KG4 в Фассберге прошла дополнительную подготовку по буксировке планеров Go-242. Во время наступления на Кавказ она в основном привлекалась для транспортных перевозок, забросок групп диверсантов за линию фронта и точечных авиаударов по важным стратегическим объектам. С 8 июля III./KG4 базировалась на аэродроме Николаев-Ост, а затем в Харькове и Макеевке. После 9 сентября она совершила еще несколько налетов на Астрахань[131].

После того как в конце августа – начале сентября германская авиация уничтожила крупнейшие нефтехранилища в Махачкале, Астрахани и Камышине, разбомбила несколько нефтеналивных составов между станциями Гмелинка – Богдо, нетрудно было догадаться, какой город может стать следующей целью люфтваффе. В 320 километрах к северо-востоку от Сталинграда еще нетронутыми оставались большие нефтехранилища в Саратове.

В самом городе хорошо осознавали нависающую опасность. В сентябре активизировалась работа по укреплению его ПВО. Если в конце августа Саратов прикрывали 6 отдельных артдивизионов, один дивизион 376-го ЗенАП (80 орудий среднего калибра, 8 орудий малого калибра и 24 крупнокалиберных пулемета ДШК) и 3 отдельных батальона ВНОС и еще один полк – 720-й ЗенАП – находился в стадии формирования, то в сентябре по распоряжению командования войск ПВО страны на усиление Саратовского дивизионного района прибыли 1078-й и 923-й ЗенАП, 93, 85, 343 и 380-й ОЗАД, 3 бронепоезда, 43-й зенитно-прожекторный полк, 16-й отдельный зенитно-прожекторный батальон, 2 отдельных батальона ВНОС, 5 батарей СОН-2, 3 бронеплощадки и 2 отдельных взвода ВНОС. Командование диврайоном ПВО принял полковник М.В. Антоненко[132], а командиром 144-й иад ПВО был назначен Герой Советского Союза подполковник М.П. Нога.

Основная масса всех сил и средств сосредотачивалась непосредственно на обороне Саратова. Была проведена большая работа по размещению частей, выделению помещений, обеспечению электроэнергией, водой, хотя из-за нехватки ресурсов многие мероприятия проводились наспех. Позиции зенитных батарей строились без соблюдения правил и норм, неравномерно распределялись боеприпасы и техника. Саратовский городской комитет обороны принял несколько специальных постановлений, в том числе о размещении штабов диврайона ПВО, о строительстве командного пункта, огневых позиций и землянок для жилья личного состава частей противовоздушной обороны.

Наряду с боевыми частями войск ПВО к боевым дежурствам активно привлекались и военно-учебные заведения: Качинская авиашкола, Энгельсское училище ПВО, один взвод 37-мм орудий которого был поставлен на охрану моста через Волгу. На аэродроме авиазавода № 292 была сформирована дежурная эскадрилья из пяти истребителей Як-1, пилотами которых были заводские летчики-испытатели[133].

Формирования МПВО были переведены на казарменное положение, в городе активизировалась работа по строительству убежищ и командных пунктов, запасных пожарных водоемов, соблюдению светомаскировки, проведению технической маскировки крупных промышленных объектов, железнодорожного моста через Волгу в районе Увека[134].

Только за период с 1 по 15 сентября обеспеченность населения укрытиями в городах Саратовской области удвоилась. Были оборудованы 200 больших убежищ, а также отрыты 70 километров щелей. На 15 сентября в областном центре могли укрыться в общей сложности 150 000 человек. В сентябре закончилось строительство командного пункта МПВО. Увеличилось и число групп самозащиты. В Саратове их к осени насчиталось 850, в Вольске – 118.

Однако недостатки в организации местной противовоздушной обороны все же устранялись медленно и не полностью. Так, нарком среднего машиностроения С. Акопов в своем приказе от 17 сентября писал: «Произведенной проверкой группы заводов в Куйбышеве, Саратове, Энгельсе[135] установлено, что подготовка к МПВО на этих заводах находится в неудовлетворительном состоянии. Приказ за № 355сс от 12.6.42 не выполнен… КП отсутствуют, газоубежищ, бомбоубежищ нет. Щели содержатся в запущенном состоянии. Противопожарные профилактические мероприятия организованы неудовлетворительно. Противопожарного инвентаря – бочек с водой и ящиков с песком – установлено недостаточно… Боевая подготовка проходит нерегулярно и по сокращенной программе»[136].

Вечер 20 сентября в Саратове был ничем не примечательным. На улицах исторического центра текла бурная жизнь, кто-то стоял в очередях за хлебом, другие спешили по своим делам, третьи прогуливались среди облезлых домов. Монотонно стучали переполненные народом трамваи, в окнах госпиталей курили обмотанные бинтами раненые красноармейцы. Из громкоговорителей звучала патриотическая музыка, время от времени передавались сводки Совинформбюро о боях под Сталинградом. На юго-западе в розовой полосе заката дымили трубы крупнейших предприятий: авиазавода, ГПЗ-З и дальше к югу – крекинг-завода им. Кирова.

В Саратовском речном порту также шла повседневная работа. Причалы были забиты всевозможными судами. С юга непрерывно подходили санитарные транспорты, причем на многих пароходах виднелись пробоины от пуль и вмятины. Некоторые выгружались в Саратове, другие шли дальше вверх по Волге. Страшное зрелище представляла высадка раненых: истошные стоны, бесконечные носилки, кровь. Многие были искалечены. Тех, кто не дожил до конца плавания, здесь же грузили на полуторки и отправляли на кладбища. Затем проводилась короткая санобработка, и на освободившиеся места спешно грузились новые воинские части для Сталинградского фронта. Тут же пароходы заправлялись мазутом или углем, после чего отправлялись на юг по заминированной реке.

Солнце уже скрылось за грядами холмов, когда в 19.34 в городе протяжно завыли гудки. Висящие повсюду громкоговорители начали передавать знакомые фразы: «Граждане! Воздушная тревога!» Все находившиеся на улице саратовцы стали вглядываться в темнеющее небо, вскоре послышались выстрелы зениток.

В это время у пристани Князевка, находящейся около крекинг-завода № 416 им. Кирова, была пришвартована баржа, битком набитая людьми. Это были 127 эвакуированных семей, ожидавших буксира, который должен был везти их вверх по Волге, в Краснокамск. В речном порту места для судна не нашлось, и его временно поставили здесь на окраине города. На берегу в 300 метрах темнели корпуса нефтеперегонного завода, обвитые переплетениями всевозможных труб, дальше тянулись поросшие зеленью горы, с другой стороны в дымке постепенно скрывался пологий восточный берег, а вниз по реке еще можно было различить четырехугольные пролеты моста. На тесной барже царило напряжение, дети постоянно стонали, просили есть и пить. Услышав гудки воздушной тревоги, почти четыре сотни женщин, детей и стариков стали нервно смотреть на осеннее небо. Неужели и здесь, в 300 километрах от Сталинграда, молох войны может настичь их. Но на берег никто идти не хотел, так как в любой момент мог поступить сигнал к отходу.

И вот в 19.45 с юга послышался нарастающий гул авиационных моторов. Где-то на берегу стреляли зенитки, то там, то здесь в небе бесшумно вспыхивали разрывы зенитных снарядов. Вдруг кто-то прокричал, что видит самолет.

И действительно, к ужасу находившихся на барже людей, над рекой появился черный силуэт бомбардировщика. Было видно, как он резко повернул влево и перешел в пикирование, быстро увеличиваясь в размерах и надсадно ревя моторами. Женщины начали кричать, прижимая к себе плачущих детей, в воде послышались всплески – кто-то решил плыть к берегу. Но все было поздно…

Прогремели три мощнейших взрыва, вверх взметнулись столбы воды, а также многочисленные обломки и куски разорванных тел. Баржа сразу переломилась пополам, объятые пламенем нос и корма задрались вверх и начали стремительно тонуть, увлекая за собой десятки людей. Несколько бомб попали в пришвартованную неподалеку нефтеналивную баржу. В результате она быстро затонула, а горящая нефть растеклась по Волге, окутав прибрежные районы Саратова едким дымом. Огонь ярко осветил берег и восточную сторону крекинг-завода. Оказавшиеся в воде люди, контуженные и оглушенные взрывами, кто еще мог грести, стали, отчаянно барахтаясь, плыть к берегу, до которого было совсем рядом. Матери, потерявшие своих детей, отчаянно крича, пытались найти их среди пенящейся воды и обломков, тем временем горящая нефть быстро подбиралась к ним…

В это время вверх по течению шел пароход «Гражданин» с ранеными на борту, направлявшийся в город Хвалынск. Его матрос Петр Харламов вспоминал: «Идем… Подходим к Саратову, там только-только бомбежка закончилась. Разбомбил немец нефтяную баржу. Все горит. Нефть, горящая, по воде растеклась, люди среди огня плывут. Страшно»[137].

Расползающийся дым частично скрыл нефтеперегонный завод, затрудняя немецким штурманам прицеливание. В 20.47 над городом появилась следующая группа «Юнкерсов», сбросившая 8 крупных фугасных бомб, из них пять упали в Волгу, а три – около совхоза «Ударник». Затем в 21.18 последовал новый удар. На этот раз две бомбы взорвались на заводской территории, и осколками пробило резервуары № 2, 3, 7, 8, 9 и 10, а также перебило силовую шестикиловольтную линию. Еще две упали в районе поселка Князевка.

Тем временем начались работы по спасению уцелевших людей с потопленной баржи. В 22.00 наконец-то прибыл пожарный пароход, но тушение нефти, разлившейся уже до железнодорожного моста, продолжалось до утра. На берегу в борьбе с огнем участвовало три автонасоса. Удалось спасти лишь 33 человека, но из них трое затем скончались в больнице. Таким образом, число погибших на барже составило 256 человек[138].

В 22.05 прозвучал сигнал «Отбой ВТ», но, как оказалось, с ним поспешили. И в 0.50 21 сентября одиночный «Юнкере» сбросил три бомбы на территорию 2-го бронетанкового училища. По счастливой случайности был ранен лишь один человек. В четырех казармах взрывной волной выбило около 40 окон.

Налет на Саратов выполнила KG76, которой командовал 45-летний оберет Эрнст Борманн. Всего две недели назад он получил из рук Гитлера дубовые листья к Рыцарскому кресту, и его карьера была на своем пике. Полученный накануне от Рихтхофена приказ разбомбить нефтеперегонный завод и склады горючего в Саратове давали Борманну еще один шанс отличиться.

Вечером 21 сентября 15 «Юнкерсов» из KG76 вновь взлетели с аэродрома Тацинская и взяли курс на Саратов. Самолеты шли на цель группами по 3–5 машин. После почти полутора часов полета летчики увидели знакомые очертания города. Хотя улицы были затемнены, можно было отчетливо разглядеть разбросанные по холмам силуэты жилых кварталов и крупные промышленные объекты на южной окраине. Вскоре с земли небо прорезали острые лучи прожекторов, где-то внизу в темноте сверкнули выстрелы зениток.

Идентифицировав объект атаки, пилоты начали один за другим переводить машины в пике. Рули высоты опустились вниз, плавно вышли воздушные тормоза, и бомбардировщики, рассекая холодные массы осеннего воздуха, понеслись к цели. С короткими интервалами на нефтеперегонный завод были сброшены 13 фугасных и около 200 зажигательных бомб, в том числе Brand 50А и Brand 250А, начиненные смесью бензина, каучука и фосфора. В результате возник пожар в четырех нефтеямах, были разрушены полотно железной дороги и сырьевая насосная станция № 3, перебиты две высоковольтные линии[139].

На этот раз удар немцев не был внезапным, и с аэродрома Анисовка на перехват бомбардировщиков взлетели ночные истребители из женского 586-го иап, базировавшиеся на аэродромах Ртищево и Разбойщина, однако сильный и беспорядочный зенитный огонь не позволил им даже приблизиться к южной части города, которая и подвергалась атаке. В результате все Яки вернулись на аэродром, не имея ни одного контакта с противником. Летчицы были взбешены тем, что ничем не смогли помочь городу.

Хотя к утру пожары были потушены, после второго налета крекинг-завод практически полностью прекратил работу. В течение следующего дня части ПВО в лихорадочной обстановке изучали полученный опыт, пытались выявить недостатки и выработать какую-нибудь новую тактику. При этом зенитчики всю вину валили на прожектористов: мол, мало держат в лучах, не могут поймать самолет, те в свою очередь обвиняли зенитчиков в медленной реакции. Выявилось полное отсутствие взаимодействия между наземными войсками и ночными истребителями.

На нефтеперегонном заводе тем временем подсчитывали убытки и жаловались в разные инстанции на слабую защиту объекта. Досталось и пожарным за то, что те якобы «слишком медленно» ездят.

В ночь на 23 сентября в Саратове вновь было неспокойно, все ждали нового налета. Посты ВНОС в районе Камышина, Котова и Рудни с напряжением вслушивались в небо, но, кроме отдаленного воя волков где-то в лесах, ничто не нарушало тишины. В 100 километрах к северу в темноте у зениток суетились артиллеристы, многие нервно курили, возбуждение царило и на аэродромах. Но все было тихо. После полуночи всем стало ясно, что налета не будет. Лишь утром высоко в небе над Саратовом прошел самолет-разведчик. Несколько зениток бабахнули по нему, хотя все знали, что это бесполезно.

Тем временем на городском аэродроме из только что приземлившегося самолета вышел член Военного совета Западного фронта H.A. Булганин. Он сразу отправился в штаб диврайона ПВО и собрал командный состав на срочное совещание. Булганин напомнил о важнейшем значении для страны крекинг-завода им. Кирова и потребовал срочно навести порядок в вопросах взаимодействия войск ПВО. В частности, было принято решение, согласно которому после попадания немецкого самолета в лучи прожекторов зенитчики должны прекращать вести огонь, давая возможность ночным истребителям выполнить атаку.

В то же время в 470 километрах к юго-западу, в Тацинской, штаб эскадры KG76 изучал аэрофотоснимки, зафиксировавшие разрушения на нефтеперегонном заводе в Саратове. Было видно, что ряд объектов полностью уничтожен, однако не все бомбы попали в цель. Значительная часть предприятия не получила сильных повреждений. Тогда Эрнст Борманн решил в следующую ночь нанести массированный удар по объекту, запросив помощи у эскадры KG55 «Грайф». Вечером с аэродромов Морозовская и Тацинская взлетели в общей сложности 38 бомбардировщиков Ju-88 и Не-111.

После 22.00 в штаб Саратовского дивизионного района ПВО от постов ВНОС стали поступать доклады о том, что над ними в сторону города идут большие группы самолетов. В 22.36 по приказу полковника М.В. Антоненко был дан сигнал «ВТ». Зенитная артиллерия начала заградительный огонь, пытаясь поставить на предполагаемом курсе бомбардировщиков неподвижную огневую завесу. Прожектористы включили свои приборы, воткнув в небо палочки световых лучей. Вскоре кто-то нервно крикнул, что освещен самолет…

Однако части ПВО вновь не смогли помешать налету. Вышковые наблюдатели крекинг-завода отчетливо видели, как из мрака ночи, надсадно ревя моторами, словно хищные птицы, один за другим вываливаются черные силуэты «Юнкерсов», они проходят низко, прямо над заводскими трубами, и в этот момент воздух пронизывает леденящий кровь вой падающих бомб. Затем все вокруг сотрясается от взрывов, в небо поднимаются огромные языки пламени. Всего немецкие бомбардировщики произвели на объект 16 заходов одиночными самолетами и группами по 2–3 машины, сбросив на него 120 фугасных и около 800 зажигательных бомб разных типов.

В результате на заводе возник огромный пожар, охвативший сразу 20 объектов. Прекратилась подача воды, пара и электроэнергии. Куски листового резервуарного железа от взрывов поднимались в воздух и разлетались в радиусе 250–300 метров. Огненный смерч, раскаляя воздух до колоссальной температуры, воспламенял одно здание за другим, уничтожая нефтяные баки, трубопроводы, перегонные установки и все, что попадалось на его пути. Десятки людей сгорели живьем.

Городской штаб МПВО сразу по окончании налета направил на крекинг-завод все, что было под рукой, в том числе пожарные и аварийно-восстановительные формирования, бойцов Саратовского гарнизона. Но поначалу борьбу с огнем вели только сами рабочие. Часть персонала убежала, многие погибли, но оставшиеся на своих постах совершали поистине героические поступки. Большую выдержку и самоотверженность проявили мастера цехов завода Ильин и Чернов, начальники караулов военизированной пожарной охраны А. Сергеев и В. Денисов, пожарные Панфилов и Захаров (оба погибли при ликвидации очагов пожаров), тяжелое ранение получил помощник начальника команды Красновельмов, был контужен взрывом бомбы начальник цеха водоснабжения Савельев. Боец Конахин лично потушил более 20 мелких зажигательных бомб, начальник медико-санитарной службы завода Техтеева, несмотря на бомбежку, оказала помощь 6 пострадавшим[140].

Бомбардировке также подверглись станция Князевка, поселок Увек, железнодорожный мост через Волгу и деревня Нахаловка. Кроме того, несколько бомб упало на аэродром авиазавода № 292, расположенный на юго-западной окраине города. В результате были повреждены взлетно-посадочная полоса и 12 истребителей Як-1.

Части ПВО были ошарашены столь сильным ударом, и отбой «ВТ» был подан только в 5.30 утра. Советские ночные истребители совершили несколько боевых вылетов, но контакта с противником по-прежнему не имели. Основные очаги пожара были локализованы к 7.00, однако пламя по-прежнему полыхало в нефтеямах, и его тушили весь следующий день. Клубы черного дыма поднимались высоко в небо, и все жители Саратова понимали, что на крекинг-заводе им. Кирова случилось нечто страшное. Предприятие действительно было полностью разрушено. Человеческие жертвы тоже оказались большими. Всего от налета пострадали 200 человек, из них 129 погибли. Многие трупы невозможно было даже опознать[141].

А в Тацинской Эрнст Борманн оценивал результаты налета. Летчики сообщали об огромном пожаре, который было видно за многие километры от цели, при этом все бомбардировщики вернулись на свои аэродромы. Тогда, предположив, что с нефтеперегонным заводом покончено, командование эскадры решило напоследок разбомбить еще и Увекскую нефтебазу, расположенную в двух с половиной километрах южнее Саратова. В воздух поднимаются «Юнкерсы» из III./KG76 гауптмана Хайнриха Швайкхарта.

На командном пункте ПВО в Саратове полковник Антоненко вновь получает донесение о приближении с юга немецких самолетов. Тяжело вздохнув, он отдает приказ снова дать сигнал «Воздушная тревога» и одновременно звонит на аэродром Анисовка, приказывая ночным истребителям подняться в воздух. Вскоре по слегка освещенной полосе мчатся два Як-1 командира эскадрильи 586-го иап ПВО Евгении Прохоровой и ее ведомой лейтенанта Валерии Хомяковой. Набирая высоту, они летят в сторону южной окраины Саратова. Внизу виднелась широкая полоса реки и вдоль нее затемненный город. Небо прорезали трассеры снарядов зенитной артиллерии и тонкие лучи прожекторов. Затем в районе крекинг-завода появились вспышки разрывов.

Направив свой истребитель в район южнее Саратова, Валерия Хомякова внимательно всматривалась в темное небо и вдруг увидела прямо перед собой в перекрестии прожекторных лучей черный силуэт двухмоторного бомбардировщика[142]. Это был Ju-88A-4 «F1+HR» командира 7-й эскадрильи KG76 оберлейтенанта Герхарда Маака. В 22.10 Хомякова приблизилась к нему и дала очередь, целясь по кабине. Бортстрелок «Юнкерса» ефрейтор Фридрих Бренгер, видимо, был застигнут врасплох и с опозданием открыл ответный огонь, но безрезультатно. Вслед за этим самолет резко накренился влево и перешел в беспорядочное пикирование. Хомякова некоторое время преследовала его, но, опасаясь столкновения с землей, вскоре выровняла машину. Впоследствии летчица утверждала, что гонялась еще за двумя «Юнкерсами», но «подвели прожектористы, слишком рано гасившие свои приборы». Прохорова также заявила о контакте с противником, но на ее Як-1 отказало вооружение. Немецкие экипажи, несмотря на ночное время, видели атаки советских истребителей и падение самолета своего товарища, после чего даже составили отчет о тактике русских в этом бою.

Самолет, сбитый Хомяковой, на следующее утро был обнаружен в степи около деревни Квасниковка, в 10 километрах юго-восточнее Саратова. На место падения вместе с летчицей выехал командир авиадивизии М. Нога. Оказалось, что весь экипаж погиб, видимо не успев выпрыгнуть из отвесно падающего самолета. И хотя, по словам летчицы, «картина произвела на нее тяжелое впечатление», она не побрезговала забрать с трупов парашюты «для пошива белья», а потом поехала в часть праздновать победу с водкой и арбузами[143].

Поскольку этот «Юнкере» стал первым германским самолетом, сбитым истребителем в районе Саратова, к тому же сбитым женщиной, этот факт привлек к себе огромное внимание. Было объявлено, что «сбитый гитлеровский офицер Г. Маак руководил налетами на Саратов». Хомякова получила денежную премию в 2000 рублей, ей срочно присвоили звание старшего лейтенанта и назначили командиром третьей эскадрильи полка.

Командование люфтваффе не без оснований оценило рейды KG76 на Саратов как успешные, а германское радио официально объявило, что «немецкие летчики полностью разрушили крупнейший в России нефтеперерабатывающий завод».

Сумма ущерба была впоследствии оценена государственной комиссией в 25,5 миллиона рублей. 25 сентября Саратовский городской комитет обороны принял специальное постановление «О ликвидации разрушений на заводе имени С.М. Кирова». Несмотря на героические усилия коллектива завода, личного состава формирований МПВО, солдат Саратовского гарнизона, восстановить предприятие не удалось до конца 1942 года. Хотя формально считалось, что завод «мог работать» уже с 1 октября, неповрежденных емкостей для нефтепродуктов практически не осталось, что делало нефтеперегонку невозможной. В итоге продукция с крекинг-завода не поступала ни в октябре, ни в ноябре. Часть заказов пришлось в срочном порядке разместить на других предприятиях Поволжья. Так, нефтеперегонный завод № 2 «Нефтегаз» в Горьком получил задание выработать до конца года 10 000 тонн дизельного топлива и 1000 тонн мазута.

Всего с 16 по 25 сентября 4-й воздушный флот совершил 9746 самолето-вылетов. Как и во время штурма Севастополя, многие летчики выполняли по 4–5 вылетов в день и более. В результате получалось, что даже при небольшом количестве наличных боеготовых машин люфтваффе постоянно висели в воздухе над Волгой. Тот же гауптман Бётхер за указанный период 15 раз поднимался в воздух, атакуя разные цели в самом Сталинграде и его окрестностях.

Погоня за четырьмя зайцами

В то время как бомбардировщики и штурмовики 4-го воздушного флота утюжили Сталинград и его окрестности, 20 дивизий группы армий «А» продолжали операции на Северном Кавказе. Поскольку общий фронт здесь составлял уже около 500 километров, Листу с конца августа пришлось проводить разрозненные операции на разных направлениях. 1-я танковая армия наступала к Тереку, к нефтяным месторождениям в Чечне, а 17-я армия Руоффа продвигалась к Черноморскому побережью. 5-й армейский корпус наступал на Новороссийск, а две дивизии 49-го горного корпуса – на Туапсе и Сухуми.

Этих сил было явно недостаточно для достижения такого количества целей. Однако советская оборона вроде бы развалилась, да и войск к северу от Кавказа как бы не должно было быть. Посему командованию вермахта казалось, что 20 дивизий вполне достаточно. Возможно, если бы их все также поддерживали штурмовики и бомбардировщики, так бы оно и было. Но теперь подразделениям Листа приходилось идти вперед, не рассчитывая на люфтваффе.

Последствия этой авантюрной стратегии не заставили себя долго ждать. Уже в последнюю неделю августа темпы наступления группы армий «А» резко снизились. А к началу осени и вовсе сократились до 3–4 километров в день. Мало того что местность становилась все труднодоступнее, так еще и советское сопротивление неожиданно возросло. Увидев, что небо очистилось от самолетов с крестами, советские солдаты, еще вчера бежавшие отовсюду, теперь воспрянули духом. Кроме того, поставки топлива стали все хуже и хуже, особенно после того, как Рихтхофен лишил Пфлюгбейля всех транспортных самолетов.

Тем не менее немцам удавалось добиваться отдельных успехов. 1-й и 4-й батальоны горных стрелков захватили несколько перевалов на высоте 3000 метров. А 21 августа один отряд даже установил знамя со свастикой на Эльбрусе, самой высокой горе Кавказа. Карабкаясь по обрывистым горным путям почти 200 километров, горным войскам удалось перебраться на южные склоны горного хребта в 20 километрах от Сухуми. Впереди лежала прибрежная равнина, а за ней Черное море. Оборудовав позиции, горные стрелки ожидали боеприпасов и подкреплений, сброшенных с самолетов, но в данный момент им некому было помочь. Итальянский альпийский корпус, который также планировалось использовать здесь, вообще застрял в 1000 километрах к северу.

Не лучше обстояли дела и на других участках. Из-за острой нехватки топлива и 40-й танковый корпус генерал-лейтенанта Швеппенбурга застрял на берегу Терека. На его южном берегу окопались войска советских 9-й и 44-й армий. Форсировать Терек и занять Грозный можно было, как это недавно бывало в Ростове, за 2–3 дня, если бы наступающим войскам оказывалась такая же авиационная поддержка. К тому же советские самолеты, базировавшиеся на аэродромах вокруг Грозного, начали бомбить танкистов и возводимые ими понтонные мосты через реку.

В ответ на просьбы Швеппенбурга Пфлюгбейль направил к Тереку только III./JG52 майора Гордона Голлоба, которая по состоянию на 20 августа располагала 43 Bf-109, из которых только 28 находились в исправном состоянии. Впрочем, и этой авиагруппе хронически не хватало топлива и патронов. Так что впервые с начала операции «Блау» советским ВВС удалось добиться господства в воздухе хотя бы на одном участке.

«В секторе фронта в районе Терека у нас было не более четырех самолетов в оперативной готовности в любой момент времени, – вспоминал потом Голлоб. – Нам не хватало самолетов, нам не хватало топлива и боеприпасов. Мы вынуждены были действовать мелкими группами, чтобы поддерживать боеготовность, а также для того, чтобы иметь возможность еще и вести разведку перед линией фронта». Тем не менее с 14 по 29 августа пилоты III./JG52 записали на свой счет 32 сбитых самолета[144].

2 сентября IL танковому корпусу все-таки удалось переправиться на южный берег Терека, однако последующее продвижение шло очень медленно.

Тем временем к концу августа румыны стремительной атакой овладели большей частью Таманского полуострова. Причем без поддержки люфтваффе, пользуясь только своей собственной авиацией. В частности, Анапа была захвачена в духе наполеоновских войн – стремительной кавалерийской атакой с саблями наголо. Все Азовское море оказалось в руках оси. В последние дни августа и в ночь на 1 сентября остатки советских войск прорвались через Керченский пролив на кораблях Азовской военной флотилии. По пути они подвергались атакам итальянских и немецких торпедных катеров, однако те, в отсутствие авиации, смогли нанести лишь минимальный ущерб. К тому же погода на море в эти дни была плохой. В результате большей части судов удалось достичь Новороссийска.

Сразу после этого в ночь на 2 сентября десантные баржи и паромы Зибеля начали переброску через пролив 3-й румынской горнострелковой и 46-й немецкой пехотной дивизий. В течение двух недель на Таманский полуостров было переправлено 30 605 солдат и офицеров, 13 254 лошади и 6265 автотранспортных средств.

Теперь получившая подкрепления 17-я армия Руоффа должна была взять Новороссийск, а затем продвигаться вдоль Черноморского побережья, захватывая одну военно-морскую базу за другой. Однако для этого у нее не было ни самолетов, ни зениток.

Тем временем, опомнившись после августовского бегства, эсминцы, крейсера и лидер «Харьков» провели операцию по переброске подкреплений и вооружения из Поти в Туапсе и Геленджик. Немногочисленные бомбардировщики и штурмовики IV авиакорпуса провели несколько ночных налетов на гавань Геленджика, пытаясь сорвать разгрузку. Задача была выполнена лишь частично. Советские войска не успели создать прочную оборону на подступах к Новороссийску, и 6 сентября передовые части 17-й армии ворвались в порт, и после четырехдневных боев город пал. Однако 47-я армия генерала Котова сумела закрепиться на высотах за портом.

С ходу прорваться через горы к Туапсе немцам также не удалось. Командующий группой армий «А» Лист предлагал из-за нехватки сил решать поставленные задачи последовательно и сосредоточить все горнострелковые части в этом районе. Однако фюрер требовал наступать по всему фронту. В итоге в начале сентября наступление на Северном Кавказе фактически застопорилось на всех направлениях.

Гитлер искренне не понимал, почему после ошеломляющих июльских и августовских успехов, когда казалось, что Кавказ уже почти в его руках, спустя всего две-три недели группа армий «А» оказалась вообще неспособна наступать. «Виновными» в этом провале оказались фельдмаршал Лист и начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер, которые поочередно были отправлены в отставку.

Гитлер сам, «по совместительству», стал командующим группой армий «А». Под его нажимом во второй половине сентября войска оси немного поднажали. На левом фланге 1-я танковая армия значительно расширила плацдарм на южном берегу Терека, а на правом 17-я армия немного продвинулась в направлении Туапсе. Однако все это скорее напоминало позиционную войну, чем наступление со стратегическими целями.

Тень люфтваффе над Казахстаном

К многочисленным целям, по которым наносили удары двухмоторные бомбардировщики VIII и IV авиакорпусов, в конце августа добавилась еще одна. Это железнодорожная магистраль Урбах – Астрахань, проходящая с севера на юг вдоль восточного берега Волги. Эта транспортная артерия имела огромное стратегическое значение. По ней на север шли эшелоны с кавказской нефтью, а также составы с американской и английской техникой, поставляемой по программе ленд-лиза через Иран. По этой же железной дороге в Сталинград перебрасывались подкрепления, которые затем переправлялись через Волгу с восточного берега.

Первые авиаудары по магистрали были нанесены 25–28 августа «Хейнкелями» из KG55 «Грайф». С начала сентября немецкие бомбардировщики стали совершать практически беспрерывные налеты. К примеру, 5 сентября «Юнкерсы» из II./KG76 бомбили станции Харабали, Тамбовка и Хошеутово, нанеся им большие повреждения. В ходе этого вылета пропал без вести Ju-88A командира 5-й эскадрильи гауптмана Рудольфа Шмидта, видимо подбитый зенитным огнем и упавший где-то на советской территории. Вечером 9 сентября бомбежке подверглась железнодорожная станция Богдо, пострадали около 100 человек, загорелись цистерны с нефтепродуктами и бензином. Из-за того, что железнодорожная линия не была прикрыта средствами ПВО, движение составов прекратилось на длительное время.

На участке между станциями Урбах и Эльтон, частью проходящему по территории Казахской ССР, немецкие самолеты-разведчики появлялись иногда до 10 раз за сутки, постоянно контролируя движение поездов. А над станцией Баскунчак группы ближней разведки установили своего рода «дежурство». Рано утром высоко в небе начинал кружить одиночный FW-189. Зенитчики, прикрывавшие станцию, вели отчаянный огонь, но снаряды взрывались значительно ниже самолета. Затем «Рама» улетала, и тотчас ей на смену приходила другая, продолжавшая наблюдение. И как только на станции появлялся эшелон, экипаж по радио сообщал о нем на аэродромы бомбардировочной авиации, и уже вскоре над Баскунчаком появлялись вездесущие «Юнкерсы». Если в момент атаки эшелон находился непосредственно на станции, то первые Ju-88 бомбили выходные пути, блокируя состав, а затем остальные самолеты наносили удар уже по самому поезду.

В приказе по войскам Сталинградского фронта от 8 сентября 1942 года отмечалось: «На участке железной дороги Красный Кут – Астрахань – Верхний Баскунчак – Сталинград авиация противника беспрерывно держит под воздействием эшелоны с войсками и воинскими грузами, идущими для Сталинградского фронта, этим самым срывая плановость оперативных перевозок и нанося большие потери в живой силе и материальных ресурсах»[145]. В целях обеспечения перевозок командованием фронта приняты были меры по усилению ПВО. Для отражения налетов вражеской авиации дополнительно выделены 90 истребителей, из них 60 для патрулирования на участке Красный Кут – Астрахань и 30 – на участке Верхний Баскунчак – Сталинград, 6 батарей 85-мм орудий, 2 батареи 37-мм орудий, 8 бронепоездов, 4 пулеметных взвода. Однако все это не могло остановить бесчинства люфтваффе.

Налетам подвергались не только сама железная дорога, но и прилегающие населенные пункты. В казахских поселках Орда и Джаныбек в результате авиаударов погибли сотни мирных жителей, были уничтожены практически все дома и хозяйственные постройки. В Джаныбеке от прямого попадания авиабомб полностью сгорел госпиталь, раненые красноармейцы прыгали из окон, пытались спускаться по водосточным трубам, те же, кто не мог ходить, отчаянно ползли подальше от огня, но спаслись далеко не все. Пострадали даже сельскохозяйственные угодья в Казахстане. 12 и 13 сентября германские бомбардировщики сбросили несколько сотен зажигательных бомб разного калибра на поля колхозов «Алгаба» и «Жана Турмыс» Джаныбекского района. В результате сгорели 38 000 гектаров сенокосных угодий и кошары для скота. Местные жители по полдня отсиживались в вырытых щелях и траншеях.

Особенно трудно приходилось железнодорожникам. Из-за того, что днем люфтваффе полностью господствовали в воздухе, они вынуждены были ремонтировать пути ночью, в темноте. Каждый день из строя одновременно выходило множество участков, находящихся на большом расстоянии друг от друга, что сильно затрудняло работу. Людей катастрофически не хватало, поэтому к работам привлекалось местное население, в том числе женщины и дети. Техника и стройматериал также имелись лишь в ограниченном количестве, посему качество ремонта оставляло желать лучшего. Из-за нехватки времени на засыпку воронок железнодорожники восстанавливали пути зигзагами, просто обходя рытвины и ямы, а также скопления сгоревших вагонов и цистерн. Когда холодная сентябрьская ночь заканчивалась, все начиналось сначала.

Вот как о сложной напряженной работе по перевозке железнодорожных грузов вспоминал железнодорожник М.В. Кошманов: «Немецкие самолеты-разведчики держали каждый поезд под наблюдением, и достаточно было из Астрахани выйти наливному составу, как на подходе к Верхнему Баскунчаку он подвергался бомбежке. Надо было искать выход. Посоветовались с диспетчерами и решили днем составы с наливными емкостями останавливать и пропускать через Верхний Баскунчак вагонами вперед. Таким образом, мы хотели ввести в заблуждение вражеских воздушных разведчиков».

Обратив внимание, что немецкие самолеты в первую очередь охотятся за нефтеналивными составами, железнодорожники стали обшивать цистерны досками, маскируя их под обычные вагоны, под платформы с лесом. Вдоль путей были вырыты капониры, в которых находились трактора и другая техника для быстрого растаскивания сгоревших вагонов. Но пробки все равно возникали. Никакого способа связи со станциями не было. Машинистам выдавали предупреждения, что впереди отправлен поезд с интервалом в 10 минут, и паровозные бригады обеспечивали безопасность движения своей бдительностью, а порой и ценой своей жизни. В дальнейшем для сопровождения нефтеналивных составов были сформированы подвижные противопожарные группы. В состав почти каждого эшелона включались один-два пожарных вагона и цистерна с водой.

Но помимо больших потерь возникала еще одна существенная проблема. До начала бомбежек движение эшелонов осуществлялось участками по 80–100 километров, именно такое расстояние мог без дозаправки водой и углем преодолеть паровоз. Далее на участковой станции он отцеплялся от состава и переходил на другой путь, а эстафету принимал заправленный паровоз. Первый же, пополнив запасы, прицеплял состав, следующий в обратном направлении, и вел его до следующей участковой станции. Постоянные бомбардировки нарушили этот порядок. Участковые станции были разрушены, резервуары с водой разбиты, уголь сгорел. В этих условиях приходилось включать в состав эшелона два-три, а иногда и пять полностью заправленных паровозов, которые почти безостановочно вели поезда от Астрахани до станции Урбах около Саратова. Кроме того, дополнительно прицеплялись вагоны с углем, а также платформы с зенитками. Все это значительно увеличило размеры эшелонов, превратив их фактически в огромные железнодорожные караваны.

Значительно сократилась скорость движения. В сентябре, а потом и в октябре на участке от Астрахани до Саратова поезда преодолевали за сутки не более 30–40 километров, а на участке Баскунчак – Эльтон и того меньше. При этом простои на узловых станциях, несмотря на отчаянные усилия железнодорожников, доходили до 7 суток. В районе Саратова, Энгельса и Аткарска к 22 сентября скопились 5124 вагона, в том числе около 1000 с воинскими грузами, еще 2700 вагонов находились «в движении», переползая от станции к станции с черепашьей скоростью[146].

К октябрю 1942 года в Советском Союзе наконец начала ощущаться нехватка нефтепродуктов. Первыми забили тревогу нефтеперерабатывающие заводы в Уфе, Сызрани, Горьком и Константинове. Планы завоза сырья не просто не выполнялись, а создавалось впечатление, что поступление нефти скоро вообще прекратится. Если в сентябре еще худо-бедно прибывало 30–40 процентов положенного количества, то в октябре – всего 25 процентов.

Электростанции и котельные в спешке переводились с мазута на более дешевое топливо, в основном на торф. В частности, Горьковский горкомитет обороны еще 27 сентября рассмотрел вопрос о скорейшем переводе на торф ТЭЦ автозавода им. Молотова. Понятно, что КПД этого «подножного» топлива оставлял желать лучшего, но тревожные сводки с нефтебаз показывали, что мазут скоро вовсе иссякнет. Тысячи крестьян в приказном порядке отрывались от своей основной деятельности и отправлялись на торфяники для его заготовки.

Наркомат нефтяной промышленности требовал от железнодорожников любой ценой вывозить нефтепродукты из Астрахани, однако на дороге творился настоящий ад. Германские бомбардировщики каждый день атаковали станции, разрушали полотно, бомбили эшелоны. Пожары практически не прекращались, над степью постоянно висел черный смог.

3 октября железную дорогу бомбили Не-111 из II./KG27 «Бёльке». «Это был мой первый вылет к железнодорожной линии на реке Волга, ведущей от Астрахани за Сталинградом. Английские поставки для русских из Персии шли через эту линию, – вспоминал один из пилотов 6-й эскадрильи. – Подход к цели при ясной погоде на высоте 2000 м, в абсолютном радиомолчании. Я нахожусь в середине строя, сбрасываем бомбы все одновременно. А у меня застряла бомба! Я говорю о BzB[147]. Я не получаю ответ, хотя все слышали меня. Теперь я отворачиваю вниз от строя и сбрасываю последнюю бомбу рядом с железнодорожным вокзалом. На горизонте подразделение маневрирует, ожидая меня. Вскоре я возвращаюсь в строй на мое место! Каждый должен был уступить мне дорогу.

После посадки я получил толстую «сигару» от командира группы и 100 рейхсмарок штрафа, а также письменное взыскание. Я подвергал всю группу опасности моим разговором, потому что в этом районе были русские истребители на английских машинах. Но нам повезло»[148].

Через три дня станцию Эльтон вновь атаковали 12 пикирующих бомбардировщиков. Эльтону вновь были причинены значительные разрушения. От самого поселка к тому времени уже практически ничего не осталось, были разрушены и сожжены все административные здания, жилые дома и хозяйственные постройки. Вокруг изрытой воронками станции валялись горы разбитых вагонов, сгоревших грузов, американской техники, вся местность была залита нефтепродуктами. Запасных рельсов и шпал катастрофически не хватало, почти все трактора вышли из строя. Но железнодорожники все же каким-то чудом восстанавливали пути, и в течение суток движение частично возобновлялось. Однако на следующий или же через один день следовал очередной налет, и все приходилось начинать сначала.

8 октября в 6.10 по берлинскому времени с аэродрома Миллерово взлетели «Хейнкели» из II./KG27 «Бёльке». Их целью снова была железная дорога Астрахань – Урбах. Пройдя над Волгой, бомбардировщики по привычному маршруту направились дальше в сторону Казахстана. Один из летчиков 5-й эскадрильи впоследствии писал в рапорте: «Мы летели справа в составе звена, когда заметили русского. Он летел некоторое время рядом с нашей «колонной», но мой пулемет MG не стрелял. Русский сначала сделал знак рукой, потом начал смеяться, показывая на нас. Через несколько минут, резко развернувшись, он стремительно бросился на нас, словно сумасшедший. Мы после определенного бездействия постарались отвернуть от него, выполнив дикий вираж, чтобы не стать хорошей целью для русского. Потом русский подошел с другой стороны и на большой скорости ударил левый самолет звена». Этим самолетом оказался Не-111Н-6 W.Nr.7121 «1G+BC» фельдфебеля Герхарда Дайнхарда. После тарана бомбардировщик потерял управление и упал в 20 километрах южнее станции Михайловка. Весь его экипаж пропал без вести. Остальные «Хейнкели» продолжили полет и успешно атаковали свою цель[149].

11 октября в сторону станции Эльтон над степью в очередной раз пролетели 12 «Юнкерсов». При этом их курс пересекся с Илами из 505-го шап, совершавших над степью учебные полеты. Увидев самолеты противника, идущие ровным строем на высоте 3000 метров, командир полка майор Л.K. Чумаченко решил попытать счастья и атаковать бомбардировщики. Вскоре Ил-2 пристроился в хвост к одному из Ju-88. Бортстрелки открыли шквальный огонь, но сбить бронированный штурмовик оказалось делом сложным. В итоге атака оказалась успешной и один «Юнкере» задымил, стал снижаться и вскоре совершил посадку недалеко от советского аэродрома. Немецкие летчики попытались скрыться, но были окружены связной ротой 505-го шап и попали в плен.

Однако остальные бомбардировщики продолжили полет к цели и сбросили на нее фугасные и осколочные бомбы. В результате станция Эльтон была в очередной раз выведена из строя. Огромные пробки из сотен вагонов и цистерн тянулись на сотни километров, и сверху движение по этой железной дороге казалось просто невозможным. Однако командование VIII авиакорпуса люфтваффе продолжало регулярно посылать «Юнкерсы» и «Хейнкели» за Волгу. При этом стратегические удары чередовались с беспокоящими действиями одиночных бомбардировщиков. Так, 13 октября Не-111 «1G+FR» из III./KG27 «Бёльке» совершил дальний рейд на восток от Сталинграда. В ходе его экипаж повредил небольшой корабль на Волге, а также атаковал поезд, который в результате обстрела сошел с рельсов.

В 12.00 18 октября 9 Ju-88 из KG76 совершили налет на станцию Чапчачи, сбросив на нее 90 фугасных и осколочных бомб. В результате были разрушены 3 здания, водяной резервуар для паровозов, 20 звеньев пути, порваны электрические и телефонные линии связи, сгорели 22 железнодорожные цистерны и 2 платформы. Пожар продолжался в течение суток.

23 октября степь за Волгой снова наполнилась гулом авиационных моторов. «В этот день 8-я эскадрилья вылетела во главе с «1G+LS» командира эскадрильи гауптмана Кюеднау атаковать поезда около озера Эльтон, – писал в рапорте В. Хартл, находившийся на самолете-лидере в качестве бортрадиста. – По этой железной дороге Саратов – Астрахань русские доставляли подкрепления и снабжение в Сталинград. Этот налет на железнодорожные станции и поезда проводился на относительно большой высоте 7 машинами.

На обратном пути нас атаковали 3 истребителя МиГ. Один из них напал на нашу командирскую машину и тут же попал в зону заградительного огня других Не-111. После того как весь мой экипаж изо всех сил стал кричать: «Стрелять! Стреляйте! Стрелять!» – я подпустил охотник на дистанцию около 50 м, а затем выстрелил весь барабан в двигатель МиГа. Внезапно из него вырвался черный шлейф дыма, и он пролетел среди нас.

Никто из нас во время боя не видел, кому именно принадлежала эта победа. Позже ее признали за мной. Документы для этого было так трудно оформить, что командир в шутку сказал: «Хартл, сделайте мне одолжение и не сбивайте больше русских!»[150]

В течение 24 октября германская авиация одиночными самолетами и группами по 6–10 самолетов наносила бомбовые удары по населенным пунктам Юста, Шамбой, Давена. На железнодорожную станцию Верблюжья были сброшены 32 фугасные и осколочные бомбы, а на станцию Досанг – 36 бомб. При этом истребительная авиация 102-й иад ПВО, базирующаяся в Астраханском крае, произвела 5 самолето-вылетов на прикрытие железной дороги Астрахань – Досанг и шоссе Астрахань – Красный Худук. В 8.40 в районе Сероглазово летчики двух Як-1 увидели группу из 8 Ju-88, направлявшуюся на бомбардировку железной дороги в районе Астрахани, однако в бой вступать побоялись и отвернули в сторону, позволив немцам спокойно атаковать свои цели.

Потери поездов были огромны, но движение все же оставалось достаточно интенсивным. Это оказалось возможным лишь благодаря нечеловеческим усилиям железнодорожников. На самых опасных участках эшелоны сопровождали специальные аварийные команды. Гоняя на грязных запылившихся полуторках по степи, объезжая многочисленные воронки и озера разлившейся нефти, они мчались к очередному разбомбленному участку дороги и ликвидировали последствия налетов, растаскивали горящие вагоны, спешно восстанавливали поврежденные пути. Зачастую изрешеченные пулями и осколками цистерны и паровозы спасали методом забивания деревянных пробок в отверстия и, кое-как подлатав, отправляли дальше. Нередко ремонтникам приходилось занимать место погибшего машиниста в кабине паровоза и вести его дальше. Убитых хоронили прямо возле полотна в воронках от бомб, присыпая трупы землей и песком.

Но самое удивительное, что по железной дороге продолжали двигаться не только эшелоны с нефтью и воинские составы, но и пассажирские вагоны.

С.Г. Антонов вспоминал: «Мы ехали по железной дороге в сторону Саратова. Ощущение было такое, что эшелон движется по тоннелю, так как справа и слева непрерывными рядами громоздились остовы сгоревших вагонов и цистерн, в вагоне было все время темно. Первый день пути прошел спокойно, а вот на второй наш поезд в районе станции Богдо попал под бомбежку. Высунувшись из окна, я отчетливо видел два двухмоторных самолета, пикировавшие прямо на нас! Неподалеку раздались взрывы, и поезд остановился, люди бросились в стороны. А немцы развернулись и стали обстреливать нас из пулеметов. Мне запомнилась девушка, прошлой ночью родившая ребенка прямо в вагоне. Во время налета она погибла…»

Машинист Сергей Веревейкин, в конце октября впервые отправившийся в рейс из Саратова в Астрахань, вспоминал: «Уже после станции Палласовка я увидел десятки разбитых вагонов, брошенных паровозов, стоявших вдоль полотна. Но пейзажи, открывшиеся дальше, были поистине ужасными. Станция Эльтон представляла собой сплошные развалины, не было видно ни одного уцелевшего дома или сарая, кругом зияли воронки, кучами валялись обломки вагонов, колеса, рядами стояли обгоревшие и дырявые, как решето, цистерны. Скорость движения была черепашьей, и дальше все 120 км до Баскунчака я только и видел сгоревшие поезда, разлитую нефть, горы искореженных рельсов, стертые с лица земли станции. Все это было ужасно»[151].

Фактически вся степь на протяжении 600 километров от Палласовки до Астрахани превратилась в огромное кладбище поездов. Только на станцию Баскунчак в течение октября немецкие самолеты сбросили 1374 авиабомбы разных калибров!

Город, которого нет

В конце сентября казалось, что битва за «крепость» Сталинград идет по севастопольскому сценарию и близится к финалу. 26-го числа немецкие войска захватили административные здания в центра города. «После полудня немецкий военный флаг развевается над зданиями большевистской партии, – записал в дневнике Рихтхофен. – Половина города в руках немцев».

Экипажи «Штук» выполняли по нескольку вылетов в день. «Это означало, что нам нужно для каждого вылета на все про все не более 45 минут, включая руление на старт, взлет, полет к цели, подъем на высоту 4000 метров, обнаружение цели, пикирование для бомбового удара, полет на малой высоте, посадку, рулежку на стоянку, – вспоминал майор Пауль-Вернер Хоццель, командир StG2 «Иммельманн». – Затем новая загрузка, короткий технический ремонт – еще 15 минут. Из-за непосредственной близости противостоящих сил воздушные атаки на вражеские позиции всегда были сложными. Подробные аэрофотоснимки позволяли идентифицировать почти каждое здание (те, которые все еще стояли, во всяком случае), так что инстанции, осуществлявшие взаимодействие между войсками и авиацией, могли направлять пилотов «Штук», также имевших подробные карты их целей. Главное было не ударить по собственным войскам, часто находившимся в соседних зданиях или в нескольких десятках метров от цели. Пилоты были гораздо более осторожными, чем обычно, чтобы положить их бомбы точно на цели, и всегда стремились точно определить позиции немецкой пехоты»[152].

1-я эскадрилья KG 100 «Викинг» тоже неустанно бомбила позиции советских войск в городе. 25 сентября гауптман Бётхер сбросил на Сталинград бомбу SC1800. Затем утром 27 сентября в ходе своего 375-го боевого вылета снова «доставил» такую же фугаску. В 7.20–8.52 следующего дня командирский «Хейнкель» высыпал на Сталинград несколько фугасных бомб. 29-го числа Бётхер бомбил город дважды.

2 октября, когда, по мнению Рихтхофена, «ничего особенного не произошло», двухмоторные бомбардировщики и «Штуки» в сочетании с огнем зенитной артиллерии нанесли удар по заводу «Красный Октябрь». После огненного смерча 23 августа в некоторых уцелевших баках каким-то чудом остался мазут, и на берегу вновь вспыхнул сильный пожар. Пылающие нефтепродукты огненной рекой устремились в овраг и далее на берег Волги, охватывая медпункты, узел связи и блиндажи. Черный дым заволок штаб 62-й армии, где едва не погиб генерал Чуйков. Погибли десятки раненых, не способных самостоятельно передвигаться. Одновременно с этим «Хейнкели» из 1-й эскадрильи KG100 «Викинг» сбросили на тракторный завод и прилегающие развалины бомбы SC1000. На следующий день Бётхер совершил два вылета и каждый раз сбрасывал по одной SC1000 и SC250. В результате одного из попаданий было полностью уничтожено одно из фабричных зданий. 4 октября три вылета с такой же «коллекцией». При этом во всех случаях над целью отмечался огонь зенитных батарей, расположенных на восточном берегу Волги. А 5 октября в ход пошли уже осколочные бомбы SD1400[153].

Положить бомбы, не задев свои войска, для двухмоторных бомбардировщиков было делом особенно сложным.

«В качестве бортмеханика я в экипаже оберлейтенанта Питера Лaaca летел из Курска на первую бомбардировку Сталинграда, – вспоминал X. Берхренс из 6-й эскадрильи KG27. – Мы атаковали плацдарм русских на западном берегу. При подходе к району Сталинграда мы были проинформированы по радио из расположения нашей цели, которая ранее не была точно известна. При подходе к цели нас возглавлял лидер под кодовым названием «Отец» для точного целеуказания. Соответственно, мы сбрасывали наши бомбы, зная точный «адрес». При отходе после бомбардировки «Отец» поблагодарил нас и объявил, что бомбы попали точно в цель»[154].

3 октября Рихтхофен в сопровождении Ешоннека прибыл в штаб 51-го армейского корпуса, где они встретились с его командиром генерал-майором Зайдлиц-Курцбахом и Паулюсом. В итоге решили, что «успех гарантирован, но только с приходом подкреплений». В тот же день Рихтхофен заявил Ешоннеку, что не все дело в отсутствие ясной цели наступления. 4-й воздушный флот не может беспрерывно бомбить развалины Сталинграда, в то время как часть сил постоянно приходится отвлекать на помощь 17-й и 1-й танковой армиям. «Мы просто не можем идти в наступление везде одновременно», – сказал он. Рихтхофен настаивал на том, что операции нужно проводить последовательно. Начальник Генерального штаба люфтваффе в целом согласился с этими доводами, отметив, что «прежде всего мы должны закончить то, что начали, особенно в Сталинграде и Туапсе».

Однако сил для того, чтобы «заканчивать», оставалось все меньше. Еще 28 сентября на отдых в Германию убыла потрепанная III./KG51, 5 октября специализированная авиагруппа III./KG4 майора Вернера Клосински отправились в Южную Италию, чтобы участвовать в снабжении танковой армии «Африка», а на следующий день в «отпуск» отправилась и I./KG51. Взамен этих частей с севера на аэродром Морозовская были переброшены штабное звено, первая и третья группы эскадры KG1 «Гинденбург» под командованием майора Хайнриха Лay. Теперь на сталинградском направлении действовали 10 бомбардировочных групп: I. и III./KG1,I. и III./KG27, II. и III./KG55, KG76 в полном составе, а также I./KG100. Половина из них имела на вооружении Не-111, а половина – Ju-88. Они по-прежнему совершали налеты на Сталинград, атаковали переправы через Волгу, железную дорогу Урбах – Астрахань, речные суда и другие объекты.

Силы штурмовой авиации были представлены четырьмя авиагруппами (II./StGl, StG2), имевшими на вооружении самолеты Ju-87 «Штука», и двумя авиагруппами непосредственной поддержки войск (I. и II./Sch.Gl), летавшими на Bf-109E-7, бипланах «Хеншель» Hs-123 и двухмоторных штурмовиках Hs-129.

Несмотря на ожесточенные немецкие атаки в течение сентября и начала октября, половина Сталинграда к середине осени еще находилась в руках советских войск. 62-я армия контролировала в северной части города большой плацдарм, длиной около 10 километров и шириной около трех. Центром обороны стали растянутые вдоль берега Волги полуразрушенные корпуса крупнейших заводов. Между тем решимость фюрера полностью очистить берег Волги от русских отнюдь не ослабела. Генерал Паулюс получил приказ готовить новое наступление. Люфтваффе должны были в очередной раз поддержать сухопутные войска.

С 6 по 14 октября в Сталинграде наступила, по выражению Рихтхофена, «абсолютная тишина». В это время 6-я армия получала подкрепления и перегруппировывала свои силы. А 4-й воздушный флот ненадолго получил возможность сконцентрировать практически все свои силы, включая основную часть VHI авиакорпуса, на Кавказе.

15 октября Рихтхофен вылетел в гауптквартиру Гитлера «Вервольф», где продемонстрировал тому фотографии разрушенного Сталинграда и опустошенных пригородов. А заодно пожаловался на Паулюса, Гота, Геринга и других. «Он был особенно благосклонен со мной», – писал в дневнике Рихтхофен. Фюрер внимательно выслушал и одобрил его оперативные планы, а также его оценку обстановки. Попутно Гитлер выразил свое беспокойство по поводу медленного наступления на Кавказе. «Фюрер яростно проклинает Листа, – констатировал Рихтхофен, добавив: – Справедливо». В тот же день он встретился и с Герингом, который сказал ему, что Гитлер планировал назначить Рихтхофена командующим группой армий «А», однако после некоторых размышлений решил, что тот будет более ценным как авиационный командир. Рейхсмаршал был в восторге от деятельности 4-го воздушного флота и пообещал Рихтхофену фельдмаршальский жезл, как только падет Сталинград[155].

Во время этого короткого затишья боев в Сталинграде советская авиация оказалась не в состоянии переломить ситуацию. «В утренние часы русская авиация проявляла слабую активность на северном фланге 6-й армии и над Сталинградом, – сообщала 10 октября боевая хроника III./JG3. – После обеда русские авиационные части проявляли себя очень слабо… Мы доминируем в воздушном пространстве над Сталинградом». Оставался лишь вопрос, надолго ли хватит этого «доминирования»…

Глава 5

ПОСЛЕДНИЙ РЫВОК В НИКУДА

«Преследование в горных ущельях»

На протяжении первых трех недель сентября половина всех самолето-вылетов IV авиакорпуса пришлась на разведку и бомбардировку черноморских портов. 23 сентября 17-я армия по приказу Гитлера начала операцию «Аттика» – новое наступление на Туапсе. После этого Пфлюгбейль сосредоточил почти все свои силы в этом районе, чтобы поддерживать наступление 57-го танкового и 34-го армейского корпусов. Рихтхофен временно передал сюда несколько авиагрупп из Сталинградского сектора.

Однако операция все равно проходила со значительными трудностями. «Там крайне сложный рельеф местности для наступления», – сетовал командующий 4-м воздушным флотом за несколько дней до начала «Аттики». В древнем дубовом лесу пилотам «Штук» было очень сложно обнаружить линию фронта и разглядеть конкретные цели. Действие фугасных бомб даже крупного калибра в условиях густой растительности оказалось малоэффективным. Наступлению также мешали частые ливни. В итоге, как это нередко бывало в вермахте, цель оказалась совсем близка, но так и не была достигнута…

В начале октября Гитлер понял, что ему, скорее всего, не удастся захватить основные нефтяные месторождения до наступления зимы. Поэтому он приказал люфтваффе разрушить их вместе с прилегающими нефтеперегонными заводами[156].

Днем 10 октября все бомбардировщики 4-го воздушного флота участвовали в налете на Грозный. Впрочем, все – это не значит, что их было много. Рихтхофен начинал операцию «Блау» с 480 двухмоторными бомбардировщиками, из которых 323 были боеготовыми. Теперь флот располагал только 232 Не-111 и Ju-88, из которых лишь 129 (55 процентов) находились в боеготовом состоянии. Но Грозненскому нефтеперегонному заводу и прилегающим объектам хватило и этого.

Основная цель – ГНПЗ им. Ленина – являлась одним из старейших предприятий страны и одним из первых заводов по переработке нефтяного сырья. Построенный в 1895 году фирмой «Ахвердов и К°», он первоначально состоял из двух перегонных кубов, вырабатывавших дистиллят смазочных масел и битум. В годы индустриализации на месте маломощных кубовых батарей были построены высокопроизводительные установки для глубокого крекинга, а ассортимент продукции значительно расширился.

«Юнкерсы» и «Хейнкели» заходили на цель с юго-западного направления, ориентируясь по руслу реки Сунжа, на левом берегу которой на окраине города и находился нефтеперегонный завод. В налете участвовал и командир I./KG100 гауптман Бётхер. Согласно записям в его летной книжке, «Хейнкель» поднялся в воздух в 14.35, а вернулся на базу в 22.35 после семичасового полета. На нефтеперегонный завод Бётхер сбросил бомбы SCI 000 и SC500[157].

В результате бомбардировки вспыхнули нефтеперегонные установки, насосные станции, резервуары с нефтью и нефтепродуктами, а также ТЭЦ, всего свыше 200 объектов. Наиболее страшным оказался пожар в гигантском нефтяном амбаре, в котором находился 1 миллион тонн нефти! После попадания нескольких фугасных и тяжелых зажигательных бомб хранилище вспыхнуло. Горящая нефть из него потекла в город и Сунжу, расплавляя все на своем пути в бесформенную груду, словно вулканическая лава. Особенно сильно пострадал Сталинский район Грозного. Трамвайные рельсы и металлические опорные столбы гнулись и скручивались, как листья. При тушении огненной массы погибли сотни местных жителей и пожарных.

Цель была полностью уничтожена, причем столбы дыма, поднимавшиеся над столицей Чечено-Ингушской АССР, в течение нескольких дней не позволяли произвести аэрофотосъемку. «Дымовое облако по-прежнему поднимается на 5500 метров в высоту», – писал в дневнике довольный собой Рихтхофен на следующий день. Два дня спустя налет на Грозный повторился, но уже меньшими силами.

Грозненский апокалипсис стал предвестником нового наступления группы армий «А». Основное внимание 4-го воздушного флота также снова сместилось на Кавказ. 24 октября вся 76-я бомбардировочная эскадра оберста Борманна перелетела с аэродрома Тацинская в Армавир, в 350 километрах к югу. На следующий день здесь же приземлились «Юнкерсы» из II./KG51. В то же время III./KG55 перебазировалась в Крым для участия в налетах на черноморские порты Туапсе, Поти и Сухуми.

25 октября 1-я танковая армия начала наступление на Орджоникидзе. Его поддерживали 90 бомбардировщиков, в том числе II./KG51. Наиболее сильные авиаудары были нанесены по позициям советской 295-й стрелковой дивизии и командным пунктам. В результате был разрушен КП 37-й армии и узел связи. 26-го числа II. и III./KG27 совершили массированный налет на Нальчик, причинив городу большие разрушения. Вскоре он был занят 13-й танковой дивизией и румынскими горными подразделениями, которые разгромили несколько советских дивизий и взяли 7000 пленных.

28 и 29 октября из-за сильного тумана действия бомбардировщиков в районе Северной Осетии стали невозможны, поэтому «Юнкерсы» и «Хейнкели» переключились на Туапсе и Астраханский морской рейд.

«25 октября началось наступление, которое должно было привести к весьма большому успеху (как это первоначально ожидали), – писал командир III танкового корпуса генерал Эберхард фон Макензен. – Теперь началось преследование, с одной стороны, в горных ущельях, с другой – также в направлении выходов из гор Военно-Осетинской и Военно-Грузинской дорог»[158].

Даже с минимальной воздушной поддержкой корпус Макензена продолжал продвижении к Орджоникидзе, город, преграждавший путь к Военно-Грузинской дороге. Выход на нее открывал дорогу на столицу Грузии – Тбилиси и далее на Баку.

30 октября 23-я танковая дивизия захватила город Чикола. В небе снова появились пикирующие бомбардировщики Ju-88 из KG51 «Эдельвейс», которые наносили удары по дорогам, позициям артиллерии и советской пехоте, выдвигающейся к линии фронта. На следующий день немецкие танки начали наступление через Дигору на Алагир, откуда начиналась Осетинская военная дорога. Последняя проходила на юго-запад через главный хребет к побережью Черного моря, к Поти и Батуми – последним военно-морским базам, где укрывались потрепанные остатки советского флота. 1 ноября Дигора была взята, в следующую ночь 13-я танковая дивизия захватила Ардон, а 23-я танковая дивизия – Алагир.

Поздно вечером 2 ноября передовые немецкие части находились уже в 4 километрах от пригородов Орджоникидзе. Сам город до этого несколько раз подвергался авиаударам и горел. Как раз накануне по нему нанесли удар «Хейнкели» из I./KG100. При этом командир 1-й эскадрильи Ханс Бётхер сбросил на Орджоникидзе 16 необычных бетонных осколочных бомб. В результате этого налета погибли начальник штаба Закавказского фронта генерал-лейтенант П.И. Бодин, член Военного совета фронта А.Н. Саджая и нарком внутренних дел Северо-Осетинской Республики Заделава[159].

А на следующий день Бётхер атаковал позиции советских войск на подступах к городу, сбросив на одну цель бомбу SC250, а на другую – 16 осколочных SD50.

Если бы в середине августа Рихтхофен не бросил все свои силы против Сталинграда, то этот район мог оказаться в руках немцев еще два месяца назад. Причем почти без боя. Теперь же немцам приходилось упорно пробивать одну за другой оборонительные линии советских войск.

Между тем 3 ноября погодные условия на Северном Кавказе резко ухудшились. По утрам на предгорья опускался туман, а затем весь день лил дождь. Это заставило Кляйста приостановить наступление. А штурмовики и бомбардировщики снова переключились на запасную цель – Туапсе. 3 ноября им удалось потопить около порта крупный транспорт водоизмещением 14 000 тонн.

6 ноября погода улучшилась, после чего Рихтхофен снова бросил все силы на поддержку III танкового корпуса фон Макензена. В течение дня бомбардировщики совершили три массированных налета на Орджоникидзе. Гауптман Бётхер в этот день дважды поднимался в воздух, атакуя бетонными и обычными осколочными бомбами советские линии обороны вокруг города.

Однако было уже поздно. Наступление окончательно выдохлось, и в этот день Закавказский фронт начал контрнаступление. Советские войска пытались окружить 13-ю танковую дивизию, перерезав ее коммуникации. Погода снова ухудшилась. И немудрено! Ведь на дворе уже стоял ноябрь, а совсем не теплый и победный август. 9 ноября Рихтхофен записал в дневнике: «Летать невозможно здесь… Мы даже не можем делать телефонные звонки, потому что провода обледенели. Почти ничего сделать нельзя. Это скучно. Мы много спим».

В ночь на 12 ноября Макензену удалось вывести свои части из-под угрозы окружения, побросав большую часть автомобилей и тяжелых орудий. Ну а Бётхеру впервые в этом году пришлось не поддерживать наступление, а наносить удары уже по контратакующим советским войскам. 14 ноября он совершил два боевых вылета, а 16-го числа – три[160].

Наступление к нефтяным месторождениям, до которых оставалось рукой подать, окончательно захлебнулось. Разъяренный Гитлер в бешенстве приказал Рихтхофену уничтожить Баку!

В тот момент столица Азербайджанской ССР находилась в радиусе действия двухмоторных бомбардировщиков, базировавшихся в Армавире. Штаб 4-го воздушного флота приступил к подготовке операции. «Это замечательно, что Главное командование вермахта не возражает против временного использования всех или по крайней мере большинства бомбардировщиков под Сталинградом для нападений на нефтяные месторождения, – радовался Рихтхофен. – Их обширные повреждения (особенно Баку) нанесли бы Советскому Союзу гораздо более тяжелый удар, чем потеря Сталинграда»[161]. Согласно плану предполагалось, что первый налет выполнят опытные экипажи I./KG100 «Викинг». Так что вскоре в летной книжке Ханса Бётхера вполне могла появиться запись о бомбардировке Баку. Однако приказ о налете на главный нефтедобывающий район СССР так и не поступил. Вместо этого уже скоро Бётхеру пришлось опробовать себя в новой роли: вывозить раненых из окруженного Сталинграда…

Тот факт, что, несмотря на все усилия люфтваффе, так и не удалось парализовать деятельность советского Черноморского флота, обнаружился уже осенью 1942 года. Флотские бомбардировщики продолжали налеты на города, аэродромы и военно-морские базы оси в Крыму и на Таманском полуострове. А торпедные катера и самолеты-торпедоносцы постоянно атаковали немецкие и румынские транспорты, осуществлявшие перевозки вдоль побережья. Продолжались и обстрелы побережья эсминцами. К примеру, 2 октября три корабля открыли огонь по Ялте, нанеся серьезный ущерб порту и убив и ранив несколько моряков. «Постоянные обстрелы портов, минирование, воздушные операции и нападения на наши автоколонны русского флота в сотрудничестве с русскими ВВС начинают мешать жизненно важным поставкам, перевозимым морем в армию, – жаловался 6 октября штаб немецкого флота. – Люфтваффе в настоящее время слишком заняты другими задачами и не могут проводить регулярные нападения на корабли»[162].

Каспийская охота

Согласно первоначальному плану операции «Блау», 6-я немецкая армия должна была сразу после взятия Сталинграда наступать вдоль правого берега Волги на Астрахань. И тем самым окончательно перерезать маршрут, по которому нефть из Баку и ленд-лизовские грузы поступали в центральные районы СССР. Однако в сентябре дивизии Паулюса застряли в излучине Волги. В итоге ограничились полумерами.

Чтобы прикрыть растянувшийся на сотни километров левый фланг группы армий «А», в Калмыкию была отправлена 16-я моторизованная пехотная дивизия, которой поставили ограниченные задачи – продвинуться максимально близко к Астрахани и удерживать фронт до подхода подкреплений.

Для поддержки с воздуха дивизии был выделен небольшой авиаотряд в составе одного тяжелого истребителя Bf-110, четырех Bf-109, нескольких самолетов-разведчиков FW-189 и планеров DFS-230A с буксировщиками Hs-126. Последние использовались для доставки предметов снабжения. Понятно, что эти силы были способны выполнять лишь чисто тактические задачи. Впрочем, и ПВО Астрахани к началу октября располагала всего 12 истребителями. Три Як-1, два И-15бис и два английских истребителя «Харрикейн» из 652-го иап базировались на аэродроме Астрахань, еще пять ЛаГГ-3 из 572-го иап дислоцировались в Харабали. 269-й иап прикрывал южный участок железной дороги Астрахань – Урбах. На его вооружении имелись 10 «Харрикейнов». Еще четыре старых биплана И-15 прикрывали от возможных налетов авиации противника Гурьев.

Когда у немецких летчиков в Калмыкии, представлявшей собой, по сути, небольшую пустыню, не было дел на фронте, они пугали население Астрахани. К примеру, после полудня 10 октября многие жители города внезапно услышали гул моторов и вслед за этим длинные пулеметные очереди. Затем над крышами домов промелькнули силуэты двух маленьких самолетов.

Это были «Мессершмитты» с пиковыми тузами на фюзеляже из 3-й эскадрильи JG53, которые на бреющем полете прошли над Астраханью, обстреляв несколько улиц, 17-ю пристань, кирпичный завод, батарею 679-го зенитно-артиллерийского полка, а также железнодорожный состав. В результате этой штурмовки были ранены семь человек из городского населения. По счастливой случайности никто не погиб[163].

Что касается Каспийского моря, то несмотря на то, что еще в директиве фюрера от 23 июля говорилось о необходимости парализовать перевозки по нему, до середины октября немецкие самолеты в основном ограничивались здесь лишь разведкой, а бомбардировщики эпизодически атаковали нефтеналивные суда и ставили мины в низовьях Волги и морском канале. Последний представлял собой узкую углубленную часть моря, по которой суда с большой осадкой проходили на Астраханский рейд. Здесь нефтепродукты впоследствии перегружались уже на речные баржи. И хотя еще в начале августа была зафиксирована первая атака самолетом корабля на Каспии, долгое время тут все было более-менее спокойно.

8 августа решением наркома ВМФ адмирала Кузнецова Каспийская военная флотилия под командованием контр-адмирала Ф.С. Седельникова была объявлена действующей. Ей была поставлена задача обеспечивать хозяйственные и воинские перевозки по морю, не допускать высадок десантов, участвовать в противовоздушной обороне портов и Астраханского морского рейда[164].

С конца августа все танкеры стали следовать по Каспию в сопровождении канонерских лодок и сторожевых катеров. Астраханская военно-морская база сформировала пять дивизионов тральщиков, которым была поставлена задача вести траление дна от Замьян на Волге до двенадцатифунтового морского рейда. Вокруг последнего были поставлены плавучие зенитные батареи на баржах.

Ну а во второй половине октября, когда Саратовский и Грозненский нефтеперегонные заводы лежали в руинах, а все нефтебазы от Махачкалы до Саратова были сожжены, Рихтхофен наконец решил вплотную заняться и Каспийским морем.

В 8.43 24 октября над Астраханью на высоте около 7000 метров пролетел самолет-разведчик Ju-88D. Данные аэрофотосъемки показали большое скопление на Астраханском рейде нефтеналивных судов, пришедших с Каспийского моря и ожидавших разгрузки.

В этот же день был потоплен со всем экипажем вышедший из Баку с грузом карбида кальция пароход «Молот» водоизмещением 489 тонн.

А с 26 по 31 октября бомбардировщики из I./KG100 и KG76 провели серию налетов на Астраханский рейд. Немецкие самолеты появлялись в темное время суток, перед атакой над рейдом сбрасывались осветительные бомбы. В составе Астраханского диврайона ПВО имелись всего два ночных истребителя И-15, которые вряд ли могли помешать налетам.

«Хейнкели» I./KG100 перебазировались в Армавир 22 октября. После этого они поддерживали немецкие части, ведущие бои в Чечне и Северной Осетии. Но одной из задач специализированной авиагруппы стали именно авиаудары по танкерам на Каспийском море. Гауптман Бётхер совершил свой первый вылет над новым для него водоемом в 16.47 26 октября. И сразу же добился успеха. Одна SC500 и 8 SC50 упали рядом с танкером, зато следующая 250-кг попала точно в цель.

Какой именно корабль стал жертвой Бётхера, точно неизвестно. В тот вечер на двенадцатифутовом рейде почти одновременно погибли два судна. Вот как описывает эти события хроника Каспийской военной флотилии:

«26 октября 1942 г. отличился малый охотник[165], которым командовал лейтенант И.С. Цвелев. Сопровождая караван судов, он в течение дня отразил десять налетов фашистских бомбардировщиков.

Вечером, передав караван другому кораблю, катер лег на обратный курс. Вскоре справа по борту вспыхнуло зарево пожара.

– Горит «Америка», – доложил вахтенный сигнальщик.

На катере хорошо знали это нефтеналивное судно, переоборудованное в базу снабжения кораблей в море горючим. «Америка» стояла на якоре вдали от берега. Она загорелась во время налета фашистских самолетов.

Лейтенант Цвелев решил немедленно идти на помощь. Когда катер приблизился к судну, огромное пламя уже охватило всю его кормовую часть, пылали надстройки и мостик. Из трюмов вырвался черный столб дыма – начала гореть нефть. По палубе, спасаясь от огня, метались люди.

Группа моряков во главе с помощником командира лейтенантом Т. Г. Шляпниковым и боцманом О. И. Соловьевым приготовилась к действию на горящем судне, но путь катеру преградили ленты трассирующих пуль. Это обстреливал проносящийся низко Хе-111. Катерники открыли ответный огонь. «Хейнкель» сбросил серию небольших бомб и скрылся. Но вскоре сигнальщик И.С. Красивое доложил о появлении группы самолетов противника. Пользуясь ночной теменью, они нападали на катер со всех сторон, пытаясь бомбами и пулеметным огнем преградить ему путь к горящему судну.

В эти минуты вдруг налетевшие порывы ветра положили на воду шлейф густого черного дыма. Лейтенант Цвелев немедленно воспользовался этим. Катер нырнул в пелену черного дыма и подошел к борту «Америки». Едва моряки вытащили из воды мальчика и женщину, как на катер устремились два вражеских самолета. Искусно маневрируя, катер снова прикрылся полосой дыма. Трижды он под обстрелом и бомбежкой подходил к судну, спасая людей.

Па «Америке» пламя уже перекинулось на полубак. Находившиеся там бочки с бензином начали взрываться и взлетать в воздух. По и это не остановило моряков. Они отошли от судна лишь после того, как все люди были взяты на борт катера»[166].

В действительности катер «М-14» спас 8 человек. Сама «заправочная станция» водоизмещением 995 тонн вскоре затонула. А вот пытавшийся оказать ей помощь рейдовый танкер «Ударник» водоизмещением 3110 тонн получил прямое попадание бомбы в носовую часть. В результате мощного взрыва нос оторвало, а рубку полностью снесло. Судно быстро затонуло. Тем не менее часть экипажа успела спустить шлюпку и спастись. Погибло 13 человек, в том числе капитан Н.В. Краснов и заместитель начальника рейдтанкера С.И. Галкин[167].

Зенитный огонь отмечен в летной книжке. В 22.10 после более чем пятичасового полета Бётхер завершил свой 400-й боевой вылет.

27 октября он снова появился над Каспием, на сей раз сбросив на нефтеналивные суда одну SC500 и четыре SC250.

В тот день один из крупнейших каспийских танкеров «Агамали-оглы» водоизмещением 10 800 тонн доставил из Баку на двенадцатифутовый рейд горючее. Дальнейшие события описаны в истории Каспийской военной флотилии:

«Команда не успела начать перегрузку в баржу, как налетело несколько фашистских самолетов. Орудийный расчет, состоявший из моряков флотилии, без промедления открыл огонь, срывавший прицельное бомбометание. Первый налет был отбит. Но гитлеровцы не унимались. Во время второго захода самолетов одна из бомб угодила в мостик. На корабле было убито и ранено несколько человек, вышел из строя весь орудийный расчет. Пламя пожара охватило надстройку. Пылающий танкер, потеряв управление, сел на мель. Несмотря на тяжелое ранение, капитан судна Ага Бала Раджабов организовал тушение пожара.

В этот критический момент на помощь терпящему бедствие танкеру подоспели военные корабли – большие охотники «Артиллерист» и «Минер», плавучие зенитные батареи «Меридиан» и «Полюс». Они огнем своих пушек и пулеметов рассеяли вражескую авиацию, уничтожив при этом один бомбардировщик.

Началась борьба за спасение горящего судна. Она была долгой и изнурительной. Наконец пламя удалось сбить и затем окончательно ликвидировать пожар. Теперь надо было вернуть танкеру жизнь: подать электроэнергию, запустить электромоторы, откачать воду и обеспечить плавучесть. Специалисты с военных кораблей Н.П. Хорошайлов, И.Д. Боровик и другие протянули с «Меридиана» на судно кабель. Агрегаты и механизмы были приведены в действие: началась откачка воды из затопленного машинного отделения.

Трое суток продолжались спасательные работы. Когда откачали воду и заделали пробоины, запустили двигатели. Танкер сошел с мели и, пришвартованный к военному кораблю, направился к Мангышлакскому полуострову»[168].

Хотя «Агамали-оглы» и удалось спасти, танкер получил сильные повреждения и отправился на длительный ремонт. Это был серьезный успех I./KG100.

Это судно проекта 410 было спущено на воду в 1931 году на заводе «Красное Сормово» и стало четвертым в серии из 11 танкеров, специально строившихся для Каспийского моря. Головное судно, спущенное на воду в 1927 году, называлось «Ленин». Остальные назывались «Профинтерн», «Цюрупа», «Агамали-оглы», «ВКП(б)», «Коминтерн», «Андрей Жданов», «Молотов», «Сталин», «Каганович», «Берия». Собственно, эти гиганты, являвшиеся основными перевозчиками бакинской нефти, по идее и должны были быть главными целями люфтваффе.

В некоторые дни немцы по 5–7 раз атаковали скопления кораблей, производя бомбометание с небольшой высоты и с пикирования, не встречая при этом сильного противодействия со стороны ПВО. 29 октября была потоплена шаланда № 21 водоизмещением 850 тонн. Она остановилась на ночь в Волго-Каспийском канале. Взрывами была разрушена носовая часть судна, и оно быстро погрузилось в воду. Погибли три члена экипажа и два пассажира. Остальные 9 человек были спасены пароходом «Бакинец».

А на следующий день у Искусственного острова в результате атаки трех бомбардировщиков сел на мель однотипный «Агамали-оглы» танкер «Коминтерн» водоизмещением 10 800 тонн. В результате судно превратилось в неподвижную мишень, чем немцы не могли не воспользоваться. В ходе последующей атаки судно получило прямое попадание. Возник сильный пожар, и «Коминтерн» полностью сгорел. Таким образом, в течение четырех дней бомбардировщики вывели из строя два из 11 крупнейших каспийских танкеров[169].

Бётхер также продолжал летать на Каспием. В 2.05 31 октября он опять поднялся в воздух. На сей раз, согласно донесению пилота, ему удалось опять тяжело повредить танкер. Четвертый и, как оказалось, последний вылет над Каспийским морем Бётхер совершил в ночь на 1 ноября, сбросив на обнаруженные суда 7 фугасных бомб[170].

Потери были и среди боевых кораблей Каспийской флотилии. Во время одного из налетов «Юнкерсы» атаковали катер МО-77 старшего лейтенанта Н.С. Липцова. «Вот очередной взрыв, как щепку, подбросил катер, на палубу обрушилась вспененная грязная вода, – рассказывает история КВФ. – Взрывная волна отбросила командира к кормовому орудию, но он тут же поднялся и поспешил на мостик. Оттуда лейтенант увидел, что носовая часть малого охотника вместе с пушкой и ее расчетом оторвана взрывом и медленно погружается в воду. Моторы же не заглохли, и катер не терял хода. Кормовая пушка и оба пулемета продолжали стрельбу. На палубу из воды были подняты комендоры затонувшего носового орудия A.B. Иванов, Г.И. Орлов и Т.Б. Желяев».

Через поврежденную переборку стала поступать вода, залило бензоотсек, и корабль стал постепенно погружаться. Однако экипаж смог спасти малый охотник. Старшина 2-й статьи С.Д. Матюшкин и краснофлотец И.Г. Шишков сумели заделать пробоины в затопленном отсеке и откачать часть воды, а старший краснофлотец В.И. Вилкорезов сумел поставить изнутри подпорки к переборке и устранить повреждения трубопровода. Впоследствии МО-77 с оторванным носом был отбуксирован в базу[171].

Гибель «авианосцев»

Весьма любопытна судьба двух каспийских теплоходов, также ставших жертвами люфтваффе. В 1934 году на судостроительном заводе № 112 «Красное Сормово» в Горьком были заложены три однотипных сухогруза грузоподъемностью 1650 тонн, предназначавшиеся для Каспийского пароходства. Корабли в духе времени получили имена в честь «братских» советско-кавказских народов: головной «Чеченец», остальные два – «Осетин» и «Тюрок».

Однако 2 июля 1935 года директор завода В. Сурков получил приказ переделать их в… авиатранспорты уже для Каспийской военной флотилии. Причем директору намекнули, что решение об этом принято «на самом высоком уровне».

К этому времени «Чеченец» уже находился на завершающей стадии постройки, и перепрофилирование сухогруза в боевой корабль потребовало больших производственных затрат. С другими двумя дело обстояло проще. Авиатранспорт предназначался для базирования гидросамолетов Бе-2. Последние были вооружены тремя пулеметами и могли нести две бомбы. Переоборудование потребовало увеличить размер грузового люка, создать патронный погреб, разместить цистерны с бензином для самолетов и насосы для него, самолетные ангары и самолетоподъемники. Пришлось также смонтировать дополнительные переборки и палубы, увеличить помещение для провизии, установить огромное количество другого оборудования. Схема запуска и приема на борт самолетов была обычной для того времени: запуск катапультой, подъем на борт с помощью специальной стрелы. Каждый сормовский авианосец должен был нести 8 самолетов.

Для передвижения по палубе размещались рельсы со стрелками трамвайного типа, по которым машины двигались на специальных тележках. Далее катапульта, приводящаяся в действие специальными компрессорами, должна была «отстреливать» самолет за борт. Для того чтобы принимать его обратно, на фок-мачте устанавливались две стальные стрелы с выносом на 10 метров.

Поскольку данное переоборудование превращало сухогрузы в полноценные боевые корабли, потребовалось разместить на них не только множество новых узлов, но и вооружение. В трюме были построены инструментальная, механическая мастерские, электросварочная, размещен погреб для 100-кг авиабомб вместимостью 200 штук, снабженный краном-подъемником на четыре бомбы одновременно. Для облегчения управления штурвал был перенесен с кормы на нос корабля. Здесь же были размещены штурманская и радиорубка. В результате всех этих мер масса судов возросла на 100 тонн, увеличилась осадка, а полное водоизмещение достигло 3120 тонн. Длина судна составила 78 метров, ширина 12,5 метра, высота 5,7 метра[172].

С названием головного судна тоже произошел казус. Одно дело – сухогруз «Чеченец», другое дело – авианосец «Чеченец». Называть боевой корабль именем мятежного народа было как-то не с руки. Посему его тихо и без помпы переименовали в «Куйбышев». Названия же остальных двух оставили.

Строительство и переоборудование теплоходов осложнили сормовичам постройку подводных лодок в 1935 и 1936 годах, кроме того, были выявлены различные трудности, в частности, оказалось, что не может быть обеспечена замена внутри судна целых палуб и платформ, наружной обшивки в условиях уже собранного корпуса. Программа завода, и без того весьма напряженная, была перегружена массой новых трудоемких работ. В итоге сроки сдачи были сорваны, руководство завода всячески пропагандировало неверие в возможность довести проект до конца. В результате, как это обычно бывает в России, было принято «компромиссное решение», то есть ни то ни се. Корабли было решено достроить, но часть авианосного оборудования сделать съемным и установить вместе с самолетами «в случае мобилизации». Все три судна были спущены на воду в конце 1936 года и отправились на Каспий выполнять функции сухогрузов[173].

Переоборудование сухогрузов в авиатранспорты не единственный пример. Аналогичным образом другой сухогруз (название не установлено) был уже в ходе постройки переделан в плавучую пристрелочную станцию для Каспийской военной флотилии. Она предназначалась для испытания и пробных пусков торпед. В связи с этим на судне устанавливалось четыре торпедных аппарата, в том числе один надводный двойной, один надводный тройной и два подводных, все в носовой части корабля. Причем каждая линия стрельбы имела шесть рабочих мест – три по продувке аппаратов, три по выстрелу.

Кроме того, на судне размещались склад на 50 торпед и мастерская по их ремонту, вышка для наблюдения за ходом торпеды высотой 20 метров с лифтом. На палубе, подобно авиатранспортам, были размещены рельсы со стрелками, по которым на тележках перевозились торпеды. ПТПС оснащалась и дополнительным вооружением: тремя 76-мм зенитными орудиями, четырьмя 45-мм полуавтоматическими пушками и четырьмя зенитными пулеметами. Непотопляемость его по сравнению с сухогрузом так же возросла за счет установки мощных водоотливных средств.

Для связи устанавливалась радиостанция с радиусом действия до 500 километров. Команда насчитывала 109 человек. Таким образом, пристрелочная станция являлась не только испытательным судном, но и полноценным боевым кораблем, своего рода плавучей зенитной батареей[174]. Именно в таком качестве она и использовалась в годы войны.

Когда началась война, выполнить мобилизационный план по вводу авиатранспортов в строй не удалось по причине банального отсутствия предусмотренных для них самолетов Бе-2. В итоге на суда поставили только зенитки и пулеметы.

По злой иронии судьбы сами несостоявшиеся авианосцы «Куйбышев» («Чеченец») и «Осетин» стали жертвой отсутствия этих самых авианосцев. Они перевозили ленд-лизовские грузы из портов Ирана в Астрахань и неоднократно подвергались ударам авиации. Поначалу экипажам удавалось отбиваться, но 24 октября 1942 года «Осетин» был потоплен во время стоянки на Астраханском рейде. А спустя четыре дня «Куйбышев» вышел из Бендер-Шаха, груженный английскими танками. Судно направлялось в Махачкалу. Однако до места назначения оно не добралось. В открытом море сухогруз был атакован и пущен на дно немецким самолетом, причем погибла вся его команда из 41 человека, включая капитана Е.А. Ровинского. При этом экипаж даже не успел ничего сообщить по рации, по всей видимости, бомбой была сразу же уничтожена радиорубка «Куйбышева».

30 октября следующий тем же маршрутом «Дарвин» видел на месте гибели плававшую мачту, шлюпки и обломки судна. Поисковые работы продолжались до 9 ноября, но больше ничего обнаружить не удалось.

В общей сложности с 26 по 31 октября немцам удалось потопить 15 судов, при этом сгорело и разлилось около 14 000 тонн нефтепродуктов[175]. Это был серьезный успех люфтваффе, однако для того, чтобы парализовать перевозки по Каспию, этого было, естественно, недостаточно.

Эпизодические авиаудары по судам продолжались и в ноябре. К примеру, 15-го числа на Астраханском рейде четырьмя пикирующими бомбардировщиками Ju-88 А был атакован танкер «Кулибеков» водоизмещением 1754 тонны. Судно следовало в порт Баутино в охранении трех боевых кораблей и вело на буксире землесос C3-13, шаланду № 318 и баркас «Грузчик». В 16.55 у банки Жемчужная в танкер попали сразу три бомбы, вследствие чего через 20 минут он перевернулся и затонул. Катер БО «Артиллерист» сумел спасти 43 человека[176].

«В Сталинграде достигнуты хорошие успехи…»

12 и 13 октября основная часть VIII авиакорпуса Фибига вернулась с Кавказа на базы вокруг Сталинграда. 14 октября, в преддверии решающего наступления на тракторный завод им. Дзержинского, немецкая авиация совершила новый массированный налет на город. В 5.00 по московскому времени на развалины заводских корпусов посыпались тонны зажигательных, фугасных и осколочных бомб. «Штуки» из StG2 «Иммельманн» наносили фактически точечные удары. «Рихтхофен заставил нас понять, что наша эскадра должна проводить бомбометание с особой точностью во избежание опасности для наших войск, находящихся близко к цели, – вспоминал командир эскадры майор Хоццель. – Мы могли бы не рисковать, а бомбить с высоты 4000 метров из-за широкой площади объекта. Однако нам приходилось пикировать до минимальной высоты, сбрасывая бомбы прямо над крышами… Мы загружали каждый самолет одной 500-кг бомбой с взрывателем замедленного действия для крыши[177]. Каждый самолет также нес две 250-кг бомбы под крыльями, так что каждый нес нагрузку в 1000 кг»[178].

Такая тактика напоминала своеобразную жемчужную нить, когда одна «Штука» еще подходила к городу, вторая приближалась к цели, третья пикировала, четвертая уже выходила из пике, только что сбросив бомбу, пятая набирала высоту, шестая уже удалялась к базе и т. д.

Советская зенитная артиллерия, стрелявшая по пикирующим Ju-87 с обоих берегов Волги, доставляла много хлопот немецким летчикам. Однако потери от ее огня оставались минимальными. В частности, эскадра «Иммельманн», осуществляя до 500 вылетов ежедневно, теряла в среднем по одной «Штуке». То есть на каждую 1000 самолето-вылетов Ju-87 приходилось две потери.

14 октября штурмовики, по словам Хоццеля, действовали как «нитка с жемчугом». «Штуки» одна за другой приближались к цели, затем переходили в пике, отвесно неслись вниз и сбрасывали бомбы на длинные заводские корпуса. «Ни единая бомба не пропустила свою цель», – хвалился он. Один из солдат немецкой 389-й пехотной дивизии в ожидании приказа атаковать писал: «Все небо заполнено самолетами, артиллерия стреляет, бомбы сыплются с неба, ревут сирены. Сейчас мы поднимемся из окопов и примем участие в этом чудовищном представлении». Находившийся с другой стороны линии фронта командующий 62-й армией генерал Чуйков так описывал это октябрьское утро: «То, что я увидел на улице, особенно в направлении тракторного завода, трудно описать пером. Над головой ревели пикирующие бомбардировщики, выли падающие бомбы, рвались снаряды зениток, а их трассирующие траектории расчертили небо красным пунктиром. Кругом все гудело, стонало и рвалось. Пешеходный мостик через Денежную протоку, собранный из бочек, был разбит и отнесен течением. Вдали рушились стены домов, полыхали корпуса цехов тракторного завода».

Всего в первый день наступления на тракторный завод и опорные пункты вокруг него было сброшено 600 тонн фугасных и осколочных бомб. Однако уже вскоре тому же Хоццелю пришлось убедиться в тщетности своих усилий. Несмотря на сильные бомбардировки района завода, немецкие пехотные подразделения все равно сразу же столкнулись с ожесточенным сопротивлением и даже контратаками, как будто «Штуки» сбрасывали не бомбы, а банки с водой!

Тем не менее 6-й армии удалось захватить большую часть тракторного завода и выйти к Волге напротив острова Зайцевский. «В Сталинграде достигнуты хорошие успехи,, – писал Рихтхофен следующей ночью. – Русские были явно застигнуты врасплох. Мы достигли Волги на фронте в три километра».

Гитлер был в восторге, полагая, что Сталинград окажется в его руках в течение нескольких дней. Накануне, утром 14 октября, он издал приказ всем войскам на Восточном фронте, за исключением тех, что сражались в Сталинграде и наступали на Туапсе и Грозный, подготовиться к зиме на позициях, которые они занимали: «В этом году летне-осенняя кампания закончена, за исключением проводящихся в настоящее время операций и еще планируемых». Фактически это был приказ, как писали в советских учебниках истории, о переходе к стратегической обороне. Фюрер официально признал, что конечная цель наступления не достигнута, и решил, так сказать, довольствоваться малым. Как-никак один район нефтяных месторождений захвачен, Кубань и Донбасс тоже в его руках, советский флот на Черном море загнан в его юго-восточный угол. Хотя сам он не дошел до бакинской нефти, зато отрезал от нее Сталина. Ибо немецкие войска стоят на Волге, а железная дорога в Казахской степи парализована ударами люфтваффе. В общем, все не так уж плохо. Теперь главное – все это удержать, попутно продолжая наступления на нескольких участках. «Каждый командующий и нижестоящие офицеры должны быть убеждены в священном долге стоять до последнего, – говорилось в приказе Гитлера. – Даже если противник обошел его справа и слева, даже если его часть отрезана, окружена танками и окутана дымом».

Большую роль по-прежнему играли зенитные подразделения люфтваффе. 88-мм пушки пробивали массивные отверстия в бетонных и кирпичных стенах заводских корпусов и подавляли огнем пулеметные гнезда. «Это фантастическое зрелище, – писал командир 9-й зенитной дивизии генерал-майор Пиккерт 17 октября. – Абсолютно ничего в пригороде не избежало уничтожения. Мы произвели несколько тысяч выстрелов там, включая множество противотанковых снарядов, используемых против самых крепких зданий»[179].

Между тем немецкие бомбардировщики продолжали каждый день утюжить позиции 62-й армии и артиллерийских батарей на больших островах, расположенных на Волге восточнее Сталинграда. Гауптман Бётхер, приближавшийся в очередному «юбилею», 16 октября совершал свой 394-й боевой вылет. В 12.44 он поднялся в воздух с тяжеленной 2,5-тонной бомбой под фюзеляжем. Полеты с такими боеприпасами были делом экстремальным, самолет долго гнал по взлетной полосе, а потом летел в воздухе немного перекошенным, поскольку бомба подвешивалась не прямо под серединой фюзеляжа, а немного смещенно к двигателю. Зато взрывы подобных фугасок не только приводили к огромным разрушениям, но и оказывали сильное моральное воздействие на оборонявшихся, вызывая настоящее землетрясение. На следующий день Бётхер, для которого бомбы такого калибра были привычными, сбросил на Сталинград еще одну SC2500[180].

Советская противовоздушная оборона на восточном берегу реки значительно усилилась, в чем некоторым летчикам пришлось воочию убедиться.

«Налет в составе группы на цели, расположенные на островах на Волге под Сталинградом, – писал в рапорте штурман Не-111Н-6 «1G+FP» оберфельдфебель Эрих Цептер из 6-й эскадрильи KG27, совершавший один из своих первых боевых вылетов. – После старта наше подразделение летит через облака. В ходе таких полетов я всегда боялся столкнуться с другими самолетами. Кстати, я часто боялся. Мои действия во время рейсов делались механически прямо в страхе. Мы идем на курсе, как правило, зигзагами. Взрывы тяжелых зенитных снарядов в ставшем чистым небе «приветствуют» нас на высоте 5000 м. Группа Не-111 стала маневрировать вверх и вниз.

Внезапно зенитка попала в правый двигатель. Я знал из курса обучения в авиационной школе, что в таких случаях надо немедленно выключить двигатель. Затем перекрыть подачу топлива. Это стало теперь актуально, потому что двигатель загорелся. К счастью, ненадолго. Другие машины уже отбомбились, а я отстал и потерял высоту. Я сбросил мои бомбы, как виноград, одним залпом на наиболее крупные острова Волги. После этого я отвернул прочь, и на высоте 2000 м мы прошли под разрывами зенитных снарядов. Группа, маневрируя, ждала меня»[181].

24 октября Не-111 «1G+NN» оберфельдфебеля Людвига Хафигхорста из II./KG27 «Бёльке» в очередной раз совершил налет на Сталинград. «На сей раз мы использовали в качестве бомб мины ВМ1000, которые мы должны были сбросить на «Красные баррикады» – комплекс зданий, бывший центром обороны советских войск, – вспоминал Хафигхорст. – Скоро мы достигли цели, однако сразу сбрасывать мины было нельзя. Здания под нами были частично заняты нашими войсками, и надо было определить, где они находятся. Вскоре мы заметили их опознавательные сигналы, и я немедленно направил самолет к точке сброса». Две «сигары» устремились вниз, и вскоре среди остовов заводских корпусов поднялись огромные столбы пыли, огня и дыма, а «Хейнкели» повернули на аэродром.

Подобные операции проводились по нескольку раз в день, и пилотам бомбардировщиков казалось, что внизу уже никто не мог остаться в живых. Однако советские войска по-прежнему обороняли восточные окрестности Мамаева кургана, химический комбинат «Лазурь», заводы «Баррикады» и «Красный Октябрь». 25 октября в ходе очередного вылета на бомбардировку Сталинграда «Хейнкели» из 7-й эскадрильи KG27 попали в зону огня зениток, а затем были еще и атакованы советскими истребителями. В результате Не-111Н-6 «1G+ER» получил повреждения и на обратном пути совершил вынужденную посадку «на живот» в 20 километрах западнее города Калач. Один из членов его экипажа был тяжело ранен. Чтобы побыстрее доставить его в госпиталь, рядом с подбитой машиной приземлился «Хейнкель» Х.-О. Хайнерта. Сверху последнему казалось, что под ними голая степь, однако в реальности это было совсем не так. «Волосы у нас встали дыбом! – вспоминал Хайнерт. – Мы оказались в центре поля бывшей битвы с окопами и траншеями. Вокруг находилась многочисленная техника». Взлетать пришлось прямо между подбитыми танками и пушками.

В течение 28 и 29 октября «Хейнкели» из KG27 «Бёльке» совершали массированные налеты на остров Сарпинский, южнее Сталинграда, с которого около 100 тяжелых гаубиц обстреливали немецкие позиции в городе. К этому времени на восточном берегу Волги было сосредоточено очень большое число зенитных орудий и прожекторов, поэтому урчащие в сыром осеннем небе немецкие бомбардировщики встречал сильный заградительный огонь.

Людвиг Хафигхорст вспоминал об этих вылетах: «Внезапно прожекторы осветили машину. Мы начали пикировать, чтобы набрать скорость, а затем сделали резкий разворот. Настолько резкий, что машина мгновенно потеряла скорость и зависла в воздухе, подобно зрелой сливе. Плоскости нашего «1G+NN» были в дырках, как швейцарский сыр, но, несмотря на это, мы смогли вернуться обратно». Кроме самолета Хафигхорста, 29 октября зенитным огнем был сильно поврежден Не-111Н-6 «1G+JR» из 7-й эскадрильи, но пилоту оберфельдфебелю Хайриху удалось довести машину до аэродрома и посадить ее «на живот».

В это время войска группы армий «А» на Кавказе вели наступление на грозненском и владикавказском направлениях. Им срочно требовалась авиационная поддержка, и поэтому фон Рихтхофен произвел крупное перебазирование сил. Таким образом, на аэродроме Морозовская остались штабное звено и вторая группа эскадры «Грайф», а также I.[182] и III./KG1 «Гинденбург» – всего 37 боеготовых «Хейнкелей» и «Юнкерсов».

Все это перераспределение в очередной раз значительно ослабило VIII авиакорпус люфтваффе, действующий на сталинградском направлении. На 25 октября в его составе осталось всего 6 бомбардировочных групп. Основную нагрузку теперь несла KG27 «Бёльке» барона Ханса-Хеннинга фон Бёста, располагавшая в тот момент 34 исправными Не-111.

В начале ноября 1942 года обстановка на Восточном фронте, в том числе и в Южном Поволжье, оставалась стабильной. В Воронеже, на Дону, на перевалах Кавказского хребта, в долине Терека и в Калмыкии бои шли с переменным успехом. Большая часть Сталинграда находилась в руках немцев, но остатки 62-й армии по-прежнему упорно защищали плацдарм на восточном берегу Волги. Зима, уже начавшаяся на севере, все увереннее вступала в свои права и на юге. Метеоролог эскадры KG55 «Грайф» Фридрих Фобст с напряжением изучал последние данные о погодных изменениях на Восточно-Европейской равнине: «Мы пережили благоприятное лето и осень, люфтваффе господствуют в воздухе. Поэтому с растущей озабоченностью мы ждали грядущего периода непогоды, которому суждено было стать союзником русских – у нас-то в этом случае крылья были связаны»[183].

Начиная с 4 ноября на обширной территории стали происходить изменения погодных условий. Протянувшаяся от Адриатики до Урала область высокого давления, под влиянием движущегося с запада антициклона, была оттеснена и распалась надвое. В результате потоки арктического воздуха хлынули на юг. 7 ноября холод достиг излучины Дона, а 8 ноября столбик термометра на аэродроме в Морозовской, где располагался штаб KG55 «Грайф», внезапно упал до –15 °C. Из-за периодического тумана в эти дни приходилось отменять некоторые вылеты. 9 ноября в районе Сталинграда ударил настоящий мороз в –18 °C.

1 ноября Рихтхофен прилетел в Сталинград, где встретился с Паулюсом и Зайдлиц-Курцбахом. Злой и раздраженный, он заявил им, что дальнейшая поддержка авиации для 6-й армии бессмысленна. Во-первых, войска все равно не в состоянии воспользоваться воздушной поддержкой, во-вторых, плацдарм, удерживаемый советскими войсками, настолько сократился, что легче забрасывать их не бомбами, а ручными гранатами. Генералы пытались оправдываться и приводили массу «объективных» причин, однако Рихтхофена они не удовлетворили. «Я услышал от них старые и глупые отговорки, – писал он в своем дневнике, – которые являются лишь отчасти правдой: нехватка войск, отсутствие профессиональной подготовки в этом виде боев и нехватка боеприпасов». Реальные причины Рихтхофен видел в «усталости командования и войск» и в жестком формализме, царящем в сухопутных войсках, когда только 1000 солдат из одной дивизии могут одновременно участвовать в боях при общей численности в 12 000. Кроме того, он считал, что генералы довольствуются простым изданием приказов, не вдаваясь в подробности[184].

А 6-я армия готовилась к последнему броску к Волге. К этому моменту командование 4-го воздушного флота произвело очередную перегруппировку своих скудных сил. На аэродром Тацинская вернулась первая группа и часть третьей группы KG51 «Эдельвейс», а в Морозовскую снова перебазировались «Хейнкели» I./KG55. Донесения воздушной разведки свидетельствовали о непрерывном движении советских войск в направлении Сталинграда, а также об опасной концентрации танков и пехоты на плацдармах в районе Дона и в Калмыцкой степи. Все явственнее просматривалась угроза для растянутых флангов группы армий «Б».

Немецкие бомбардировщики получили приказ атаковать скопления войск противника, а также дороги, ведущие к Сталинграду. Эскадра KG27 в полном составе пять раз совершала налеты на шоссе Астрахань – Сталинград, по которому непрерывными колоннами двигались советские войска, а ночью «Хейнкели» сбрасывали бомбы на остров Сардинский на Волге. Одновременно «Штуки» из StG2 бомбили переправы через Волгу, позиции 62-й советской армии, а также регулярно разрушали мосты через Дон в районе Клетской. Ju-88 из 1-й и 51-й бомбардировочных эскадр продолжали атаковать железную дорогу Астрахань – Урбах.

В течение 4 и 5 ноября немецкие штурмовики совершили несколько массированных налетов на поселок Бекетовка и Сталинградскую ГРЭС, сбросив на нее около 200 бомб всех калибров. В итоге корпуса станции были окончательно разрушены, сильные повреждения получили практически все агрегаты, подземные инженерные коммуникации, водо– и нефтепроводы, линии связи. Котел № 4 в результате прямого попадания бомбы SC500 был полностью уничтожен, превратившись в груду искореженного металла. Погибли 22 человека, в том числе 9 красноармейцев, охранявших объект. После этого СталГРЭС была наконец окончательно выведена из строя.

В 6.30 по московскому времени 11 ноября после короткого авианалета 5 дивизий и 5 саперных батальонов вермахта перешли в очередное наступление. Основной удар наносился через корпуса заводов в направлении берега Волги. Солдаты 179-го усиленного саперного батальона, подорвав угол мартеновского цеха № 4 завода «Красный Октябрь», ворвались внутрь здания. Соседняя ударная группировка при поддержке танков наступала в обход завода, в направлении разрушенного нефтехранилища. К вечеру немецкие автоматчики проявились на берегу, но в ходе ожесточенной контратаки были отброшены. Однако в 2 километрах выше по течению противнику все же удалось выйти к Волге и закрепиться там.

В этих условиях, когда линия фронта проходила зигзагами по городским улицам в сотнях метров от реки, авиационная поддержка была делом ювелирным. «Штуки» подолгу кружили над развалинами, и лишь когда пилот четко распознавал цель, штурмовик срывался в пике и с воем шел на свою цель. Потом, как всегда, взрыв и огромные клубы дыма, огня и пыли. Ханс-Ульрих Рудель вспоминал об этих вылетах: «На наших фотоснимках, сделанных с воздуха, был отчетливо виден каждый дом. Цель, выделенная каждому пилоту, помечалась красной стрелкой. Мы летали, не выпуская карту из рук. Нам было строжайше запрещено сбрасывать бомбы до того, как цель будет достоверно опознана, а расположение наших войск станет ясно видно».

Однако в целом поддержка люфтваффе в этот раз оказалась гораздо меньше привычной, поэтому наступление вскоре выдохлось.

Но Гитлер не мог смириться с тем, что его войскам так и не удалось полностью овладеть Сталинградом, хотя девять десятых города уже находилось под их контролем. 17 ноября он подписал приказ № 4640/42 «О прорыве к Волге в районе Сталинграда», адресованный командованию 6-й армии, в котором, в частности, говорилось: «Я ожидаю, что руководство еще раз со всей энергией, которую оно неоднократно продемонстрировало, а войска с искусством, которое они часто проявляли, сделают все, чтобы пробиться к Волге, по меньшей мере, у артиллерийского завода и металлургического предприятия и захватить эти части города».

Авиация должна была в очередной раз нанести удары по развалинам на берегу. Однако в тот момент, когда фюрер подписывал свой приказ, погодные условия постепенно сводили на нет активную деятельность люфтваффе. Метеоролог эскадры KG55 «Грайф» Фридрих Фобст на аэродроме в Морозовской с ужасом фиксировал происходящие погодные изменения. Пузырь холода, прорвавшийся на Дон, оказался явно не готов к новому натиску масс влажного и теплого воздуха из района Исландии. И в районе 50-й широты, той самой, на которой находился Сталинград, в междуречье Волги и Дона, образовалась смешанная погодная зона шириной 300 километров. А это означало только одно: густейший туман, перемежающийся со снегом и дождем, гололед на взлетно-посадочных полосах и мгновенно покрывающиеся коркой льда самолеты.

Но несколько суток хорошей погоды в распоряжении люфтваффе еще было. И они воспользовались последней возможностью наносить эффективные удары. 15 ноября в 9.00 по местному времени немецкие бомбардировщики совершили массированный налет на станцию Ахтуба. В результате прямых попаданий на путях взорвались несколько эшелонов с боеприпасами, и страшное эхо взрывов несколько раз прокатилось по заснеженной степи. Затем на станции и в поселке возник сильнейший пожар, полыхавший до следующей ночи. А некоторые бомбы замедленного действия взрывались уже 16 ноября. В результате движение по железнодорожной ветке Паромная – Владимировка было полностью парализовано на двое суток. Но это был последний крупный успех германской авиации.

К середине ноября VIII авиакорпус представлял собой лишь тень того, чем он был во время операции «Охота на дроф» и перед штурмом Севастополя. Потери в материальной части вследствие износа, аварий и действий противника давно не восполнялись должным образом, опытных обученных экипажей также становилось все меньше. В составе девяти бомбардировочных авиагрупп (I. и III./KG1, I. и часть II./KG51, I. и II./KG55, KG27) насчитывалось всего 127 двухмоторных бомбардировщиков. Начавшееся 8 ноября наступление союзников на Тунис вынудило перебросить на Средиземное море всю 76-ю бомбардировочную эскадру и несколько других подразделений. Штурмовые группы II./StGl, I. и II./StG2, а также эскадра непосредственной поддержки Sch.Gl располагали 67 штурмовиками, а единственная оставшаяся в распоряжении Фибига JG3 «Удет» – 64 истребителями Bf-109. Всего 258 самолетов! Жалкие остатки от того, с какими силами Рихтхофен начинал операцию «Блау».

В составе 16 эскадрилий ближней разведки, которыми располагал 4-й воздушный флот, имелось лишь 50 боеготовых самолетов FW-189A и Bf-110E. Три эскадрильи дальней разведки (3.(F)/Aufkl.Gr.10, 3.(F)/Aufkl.Gr.121 и 4.(F)/Aufkl.Gr.122) располагали 14 исправными Ju-88D.

В то же время советские 8, 16, 17-я воздушные армии и часть приданных им сил 2-й воздушной армии, а также 102-я иад EfBO имели в своем составе 1916 боевых самолетов, из которых 1360, в том числе 519 истребителей, находились в исправном состоянии. Таким образом, численное превосходство советской авиации равнялось 4,5:1. Рихтхофену было понятно, что основные цели летне-осенней кампании так и не достигнуты и даже ограниченные задачи, поставленные в октябре, выполнить не удалось. А начнись сейчас крупное наступление Красной армии, ни о какой массированной поддержке с воздуха уже не могло быть и речи.

В ночь с 18 на 19 ноября в Южном Поволжье установилась нелетная погода – густые облака и сильный снегопад с почти нулевой видимостью. Еще в 7 часов утра все было спокойно. На обширном донском фронте от Воронежа до Качалино стояла тишина. Венгерские, итальянские и румынские солдаты, кутаясь в теплую одежду и почесываясь от укусов вшей, спали в землянках, и только патрули мерзли на своих постах в окопах. Над черной полоской реки периодически взлетали ракеты, освещая неровную, изрытую траншеями и воронками снарядов степь. Восточнее в Сталинграде также царило затишье. И именно в этот момент для вермахта разразился кризис. В 7.30 по московскому времени (в 5.30 по берлинскому) 19 ноября советские войска начали операцию «Уран». После длительной артподготовки 5-я танковая армия и 21-я армия двинулись в глубь румынской обороны[185].

Вскоре обескураженному Рихтхофену предстояло решать совсем непривычные задачи по организации невиданного воздушного моста. Обещанный после падения Сталинграда фельдмаршальский жезл он так и не получил, а славных побед в его карьере больше не предвиделось…

Ну а фельдфебель Ханс Райф, участвовавший практически во всех операциях на Южном фланге Восточного фронта в 1942 году, от Феодосии и Керчи до Сталинграда, незадолго до контрнаступления советских войск, вместе со своей группой как раз отправился домой в Германию. Перед этим 12 октября «в знак признания его выдающейся храбрости и особых достижений» он получил Почетный кубок за выдающиеся показатели в воздушной войне (Erfolge als Kampfflieger den Ehrenpokal für besondere Leistung im Luftkrieg). В его наградном листе говорилось:

«Райф выполнил 220 боевых вылетов против России в качестве штурмана. Многие задания проходили в условиях сильнейшей противовоздушной обороны, в ночное время и при плохих погодных условиях, при этом он показал себя как упорный, надежный и проверенный боевой наблюдатель. 4 ноября 1941 года он потопил катер и транспорт водоизмещением 1000 тонн, а 27 декабря 1941 года транспорт водоизмещением 2500 тонн к северу от Керчи.

Он добился прямого попадания в склад боеприпасов и топлива на восточном берегу Северной бухты в Севастополе 24 февраля 1942 года.

В течение весны во время наступления на Керченском полуострове, в битве южнее Харькова, в районе Купянска и в наступлении на Воронеж, Райф неустанно летал 4–5 раз в день и нанес врагу тяжелые потери бомбардировками и хорошим огнем из пушки».

В общем, все примерно так же, как в наградных листах сталинских соколов. Не хватало только фраз типа «Верность национал-социалистической партии доказал…».

В середине октября Райф прибыл на родину, после чего отправился в отпуск домой, который продолжался до начала следующего месяца. А 28 октября летчики возложили цветы на могилу Освальда Бёльке в Дессау. «В субботу 7 ноября 1942 года прибыл с родной I./KG27 в Лангенхаген, — писал Райф. – В воскресенье снова увидел город. Потом была прогулка по Ганноверу с питьем кофе, посещением концертов и кинозалов». Однако курорта не получилось! По иронии судьбы уже на следующий день Райфу пришлось почувствовать себя в шкуре тех, на кого он сам десятки раз сбрасывал бомбы! Собираясь на премьеру кинофильма, он внезапно услышал гудки воздушной тревоги, после чего отправился прямиком в бомбоубежище. Это был налет британских бомбардировщиков на Ганновер. «Целый час я сидел в бомбоубежище, – вспоминал Райф. – Мы слышали выстрелы не только тяжелых, но и легких зенитных орудий. Томми чувствовали себя довольно уверенно даже на низких высотах. В городе пожары… Автобусу, который вез нас на авиабазу, пришлось ехать в объезд, потому что прямая дорога в Лангенхаген была заблокирована обломками и оборванными трамвайными проводами. Прощание с домом получилось неприятным».

Участвуя в боях за Крым и последующем наступлении на Кавказ, немецкие летчики, как и другие солдаты Восточного фронта, искренне верили, что своими неимоверными усилиями и самопожертвованием они приближают победу в войне. Они бомбили города, порты, заводы, атаковали железнодорожные эшелоны, корабли и суда на морских и речных просторах, сбрасывали тысячи тонн бомб на советские войска. Ну и на мирное население, женщин и детей, как же без этого?! «Бычий глаз!» Такой фразой у немецких летчиков было принято восторгаться по поводу точного и расчетливого попадания в очередную цель. Однако «бычий глаз» так и не помог безумному фюреру одержать победу. Дойдя до Волги, Каспия и Кавказа, те из его солдат, что выжили, снова испытали разочарование.

Ну и как тут не вспомнить приводившиеся выше слова бортрадиста Эгона Хеллвега из той же KG27: «Это когда-нибудь закончится? Пока этому, как видно, не будет конца…»

Использованная литература и источники

Астраханская партийная организация в годы Великой Отечественной войны. Сборник документов и материалов. Астрахань, 1962.

Беккер К. Люфтваффе: рабочая высота 4000 метров. Смоленск: Русич, 2004.

Бешанов В.В. Год 1942 – «учебный». Мн.: Харвест, 2002.

Воронин А.И. Щит и меч Сталинграда. Волгоград: Нижне-Волжское изд-во, 1982.

Дирих В. Бомбардировочная эскадра «Эдельвейс». История немецкого военно-воздушного соединения. М.: Центрполиграф, 2005.

Зарембо Н.П. Волжские плесы. М., 1970.

Зефиров М.В. Асы люфтваффе: Бомбардировочная авиация. М.: ACT, 2002.

Зефиров М.В., Дегтев Д.М., Баженов H.H. Свастика над Волгой. Люфтваффе против сталинской ПВО. М.: ACT, 2007.

Локтионов И.И. Волжская военная флотилия в годы Великой Отечественной войны. М.: Воениздат, 1977.

Макензен Э. От Буга до Кавказа: III танковый корпус в кампании против Советской России 1941–1942 годов. М.: ACT, 2004.

Маковский A.A., Радченко Б.М. Краснознаменная Каспийская. М.: Воениздат, 1982.

Матвеева М.И. Я была на войне. Документальная повесть. М., 1990.

Морохин В.Н. Сквозь огонь великой битвы. Н. Новгород, 1995.

Мощанский И., Савин Б. Борьба за Крым (сентябрь 1941 – июль 1942 года). М.: ПКВ, 2002.

Петров Б.Ф. В боях и походах: Из воспоминаний военного моряка. Д.: Лениздат, 1988.

Самсонов А.М. Сталинградская битва. М.: Наука, 1989.

Саратовская область в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). Архивные документы. Саратов, 2005.

Севастополь. 1941–1944. М.: Воениздат, 1954.

Советский речной транспорт в Великой Отечественной войне. М.: Наука, 1979.

Сойма В.М. Советская контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М.: Крафт+, 2005.

Сталинград. Событие. Воздействие. Символ. М.: Прогресс-Академия, 1995.

Сталинград: Цена победы. М.: ACT; СПб., 2005.

Уходили на фронт эшелоны. М.: Воениздат, 1974.

Фролов Д.В. Подвиг саратовцев в Великой Отечественной войне. Саратов, 1972.

Чадаев Я.Е. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны. М.: Мысль, 1985.

Ченакал Д.Д. Военное небо Поволжья. Саратов, 1986.

Чуянов A.C. На стремнине века. М.: Политиздат, 1976.

Шейн О.В. Неизвестный фронт Великой Отечественной. Кровавая баня в Калмыцких степях. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

Широкорад А. Торпедоносцы в бою. Их звали «смертниками». М.: Яуза; Эксмо, 2006.

Эшелон за эшелоном. М.: Воениздат, 1981.

Иностранные источники

Dierich W. Kampfgeschwader 55 «Greif». Stuttgart: Motorbuch Verlag, 1994.

Gundelach K. Kampfgeschwader «General Wever» 4. Motorbuch Verlag Stutgart, 1978.

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. Boelcke Archiv.

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998.

Häberlen K. Davongekommen. Als Kampfflieger über der Fronten. Vaizendorf: VDM Verlag, 2001.

Lagoda M. Ein Blick in die Vergangenheit. Kriegsernnerungen eines Fernaufklärers aus Russland und dem Orient. Helios, 2011.

Waiss W. Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. Teil 3. 01.01.1942-31.12.1942. Helios Verlag, Aachen, 2005.

Примечания

1

Петров Б.Ф. В боях и походах: Из воспоминаний военного моряка. Л.: Лениздат, 1988. С. 177–180.

2

Петров Б.Ф. В боях и походах. С. 184–187.

3

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. Teil 3. 01.01.1942– 31.12.1942. Helios Verlag, Aachen, 2005. S. 16–17.

4

Петров Б.Ф. В боях и походах. С. 159.

5

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 20.

6

Во время Первой мировой войны Вилд служил на Флоте Открытого моря, а потом в 1923 году перешел на службу в небольшой флот Веймарской республики. После прихода к власти нацистов Вилд был переведен в морскую авиацию люфтваффе. В 1939 году получил звание майора. Во время Польской кампании руководил береговой авиагруппой. С 1 апреля до осени 1941 года оберет Вилд возглавлял Авиационное командование «Остзее», которое во время операции «Барбаросса» вело разведку над Балтийским морем и осуществляло атаки советских кораблей и военно-морских баз Балтийского флота. С 22 июня по 31 августа авиагруппы и эскадрильи, подчиненные Вилду, потопили 3 эсминца, сторожевой корабль, 2 торпедных катера, одно вспомогательное судно и множество транспортов общим водоизмещением около 66 000 брт. Кульминацией боевой работы Авиационного командования «Остзее» стал разгром так называемого «Таллинского перехода» 28–29 августа 1941 года.

В октябре Авиационное командование было расформировано, а подчиненные ему подразделения были отправлены на отдых в Германию. В декабре 1941 года Вольфганг Вилд возглавил Авиационное командование «Зюд».

7

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 30.

8

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 21–22.

9

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 33.

10

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 40–41.

11

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 31.

12

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 40.

13

Широкорад А. Торпедоносцы в бою. Их звали «смертниками». М.: Яуза; Эксмо, 2006. С. 47–48.

14

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 35.

15

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 37–38.

16

Fligerbuch Hans Georg Bätсher. S. 44–45.

17

Широкорад А. Торпедоносцы в бою. С. 49.

18

Lagoda М. Ein Blick in die Vergangenheit. Kriegsernnerungen eines Fernaufklärers aus Russland und dem Orient. Helios, 2011. S. 63.

19

Häberlen K. Davongekommen. Als Kampfflieger über der Fronten. Vaizendorf: VDM Verlag, 2001. S. 100.

20

Häberlen K. Davongekommen. Als Kampfflieger über der Fronten. Vaizendorf: VDM Verlag, 2001. S. 102.

21

Häberlen K. Davongekommen. Als Kampfflieger über der Fronten. Vaizendorf: VDM Verlag, 2001. S. 105.

22

Позднее гауптман Хёберлен участвовал в боях на Северском Донце. 12 июня он выполнил успешный налет на железнодорожный вокзал в Купянске, уничтожив прямыми попаданиями поезд и сильно повредив пути. С 1 июля по 25 декабря 1942 года он был переведен в учебно-боевую IV./KG51, базировавшуюся в Бобруйске, а 14 февраля 1943 года назначен командиром I./KG51.

23

Широкорад А. Торпедоносцы в бою. С. 51–52.

24

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 49.

25

Lagoda M. Ein Blick in die Vergangenheit. Kriegsernnerungen eines Fernaufklärers aus Russland und dem Orient. Helios, 2011. S. 64–65.

26

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 50–51.

27

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 52.

28

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 53.

29

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 45–51.

30

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 44.

31

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 48.

32

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 56–57.

33

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 53.

34

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 52–53.

35

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 59.

36

Мощанский И., Савин Б. Борьба за Крым (сентябрь 1941 – июль 1942 года). М.: ПКВ, 2002. С. 57.

37

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 54.

38

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 52–55.

39

Dierich W. Kampfgeschwader 55 «Greif». Stuttgart: Motorbuch Verlag, 1994. S. 426–427.

40

Dierich W. Kampfgeschwader 55 «Greif». Stuttgart: Motorbuch Verlag, 1994. S. 252.

41

Мощанский И., Савин Б. Борьба за Крым. С. 59.

42

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 58–61.

43

Мощанский И., Савин Б. Борьба за Крым. С. 59.

44

Там же. С. 60.

45

Дирих В. Бомбардировочная эскадра «Эдельвейс». История немецкого военно-воздушного соединения. М.: Центрполиграф, 2005. С. 119–120.

46

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 63–65.

47

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 65–66.

48

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 59–60.

49

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 63–64.

50

Севастополь. 1941–1944. М.: Воениздат, 1954. С. 210–211.

51

Там же. С. 213.

52

Незадолго до этого, 17 апреля 1942 года, Б.Ф. Петров был осужден военным трибуналом Потийского военного гарнизона за нарушение воинской дисциплины. Его приговорили к 5 годам лишения свободы с заменой наказания отправкой на фронт. Однако, учитывая отличные боевые характеристики Петрова, наказание для него сделали фактически условным. Судимость с него была снята 31 декабря того же года. О том, что послужило причиной суда, и о самом его факте Борис Петров в своих мемуарах скромно умолчал.

53

Петров Б.Ф. В боях и походах. С. 193–194.

54

Петров Б.Ф. В боях и походах. С. 197–199.

55

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 62–65.

56

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 70.

57

Севастополь. 1941–1944. C. 270–271.

58

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 72–73.

59

Петрову показалось. В этой атаке, как и в последующих, II./KG26 потерь не имела.

60

Петров Б.Ф. В боях и походах. С. 206–207.

61

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 78.

62

Представлял собой немного перестроенный редут времен Крымской войны. Был сооружен в 1855 году над изгибом дороги, ведущей на Северную сторону, на треугольном холме. Первоначально предназначался для того, чтобы не допустить переправы союзников через бухту. Поэтому его фас был развернут в сторону бухты. В 1876 году редут был перестроен, его фас был развернут уже в сторону суши.

На рубеже XIX–XX веков рядом с редутом была возведена большая казарма для пехотных подразделений, защищающих сухопутный обвод Севастополя. В 1914 году на территории редута, представлявшего собой земляное укрепление, окруженное рвом и валом, была установлена зенитная батарея из четырех 75-мм пушек. В 1941–1942 годах редут был дополнительно укреплен железобетонными сооружениями.

63

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 67–90.

64

Дирих В. Бомбардировочная эскадра «Эдельвейс». С. 121–122.

65

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 81–82.

66

Севастополь. 1941–1944. С. 323.

67

По всей вероятности, из I./KG 100 «Викинг».

68

В действительности Ерошенко.

69

Севастополь. 1941–1944. C. 358–360.

70

Севастополь. 1941–1944. C. 361–362.

71

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 85.

72

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 96–99.

73

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 89–90.

74

Зефиров М.В. Асы люфтваффе: Бомбардировочная авиация. М.: ACT, 2002. С. 394–398.

75

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 95.

76

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 79.

77

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 80–83.

78

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the east, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 101.

79

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 81.

80

Воронин А.И. Щит и меч Сталинграда. Волгоград: Нижне-Волжское изд-во, 1982. С. 72.

81

Чуянов A.C. На стремнине века. М.: Политиздат, 1976. С. 79.

82

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 107.

83

Dierich W. Kampfgeschwader 55 «Greif». Stuttgart: Motorbuch Verlag, 1994. S. 284.

84

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 90.

85

Чадаев Я.Е. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны. М.: Мысль, 1985. С. 134.

86

Dierich W. Kampfgeschwader 55 «Greif». Stuttgart: Motorbuch Verlag, 1994. S. 281.

87

Зарембо Н.П. Волжские плесы. М., 1970. С. 56.

88

Зарембо Н.П. Волжские плесы. С. 57.

89

Локтионов И.И. Волжская военная флотилия в годы Великой Отечественной войны. М.: Воениздат, 1977. С. 62.

90

Морохин В.Н. Сквозь огонь великой битвы. Н. Новгород, 1995. С. 44–47.

91

Dierich W. Kampfgeschwader 55 «Greif». S. 416.

92

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 99–100.

93

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 94.

94

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 112.

95

Морохин В.Н. Сквозь огонь великой битвы. С. 52.

96

Морохин В.И. Сквозь огонь великой битвы. С. 58–59.

97

Советский речной транспорт в Великой Отечественной войне. М.: Наука, 1979. С. 77.

98

Уходили на фронт эшелоны. М.: Воениздат, 1974. С. 134.

99

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 101–102.

100

Уходили на фронт эшелоны. С. 136.

101

Саратовская область в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). Архивные документы. Саратов, 2005. С. 41–42.

102

Эшелон за эшелоном. М.: Воениздат, 1981. С. 122.

103

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 108–111.

104

Петров Б.Ф. В боях и походах. С. 217–218.

105

В действительности желтыми были только консоли крыльев.

106

Петров Б.Ф. В боях и походах. С. 223.

107

Петров Б.Ф. В боях и походах. С. 224–225.

108

При взрыве торпеды погибло 18 матросов «Молотова». При этом удалось обнаружить тела только четверых из них. Последних похоронили в море вечером 2 августа.

109

Впоследствии «Молотов» поставили в док, где ему присоединили корму от недостроенного крейсера «Фрунзе». В боевых действиях он больше не участвовал.

110

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 118.

111

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 121.

112

Вольфганг Вилд навсегда покинул Восточный фронт. После отпуска он был переведен в Афины, где возглавил воздушно-транспортное командование «Зюд-Ост». Затем занимал различные посты в люфтваффе, а войну закончил в звании генерал-майора в должности военно-воздушного атташе в Токио.

113

Dierich W. Kampfgeschwader 55 «Greif». Stuttgart: Motorbuch Verlag, 1994. S. 253, 430–431.

114

Дирих В. Бомбардировочная эскадра «Эдельвейс». С. 124–125.

115

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 98–101.

116

Lagoda M. Op. sit. S. 102–104.

117

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 113.

118

Ченакал Д.Д. Военное небо Поволжья. Саратов, 1986. С. 119.

119

Сталинград: Цена победы. М.: ACT; СПб., 2005. С. 305.

120

Ченакал Д.Д. Военное небо Поволжья. С. 121.

121

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 124.

122

Сталинград. Событие. Воздействие. Символ. М.: Прогресс-Академия, 1995. С. 301.

123

В этот период ни одна из эскадр, действовавших на Восточном фронте, уже не имела на вооружении самолетов «Дорнье».

124

Матвеева М.И. Я была на войне. Документальная повесть. М., 1990. С. 69.

125

Чуянов A.C. На стремнине века. С. 112.

126

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 112.

127

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 104–107.

128

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. S. 126.

129

Сталинград: Цена победы. С. 213.

130

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 112–113.

131

Gundelach K. Kampfgeschwader «General Wever» 4. Motorbuch Verlag Stutgart, 1978. S. 178–179.

132

Антоненко М.В. – участник боев в Испании, командовал зенитным артполком в Сталинграде.

133

Ченакал В.В. Военное небо Поволжья. С. 218.

134

Увек – поселок юго-западнее Саратова, где также находилась нефтебаза.

135

Энгельс – город, расположенный на восточном берегу Волги, напротив Саратова.

136

Саратовская область в годы Великой Отечественной войны. С. 32.

137

Морохин В.Н. Сквозь огонь великой битвы. С. 19.

138

Фролов Д.В. Подвиг саратовцев в Великой Отечественной войне. Саратов, 1972. С. 78–79.

139

Саратовская область в годы Великой Отечественной войны. С. 53.

140

Саратовская область в годы Великой Отечественной войны. С. 54.

141

Ченакал В.В. Военное небо Поволжья. С. 199.

142

Всего во время этого налета прожектористами было освещено 12 целей.

143

За совершенный подвиг В.Д. Хомякова была награждена, по различным данным, орденом Красной Звезды либо Красного Знамени. Однако получить награду она не успела. В ночь на 6 октября во время взлета по тревоге старший лейтенант Валерия Хомякова из-за спешки начала набор высоты с правым креном и разворотом, что при отсутствии видимых ориентиров привело к столкновению с землей и гибели летчицы. Так закончилась карьера единственной в мире женщины-пилота ночного истребителя, сбившей бомбардировщик противника.

144

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 132.

145

Самсонов A.M. Сталинградская битва. М.: Наука, 1989. С. 299.

146

Саратовская область в годы Великой Отечественной войны. С. 44.

147

BzB – один из типов зажигательных бомб. Сбрасывались в специальных контейнерах.

148

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 131.

149

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 133.

150

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 139.

151

Уходили на фронт эшелоны. С. 136–137.

152

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 144.

153

Fligerbuch Hans Georg Bätсher. S. 120–123.

154

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 131.

155

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 151.

156

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 143.

157

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. P. 124–125.

158

Макензен Э. От Буга до Кавказа: III танковый корпус в кампании против Советской России 1941–1942 годов. М.: ACT, 2004. С. 342–344.

159

Бешанов В.В. Год 1942 – «учебный». Мн.: Харвест, 2002. С. 460.

160

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 132–133.

161

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 149.

162

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 163.

163

Астраханская партийная организация в годы Великой Отечественной войны. Сб. документов и материалов. Астрахань, 1962. С. 74.

164

Маковский A.A., Радченко Б.М. Краснознаменная Каспийская. М.: Воениздат, 1982. С. 124–125.

165

В действительности это был сторожевой катер «М-14».

166

Маковский A.A., Радченко Б.М. Краснознаменная Каспийская. С. 128–129.

167

Шеин О.В. Неизвестный фронт Великой Отечественной. Кровавая баня в Калмыцких степях. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 151.

168

Маковский A.A., Радченко Б.М. Краснознаменная Каспийская. С. 131.

169

Уцелевшие танкеры, в том числе восстановленный «Агамали-оглы», находились в эксплуатации на разных морях до 1970-х годов. При этом в годы хрущевской «оттепели» «Молотов» был переименован в «Азербайджан», «Сталин» – в «Сумгаит», «Каганович» – в «Герой Мехти», а «Берия» – в «Большевик Ахундов».

170

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 128–131.

171

Маковский A.A., Радченко Б.M. Краснознаменная Каспийская. C. 129–130.

172

Центральный архив Нижегородской области. Ф. 15. Оп. 4. Д. 33. Л. 12.

173

Там же. Оп. 3. Д. 179. Л. 1–9.

174

Центральный архив Нижегородской области. Ф. 15. Оп. 4. Д. 18. Л. 1-16.

175

Сойма В.М. Советская контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М.: Крафт+, 2005. С. 97.

176

Шеин О.В. Неизвестный фронт Великой Отечественной. С. 151.

177

Имеются в виду крыши цехов. Чтобы взрыв бомбы происходил не преждевременно, после удара о перекрытия, а уже внутри здания.

178

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 160.

179

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 162.

180

Fligerbuch Hans Georg Bätcher. S. 126–127.

181

Chronic Kampfgeschwader Nr. 27 Boelcke. S. 137.

182

В составе I./KG1 в тот момент действовали только 1-я и 3-я эскадрильи.

183

Беккер К. Люфтваффе: рабочая высота 4000 метров. Смоленск: Русич, 2004. С. 376.

184

Hayward Joel S.A. Stopped at Stalingrad: the Luftwaffe and Hitler’s defent in the East, 1942–1943. University Press of Kansas, 1998. P. 169.

185

После того как 6-я армия была окружена, Рихтхофен вывел с Кавказа всю ударную авиацию, оставив там только истребители и разведчики. Позднее была сформирована Авиационная группа «Кавказ» (Luftwaffengruppe Kaukasus) под командованием генерала зенитной артиллерии Десслоха. К концу ноября оно имело в своем распоряжении одну дальнеразведывательную эскадрилью Aufkl.Gr.122 (6 исправных Ju-88D), две эскадрильи ближней разведки (6 Bf-llOE-5 и 12 FW-189A), III./JG52 (31 Bf-109), 13./JG52 (6 Bf-109) и несколько мелких подразделений союзников.

Content

Дмитрий Михайлович Дегтев, Дмитрий Владимирович Зубов
Прерванный полет «Эдельвейса». Люфтваффе в наступлении на Кавказ. 1942 г

Предисловие 1942

Часть первая «МЕСТА ВСТРЕЧИ ИЗБЕЖАТЬ НЕЛЬЗЯ…»

Глава 1 ОГОНЬ ГОРИТ В БУХТЕ

«Впервые за войну мы испытывали в полной мере чувство победы»

Помощь от Лёра

Глава 2 ПАРПАЧСКОЕ СТОЯНИЕ

«Иван может стрелять очень хорошо!»

«Светлый великан» против Туапсе

Манштейн над Новороссийском

Глава 3 ДЬЯВОЛЬСКИЙ ТАНДЕМ

Фюрер выбирает бомбы

Не «красный барон»

Появляются «летающие танки»

«Мы опозорили страну»

Глава 4 ЦЕЛЬ СНОВА «РАЙОН ИЗЮМА»

Глава 5 ОСЕТРОВАЯ КРЕПОСТЬ

Солдаты подземелья

«Крейсер шел навстречу торпедоносцам»

Бетонной бомбой по бетону

Летающие «Доры»

«Они будут заходить по солнцу»

«Войска дрогнули…»

Часть вторая ДОРОГА НЕФТИ

Глава 1 «БЛАУ»: ОПЕРАЦИЯ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

«У меня впечатление, что все пойдет гладко»

Ростовский поворот

Глава 2 ПУНКТЫ НАЗНАЧЕНИЯ

Торпедоносцы над Волгой

Рельсовая война

«Отобьемся, а от торпед уклонимся…»

Глава 3 «ВПЕРЕД – НА БАКУ»

«Русская Южная армия уничтожена»

«Большая атака дня»

Глава 4 «МЕДЛЕННОЕ УДУШЕНИЕ»

Геенна огненная

«Все горит»

Погоня за четырьмя зайцами

Тень люфтваффе над Казахстаном

Город, которого нет

Глава 5 ПОСЛЕДНИЙ РЫВОК В НИКУДА

«Преследование в горных ущельях»

Каспийская охота

Гибель «авианосцев»

«В Сталинграде достигнуты хорошие успехи…»

Использованная литература и источники

Примечания