Елена Лагутина

Песочные часы

Пролог

Морской песок — совсем не такой, как речной. Набрав в ладонь горсть сухого песка, можно различить тысячи мелких каменных осколков, отшлифованных морем до идеально круглой формы. Когда-то — может быть, тысячи, а может быть, миллионы лет назад — эти осколки были частью огромных глыб, величественных и устрашающих в своей мертвой и торжественной неподвижности на самом дне моря. Но ни один из этих осколков нельзя назвать песчинкой — для песчинок они слишком крупные. Сжав морской песок в ладони и пропуская его между пальцами, можно почувствовать, как он скрипит, ощутить почти живое движение его мельчайших частиц, текущих вниз и тут же сливающихся с мириадами таких же крошечных осколков былой величественности.

Морской песок никогда не нагревается слишком сильно — даже если солнце печет так, что кожа, кажется, сгорает за считанные минуты, он все равно остается теплым. По нему всегда можно ступать спокойно. Сотни тысяч людей знают, насколько сильно завораживает морской песок — набирая горсть в ладонь и медленно высыпая песчинки обратно, ощущаешь его живое, спокойное тепло. Это похоже на ритуал — не спеша и, кажется, абсолютно бездумно человек пропускает песок между ладонями снова и снова. Именно в такие моменты жизни, как никогда, становится близкой разгадка тайны — той самой, над которой из века в век задумываются люди, так и не найдя окончательного и единственно правильного ответа. Для чего мы живем? Для чего рождаемся на свет?

Семьдесят лет, в среднем отпущенные каждому из нас на то, чтобы прожить свою жизнь, — всего лишь секундный эпизод в сравнении с миллиардами лет жизни нашей планеты. Рано или поздно мысль о смысле жизни приходит к каждому из нас, но только в поисках ответа большинство все же заходит в тупик. Для кого-то этот тупик превращается в безумие, преодолеть которое уже ничто не поможет; кто-то, так и не найдя ответа на вопрос, сдается и продолжает жить дальше только для того, чтобы жить. Лишь единицы испытывают момент озарения, ни с чем не сравнимый, который, словно луч света в темноте, освещает оставшуюся половину жизни, разделяя ее на «до» и «после».

Но песок — это только малая часть берега. Основная часть побережья — камни. Огромные, черные, гладкие, заостренные камни. Там, где камни, редко можно увидеть людей. Люди всегда предпочитают живой, ласковый и теплый песок, который согревает тело. Поздно вечером оживленные песочные пляжи пустеют — из огромного количества людей остаются лишь те, кто хочет послушать шум волн, насладиться зрелищем нескончаемой черной бездны, ощутить все ее волнующее могущество; в основном по берегу бродят приезжие — те, для которых море не является чем-то обычным, повседневным и оттого малоинтересным. Поодиночке, а чаще парами или небольшими компаниями они медленно проходят вдоль кромки моря. Босые ноги продавливают мокрый податливый песок, оставляя четкие отпечатки, но набегающая волна тут же сглаживает следы.

А там, где камни, поздно вечером, а уж тем более ночью царит торжественное и мрачное одиночество. Тишина, нарушаемая одним лишь плеском волн…

Силуэт девушки, сидящей возле берега на камнях, в лунном свете вырисовывался смутно и странно. Четкий профиль — длинная шея, тонкий нос с едва различимым надломом, полные, пухлые детские губы и длинные, ниспадающие тяжелым завесом на лицо, мокрые светлые волосы.

Сильный, шальной ветер трепал эти волосы из стороны в сторону, то отбрасывая пряди назад, то снова кидая вперед. Она сидела без движения, немного отклонившись назад и уперевшись руками в камни, только слегка раскачиваясь в такт движению закручивающихся и разбивающихся белой пеной волн. Море обдавало ее лицо брызгами, вода стекала вниз солеными струями, словно слезы.

Темнота сгущалась, казалось, с каждой минутой; где-то далеко уже вырисовывалось надвигающееся облако белого тумана. Ветер успокаивался, покорно затихал, как будто засыпая под равномерный и спокойный шелест волн. Дышать становилось тяжелее. Луна перемещалась все дальше вправо, звезды меркли, прячась за плотную белую густоту… Время шло, оставляя видимые приметы своего ухода.

Внезапно вздрогнув, словно очнувшись ото сна, она поднялась, выпрямилась во весь рост, затем наклонилась и расправила мокрую юбку на коленях — длинное, темное от воды полотно, облепившее стройное и сильное тело. Привычным движением тонких и длинных рук собрала в узел волосы, закрепила их на макушке без единой шпильки и вдруг решительно, ни секунды не задумываясь, шагнула в черную бездну.

Некоторое время она не показывалась на поверхности — волна накрыла ее с головой. Исчезнув совершенно внезапно, она появилась точно так же неожиданно, но уже на большом расстоянии от прибрежных камней, а затем исчезла снова, растворившись в соленом море…

Она была уверена, что у нее получится. Ведь утонуть в море гораздо проще, чем в реке, — стоит только заплыть подальше… Нужно плыть не останавливаясь, плыть вперед из последних сил — и тогда можно быть уверенной, что сил доплыть обратно просто не хватит. Даже если вдруг, совершенно внезапно, почти на последнем дыхании, появится желание жить — все равно уже ничего не изменишь. Не сможешь преодолеть эту силу, выдохнешься — а попытавшись вернуться к берегу, поймешь, что берег неразличим… Нужно только решиться сделать первый шаг. И она сделала его, мысленно попрощавшись с матерью, братом и сестрой — всеми, кто любил ее, но не смог ничем ей помочь. Последнее, что зафиксировало ее стремительно гаснущее сознание, — темные, почти черные глаза и вопрос: «Откуда у тебя такое странное имя?..»

Часть 1

Дикарка

Маленькое село в горных расщелинах, в котором родилась и выросла Алена, ничем, казалось бы, не отличалось от тысячи таких же селений на окраине Ставропольского края — и в то же время это было совершенно необычное место. Словно осколок каменной глыбы, прибитый морем к чужому и далекому песчаному берегу, где и в помине нет камней. Справа, за полосой белых гор, жили кумыки и лакцы; чуть ниже — лезгины. Русское село, небольшое, оторванное от общей массы городов и деревень Ставрополья, имело свою древнюю историю и свои традиции.

Утром первые лучи солнца освещали немного неровные деревянные постройки с плоскими крышами, деревянные изгороди, верхушки деревьев. Их силуэты сначала были едва различимы, но с каждой минутой становились все более четкими на фоне неподвижных и величественных горных вершин. Деревья здесь были обычные, точно такие же, как в средней полосе России, — яблони, груши, сливы. Почти в каждом дворе рос раскидистый орех.

Горы — манящие, таинственные, загадочные — здесь воспринимались как обычный, житейский фон, и даже самая далекая и высокая, круглый год покрытая сверкающим снегом гора была всего лишь горой, каких вокруг десятки, а то и сотни. Некоторые постройки ютились прямо на скалах, отчаянно и беззащитно торчали над обрывами. С трудом верилось, что в этих домах жили люди.

Но люди здесь жили и на свою жизнь не жаловались. Жили так же, как их деды и прадеды, — спокойно, размеренно, без суеты. Строгий и вместе с тем простой уклад жизни, тяжелые условия этой жизни — все это не оставляло времени и сил на то, чтобы задумываться о ее смысле, о своем предназначении… Люди просто жили, воспитывали детей, женили, отдавали замуж и находили радость и покой только в своем доме, в кругу своей семьи. Так было всегда. Еще в те времена, когда здесь жили черкесы, — почти два века минуло с тех пор. Теперь это было русское селение, однако традиции и обряды были совершенно уникальными и не похожими на традиции простой русской деревни средней полосы России. Да это и не удивительно — любое живое существо волей-неволей склонно приспосабливаться к условиям, в которых живет; человек, как губка, впитывает воздух, которым дышит. Местный быт и местные традиции — все это и было той атмосферой, в которой воспитывались люди, поколение за поколением. А суровые условия существования диктовали суровые законы.

Женщины здесь всегда поднимались рано — в четыре, а то и в половине четвертого утра, на первую дойку. Как и в любой деревне, здесь держали коров. После того как коров отгоняли на пастбище, начинали тихонько скрипеть деревянные калитки — женщины шли за водой. Там, у родника, находящегося неподалеку от улицы, они немного задерживались — улыбаясь друг другу, начинали неторопливый разговор о житье-бытье, спрашивали о новостях, делились своими новостями. А потом, слегка склонившись под тяжестью перекинутого через плечо железного кувшина, медленно шли обратно. Снова скрипели калитки, начинали кричать петухи — тишина раннего утра постепенно вытеснялась звуками жизни.

Утром вся семья собиралась за столом. Так было заведено, это правило было святым, исключения не делались ни для кого. Алена, младшая в семье, очень любила поспать по утрам, но уже, наверное, с трех лет совершенно четко знала, что опаздывать к столу нельзя. Старший брат, Иван, загулявшись допоздна накануне, однажды проснулся не вовремя и вышел к столу, когда все уже потихоньку расходились. В момент его появления черные и густые отцовские брови сдвинулись на переносице, а глаза, сверкнув огнем, вдруг застыли без движения в одной точке. Всего лишь несколько секунд продолжалась эта сцена — мама, нервно поправляющая платок на голове, с опущенными вниз глазами, и отец, который не произнес ни слова. Извинившись, Иван сел на свое место и положил в тарелку теплую масляную лепешку с сочной начинкой из пряных трав, белую с черными крапинками, плеснул в стакан молока из кувшина. Алена смотрела на отца, который продолжал сидеть молча и неподвижно. Гладко выбритое лицо с уже заметными бороздками морщин — особенно вокруг рта и на лбу, красные, блестящие от жира губы. Тогда она в первый раз в жизни испугалась отца. И в тот же день ей почему-то стало жалко маму — но, конечно, она не могла понять, даже представить себе не могла почему. Ведь мама счастлива — у нее есть муж и дети.

Потом пошел дождь — утренняя мгла за окном потемнела, надвигающийся шум становился все сильнее. Дождь в горах — это совсем не то, что дождь на равнине. Струи, льющиеся с неба, достигнув наконец своей цели — земли, переплетаются с тонкими струйками горных речушек, образуя потоки невиданной силы, которые мчатся вниз, сметая все на своем пути. Голоса горных рек во время дождя невозможно ни с чем сравнить. Человек, впервые в жизни услышавший эти звуки, наверное, ощущает совершенно непонятное чувство, в котором смешиваются страх и растущее в душе ощущение причастности к чему-то великому и непостижимому. Эти звуки завораживают настолько сильно, что, услышав их, долго не можешь прийти в себя. И даже время, целительный источник забвения, бессильно стереть из памяти эти ощущения, которые рождаются в душе каждого человека, впервые услышавшего шум горных потоков.

— Снова дождь, — тихо сказала мама и принялась торопливо убирать со стола тарелки, складывая их одну на другую и тут же, все таким же быстрым движением сильных огрубевших рук, протирая стол. На кухне, расположенной не внутри дома, а во дворе, в пристройке, старшая сестра Лиза уже мыла посуду. Алена услышала, как скрипнула калитка, и обернулась, подумав, что пришли гости. Но увидела лишь промелькнувший силуэт матери с кувшином на плече. Здесь женщины носили воду не в ведрах, как в обычной российской глубинке, а в вытянутом железном кувшине с большой ручкой, которая накидывалась на плечо.

С шумом отодвинувшись от стола, отец поднялся и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Алена осталась сидеть за опустевшим столом вдвоем со старшим братом. Он поспешно доедал свой завтрак. Сложив руки на столе и положив на них голову, Алена смотрела на него снизу вверх, приподняв тонкие брови. Наблюдала, как он пережевывает пищу, как двигаются его челюсти. Он откусил лепешку — и вдруг зеленый сок сильной струей брызнул в сторону.

— Ой! — вскочила Алена. — Ты чего брызгаешься?

Подняв глаза на брата, она увидела его лицо, покрытое маленькими зелеными точками. И рассмеялась:

— У тебя зеленые веснушки…

Он улыбнулся в ответ, немного неловко вытер ладонью с лица зеленый сок и, протянув руку, притянул ее к себе. Прижав, легонько поцеловал в макушку, а затем, отстранившись, посмотрел в глаза так серьезно, как будто бы она была совсем взрослой.

— Алена, — тихо, почти шепотом, произнес он, — обещай мне… Обещай, что всегда и во всем будешь слушаться отца. Обещай, слышишь?

Уткнувшись носом ему в шею, она вдыхала запах травы и свежего пота, такой родной и знакомый, — запах брата. Он почему-то всегда пах травой, а может быть, ей это просто казалось.

Услышав вопрос и уловив в голосе брата тревожные нотки, она обняла его покрепче и прошептала на ухо:

— Обещаю.

Тогда она просто представить себе не могла, что может быть иначе. Две недели назад ей исполнилось шесть лет.

Той же осенью она пошла в школу. Можно было отдать ее и с семи, но родители посчитали, что незачем терять целый год. Детский сад, в который ходила Алена, уже давно ей наскучил. Ей было неинтересно играть в одни и те же игрушки и вечно сидеть во дворе, ожидая, когда же придет ее очередь кататься на качелях. Качели были единственной достопримечательностью детского сада, и дети понятия не имели о том, что в детских садах бывают еще и горки, и лесенки…

— И бассейн! Настоящий детский бассейн с чистой, теплой и прозрачной водой, в которой купаются все дети! — восторженно делилась своими впечатлениями Мила, соседская девочка, Аленина подружка, которая полгода жила в Ставрополе и ходила там в детский сад. — Не то что у нас — скукотища!

И Алена пошла в школу. Учеба давалась ей удивительно легко. Сельские дети идут в школу неподготовленными; читать, а уж тем более писать никто из них не умеет — не то что в городе. Там могут просто не взять в престижный лицей, если ребенок не найдет на карте, скажем, Индию или не сможет назвать, какие реки текут на севере России.

Когда ей было три года, соседка, тетя Валя, подарила ей на день рождения книжку. Алена долго не могла прийти в себя от счастья — ее маленькое детское сердечко так сильно стучало, когда она аккуратно переворачивала лакированные блестящие страницы. Почти на каждой была нарисована принцесса — настоящая принцесса в длинном платье, отделанном кружевами, с пышными волосами и веером в руке.

— Мама, прочитай мне! — просила она, но матери вечно было некогда, она отправляла ее к старшей сестре, Лизе. Лиза ходила уже в третий класс, но читала плохо. Ей быстро надоедало, она отбрасывала книжку в сторону. В этот момент Алена чувствовала, как глаза наполняются слезами, боялась моргнуть и в конце концов не выдерживала — начинала плакать взахлеб.

— Лиза, ну почитай, ну пожалуйста! — обливаясь слезами, просила она. Однажды в такой момент сестер застал отец. Вернувшись пораньше с работы, уставший, он опустился на диван, притянул к себе обеих дочек, усадил на колени.

— Ну, что тут у вас случилось? — спросил он, строго нахмурив брови. Но глаза его смеялись — Алена видела это, а потому решилась все же обратиться с просьбой:

— Папа, почитай мне книжку. Лиза не хочет, у нее не получается, а маме некогда…

Отец взял книгу в руки, и сердце ее так и подпрыгнуло от радости.

— «В далекой сказочной стране, где никогда не бывает зимы, жила-была принцесса…» — медленно, чуть срывающимся голосом начал отец.

— Папа, — шепотом, прижавшись губами к его колючей щеке, произнесла она, — а когда я вырасту, я тоже стану принцессой?

— Конечно, дочка, — улыбнулся отец, — ты станешь принцессой.

— Настоящей? И выйду… Выйду замуж за принца? И буду его любить?

Он поднялся, и она вдруг заметила, что лицо его помрачнело.

— Тебе еще рано об этом думать. Когда ты вырастешь, мы подыщем тебе жениха.

А вечером она случайно услышала, как отец говорил матери:

— Убери от нее эту книжку. Рано ей еще об этом думать — любовь, замужество… Так ведь и испортиться девчонка может.

А на следующий день, проснувшись, Алена не нашла в тумбочке книжки с любимыми сказками. Она искала ее повсюду — в шкафу, на полках, даже на кухне, но найти не смогла. А к матери обратиться не решилась, понимая, что та ей ничего не ответит. В тот день она спряталась в сарае на задворках и долго-долго глотала слезы, тугим комком подступившие к горлу, так что было трудно дышать… В тот день она и придумала себе это сказочное имя — Жасмин. Так звали самую красивую принцессу в ее любимой книжке. У Жасмин было длинное розовое платье с кружевными оборками, прозрачный шлейф, который несли, следуя за ней по пятам, маленькие волшебники — эльфы, и сверкающее разноцветными искрами ожерелье. Жасмин… Забившись в самый дальний угол сарая, Алена повторяла про себя это имя, словно заклинание — долго-долго. Потом слезы высохли, и она вернулась домой успокоившаяся и даже радостная — ведь теперь, с этой минуты, никто не знал, что у нее есть маленькая тайна — никто не знал о том, что ее зовут Жасмин!

Дни шли за днями. Алена с первых уроков показала себя лучшей ученицей в классе — вплоть до самого окончания школы так оно и было. Она с удивительной легкостью успевала по всем предметам, и причина была не в том, что девочка прилежна и послушна — напротив, в плане послушания Алена росла настоящим чертенком, с ней порой и сладу не было, — а в том, что ей просто было интересно. Почему реки текут? Почему день и почему ночь? А почему Земля вертится? И почему тогда люди не падают вниз?..

Тысячи «почему?», ответы на которые можно было узнать из книжек, и она буквально проглатывала эти книжки. Ей было интересно все, а когда Алена повзрослела, то даже некоторые из школьных учителей были вынуждены признаться, что ее вопросы заводят их в тупик. И тогда она сама искала на них ответы, листала страницы, копалась в справочниках, учебниках и научных исследованиях, но в конце концов находила ответ.

И только один-единственный вопрос оказался для нее мучительно неразрешимым. К тому времени ей исполнилось двадцать три года и она уже давным-давно успела окончить школу. Она мечтала учиться дальше, но отец твердо сказал ей, что вопрос об учебе теперь будет решать уже не он, а ее будущий муж. Отпустит он жену в город учиться — пожалуйста, а не отпустит — значит, незачем. Сознание билось в тупике, а растерянное сердце стучало быстро-быстро. Прислонившись к холодной каменной стене дворовой постройки, она пыталась понять: почему она вышла замуж за Руслана?..

Они знали друг друга с детства, потому что жили на одной улице и учились в одной школе. Правда, дружбы — да что там дружбы, простого общения — между ними никогда не было, потому что Руслан был старше на целых семь лет. Когда Алена была еще совсем девочкой, училась в пятом классе, он уже басил, он был настоящим мужчиной, с пушком на лице. Через год он уехал учиться в Ставрополь. Руслан был старшим сыном в семье, поэтому, когда через пять лет он вернулся, встал вопрос о женитьбе.

Встретив его однажды на улице, Алена не сразу узнала соседского парня, сына дяди Андрея. Крепкий, приземистый и коренастый парень, каким он остался в ее смутных воспоминаниях, за прошедшие пять лет превратился в полную свою противоположность — высокого и худого усатого мужчину. От прежнего Руслана остался, пожалуй, только тонкий, острый и подвижный кадык, который почему-то так и притягивал взгляд. Она долго и пристально вглядывалась в его лицо, затем поздоровалась, так и не разобравшись, кто перед ней стоит. Поздоровался и он — тихо, вежливо, а Алена сразу же опустила глаза, почувствовав, как он на нее смотрит. Этот эпизод, впрочем, стерся из ее памяти уже через час и, наверное, никогда бы и не вспомнился, если бы…

Если бы через три дня к ним в дом не пришли две женщины, сестра и невестка Руслана. Мать в тот вечер накрыла стол по-особенному: наварила ухи, выпекла в русской печке румяные расстегаи, достала из серванта красивый чайный сервиз. Алена лишь помогла накрыть на стол, а затем, извинившись перед гостями, ушла в свою комнату.

Но любопытство взяло свое. Тетя Марина и тетя Лиля не были в доме редкими гостьями — поскольку жили по соседству, часто заглядывали на чашку чаю, поэтому ничего особенного не было в их визите. И все же что-то было не так. И Алена решила это выяснить. Легко и невесомо ступая босыми ногами по мягкому ковру, она неслышно подкралась к двери и прислонила ухо.

— Он парень хороший, добрый… Работать устроился в районное управление механизации. Дом у него есть, еще в прошлом году купили, в самом центре. Получать хорошо будет — там, глядишь, вскоре и обустроятся… Мы поможем, если что надо будет. Уж больно она ему понравилась.

Алена так и отпрянула от двери, почувствовав, как лицо моментально заливается предательской краской стыда. Так вот оно что, значит!..

В первое время она и сама не могла понять, как относится к тому, что услышала. «Уж больно она ему понравилась…» Слышать такие слова и знать, что они адресованы тебе, а не кому-то другому, было очень приятно. Она вспомнила Руслана, его узкое лицо и тонкие брови, его пристальный, изучающий взгляд в тот день, когда они столкнулись на улице. Значит, она ему понравилась… И он хочет сделать ее своей женой! Он любит ее!

Отскочив от двери, она закружилась по комнате, повторяя: «Любит, любит!» Но потом вдруг остановилась, замерла, словно испуганная лань, почувствовавшая, что находится под прицелом, и не зная, с какой стороны на нее смотрит дуло. Ей стало так страшно, что колени подогнулись и она без сил опустилась прямо на пол. «Ну а я? Я разве люблю его? Ведь я его совсем не знаю…»

Она вспомнила, какой красавицей была Лиза, старшая сестра, когда выходила замуж, и ей так захотелось побыстрее надеть свадебное платье, фату, белые туфли на тоненьком каблуке и белые длинные перчатки. Невеста, самая красивая, самая счастливая на свете! Принцесса Жасмин… Ей захотелось поговорить с сестрой, снова расспросить ее о свадьбе, спросить, что бывает потом, после того, как… Но Лизы не было рядом — она вышла замуж за парня из другого села и приезжала теперь очень редко, только по праздникам, на мамин или папин день рождения.

Алена очень долго сидела на полу без движения, испытывая абсолютно разные чувства. Страх, сковавший ледяным кольцом ее душу и тело, постепенно отступил, и ей снова стало радостно и тревожно — неужели совсем скоро? Ведь из девчонок, в позапрошлом году вместе с ней окончивших школу, только трое успели выйти замуж. И теперь вот она понравилась Руслану, а это значит, что, возможно, очень скоро и у нее, Алены, будет своя семья и, может быть, даже родится ребенок!

От этой мысли у нее даже перехватило дыхание. Маленький сын — она будет косить его на руках, пеленать, кормить, разговаривать с ним; это будет ее ребенок, который вырастет и превратится в настоящего мужчину!

Ночью она долго ворочалась в постели, не могла заснуть, все время думая об одном и том же. Ей хотелось, чтобы побыстрее наступил завтрашний день, потому что, возможно, завтра они с Русланом встретятся, будут разговаривать — он наверняка ей понравится так же, как и она ему, она его полюбит! Алена верила в это так же, как в то, что через год после свадьбы у нее родится сын. Тогда она не могла знать, что ни тому, ни другому не было суждено сбыться.

Родители, как и следовало ожидать, дали свое согласие на свадьбу. Да и почему они должны были отказаться? Семья, которая сватала младшую дочку, приличная, родители парня в селе люди известные и уважаемые, да и сам Руслан, сразу видно, толковый и работящий. Чего же еще можно просить у Бога? Оставалось только получить согласие самой невесты.

Алена помнила тот день, когда Руслан впервые пришел к ним в дом дня того, чтобы познакомиться с ней поближе. Вся семья в тот день собралась за столом. Вкусно пахло пельменями — они вместе с мамой накануне налепили их штук пятьсот, все маленькие, ровные, аккуратные, один к одному. Красный чесночный соус в соуснике, простокваша в небольшой глубокой тарелке — с чесноком и без чеснока, крупно нарезанные помидоры, блестящая свежими капельками влаги зелень, хлеб… Все это готовилось в тот день с совершенно особой тщательностью, с любовью и даже с волнением — понравится ли? Алена накрыла стол белой кружевной скатертью, разложила салфетки.

Взгляды их встретились и тут же разошлись, словно ударившись друг о друга, — она первая опустила глаза. Ей ужасно хотелось рассмотреть получше его лицо, смуглую кожу, полные губы, но она понимала — еще не время. Он сел за стол, аккуратно, почти без звука, подвинувшись, а она в соседней комнате, приникнув щекой к стене, пыталась расслышать обрывки разговора.

Потом ее тоже позвали к столу. Прежде чем выйти из комнаты, она напоследок еще раз посмотрела в зеркало — веснушчатая светлокожая девчонка со вздернутым носом, мелкие кудряшки соломенных волос выбиваются из тщательно скрученного тугого пучка… Она пригладила их руками и вышла, опустив глаза.

Мужчины разговаривали, как водится, о политике, о последних местных событиях. Мать сидела, сложив огрубевшие руки на груди, изредка вставляя реплики в мужской разговор. Алена словно язык проглотила. Она совершенно не вслушивалась в разговор, только впитывала в себя голос Руслана — глубокий, чуть жестковатый, с легкой, едва различимой хрипотцой, и изредка бросала на него взгляды. Иногда ей приходилось подниматься из-за стола, чтобы подложить хлеба и второй раз заполнить поднос пельменями. Потом она уносила пустые тарелки на кухню, разливала чай… Вечер пролетел совсем незаметно. Мужчины вышли во двор. Отец, на ходу привычным движением пальцев разминая сигарету, обернулся:

— Дочка, принеси нарды.

Они вернулись и долго играли в нарды, Алена вместе с матерью сидела рядом. За окном стемнело, воздух стал прохладным, и она поднялась, чтобы прикрыть створку окна. Обернувшись, поймала на себе его взгляд, стушевалась, покраснела и, извинившись, выбежала из комнаты.

«Да что это со мной?» Сердце билось так, что она слышала его стук. Усевшись на постель, попыталась взять себя в руки, успокоиться. В конце концов, не происходит ничего особенного. Через какое-то время ей это удалось, и она спросила себя, нравится ли ей ее жених.

Наверное, он ей нравился — ведь не просто так это волнение, это странное ощущение… Ощущение, как будто она совсем раздета и он смотрит на ее тело, не прикрытое даже тончайшим полотном — как будто одежда вдруг стала прозрачной…

Когда они впервые остались наедине, Алена не знала, куда деть глаза. Ей казалось, что она сейчас просто провалится от стыда сквозь землю, а взгляд Руслана обжигал ее настоящим огнем.

— Алена… Послушай, пойдем в горы, погуляем.

— Если отец разрешит, — покорно согласилась она, заранее зная, что отец разрешит.

— Разрешит, мы ведь ненадолго, — уверенно произнес он и вышел из комнаты, а через минуту вернулся, позвал ее одним лишь взглядом, и она пошла вслед за ним, все так же стыдливо опустив глаза и ужасно сердясь на себя за то, что ведет себя как дурочка. Ну что особенного в том, что они вдвоем, что он смотрит на нее, что она смотрит на него…

— После школы я хотела в институт поступить, но отец не разрешил, — все так же, не поднимая глаз, но уже без дрожи в голосе, рассказывала она.

— В институт, — улыбнулся он, — да зачем тебе институт, только пять лет потеряла бы. В селе женщине и без высшего образования можно прожить.

Они шли по узкой горной тропинке, поднимаясь все выше. Руслан слегка поддерживал ее под локоть, и она, замирая, чувствовала, какие сильные у него руки.

— Послушай, — остановившись, вдруг произнес он, и она обернулась, — ты красивая.

Она не знала, что сказать в ответ, поэтому спросила первое, что пришло в голову:

— А ты… Ты какой институт закончил?

— Политехнический.

Паузы в разговоре как будто и не возникало, они все так же шли по тропинке. Легкий ветер лениво гладил по щекам, где-то вдалеке лаяли собаки. Солнце садилось за горы круглым оранжевым шаром, озаряя последними отблесками силуэты горных вершин. Руслан рассказывал о своей учебе, о времени, проведенном в Ставрополе, и Алена, уже окончательно успокоившись, слушала его и смотрела на закат. Они шли к солнцу, и на короткое мгновение ей показалось, что они дойдут до него, смогут прикоснуться, если будут идти вот так — долго-долго… Что солнце не станет садиться, а дождется их, и только потом, одарив последним лучом, скроется за далеким горизонтом.

На следующий день он пришел снова. На этот раз они никуда не ходили, просто сидели в гостиной и смотрели фотографии.

— Это Лиза, моя сестра…

— Я ее помню, она училась на два класса младше меня. Вы совсем не похожи.

— Все так говорят. Мы внешне не похожи, но характер у нас одинаковый и привычки одинаковые. А это — Иван.

— И Ивана я тоже помню.

— Он сейчас в Тюмени живет.

— Я знаю, Алена.

— А это… это моя бабушка.

Ее рука, дрогнув, застыла в воздухе. Она не решалась перевернуть страницу. Бабушка… Она смутно ее помнила, потому что та умерла, не дождавшись, когда внучке исполнится четыре года. И все-таки, глядя на фотографию, Алена всегда чувствовала какое-то тепло, которое от нее исходило. На минуту закрыв глаза, она восполняла в памяти детали — грубые, морщинистые, но такие ласковые и нежные руки, черный платок на голове, гордая осанка. Бабушке было шестьдесят лет, когда она умерла, — совсем не возраст для жителей горных селений, тем более для женщины. Но у нее была какая-то неизлечимая болезнь. Об этом в доме никогда не говорили, но маленькая Алена всегда чувствовала, что с бабушкой — еще живой бабушкой — связано что-то страшное. А потом она узнала название — смерть.

Впервые в жизни столкнувшись с тем, что человека, которого она знала и любила, больше не будет на свете, Алена долго не могла прийти в себя.

— Почему… почему бабушку закопают в землю? — рыдая, спрашивала она отца.

— Так захотел Бог, — отвечал он, сдерживая дрожь в голосе.

— Бог плохой, плохой! Почему он отнял у меня бабушку, почему он забрал ее к себе?

— Он забрал ее на небо, Алена. Там, на небе, ей будет хорошо, спокойно и радостно. Она будет видеть нас, она будет с нами.

— Так не бывает! — тут же вспылила она. — Человек не может жить на небе, он упадет оттуда. Бог забрал бабушку на небо, она упала оттуда и разбилась, и теперь ее закопают в землю, да?!

Она ничего, абсолютно ничего не понимала. Детский разум не мог вместить в себя то, что порой казалось непостижимым даже взрослому человеку. Она долго плакала, а потом, внезапно ощутив, что ничего нельзя изменить, вдруг стала не по-детски серьезной и попыталась ухватиться за те слова, которые говорил ей отец. У нее получилось — вскоре она поверила в то, что бабушка на самом деле их не покинет, что она всегда, всегда будет с ними, просто они не смогут ее увидеть.

После похорон во дворе сидели мужчины и тихо разговаривали. Несколько дней Алена ходила как в воду опущенная, в черном платье; забившись в уголок, долго-долго смотрела на фотографию, пыталась разговаривать с бабушкой… Но детство есть детство — время шло, и постепенно она стала такой, как и прежде, — радостной, озорной, веселой и любознательной девчонкой. И вот теперь, взглянув на бабушкину фотографию, почему-то снова захотела плакать…

— Это мама с папой. В Сочи, на городском пляже. На море. Меня тогда еще не было.

— Послушай, Алена, — вдруг прервал он ее, положил свою ладонь поверх ее маленькой и влажной ладошки, заглянул в глаза, — ты когда-нибудь была на море?

— Нет, — призналась она, не убирая руки, — никогда. То есть была, два или три раза. Но близко не подходила. Это было зимой, мы ездили в Махачкалу к дяде Мише, это папин брат…

— Ты хочешь? Хочешь побывать на море, искупаться?

— Конечно, хочу, — ответила она и подняла глаза. В них светилась надежда, какое-то затаенное желание, ожидание, страх — все вместе.

— Знаешь, когда мы поженимся, то обязательно поедем на море. Пойдем на городской пляж… Ты ведь… Мы ведь поженимся?

Вскочив, даже не отдавая себе отчета в том, что она, собственно, делает, она отбросила в сторону его руку и убежала из комнаты.

«Дура, дура, — в который раз ругала она себя, — дикарка, самая настоящая дикарка. Ну что он такого сказал, что особенного в том, что он спросил про женитьбу?»

Но время шло, и она должна была дать ответ. В глубине души она уже перестала сомневаться в том, каков он будет. Со временем она стала замечать, что ждет его прихода, радуется, когда видит его, хочет быть с ним, разговаривать и ощущать на своей ладони тепло его мягкой руки.

Они сидели в комнате и смотрели какую-то спортивную передачу по телевизору. Руслан был полностью поглощен событиями на экране, и это давало ей прекрасную возможность смотреть на него не таясь. Внезапно, словно почувствовав ее взгляд, он обернулся.

— Видела, какой удар?

На этот раз она не отвела взгляда. В глазах вспыхнули озорные искры. Улыбнувшись, она переспросила:

— Удар? Нет, не видела… Знаешь, Руслан, я согласна стать твоей женой.

И вздохнула облегченно, поняв, что на этот раз у нее даже и мысли не возникло о том, чтобы убежать.

На следующий день к ним в дом снова пришли гости — все та же тетя Марина и тетя Лиля. Марина была самой старшей сестрой в семье, ей было уже почти сорок, а Ляля была невесткой, женой старшего брата. На этот раз разговор был более деловитым и простым — как обычно, прислонив ухо к двери, по старой детской привычке, которой она немного смущалась, но избавиться от которой все же не могла и не хотела, Алена слышала обрывки разговора, касающегося в основном деталей предстоящего торжества. Свадьба!.. У нее просто дух захватывало, когда она представляла себя в красивом белоснежном свадебном платье, в длинной фате, с маленьким букетиком цветов в руке… Вот она танцует — все смотрят на нее, только на нее одну, улыбаются, дают ей в руки деньги, а она кружится в стремительном танце, она — самая красивая, самая лучшая на свете из всех невест…

Убирая чашки со стола, она замечала, как пристально смотрит на нее Марина. Потом, когда обед был закончен, Марина жестом позвала ее к себе, открыла сумку, достала оттуда маленькую черную шкатулку, раскрыла ее…

— Наклони голову.

Через несколько секунд на шее у нее блестела цепочка. Золотая, с замысловатым плетением, тонкая, но очень красивая, с массивным кулоном. Алена посмотрела в зеркало, висящее напротив. Звездочки на кулоне блестели ярким светом, от каждой из них в пространство тянулись, преломляясь в вечернем свете лампы, маленькие прямые лучики.

«Как маленькие солнышки, — подумала Алена, — неужели настоящие бриллианты?»

А Марина в этот момент взяла ее руку, надела на палец золотое кольцо, потом второе. И наконец протянула маленькую коробочку. Алена стояла, зажав ее в руке, не зная, что ей делать — открыть сейчас или дождаться, когда гости уйдут?

— Открой, — словно прочитав ее мысли, попросила Марина, — посмотри.

Алена открыла коробочку и увидела золотые сережки с точно такими, как на кулоне, маленькими камушками.

— Нравится?

— Нравится! Очень нравится! Спасибо…

— Наденешь на свадьбу.

Гости посидели еще некоторое время, а потом, распрощавшись, ушли. До свадьбы оставалась всего неделя.

Эта неделя пролетела как во сне. Каждый день приносил что-то новое. В понедельник Алена проснулась чуть позже обычного — как всегда, накануне она долго не могла уснуть, тысячи раз прокручивая в мыслях все то, что ей предстояло. Едва открыв глаза, она сразу поняла, что что-то случилось. Что-то очень важное — и очень хорошее. А потом увидела на кресле, в углу комнаты… свадебное платье!

Вскочив с кровати, подобрав руками длинный подол ночной рубашки, она прошлепала босыми ногами туда, где лежало это чудо, тут же схватила, хотела рассмотреть — но не выдержала, прижала к себе и зажмурила глаза от счастья. Платье было именно такое, каким она себе его и представляла, — белоснежное, блестящее, длинное, с пышной юбкой и оборками из тонкого гипюра. Скромное декольте украшал атласный цветок. И фата из белой прозрачной, сверкающей искрами материи. На кресле остались лежать белые перчатки.

Несколько секунд она стояла не двигаясь, пытаясь сдержать порывистое дыхание, хоть немного успокоиться. Сердце билось, словно хотело выскочить из груди. «Успокойся!» — твердила она про себя, а потом, повинуясь внезапно нахлынувшему порыву, вдруг принялась лихорадочно стаскивать с себя ночную рубашку. В комнате было прохладно — ночи в горах никогда не бывают теплыми, даже если днем стоит жуткая жара. Оставшись в одних трусиках, она поежилась, но скорее от того, что просто знала — ей должно быть холодно. На самом деле она не чувствовала никакого холода. Тщательно расправив юбку, расстегнула молнию на спине, надела платье. Зажмурила глаза, чтобы не видеть себя. Изогнувшись, снова застегнула молнию, поправила декольте. Надевая перчатки, она чувствовала, как дрожат от нетерпения руки. Потом она накинула фату и наконец, открыв глаза, повернулась к зеркалу…

На нее смотрела Жасмин. Та самая сказочная принцесса из ее детской мечты, только платье на ней было не розовое, а белое. Она просто не могла отвести взгляда от зеркала. Повернувшись, придирчиво осмотрела себя сбоку, сзади, снова расправила фату… А потом, немного успокоившись, вдруг поняла, что выглядит настолько же красиво, насколько и смешно. Волосы растрепаны и свисают по обе стороны лица спутанными прядями, глаза — опухшие, заспанные, розовая кожа на щеке смята глубокой темной линией — отлежала щеку… Да уж, хороша невеста! И она рассмеялась — громко, искренне, радостно, как-то по-детски…

А в следующий момент дверь ее комнаты, неслышно скрипнув, распахнулась, и в дверном проеме показался силуэт матери.

— Дочка! Какая ты… Какая ты красивая! И совсем, совсем взрослая!

Она прижалась к матери, уткнувшись, как в детстве, в ее теплую, мягкую грудь, подняла взгляд и сразу же увидела, что мать счастлива. Слезы, навернувшиеся на ее глаза, были, безусловно, слезами счастья — Алена знала, что по-другому не может быть.

— Идем завтракать. Тебя уже ждут.

— Мама, я правда красивая?

— Красивая. Самая красивая на свете!

— Самая красивая на свете! — повторяла Лиза, вплетая розовые цветы в ее волосы. Алена нервно расправляла складки на белоснежном платье, смотрела на себя в зеркало и вспоминала свой вчерашний визит к подруге. Мила, которая когда-то жила по соседству и ходила вместе с Аленой в детский сад, а потом — в школу, вышла замуж сразу после окончания десятого класса, уже почти два года назад. Самая первая среди одноклассниц. За самого богатого и завидного на селе жениха, Вадима Уманского, который был старше ее на целых десять лет. Мила вообще любила быть первой — всегда и во всем. И вот теперь, спустя почти два года после свадьбы, она наконец округлилась — живот стал выпирать настолько, что окружающие уже больше не сомневались в том, что ока ждет ребенка.

Выйдя замуж, Мила, как водится, стала жить с родителями мужа, на другом конце села, поэтому Алена видела ее редко. Да и не только поэтому. Основная причина была в том, что теперь, став замужней женщиной, Мила должна была все время посвящать семье, своему мужу, домашним делам и заботам. Пустые разговоры с подружками, бесконечные посиделки на чьей-то кухне были ей теперь не к Лицу. Да и неинтересны, наверное, были ей теперь эти «кухонные вечера»… Несколько раз Алена приходила к ним в гости, но ее всегда смущало присутствие Вадима — мужа Милы, который внешне казался суровым, слишком сдержанным… Алена даже немного побаивалась его. Когда она однажды призналась в этом Миле, та долго смеялась:

— Дикарка ты, Алена. На самом деле он совсем не страшный, а, наоборот, ласковый и добрый… Знаешь, иногда даже смешной.

В тот вечер накануне собственной свадьбы она пришла к ней для того, чтобы поговорить о самом сокровенном.

— Ну вот, теперь и ты станешь взрослой, — улыбалась Мила, проворно замешивая тесто в большом тазу, — замуж выйдешь… Ты любишь его, своего Руслана?

Алена смотрела на ее пальцы — вот они медленно погружаются в белую тугую массу, сжимают ее, тонут, а потом снова показываются на поверхности. Тесто плотным комком отлипает от рук, Мила присыпает его горсткой муки и снова надавливает, изо всех сил нажимает сжатыми в кулаки, побелевшими от напряжения пальцами, потом расправляет тесто, опять присыпает мукой… Выпирающий живот немного мешает ей, поэтому она наклоняется над столом для того, чтобы ей было удобно.

— Алена, ты спишь?

— Не знаю…

— Не знаешь, спишь или не спишь? — засмеялась она. — Да что с тобой?

— Не знаю, люблю или нет… Наверное, люблю. А ты — знала, что любишь, когда выходила замуж?

Некоторое время Мила молчала, как будто полностью сосредоточившись на своих действиях, а потом вдруг отложила в сторону тесто, отряхнула руки, вытерла небрежно о белоснежное полотенце.

— Иди сюда. Ну, подойди ко мне, что ты застыла как изваяние?

А Алена, в сотую долю секунды догадавшись о том, для чего она ее зовет, вдруг почувствовала, что ноги стали ватными. Почему-то она испугалась дотронуться до ее живота и почувствовать, как шевелится ребенок — существо, которое живет внутри этой женщины, показавшейся ей в тот момент чужой и далекой пришелицей с другой планеты. Мила почувствовала ее нерешительность и, словно угадав причину, сама подошла и ткнулась животом в ее руки, сложенные на груди.

— Ну, дотронься! Да чего ты боишься?

И Алена дотронулась. Сначала едва коснулась, а затем, поборов страх, приложила руку, расправив ладонь, боясь надавить, и тут же ощутила движение внутри…

— Шевелится!

Ребенок плавно переместил ручку — или ножку? — и на животе образовалась заметная острая выпуклость, которая тут же исчезла и снова появилась уже где-то в самом низу. Прикосновение его к ее ладони, разделенное утробной оболочкой и живой плотью матери, все равно показалось ей теплым и ласковым. Ей были знакомы эти ощущения — когда старшая сестра Лиза носила своего сына, Алена любила прикасаться к ее животу и чувствовать, как барахтается маленькое существо, беззаботно плавает в темной воде, и эта темнота его совсем не пугает, а, наоборот, успокаивает. Сердце ее вдруг быстро-быстро застучало от какого-то тягостного предчувствия, но она тут же отогнала это предчувствие прочь, объясняя свое странное состояние естественным перед свадьбой волнением. Какой она будет, ее новая жизнь?.. Она задумалась, и в этот момент, словно гром среди ясного неба, прозвучали слова:

— Я его никогда не любила. Ни тогда, ни теперь. Я ведь замуж не за него, а за его кошелек выходила… Да и вообще, взрослой поскорее хотелось стать, уйти наконец от родителей, начать жить своей жизнью… Странная ты, Алена. Думаешь, можно полюбить человека, которого совсем не знаешь?

Отпрянув, Алена смотрела на нее, широко раскрыв глаза, и просто не могла поверить тому, что услышала.

— Не любила? Не любишь?.. Но разве такое может быть, Мила?

— Разве можно полюбить человека, которого совсем не знаешь? — Мила повторила свой вопрос, и Алена опустила глаза под напором ее пристального взгляда.

— А разве ты его не знала?..

— Откуда я могла его знать? Пришли, засватали, пару раз мы с ним прогулялись, а потом, недели через две, поженились. Ну какая тут любовь, девочка моя?

Алена и правда вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, забившейся в угол сарая и глотающей слезы от того, что не понимала, почему у нее забрали любимую книжку, на страницах которой жили сказочные принцессы. Как ни старалась, она не могла этого понять, не могла сдвинуть с места каменную глыбу, которая другим казалась просто пушинкой…

— Любовь… А что такое любовь в таком случае? Мне… Мне нравится Руслан, он добрый, надежный, он… красивый. — Алена слегка покраснела, произнеся эти слова. — Разве это не любовь? Я хочу стать его женой, он хороший человек, он любит меня!

— Это не любовь, поверь мне. Добрый, хороший… Все это — пустяки, этого мало. Ты не знаешь его, ты не можешь его любить.

Мила снова вернулась к столу и продолжила разминать тесто. Внешне ничего не изменилось, только движения ее стали более порывистыми, какими-то злыми.

— Но, значит, и ты не знаешь, что такое любовь.

— Я — знаю, — ответила Мила и тут же отбросила тесто в сторону, отряхнула руки прямо о фартук, достала скалку и принялась энергично раскатывать тугой комок, превращая его в огромную тонкую лепешку…

— Откуда? — Услышав свой собственный голос, Алена его не узнала — он показался ей чужим и каким-то далеким, звучащим как будто с экрана телевизора или из радиоприемника.

— Ну вот, теперь мукой присыпать… Пускай подсохнет… Так! Знаешь что, пойдем в сад, прогуляемся. Что-то мне здесь душно, а малышу нужен свежий воздух.

Она проворно скинула фартук, бросила его на спинку стула, сполоснула руки в тазу с водой, поправила косынку.

— Идем.

Алена пошла вслед за ней, почти не осознавая, что делает. Казалось, она находится под влиянием чужого сознания — словно под гипнозом, и ей снова стало страшно. Но потом она внезапно очнулась и поняла, что ничего страшного не происходит. Мила — ее старая подруга, они идут в сад для того, чтобы поговорить… Просто поговорить — какая, в конце концов, разница о чем?

Они долго поднимались вверх по тропинке — туда, где росли большие деревья. Яблоки, груши, сочные сливы лежали прямо под ногами, и Алена старалась идти осторожно, чтобы не помять их, а Мила ступала решительно, то и дело наступая на плоды и пачкая обувь в грязном сладком соке. Наконец, оказавшись в тени огромного раскидистого ореха, она остановилась.

— Ты, кажется, спросила, откуда я знаю, что такое любовь.

Она сказала это тихо — так тихо, что Алена решила, что голос подруги ей просто почудился. Опустившись рядом с ней прямо на землю, она ничего не ответила. Но Мила и не ждала от нее ответа — теперь Алена знала, что она привела ее сюда для того, чтобы рассказать. И ей теперь уже не важно — хочет Алена слышать ее рассказ или нет. Она все равно расскажет ей о том, что…

— Я знаю, что такое любовь, потому что люблю. Я люблю одного человека, Алена… Но это не Вадим. Я никогда не любила Вадима.

— Но почему же ты вышла замуж за Вадима, а не… не за этого человека? Если ты его любишь?

— Ну, это сложный вопрос… Алена, да ты еще совсем ребенок! Мне тебя жалко, ты живешь в каком-то другом мире, как будто в прошлом веке. Ведь это только в прошлом веке женщины выходили замуж так, как у нас выходят и до сих пор. Засватали, познакомили, поженили — и живи всю жизнь, дои коров, стирай пеленки, рубашки… Традиции, черт бы их побрал! — в сердцах выругалась Мила и продолжила срывающимся голосом: — Мы как мусульмане! Только при чем здесь любовь?! Вот ты говоришь — добрый, хороший… Может, он не такой уж и хороший, как кажется на первый взгляд. И вообще этого мало. Он должен казаться тебе не просто добрым и хорошим. Он может быть злым и плохим, но ты все равно будешь любить его, потому что… Просто потому, что любишь. Вот что такое любовь, Алена.

Тонкие брови Милы сдвинулись на переносице, образуя одну плавную линию с надломом посередине. Глаза смотрели куда-то вдаль — мутно, без блеска, почти равнодушно…

— Мила, ты мне не ответила. Почему?

— Почему да почему… Какая разница? Да потому, что место не свободно. Он женат.

— Женат? Он женат?.. — Ответ просто ошеломил ее. — Бедная… Бедная ты, Мила…

— Бедная? — Она повернулась и рассмеялась: — Да почему это я бедная? Я, наоборот, богатая, во всех смыслах этого слова!

— Но ведь если он женат…

— Жена — не стенка, можно и подвинуть, глупышка. Он ведь меня любит. Меня, а не жену свою, поняла? Мы встречаемся…

Последние слова Милы несмолкаемым эхом звучали в сознании. Алена просто не могла прийти в себя — так, значит, она гуляет от мужа, изменяет ему, отдается другому мужчине… Разве можно в это поверить?!

— Ты врешь! Зачем ты мне врешь, Мила, ведь этого не может быть! — зло и отрывисто бросила она, поднимаясь. Но сильная рука тут же ухватила ее снизу. Алена хотела вырваться, убежать прочь — но почему-то вместо этого снова покорно опустилась на землю.

— Я тебе не вру. Успокойся, глупышка, — она поглаживала ее дрожащую руку, лежащую на ее колене, — успокойся. Все это не настолько ужасно, как тебе кажется. Любовь оправдывает все… Когда-то давно я была такой же, как ты, и верила в то, что смогу привыкнуть и жить с человеком, к которому абсолютно равнодушна. Но это просто самообман. Так жила моя мать, моя бабушка, прабабушка… Но я живу не так. И ни в чем не виню себя, потому что я счастлива.

— А как же твой ребенок, — почти прокричала Алена, — как же ты будешь смотреть в глаза своему сыну?

— У меня будет дочка, я делала ультразвуковое исследование, — перебила Мила. — И потом, это совсем не важно…

На некоторое время в воздухе повисло молчание, нарушаемое лишь беззаботным щебетом птиц и далекими звуками лесопилки. А потом, среди этой тишины, словно раскат грома, прозвучали слова Милы:

— Этот ребенок у меня не от мужа.

Резко поднявшись с земли, Алена бежала вперед, не разбирая дороги, не обращая внимания, что под ногами то и дело мнутся плоды, обливая щиколотки липкими струйками, что ветки царапают лицо, и думала только об одном — поскорее убежать от того места, где она услышала эти ужасные слова…

— Расслабься, сестренка, ты вся какая-то напряженная. Нельзя так, скоро гости придут. А ты словно на казнь. Что с тобой? — Лиза улыбалась такой знакомой с детства улыбкой, что Алена в самом деле почувствовала облегчение.

— Сама не знаю… Волнуюсь просто. Как все пройдет?

— Все пройдет замечательно! — заверила Лиза, расправляя завитый в тугую ленту локон на ее голове. — Не бойся. А жених у тебя хороший. Надежный, сразу видно. Любит тебя.

«Разве можно любить человека, с которым едва знакома?» — в ту же секунду отчетливо прозвучали в ее памяти слова, которые она слышала накануне.

— Лиза, скажи… — Обратившись к сестре, Алена вдруг замолчала, а та истолковала ее молчание по-своему.

— Знаю, знаю, о чем ты хочешь спросить. Как это бывает? — Лиза лукаво прищурилась, замерла, пристально вглядываясь в лицо младшей сестренки. Алена тут же залилась краской, побагровела, чуть слезы из глаз не брызнули…

— Да перестань ты так смущаться, я же твоя сестра! Маленькая, глупенькая… Не бойся! Я тоже боялась, а оказалось, что ничего страшного в этом нет. Просто немного больно, а потом привыкаешь.

— Тебе нравится это делать?.. — Алена тут же осеклась и покраснела еще больше. Она понятия не имела, откуда взялся этот странный вопрос, как она могла, как осмелилась спросить об этом сестру. Ей хотелось провалиться сквозь землю от стыда и растерянности.

— Нравится — не нравится… Не в этом дело. Ты же теперь станешь замужней женщиной, — уклончиво ответила Лиза, и Алена вздохнула облегченно, потому что не услышала в ее словах и тени упрека за свою бестактность, — иногда нравится, иногда не нравится. Мужчины, они ведь… Да ничего страшного, привыкнешь.

— Но как? Ведь я должна буду что-то делать! — растерянно произнесла она.

— Ничего не надо делать, он сам все сделает. Будет целовать тебя, разденет… Ну вот, опять покраснела.

— А я… Я тоже могу его целовать?

— Конечно, можешь, если хочешь, — рассмеялась Лиза, — ведь он твой муж, глупенькая. Ты можешь целовать его сколько хочешь.

— И я могу целовать его… везде? И в губы, сама? Мне не должно быть стыдно, скажи?

— Тысяча вопросов! — улыбнулась Лиза. — Зажмурь глаза, сейчас я буду брызгать лаком… Так… Теперь вправо повернись. Все, можешь открывать. Красавица, просто красавица, сестренка!

Лиза была довольна результатами своей работы — прическа на самом деле удалась, она была счастлива и рада за сестру.

— Ну а теперь слушай. Ты ведь не маленькая, знаешь, как появляются дети?

— Знаю.

— Ну а все остальное — это уже дело двоих. Как, когда, сколько раз… Сегодня ты не должна будешь ничего делать, ты ведь ничего не знаешь, ничего не умеешь, и это — твой плюс, ведь ты девушка. Он разденет тебя, будет целовать — везде. Руки, шею, плечи, губы, грудь, живот, будет ласкать, гладить тебя. Может быть, он попросит и тебя поцеловать его, или ты сама, если захочешь, его поцелуешь. А потом ты почувствуешь, как в тебя входит что-то твердое и острое. Тебе будет больно — такое ощущение, что тебя разрывают, разрезают на две части острой иглой. Потом он начнет двигаться внутри тебя. Ты ничего не должна в этот момент делать — просто лежи, и все. Сама почувствуешь, как боль пройдет. Постепенно, с каждым его движением, тебе будет становиться легче. У тебя потечет кровь — немного крови, не бойся, это совсем не опасно. И не стыдись того, что белье испачкано, — ты должна гордиться этим. А потом наступит такой момент…

Алена смотрела на сестру широко раскрытыми глазами. Она впитывала каждое ее слово. Казалось, она вся превратилась в слух.

— Какой момент? — спросила она нетерпеливо.

— Ну, как тебе объяснить… В этот момент все заканчивается.

— Разве он не может продолжать делать это столько, сколько ему хочется? Двигаться внутри меня? Ведь ему это приятно, правда?

— Ему это приятно, — согласилась Лиза, — только то, что бывает потом, намного приятнее… В общем, ты сама поймешь, что все закончилось.

— А потом? Что я должна буду делать потом?

— Ничего. Просто лежать. Возможно, ему захочется еще раз, а если не захочется…

— Я должна спросить, хочет ли он еще раз?

— Послушай, Алена. Мне кажется, ты немного преувеличиваешь… Свое незнание. Ведь ты фильмы смотрела, книжки читала, где все это описывается?

— Один раз, — призналась Алена и снова покраснела, — но ничего не поняла. А фильмы такие, сама ведь знаешь, дома никогда не смотрят. Что будет, если мать или отец увидит?

— Ты права… Ну ладно, слушай дальше. Хотя в общем-то и рассказывать больше нечего. В тот момент, когда он закончит двигаться, внутрь тебя попадет его семя — густая липкая жидкость, от которой появляются дети.

— Сперматозоиды, — уточнила Алена, — это я знаю. Они соединяются с яйцеклеткой, образуется плодное яйцо… Лиза, у меня тоже скоро будет ребенок! Уже через девять месяцев!

Подумав об этом, Алена тут же забыла все то, что еще несколько секунд назад волновало ее так сильно. Какая, в конце концов, разница? Все через это прошли, пройдет и она. Привыкнет со временем, а может быть, ей это даже понравится…

— Может быть, не так скоро. Ведь это не всегда случается в первый раз. Иногда люди живут несколько месяцев, даже несколько лет, прежде чем у них появится ребенок.

— А у нас с Русланом ребенок появится через девять месяцев! — не сдавалась Алена. — Я это точно знаю! Потому что я этого хочу — больше всего на свете! Я об этом мечтаю, Лиза… Как ты думаешь, он меня любит?..

Последний вопрос стал для нее самой очередной неожиданностью в разговоре, и она в который раз поругала себя за то, что не думает над своими словами.

— Конечно, любит. Иначе он не захотел бы сделать тебя своей женой, глупышка, — не задумываясь, ответила Лиза, и Алена в ту же секунду забыла о том страшном разговоре в саду, совершенно искренне поверив в то, что сестра не может ошибаться.

К обеду начали собираться гости. Три сдвинутых широких стола заполняли все пространство во дворе. Гости съехались со всех концов Ставрополья, приехал даже троюродный брат Алены из Саратова. И конечно же, из далекой Тюмени приехал Иван.

— Сестренка… Совсем большая стала. — Он прижимал ее к себе, смотрел в глаза с удивлением и любопытством. — Всего-то два года тебя не видел, а как выросла! Совсем, совсем большая. Замуж выходишь… Поздравляю тебя, от всей души поздравляю. Я знаю Руслана, он хороший парень, надежный, толковый. Жить будешь — как за каменной стеной!

Алена смотрела на брата, отмечая лучики мелких морщинок вокруг глаз, редкие седые волосы в черных волосах — ранняя седина была наследственной чертой всех мужчин в их семье, — и вдруг почувствовала, что из глаз текут слезы.

— Ну что ты, нельзя же так… Что ты плачешь, глупенькая?

Он взял ее лицо в свои широкие ладони, провел по щеке, вытирая соленую струйку.

— Не знаю… Жалко уходить из дома. Страшно…

— Так ведь ты не навсегда уходишь. В гости будешь приходить, и нет в этом ничего страшного!

Домой — в гости. Это было естественно, и все же — странно. Чужой дом, незнакомые люди теперь станут ее семьей, а к маме и к отцу она будет приходить в гости. Они останутся одни, совсем одни…

— Иван, почему ты уехал? Почему оставил родителей, ведь ты — единственный сын в семье, ты должен был остаться с ними. Почему?

Она смотрела на Ивана строго, как будто она, а не он, была старшей.

— Знаешь, Алена, это очень сложно объяснить, но поверь… Я не смогу жить иначе. Когда-нибудь я тебе все объясню.

— Но почему не сейчас? Объясни сейчас! — потребовала она и сама удивилась своей настойчивости. Этот вопрос уже давно она задавала самой себе, но никогда в жизни не думала, что решится задать его брату. И вот вдруг — сорвалось, слетело с губ помимо воли. Наверное, она начинала чувствовать себя взрослой…

— Потому что сейчас — твоя свадьба, твой праздник, и все эти разговоры ни к чему! Успеется еще, поговорим. Не думай ни о чем и не плачь, слышишь? Ты не должна плакать, ведь сегодня — твой праздник, твой день, Алена! И я обещаю тебе — все сложится удачно.

— Правда? — улыбнулась она сквозь слезы.

— Я тебе обещаю!

Она чмокнула его в щеку и посмотрела на часы. Скоро — уже через час — приедет свадебный кортеж и ее заберет Руслан. Заберет навсегда… Вспомнив улыбающееся лицо Руслана, она сама улыбнулась и тряхнула волосами — все будет замечательно!

…На самом деле, свадьба удалась. Дома, в которых жили две породнившиеся в тот день семьи, разделяло не больше ста метров. Пять машин — две черные «Волги», две белые «Волги» и один шикарный темно-синий лакированный «мерседес», в котором и увезли Алену из родного дома. Музыканты старались изо всех сил. Короткое, непродолжительное застолье — и вот уже она выходит из родного дома под руку с отцом. Справа от нее идет Ирина — незамужняя подруга, свидетельница. Отец доводит ее до дверей машины, Руслан — в сером отглаженном костюме, белой рубашке и галстуке — открывает дверцу… Она бросила последний взгляд на крыльцо своего дома. Мать стояла на пороге и утирала слезы, Лиза тоже плакала. Неподалеку стоял Иван. Брат улыбался, и она ухватилась за эту улыбку как за спасительную соломинку, улыбнулась в ответ и села в машину. Руслан сел рядом. Захлопнув дверцу, положил руку на ее колено, тоже улыбнулся и украдкой поцеловал в щеку, заставив ее вспыхнуть. Она так и горела алым огнем в тот момент, когда после завершающего торжественного круга они наконец остановились возле дома Руслана.

Здесь собралась огромная толпа народу — так всегда бывает, когда у кого-то на селе свадьба. Мальчишки ютились кучками, взрослые женщины поджидали, когда выйдет невеста, чтобы оценить придирчивым взглядом, осмотреть с головы до ног, обсудить внешность и характер. Снова зазвучала музыка, и вот уже Алена, со всех сторон окруженная людьми, танцует вместе с Русланом свадебный танец… Музыка лилась живым потоком, завораживала, зажигала своим огнем, и Алена совсем забыла про все свои страхи. Она кружилась в танце, полуприкрыв глаза, сердце ее стучало, но уже не тревожно, а радостно и счастливо. Постепенно площадка заполнялась все большим количеством народа, все давали ей в руки деньги, а она безжалостно сминала эти купюры, даже не глядя. Потом денег стало столько, что они уже не могли удержаться в руках, падали на землю. От напряжения ее пальцы побелели, она смеялась, видя искры в глазах своего Руслана — своего мужа. И она знала, чувствовала, что любит его, потому что иначе не может быть.

Сильный ветер не смог повредить ее прическу — волосы продолжали спускаться по плечам туго завитыми локонами, и только фата время от времени обнажала ее раскрасневшееся лицо, но Алена совершенно этого не стеснялась. Музыканты продолжали играть. Руслан подошел к ней поближе, слегка прижал к себе — так, чтобы не было заметно постороннему взгляду, и легонько поцеловал в то место, где пульсировала голубая жилка. Алена, смутившись, отстранилась и отошла в сторону.

В тот момент, когда она переступала порог своей новой жизни, на голову ее сыпались рис и мелкие монеты — она улыбалась, ловя себя на мысли, что поневоле пытается определить, сколько денег и риса на нее высыпалось. Ведь именно от этого, как гласит предание, и будет зависеть, насколько богато и сыто будут жить молодожены… Вздохнув, она переступила порог своего нового дома.

Здесь были накрыты столы. Алену и Руслана провели в комнату и усадили за центральный, самый красивый, богато накрытый стол. Потом к ней подошла Алла Васильевна — женщина, которая с этого дня должна стать ее матерью. Ласково обняла за плечи, усадила рядом с собой.

— Дочка…

Алена улыбнулась, почувствовав тепло, которое от нее исходило, и ей снова стало легко. В конце концов, все привыкают. Этот дом, который сейчас все еще кажется для нее чужим, станет своим, ее домом. Она будет жить здесь вместе с мужем и сыном. С сыном и дочерью — Алена всегда мечтала, что у нее будет по крайней мере двое детей, мальчик и девочка, а там уж — как Бог даст. Мальчик будет похож на Руслана — такой же высокий, сильный, а девочка, возможно, будет похожа на нее. Или — пусть будет похожа на Руслана. У Руслана красивые глаза и длинные ресницы.

Женщины суетились вокруг нее, подкладывая в тарелку горячее, предлагая салаты и закуски. Потом ей налили бокал вина, и она отпила один маленький глоток, боясь, что может захмелеть — ведь спиртного она никогда в жизни даже не пробовала. Разговоры, шутки, смех и веселье — все это напоминало волшебный водоворот счастья, в самом центре которого оказалась Алена. Ей даже не верилось в то, что весь этот праздник — в ее честь. Ее и ее мужа…

Улыбаясь, она исподволь рассматривала женщин, окружающих ее. Алла Васильевна, мама, — крупная, дородная женщина, гордая посадка головы, густые черные брови. С первого взгляда эта женщина кажется суровой, но в тот момент, когда лицо ее озаряет улыбка, понимаешь, что она мягкая и добрая… И даже слабая. Напротив нее за столом сидит Марина — сразу видно, что именно она в доме самая главная среди женщин. Улыбается она редко и всегда немного сдержанно, настороженно, как будто боится показаться глупой и несерьезной. Глубоко посаженные карие глаза всегда немного прищурены, взгляд пристальный. Светлая косынка на голове скрывает гладко причесанные и собранные в тугой пучок на затылке волосы, массивные серьги сильно оттягивают мочки ушей… Ей не очень нравилась Марина, она даже немного побаивалась ее, сама не понимая почему. Может быть, виной всему ее внешняя суровость и строгость. А вот Лиля — старшая невестка в семье — совсем другая. Какая-то тихая, робкая, она всегда смотрит немного исподлобья, часто прячет глаза, а улыбается так мягко… Невысокого роста, подвижная и юркая, все успевает — только и видишь, как мелькают ее руки. Когда-то давно и она пришла в этот дом для того, чтобы остаться здесь навсегда. Интересно, трудно ей пришлось в первое время? Наверное, нелегко, но ведь она справилась, сумела привыкнуть и теперь счастлива… Алена увидела, как в дальнем конце комнаты к Лиле подошел ее муж, Юрий, старший брат Руслана. Улыбаясь, он смотрел на нее и что-то говорил. Алена не слышала слов, но, судя по выражению их лиц, поняла, что разговор идет о ней. Слегка коснувшись рукой тонкой талии жены, Юрий наклонился и что-то шепнул ей на ухо. Она кивнула, подняла на него глаза, снова улыбнулась. Смотреть на них было приятно. Алена сразу почувствовала, насколько сильно эти два человека дорожат друг другом. Со стороны они смотрелись просто потрясающей парой. Она — маленького роста, тихая, гибкая, и он — высокий, статный мужчина. Его огромная ладонь полностью закрывала ее плечо. В семье Руслана все мужчины были высокими — наверное, в отца. Среди сельских ребят мало кто так вырастает, в основном все мужчины — среднего, а чаще — низкого роста. Это потому, что сельские ребята с малых лет помогают старшим мужчинам работать на сенокосе. Работа тяжелая, требующая огромных физических сил, которые им приходится отнимать у своего растущего организма… Поэтому они так и остаются невысокими. А вот в семье у Руслана совсем не так: все трое мужчин — как на подбор, один выше другого, а самый высокий — Юрий. Они с Русланом очень похожи — глаза, губы, форма носа и даже походка. И все-таки ее муж красивее…

Краем глаза Алена рассматривала сидящего рядом с ней мужа, слушала его голос. Казалось, что он нравится ей все больше и больше. Ей было немного страшно — с каждой секундой мысли о том, что же будет, когда они останутся наедине, становились все настойчивее, и все же она хотела этого. Боялась и хотела… Ей было сложно разобраться в себе, понять, что она чувствует, чего она хочет. В конце концов она совсем запретила себе думать об этом, и у нее получилось. Чему быть, того не миновать, и никто еще от этого не умирал. Эта мысль ее почему-то рассмешила, и остаток вечера — вернее, начало ночи — она провела весело и беззаботно. Гости, казалось, и не собирались расходиться, несмотря на то что стрелки часов уже приблизились к цифре «два». Взяв ее за руку, Руслан тихонько шепнул на ухо:

— Пойдем. Никто не заметит.

Она кивнула в ответ и быстренько прошмыгнула вслед за ним наверх по высокой деревянной лестнице. Она чувствовала себя невесомой.

Комната, в которой им предстояло провести свою первую брачную ночь, была чисто прибрана и украшена белыми розами. Их запах — волшебная, густая и терпкая, колдовская аура… Белые простыни сверкали атласным блеском. Обернувшись, она увидела, как Руслан повернул в замке ключ.

— Устала? — Он подошел и, слегка улыбаясь, положил ей руки на плечи. Она увидела его глаза — близко-близко, настолько близко, что у нее сразу перехватило дыхание. Его губы были влажными и пахли чем-то горьким, но приятным…

— Немного.

Услышав свой голос, она удивилась — он шел словно издалека, как будто говорила не она, а кто-то другой.

— Ничего, отдохнешь, выспишься. Завтра нас никто будить не станет, можно спать сколько захочешь…

Подняв руку, он медленно провел тыльной стороной ладони по ее щеке, захватив между двумя пальцами тонкую прядь волос, выбившуюся из прически. Почувствовав тепло его ладони, она слегка наклонила голову, продлив прикосновение, которое показалось ей приятным. А в следующее мгновение она почувствовала его губы, которыми он нежно, едва касаясь, провел по ее губам. Зажмурив глаза, она попыталась расслабиться и успокоиться, сдержать биение сердца. Прикосновения становились все настойчивее, но они ее не пугали. Первый глубокий поцелуй длился бесконечно долго. У нее закружилась голова, и она тут же, обмякнув, крепко обхватила Руслана за шею. Звук расстегивающейся молнии прозвучал в тишине резко и отрывисто, и в следующее мгновение мягкий шелк платья заскользил по ее телу, вспыхнувшему словно от прикосновения раскаленного песка. Она стояла почти парализованная, не в силах сделать ни одного движения.

Подняв на руки, Руслан бережно понес ее через комнату, не переставая покрывать поцелуями лицо, губы, шею… Почувствовав прохладу атласной простыни, Алена расслабилась и, откинув голову назад, почувствовала, что ей очень приятно, когда он целует ее в шею. Каждое прикосновение его мягких и горячих губ заставляло ее вздрагивать, и она даже не заметила, как оказалась полностью обнаженной. Через некоторое время она совсем расслабилась и принялась сначала робко, а потом все увереннее отвечать на поцелуи Руслана. Стыдливость и неуверенность, сковавшие ее в первые минуты, исчезли, не оставив следа, и вот она уже выгибала спину, когда его губы смыкались вокруг ее маленького темного соска, нежно и страстно затягивая его внутрь и снова отпуская. Ей хотелось, чтобы он делал это бесконечно, и она, уже не отдавая себе отчета в своих действиях, обхватила его голову ладонями, чтобы не отпускать от груди. Потом он перевернул ее на живот и долго целовал спину. Чувствуя его дыхание, жаркое и частое, она понимала, что ему приятно заниматься этим точно так же, как и ей. Сладкое и незнакомое тепло где-то в самом низу живота разливалось по всему телу, оно пульсировало внутри ее, и с каждой минутой нарастало ощущение, что ей мало того, что она получает. Ей хотелось чего-то большего, только она не понимала, чего. Перевернувшись на спину, она снова потянула его голову к груди. Он долго целовал ее грудь, а потом начал спускаться все ниже и ниже… Его Руки и губы становились все более настойчивыми, голова у нее кружилась, и она, уже совершенно не понимая, что делает, начала двигаться ему навстречу. Какая-то маленькая точка там, в самом потайном уголке ее тела, оказалась просто волшебной. Когда он целовал это место, все ее тело просто разрывалось от наслаждения. Она не знала, даже представить себе не могла, что мужчина может так целовать женщину.

Чувствуя, что летит в какую-то бездонную пропасть, она двигалась все чаще и чаще, превращая движения в ритмичные толчки, и каждый его поцелуй заставлял ее стонать, изо всей силы сжимая губы. Где-то в глубине сознания таилась мысль о том, что она ведет себя плохо, что девушке так нельзя себя вести в первую ночь с мужчиной, но она уже ничего не могла с собой поделать. Она стремилась к чему-то, чего не знала, но уже чувствовала, что оно есть. Что-то росло внутри ее, приближаясь с каждой секундой, мышцы внутри сжались, превратились в стальной комок — и вдруг она почувствовала, как этот комок разжимается. Повинуясь неведомой силе, она выгнула спину, вдавившись головой в подушку, и, изо всех сил прижав голову мужа к тому месту, где рождалось ее дикое наслаждение, громко застонала.

Некоторое время они просто лежали рядом. Руслан поглаживал ее живот, а она, прикрыв глаза, улыбалась.

— Я люблю тебя, — прошептали ее губы, — и я…

Глаза открылись, блеснув огоньком в темной комнате.

— …я хочу еще. Руслан, что это было, скажи?

— Я тоже тебя люблю, — ответил он, улыбнувшись немного сдержанно, — с той минуты, как увидел тогда, на роднике… Помнишь, когда мы встретились…

И снова начал ее целовать. На этот раз все было точно так же — наслаждение медленно разрасталось, разливаясь по всему телу и вновь концентрируясь в одной точке, и она уже дрожала от нетерпения, предчувствуя, что совсем скоро снова испытает то незнакомое ощущение, показавшееся ей настоящим блаженством. Но он вдруг поднялся к ее лицу, не отрывая губ от тела, усыпая его мелкими и нежными поцелуями, и прошептал в самое ухо:

— Потерпи. Сейчас тебе будет немного больно.

Смысл его слов показался ей каким-то туманным — она не могла поверить в то, что сейчас, в момент, когда затаившаяся сладкая волна уже должна была снова захлестнуть ее, ей вдруг может стать больно, и только слегка застонала, почувствовав, как в нее проникает что-то твердое и настойчивое. Руслан продолжал целовать ее, ласкать руками все ее тело, но ощущения внутри уже не были приятными, и она напряглась.

— Расслабься. Не бойся, я постараюсь не причинить тебе слишком сильной боли.

— Я не могу расслабиться! — испуганно прошептала она. — Мне уже сейчас больно, ужасно, ужасно больно!

Повинуясь инстинкту, она вдавила руки в мягкую поверхность кровати и принялась отодвигаться от него. Но он продвигался настойчиво, боль уже полностью заслонила собой наслаждение, и у нее было только одно желание — выскользнуть, вынуть из себя этот раскаленный и острый стальной стержень. Боль нарастала, и с наступлением каждой ее новой фазы ей казалось, что больнее быть уже не может.

— Нет, Руслан, пожалуйста, не делай этого, я не выдержу, не смогу, мне больно, ужасно больно! Прошу тебя!

По ее щекам текли слезы. Он вытер их ладонью, нежно поцеловал мокрые щеки, расслабился, освободив ее от себя. Долго целовал, ожидая, пока она придет в себя и сможет расслабиться. А потом все повторилось снова. Но на этот раз он уже не слушал ее мольбы и стоны. Медленно, накрывая ее губы своими губами и не давая ей закричать, он продвинулся в самую глубину. Она дернулась, подскочила, словно ощутив разряд электрического тока, вцепилась побелевшими пальцами в его плечи, пытаясь оттолкнуть. Поддавшись, он почти освободил ее, но потом снова продвинулся вперед, заставив ее закричать от нового приступа жгучей боли. Приоткрыв на секунду глаза, она увидела его лицо и тут же зажмурилась, потому что ей показалось, что перед ней какой-то другой, совершенно чужой человек, совсем не тот мужчина, который еще недавно был так нежен. Ее голова безвольно дергалась, то вдавливаясь в подушку, то продвигаясь вперед и снова — назад. Распластавшись под ним, она думала только о том, когда же закончится этот кошмар. Пытаясь сдерживать крики и стоны, она закусывала губы до такой степени, что почувствовала соленую струйку, стекающую по подбородку.

«…Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…» Она механически подсчитывала его толчки, пытаясь убедить себя в том, что их никак не может быть больше ста. Ведь Лиза говорила, что в какой-то момент у мужчины это все заканчивается. Ведь это не может длиться бесконечно…

С удивлением она вдруг заметила, что боль постепенно отпускает ее, а какое-то новое место внутри, чуть глубже источника боли, становится теплым. Он больно придавил ее бедром, и она попробовала пошевелиться для того, чтобы немного изменить положение. И вдруг, с возрастающим изумлением, заметила, что движение показалось ей приятным. Боль все еще не отпускала, но вместе с тем росло и другое, приятное ощущение. Сначала, как и в первый раз, робко, а потом все чаще и увереннее она начала двигаться навстречу, подстраиваясь под ритм его движений, поняв, что сумела отыскать целительный и удивительно приятный источник забвения боли. Обхватив руками его бедра, она старалась направить его движения так, чтобы он чаще и глубже касался той точки внутри, где уже зарождалась теплая волна. Внезапно он остановился. Открыв глаза, она увидела, что он смотрит на нее с удивлением.

— Тебе… тебе приятно, Алена?

— Мне больно.

Он снова начал двигаться, с каждым разом увеличивая темп. И вдруг она почувствовала, как его кожа под ее ладонью покрывается мурашками. Он задрожал и вжался в нее так, словно хотел слиться, срастись с ней, превратиться в единое целое, а потом глухо застонал, словно от боли. Какое-то время он совсем не дышал, а затем она почувствовала, как тело его обмякло и он опустил голову ей на грудь.

Она лежала молча, слегка улыбаясь, зная, что минуту назад он наполнил ее той самой мужской жидкостью, от которой появляются дети.

— У нас будет сын, правда? — спросила она, нежно проведя рукой по его спине.

Он молчал, и она снова спросила:

— Руслан?

На мгновение ей показалось, что он заснул. Но потом он зашевелился и освободил ее, сев на край кровати.

— Встань, пожалуйста.

Она смотрела на него с удивлением, в глазах застыл немой вопрос: зачем? Но он снова, одними глазами, попросил ее подняться с кровати, и она выполнила его просьбу.

Дальше все происходило, как в кошмарном сне. Она стояла босыми ногами на холодном полу и с ужасом смотрела на кровать. На слегка помятую, белоснежную простыню, на которой не было ни единого пятнышка…

— Где же кровь?

Он обернулся, и она отшатнулась, увидев, как побледнело его лицо, а глаза превратились в глубокие черные дыры. Плотно сжав челюсти, он смотрел на нее с ненавистью и злобой.

— Где же твоя кровь, Алена?

— Я… я не знаю, — прошептала она, цепенея от ужаса.

— Не знаешь? Не знаешь, говоришь? Наверное, и не помнишь, где ты оставила…

Звук пощечины прозвучал в наступившей тишине резко и отчетливо. От сильного удара она пошатнулась и едва не упала на пол, но он тут же схватил ее за волосы и притянул к себе.

— Смотри на меня! Шлюха!

Снова удар по лицу, на этот раз еще более сильный. У нее потемнело в глазах, и она закричала.

— Молчи, а то я убью тебя! Так где же она, твоя кровь? Вспоминай, где ты ее оставила!

В памяти промелькнули обрывки разговоров, подслушанные за дверью: говорят, что такое случается, что крови может и не быть, да только все это — лишь пустые оправдания для женщин, которые не сумели сохранить себя до мужа…

Он повалил ее на кровать и сильно ударил. Потом схватил за волосы, бросил на пол и начал бить ногами по животу. Сжавшись в комок и прикрыв лицо руками, она вскрикивала от ударов. Ей казалось, что время остановилось, что это просто страшный сон, который она смотрит накануне своей свадьбы… Сознание уже почти покинуло ее, когда она опять ощутила внутри себя обжигающий горячий стержень, и она снова закричала. На этот раз ему хватило нескольких движений для того, чтобы наступил конец. Отшвырнув ее в сторону, он поднялся и, наступив ногой на ее распростертую ладонь, повалился на кровать. Пальцы хрустнули, но она даже не застонала. Не в силах подняться, она отползла в дальний угол комнаты и забилась в нем, спрятав лицо в ладони.

Через какое-то время она услышала шумные звуки его дыхания и поняла, что он заснул. С трудом приподнявшись, она едва не упала. В висках шумело, все тело ныло от нестерпимой, жуткой боли…

На полу, посреди комнаты, лежало ее свадебное платье. Она медленно подошла к нему, подняла с пола, сжала в руках. Отстраненно глядя на блестящий и мягкий шелк, она разомкнула пальцы. Платье снова упало вниз, и она заметила, как сильно оно помялось в тех местах, где она его сжимала. Снова опустившись на пол, она свернулась в комок и легла рядом с платьем. Ее глаза были сухими, и она подумала: «Почему я не плачу?..»

За окном уже проглядывали первые лучи нового солнца. Происходящее казалось ей кошмарным сном, и она снова думала о том, что сейчас она проснется и день ее свадьбы только наступит, что его еще не было — этот день и эта ночь ей просто приснились. Но тело болело, внутри жгло, а белое смятое платье на полу было настоящим, к нему можно было прикоснуться и ощутить кожей прохладу атласной ткани…

В полной тишине отчетливо слышались звуки дыхания мужа. Как же это могло случиться, почему — на самом деле, почему у нее не было крови? Ведь ей было больно, ужасно больно, тело ее разрывалось на части, когда он проникал внутрь, но крови не было… Может быть, она родилась на свет какая-то не такая, как все? Но, кажется, она сама однажды читала в журнале о том, что потеря девственности не всегда сопровождается кровью…

Алена не заметила, как заснула на холодном полу, совершенно обнаженная, сжав в ладони подол от платья. Проснувшись внезапно, словно от внутреннего толчка, открыла глаза и увидела, что Руслан сидит на краю кровати и смотрит на нее. Вскочив, она прикрыла голое тело платьем. События прошедшей ночи мгновенно всплыли в ее сознании, и ей снова стало страшно. Он смотрел на нее и молчал. Она тоже не могла произнести ни слова, да и не знала, что говорить. Молчание было настолько тяжелым, что страх с каждой минутой все нарастал, смыкаясь ледяным кольцом вокруг того места в груди, в котором она ощущала тугой мятный комок.

— Послушай, Алена… Подойди ко мне.

Она все так же молча повиновалась, не выпуская из рук платья, подошла и села рядом на краешек кровати.

— Наверное, я был с тобой вчера слишком груб. Извини. И все же ты должна была меня предупредить.

— О чем?

— О том, что до меня ты уже встречалась с мужчиной. Или с несколькими мужчинами… Сколько их у тебя было, Алена? Кто они?

— У меня не было мужчины, Руслан! Не было!

Он криво усмехнулся, а потом, придвинувшись, взял ее за подбородок и поднял лицо.

— Не нужно больше меня обманывать. А говорят, в деревне ничего не скроешь от людей… А ты вот смогла, скрыла. Но только не понимаю — на что ты надеялась? Если бы я был твоим первым мужчиной, у тебя была бы кровь… И ты не почувствовала бы никакого наслаждения, когда… Ведь ты его чувствовала, скажи?

— Мне было приятно, — призналась она, — но мне было ужасно больно…

— Не говори глупостей, слышишь?! — Его брови сдвинулись, и она сразу же сжалась в комок, опасаясь, что сейчас он снова начнет ее бить.

— Я не буду тебя бить, — как будто прочитав ее мысли, ответил он, — но врать мне не смей! Не смей, слышишь?! Надо же, а с виду ведь не скажешь, что ты…

Опустив голову, он обхватил ее руками и долго молчал.

— Руслан, почему ты мне не веришь? — тихо спросила она.

— А почему я должен тебе верить?

— Я — твоя жена…

— Да, ты — моя жена… Наверное, я должен бы выгнать тебя из дому — знаешь, ведь так обычно поступают с такими, как ты… Но я этого не сделаю. Не сделаю, если ты скажешь мне, кто он. Кто они? Сколько их у тебя было?..

— Мне нечего тебе сказать, Руслан…

Размахнувшись, он снова ударил ее по щеке. В глазах заискрило, она отклонилась, закрыла ладонями лицо, ожидая нового удара. Но его не последовало. Он молча встал, накинул одежду и вышел из комнаты.

Первый месяц ее замужества — медовый месяц — на всю оставшуюся жизнь оставил в душе горький привкус. Через месяц после свадьбы она была уже совсем не той, что раньше. Прежняя Алена — мечтательная, робкая девушка — осталась далеко в прошлом, погибнув в ту самую ночь, когда она стала женщиной. Дни проходили за днями, но ничего не менялось. В течение дня еще можно было как-то отвлечься: домашние хлопоты, стирка, уборка, работа на огороде — все это не давало времени на то, чтобы думать. И она старалась, изо всех сил старалась не думать о том, что скоро день закончится, наступит ночь и все повторится снова…

Это был как будто замкнутый круг. Каждый вечер, каждую ночь, когда они оставались вдвоем в спальне, он задавал ей один и тот же вопрос, на который она не могла ответить. Тело ее было покрыто непроходящими синяками, и она не могла себе позволить надевать открытую одежду даже в такую жару, которая стояла в селении тем летом. Внешне, на виду, он был с ней приветлив, улыбался, хвалил, когда она вкусно готовила, но в тот момент, когда они оставались наедине, вдали от посторонних глаз, всегда был холоден и сух. Они практически не разговаривали, словно находились в вечной ссоре. Он хотел ее почти каждую ночь, но ни одна из этих ночей даже отдаленно не напоминала ей ту, первую, когда ей было так хорошо. Он брал ее грубо, при этом практически не дотрагиваясь руками и уж тем более — губами, получал то, что ему было нужно, и почти сразу засыпал, оставляя ее наедине с самой собой и со звездами, которые равнодушным и холодным светом светили в окно. По вечерам он редко бывал дома, возвращаясь часто далеко за полночь, принося в дом терпкий запах спиртного. Если она спала, он будил ее, и опять начинался этот кошмар…

Все происходящее оставалось тайной, но эта тайна давила на нее так, что порой ей казалось — она начинает терять разум. Она не могла ни с кем поделиться своей бедой, понимая, что никто не поймет ее, сама не в силах понять, как же могло такое случиться. Вряд ли ей кто-нибудь поверит… Ей очень хотелось поговорить с Лизой, но Лиза была далеко, в другом селении, жила со своим мужем счастливо, воспитывала сына… А к родителям он ее не отпускал, несмотря на то что они жили совсем рядом. Да ей и не хотелось видеть мать — она ужасно боялась, что та, едва взглянув в глаза, сразу поймет, что дочь несчастлива. А ей не хотелось огорчать мать, не хотелось, чтобы она знала про весь этот кошмар. Да и чем она может ей помочь? Прижать к себе, посочувствовать и пожелать терпения? Каждую ночь, засыпая, глотая комок в горле и сдерживая стоны от мучительной боли, она молила Бога о том, чтобы ее муж наконец образумился, чтобы он поверил ей, несмотря на то что она не может ничем доказать свою правоту.

Но дни летели за днями, а ничего не менялось. Через три недели после первой ночи она убедилась в том, что не беременна, и уже не знала, огорчаться ей или радоваться. Раньше она хотела ребенка, мечтала о нем, но теперь — теперь она просто не могла себе представить, что произойдет, если у них с Русланом появится ребенок.

А через месяц после свадьбы он впервые не пришел домой ночевать. Она не могла уснуть, чувствуя предельное напряжение, которое проходило только после того, как очередная сцена заканчивалась и муж засыпал. Она всегда ждала его, чутко улавливая каждый звук в доме. В ту ночь она уснула только с первыми лучами рассвета, одна, в пустой комнате. Он пришел на следующий день к обеду.

— Где ты был? — спросила сына Алла Васильевна, сдвинув брови.

— Заночевал у Сереги, долго сидели, в карты играли… Да ладно, мама, сами разберемся.

Алена, естественно, не могла себе даже представить того, что она в чем-то упрекнет мужа. Но в тот вечер Руслан был немного другой, смеялся, шутил и даже слегка обнял ее, когда вставал из-за стола. Где-то в глубине души она чувствовала, что это — временное явление, что и сегодня, как всегда, ничего не изменится в тот момент, когда дверь их супружеской спальни закроется и они останутся наедине. И все же ей так хотелось верить в то, что все будет иначе…

В тот день на самом деле все было иначе — Руслан, появившись в комнате, разделся, лег в кровать и тут же заснул. А Алена, не веря в то, что сегодня не будет никаких побоев, и в то же время теряя последнюю надежду на то, что муж будет с ней добр и ласков, не выдержала и расплакалась. Слезы текли по щекам ручьями, она всхлипывала, не в силах удержаться. Он заворочался и проговорил что-то во сне. Она сразу испугалась, что разбудит его, вскочила с кровати и выбежала из комнаты в сад.

Здесь было прохладно, в траве стрекотали кузнечики, и она опустилась на маленькую скамейку под вишневым деревом. Во дворе было темно, но постепенно глаза привыкали к темноте, с каждой секундой различая ставшие привычными детали — крыльцо, ветки ореха напротив, весь силуэт дома; в темноте ночи его очертания казались ей какими-то устрашающими, и окна проваливались внутрь черными дырами. Внезапно она услышала какие-то приглушенные звуки, затем скрипнула дверь, и на пороге показалась чья-то фигура. Это была Лиля.

Алена облегченно вздохнула, поняв, что это не Руслан. Лиля за тот месяц, что Алена жила в доме, стала ее самым близким другом. Конечно, и перед ней она не посмела открыться, рассказать, что происходит у них с мужем, и все же между ними установились теплые отношения. Когда-то давно Лиля тоже впервые переступила порог этого дома, а поэтому ей были близки и понятны все тревоги, которые испытывала новая невестка.

— Алена? — тихо позвала она.

— Я здесь, Лиля.

— Я слышала, как ты спускалась по ступенькам… Мне и самой что-то не спится, можно посидеть с тобой?

— Конечно, посиди. Ночь такая тихая, теплая, светлая…

— Что-то случилось? — спросила она, опускаясь рядом на скамейку.

— Да нет, ничего… Ничего особенного.

— Ничего особенного — значит, что-то все же случилось… И я, кажется, знаю что. Поругались?

Алена вздохнула. Если бы она только знала, что они ругаются каждую ночь…

— Ты обиделась? Обиделась из-за того, что он вчера не пришел ночевать?

— Немного… Я ведь ждала его, всю ночь глаз не сомкнула, а он даже не предупредил…

— Ну, ничего. Такое бывает. Знаешь, мне в первое время нелегко было привыкнуть к тому, что Юрий в ночную смену иногда работает — страшно даже было в комнате одной оставаться, но со временем привыкла… А Руслан всегда с тобой, просто вчера у друга задержался… Или ты думаешь, что он?..

Смысл ее слов не сразу дошел до Алены, а в тот момент, когда она наконец поняла, что Лиля имеет в виду, она почувствовала, как по телу пробежала стайка мурашек.

— Да нет, я не думаю.

— И не думай, — ответила она спокойно и тихо, — не надо об этом думать, Алена. Руслан — парень хороший, честный, он никогда не станет… Иди в дом, ложись, завтра ведь вставать рано.

— А ты?

— А я еще посижу немного. Знаешь, мне что-то тоже не спится.

— И я не хочу спать. Давай лучше вместе посидим, поговорим… Если ты не против.

Почти час они сидели на скамейке. Лиля рассказывала о своих первых днях, проведенных в новом доме, о том, как постепенно, день ото дня, она начинала чувствовать этот дом своим. О том, как трудно ей было в первое время, как нелегко было найти общий язык с Аллой Васильевной, как защищал ее в спорах Юрий.

— Знаешь, Юрка у меня молодец… И с детьми всегда помогал, ночью часто вместо меня просыпался, укачивал, пока маленькие были, а я спала.

Алена улыбнулась, вспомнив об Антошке и Алешке. Дети Лили были погодками, росли вместе — сейчас им было одиннадцать и двенадцать лет, оба уже вытянулись, обогнав в росте мать, и басили срывающимися хрипловатыми голосами.

— Настоящие мужчины растут, — улыбнулась Лиля, — все в отца… А Юрка еще дочку хочет. Только я уже боюсь рожать, слишком старая я для этого дела. И здоровья нету…

— Ну что ты, какая же ты старая, тебе ведь всего тридцать шесть, — удивилась Алена.

— Все равно, тяжело будет с маленьким ребенком. Сколько он ни уговаривал, я не соглашалась. Боюсь я рожать, Алена. У меня ведь и первые, и вторые роды были очень тяжелыми — еле спасли… На кого же я мальчишек оставлю, если что случится? Нет уж, я лучше племянников нянчить буду… Вот родишь — буду тебе помогать.

Алена вздохнула. Ей было ужасно тяжело думать о ребенке, какое-то противоречивое чувство буквально разрывало ее душу на части, когда она представляла себя маленькое розовое тельце своего малыша, своего первенца, сына…

В ту ночь она так и не уснула, а на следующее утро Лиля, заметив, что глаза у невестки все в мелких красных прожилках, посмотрела на нее с укором:

— Ну вот, досиделись… Что, совсем не спала?

— Совсем, — призналась Алена, — глаза слипаются, ничего не вижу…

— Иди отдохни. Что ты вскочила так рано? Поспи, я сама все приготовлю.

Представив, что сейчас ей придется снова оказаться в одной комнате со спящим мужем, Алена сразу сжалась. Нет, только не это — вдруг, проснувшись, он снова начнет ее бить, мучить своими расспросами? Только не это, уж лучше она вечером ляжет спать пораньше.

День пролетел незаметно, как обычно бывает, когда дел невпроворот. Она убиралась в доме, подметала двор, готовила вместе с Лилей и Мариной голубцы — вечером ожидались гости, потом стирала и кипятила на плите постельное белье. Гости в тот вечер засиделись допоздна — за окном уже совсем стемнело, когда дом опустел и она отправилась на кухню мыть посуду. Все потихоньку расходились по комнатам — спать. Ушел в спальню и Руслан, а она нарочно тянула время, с особой тщательностью намывая до блеска каждую тарелку и чашку, надеясь, что он успеет заснуть к тому времени, когда она закончит мытье посуды. Лиля сидела на кухне вместе с ней, протирала чистым сухим полотенцем мокрые тарелки и убирала их в шкаф. Сегодня у ее мужа была ночная смена.

— Алена, ты как заведенная… Неужели тебе совсем спать не хочется?

— Не хочется, — солгала она, потому что глаза у нее буквально слипались, — да тут уже немного осталось.

— Да ты и не торопишься, я смотрю… Вы что, снова поссорились? — Она прищурилась, и Алена тут же опустила глаза.

— Да нет, Лиля, что ты… С чего нам ссориться-то!

— Я же вижу, что ты как в воду опущенная, все время грустная, и не только сегодня…

— Просто немного скучаю по дому, — уклончиво ответила она, — по родителям…

— Ничего, привыкнешь. Вот увидишь, еще два-три месяца, и будешь чувствовать себя как дома… Со временем все образуется.

Лиля попыталась дотянуться до самой верхней полки в шкафу, где стояли тарелки, и вдруг вскрикнула, Рука ее разжалась, посуда с грохотом упала на пол…

— Ты что? Что с тобой? — Алена тут же подлетела к ней и схватила за руку.

Увидев, как сильно невестка побледнела, она пододвинула ей стул и поспешила налить воды, испугавшись, что Лиля может потерять сознание. Но та отодвинула ее руку со стаканом и, снова согнувшись, застонала от боли.

— Да что с тобой? — Задавая вопрос, она уже слышала, как по ступенькам кто-то спускается вниз, наверное, разбуженный грохотом упавших тарелок, часть из которых разбилась на мелкие кусочки.

— Кажется… кажется, дело плохо, — сдавленно ответила Лиля и попыталась приподняться.

— Да ты что, сиди! — Алена слегка надавила ей на плечо, не поняв, почему она решила встать. Но Лиля все же встала, и через секунду Алена увидела расширившимися от ужаса глазами, что то место, где она сидела, залито кровью.

— Я так и знала… — прошептала Лиля, бледнея буквально на глазах, — так и знала, что это будет… Алена, пожалуйста, нужно вызвать «скорую помощь»… Нужно позвать Юру, я боюсь без него ехать в больницу… Боже мой, сейчас ведь ночь…

И в следующую секунду она, обессилев, рухнула на стул. Глаза ее закрылись — Алена поняла, что она близка к тому, чтобы потерять сознание. Дверь распахнулась — на шум пришла мать.

— Что случилось?!

— Кровотечение… У нее кровотечение, — побелевшими губами прошептала Алена, но Алла Васильевна, казалось, сама все поняла раньше, чем успела услышать ее ответ.

— Так я и знала… Так и знала! Ведь говорила ей — лежи, не двигайся, нечего тебе домашней работой заниматься, не первый год здесь живешь, никто не подумает, что лентяйка… Разве можно, с ее-то здоровьем! Собери осколки, Алена, и вызови «скорую помощь». Третий месяц беременности, кровотечение…

Все происходило как в тумане. Алена быстро смела осколки, собрала их совком в мусорное ведро и дрожащими пальцами набрала номер «скорой». Алла Васильевна тем временем проворно и быстро наколола льда из морозильной камеры в холодильнике, побросала куски в полиэтиленовый пакет и положила на живот невестке.

— Потерпи, не бойся, все будет нормально… Ведь говорила тебе, сто раз говорила…

Лиля уже ничего не отвечала, только одними глазами поблагодарив мать за заботу. Алена вызвала «скорую», мысленно про себя повторяя, что с Лилей ничего не может случиться, что все будет хорошо — и даже в том случае, если она потеряет ребенка… Значит, она все же ждала ребенка, просто до поры до времени решила об этом молчать, значит, вчера ночью она обманывала Алену…

— Срочно беги в цех, — голос Аллы Васильевны доносился как будто издалека, — позови Юрия!

Алена выскочила из дома, по дороге накинув на плечи вязаную кофточку. Цех находился не очень далеко от дома, через три улицы. Она мчалась по темной дороге, спотыкаясь, мысленно повторяя одну только фразу: «Все будет нормально!»

Все будет нормально, с Лилей ничего не случится, ее дочка останется жива, она родится, врачи спасут и мать, и ребенка…

Увидев освещенные окна работающего цеха, она побежала еще быстрее. Запыхавшись, подлетела к проходной. Двери были заперты, и она принялась изо всех сил стучать по железной поверхности.

— Откройте, пожалуйста, откройте!

Охранник, показавшийся с той стороны, смотрел на нее с удивлением.

— Откройте, мне срочно нужен Юрий Краснов, я его невестка… Срочно!

Он впустил ее, собираясь что-то сказать, но она не стала слушать, устремившись к зданию — туда, где горели освещенные окна работающего цеха. Там шумели станки — никто даже не обернулся, не услышал, что она вошла. А она искала глазами Юрия — и не могла найти. Выбежав, она прошла по слабо освещенному коридору, открыла одну, другую дверь… Пустые железные клетки, мертвые, без человеческого присутствия… Железная лестница вела наверх, она взбежала по ней — здесь, наверху, располагались административные помещения. Все двери были закрыты. Алена досадливо ударила кулаком в одну из дверей и снова побежала вниз, пролетев мимо работающего цеха в подвал — туда, где располагалась котельная. Единственная дверь пропускала узкий луч света, Алена дернула ее изо всей силы, и она распахнулась…

Тусклая лампа освещала два силуэта, слившихся в единое целое. Два человека, находившиеся в помещении, сначала даже не заметили, что на них смотрят. Спина Юрия, покрытая мурашками, которые Алена почему-то сумела различить при слабом свете лампы, плавно поднималась и опускалась, лопатки двигались под смуглой кожей, и их движение создавало отчетливые волны, которые потом так часто вспоминала Алена… Она запомнила эти волны на всю жизнь, как и выражение ужаса в глазах своей подруги Милы, которая лежала на боку, вцепившись побелевшими пальцами в спину своего любовника.

В ту же ночь Лиля умерла. «Скорая» приехала слишком поздно, когда она уже потеряла практически невосполнимое количество крови, которой в больнице к тому же не оказалось. Как обычно бывает в таких случаях, ее собирались на вертолете доставить в районную больницу, но вертолет не понадобился.

На похороны съехалось много народу. Сквозь пелену помутневшего взгляда Алена смотрела на мать Лили — еще не старую женщину, пережившую свою дочь… Женщины сидели в комнате, возле тела умершей, стонали и плакали. Алена не проронила ни слезинки. Она словно находилась в прострации — события последних трех дней превратили всю ее жизнь в туманный сон, тяжкий полубред, и этому состоянию, казалось, никогда не будет конца. Крепко прижимая к себе плачущих мальчишек, оставшихся без матери, она молчала, стиснув зубы, не зная, откуда взять слова, чтобы их успокоить. Безудержно рыдала младшая сестра Лили — ровесница Алены, еще незамужняя Наташа; не замечая ничего вокруг себя, глядя потускневшими глазами в одну точку, стоял возле тела жены Юрий…

Их взгляды ни разу не встретились. Она старалась не смотреть в его сторону, глядеть сквозь него, внушить себе, что его нет, что его просто не существует, как не существовало и той ужасной ночи, когда она увидела весь этот кошмарный сон…

И все же никак не могла от него избавиться. Она смотрела на бледное, заострившееся лицо Лили, а видела глаза Милы. Словно в замедленной съемке — дрогнули в сладкой истоме ресницы, приоткрылись влажные, туманные от наслаждения черные узкие зрачки, и вот они расширяются, брови ползут вверх, и постепенно эти глаза застилает настоящий животный страх. Пальцы разжимаются, оставляя белые следы на мускулистой спине, падает высоко закинутая на бедро нога, и вот уже другие глаза смотрят на нее с тем же, выражением ужаса…

Она никак не могла избавиться от этих воспоминаний. В ту ночь она убежала, бросив через плечо лишь одну фразу, а потом, посреди дороги, обессиленная, опустилась прямо на каменистую землю и долго-долго рыдала… Наверное, в ту ночь она и выплакала все свои слезы, поэтому теперь, в день похорон, ее глаза оставались сухими, и только мертвенная бледность лица — почти как у покойницы — выдавала ее переживания. Юрий успел застать Лилю живой, только она уже не приходила в сознание. Она так и умерла у него на руках, не сказав больше ни слова и не узнав того, что узнала Алена. Умерла вместе со своей неродившейся дочкой…

Почти год после всего этого Алена жила как в тумане. Она практически не разговаривала ни с кем, все чаще и чаще стремясь оставаться наедине с собой, каждую неделю ходила на могилу Лили, поливала посаженные цветы и маленький куст шиповника. Их отношения с мужем не изменились к лучшему, правда, после похорон невестки он перестал донимать ее своими расспросами, перестал бить… Только ей почему-то было уже все равно. Она видела, что с каждым днем они отдаляются друг от друга, что он все чаще и чаще не приходит домой ночевать, а она смотрела на все это сквозь пальцы, равнодушно и отстраненно, — впрочем, как и на то, что все реже и реже он обращал на нее внимание как на женщину… Ей и не нужны были эти короткие совокупления, во время которых она не успевала ничего почувствовать — лежа пластом на кровати, неподвижная, думала только о том, чтобы это поскорее закончилось. Равнодушно выслушивала его недовольное бормотание по поводу того, что постельное белье уже несвежее — оно и правда было несвежее, его уже давно пора было выстирать, как и пора было поменять запылившиеся занавески на окнах, разобрать вещи в шкафу, выбить ковры на стенах… Она смотрела на все это словно сквозь туманную призму — абсолютно без эмоций, поняв, что теперь, после того, что случилось, этот дом уже никогда не станет для нее своим, что она не сможет переступить через саму себя, простить мужу все его издевательства и его равнодушие, простить Юрию ту ужасную ночь… С ним она практически не разговаривала, лишь изредка, не поднимая глаз, обменивалась ничего не значащими фразами. Ей казалось, что жизнь ее закончилась, так и не начавшись. Марина постоянно ворчала на нее за то, что она перестала принимать участие в домашних делах. Мама, Алла Васильевна, смотрела удивленно и непонимающе, но со временем и в ее взгляде Алена стала замечать осуждение… И даже соседские женщины уже начинали судачить о том, какая нерасторопная невестка попалась Алле Васильевне, как не повезло с женой Руслану. Но ей было все равно. Сама она прекрасно понимала, что ведет себя не так, как надо, но не могла ничего поделать со своим полным равнодушием. Внутри была пустота, и она заполняла ее общением с осиротевшими мальчишками — Антошкой и Алешкой, оживая только в их присутствии. Она делала с ними уроки, ходила в школу на соревнования по футболу, смотрела детские фильмы, штопала им носки и стирала одежду… Дни проходили за днями — суровая, снежная зима таяла, уступая место весне, потом опять пришло лето…

Произошедшие события постепенно начинали терять свою яркость, боль притуплялась, но равнодушие оставалось. Алена продолжала делать все механически, не вдумываясь в смысл своих действий, не придавая никакого значения всему тому, что ее окружало. Изредка, проходя мимо зеркала, висевшего в коридоре, она бросала взгляд на бледное, осунувшееся лицо, провалившиеся куда-то в глубину глаза, плохо причесанные волосы… Женщина, смотревшая на нее из зеркала, казалась ей незнакомкой, появившейся словно из ниоткуда и поселившейся в ее теле, в ее душе, ставшей не только ее оболочкой, но и ее внутренней сущностью. «Неужели так будет всегда?» — спрашивала она себя и тут же отвечала на этот вопрос другим вопросом: «А разве может быть иначе?..» Значит, такая судьба была написана ей на роду, и ничего с этим не поделаешь.

Каждое утро она просыпалась рано — все в доме еще спали, но теперь она не спешила, как прежде, заниматься домашними делами. Она любила раннее утро, влажную свежесть, прозрачный утренний воздух, поэтому почти каждый новый день начинала с прогулки. Она уходила далеко в горы, взбираясь все выше и выше, а потом долго смотрела вниз — туда, где распластались маленькими серыми квадратами деревянные постройки, в которых жили люди. Она видела родительский дом и дом Руслана, теперь уже не чувствуя своим ни один из них. Эти каждодневные утренние прогулки помогали ей видеть хоть какой-то смысл в своем существовании. Она оставалась одна, наедине с собой, в стороне от чужих осуждающих взглядов, и от этого ей становилось легче.

Рано утром она никогда никого не встречала в горах, а поэтому сильно удивилась, когда однажды, во время одной из своих утренних прогулок, заметила вдалеке чей-то силуэт. В горах стоял туман, поэтому она сразу не поняла, что это за человек — мужчина или женщина. Сворачивать с узкой тропинки было уже поздно, возвращаться назад ей не хотелось, и она решила пройти мимо, надеясь, что этот человек окажется незнакомым и ей не придется вступать с ним в беседу. И все же она продолжала напряженно вглядываться в его очертания, с каждым новым шагом убеждаясь в том, что этот человек — женщина… А потом вдруг, в какую-то долю секунды, еще не успев разглядеть, она уже поняла, что эта женщина — Мила.

Она хотела остановиться, повернуть назад, но ноги как будто сами несли ее вперед, делая то, чему мучительно сопротивлялось сознание. И вот они уже стояли друг напротив друга — бывшие подруги, судьбы которых переплелись столь странным образом. Два силуэта вырисовывались смутными очертаниями в горном тумане почти на самом краю обрыва. И первым внезапным желанием одной из них было столкнуть другую в эту пропасть. Алена подняла глаза, пылавшие настоящей ненавистью, и даже слезы, которые текли по щекам Милы, только еще сильнее разожгли в ней эту ненависть. Казалось, что время остановилось, повисло над пропастью, запутавшись в горном тумане; прошедшая с момента встречи минута показалась обеим целой вечностью, в которой уместилось все прошлое и настоящее. И вдруг Мила упала на колени и, обхватив руками ноги Алены, зарыдала в голос. Алена, брезгливо дотронувшись до ее плеча, попыталась высвободиться из этих цепких объятий, но, почувствовав их силу, прошептала только одно слово: «Отпусти».

— Отпусти меня, не трогай, слышишь?..

Цепи разомкнулись, но она продолжала стоять на месте как вкопанная, не понимая, что ее держит. Слова, доносившиеся снизу, казалось, проходят мимо, не затрагивая сознания, растворясь во влажном воздухе.

— Прости меня, умоляю, прости. Пойми, что я его любила. Любила, и до сих пор люблю, и ничего не могу с этим поделать… Алена! Ты ведь этого не знаешь… Не знаешь, что такое любовь. Это невозможно ни с чем сравнить, это выше и сильнее всего на свете, с этим ничего не поделаешь — ты просто любишь, и все. Глаза, голос, походку, кожу, губы, улыбку… Без нее — как без воздуха…

— Замолчи! Не смей об этом говорить, не смей себя оправдывать! Ты, ты одна во всем виновата, это из-за тебя она умерла! Из-за тебя!..

Теперь ее уже невозможно было остановить. В душе ее накопилось столько невысказанной боли, которая рвалась теперь наружу, облеченная в злые слова, и она даже не почувствовала, как по ее щекам — впервые с той самой ночи, когда она рыдала на дороге — потекли горячие соленые слезы.

Они сидели рядом, прямо на холодной и влажной земле, как когда-то давно. Подогнув колени, Алена низко опустила голову, спрятала в ладонях лицо, и ничего не могла поделать с тем, что слова, которые она слышит, проникают глубоко в ее душу, выворачивая все наизнанку, переворачивая весь ее маленький мир, который она сама для себя придумала когда-то давно, еще в детстве, и в котором теперь задыхалась.

— Это — как разряд электрического тока. Его глаза — ты в них просто растворяешься, ты не замечаешь, не можешь и не хочешь замечать больше ничего вокруг, ты только об этом и думаешь… Когда ты с ним — время летит как огненная стрела, а когда его нет, оно тянется и кажется бесконечным. Ты полностью теряешь волю, теряешь способность сопротивляться обстоятельствам, ты только этим и живешь — от встречи до встречи. Больше ничего в жизни не существует, все остальное кажется не важным, только его взгляд, его прикосновения… С этим невозможно бороться, и к этому невозможно привыкнуть. Что бы ни случилось — от этого нельзя отказаться, потому что проще умереть. Вот что такое любовь, Алена. Я все это испытала в первую же минуту, когда увидела Юрку. И с этой минуты моя жизнь превратилась в череду мучений и блаженства… Если бы ты только знала, что я пережила в тот момент, когда он в первый раз меня поцеловал! Ни с чем невозможно сравнить это ощущение полного счастья, но и муки, которые я испытывала потом, тоже ни с чем не сравнимы. Помнишь, в тот вечер накануне твоей свадьбы мы об этом разговаривали. Я много глупостей наговорила, много злого… Я просто притворялась, поверь, просто изображала из себя глупую девчонку, вполне довольную тем, как течет ее жизнь. Я, наверное, отдала бы все на свете, чтобы вернуть время и попытаться все изменить, только у меня все равно бы ничего не получилось. Ты все молчишь…

— Я слушаю, — тихо ответила Алена, — кажется, тебе есть что сказать… Но ведь у него была жена, Мила. Как же ты могла?..

— Говорю тебе, это выше сил. Ничего с этим не поделаешь, тебя словно несет по течению. Да я тысячи раз пробовала оборвать весь этот кошмар! И все равно — только увижу его, тут же сердце падает вниз, и ни о чем уже не могу думать. Если бы ты только знала, как сильно я его люблю…

— Ну а он? Он тебя тоже любит?..

— Не знаю, Алена. Честно говоря, не знаю. Одно могу сказать тебе совершенно точно — для него наша связь была так же мучительна, как и для меня. И он любил… Может быть, тебе странно слышать эти слова, но он по-своему все же любил свою жену. И до сих пор, наверное, любит, не может себе простить… Мы ведь больше не встречались — ни разу, с той самой ночи, когда ты нас увидела… Целый год я живу без него. Но внутри меня все осталось по-прежнему. Это — на всю жизнь, наверное, мне суждено умереть с этой любовью. Вот так, Алена. Видишь, как бывает… Если бы ты могла меня простить!

— Не знаю, Мила… Наверное, не мне тебя прощать.

— Ты просто не представляешь, что я пережила за этот год, а в тот день, когда узнала о ее смерти, вообще жить не хотела… Только ребенка жалко было, из-за нее, из-за дочки, я в тот день на себя руки не наложила. Она ведь ни в чем не виновата.

Долгое время они сидели молча, не двигаясь, наблюдая, как туман медленно расступается, словно тая под первыми лучами солнца. Потом Алена медленно поднялась и, не глядя на Милу, проговорила тихо, но отчетливо:

— Если бы ты только знала, как я несчастлива.

И, не оборачиваясь, быстро спустилась вниз по тропинке, оставив в полной неподвижности, наедине с самой собой и со своими мыслями, девушку, которая когда-то была ее подругой.

Вернувшись, она долго сидела во дворе, на той самой скамейке под вишней. У нее было такое ощущение, что с того момента, когда она вышла с этого двора, прошел не час, а целая жизнь. Она вернулась сюда совершенно другим человеком, поняв, что больше не хочет смотреть со стороны на то, как протекает ее жизнь. Неслышно поднявшись наверх, она прошла в спальню. Руслан спал на боку, отвернувшись к стене. Медленно приоткрыв створки шкафа, она принялась складывать в сумку свои вещи.

А через час уже стояла у порога родительского дома. Несколько недель назад, когда она в последний раз была в гостях у матери, на обратной дороге она подсчитала количество шагов, которое ей необходимо пройти от дверей родительского дома до дверей дома, в котором она живет. Сто шестьдесят восемь шагов. Она прошла их, ступая с каждым шагом все увереннее, все быстрее, — и только в тот момент, когда оказалась у калитки, поняла, что она, собственно, сделала. Внутри ее все кипело, рвалось наружу, какое-то смутно знакомое, но уже давно забытое ощущение торжества. Прислонившись к деревянной калитке, она улыбнулась самой себе, потом просунула руку в щель между забором, открыла нехитрую задвижку с той стороны и, не задумываясь ни на секунду, шагнула вперед.

Знакомые ветки яблони, растущей во дворе, свисали низко-низко. Алена наклонилась, осторожно, чтобы не задеть, прошла под ними, подняла глаза… и тут же встретилась с глазами отца. Он стоял посреди двора, настороженно всматриваясь в пространство, пытаясь разглядеть неожиданного раннего посетителя.

— Отец…

Он смотрел на нее — похудевшая, ссутулившаяся фигура, бледное лицо, наспех расчесанные волосы, большая сумка в руке, — и с каждой секундой выражение его лица менялось. Возникшее вначале недоумение сменилось радостью, но эта радость постепенно уходила, уступая место совсем другому чувству. Сжавшись в комок, уже по привычке ожидая удара, Алена вдруг подумала о том, что одной ее решительности может оказаться мало.

— Что ты здесь делаешь? Почему у тебя в руке сумка? Что в ней?

— В ней — мои вещи… Я пришла навсегда, я вернулась… Вернулась домой. Я больше не могу…

Брови его сдвигались, зрачки расширялись, и она тщетно пыталась отыскать в его глазах хоть каплю сочувствия и понимания.

— Тебя выгнали?

— Меня никто не выгонял. Я сама ушла, папа. Я не хочу больше там жить, хочу вернуться домой!

Он не отвечал, внимательно всматриваясь в ее глаза с возрастающим изумлением.

— Да как ты… Как ты могла! Как тебе не стыдно! Сейчас же иди обратно, иди к своему мужу, возвращайся к себе домой, слышишь!

— Мой дом — здесь, — попыталась возразить она, но он даже не стал ее слушать.

— Твой дом там, где живет твой муж! Кажется, ты выходила замуж по доброй воле, никто тебя к этому не принуждал! Разве я не прав? Что это еще за детские капризы? Как ты смеешь позорить семью, что за ерунду ты говоришь? Насмотрелась по телевизору дурацких фильмов…

— Я не хочу больше с ним жить! Я не люблю его и никогда не любила!

Крик отчаяния заглушил звук пощечины. Она видела, как его рука медленно поднимается вверх, как поворачивается ладонь ребром, инстинктивно отстранилась, но было уже поздно… В ее лицо словно плеснули кипятком. Не в силах поверить в то, что происходит, она подняла на него умоляющие глаза:

— Отец, разреши мне вернуться домой! Пожалуйста, разреши!

— Твой дом — там, где живет твой муж. Ты замужняя женщина, Алена. Уходи. Иди туда, откуда пришла.

Она подняла глаза наверх — туда, где приглушенным светом горело окно в спальне матери. Ей даже показалось, что она различила ее тень, мелькнувшую в оконном проеме. Но все это было уже не важно — обернувшись, она побежала прочь, снова глотая слезы, еще не веря в то, что произошло…

Самым странным в этой ситуации было то, что никто так и не узнал о ее попытке к бегству. За те несколько минут, пока она отсутствовала дома, здесь абсолютно ничего не изменилось. Никто еще не проснулся, и Руслан все так же продолжал спать на боку, спиной к двери. Она медленно разобрала сумку, повесила вещи обратно в шкаф — и вдруг, уже не отдавая себе отчет в том, что делает, начала громко смеяться. Так громко, что Руслан зашевелился, раскрыл сонные глаза…

— Что с тобой? Ты с ума сошла?

Но она не отвечала.

— Да прекрати ты, слышишь? Совсем свихнулась!

Он раздраженно повернулся на другой бок, натянул одеяло до самого подбородка, как-то по-детски уткнувшись в него носом, и она замолчала.

— Руслан? — позвала она спустя минуту, уже окончательно успокоившись. Он не отвечал, но она знала, что он не спит, что он слышит — не может не слышать того, что она ему говорит. — А ведь я не люблю тебя. И никогда не любила, знаешь?

— Взаимно, — равнодушно ответил он, — дай поспать в единственный выходной!

Начиная с этого дня она снова погрузилась в прежнее заторможенное состояние, в котором пребывала до момента своей странной встречи с бывшей подругой. Прошел еще один год — такой же, как и первый год ее замужества. Казалось, этому никогда не будет конца. Иногда по вечерам, прислонившись к холодной каменной стене дворовой постройки, она пыталась понять: почему она вышла замуж за Руслана?..

События прошедших двух лет вставали перед глазами четко и ясно, но ответа на вопрос она не находила. И в самом деле, как она могла решиться выйти замуж за человека, которого совсем не знала? Только лишь по той причине, что она родилась и выросла среди народа, который глубоко хранит и почитает традиции старины — традиции, согласно которым веками жили в горах их предки? Но разве этого достаточно? Разве время в их маленьком селе остановилось, разве оно не течет, как везде, изменяя взгляды, устои и нравы? Алена прекрасно знала о том, что стоит спуститься чуть ниже, в город, или даже в селение, не настолько изолированное от остального мира, — все будет по-другому. Там совсем близко, в нескольких километрах от их деревни, женщина никогда не выйдет замуж за мужчину, которого не знает; там перед свадьбой люди встречаются несколько месяцев — а иногда даже живут вместе… И далеко не всегда потом женятся — возможно, понимая, что не созданы друг для друга. У них есть возможность узнать друг друга и понять, есть ли между ними чувство. А здесь, в их деревне, даже вообразить себе такого нельзя — чтобы парень с девушкой встречались до свадьбы. Если кто-то и встречается — то тайком, не говоря ни слова. Их обычаи очень напоминали патриархальные обычаи местных горских селений, расположенных поблизости, — там девушки и по сей день выходили замуж, практически не узнав своего мужа, и горе было той, для которой муж становился уже не первым мужчиной. Алена знала и о том, что в городе девственность, которая так высоко ценится в их селе, считается уже далеким пережитком прошлого. Но раньше она об этом особенно не задумывалась, принимая жизнь такой, какая она есть, считая все это вполне нормальным и естественным. Она и сама, случись такое пару лет назад, наверняка осудила бы девушку, которая решилась вступить во внебрачную связь. Она ясно помнила свой ужас и смущение, когда узнала о том, что у ее подруги Милы есть любовник. Это слово внушало ужас и страх — больше ничего. И вот теперь, когда все это затронуло ее так глубоко…

За прошедшие два года она на собственном опыте убедилась, каковы печальные последствия бездумного вступления в брак, как ужасно чувствовать себя вещью — а она чувствовала себя именно вещью, а не человеком. Но ведь когда-то давно восточные женщины ходили в парандже, а теперь никто не смущается открыть лицо перед посторонним человеком, это кажется совершенно естественным — чтобы люди видели твое лицо. Тогда почему же люди до сих пор не могут решиться на то, чтобы позволить себе испытать настоящее чувство, прежде чем связать жизнь с каким-то человеком? Почему они не хотят позволить себе любить? Любить по-настоящему, так, как любит Мила… Неужели считают, что без любви можно прожить? Но разве та жизнь, которой сейчас живет она, Алена, называется жизнью?

Когда-то давно она мечтала о ребенке; теперь же она благодарила судьбу за то, что она не позволила им его зачать. Редкие и быстрые совокупления — за последний год их было не больше пяти — не приносили плода, и Алена была только рада, что беременность так и не наступила. Ей было одиноко, но она не хотела обременять этим одиночеством еще одного человека, который — ведь права была Мила — ни в чем не виноват. Ребенок не может быть виноват в том, что его родители не любили друг друга, как и в том, что они любили друг друга втайне, преступной и запретной любовью. И где же она теперь, та детская сказка про принцессу Жасмин? Алена не могла даже представить себе, что когда-то верила в эту сказку и в то, что свадебное платье станет для нее пропуском в волшебную страну, в которой она наконец станет принцессой. Два прошедших года словно огромная пропасть разделили ее жизнь на две половины. Первая половина была мечтой, а вторая — реальностью. Только обратной дороги не было. Но ее пугало не это — она не хотела возвращаться обратно. Ей становилось страшно от того, что она не видит ничего впереди. Только глухая стена, разбить которую ей не под силу…

Проходили дни и месяцы, но ничего не менялось. Со временем до нее стали доходить слухи, что муж от нее гуляет. Она восприняла это известие с полным равнодушием, мысленно задав себе только один вопрос: интересно, он любит ее, эту женщину? Впрочем, по большому счету и это было ей все равно.

Иногда она смотрела на себя со стороны — механические движения, заученные до автоматизма: принесла воды, нагрела, помыла посуду, заполнила кастрюлю, нарезала картошку, снова принесла воды… Робот. Она не чувствовала себя живым человеком, не испытывала никакого вкуса к жизни, никаких желаний, кроме одного — чтобы от нее все отстали. Чтобы муж не надоедал, не жужжал под ухом, чтобы не слышать его занудного бормотания и постоянных упреков Марины, не видеть вечно недовольную свекровь — чтобы ее никто не трогал. Едва проснувшись утром, она хотела, чтобы побыстрее закончился день и наступила ночь, чтобы Руслан опять не пришел домой ночевать или пришел как можно позже, чтобы Марина уехала в Кисловодск и подольше не возвращалась, чтобы Алла Васильевна ушла пить чай к соседке, чтобы в кувшине побыстрее закончилась вода и ей снова пришлось выйти из дома…

Приходя на родник, она медленно наклонялась, опускала кувшин и следила, как поток прозрачной, чистой воды заполняет пустое пространство. Иногда она оставляла кувшин в воде — полностью заполненный, он превращался в маленькую плотину, препятствующую быстрому движению горного потока, образуя на его поверхности небольшой бугорок. Течение было настолько сильным, что тяжелый, наполненный водой кувшин с трудом удерживался в руке. Алена медленно вынимала его из воды, перекидывала через плечо, немного подождав, пока холодные капли стекут с поверхности, а потом долго стояла, словно в оцепенении глядя на бегущую воду и прислушиваясь к ее шуму. Ей не хотелось уходить — иногда она ощущала странное, пугающее желание прыгнуть вниз, слиться с водой, раствориться в ней, позволить ей унести себя — далеко-далеко, туда, куда она захочет… Наклонившись, она опускала в воду пальцы — сначала вода казалась прохладной, но постепенно руки леденели, мышцы начинало сводить судорогой. Алена подносила пальцы к губам и согревала своим дыханием. Обратная дорога каждый раз казалась ей путем на эшафот. Тысячи раз она ловила себя на мысли о том, что, если бы на этой дороге был хоть один поворот, она, не задумываясь, свернула бы. Но дорога была прямой и каждый раз приводила ее все к тому же месту, откуда она ушла, — к дому, ставшему для нее клеткой.

— Тебя за водой нельзя посылать, — ворчала Марина, — вечно ходишь по три часа, посуда вся уже засохла, теперь не отмоешь… Что ты там делаешь?

— Воду набираю, что же я еще могу там делать, — равнодушно отвечала Алена, выливая воду в чайник и с тоской замечая, что кувшин еще почти полный.

— В следующий раз, пожалуйста, набирай воду побыстрее.

— Хорошо, — соглашалась Алена, зная, что в следующий раз все повторится снова — чем дальше уходила она от дома, тем мучительнее ей было снова туда возвращаться. Шум горного потока завораживал ее настолько сильно, что она не могла оторвать от него взгляда, как будто надеялась отыскать в этой воде каплю своей надежды. Неподалеку от родника росли желтые цветы, образуя маленькую густую полянку среди грязно-серых камней. Алена часто смотрела на эти цветы и удивлялась, как это они выросли здесь, где вокруг не было ни одной травинки, ни одного дерева… Однажды она сорвала цветок, медленно поднесла к лицу, к самым глазам, различая мелкие, тончайшие прожилки — сосуды, по которым течет влага. Цветок источал какой-то горький запах — некоторое время повертев его в руке, она наклонилась и опустила его в воду, которая тут же охотно подхватила его и унесла с собой…

И вдруг Алена вскрикнула, увидев, как с шеи слетел золотой кулон и упал прямо в воду. Застежку на цепочке уже давно пора было починить, но она каждый раз забывала об этом, и вот теперь поплатилась за свою забывчивость — золотой полумесяц улегся на дне, отражаясь сверкающим бликом в толще прозрачной воды. Он попал в ложбинку между камнями — поэтому вода не унесла его, не взяла с собой, как тот желтый цветок, который сорвала Алена. И все же достать его было практически невозможно. Вода такая ледяная, да и дно слишком глубоко…

— Девушка, у вас, кажется, неприятности? — вдруг услышала она чей-то голос и вздрогнула, испугавшись. А обернувшись, сразу же, в считанные доли секунды, поняла, что ее жизнь полностью изменилась.

* * *

У него были темные глаза — почти такие же, как у нее, даже еще темнее — совсем черные цыганские глаза и бледная кожа; полные, неочерченные губы и узкие теплые ладони. Почему-то тогда, в самую первую минуту их встречи, еще не зная, кто это стоит перед ней, и, конечно же, не дотронувшись до его руки, она подумала, что у него, наверное, теплые ладони. Все происходило как во сне — а может быть, вся прошедшая до этой минуты жизнь снова показалась ей сном, который наконец-то закончился. Какое-то смутное чувство тревоги сжало ее сердце и тут же отпустило, уступая дорогу совершенно новому для нее ощущению безоблачного и беспричинного счастья. У нее закружилась голова, а толчки пульса на шее вдруг стали настолько ощутимыми, что она даже подумала: «Сейчас оно выскочит из меня, мое сердце». Горячая волна быстро прокатилась по всему телу, ноги вдруг стали ледяными… Все это длилось не больше минуты, а потом она как будто очнулась ото сна.

«Что это со мной? Совсем чокнулась», — подумала она отстраненно, почти физически ощущая, как равнодушие тугой и вязкой жидкостью снова заполняет ее, словно опустевший сосуд. Не могла понять только одного — почему продолжает смотреть на него, почему никак не может отвести взгляда. Казалось, что время повисло над ними и даже вода в реке остановилась, потому что она перестала слышать ее шум. Поняв, что так дальше не может продолжаться — прошедшая минута показалась ей чуть ли не вечностью, — она с усилием опустила глаза, подняла кувшин и быстро пошла вверх по горной тропинке, в душе проклиная себя за глупое поведение. Но остановилась, не пройдя и десяти шагов, — самообладание окончательно вернулось, и она вспомнила, что ее золотой кулон остался на дне. Остановившись, медленно обернулась и снова увидела его — он стоял, заслонившись ладонью от яркого солнечного света, и смотрел ей вслед.

— Я уронила в воду кулон с цепочки, — громко сказала Алена, не сдвинувшись с места.

Она ожидала от него ответа, но, конечно же, совсем не такого, который услышала:

— Как тебя зовут?

— Я уронила в воду кулон с цепочки, — снова повторила она, — он там, на дне…

Его голос тогда показался ей странным — низким, хрипловатым, немного неприятным, но в то же время она почувствовала, как странное ощущение потери времени и пространства снова возвращается к ней. Она не понимала, почему стоит на месте, как будто ноги вросли в землю, почему не возвращается и не уходит, почему опять перестала шуметь вода…

Так и не пошевелившись, она наблюдала, как он медленно снимает рубашку, как матово блестит в широком потоке солнечного света его кожа, как он наклоняется к воде, как двигаются под кожей его лопатки.

— Спасибо.

Она протянула руку, чтобы взять кулон, изо всех сил стараясь не смотреть на его кожу, покрытую мелкими капельками прохладной воды, не видеть его глаза, такие черные, что сердце снова падало куда-то вниз… Она видела только его ладонь — узкую, с тонкими, не привыкшими к работе пальцами и маленький кусочек золотого металла, который лежал на этой ладони… Она протянула руку, но в этот момент пальцы его сомкнулись, и ей все-таки пришлось посмотреть ему в глаза.

— И все-таки как тебя зовут?

Он смотрел без улыбки, серьезно и пытливо, немного нахмурившись, как будто пытался прочитать в глазах ее имя. Некоторое время она молчала, а потом, совсем не ожидая этих слов, ответила:

— Жасмин.

— Откуда у тебя такое странное имя? — Он разжал пальцы, и она тут же схватила кулон, зажала в ладони и быстро-быстро пошла, почти что побежала, прочь. Он не окликнул ее, а она не обернулась — через десять минут она уже была на кухне, наливала воду в чайник, не слушая и не слыша недовольное бормотание Марины… А еще через десять минут поняла, что больше всего на свете хочет вернуться туда, откуда только что убежала.

Медленным прозрачным потоком лилась вода из кувшина, в сквозном потоке яростного солнечного света напоминая расплавленное золото. Мелкие капли, оставшиеся на гладко-синей поверхности чайника, отражали этот же свет как-то по-иному — словно гладкий осколок голубой жемчужины, каждая из них медленно стекала вниз и останавливалась, успокоившись, будто отыскав свое место. Алена смотрела словно завороженная, впрочем, не думая и не замечая всего этого привычного человеческому глазу волшебства.

— Послушай, невестка, — Марина бросила на нее недоуменный взгляд исподлобья, — ты бы хоть один раз полы подмела. Я же ведь не двужильная, да и мать с утра до вечера на огороде гнется. А тебе как будто все равно. Стоишь как каменное изваяние. И о чем это ты все время думаешь?

Алена не отвечала, не в силах отвести взгляда от воды. Голос доносился до нее как будто издалека — она его слышала, но в то же время сомневалась в его реальности. Да и что она могла ответить Марине? Что жизнь превратилась для нее в мутный и скучный, страшный в своем однообразии поток, что она совсем забыла, что такое радость, и выплакала уже столько слез, что их, кажется, совсем уже не осталось? Что сейчас, буквально несколько минут назад, там, на роднике, она встретила человека, лицо которого до сих пор стоит у нее перед глазами? Что она даже не знает его имени, не знает о нем ничего, но тем не менее не может перестать о нем думать? Да разве скажешь такое, разве признаешься?.. Была бы жива Лиля — было бы другое дело. Та бы выслушала, а может быть, даже поняла ее… Хотя что тут понимать! Алена попыталась отмахнуться от своих странных мыслей: в самом деле, ведь не случилось ничего значительного, ничего особенного — просто повстречала у родника парня, и тот помог ей справиться с ее маленькой бедой, вытащил кулон из воды. Он уже, наверное, и думать о ней позабыл, а она, как всегда, возвела пустяк в степень проблемы! Как будто их у нее и без того в жизни мало!

Улыбнувшись и тут же увидев себя со стороны — улыбка получилась вымученной и искусственной, — Алена снова нахмурилась и, не говоря ни слова, принялась с яростью шинковать вилок капусты. Сочные, свежие листья хрустели под ножом, превращаясь в ровные и длинные светло-зеленые полоски, одна к одной, и Алена постепенно успокаивалась. С ней часто случалось, что вот в таком монотонном и незначительном в общем-то занятии она находила для себя выход из тупика. Мысли хоть и не уходили совсем, но отступали, покрывались пеленой тумана, и она продолжала резать капусту, стараясь так, словно видела в этом свое предназначение на земле.

День этот тянулся, казалось, целую вечность. Кухонные хлопоты отвлекали, но вместе с тем в присутствии Марины Алена продолжала чувствовать себя неуютно, словно находясь под прицелом ее пристальных, всевидящих глаз. «Старая дева!» — подумала она раздраженно, но тут же одернула себя: кто дал ей право быть такой жестокой? Можно ли винить человека в том, что жизнь его не сложилась? Ведь это — почти то же самое, что обвинять калеку в его физическом уродстве… Если женщина не сумела создать собственную семью, это еще совсем не означает, что она неполноценна. Кто знает, сколько страдала Марина от того, что одинока, что, уже почти достигнув сорока лет, продолжает жить с родителями, что не родила и, наверное, уже и не мечтает о том, чтобы родить ребенка — собственного, своего ребенка, испытать самую главную, ни с чем не сравнимую радость?

— Марина… — Алена подняла глаза и, как обычно, задала вопрос, который и сама не ожидала от себя услышать: — А почему ты не вышла замуж?

Некоторое время в кухне стояла полная тишина — казалось, что каждая из двух присутствующих женщин даже перестала дышать, а потом Марина ответила спокойным и ровным голосом:

— Не взял никто, вот и не вышла. — И, словно ничего не произошло, продолжила снимать пену, вспучившуюся на краю огромной кастрюли.

— И ты никогда… Ты никогда никого не любила? — Алена прошептала это одними губами и удивилась тому, что Марина все-таки расслышала ее вопрос. Расслышала и ответила на него — все так же ровно и спокойно, казалось, абсолютно равнодушно:

— Любить нельзя. Людей — нельзя. Можно любить растения, цветы. Животных… Собак, кошек, скотину можно любить. Детей… А людей — нельзя. Нельзя любить людей, Алена. Хватит уже капусту резать, не на свадьбу же. И так полный таз.

Привычным движением сильных и огрубевших от труда рук она насыпала в таз пригоршню соли и принялась перетирать капусту между пальцев, выдавливая сок. Алена молчала — казалось, впервые за те два года, что она жила в одном доме с этой женщиной, ей захотелось рассмотреть ее поближе, понять, что это за человек. Темные, тонкие, в то же время очень густые брови изгибались, словно две ветки, на ее бледном лице, светло-карие глаза казались почти желтыми на фоне черных и длинных ресниц. Марина была красивой — пожалуй, даже теперь, когда юность осталась далеко позади, с этой женщиной мало кто мог сравниться. В ее глубоком, всегда пристальном и прямом взгляде чувствовался какой-то магнетизм — Алена и раньше очень часто ловила себя на мысли о том, что, встретившись взглядом с Мариной, она быстрее хочет отвести, опустить глаза, как будто где-то в самой глубине души начинала чувствовать вину перед этой женщиной. Но в чем она могла быть перед ней виновата? В чем они обе могут быть виноваты друг перед другом — разве только в том, что обе несчастны, каждая — по-своему… Странно, до этого дня Алена никогда не задумывалась о том, что Марина может быть несчастной. А та, в свою очередь, наверняка завидовала ей, Алене, считала, что она должна быть счастлива, потому что у нее есть муж… Но откуда эти слова?

Алена раздумывала — стоит или не стоит спрашивать Марину о том, что подтолкнуло ее вынести столь строгий приговор тому единственному чувству, которое, как считала и продолжала, несмотря ни на что, считать Алена, является для человека единственным смыслом жизни? Что жизнь без любви — пустые дни, кастрюли и сковородки, хлопоты, день без солнца, ночь без луны и звезд… Разве можно жить без любви и разве можно представить себя несчастливой, если у тебя есть главное — любовь? Даже Мила, которая так мучилась из-за своей любви, порой казалась Алене самым счастливым человеком на земле. Что же могло так перевернуть естественные для каждого человека представления о жизни в душе этой строгой и молчаливой женщины?

Алена так и не решилась ее об этом спросить, почувствовав, что та не желает этого разговора. День прошел как в тумане — Алена больше не произнесла ни с кем ни слова, не пошла больше на родник за водой, сославшись на боли в пояснице. Вечером молча легла в постель, глянула на часы — была уже почти полночь, а это значило, что ее муж сегодня в очередной раз взял «выходной». Долгое время она ворочалась без сна, а потом, едва задремала, вздрогнула, проснулась, совершенно отчетливо в ночной тишине услышав удар о стекло. Замерев, почти не дыша, она прислушалась — но за окном было тихо, и она снова склонила голову на подушку, как вдруг в оконное стекло снова кто-то бросил маленький камушек.

Спустив ноги на пол, она содрогнулась — деревянный пол, не покрытый ковром, был просто ледяным, и она поспешила надеть на ноги теплые и мягкие тапочки с меховой опушкой — подарок Лили, память о ней. Не зажигая света, она медленно подошла к окну, слегка отодвинула штору и принялась всматриваться в ночную темноту. Тусклый свет фонаря, прикрепленного к входной двери, освещал крошечное пространство, прямоугольную площадку возле дома — крыльцо, дворовую обувь, стоящую ровненьким рядком возле порога, ветки ореха, краешек лавочки, на которой когда-то они сидели вдвоем с Лилей, — больше ничего. Все остальное казалось тугим и плотным сгустком темноты, и только на небе вопреки всему светили звезды. Алена медленно отошла от окна, снова опустилась в уже успевшую остыть постель, посмотрела на часы — половина второго. Скоро вставать… Зажмурив глаза, она попыталась мысленно представить себе маятник часов, который двигался из стороны в сторону — медленно и монотонно, и больше ни о чем не думать. Это был старый и испытанный способ заснуть. Алена прочитала о нем еще давно в каком-то журнале и с тех пор часто заставляла себя представлять эти часы, со временем поняв, что она их по-настоящему ненавидит. Ненавидит этот маятник, живущий в ее воображении и равнодушно отсчитывающий и уносящий с собой драгоценные минуты ее жизни… Но только на этот раз у нее ничего не получилось. Маятник то и дело исчезал, мысли снова и снова возвращались к тому, что случилось с ней утром на роднике, к тем словам, которые произнесла Марина. Решительно и зло поднявшись с кровати, Алена накинула поверх ночной рубашки халат, снова надела тапочки и, бесшумно затворив за собой дверь, спустилась во двор.

Здесь стояла тишина. Луна скудно освещала небо тонким и узким полумесяцем. «Точно как у меня на цепочке», — невольно подумала она и, наклонив голову, зажала в холодной ладони маленький кусочек золота. Снова, в сотый уже раз, перед ее глазами возникло бледное лицо, черные глаза, в которых искрились лукавая усмешка и удивление: «Откуда у тебя такое странное имя?..» И уже секундой раньше — прежде, чем это произошло, — она внезапно ощутила, что он рядом, что он находится в двух шагах от нее и что сейчас она его увидит. Подчиняясь невольному, подсознательному порыву, она решительно ступила в темноту, туда, куда не проникал свет фонаря, зажмурила глаза, почувствовав, как леденящий душу страх сковывает ее движения, сделала еще пару шагов вперед и остановилась. И в следующую секунду услышала тихий шепот:

— Жасмин…

В ту первую ночь они почти не разговаривали. Казалось, что слова и не нужны — и так с самого первого мгновения их встречи все было понятно. Алена, ощутив его присутствие в темноте ночи, уже знала наперед, что будет дальше. Может быть, не совсем отчетливо, но она все же представляла себе, что именно в эту ночь, совсем скоро, произойдет то, чего она так ждала, так хотела и к чему подсознательно стремилась все эти годы: она наконец узнает, что такое любовь. Протянув в темноту холодную ладонь, она тут же, не вздрогнув, ощутила его прикосновение и почувствовала, как сердце внезапно словно упало куда-то, провалилось в бездну, такую же темную, как эта ночь. Его ладонь, как и в первый раз, была теплой, и постепенно это тепло волной разлилось по всему ее телу. Ей было трудно дышать, а сердце билось в тишине так громко и сильно, что казалось, сейчас выскочит из груди. Напряженно вглядываясь в темноту, она разглядела наконец его лицо, глаза и губы и, уже не отдавая себе отчета в том, что делает, потянулась к этим губам. Их первый поцелуй, который длился целую вечность, перевернул всю ее жизнь. Дальше все происходило словно во сне — она помнила только его губы, горячие, которые заставляли ее дрожать и полностью парализовывали ее волю и сознание. Ночь, мудрая союзница, покровительница тайн, сгущала темноту, словно вступив с ними в тайный заговор — ни звезд, ни узкой луны уже не было на небе, когда их тела впервые сплелись воедино.

Вернувшись домой, Алена легла в холодную постель и долго без сна лежала, глядя в одну точку — туда, где первые робкие лучи раннего летнего рассвета уже начинали пробиваться сквозь тугой пласт темноты. Небо постепенно алело, красная полоса становилась все шире, чернота синела, и вдруг солнце как-то совершенно внезапно показалось на небе ровным оранжевым шаром, повисло над горизонтом, облив красным глянцем далекие горные вершины. Алена смотрела и не могла поверить в то, что произошло с ней несколько минут назад. Несколько раз она зажмуривала глаза, даже хотела себя ущипнуть, для того чтобы убедиться в том, что все это не сон. Разве могло такое произойти с ней? Совершенно внезапно, во дворе дома, где живет с мужем… Но ни стыда, ни раскаяния она не чувствовала — душа ее томилась только ожиданием следующей ночи.

Так начался их головокружительный роман.

— Как ты нашел меня? — спустя некоторое время после той памятной ночи, смеясь, уже привычно утыкаясь носом в теплую щеку Максима и прикрывая влажные от счастья глаза, спрашивала Алена. — Тогда, в ту ночь, откуда ты узнал?..

— Я же следил за тобой, провожал до дома, когда ты уходила с родника. Помнишь, в то утро…

— Помню, — отвечала она, — конечно, помню… А потом? Что было потом?

— Потом? — Он улыбался, целуя ее гладкую макушку. — Потом я долго не мог понять, что же со мной случилось, почему я вообще иду за тобой, чего мне нужно… А потом, ночью, меня ноги сами к тебе привели. Так что я не виноват.

— Ты не виноват, — снова улыбалась она, — но если бы не твои ноги…

— Я бы все равно пришел. Я не мог не прийти — просто это накатило как-то вдруг, сразу, и трудно было разобраться, трудно поверить в то, что эта встреча — не обычная, не такая, как все, что это — единственная, та самая единственная встреча, которая бывает в жизни каждого человека всего лишь один раз.

— Не каждого, — поправила Алена, — некоторые люди ждут этой встречи годами, ждут целую жизнь, но так и умирают, не дождавшись. Ну, расскажи мне, что было потом!

— Алена. — Максим улыбался, глядя на нее, а она чувствовала себя маленькой девочкой, ей было так спокойно лежать на его груди, вдыхать его запах, изредка лениво прикасаясь уставшими от поцелуев губами к коже, чувствуя, как душа томится от счастья. — Алена, — повторил он, — ты как маленькая. Я тебе сто раз уже все это рассказывал, да ты и сама знаешь…

— Расскажи, — снова попросила она, — знаешь, Максим, я люблю сказки. Принцесса Жасмин — разве я тебе не говорила? — это сказочная принцесса, которая жила в одной детской книжке и о которой я всю жизнь мечтала. Расскажи, прошу тебя, любимый.

Они лежали на сене в одном из заброшенных сараев неподалеку от самого края села — люди здесь бывали только в пору сенокоса, — а потому оба чувствовали себя в полной безопасности. Абсолютно обнаженные, их тела белели светлым пятном на желтом фоне пахучего сена. Настойчивые утренние лучи пробивались сквозь узкие щели, заставляя их щурить глаза. Сплетенные, словно одно целое, они говорили неслышно, тихим шепотом, каждый раз касаясь друг друга губами. Почти три часа, прошедшие с того времени, как Алена оказалась здесь, пролетели словно минута. Сомкнув веки и снова тихонько поцеловав Максима в грудь, она подтянула ноги, свернулась клубком и приготовилась слушать.

— Давным-давно, далеко-далеко отсюда — в стране, где совсем нет гор и моря… Послушай, Алена, ведь это и в самом деле удивительно и странно — то, что мы с тобой встретились? Ведь мы родились за тысячу километров друг от друга…

— Правда, Максим. Но, наверное, это должно было случиться. — Она снова улыбнулась и, слегка коснувшись губами его щеки, еще крепче прижалась к нему. Она и сама в последнее время часто об этом думала — надо же было такому случиться, что они встретили друг друга!

Максим родился в другом конце России, в провинциальном городе, и, конечно же, понятия не имел о том, что когда-то судьба занесет его в самые отдаленные горные уголки Ставрополья, на границу России и Дагестана. Просто с самого раннего детства он увлекался историей. Еще не пошел в школу, а уже знал почти все об истории Древнего Египта, о мумиях, пещерах и пирамидах, в которых бродили ожившие фараоны; знал едва ли не наизусть все мифы Древней Греции, мог с точностью воспроизвести на бумаге расположение войск Наполеона во время войны двенадцатого года. В его семье никто с историей связан не был — обычная семья, мать работала воспитательницей в детском саду, отец — инженером на заводе. Отец Максима рано умер — сыну едва исполнилось четыре года, когда папа «уехал в командировку». Сердце — как потом, гораздо позже, узнал ошеломленный не столько чувством потери, сколько самим фактом обмана Максим. Ему казалось, что мать должна была, просто обязана объяснить, что папа больше никогда не вернется. Он ждал отца больше двух лет, ни на один день не забывая его черных лучистых глаз и тихого теплого смеха. А мать втайне надеялась, что сын забудет, плакала ночами в подушку и говорила, что у нее просто очень сильно болит голова, когда маленький Максим внезапно появлялся в ее опустевшей спальне посреди ночи.

— Ничего, мама, вот папа вернется, и голова у тебя болеть не будет. Правда не будет.

Мать обнимала сына, из последних сил сдерживая стон, в сотый раз проклиная себя за то, что заставила его надеяться. В одну из таких ночей она и не выдержала, обрушив на шестилетнего сына правду, больше не скрывая ничего, — и сама поразилась той перемене, которая с ним произошла. С того дня он будто повзрослел на десять лет — внешне не изменился, но глаза стали такими не по-детски серьезными, что порой ей становилось страшно. Она долго не могла простить себе этого обмана, успокаиваясь тем, что хотела как лучше, что то была ложь во спасение. Но сын после удара достаточно быстро пришел в себя. Несколько дней Максим ходил замкнутый, неразговорчивый, вечно о чем-то думал и ни разу не заплакал. А потом, видимо, что-то решив для себя, постепенно стал прежним, почти таким же, как и раньше, и только грусть в черных глазах долго не проходила, не уступала отвоеванное место детской радости — очень долго. Но и это прошло. Со временем Максим привык к тому, что он в доме единственный мужчина, пытался как мог показать себя хозяином, взять на себя какие-то заботы, но мать даже смотреть без слез не могла на то, как он, бывало, пытается починить кран или заменить перегоревшую лампочку на кухне. После смерти мужа она сделала сына единственным смыслом своей жизни, по-прежнему ограждая от малейших тревог и волнений, так и не сумев простить себе той травмы, которую нанесла ему обманом. Максим учился неровно, получал то пятерки, то единицы, но все это продолжалось только до тех пор, пока у него не начались уроки истории. С этого дня посыпались стабильные тройки по всем предметам, кроме Ее Величества, как называл историю сам Максим. В библиотеке он просиживал часами, а ночью мать часто заставала его в постели с фонариком в руках, которым он освещал все те же книжки про египетских фараонов. Ему было абсолютно наплевать на то, что он понятия не имеет ни об одном из законов физики и с превеликим трудом может назвать хотя бы две геометрических теоремы, не говоря уже о том, чтобы попытаться доказать хоть одну из них. Но со временем все изменилось. Мать долго не могла понять, почему сын внезапно стал так серьезно относиться к урокам. Постепенно выровнялись оценки по литературе, перестала хромать математика и иностранный. Ее поражала эта перемена, а главное, удивляло то, что сын, которого она так страстно опекает, строит свою жизнь абсолютно вне всякой зависимости от воли матери. Чего только она не делала, как только она не наставляла его, чтобы он наконец взялся за учебу, — все было бесполезно! И вот теперь вдруг, совершенно внезапно, когда она уже махнула на все рукой, он сам начал учиться.

— Максим, — как-то спросила она двенадцатилетнего сына, — почему это ты вдруг начал учиться?

Вопрос был нелепым, а ответ ее просто поразил:

— Если я не буду хорошо учиться, то не смогу поступить в институт и заниматься тем, что люблю. Ведь для того, чтобы поступить в институт, надо хорошо учиться?

Она не ответила, только отошла к окну, закрыв лицо руками, пряча невольно выступившие на глазах слезы, поражаясь тому, насколько по-взрослому серьезным был его ответ. Она снова вспомнила мужа, точной копией которого был ее сын — не только внешностью, но и характером, — вздохнула и наконец успокоилась, поняв, что начиная с этого момента она может больше не тревожиться за своего единственного сына. Что он повзрослел — совершенно внезапно, забыв предупредить мать о том, что больше не желает оставаться ребенком.

Окончив школу, Максим совершенно твердо знал, что ему делать дальше. Он поступил в местный университет на отделение археологии — легко, без проблем, несмотря на скромный, но все-таки конкурс. А спустя шесть лет, будучи уже аспирантом, приехал в составе исследовательской экспедиции в далекое горное селение, на месте которого когда-то, тысячи лет тому назад, стоял древний город.

Старый заброшенный сарай был не единственным местом их встреч. Первые несколько дней они, не в силах утолить жажду, не могли и думать ни о чем другом, кроме того, чтобы поскорее наступил момент, когда их тела снова станут единым целым. Порой Алена поражалась самой себе, своему самообладанию и даже некоторому безразличию, возникающему у нее при мысли о том, что кто-то узнает о ее встречах с Максимом. Ей даже некогда было об этом думать, потому что каждая минута жизни теперь была заполнена только мыслями о новой встрече. Она как будто второй раз родилась на свет и чувствовала это, а потому все остальное было для нее не важно. По ночам она практически не спала — на ее счастье, в доме все уже давно привыкли к тому, что она каждое утро уходила в горы, и ни у кого не возникало мысли о том, что ее утренние прогулки теперь стали начинаться на час, а то и на два часа раньше, а заканчиваться гораздо позже, чем обычно. До нее вообще никому не было дела, в доме все уже давно привыкли к тому, что невестка «странненькая». Проверять ее маршрут никто не собирался, а то, что глаза у нее с некоторых пор стали блестеть каким-то особенным блеском, никто и не заметил. Ее рассеянность была для всех привычной, все уже давно с ней смирились. Каждый в доме жил своими проблемами — Алла Васильевна и Марина были постоянно заняты хлопотами по дому, муж вообще уже давно жил своей собственной жизнью.

— Алена, а ты ведь… падшая женщина, так это у вас называется? — как-то спросил у нее Максим, задумчиво гладя по щеке.

— Падшая, — согласилась Алена, — у них это именно так и называется. Падшая, но счастливая. А счастье — это самое главное.

— Послушай, а что будет, если… — Он не решился продолжить фразу, смысл которой был и без того понятен.

— Никто ничего не узнает. Ну а если узнают… Не знаю, наверное, из дома выгонят, — равнодушно предположила она.

— Муж у тебя ревнивый?

— Был когда-то, — уклончиво ответила она, не желая вспоминать кошмар первых месяцев своей супружеской жизни, — а теперь, мне кажется, ему все равно… Да что это ты об этом?

— Странные у вас обычаи, — задумчиво произнес Максим. — Вроде с виду — обычная деревня, а судя по твоим рассказам — каменный век.

Она подняла на него глаза, в которых затаилось столько нерастраченной нежности, что ему больше не захотелось ее ни о чем спрашивать. Какое-то время они просто лежали молча рядом, наконец он поднялся, протянул руку и тихо произнес:

— Тебе пора.

— Нет, Максим… Пожалуйста! Я не хочу уходить, не могу.

— Уже почти восемь часов. Я же о тебе беспокоюсь.

— Не нужно обо мне беспокоиться, — возразила она, — я же сказала, что мне все равно. Даже если они что-то узнают… Мне все равно.

— Тебе так кажется. Сама же рассказывала, да и я уже успел убедиться, насколько здесь все запущено, — его голос был мягким, но настойчивым, — иди домой, Алена.

А она лежала без движения и чувствовала, что внутри ее растет какое-то новое чувство — совершенно отчетливо она вдруг осознала, что она не просто не боится того, что ее постыдная тайна будет раскрыта, она хочет этого! С самого первого дня, с самых первых минут их встречи подсознательно она стремилась к тому, чтобы наконец сбросить с плеч это тяжкое бремя, обнажить душу, пройти через все, что угодно, — через унижения, через наказания, через боль, пусть даже физическую боль, — пройти и наконец обрести себя. Эта мысль настолько сильно потрясла ее, что на некоторое время она полностью отключилась от происходящего и совсем перестала слышать то, что говорил ей Максим.

— Алена… Да ты меня не слышишь, — произнес он с легкой обидой в голосе.

— Не слышу и не хочу слышать. Максим, — она приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза так, словно хотела полностью в них раствориться, — я хочу остаться с тобой. Я не хочу идти домой, понимаешь? Я люблю тебя…

Он снова опустился на пахучее сено, стал возле нее на колени, легонько приподнял за подбородок:

— Я тоже тебя люблю. Но я не хочу причинять тебе страдания.

— Тогда не причиняй их. Позволь мне… Просто позволь мне остаться с тобой, и все.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Но почему?

Ее глаза округлились, и она внезапно осознала, что уже давно в глубине души у нее зрела тревога — тревога о том, что же будет с ними дальше. Археологическая экспедиция, в составе которой Максим приехал в селение, не могла длиться вечно — а это значило, что настанет день, когда ему придется уехать. Ему придется уехать — а что же будет с ней? Со дня их первой встречи она ни разу не задавала себе этого вопроса, изо дня в день наслаждаясь своим новым чувством, упиваясь счастьем, и совсем не думала о будущем. По крайней мере ей так казалось. Но теперь она совершенно отчетливо осознала то, что эти мысли жили в ней с того самого момента, когда она протянула руку в темноту, уже зная, что ее ожидает.

— Максим, скажи, что будет с нами дальше?

Он не дал ей договорить, закрыв рот поцелуем. Она расслабилась, потому что не могла не ответить, но тревога все равно не отпускала. Он почувствовал ее внутреннее напряжение и отстранился.

— Знаешь, Алена, я очень много думал об этом.

— Скажи, мы ведь… мы ведь не расстанемся? Мы ведь всегда будем вместе?

Ее губы дрожали, а темные глаза наполнились слезами, которые тут же заструились по холодным щекам, и он снова прижал ее к себе, крепко-крепко, так, что ей стало трудно дышать, и прошептал:

— Я люблю тебя. И мы всегда будем вместе. Мы никогда не расстанемся. Никогда.

В то утро она вернулась домой намного позже, чем обычно. Руслан, уже успевший позавтракать, ушел на работу. Марина привычно хлопотала на кухне, мальчишки ушли в школу, мама Алла Васильевна с больной головой лежала у себя в комнате. Тихо, невесомо, словно тень, Алена проскользнула на кухню.

— Доброе утро, — поздоровалась она с Мариной и впервые за долгое время почему-то ощутила чувство вины.

— Кому доброе, кому не доброе, — хмуро ответила та, — ты что-то сегодня совсем загулялась. Смотри, невестка, сама знаешь…

Марина многозначительно оборвала фразу.

— Ты это о чем? — Голос у нее предательски дрогнул, и она впервые ощутила, как сжалось внутри сердце от леденящего душу страха.

— Сама знаешь, — уклончиво ответила Марина, продолжая, словно автомат, раскатывать тонкий пласт теста на столе.

— Не знаю, — произнесла Алена, на этот раз сумев не проявить признаков волнения.

— Не знаешь? — переспросила Марина и вдруг — Алена первый раз в жизни видела ее такой — отшвырнула от себя скалку, смяла тесто в один комок. Деревянная скалка, с шумом ударившись о стену, отскочила вниз и покатилась по полу, оставляя за собой мутный, едва различимый белый след.

Алена подняла глаза и увидела напротив себя совершенно другого человека. Лицо Марины было белым как полотно, глаза, казалось, провалились куда-то внутрь, в самую глубину лица, затаив в себе такую муку, такую боль и страх, что становилось жутко; брови превратились в одну сплошную линию. Алена стояла, словно окаменев, не в силах произнести ни слова — но Марина, казалось, и не ждала уже от нее ответа. Медленно, словно наугад, опустившись на табуретку, она отвела взгляд куда-то вдаль, в пустое пространство, и начала говорить — монотонным тихим голосом, который наводил ужас.

— Ты вот спрашивала как-то, почему я не вышла замуж. Я тебе ответила и думала, что ты меня поняла. А ты, оказывается, ничего не поняла. Ничего не поняла. Знаешь… Когда-то давно, мне тогда было девятнадцать, я любила одного человека. Любила, хотя теперь это кажется мне невозможным и глупым. Но тогда я все воспринимала совсем по-иному. Он был старше меня на пять лет, мы знали друг друга еще со школы. Ты ведь знаешь, Алена, наши законы. Девушка должна выйти замуж честной — так было всегда, и горе той, которая решится переступить черту. Горе и вечное проклятие. Мы встречались почти два года — естественно, втайне ото всех, и я никогда, ни разу за все это время не позволила себе ничего лишнего. Он меня даже ни разу не поцеловал. Потом он ушел в армию, мы писали друг другу письма, я ждала его, целыми днями о нем думала. Знала бы ты, как я была счастлива, когда он вернулся! Мы уже собирались пожениться, уже день свадьбы наметили, и тут я потеряла голову — рассудила, что не имеет большого значения, когда наступит моя первая брачная ночь. Нам обоим так хотелось ее приблизить… А на следующее утро он пришел ко мне и сказал, что свадьбы не будет. Больше я его никогда не видела.

— Он… он встретил другую? — Алена, ошеломленная этим рассказом, просто не могла поверить в то, что услышала.

— Не знаю. Может, и встретил. Но мне сказал, что никогда не женится на женщине, которая отдала свою невинность до свадьбы.

— Но ты же… Ты же ему ее и отдала?!

— Для него это не имело значения. Он сказал, что если я на это решилась, если это было для меня так легко, значит, я такая.

— Какая — такая? — Алена почувствовала, как в горле зарождается тугой комок, и сглотнула, так и не договорив.

— Сама знаешь, — неохотно ответила Марина и, вздохнув, сложила руки на коленях. — А вскоре после этого он уехал куда-то на Север, там потом женился. А я осталась.

— Не может быть… Этого не может быть, Марина! Это ведь глупость, это полный бред!

— Это — традиции, Алена, — возразила Марина, — мы родились здесь, а значит, мы обязаны жить по этим законам.

— По каким законам? Да ты что, Марина! Ты посмотри, за окном двадцать первый век, а мы чуть ли не в парандже ходим! Мы живем в горах, но мы же русские люди! Это только мусульмане так относятся к женщинам! А мы — как отдельная, ни с чем не связанная планета, которая вращается сама по себе и живет по собственным законам. Да ты посмотри, как другие живут — не за границей, даже не в Москве, а в том же Ставрополе, в Кисловодске?! И только мы одни мучаемся в плену этих дурацких, никому не нужных пережитков прошлого! Разве… Разве это справедливо, разве это нормально? — Алена буквально задыхалась от возмущения, она не могла поверить в то, что Марина говорит искренне.

— Зря ты со мной споришь, невестка, — спокойно ответила та, — я очень много об этом думала. Ты просто не представляешь, сколько лет… сколько лет я думала точно так же, как ты. Но ты ошибаешься. Наши законы по-настоящему справедливы. Они сохраняют чистоту, они сохраняют семью, оберегают от разврата, от душевных травм…

— От душевных травм? Это тебя-то они оберегли от душевных травм? — Алена вскочила с табуретки. Ей хотелось кричать, бить посуду, топать ногами. — Тебя?

— Я их нарушила, — спокойно возразила Марина, — нарушила и поплатилась за это. Не нужно нарушать законы.

— Ты… — задыхалась Алена, — ты сумасшедшая. Ты не женщина. Женщина не может так рассуждать.

— Все так живут. Моя мать так жила, твоя мать так жила, наши деды и прадеды…

— Да откуда ты можешь это знать! И потом — кто тебе сказал, что они были счастливы? Что они любили?..

— Нельзя любить, Алена. Я тебе уже говорила.

Марина абсолютно равнодушно смотрела в пространство.

— Мне жаль тебя, Марина. — Алена снова опустилась на табуретку, внезапно почувствовав, что успокаивается. — Жаль. Однажды испытав боль, ты всю оставшуюся жизнь прожила в страхе ожидания новой боли. Вот и все. Ты цепляешься за эти глупые традиции, как утопающий хватается за соломинку. Ты просто боишься жизни. Ты живешь на кухне, как растение, катаешь это чертово тесто, заворачиваешь голубцы, часами драишь посуду в ледяной воде…

— Не смей! — Марина поднялась, и Алена, взглянув на нее, поразилась перемене в ее взгляде. Теперь в нем не было и капли равнодушия. Глаза горели, и огонь, светившийся в их черной глубине, показался Алене каким-то недобрым. — Не смей так говорить. Ты просто глупая курица, если веришь во все эти сказки про любовь.

— Это не сказки, Марина. — Алена чувствовала, что ее куда-то несет, но не могла остановиться, не могла не возразить Марине, не простила бы себе этого молчания. — Это не сказки, и ты никогда не сможешь…

— Ошибаешься, — перебила вдруг ее ледяным голосом Марина, — ошибаешься, что не смогу. Мне просто руки марать не хочется о такую дрянь, как ты. Я думала, ты одумаешься, нагуляешься, перестанешь семью позорить, жалела тебя, глупую…

— Ты о чем? — выдавила Алена, инстинктивно сжав побелевшие пальцы.

— Побледнела, — усмехнулась Марина, — значит, боишься…

— О чем? — снова повторила Алена, опасаясь и в то же время мучительно желая услышать ответ на свой вопрос, И она его услышала.

— О той ночи во дворе. Я ведь все видела, как ты под ним изгибалась… Шлюха.

Поднявшись, она протянула руку, взяла скалку, сполоснула ее водой, обтерла сухим полотенцем и снова принялась раскатывать тесто — как будто ничего не случилось. Алена стояла, словно пораженная громом, не зная, куда деть глаза, что говорить. Сначала ей захотелось убежать, скрыться с глаз той, которая оказалась свидетельницей ее позора. Но ноги были ватными, не слушались, она даже пошевелиться не могла — настолько внезапным оказалось для нее признание Марины.

— Так ты знала?.. Знала и молчала… Марина! Пожалуйста, не молчи… — Алена робко протянула руки вперед, но та словно и не заметила ее движения, полностью сосредоточившись на работе. — Марина! — снова позвала она. — Пожалуйста!

— Мне нечего тебе сказать, — наконец после долгого молчания произнесла она, — мне только жаль тебя. Тебя и своего брата. Давно пора тебя выгнать, а ему другую жену найти.

— Так что же ты… Что же ты до сих пор не выгнала? Выгони, хоть сейчас, ну?

— И не проси, — усмехнулась Марина, — не дождешься.

В ту же секунду Алена разрыдалась, поняв, что более страшного приговора она не могла услышать. Но вместе с тем в душе зародилось новое чувство — чувство ответственности за свою судьбу. Марина неоднозначно дала ей понять, что та сама подписала себе смертный приговор — а потому ей ничего другого больше и не оставалось, кроме как действовать. Действовать без оглядки на прошлое, потому что иначе она никогда не сумеет вырваться из этого ада. А помощи ждать ни от кого не придется. Она долго рыдала, склонившись на угол стола, а когда выплакала все слезы, почувствовала наконец облегчение.

— Что ж… Спасибо тебе, Марина, — произнесла она равнодушно и вышла из кухни.

Ночью Алена совсем не спала, ходила по темной комнате как привидение, не задумываясь о том, что может разбудить мужа, — но тот, вернувшись поздно сильно пьяный, понятия не имел, что происходит с женой. Он храпел, отвернувшись к стене, а Алена и не слышала этих звуков, которые порой так сильно ее раздражали, мучительно и напряженно всматриваясь в даль, туда, где должны были показаться первые лучи солнца. Иногда ей казалось, что часы остановились — несколько раз она подходила к ним вплотную, прикладывая ухо к самому циферблату и убеждаясь, что они все-таки идут. Стрелки двигались ужасающе медленно, и ей казалось, что она начинает сходить с ума, когда, закрывая глаза, заставляя себя не смотреть на часы, считала шаги и только после очередной их тысячи разрешала себе убедиться в том, что прошло еще двадцать минут. Еще не было пяти, когда она, не выдержав, стремительно сбежала вниз по ступенькам и, не оглядываясь, как обычно, не заботясь о том, что кому-то станет известен ее маршрут, помчалась туда, где, как оказалось, уже ждал ее Максим.

Каждое утро они встречались так, будто не виделись сто лет — судорожными, резкими движениями срывая друг с друга одежду, не отрывая друг от друга горячих губ. И только потом, обессиленные, лежа на пахучей, чуть влажной траве, шепотом рассказывали друг другу все то, что накопилось в душе за сутки разлуки.

— Я так больше не могу. Я слишком сильно люблю тебя, я больше не могу без тебя жить — ни дня, ни минуты…

Он не дал ей договорить, снова, сначала медленно и даже как будто лениво, но потом все настойчивее покрывая тело поцелуями. И она отвечала — тоже сперва робко, с каждой секундой все более страстно.

— Скажи, что ты меня любишь.

— Я люблю тебя.

— Скажи, что мы всегда будем вместе.

— Мы всегда будем вместе. Это правда, Алена… Знаешь, я вчера весь вечер об этом думал. Ты… ты уедешь со мной?

Услышав эти слова, она едва не задохнулась от счастья. То, что было потом, невозможно передать словами — оба они напоминали маленьких детей, которые в своем восторге так часто показывают взрослым, что такое настоящая, искренняя радость.

— Я украду тебя, — шептал Максим, — увезу ночью из дома…

— Глупый, не надо… Я и сама могу уйти. Когда ты уезжаешь?

— Мы, — поправил он, — мы уезжаем. На следующей неделе, во вторник.

— Пять дней… — Ее сердце сжалось, но не от страха, а от тоски. Эти пять дней теперь показались ей протяженностью в пять лет. — Странно, — задумчиво произнесла она. — Максим, ведь правда странно? Если бы ты уезжал через пять дней один, эти пять дней показались бы мне ничтожно малым сроком, а теперь мне кажется, я не доживу, не дождусь…

— Мне тоже так кажется, — ответил он, — наверное, так и должно быть. Но послушай, Алена, ты… ты уверена?

— В чем? — Она и в самом деле не могла сразу понять, о чем он говорит.

— В том, что решишься… Что хочешь уехать со мной?

Прозвучавший вопрос показался ей настолько нелепым, что она едва не рассмеялась.

— Это — единственное, чего я хочу. А разве ты… Разве ты не чувствуешь то же самое?

— Мне проще, — серьезно глядя ей в глаза, возразил он, — мне намного проще, чем тебе. Мне не нужно разрывать связи со своим прошлым…

— Я его ненавижу! Ненавижу свое прошлое. Я им совсем не дорожу!

— Но ведь у тебя есть родители, — снова возразил он, — у тебя…

— Максим, — серьезно и строго глядя ему в глаза, тихо произнесла она, — я люблю тебя. Слышишь, люблю. Я знаю это и не сомневаюсь в этом ни минуты. Все, что мне нужно, — это ты. Все остальное не имеет никакого значения. Мое место — там, где ты. Я просто не смогу без тебя жить.

Оставшееся время они строили планы.

— У меня нет своей квартиры, мы будем жить с моей мамой. Увидишь, ты ей понравишься. Она у меня замечательная, она меня очень любит, она обязательно полюбит и тебя.

— Какая она?

— Она… она красивая, добрая. У нее длинные светлые волосы, она любит готовить яблочный пирог и вареники с картошкой. Ты просто не представляешь, какие вкусные… У нас будет своя комната. В нашей квартире две комнаты, мы будем жить в той, в которой раньше была спальня родителей. А потом, когда у нас появится малыш…

Максим долго рассказывал ей о своем детстве. Рассказывал про двор, где прошло его детство, где он гонял мяч вместе с дворовыми мальчишками до тех пор, пока не научился читать. О том, как в первый раз в жизни увидел картинку в старой потрепанной книжке — там было изображено величественное, таинственное и вместе с тем магически притягательное здание пирамиды Хеопса. Едва научившись читать, Максим прочел эту книгу, а за ней — десятки других. Об этом он мог разговаривать часами, и Алена всегда внимательно, с интересом слушала его. Иногда, когда Максим, увлеченно описывая какой-нибудь археологический экспонат, смотрел вдаль, куда-то в пространство, она пугалась при мысли о том, что, кроме нее, в жизни он любит еще что-то. Чувство ревности у нее возникало достаточно часто, но потом, в минуты близости, оно полностью исчезало, испарялось без следа, не оставляя ни капли тревоги. Его внутренний мир постепенно, день за днем, становился и ее миром, вытесняя мир сказочных принцесс — такой далекий и почти совсем забытый.

— У древних египтян были совершенно особенные могилы. Это были даже не могилы, а настоящие дома, дворцы дня мертвых, — рассказывал Максим, слегка касаясь губами мочки ее уха, отчего по спине у нее пробегали мурашки.

Он рассказывал настолько увлеченно и интересно, что через некоторое время она уже видела себя в Древнем Египте, одиноко бредущей посреди древних развалин, спускающейся в усыпальницу древнего фараона…

— Алена!..

Она вздрогнула, очнувшись.

— Ты, кажется, заснула…

— Задремала, — улыбаясь, ответила она, — извини. Мне приснился Пиопи Второй. Он шел следом за мной по какой-то пустыне, а потом мы вместе спустились в его гробницу — в ту гробницу, где он был похоронен…

— Тебе было страшно? — улыбаясь, спросил он, легонько поглаживая ее по лицу, словно пытаясь стереть розовый след с помятой щеки.

— Ну что ты, совсем не страшно… Он был очень добрый и милый. Максим, неужели это правда?

— Правда, — он сразу понял, о чем она говорит, — и это лучше, чем сон.

Оставшиеся пять дней протекали как в бреду. Два дня они не виделись — Максим не возвращался с раскопок, а Алена томилась в ожидании. Решившись на то, чтобы оставить семью, дом, оборвать связи со своим миром, открывшись новой жизни, она ни секунды не сомневалась в том, что права. После того, что она испытала, ей было просто невозможно представить себя живущей здесь. Все то, что окружало ее больше двадцати лет, что было привычной оболочкой существования, теперь казалось призраком, дымным и густым облаком, окутавшим ее жизнь и не пропускающим ни капли кислорода. Еще немного — и она, наверное, просто задохнулась бы в этом плену. Но иногда ей все-таки становилось страшно — при мысли о том, что что-то или, может быть, кто-то сможет ей помешать. Наедине с Мариной она не говорила почти ни одного слова, едва сдерживая биение сердца, — а вдруг она догадается, вдруг сумеет понять, что у нее на уме, и захочет остановить? Но потом, вздыхая, утешала себя, понимая, что удержать ее от этого шага не сможет никто и ничто. Даже если ее привяжут к кровати ремнями, прикуют цепями — она все равно вырвется и убежит.

Руслан по-прежнему ничего не замечал. В последние дни он даже как будто стал ласков с ней, но его прикосновения настолько сильно раздражали теперь Алену, что она не могла скрыть своих чувств. Больше всего на свете она боялась того, что муж потребует от нее выполнения супружеских обязанностей. Хотя в последнее время это случалось очень редко, а с того времени, как начались ее встречи с Максимом, — ни разу. Провести ночь в постели с мужем теперь показалось бы ей ужасным, вероломным предательством, подлостью, которую ничем оправдать невозможно. Именно из страха близости ей приходилось каждый вечер находить себе какие-то «неотложные» дела, дожидаясь на кухне, пока муж заснет, с волнением и тревогой прислушиваться по ночам к его дыханию, стараясь ни в коем случае, даже нечаянно, во сне, не прикоснуться к его телу, чтобы не возбудить в нем желания. Утро приносило облегчение, но вместе с тем именно по утрам, в те дни, пока отсутствовал Максим, ей приходилось очень тяжело. Его временное отсутствие она воспринимала как настоящую трагедию, утешая себя только одной мыслью — скоро, совсем скоро они будут вместе.

Марина молчала, но, казалось, смотрела на нее с подозрением.

— Что-то ты по утрам на прогулки ходить перестала. Одумалась, что ли? Или прошла любовь?

— Какая любовь? — Алена поднимала брови. — При чем здесь мои прогулки? А ты все видишь, все замечаешь… Не спится ведь, — вдруг добавила она со злостью и тут же почувствовала, как сжалось сердце от страха.

— Молись, — словно угадав ее состояние, ответила Марина, — чтобы никто не узнал.

Алена не могла найти слов, чтобы ответить, не могла и не хотела притворяться и врать, в то же время понимая, что правду сказать невозможно. Теперь, когда до ее освобождения из вынужденного плена оставалось так мало времени, ей нужно было быть осторожной — она понимала это, а потому всеми силами старалась сглаживать острые углы, как можно реже встречаться с Мариной. Единственное, чего ей было жаль, — так это мальчишек, сыновей умершей Лили. Она действительно сильно привязалась к ним, да и они считали Алену своей лучшей подругой, любили ее так, словно она заменяла им мать. На глаза наворачивались слезы, когда Алена думала о том, что ей придется оставить их. А те, в свою очередь, наверное, единственные во всем доме, смогли заметить, что с ней что-то происходит. Как-то вечером она сидела с Антошкой и разбирала сложную задачу по математике. Полностью сосредоточившись, нахмурив брови, он пытался понять, разобраться в нагромождении действий, и вдруг, совершенно внезапно, повернулся к ней лицом, поднял светло-карие круглые глаза и спросил:

— Алена, ты ведь всегда будешь с нами?

Горло сдавило — она не могла ни пошевелиться, ни произнести ни слова. Навернувшиеся на глаза предательские слезы, казалось, вот-вот брызнут из глаз ручьем, но в этот момент она, чудовищным усилием воли собрав все свои силы, смогла улыбнуться.

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, просто так.

— Давай дальше решать.

Она не смогла ответить ему ни «да», ни «нет». Сказать правду было невозможно, солгать — слишком жестоко. Его лицо долго стояло у нее перед глазами — ночью, ворочаясь с боку на бок и тщетно пытаясь воскресить в воображении пресловутый маятник, она снова и снова вспоминала этот вечер и удивлялась: как, откуда и почему вдруг возник у него этот вопрос? Каким образом в детском сознании могло появиться это предчувствие надвигающейся беды?..

С каждым днем, с каждым часом ей становилось все тяжелее. Она уже не могла держать себя в руках, не могла скрывать от окружающих того, что творится в ее душе. Иногда она ходила хмурая, почти не воспринимая окружающую действительность, полностью сосредоточившись на собственных мыслях — впрочем, подобное ее состояние было для всех привычным, а потому уже никого не удивляло. Но иногда, вспоминая Максима, она начинала светиться счастьем, забывая о том, что разорвать замкнутый круг будет не так-то просто. Впереди ее ждало счастье — так неужели она его не достойна?

Последние дни она почти полностью проводила с мальчишками. И даже такая долгожданная встреча с Максимом отошла внезапно на второй план — Алена просто не могла поступить иначе. Вместе с Антошкой и Алешей она ходила в горы. Ловила бабочек, собирала цветы, сушила их во дворе; мастерила бумажные кораблики и пускала их вниз по ручью, стояла «на воротах», когда они вдвоем играли против нее в футбол, и каждый вечер допоздна читала им детские сказки. Последнюю ночь она спала вместе с ними, примостившись на самом краешке дивана, — не спала, а просто лежала, слушая детское дыхание и сдерживая стон. Рано утром, очнувшись от забытья, она подошла к ним, накрыла одеялом, поцеловала в мягкие и теплые щеки. Антошка хмурился во сне, и она легонько провела ладонью по его лицу, успокоила, всеми силами попытавшись отогнать грусть. Не заходя в спальню, натянула с вечера еще приготовленное платье, расчесала волосы, стянула в тугой пучок на затылке, умыла лицо ледяной водой из умывальника… В доме было тихо — казалось, что он совсем пуст, что никто и не заметит того, что сегодня Алена не вернулась. В последний раз окинув отсутствующим взглядом пространство, в котором она существовала больше двух лет, она осторожно прикрыла за собой дверь и бросилась бежать не оглядываясь.

* * *

Она не взяла с собой ничего — ни одной вещи, даже запасного белья. Возможно, из затаившегося в глубине души чувства суеверия, возможно, потому, что ей не хотелось брать в свое будущее ни одной частицы прошлого. Только немного денег, из тех, что подарили ей в прошлом году на день рождения родители. Эти деньги лежали в ящике стола уже полтора года — Алена даже понятия не имела, на что может их потратить. Часть из них ушла на сладости и одежду детям, часть осталась, и вот теперь — пригодилась. Максим должен был ждать ее на обочине дороги, на окраине села, там, где стоял большой серый камень, — именно в этом месте они должны были сесть на попутную машину, чтобы доехать до города, а затем уже пересесть на поезд. На улице было еще темно, и Алена издалека напряженно вглядывалась в пространство, силясь разглядеть в сумраке утра знакомый силуэт. Максима еще не было, но это ее не удивило, потому что она, как обычно, не смогла справиться с нетерпением и пришла на условленное место несколько раньше.

Прислонившись к холодной поверхности серой глыбы, Алена всматривалась в даль, в серое небо, неровный горизонт. Где-то вдалеке пролетела большая птица, такая же серая, почти слившаяся с небом, шумно взмахнув крыльями, разрезав тревожным звуком спокойствие утренней тишины. Алена на минуту закрыла глаза и вдруг, удивившись, поняла, что видит маятник — тот самый, который так часто ждала по ночам как единственное и ненавистное спасение от ночных тревог и бессонницы. Внезапно ей снова стало страшно — она ощутила себя песчинкой, беспомощной даже перед самой слабой и безобидной волной, которая в силах унести ее с собой далеко-далеко, выкинуть на чужой, незнакомый берег, оторвав от того, что было привычным, сделав частицей вечного хаоса. Порыв холодного ветра заставил ее сжаться в комок, еще крепче зажмурить глаза. И снова — все тот же маятник. В голове зашумело — ей показалось, что она слышит его движение, устрашающее в своем спокойствии. Усилием воли она заставила себя открыть глаза и оглядеться по сторонам. Мимо проехала машина — Алена поняла, чем были вызваны ее слуховые галлюцинации. Маленький циферблат наручных часов показывал восемь минут седьмого, Максим задерживался… «Почему, — с обидой подумала она, — почему именно сегодня, именно в этот день…» Пытаясь сдержать дрожь в похолодевших руках, она медленно прошлась вдоль дороги, снова вернулась, потом прошла еще и еще раз… Солнце уже освещало половину неба темно-бордовым светом, когда она совершенно отчетливо поняла, что он не придет.

Первой ее мыслью было, что случилось несчастье. «С ним что-то случилось!» — подумала она, отгоняя прочь тут же всплывающие в сознании страшные мысли, убеждая себя, что она бы непременно почувствовала, если бы с ним случилось что-то непоправимое. Подобрав подол длинного платья, она бросилась бежать, изо всех сил стараясь не думать о том, что ее ждет впереди. Почему-то ей вспомнилась та ночь, когда она точно так же бежала по каменистой дороге из цеха, в котором работал Юрий, бежала к постели умирающей Лили и одновременно пытаясь убежать от самой себя, от страшных мыслей, от того, что увидела… Задыхаясь, она наконец остановилась и застыла в нерешительности у порога низкого каменного дома, в котором квартировали участники экспедиции. Окна светились приглушенным светом, и она, споткнувшись и больно ударившись плечом о выступ в стене, принялась изо всех сил стучать в дверь. Все, что было потом, напоминало сумбурное движение мыслей и слов в горячечном бреду. Шум за стеной, глаза напротив — незнакомые, удивленные и почему-то жалостливые глаза. Рука, протягивающая листок бумаги…

На бумаге было написано несколько слов. Почерк не показался ей знакомым — и это было неудивительно… Ведь она никогда в жизни не видела почерка Максима.

Буквы плясали перед глазами в каком-то диком, первобытном танце, раскачиваясь из стороны в сторону, то сливаясь в единое целое, то распадаясь на мелкие осколки, наваливаясь одна на другую и снова разбегаясь. Уродливо кривляясь, черные на белом, они то пропадали, то снова появлялись, внезапно увеличиваясь в размерах, превращаясь в свое гипертрофированное подобие. Каждая из них стремилась наскочить на другую, закрыть ее собой и тут же отступала, медленно таяла, ползла гадливой змеей куда-то вниз, стекала вязкой и отвратительной жидкостью и внезапно снова устремлялась вверх. Словно в кривых зеркалах, очертания каждой из них то вытягивались, то сжимались, продавливая белое пространство и выгибаясь вверх — в третье измерение, перечеркивая все законы тригонометрии. Каждая, словно живой организм, жадно и зло поглощала воздух, насыщаясь и превращая его в тягучую, вязкую жидкость, которую уже невозможно было вдохнуть в легкие… Внезапно некоторые, словно насмехаясь, выстраивались в ровный и четкий ряд — но сочетание их было настолько немыслимым, что сводило с ума. «Ерокулыз…» — появлялось на бумаге; пока мозг лихорадочно пытался постичь смысл фразы, буквы мгновенно таяли и снова выстраивались в ряд, новый, еще более нелепый и ужасающе бессмысленный… Наверное, это продолжалось бы до бесконечности и в конце концов заставило бы ее сердце остановиться, если бы она не сумела, собрав все свои силы, воспротивиться этому фантому и наконец обрести чувство реальности. Минутой позже ей пришлось пожалеть о том, что она осталась жива, потому что, встав наконец на отведенные им места, прекратив кривляться и изгибаться из стороны в сторону, эти чертовы буквы обрели смысл еще более ужасный — слишком ужасный для здравого рассудка, который не мог не повредиться от подобного вмешательства в естественную призму реальности сознания.

«Алена, — было написано на бумаге, — я ошибался. Мы слишком разные. Вчера я получил телеграмму, меня ждет работа в Египте. Прости, но я не могу от этого отказаться. Я люблю тебя, но не хочу зависеть от чувств и обстоятельств. Я хочу быть свободным, а ты — это плен. К такой ответственности я еще не готов. Вернись домой, я уверен в том, что и ты, как и я, ошибаешься. Твое место — здесь, и я желаю, чтобы ты была счастлива. Максим».

Безвольно опустив руки, Алена некоторое время стояла без движения. Словно события десятилетней давности, в памяти всплывало то утро. Всего лишь несколько минут — кажется, он что-то говорил про телеграмму, кажется, он на самом деле был хмурым и необычно молчаливым, но она объяснила себе это тревогами предстоящих событий. Кажется… Но какое это имеет теперь значение?

Листок бумаги выскользнул у нее из рук. Мысли путались. Она думала о чем-то, казалось, совсем незначительном и некстати. Желтый лист на серой дороге — так неожиданно, в июле. Она так и не вытряхнула ковер в детской комнате. Твое место — здесь. Плен… Внезапно губы ее растянулись в беспомощной и абсолютно бессмысленной улыбке, лицо разделилось на две половины, одна из которой смеялась, другая же — глаза — оставалась равнодушной, неподвижной и оцепеневшей. Смех ее становился все громче, с каждой секундой все больше напоминая рыдания. Но слез не было. Опустив голову, она, не переставая смеяться, пошла по дороге — прямо туда, где вдалеке, казалось, была развилка. Незнакомые глаза смотрели ей вслед. Не пройдя и десяти шагов, остановилась, медленно опустилась прямо на землю, скрестила ноги и принялась раскачиваться из стороны в сторону…

Она не помнила. Не помнила, как ее подобрали, как пытались выяснить, кто она, что с ней случилось, не помнила слов, которые беспрестанно повторяла, пытаясь вырваться из чьих-то сильных рук и убежать, сама не зная куда. А потом, некоторое время спустя, на нее нашло полное оцепенение — обмякнув, склонив голову на грудь, она сидела, слегка покачиваясь в такт движению машины, и молчала, казалось, совершенно не замечая того, что с ней происходит. Несколько раз она поднимала глаза, с удивлением оглядываясь вокруг себя, не понимая, где она находится, кто эти люди — пожилая женщина на заднем сиденье, рядом с ней, и мужчина — впереди, за рулем. «Куда мы едем?» — спрашивала она и вздрагивала от звука незнакомого голоса, как будто и не ожидая, что кто-то может ей ответить. Встретившись взглядом с глазами той женщины, она сжималась от страха, внезапно осознавая, что с ней случилось что-то ужасное, непоправимое.

— Остановите, остановите машину! — Ей казалось, что она кричит, но на самом деле губы ее двигались абсолютно беззвучно, и одни только глаза, в которых застыл ужас, говорили за нее. Теплая и мягкая рука накрыла ее ладонь, но она отшатнулась, отдернула руку, словно ощутила прикосновение оголенного электрического провода, и снова впала в оцепенение. Ей казалось, что время остановилось, и однообразные, почти что одинаковые и неподвижные горные вершины за окном лишь подтверждали догадку, возникшую в ее воспаленном сознании. Воздух внутри салона был таким тяжелым, что сдавливал ей грудь. Желание освободиться, вырваться из замкнутого пространства нарастало с каждой минутой, и она закричала. Машина резко затормозила, ее качнуло в сторону, она ударилась головой о стекло, и внезапно перед глазами появилась белая, тугая пелена. Но сознание все же не покидало ее — словно со стороны, она вдруг увидела свои глаза, показавшиеся ей чужими, чьими-то, смутно знакомыми, почувствовала ладони, сжимающие ее подбородок. Обрывки фраз, абсолютно лишенные смысла, доносились до нее будто издалека. А потом она совсем затихла, присмирела, обхватив себя руками, отвернулась к стеклу и, зажмурившись от ослепляющего солнца, долго сидела без движения, даже не пошевелившись в тот момент, когда машина наконец остановилась.

— Девушка, — услышала она голос и обернулась, скользнув равнодушным взглядом, увидела те же, уже знакомые светло-зеленые глаза женщины, сидящей рядом, — как вы себя чувствуете?..

— Нормально, — вздрогнув, словно очнувшись ото сна, ответила она без эмоций. Пристально вглядевшись в лицо женщины, Алена внезапно осознала реальность. Мужчина, сидящий впереди, обернулся и смотрел ей в лицо с жалостью и удивлением.

— Немного осталось, потерпи, почти приехали, — продолжила женщина, снова накрыв ладонью ее руку. На этот раз Алена прореагировала спокойно.

— Почти приехали… куда?

— В больницу… Тебе же в больницу нужно, — ответила та сочувственно.

— Но я здорова, — удивилась Алена, — зачем вы везете меня в больницу? Почему… Как я вообще здесь оказалась?

— Видишь, а говоришь, что нормально себя чувствуешь… Ты же сидела на дороге и кричала, когда мы тебя подобрали. Разве ты не помнишь?

Алена посмотрела в окно и увидела высокие дома где-то вдалеке, дорогу, по которой мимо них суетливо скользили машины.

— Где мы находимся?

— В городе, в Махачкале… Ну вот, кажется, и в самом деле в себя пришла, — облегченно вздохнув, продолжила женщина, — ты уж извини, что так получилось, да только ведь не могли же мы тебя прямо там, на дороге, оставить… Утро раннее, а ты сидишь, и ведь ничего не говорила, совсем ни слова, только кричала всю дорогу, вырывалась… Ты помнишь хоть?

Алена молчала, широко раскрыв глаза, смотрела на собеседницу, а та продолжила:

— Сначала думали, пьяная, да только запаха вроде не было… Что с тобой случилось-то, дочка? Или, может… — Она опустила глаза, потом подняла и робко, неуверенно спросила: — Может, обидели тебя?

И тут же, не ожидая ее ответа, уверенная в том, что не ошиблась в своем предположении, продолжила суетливо:

— Так ты… в больницу, а потом уж в милицию… Так ведь лучше будет. Поймают, накажут, главное — в больницу.

Алена медленно покачала головой. Утренние события словно стерлись из ее памяти — в тот момент она чувствовала только боль, не помня ее причины, просто зная, что с ней случилось что-то ужасное. Мысли путались, и прежде чем ответить, она долго и мучительно пыталась сформулировать в сознании слова, которые нужно произнести.

— Не беспокойтесь. Меня никто не обидел. Со мной все в порядке… Мне как раз нужно было в Махачкалу, я собиралась… Спасибо, что довезли.

Ответ, похоже, не произвел нужного впечатления, и женщина снова принялась уговаривать ее, настаивая на своем:

— Да ты не бойся, не стесняйся, что же теперь сделаешь, если такое произошло, ведь без наказания-то нельзя оставлять таких людей… Ты бы лучше пошла в больницу, а потом уж в милицию, все расскажешь, а они уж…

— Я не больна, — резко и немного грубовато ответила Алена, — мне не нужно в больницу. Спасибо вам за заботу, но я в ней больше не нуждаюсь.

Резко надавив на ручку, она распахнула дверь и вышла из салона. Синяя «шестерка» приютилась на обочине оживленной дороги — мимо нее в обе стороны беспрерывным потоком мчались машины, и Алена быстро, не оглядываясь, пошла вперед вдоль тротуара, не обращая внимания на то, что ее звали, просили вернуться, остановиться… Она и не подумала остановиться, а догонять ее никто не стал — видимо, с ней уже и без того достаточно намучились. Несколько метров она прошла, глядя впереди себя стеклянными глазами, потом вдруг резко остановилась. Утренние события внезапно ярко и отчетливо встали у нее перед глазами. Улыбающееся лицо Максима, ее поспешные сборы, волнение, побег из дома и его записка… И вот теперь она оказалась одна посреди большого, почти незнакомого ей города. Впереди ее ничто не ждет, а обратной дороги нет.

У нее даже не возникало мысли о том, чтобы вернуться домой. Вчерашний день — последний, который она провела в доме Руслана, — показался ей настолько далеким, словно с тех пор, когда она покинула дом, прошла целая вечность. Она уже не чувствовала боли — всем ее существом овладело какое-то странное равнодушие, заторможенность. Было такое ощущение, что все произошло не с ней, а с каким-то другим, абсолютно чужим для нее человеком. Она все шла и шла вперед, не очень-то обращая внимание на машины, которые проезжали почти вплотную и часто сигналили. Шла по встречной полосе, глядя прямо перед собой и почти ничего не видя. Опомнилась она только в тот момент, когда оказалась посреди аллеи с растущими по обе стороны высокими каштановыми деревьями.

Удивленно оглядевшись по сторонам, Алена опустилась на скамейку, расправив платье на коленях. Напротив нее сидели двое — мужчина и женщина, которые, казалось, совсем ничего не замечали вокруг себя, поглощенные друг другом.

Максим… Сердце снова заныло, застучало громко и сильно при воспоминании о нем. Она попыталась отогнать от себя мысли, разрывающие душу на части, но у нее ничего не получалось. Снова и снова вспоминала она его глаза, минуту за минутой вырисовывались в сознании их встречи, его поцелуи. Жизнь, так сильно изменившаяся за это утро, ее жизнь, которая последние несколько недель казалась ей драгоценной, теперь полностью потеряла смысл. То, что было, вернуть невозможно, а впереди… Что ждет ее впереди? Разве есть для нее место в этой жизни — после всего, что случилось? И разве стоит надеяться на что-то хорошее, испытав такое?..

Почти весь день она бродила по улицам города, всматривалась в лица людей, казавшиеся ей счастливыми. Уже вечером, обессилев, она спустилась на городской пляж — туда, где были камни и совсем не было людей. Долго сидела, глядя на темную воду и вспоминая всю свою жизнь. Мать, отца, сестру и брата, Лилю и ее мальчишек. О Максиме она старалась не думать — как ни странно, это у нее получилось. Не думала даже в тот момент, когда теплая соленая вода легко и ласково коснулась ступней, коленей. И только лишь тогда, когда, задыхаясь, почувствовала шум в висках, когда сознание ее уже почти совсем погасло, она вспомнила…

Часть 2

Нежданное счастье

Где-то в черной пустоте приглушенно горел мягкий желтый свет, казавшийся недосягаемым. С каждой минутой он отдалялся, чернота поглощала его настойчиво и жадно; на миг он совсем исчез, не оставив после себя даже отблеска, но потом снова появился, робко и тревожно мелькнув где-то вдалеке. Внезапно желтая вспышка стала стремительно приближаться, разрастаясь, с каждой секундой увеличиваясь в размерах, пока наконец полностью не заслонила собой черноту и не вырвалась за пределы своих реальных границ… Алена открыла глаза и тут же зажмурила.

Желтый свет, возродивший ее к жизни, исчез в ту же секунду. Вокруг было темно, и эта темнота почему-то ослепляла. Сильный удар по щеке — уже не первый — заставил ее вздрогнуть и инстинктивно заслонить лицо руками. Шум в голове не утихал, виски, казалось, были сжаты железными тисками. Струя воздуха, проникшая в легкие, была холодной и влажной. Воздух обжег легкие, она закашлялась, все еще не понимая, что с ней происходит, чувствуя лишь одну потребность — дышать. Хриплые, свистящие звуки, вырывающиеся из легких, напоминали дыхание зверя, бьющегося в смертельной агонии. Перевернувшись на спину, она уперлась руками в твердую и влажную, холодную поверхность. В поисках опоры она сжала пальцы и вдруг с удивлением обнаружила, как что-то скрипит и рассыпается у нее в руках. Песок… В этот момент она все вспомнила.

Смятенное сознание, рвущееся между жизнью и смертью, наконец обрело покой. Открыв глаза, она увидела перед собой лицо. Еще одно незнакомое, чужое лицо, глаза — в темноте ночи они показались ей огромными, руки… Ей хотелось закричать, но она не смогла выдавить из себя ни звука.

— Ну вот, так-то лучше… Тебя в больницу или в сумасшедший дом?

Голос тоже был незнакомым, а едва уловимая ирония показалась неуместной. Она не ответила, продолжая с жадностью вдыхать воздух.

— Ну, что молчишь? Разговаривать не умеешь, немая? Язык проглотила? Или, может, русских слов не понимаешь? Тоже мне бедная Лиза…

Теперь она ясно и отчетливо различила в этом голосе злость. Возле нее, склонившись на колени, стоял мужчина. Мокрые взъерошенные волосы торчали в разные стороны, с лица стекала вода, тонкая мокрая рубашка с короткими рукавами облепляла рельефы выступающих мышц.

— Кто вы? — спросила она просто ради того, чтобы хоть что-то сказать.

— Неплохой повод для знакомства ты придумала, — все так же хмуро ответил он, — вставай.

Алена послушно попыталась подняться, но голова внезапно закружилась, перед глазами заплясали тысячи искр, небо закружилось, замелькало черными лохматыми лоскутами… Он едва успел ее подхватить. Подняв голову, сна снова увидела его глаза — близко-близко — и попыталась отстраниться. Он не стал удерживать.

— Ты где живешь?

— Нигде. Зачем вам?

— Отведу тебя домой, — раздраженно ответил он, — ты же вся мокрая.

— У меня нет дома. Знаете, не стоит обо мне беспокоиться, я сама… Сама о себе позабочусь.

Парень выругался — зло, не стесняясь в выражениях, махнул рукой и поспешно пошел прочь не оглядываясь. Алена смотрела вслед до тех пор, пока силуэт его стал почти неразличим в сером сумраке тумана.

— Спасибо вам! — закричала она в пустоту, но ответа так и не услышала. Туман полностью поглотил незнакомца. Алена вздохнула без сожаления, в тот же миг почти забыв своего случайного спасителя, человека, который своим вмешательством нарушил ее планы. Кстати, она его об этом не просила…

Она огляделась вокруг и поняла, что находится далеко от камней. Течение, видимо, отнесло ее вправо, и теперь она находилась на песке. Хотя, возможно, это он ее сюда перенес или… Интересно, он что, следил за ней? Впрочем, это было не важно. Алена не испытывала ни чувства вины, ни чувства благодарности к этому человеку. Случайный эпизод… И все же что-то изменилось. Притаившись, задержав дыхание, она прислушивалась к себе до тех пор, пока не поняла что.

Изменилось все. Равнодушие, нежелание жить исчезло вместе с надеждой расстаться с жизнью. Попытка не удалась, но только после этого она внезапно осознала, как сильно ошибалась. Разве любовь не самое главное в жизни? А если так, то разве она не стоит того, чтобы за нее бороться? Бороться из последних сил, даже тогда, когда надежды уже совсем не осталось? А что же сделала она? Просто сдалась, опустила руки, безвольно поддалась своей слабости, позволив сделать с собой самое страшное… Ее сердце словно пронзили острой иглой в тот момент, когда она отчетливо поняла, что сейчас ее могло бы уже не быть в живых. Ее могло не быть — а звезды все так же светили бы, прорываясь сквозь туман, море шумело, скрипел песок под ногами… Ничего не изменилось! Все осталось по-прежнему, мир не перевернулся — тогда кому и что она хотела доказать? Самой себе? Но разве ей было бы не все равно, разве могла бы она почувствовать наслаждение от победы над собственной жизнью, расставшись с ней? А ведь Максим, ее Максим, которого она хотела наказать за предательство, никогда и не узнал бы о том, что она покончила с жизнью, утонула, став частью океана… Зачем?!

Порыв ветра, налетевший внезапно, обдал ледяной волной, и она сжалась от холода. Платье, прилипшее к телу, было мокрым и грязным. Песок, обрывки водорослей, как будто приклеенные к влажной ткани; волосы, сбившись в мокрый кокон, леденили спину, губы были солеными…

Она должна найти Максима. Ведь все то, что произошло, только на первый взгляд могло показаться трагедией. На самом деле это просто нелепая случайность, секундная слабость, которая простительна человеку. Как же она сразу этого не поняла, почему позволила себе опустить руки, расслабиться, потерять вкус к жизни? Почему не дала себе шанса, не попыталась все изменить? Столько выдержав, встретив наконец свою любовь, сдалась без боя? Почему?..

«Ты — это плен…» — вспомнила она слова, написанные на бумаге. Если бы он только знал, насколько сильно ошибается! Ему просто нужно все объяснить, и он поймет, что Алена никогда в жизни не станет держать его в плену, ни в чем не ущемит его свободу… Ведь он любил ее — она это знала и чувствовала, а значит, не мог разлюбить вот так, сразу, из-за какой-то телеграммы, из-за какого-то Египта, черт бы его побрал!

До самого рассвета она просидела на берегу моря, не чувствуя холода, не замечая ничего вокруг, думая только об одном — о том, что ей предстояло сделать. Отыскав среди камней свою маленькую сумочку, она достала расческу, расчесала волосы, разгладила и очистила от песка высохшее платье. Невдалеке послышался гудок — городской пляж в Махачкале находился в двух шагах от железнодорожного вокзала…

Алена вскочила, словно услышав долгожданный сигнал к действию. Через три часа она уже сидела в купе поезда. Конечным пунктом маршрута был тот самый российский город, в котором жил Максим. Его адреса она не знала.

* * *

— В этом году, наверное, лето так и не наступит.

В купе поезда начался традиционный разговор о погоде. Все уже уселись, утряслись, разложили сумки, расстелили белье; двое, мужчина и женщина, одинаково подперев руками подбородки, безучастно смотрели в окно, где исчезали последние приметы города. Алена сидела на краешке нижней полки, опустив глаза вниз, заставляя себя слушать то, что сознание никак не хотело фиксировать.

— Да уж, и не говорите, такой холод…

— Огурцов совсем не было, помидоры не вызревают.

— Вишня вся облетела.

Алена вздохнула. Ей ужасно хотелось остаться сейчас одной, чтобы не слышать ничего — ни голосов, ни звуков, не видеть проводов, мелькающих за пыльным окном. Ей нужно было подумать — о том, что будет с ней дальше. Ее импульсивный, отчаянный порыв теперь показался ей настоящим безумием. Искать человека в абсолютно чужом, большом и незнакомом городе, не зная адреса, не зная даже его фамилии… Что будет, если она его не найдет? Один-два дня еще можно будет где-то провести, переночевать, на худой конец, в привокзальной гостинице. А потом? Если она его так и не найдет, что с ней будет дальше? Где она будет жить, на что она будет жить? Денег, которые ока взяла с собой из дома, с трудом хватит на неделю, максимум — на десять дней. Она не сможет даже купить обратный билет… Хотя зачем он ей, обратный билет? Куда она поедет? Где ее ждут?.. А что будет в том случае, если она найдет Максима, но… Об этом ей даже думать не хотелось. Если так — тогда вообще не нужно было брать билет на поезд, нужно было просто снова зайти в воду и сделать то, что ей помешали. Но теперь — нет. Теперь ей нужно быть сильной, и она будет сильной, что бы ни случилось…

«Неужели со мной может случиться что-то еще?» — отстраненно подумала она и снова попыталась вслушаться в разговор, который становился все более оживленным.

— Девушка, присаживайтесь к столу, поешьте с нами.

— Спасибо… — Алена собиралась ответить, что она не хочет, но тут ее взгляд упал на блестящие жиром ломтики розовой колбасы, обоняние чутко уловило копченый запах, смешанный с ароматом свежевыпеченного белого хлеба, разломанного по-походному, на неровные пористые куски, и она поняла, как сильно проголодалась. Мужчина приподнялся, подвинулся ближе к окну, освобождая ей место, женщина, сидящая рядом, улыбалась. Улыбнулась — наверное, впервые за последние несколько дней — и Алена, еще раз поблагодарила и придвинулась к столу. Тревожные мысли отошли на задний план.

— Вы, наверное, в гости едете? — поинтересовалась женщина.

— Нет, не в гости. Я еду… домой. К мужу.

— Значит, из гостей… К родственникам, наверное, в Махачкалу приезжали? — снова предположила женщина, и Алена только кивнула в ответ, рассчитывая на то, что тяжелый для нее разговор на этом закончится. Если бы она сама знала, куда и откуда едет, к кому и от кого, а главное, если бы она знала, где ее дом… Но ведь не станешь же объяснять случайным людям того, в чем сама не можешь разобраться… Она замолчала, вслушиваясь в равномерный стук колес, помимо воли пристально следя за мелькающими за окном проводами. Монотонные звуки на самом деле успокаивали. Приветливая соседка, видимо, поняв, что собеседница из Алены неважная, снова отвернулась к окну. Пожилая женщина — четвертый пассажир купе — уже заснула на верхней полке, наверное, с мыслями о невызревающих помидорах и облетевшей вишне. Вскоре и Алена, поблагодарив попутчиков за угощение, скрылась наверху, отвернулась к стене. Сознание отключилось почти сразу — она не спала уже почти двое суток, поэтому, несмотря на нервное потрясение, организм все же взял свое.

Ночью Алена внезапно проснулась от толчка. Поезд остановился, протяжно скрипнул колесами… За окном была какая-то маленькая станция. Приподнявшись на локте, Алена долго всматривалась в темноту, тщетно пытаясь отыскать где-нибудь ее название. Спертый воздух в купе вагона сдавливал горло, и она решила выйти подышать. Осторожно спустившись вниз, она надела туфли и неслышно скрылась за дверью. Здесь было прохладно. И правда, подумала она, лето в этом году, наверное, так и не наступит. В вагоне было пусто, и только в самом дальнем конце она краем глаза различила чей-то силуэт. Человек, стоящий возле окна, обернулся, но Алена поспешно прошла вперед, почему-то опасаясь, что тот ее окликнет. Вот уж чего ей сейчас абсолютно не хотелось — так это делить с кем-то дорожную скуку, вести пустые разговоры о погоде или политике… Ее внутренняя сосредоточенность сейчас казалась ей комфортной, и она абсолютно не хотела нарушать это состояние, не хотела никого пускать в свой новый, еще не знакомый даже ей самой мир.

Спустившись на подножку, она огляделась. Где-то далеко, в самом конце поезда, возле вагона суетились ночные пассажиры, торопливо подталкивая сумки вперед себя. Напротив нее, на сером асфальте, сидела кошка. Прижав уши, словно в ожидании удара, она пугливо оглядывалась по сторонам. Наклонившись, Алена протянула руку и позвала ее к себе. Но та, не двигаясь с места, только открыла розовую пасть и замяукала — жалобно и протяжно. Алена хотела спуститься вниз, но в этот момент поезд, резко качнувшись, начал плавно двигаться вперед.

— Девушка, отъезжаем уже.

Сонный голос проводницы вернул ей чувство реальности. Отстранившись, она некоторое время следила за тем, как поезд набирает скорость, как все быстрее и быстрее мелькают перед ее глазами редкие невысокие здания, безуспешно пытаясь все же отыскать название населенного пункта, который они только что миновали. Где-то далеко залаяли собаки, и вот уже снова — все те же столбы, все чаще, и больше — ничего вокруг…

— Сколько сейчас времени? — поинтересовалась она у проводницы.

— Десять минут третьего, — ответила та, скрывшись за дверью купе.

Алена так и не успела спросить, что за станцию они проезжали. Она помнила, что в вагоне обязательно должно висеть расписание движения поезда. Отыскав его, она все же так ничего и не поняла — в районе двух часов ночи в расписании не было ни одной остановки. Поезд скорее всего опаздывал… Названия городов и населенных пунктов — хроника ее бегства — сначала были знакомыми и привычными, а потом сменились на незнакомые. Расстояние, отделяющее ее от города, где жил Максим, на этой схеме выглядело ничтожно малым. Две точки на карте соединяла неровная линия. Из пункта А в пункт Б… Алена вспомнила, как несколько дней назад решала с Антошкой задачу по математике. Чувство горькой, невосполнимой утраты тугим комком сдавило горло. Все вдруг показалось таким нелепым и бессмысленным, что ей снова захотелось зайти в воду… Она не услышала, как кто-то подошел к ней сзади, и, только почувствовав прикосновение к плечу, вздрогнула и обернулась. Глаза напротив сначала не показались ей знакомыми.

— Ты?.. Ты меня просто преследуешь.

Это был тот самый парень, который вытащил ее из воды. Она поняла это скорее интуитивно, потому что не могла вспомнить его лицо. В памяти остались только обрывки — глаза, злость в голосе, сильные руки, капли, стекающие вниз по щекам… Теперь его лицо было сухим, а глаза смотрели без злости, только удивление и все та же ирония оживляли взгляд. Она не знала, что ответить.

— Ты как здесь оказалась?

Стряхнув оцепенение, она наконец пришла в себя и равнодушно произнесла:

— Так же, как и ты. Купила билет в кассе и села на поезд.

— Да, неоригинально. А я думал, ты с неба свалилась. Что, не спится, русалка? Хотя ты же по ночам не спишь. Сова?

Так много вопросов… Ей абсолютно не хотелось вступать в разговор, и все же сквозь равнодушие она сумела почувствовать некоторую долю любопытства. И правда странно, что они теперь оказались в одном вагоне.

Он молчал, как будто и не ожидая от нее ответа, нахмурив брови, смотрел в окно, но не уходил. Долгое молчание постепенно становилось неловким — хотя, кажется, ему это было абсолютно все равно. Он уже как будто и забыл о ее существовании, полностью поглощенный своими мыслями. А она, как обычно, неожиданно для самой себя вдруг услышала свой голос:

— Пойдем в купе, здесь что-то прохладно.

Утром, стоя на перроне в полной растерянности, не имея понятия, куда ей идти, она мысленно проклинала себя. Черт бы побрал этот ее прилив откровенности, нашла кому исповедоваться, идиотка! Она вспоминала прошедшую ночь и не могла понять, что с ней случилось. Как она могла — вот так, внезапно, сразу, совершенно незнакомому, случайному человеку раскрыть свою душу! Почему она позвала его в свое купе, почему начала этот разговор, не спрашивая, нужен ли он ему? Интересно ли ему выслушивать все то, что накопилось в ее душе, которая была для него абсолютно чужой?

Она много раз слышала, что рассказать о себе чужому человеку порой бывает намного легче, чем близкому. Это напоминает записи в дневнике, разговор с чистой страницей, и она на самом деле порой ловила себя на мысли, что совсем не замечает его присутствия, говорит, словно в пустоту. Изредка поднимая глаза и сталкиваясь с его взглядом, она ужасалась самой себе — что она делает, зачем все это, кому это нужно? Но он молчал, не говорил ни слова, не останавливал ее и не задавал ни одного вопроса, видимо, почувствовав, насколько сильно она сейчас в нем нуждается. Молчаливо и покорно приняв на себя роль исповедника, он всю ночь сидел напротив нее и слушал, почти не двигаясь. Поток беспрерывных, хаотичных мыслей, как огненный шар, бился по углам темного замкнутого пространства, пытаясь пробить брешь в каменной стене. Она то возвращалась мысленно назад, в далекое прошлое, то вспоминала вчерашнюю ночь, не заботясь о логике, о последовательности своего грустного повествования. Люди, события ее жизни никак не выстраивались в ряд, но в какое-то мгновение, подняв глаза и столкнувшись с его взглядом, она ощутила физически, что он ее понимает. «Зачем?» — мелькнуло у нее в сознании, но в тот момент она уже не могла остановиться, не могла прервать себя, даже понимая, что со стороны выглядит нелепо, жалко и глупо.

Мужчина, спящий на нижней полке, жалобно застонал во сне, и она испугалась того, что он проснется и ей придется замолчать. Но тот только повернулся на другой бок, и Алена продолжила. Ее горячий, прерывистый шепот напоминал бред больного, повисшего над пропастью смерти. Вслед за первыми лучами рассвета пришли первые звуки — где-то, скрипнув, открылась дверь, послышались тяжелые шаги сонных пассажиров… Алена, словно опомнившись, замолчала. Некоторое время они сидели в полной тишине, не глядя друг на друга. Оторвав обрывок от газеты с кроссвордами, он нацарапал неровным почерком несколько слов и протянул ей бумажку.

— Возьми, это мой адрес и телефон. На всякий случай…

И, поднявшись, вышел, даже не попрощавшись. А она, буквально в следующую секунду после того, как за ним захлопнулась дверь купе, очнулась от оцепенения.

Стоя на перроне, она долго не могла прийти в себя и понять, что с ней случилось. Весь этот рассказ со стороны, наверное, напоминал бред сумасшедшего. Исповедь человека с больной душой… Стыдно, нелепо и бессмысленно. Легче ей от этого не стало. Бумажку с адресом она механически сунула в карман платья и тут же о ней забыла. Тревожно оглядевшись, она увидела где-то вдалеке своего случайного знакомого. Он вышел из вагона раньше ее и шел не оглядываясь. Алена облегченно вздохнула и подумала о том, что она даже не спросила имени этого человека, который таким странным образом появился в ее жизни. Появился и исчез…

Сердце тревожно забилось — здесь, в этом городе, Максим. Где-то совсем недалеко — может быть, всего лишь в нескольких десятках метров, может быть, в сотне. Она видела себя точкой на карте — той самой карте, показывающей маршрут движения поезда. Он здесь, близко, он дышит тем же воздухом и смотрит на то же небо. Обратного пути нет — она знала, поняла это уже давно, в тот момент, когда захлопнула за собой двери дома, в котором жила два года. Да если бы жила… Можно ли все это назвать жизнью? Скорее лишь ее ожиданием. Тогда она еще не знала, что все сложится совсем не так, как грезилось, как снилось во сне, и все же знала, что больше никогда туда не вернется. И что бы ни случилось…

Но думать о плохом Алена себе не позволила. В конце концов, нельзя потерять дважды то, что уже однажды потеряла. Желание расстаться с жизнью, которое еще несколько часов назад было единственным, теперь казалось далеким призраком, нереальным, бесплотным — как будто все то, что случилось той ночью на берегу, случилось не с ней, а с каким-то другим, чужим и незнакомым человеком.

Не задумываясь над тем, куда идет, она просто пошла вперед — туда, куда нес ее поток людей, и вскоре оказалась на небольшой площади, в самом центре кольца, по которому беспрерывно двигались машины и троллейбусы. Большие прямоугольные часы на здании вокзала показывали без четверти девять. Остановившись, она задумалась — куда ей теперь идти? Люди проходили мимо, толкались, задевали сумками, недоуменно оглядывая ее, застывшую посреди оживленного потока. Кто-то злобно выругался, кто-то вежливо, но раздраженно попросил посторониться… Все куда-то шли — и только она, растерявшись, не знала, что ей делать.

Нужно было по крайней мере выбраться из этой массы людей. Алена сделала еще несколько шагов вперед.

— Такси?..

Она прошла мимо, словно не замечая, и только лотом осознала, что такси — это именно то, что ей нужно. Беспомощно оглянувшись назад, уже не увидела того мужчины, который только что обратился к ней. Привстав на цыпочки, она снова попыталась разглядеть его в сгустке людской массы, но внезапно услышала уже другой голос с другой стороны:

— Такси!

Напротив с безучастным, скучающим видом стоял молодой парень, смотрел сквозь толпу, обращаясь не к ней, а будто бы в пространство, словно и не надеясь на то, что кто-нибудь его услышит и отзовется. Она подбежала к нему.

— Такси! Мне нужно такси!..

— Куда вам? — все так же равнодушно спросил он, даже не догадываясь, насколько сложный вопрос задает своей собеседнице.

— Мне нужно… Туда, где университет.

Он окинул ее пристальным взглядом с головы до ног.

— Не местная, что ли?

— Не местная, — ответила она, почувствовав прилив раздражения из-за того, что он задает ей какие-то ненужные, бессмысленные вопросы.

— Пешком же дойти можно, два квартала всего.

— Правда?.. — В ее глазах застыли удивление и радость — впервые за двое истекших суток она ощутила такой прилив эмоций, что не смогла сдержать радостного смеха.

— Вниз, вот по этой самой улице. Угловое здание, большое, недавно отстроенное, с колоннами…

Не дослушав, она помчалась вперед. Внезапно выйдя на финишную прямую, она не могла поверить в то, что все оказалось так легко. Два квартала…

Оказавшись внутри здания, она растерянно огляделась по сторонам. Здесь было тихо, редкие звуки голосов доносились откуда-то издалека. Мраморные полы, серые, отливающие сталью стены — все это произвело на нее странное впечатление. Словно новый рубеж, поворот, за которым ее могло ожидать все, что угодно. И все-таки она решилась. За небольшим ограждением сидел вахтер, и Алена решительно направилась в его сторону. Пожилой мужчина с крупными чертами лица выслушал ее внимательно и посоветовал обратиться в деканат исторического факультета, который находился на четвертом этаже. Она не помнила, как поднималась по ступеням. Лица мелькали вокруг нее в каком-то странном хороводе, одно сменяло другое — ее посылали то на одну кафедру, то на другую, большинство смотрели с недоверием, в чьих-то глазах она увидела жалость. Алена чувствовала себя нищенкой, просящей подаяние. «К сожалению, я не знаю его фамилии… Он аспирант». Она повторяла это десятки раз, пока наконец, уже отчаявшись, не услышала от строгой женщины в очках без оправы:

— Это, наверное, Ветров. Но только он сейчас в экспедиции в Ставрополье. К сожалению, я больше ничем…

— Он уже приехал! Приехал еще вчера! — перебила Алена. Брови ее собеседницы медленно поползли вверх.

— …не могу вам помочь, — методично закончила та, — никакой информации…

— Дайте мне его домашний адрес…

Их странный диалог напоминал сражение двух обессилевших, оглушенных существ, каждое из которых молило о пощаде. Обрывки фраз, не соединяющихся смыслом; они на самом деле как будто не слышали друг друга.

— …покинуть помещение! — последовал приговор, но Алена продолжала цепляться за единственную ниточку, понимая, что упустить ее не имеет права.

— Я очень прошу вас, помогите.

— Мы не даем адресов сотрудников. Откуда я знаю…

Казалось, она повторяла эту фразу в сотый раз, но Алена так и не могла поверить в то, что та говорит серьезно. Наконец, уже не помня, как это случилось, она оказалась за порогом кабинета, в котором вела и проиграла свое сражение. Она метнулась в другую комнату, в третью — везде были люди, много людей, и они смотрели на нее с недоумением. С того момента, как она поднялась по лестнице, прошло не больше двадцати минут, а ей казалось, что она бродит по этому узкому коридору целую вечность. Внезапно боковым зрением она вдруг увидела совсем рядом чье-то лицо, вздрогнула… И поняла, что смотрит в зеркало.

Растрепанные, спутавшиеся волосы, кое-как забранные в неровный узел на затылке, пряди, выбивающиеся со всех сторон, одна из них закрывает почти половину лица, — так это ее, значит, Алена бесконечно убирала с лица, это она так странно и нелепо разделяла пространство на две части… Бледное лицо, губы, искусанные в кровь, припухшие веки, лихорадочный блеск в глазах, помятое платье — неудивительно, что от нее все шарахаются! На самом деле, словно нищенка, просящая подаяние и вызывающая у людей не столько жалость, сколько презрение. Мимо нее прошел какой-то человек, и она остановила его, снова обратившись все с тем же вопросом:

— Максим Ветров… Мне нужен его адрес, пожалуйста, скажите.

Мужчина, пристально оглядев ее, долго молчал. Алена, сжавшись, ожидала привычной реакции, но он смотрел серьезно — как ни странно, без жалости, но и презрения, брезгливости в его глазах она не заметила. Он молча открыл дверь справа от себя, а потом, спустя минуту, вышел и протянул ей маленький клочок бумаги. Не помня себя, она побежала вниз, по тем же ступенькам, сразу же на улице поймала такси, назвала улицу — и опомнилась только в тот момент, когда машина уже остановилась. Скрипнули тормоза, моргнули фары — машина, словно белая тень, скрылась за поворотом, и Алена оказалась совершенно одна посреди незнакомой улицы, напротив дома, на котором синей краской были неровно написаны две цифры — «два» и «восемь».

Прислонившись к холодной бетонной стене, она считала. Десять, одиннадцать, двенадцать… Уже давно было понятно, что ей не откроют, но тем не менее она не могла оторвать пальцев от звонка просто потому, что не знала, что делать дальше. Почему-то она была уверена в том, что Максим будет дома, что он откроет ей дверь; а теперь, столкнувшись с первой преградой на пути, она поняла, насколько сильно устала. Еще немного — и она окончательно потеряет силы. Только теперь она почувствовала, как сильно кружится голова, как заходится сердце, как неровно и неритмично пульсируют вены, как трудно дышать. Веки, словно налитые свинцом, закрывались. Наконец заставив себя оторваться от злополучного звонка, она вышла на улицу и опустилась на скамейку. Обычный двор, хотя ей здесь все казалось странным и чужим. В то же время белье на веревках, старушки на соседней скамейке — почти та же картина, что и в далеком селе, откуда она сбежала. Мимо, весело смеясь, прошли парень с девушкой, пробежала лохматая собака, покосилась недружелюбно, но все же побежала дальше. Вдалеке медленно прогуливалась женщина с коляской, в которой задумчиво сидел толстый карапуз. Серые воробьи на ветках о чем-то задорно чирикали, голуби прохаживались по асфальтовой дороге лениво и важно. На балконе мужчина пилил какие-то доски…

Картины сменяли одна другую, люди проходили мимо — кто-то не обращал на нее никакого внимания, кто-то смотрел пристально и подозрительно. Несколько раз она поднималась наверх, снова нажимала на кнопку знакомого звонка, каждый раз надеясь, что дверь откроется. И только когда совсем стемнело, Алена поняла, что ей, возможно, придется ночевать на этой скамейке. Она восприняла эту мысль достаточно равнодушно, но внезапно все ее существо запротестовало и ей стало так жалко себя, что на глаза навернулись слезы. Холодный ветер пронизывал насквозь. Поднявшись, она сделала несколько шагов вперед и остановилась в полной задумчивости. А потом, словно по инерции, опустила руку в карман и нащупала листок бумаги. Все дальнейшее было обусловлено лишь безвыходностью ситуации.

— Пришла все-таки.

Он смотрел на нее так, как будто ее появление было вполне естественным, словно она дала ему твердое обещание прийти во что бы то ни стало, но опоздала — в его глазах был упрек.

— Пришла, — ответила она, чтобы не молчать, подмечая про себя, что у него привычка задавать людям бессмысленные вопросы.

— Проходи.

Она переступила порог, оказавшись в просторной и светлой прихожей, а он, наклонившись, поставил перед ней тапочки.

— Ну, что ты застыла как изваяние? Или в прихожей переночуешь?

Она подняла глаза и впервые с интересом взглянула на человека, который, как бы то ни было, теперь уже вошел в ее жизнь. Наверное, он был красивым… У него были светлые глаза и смуглая кожа, темные, немного непослушные волосы, большие, неровно очерченные губы и слегка выступающий вперед подбородок.

— Послушай, как тебя зовут?

— Да, ты права, пора бы и познакомиться. — Он улыбнулся, наверное, в первый раз за все время их странного знакомства. — Меня зовут Саша. Очень приятно… Да что же ты, в конце концов, так и будешь стоять в дверном проеме?

— Я… — Она вдруг почувствовала неловкость за свое вторжение, осознав, что пришла в дом к человеку, которого абсолютно не знала, который скорее всего оставил ей свой адрес просто из вежливости, надеясь в глубине души, что она им никогда не воспользуется. А она вот пришла. Но в то же время куда ей еще было идти? Не ночевать же, в самом деле, на лавочке…

— Ты?.. Ты, наверное, хочешь сказать, что очень извиняешься, но у тебя нет другого места для ночлега.

— Да, именно это я и хотела сказать. — Она улыбнулась в ответ на его улыбку, почувствовав наконец, что он на нее не злится. — Но ты же сам оставил мне свой адрес…

Она осеклась, поняв, что он ее, собственно, не приглашал. Просто оставил адрес — на всякий случай. Да какая теперь разница…

Через какое-то время она уже лежала в ванне. Теплая мыльная вода постепенно превращала человеческое существо в безвольное тело — она уже не могла мыслить, настолько сильной была усталость. С трудом преодолев желание заснуть, она все-таки заставила себя подняться, смыть с тела пену. Отключив горячую воду, она направила на тело ледяные струи. Взвизгнув, поняла, что это было для нее слишком. Но сонливость будто бы отступила. Она растерла тело махровым полотенцем, накинула халат и вышла из ванной. В единственной комнате свет не горел — и она, как мотылек, направилась на кухню, туда, где светила лампочка. Он обернулся на звук ее шагов.

— Ну вот, соль с себя смыла. Уже лучше. Садись, ты же, наверное, голодная…

На столе стояла тарелка с бутербродами, салат из крупно нарезанных помидоров, хлеб и ломтики сыра. Она опустилась на табуретку и беспомощно улыбнулась.

— Погоди, я сейчас вернусь…

Он вышел в комнату — там в баре стояла бутылка вина. Его немного задержал работающий телевизор, по которому транслировали футбольный матч. Вернувшись, он застал ее спящей. Она склонила голову на стол, руки безвольно, словно плети, повисли по обе стороны… На полу лежала вилка — наверное, она ее уронила.

— Алена, — тихо позвал он, но она его не услышала. Он медленно подошел, поднял вилку и аккуратно положил на стол.

Проснувшись утром, она его уже не застала.

За окном было пасмурно. Бледно-серое небо равнодушно заглядывало в окно, не обещая ничего хорошего, такое же серое, покрытое многолетним слоем дорожной пыли здание довершало мрачную и унылую картину. Ничего хорошего…

Алена натянула теплый и мягкий плед до самого подбородка — ей совсем не хотелось вставать — и попыталась вспомнить, как она оказалась в кровати.

— Саша, — тихо позвала она, но ей никто не ответил. Прислушавшись, она поняла, что находится в квартире одна. Это было даже лучше — по крайней мере на какое-то время можно было почувствовать себя спокойно. С интересом она принялась разглядывать свое временное пристанище. Большая комната оказалась достаточно уютной, обстановка — совсем обычной. Диван стоял в нише, в центре — два кресла, обитых мягким зеленым бархатом, такие же, в тон, занавески на окнах, большой телевизор, шкаф и музыкальный центр на полу. Внезапно ее внимание привлек халат, который был небрежно брошен на одно из кресел.

Халат… Ведь вчера вечером он был надет на ней. Откинув в сторону плед, она обнаружила себя абсолютно раздетой. Только нижнее белье… Нахмурив брови, она попыталась вспомнить вчерашний вечер — но, к своему удивлению, помнила только, как вышла из ванной. Еда на столе… На этом память замолкала. Черт возьми, что же было дальше?..

Алена растерялась. Вскочив с дивана, она заметалась по комнате, пытаясь найти еще одну постель. Но кресла — это было видно с первого взгляда — были нераскладными, никакой раскладушки ни в комнате, ни на кухне, ни в коридоре… Так, значит, они спали вместе?.. Но почему она ничего не помнит?

Опустив глаза, она медленно и отстраненно принялась разглядывать свое тело, как будто надеясь отыскать на нем следы прошедшей ночи, со страхом прислушиваясь к себе, опасаясь того, что ее подозрения могут подтвердиться. Но ведь она не могла бы не помнить, если бы…

В растерянности она сжала пальцы так, что они побелели. Может ли такое быть — чтобы он, этот человек, таким странным образом вошедший в ее жизнь, просто воспользовался ее беспомощностью, распорядился ее телом после всего того, что она ему о себе рассказала? Она не могла ответить на этот вопрос — просто потому, что совсем не знала этого человека. Несмотря на то что он знал про нее так много — почти все, она его совсем не знала. Только имя. Но глаза…

В этот момент ей пришлось прервать свои мучительные раздумья — на кухне зазвонил телефон. Некоторое время она стояла не двигаясь, не решаясь поднять трубку, но на том конце, видимо, знали, что кто-то есть дома, и ждали ответа.

— Алена? — услышала она и удивилась тому, как неузнаваем был его голос. — Ты проснулась?

Она молчала, внезапно почувствовав, насколько чужие для нее и этот дом, и этот голос, и этот человек… Что она здесь делает? Что это за странный поворот событий, ведь она приехала, чтобы найти Максима, — тогда почему она до сих пор здесь? И эта проклятая ночь, этот стершийся участок памяти — как такое могло случиться?

— Алена!

Но она так и не ответила ему. Медленно нажав на рычаг, она долго слушала монотонный гудок в трубке. Потом звук стал прерывистым — словно его разделили, разрезали на сотни частиц… Оставив трубку на столе, ока бросилась в комнату — сейчас же, сию же минуту ей нужно отсюда уйти. Ей больше нельзя здесь оставаться — она это чувствовала, как и то, что жизнь ее постепенно начинала развиваться вне всякой зависимости от того сценария, который она написала своей нетвердой рукой… Она схватила платье и начала поспешно натягивать его через голову, не расстегнув пуговиц… И в этот момент застыла на месте. Прямо напротив нее на стене висела фотография.

На фоне голубого неба, посреди высоких зеленых деревьев, прямо на траве сидела девушка. Светлые, цвета соломы, волосы воздушным облаком обрамляли ее смуглое лицо. Улыбка на губах — открытая и в то же время таинственная, загадочная… Алена долго смотрела на фотографию, пораженная этим удивительно красивым лицом. Потом, стряхнув с себя оцепенение, отстраненно подумала: ведь она совсем ничего не знает об этом человеке. И эта девушка — кто она? Его подруга, жена, сестра или возлюбленная? Да какая, в конце концов, разница!

Захлопнув дверь, она быстро спустилась по ступенькам и некоторое время просто шла по улице, не задумываясь над тем, куда идет. Возле нее остановился троллейбус, и она прыгнула на подножку, думая только об одном — поскорее уехать подальше от того места, где провела свою первую и такую странную ночь. Ожидание встречи с Максимом вскоре полностью заслонило собой все мысли и чувства, и она почувствовала себя легче, даже улыбнулась, подумав о том, что едет, сама не зная куда.

— Скажите, пожалуйста, я правильно еду на улицу Тархова? — спросила она у женщины, сидящей рядом.

— Нет, неправильно, — ответила та, удивленно вскинув брови. — Вам в другую сторону…

Алена осталась невозмутимой — подумаешь, пересесть на другой троллейбус… Через несколько минут она уже нажимала на знакомую серую кнопку дверного звонка — но только и на этот раз ответом была полная тишина.

Два часа она просидела на знакомой скамейке, равнодушным и неподвижным взглядом уставившись в пространство. Это может продолжаться бесконечно — она будет приходить и сидеть здесь, ожидая, что в конце концов хоть кто-то появится дома. Но когда это произойдет? Сколько дней и ночей ей придется провести в этом чертовом городе, прежде чем она наконец обретет пристанище? Она сидела и вспоминала о том, как Максим рассказывал ей про свою маму, про пирог с яблоками, про то, как они будут жить — все вместе… Кажется, это было только вчера — и не было той ужасной ночи, той страшной записки, не было холодного соленого моря, в котором она так хотела раствориться… Но только почему его нет дома? И где его искать? Когда же наконец она его увидит?..

Потом она долго вспоминала свое прошлое, пытаясь представить себе, что творится сейчас в доме. Ведь она ушла, не оставив даже записки… Но думать об этом ей не хотелось. Ноющая тоска ледяным комком притаилась в груди, грозя прорваться наружу и заполонить собой все ее существо. Из последних сил она заставила себя подняться со скамейки. Нельзя же, в конце концов, сидеть здесь до бесконечности. Надо что-то делать…

Она снова пошла в университет — но на кафедре уже знакомая женщина сказала ей, что Ветров не появлялся. Вернувшись опять к его дому, она снова долго не отпускала пальцев от кнопки звонка, и снова безрезультатно. Позвонив наконец соседям, она так ничего и не узнала — подозрительность во взгляде пожилой женщины-соседки так разозлила ее, что она, не помня себя от беспомощности, растерянности и злости, больше не став задерживаться у подъезда, снова устремилась в никуда. Долго бродила по улицам города, всматриваясь в лица прохожих, прислушиваясь иногда к разговорам — без интереса, просто для того, чтобы хоть как-то отвлечься. Пересчитав деньги в кошельке и с удивлением отметив, что их осталось не так уж и много, она решила отправиться ночевать в привокзальную гостиницу, убеждая себя в том, что завтра все изменится. Максим наконец появится… На улице уже совсем стемнело, когда она пересекала небольшую аллею, засаженную высокими ветвистыми каштанами. Ни одного человека — только две темные фигуры, приближающиеся издалека…

Все происходило, как в страшном сне. Их было только двое, но они сумели сомкнуться вокруг нее плотным кольцом, не выпуская. Сначала они выхватили у нее из рук сумку, потом один грубо рванул платье. Треск разрывающейся материи в ночной тишине прозвучал как выстрел. Алена вздрогнула, беззащитно скрестив руки на обнажившейся груди. Она попыталась вырваться, но тут же почувствовала, что тело ее как будто налито свинцом — ноги не слушались, подкашиваясь. Она закричала, в тот же момент почувствовав на своих губах грубые пальцы, которые, казалось, хотели вдавить этот крик обратно, внутрь ее. Лица, едва различимые в темноте, в этот момент стали расплываться у нее перед глазами — сначала до чудовищных, нереальных размеров увеличился рот, превратившись в акулью пасть, потом она увидела перед собой глаза — но это были не глаза живого человека. Словно две пропасти, заполненные жидким, грязно-серым стеклом… В следующую секунду она, словно очнувшись, осознала все, что с ней происходит, и из последних сил попыталась вырваться из цепких рук. Сильный удар сбил ее с ног — она стукнулась головой об асфальт, в голове зашумело. Вскочив на ноги, она тут же снова упала. Дикая боль пронзила ее насквозь, крик внезапно превратился в стон. Снова треск рвущейся материи, тело — уже полностью оголенное, белое пятно, беззащитно двигающееся в темноте. Ее били ногами, и она уже не могла сопротивляться — только сжалась в комок, закрыла лицо ладонями, пытаясь справиться с надвигающейся чернотой, но не смогла. В какой-то момент чернота полностью заслонила собой всю реальность. Звуков приближающейся сирены она уже не слышала.

Потом был все тот же желтый свет — уже второй раз за последние несколько дней она видела его, не понимая, что он означает. Казалось, он звал за собой, и она послушно, как под гипнозом, устремлялась за ним, помимо своего желания остаться там, где темно и холодно, но спокойно. Она чувствовала, что не хочет возвращаться к жизни, что больше всего на свете хочет обрести спокойствие, но внутренняя, физическая сила не позволила ей покинуть мир, в котором ей было так тоскливо и неуютно. Темнота отступила, желтый свет слепил глаза — она стремительно катилась вниз по узкому длинному тоннелю, чувствуя, что задыхается. Губы беззвучно двигались — в памяти возникли смутно знакомые черные глаза, лицо, склонившееся над ней, начинало приобретать очертания…

Но это был не Максим. Мужчина в белом халате и медицинском колпаке на голове был всего лишь врачом — еще один случайный человек в ее жизни. Алена поняла, что находится в больнице, и сразу же отчетливо вспомнила все то, что произошло с ней той ночью. Сознание возвращалось, а вместе с ним возвращалось и ощущение боли — физической боли в каждой клеточке тела. Лицо склонившегося над ней мужчины показалось ей огромным — зрение отображало его в искаженном виде, словно в выпуклом стеклянном шаре. Мелкие розоватые точки замелькали перед глазами. Вздохнув, она отвела взгляд в сторону. Стол, какие-то медицинские приборы…

— Как вы себя чувствуете? — слегка картавя, словно издалека произнес врач.

Алена, отчетливо расслышав вопрос, долго не могла понять его смысла — каждое слово существовало отдельно, не желая соединяться с другими, обретая значение.

— Как вы себя чувствуете? — повторил он. — Вы меня слышите?

— Я вас слышу, — произнесла она, не чувствуя губ, — скажите, что со мной случилось?

Он ощупывал ее пульс — рука висела покорно и безвольно, — затем надел хрустящую манжету, сдавил мышцу, измеряя давление, отошел в сторону.

— Попытка изнасилования. Неудачная. Не переживайте, с вами все в порядке. Только ушибы и легкое сотрясение…

Потом она увидела другое лицо — молодая девушка в белом халате подошла к ней и сделала укол в вену, и она снова забылась, отключилась, не чувствуя времени, не зная и не задумываясь над тем, что же будет дальше.

Ее второе пробуждение было уже совсем не таким. Она открыла глаза, отчетливо различила светло-зеленый потолок, круглую лампу по центру, кафель на стене и грязно-розовые шторы. «Больница», — подумалось с тоской, но в этот момент ее внимание привлек какой-то едва различимый звук. Она обвела глазами комнату, приподняла голову и вдруг увидела человека, сидящего на ее кровати. Он тут же встал, словно каждую секунду только и ждал, когда же она его позовет, подошел близко…

— Саша? — удивилась она. — Почему ты здесь?..

Он смотрел на нее пристально и тревожно.

— Как ты?

— Не знаю… — честно призналась она, потому что в первый момент и в самом деле не могла разобраться в своих ощущениях. — Как ты здесь оказался?

Он пожал плечами.

— Мне позвонили из больницы.

— Тебе? Но почему тебе?

— Потому что никакого другого телефона у тебя в кармане не нашли. Наверное, поэтому, — равнодушно пояснил он, — да это не важно.

Некоторое время они молчали, не глядя друг на друга.

— Послушай, ты, наверное, знаешь, что со мной случилось… — неуверенно начала она, сама не понимая, хочет ли она узнать это.

— С тобой ничего не случилось. — Он подошел ближе, наклонился, поправил одеяло и пристально заглянул ей в глаза. — Ничего страшного. Ты просто сильно ударилась головой об асфальт, у тебя небольшое сотрясение. Через пару дней, возможно, чуть позже, тебя выпишут.

Алена отвернулась. Два дня, возможно, больше… Это же целая вечность! А как же…

— А как же Максим? — спросила она у Саши, как будто он и в самом деле мог ответить на этот вопрос.

— Максим… — произнес он с какой-то незнакомой и странной интонацией. Алена не могла понять, что это — сочувствие, насмешка или же и то и другое вместе?

— Как-то странно все это, — продолжила Алена, не глядя на него, — я ведь приехала сюда к нему. Только его нет, а ты — есть… Откуда ты взялся? Почему ты опять со мной?

Он вздохнул.

— Я не знаю, Алена. Мне позвонила медсестра из больницы, потому что обнаружила у тебя мой адрес. Я приехал. Вот и все. Знаешь, я ведь тебе не навязываюсь. Никогда не мечтал быть сиделкой у постели больного.

— Деньги… — вдруг вспомнила она, — они ведь отняли у меня сумку, в ней были деньги… Теперь у меня совсем нет денег.

— Я тебе одолжу, — ответил он, теперь уже не скрывая насмешки, — отдашь, когда сможешь…

— Не вижу повода для смеха, — обиженно произнесла она.

— Может быть, поплачем?

— Почему ты всегда со мной так разговариваешь? — не выдержала Алена. — Ты все время как будто издеваешься… Я ведь тебе ничего плохого не сделала и, в конце концов, не просила возле меня сидеть. Если хочешь, можешь идти домой!

— Скоро пойду, потерпи немного. И вообще хватит болтать. Отдыхай. Спи.

— Я не хочу спать, я спала черт знает сколько времени!

Он поднялся, медленно отошел к окну.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу уйти отсюда… Я не хочу лежать в больнице! — Она резко приподнялась на локте и тут же почувствовала, как перед глазами поплыло… В следующую секунду он уже был рядом.

— Знаешь что, ты уж, пожалуйста, не делай резких движений. Это тебе сейчас ни к чему.

— Без тебя знаю, что мне делать, а чего не делать! — Разозлившись на свою беспомощность, она уже не могла держать себя в руках.

— Что ж… — Он резко выпрямился и равнодушно произнес: — Дело твое.

Вслед за этим она услышала, как скрипнула и аккуратно, почти беззвучно, захлопнулась дверь палаты. Откинувшись на подушку, Алена закрыла глаза и попыталась отключиться. «Странный человек, — подумала она, — странный и непонятный. Ведь мог бы и не приходить ко мне в больницу. Я ведь его об этом не просила и не обиделась бы, если бы не пришел… Да вообще бы не вспомнила. А теперь…» Теперь она отчего-то чувствовала себя виноватой, только никак не могла понять, отчего. Раздумья ее были прерваны появлением врача, который зашел в палату в сопровождении человека в форме. Сердце у нее застучало в бешеном ритме — она сразу подумала, что милиционер, конечно же, пришел сюда потому, что родственники объявили на нее розыск, и вот теперь… Она вскочила, прижала руки к груди и беспомощно, как ребенок, замотала головой из стороны в сторону.

— Что это вы так испугались? — удивленно улыбнулся доктор.

Алена молчала, не зная, что сказать, и только позже, когда наконец поняла, что визит милиционера с ее бегством из дома никак не связан, облегченно вздохнула и тоже улыбнулась. Ответив на вопросы — о том, помнит ли она лица нападавших, рост, какие-то особые приметы, — она вскоре снова осталась в палате одна, раздумывая над тем, что сказал ей врач.

Диагноз у нее и в самом деле оказался не слишком серьезным — небольшое сотрясение мозга и ушибы, для жизни неопасные. Но ее тревожило другое — в больнице, оказывается, придется провести как минимум неделю. Неделю, а может быть, десять дней… А ведь она так и не нашла Максима! И теперь целых десять дней… Неужели она сбежала из одного плена только для того, чтобы оказаться в другом? Больница, конечно, все же лучший вариант, чем жизнь в доме Руслана, и все-таки ведь она приехала сюда не за этим.

Медленно поднявшись с кровати и чувствуя лишь легкое головокружение, она открыла дверь и оказалась посреди узкого длинного коридора. Медленно пройдя несколько шагов, увидела перед собой дверь с надписью «Ординаторская». Дверь открылась бесшумно. Лечащий врач сидел за столом и заполнял какие-то бумаги.

— Доктор…

Он посмотрел на нее удивленно и недоброжелательно.

— Кто вам разрешил вставать с кровати и ходить по коридору?

— Я… я вполне нормально себя чувствую, — ответила она извиняющимся тоном, — пожалуйста… Мне необходимо с вами поговорить.

— Идите в палату, — произнес он тоном, не терпящим возражений, — я к вам зайду.

Алена послушно повернулась и вышла. Почти целый час она не могла найти себе места, с каждой минутой теряя надежду на то, что он вспомнит о своем обещании. Алена не заметила, как снова задремала, а очнулась от его голоса:

— Заснула?

Она открыла глаза. Возвращение в реальный мир показалось ей настолько тягостным, что она едва не заплакала.

— Доктор, пожалуйста, выслушайте меня… Мне нельзя здесь находиться, я должна…

Ее рассказ был сбивчивым и непонятным — в нем почти не было слов, были только эмоции. Эмоции его не впечатлили — серьезно ответив ей, что о выписке думать еще слишком рано, он попрощался, посоветовав ей больше не вставать с постели без крайней необходимости. Дверь закрылась, и она досадливо ударила пальцами, сжатыми в кулак, по серой больничной подушке. Неделю — целую неделю — провести на этой кровати, не имея возможности даже выйти в коридор? Хотя зачем он ей нужен, этот коридор, и чем он лучше ее палаты? Такое же замкнутое пространство, только вытянутое в длину…

Вскоре принесли обед. Алена равнодушно поковыряла вилкой желто-серую капустную массу и отодвинула тарелку. Есть ей сейчас совсем не хотелось. Обрывки мыслей путались в голове. Снова вспоминалось прошлое, и все ее существо протестовало против этого вынужденного бездействия. Она лежит здесь, в больничной палате, практически здоровая — а в этот момент, возможно, Максим… К вечеру, когда за окном сгустились свинцовые сумерки и в приоткрытую форточку ворвался поток влажного, с первыми каплями дождя, ветра, она решила, что в больнице не останется. Ночью, тихонько приоткрыв дверь, она не увидела в коридоре ни единой живой души. Спустившись вниз по ступенькам, она вскоре нашла то, что искала, — выход. Оставалось только отодвинуть железную задвижку. Струя ледяной воды обдала ее лицо в тот момент, когда она, закрыв дверь, сделала первый шаг. Но ни дождь, ни холод уже не могли ее остановить — воспользовавшись попутной машиной и просто извинившись перед пожилым мужчиной за то, что не может ему заплатить, она вскоре снова стояла у знакомой двери, обитой темно-коричневым дерматином, и чувствовала, что у нее больше нет сил — за дверью опять была полная тишина.

Иногда ей начинало казаться, что все происходящее — просто дурной сон, который скоро оборвется, и она проснется, как когда-то, среди теплого сухого сена, на плече у Максима, и он, ласково проведя ладонью по ее волосам, улыбнется такой знакомой, светлой улыбкой. Всего лишь три дня прошло с тех пор, как она приехала в этот город, — так много и так мало. С определенного момента ее жизнь, казалось, остановилась, не в силах сдвинуться с мертвой точки. Словно по спирали — она вновь и вновь возвращается сюда, к запертой двери, уходит и снова возвращается… Когда же наступит конец? Она медленно шла по темным, почти не освещенным фонарями ночным улицам, совершенно не задумываясь, куда идет и что с ней будет дальше, не имея понятия ни о времени, ни о пространстве. Просто шла — и вдруг остановилась, пораженная тем, что увидела. Пятиэтажный дом, стоящий слева от дороги, казалось, ничем не отличался от сотен точно таких же домов, если бы… Если бы не знакомый серый столб возле подъезда, красный кирпичный гараж, стоящий чуть наискосок, детские качели, покрашенные когда-то давно голубой краской, превратившейся теперь в подобие серой белковой накипи… Если бы не десятки мелочей, совершенно определенно говорящих ей о том, что она стоит возле дома, из которого убежала вчера вечером.

— Привет.

Его глаза смотрели совершенно спокойно, без малейшего удивления — как будто бы так и должно было быть, что она снова заявилась к нему в квартиру посреди ночи. Не то чтобы он ее ждал, но вообще-то предполагал, что она скоро снова появится…

— Извини, я…

Снова — никакого ответа.

— Я так и буду сама с собой разговаривать?

— Привет. Кажется, мы сегодня виделись.

— Это было вчера. Сегодня — это уже сегодня, — поправила она, пытаясь понять, что же он все-таки сейчас чувствует, о чем думает. — Я не вовремя?

— А ты когда-нибудь бываешь вовремя? Как снег на голову, в своем репертуаре… Проходи, раз пришла.

Он посторонился, отошел от двери. Немного поколебавшись, она все-таки вошла, проклиная себя за то, что минуту назад вообразила себе какую-то чепуху — будто бы все это не случайно. Случайно, не случайно — какая теперь разница? По крайней мере со стороны она выглядела полнейшей дурой. Несколько часов назад сама же его прогнала, при этом ни секунды ни о чем не жалея, а теперь заявилась к нему посреди ночи. И не потому, что хотела, а потому, что ноги сами принесли… Что же, так ему и объяснить? Нелепо, глупо…

— Как ты себя чувствуешь? — Он снова появился в коридоре, сон как рукой сняло. Она улыбнулась.

— Саша, ты меня извини… Я тебя, наверное, разбудила.

— Это не самое ужасное, что может случиться в жизни. Мне все равно через пару часов нужно было вставать — какая разница. — Он махнул рукой и добавил: — Да ладно тебе, не смущайся так сильно. Правда, ничего страшного. Насколько я понимаю, ты сбежала из больницы?

— Сбежала, — подтвердила она, — это было просто невыносимо! Знаешь, мне казалось, что я нахожусь в каком-то замкнутом, безвоздушном пространстве, аж дышать трудно было…

Они сидели на кухне. Молча разлив чай, он достал из шкафа печенье, поставил на стол.

— Ты, может, есть хочешь?

Она отказалась:

— Может, и хочу, но не чувствую… Что мне делать, скажи?

Он вздохнул.

— О чем ты, Алена?

— Я — обо всем. Я здесь совсем одна, в чужом городе… Что мне дальше делать?

Он пожал плечами.

— Твой Максим скоро появится, наверное. Ты же в это веришь.

— А ты, наверное, не веришь…

Он нахмурился.

— Знаешь, Алена, мне все равно. Это твоя жизнь, а у меня, честно говоря, и своих проблем хватает.

— У тебя…

В этот момент он потянулся через стол за сахарницей, наклонился над ней, и она почувствовала его дыхание — близко-близко, увидела глаза и вдруг разглядела на сером фоне мелкие черные точки… А он, случайно коснувшись рукой ее пальцев, внезапно замер. Перед глазами мелькнула и исчезла другая картина — светловолосая девушка на фоне голубого неба… Через секунду он уже размешивал сахар в чашке.

— Но ведь ты обо мне совсем ничего не знаешь.

Алена задумалась, услышав эти слова. На самом деле, она ничего о нем не знала — только его имя. И еще то, что на стене в его комнате висит фотография девушки.

— На самом деле, я о тебе ничего не знаю. Я даже не знаю… Не знаю, где ты спал в ту ночь.

— В ту ночь? — Его брови медленно поползли вверх. — В какую ночь?

— В ту самую, — она почувствовала, что слегка краснеет, и еще сильнее рассердилась на себя за это, — когда я пришла к тебе, а утром очнулась на диване…

Он смотрел на нее, и она видела, как непонимание и удивление в его глазах постепенно вытесняют искры смеха — совсем неуместного, как ей показалось.

— Не вижу в этом ничего смешного, — ответила она на его невысказанный вопрос, нахмурясь, — может быть, ты мне все-таки ответишь…

— Прямо как в мексиканском сериале. Сначала девушка пыталась утопиться, а потом она потеряла память… Теперь тебе только остается выяснить, что ты беременна.

Услышав эти слова, Алена вздрогнула, словно он ее ударил.

— Я не потеряла память. И вообще… Твоя вечная ирония неуместна. Тебе всегда смешно, ты или смеешься, или злишься… И все.

— А что, по-твоему, это не самый лучший вариант? — серьезно спросил он. — Или ты считаешь, что гораздо комфортнее чувствовать себя вечно несчастной и любить себя за это?

— Любить себя за это? — переспросила она. — Я тебя не понимаю…

— Понимаешь, Алена. Прекрасно понимаешь, Ведь ты упиваешься своим несчастьем, ты страдаешь ради страданий. Страдаешь, потому что тебе это нравится. Не пойму только почему? Жизнь от этого кажется интереснее или ты просто любишь, чтобы тебя жалели?

— Да с чего ты взял? — все еще не понимая, насколько серьезно он говорит, спросила она.

— Видно. Невооруженным глазом, — ответил он, поднявшись, — ты видела ту фотографию на стене?

Он спросил это совершенно спокойно, а Алена вдруг почувствовала, что не хочет отвечать на этот вопрос, не хочет разговаривать об этом и знать, кто она, та девушка на фотографии… Это открытие настолько сильно поразило ее, что некоторое время она не могла вымолвить ни слова.

— Ты не могла ее не видеть. Знаешь, кто это?

Алена вспомнила далекий вечер — когда они вдвоем с подругой Милой сидели у нее в саду и та рассказывала ей о своей жизни, о любви, тогда показавшейся Алене неслыханным преступлением — в тот момент она точно так же боялась каждого слова, ей хотелось просто заткнуть уши и убежать, чтобы не слышать, не знать… Сейчас с ней происходило то же самое — но она никак не могла понять, откуда взялось это странное чувство. А он, уже не ожидая ее ответа, продолжал:

— Это моя жена.

— Ты женат? — удивилась она и в тот же момент почувствовала, что ей не стоило задавать этот вопрос. Его лицо — такое близкое и в то же время чужое — долго стояло у нее перед глазами после того, как она услышала его ответ:

— Был женат. Но моя жена погибла два года назад. Во время пожара. Ее звали Полина.

— Продукты в холодильнике. Сообрази что-нибудь, я к обеду вернусь.

Он захлопнул дверь, она задвинула щеколду и прислонилась к стене. Прошедшая без сна ночь казалась теперь далекой и нереальной. Алена никак не могла избавиться от странного ощущения, которое с каждым днем было все настойчивее: как будто чья-то неведомая ей сильная воля с определенного момента повелевает ее Жизнью. И вот теперь — продукты в холодильнике, сообрази что-нибудь, я скоро… Черт возьми, что же происходит? Какие продукты, как она здесь оказалась и почему до сих пор… Но с другой стороны, новый побег был бы полной глупостью. Пойти ей все равно некуда, никакой гарантии того, что Максим наконец появится, у нее нет и быть не может… Сердце снова заныло при воспоминании о нем. Она даже и думать не хотела о том, что он, возможно, уехал в Египет и вернется не скоро, а может быть, никогда не вернется… Она не хотела об этом думать, но и воспротивиться этим мыслям не могла. Словно кадры ожившей кинохроники, перед глазами вставали моменты их первой встречи, его глаза — снова и снова. Его записка… Может быть — эта мысль уже давно жила в самой глубине ее подсознания, но она всеми силами не давала ей прорваться наружу, чувствуя, что прорыв может обернуться смертельным финалом, — может быть, он и думать о ней забыл, заставил себя забыть… «Мы всегда будем вместе» — вспоминала она его слова и не могла в них не верить. Ей хотелось верить, а все то, что было написано на бумаге, ей, наверное, просто приснилось…

Звуки кипящей в чайнике воды отвлекли ее от грустных размышлений. Улыбнувшись, она отправилась на кухню — готовить обед. Все это странно и необъяснимо, но тем не менее она должна была это сделать хотя бы из благодарности к человеку, который приютил ее в своем доме, причем сделал это совершенно бескорыстно.

Разрезая сочную морковь на узкие, длинные и ровные полоски, она вспоминала прошедшую ночь. Она напоминала ту ночь в поезде — только с точностью до наоборот. На этот раз она была в роли молчаливого слушателя, а Саша, словно забыв о ее присутствии, говорил. Рассказывал о том, как познакомился с Полиной, как они поженились, какая она была… «Как сильно он ее любил, — подумала Алена, — и… любит, до сих пор любит». Сердце сжималось от жалости, от бессилия помочь человеку — но, с другой стороны, она видела, что с каждой минутой ему становится как будто легче. Он оборвал свой рассказ внезапно, как будто оборвалась пленка, спрятанная где-то внутри, и снова стал прежним — колким, ироничным, насмешливым. Алена уже не обижалась на него за то, что он называет ее утопленницей, бесхвостой русалкой, улыбалась в ответ на его улыбку, чувствуя, что с этого момента они стали друг для друга чем-то большим, чем просто знакомые, и снова удивляясь тому, как такое могло случиться.

Через пару часов обед был готов, посуда перемыта — дел на кухне больше не оставалось, и она отправилась в комнату, прилегла на диван. На нее смотрели все те же глаза, которые она вдруг так отчетливо представила себе в дыму пожара… Они словно кричали, молили о спасении… Но потом внезапно она поняла, что это — она, она сама задыхается в этом замкнутом горящем пространстве, а совсем близко стоит он — ее Максим, протягивает к ней руки, но почему-то не двигается с места — только молча и равнодушно смотрит на то, как она умирает…

— Максим! — закричала она и вдруг почувствовала, как чьи-то сильные руки схватили ее и вытащили из огненной пропасти. Она открыла глаза.

— Алена… — перед ней, опустившись на колени, стоял Саша и сжимал ее за плечи, — что с тобой?

Она потянулась к нему, прижалась мокрой щекой к его щеке и тихо заплакала.

— Успокойся, — прошептал он, слегка поглаживая ее по спине, — успокойся, это просто сон. Ничего не случилось…

Приподняв ее лицо, он вытирал тыльной стороной ладони слезы, струящиеся по щекам, а она покорно, словно ребенок, сидела и не двигалась, пыталась успокоиться, глядя в его серые, почему-то уставшие глаза, рассматривая мелкие, едва заметные морщинки возле рта, губы… И вдруг почувствовала прикосновение этих губ на своих губах.

— Что ты делаешь?! — Она отпрянула, сама не понимая, как это могло случиться.

— Извини.

Он поднялся, не глядя отошел в сторону, скрылся в дверном проеме. Алена сидела на кровати, чувствуя, как пылают ее щеки. Как будто бы ничего не случилось — только тающая влажность на губах…

— Алена! — позвал он из кухни. — Идем обедать.

Она поднялась, сделала несколько шагов, почувствовав легкое головокружение, прислонилась к дверному косяку. Он уже разливал суп по тарелкам.

— Не знаю, насколько это съедобно, но запах, на мой взгляд, приятный. Что с тобой? — Обернувшись, он заметил, как она побледнела, и сделал шаг навстречу, но она остановила его взглядом.

— Ничего страшного, просто голова немного закружилась. Сейчас пройдет.

Разговор за столом не клеился — он все время пытался шутить над ее кулинарными способностями, а она отмалчивалась, глядя на него без улыбки, снова и снова мысленно возвращаясь к тому, что произошло между ними.

— Саша, ну когда же ты наконец перестанешь надо мной издеваться? — произнесла она с легким укором и удивилась его ответу:

— Тогда же, когда и ты надо мной.

Он произнес это совершенно серьезно, и Алена решила не лезть в дебри философии, выясняя, кто из них прав. Некоторое время они молчали, а потом он неожиданно сказал:

— Кстати, в ту ночь я спал в комнате на полу. Так что можешь не переживать по поводу своей невинности. Спасибо, — он поднялся из-за стола, — на самом деле было очень вкусно. Мне на работу пора. Ты дома будешь или опять отправишься на поиск приключений?

— Я буду дома, — ответила она, — с меня пока достаточно приключений.

Пока он обувался в прихожей, она раздумывала над тем, что сказала: «Я буду дома» — совершенно спокойно и естественно, как будто это на самом деле ее дом… Черт знает что такое! С каких это пор?

Слово «дом» вызывало у нее в душе противоречивые ощущения. С одной стороны, родительский дом — место, где она росла вместе с Лизой и Иваном, теплые и уютные вечера, запах пряных трав и сдобного теста, мама… И отец. Прошло уже много времени с того момента, когда она, сбежав из опостылевшего дома своего мужа, решила вернуться в родительский дом, — но звук пощечины до сих пор звучал в ее сознании несмолкаемым эхом. Злость и презрение в глазах отца — черта, после которой родительский дом уже навсегда стал для нее чужим. Дрогнувшая штора в окне — но мама, конечно же, ничего не могла поделать, не могла воспротивиться воле отца, который прежде всего оберегал традиции и честь своей семьи, своего рода… Только что из всего этого вышло? А тот дом, в котором она прожила два года после свадьбы, конечно же, так и не стал для нее своим. Даже мысленно она ни разу не называла место, где жила, своим домом. Она была там чужой и прекрасно знала об этом. И вот теперь рану, которая уже слегка затянулась тонкой невидимой пленкой, снова растревожили.

Конечно же, она понимала, что Саша не хотел сказать ничего плохого. Он задал ей совершенно обычный вопрос, не задумываясь над тем, что она воспримет его так болезненно. Но ведь это место, в котором она теперь живет, тоже не было ее домом — временное пристанище потерявшегося человека, которому больше просто некуда пойти. Ей снова стало жаль себя, и вдруг она вспомнила его фразу о том, что она любит страдать. А может быть, в его словах есть доля истины?.. Кто знает — со стороны, возможно, виднее. Но только ей одной известно, как она мечтает о том, чтобы страдания ее наконец прекратились, чтобы ока обрела свое счастье — простое женское счастье, любимого человека, семью и свой дом. Разве это много? И разве можно осуждать ее за то, что она так сильно страдает, не имея всего этого?

Телефонный звонок заставил Алену очнуться. Подняв трубку, она услышала незнакомый женский голос.

— С кем я говорю? — Женщина задала вопрос, который окончательно поставил Алену в тупик. И правда, кто она? Квартиросъемщица? Домработница? Подруга?..

— А кто вам нужен?

— Мне нужен Александр. — В интонации не было претензии, скорее тревога, и Алена облегченно вздохнула, поняв, что никто не собирается выяснять, кто она такая.

— Он только что ушел на работу.

— Уже ушел… — разочарованно протянула женщина, — пожалуйста, передайте ему… Впрочем, я же сама могу ему туда перезвонить. До свидания.

Последовали короткие гудки — женщина повесила трубку. Алена поймала себя на мысли, что этот звонок был ей неприятен — голос в трубке был молодой, мягкий и глубокий, немного взволнованный. Перед глазами почему-то встала картинка из журнала — высокая блондинка с пышным бюстом и длинными ногами, и Алена тут же рассмеялась — что за ерунда, какая ей, в конце концов, разница! На столике возле телефона лежала толстая книга — «Справочник телефонных номеров…». Прочитав заголовок, она внезапно оживилась, принялась листать страницы, долго не могла найти то, что ей нужно, и наконец подняла трубку, дрожащими пальцами набирая телефонный номер. Через минуту ее соединили с кафедрой древней истории. Снова незнакомый голос — на этот раз мужской, — вопрос, мучительное ожидание ответа — и вот трубка выскальзывает у нее из рук, дергая шнур, провисает над полом. Она стоит, глядя в пространство, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. «Максим Ветров уехал работать в Египет. На три месяца. Связаться с ним?.. Боюсь, девушка, я ничем не смогу вам помочь…» Она подняла глаза и столкнулась взглядом с голубыми глазами девушки Полины — той, что погибла два года назад во время пожара, — внезапно ощутив желание оказаться на ее месте.

Опустившись в кресло, она долго сидела без движения, пытаясь собраться с мыслями. То, о чем она так не хотела думать, произошло. Три месяца… Когда Максим приедет, на улице уже будет осень. Еще три месяца разлуки — а она ведь была уверена в том, что эта разлука продлится не больше двух дней! Что же ей теперь делать? Сознание билось в тупике, не в силах найти выход из замкнутого пространства. Жизнь снова показалась ей бессмысленной, и она с тоской вспомнила тот момент, когда прохладная вода постепенно поглощала ее тело, обещая вечное спокойствие… И если бы тогда все сложилось так, как она задумала, если бы ей никто не помешал, то сейчас бы она уже не знала, что такое боль и страдание… Зачем?..

Она не услышала, как повернулся замок в двери, увидела только мелькнувшую тень в дверном проеме.

— Ты?!

Она вскочила с кресла, не задумываясь о том, почему он так внезапно вернулся, откуда в его глазах такая тревога — в тот момент ей было абсолютно все равно. Душа разрывалась от чувства незаслуженной обиды, и все, что она могла сделать, это выплеснуть ее наружу обжигающей холодом волной.

— Кто тебя просил это делать?! — прокричала она срывающимся голосом. — Кто дал тебе право вмешиваться в чужую судьбу, решать за другого человека, жить ему или умереть? Или ты возомнил себя Богом? Что ты молчишь? Зачем, зачем ты вытащил меня из воды, зачем ты заставил меня жить?!

Попавшаяся под руку керамическая тарелка полетела в стену, громко ударилась о бетонную поверхность стены и разбилась на мелкие куски. Ее глаза сверкали дикой злобой — в следующее мгновение она подлетела к нему и вцепилась в него, как дикая кошка.

— Ну, что ты молчишь? Нечего ответить? Так ведь я тебя не просила меня спасать, не просила! Откуда ты взялся, черт возьми, что ты там делал, ночью, на пляже, зачем ты появился? Ненавижу тебя, ненавижу!..

Он схватил ее за плечи, пытаясь успокоить, но она принялась вырываться, колотя его кулаками в грудь и без конца повторяя:

— Ненавижу! Ненавижу тебя!

В следующее мгновение, ощутив толчок его сильных рук, она отлетела на диван и разрыдалась в полный голос, закрыв лицо руками.

— Приди в себя, истеричка, — отрывисто и сухо произнес он, — или мне придется вызвать санитаров.

Больше он не сказал ей ни слова. Она лежала плашмя на диване, вздрагивая от беззвучных рыданий, не в силах справиться с дыханием, словно сквозь сон, слыша его голос:

— Да, Рита… Я уже выезжаю. Буду часа через четыре, может, чуть позже. Постараюсь… Да, конечно, с этим не будет никаких проблем… Успокойся, все будет хорошо.

Резко и отчетливо в наступившей тишине она услышала, как открылись и снова закрылись дверцы шкафа, непонятный шум где-то в коридоре, звук захлопывающейся двери — и снова в квартире воцарилась тишина, в которой все реже и реже раздавались ее всхлипы и приглушенные стоны. И его последние слова: «Успокойся, все будет хорошо» — почему-то долго еще звучали в ее сознании. Только ведь они были адресованы не ей…

* * *

Она пролежала без движения до самого вечера, равнодушно наблюдая, как солнце в светло-голубом прямоугольнике окна постепенно движется по небу, то прячась за облако, то снова загораясь ослепляющим желтым шаром, заставляя щурить уставшие, припухшие от слез глаза. Время от времени она впадала в забытье, засыпала тяжелым и неглубоким сном, вздрагивала, очнувшись от какой-то нелепой и страшной картины перед глазами — снова Максим, мертвая Лиля и ее муж, громко смеющийся над могилой жены, Мила, держащая на руках мертвого ребенка… Солнце садилось, верхушки деревьев за окном темнели, сливаясь в одно темное и неровное пятно. Она не могла заставить себя подняться — не потому, что это было для нее тяжело, а потому, что просто не знала, что ей делать потом.

Потемневшее пространство комнаты давило сильнее и сильнее. Она чувствовала себя словно зверь, загнанный в клетку… В клетку, на которой нет замка, но вырваться из которой все же невозможно. Или, может быть, она все это придумала? Ведь стоит только подняться, повернуть ручку двери и уйти… Вот только куда?

Думать о том, что ждет впереди, было просто невыносимо. Она встала, включила лампу на стене, стараясь почему-то не смотреть на фотографию, и огляделась вокруг. На полу, напоминая о том, что произошло, лежали темно-коричневые осколки. Осторожно, стараясь не наступить, она прошла в кухню, взяла веник и смела их. У нее снова разболелась голова — в поисках аптечки она долго бродила по квартире, открывая шкафы, и наконец нашла ее на полке в ванной комнате. Под руку попалось снотворное — она долго и задумчиво вертела его в руках, потом медленно надавила пальцами на фольгу — одна розовая таблетка упала в ее ладонь, затем еще одна… «Достаточно», — мысленно сказала она себе и отправила две таблетки в рот. Пожалуй, это и в самом деле неплохая идея — просто заснуть покрепче и поспать подольше… И головная боль пройдет, а главное — хоть какое-то время не нужно будет ни о чем думать.

Снотворное подействовало достаточно быстро — уже через четверть часа она ощутила, как слипаются веки, словно их налили свинцом, и покорно опустилась на подушку. В комнате было прохладно, но сон уже полностью овладел ею, сил подняться и взять плед из шкафа не оставалось — свернувшись клубком на диване, она наконец заснула, как в детстве, сложив обе ладони под щекой. Сквозь сон она еще долго ощущала холод, но потом ей наконец почему-то стало тепло, и она, впервые за долгие дни, заснула глубоким и спокойным сном.

Она проснулась от того, что на нее кто-то смотрел. Алена почувствовала это сквозь сон — чьи-то глаза, пристальные и внимательные, незнакомые… Проснулась и увидела перед собой детское лицо.

Возле нее, на самом краешке дивана, сидела маленькая девочка. На вид ей было не больше пяти лет, только глаза почему-то казались взрослыми — два больших светло-голубых шара с маленькими точками-зрачками внутри. Широко распахнутые, эти глаза смотрели пристально и удивленно.

— Привет, Алена, — сказала девочка и улыбнулась. Заиграли ямочки на щеках, голубые шары заискрились…

— Привет. — Алена улыбнулась в ответ, все еще не понимая, не приснилось ли ей все это. — Ты кто?

— Я — Саша. Саша-маленькая. — Улыбка не сходила с лица. — Ты будешь со мной играть?

— Играть?.. Конечно, буду, — автоматически согласилась Алена. — А во что мы будем играть?

— Ну… — она подняла брови, — знаешь, есть много интересных игр. Например, мы можем играть в дочки-матери, только, чур, ты будешь дочкой, а я — мамой. А еще мы можем играть в фотомоделей.

— В фотомоделей? А как это?

— Я буду переодеваться, надевать разную одежду и туфли и ходить по комнате, а ты будешь на меня смотреть. Ну, или… — она задумалась, — если ты захочешь, то тоже будешь переодеваться и ходить по комнате. По очереди. А еще можно играть в зверей. У меня есть маленький мышонок. Знаешь, он такой проказник… Его зовут Микки, и с ним очень много хлопот. Настоящий хулиган. Ну, так что ты выбираешь?

— Что я выбираю?.. — Алена задумалась. — Послушай, давай ты сама выберешь игру, ведь ты маленькая, поэтому я должна тебе уступать. Только сначала мне, наверное, нужно умыться и одеться, я ведь только что проснулась.

— Конечно, умойся и руки помой.

— Руки помыть?

— Ну да, конечно! Ведь на руках живут микробы, если ты их не помоешь, у тебя заболит живот, — ответила она, словно удивляясь, что такая взрослая Алена не знает таких простых истин.

— Откуда ты это знаешь… про микробы? — Алена попыталась придать лицу серьезное выражение, изо всех сил сдерживая улыбку.

— Мне папа сказал. И воспитательница в детском саду говорила, и бабушка тоже все время говорит… Только бабушка теперь заболела.

— Бабушка заболела? — переспросила Алена, пытаясь понять, о чем все-таки речь и кто эта девочка. — А что с ней?

— Сердце, — серьезно и грустно ответила Саша-маленькая, — ее отвезли в больницу, а мне теперь не с кем оставаться, поэтому папа привез меня сюда.

— А где твой папа?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Обещал скоро вернуться…

Алена наконец поняла, в чем дело. Кажется, Саша-маленькая — дочка Саши-большого… Только почему-то он ей никогда не говорил о том, что у них с Полиной была дочка…

Словно прочитав ее мысли, Саша-маленькая указала пальцем на фотографию, висящую на стене:

— А это — моя мама. Только она больше не живет с нами, она теперь живет на небе. Она нас видит, а мы ее не видим, — произнесла она спокойно, но без улыбки, и Алена сразу же вспомнила о том, как в детстве не могла примириться с мыслью о том, что ее бабушка теперь живет на небе, как злилась на несправедливого и властного Бога, который забрал бабушку к себе…

— Да, так бывает, — ответила Алена, — ну так что… Ты, кстати, завтракала?

— Да нет, я же только что проснулась. Я спала вон там, — Саша снова указала маленьким пальчиком в глубину комнаты, — в кресле, мне папа постелил… Когда мы приехали, была ночь, ты спала, и мы не стали тебя будить. Папа только укрыл тебя, потому что ты спала без одеяла. Разве ты не знаешь, что спать без одеяла нельзя? — Она нахмурила брови. — Можно заболеть!

— Да, конечно. — Алена снова улыбнулась и провела рукой по светлым и блестящим волнистым волосам. — Знаешь, твой папа очень хороший.

— Знаю, — серьезно ответила Саша, — я всегда здесь живу, только летом — у бабушки. А теперь бабушка заболела, а тетя Рита не может со мной сидеть, потому что ей нужно быть в больнице… Алена, скажи, ведь с бабушкой ничего не случится?

Алена вздрогнула, внезапно вспомнив глаза Антошки, который тоже совсем недавно задал ей вопрос, на который она так хотела, но не могла ответить.

— Конечно, ничего не случится. Врачи ее вылечат, и она снова будет здоровой.

— Я очень люблю бабушку, и мне так жалко, что она заболела… А ты умеешь читать сказки? Бабушка всегда читает мне сказки.

— Конечно, умею… Только, кажется, здесь нет книжек?

— Есть, вон в том шкафу, на верхней полке. Там лежит моя самая любимая книжка. А ты давно у нас живешь?

Алена поднялась с постели. Это было выше ее сил. Улыбнувшись, она ничего не ответила и отправилась в ванную.

Через некоторое время они уже сидели на кухне и ели бутерброды. Алена запивала чаем, а Саша предпочла молоко с сахаром, которое совершенно неожиданно обнаружилось в холодильнике.

— Я всегда по утрам пью сладкое молоко. А знаешь, что у меня есть?

Саша сползла с табуретки и побежала в комнату, вернувшись через некоторое время с сияющей улыбкой на лице.

— Вот.

Она разжала ладошку и протянула Алене маленькие песочные часы, совсем крошечные, видимо, детскую игрушку.

— Это мне папа подарил. Еще давно. Он научил меня его ждать. Ну, например… — Саша снова уселась на свою табуретку, отпила глоток молока, откусила бутерброд и продолжила с набитым ртом: — Например, когда он идет в магазин, то я должна перевернуть часы два раза, и он вернется. А если он уходит по делам или на работу, тогда я переворачиваю часы семь или восемь раз. И папа возвращается.

— Так быстро возвращается?

— Ну да, он же не может меня оставить одну надолго. Я еще маленькая, — Саша произнесла эти слова назидательным тоном, — вот когда подрасту, тогда мне уже будет нестрашно.

— А сейчас страшно?

— Нет, если не надолго, то нестрашно. Песок ведь сыплется очень быстро, я смотрю на него, мне нравится… И даже не замечаю, что папы нет. Я очень люблю смотреть, как сыплется песок. Красивые часы, правда?

— Правда, — ответила Алена, задумчиво поворачивая в руке маленький розовый сосуд. Песчинки послушно посыпались в другую сторону, беззаботно отсчитывая секунды. Время… Иногда оно движется медленно, а иногда летит как стрела — и только песок всегда сыплется вниз с одинаковой скоростью, не зная ни тревог, ни волнений, ни мук ожидания…

Саша допила свое молоко и потребовала еще.

— Молодец, хорошо кушаешь, — похвалила ее Алена, размешивая сахар. Песчинки внутри розового сосуда притягивали взгляд, успокаивали, и она не могла оторвать от них глаз.

— Угу, — ответила Саша-маленькая, — а ты, наверное, плохо.

— Почему ты так решила? — заинтересованно спросила Алена.

— Потому что ты худая. Смотри, какая худая, одни кости торчат.

Алена рассмеялась — впервые за долгое время, — подошла ближе, прижала к себе маленькую светлую головку и поцеловала Сашу в макушку.

— Смешная ты… И такая хорошая.

Саша не ответила, поглощенная молоком. Пока она допивала, Алена помыла чашки, вытерла со стола, полила одиноко стоящий на подоконнике цветок алоэ.

— Пойдем играть. — Саша вскочила с табуретки, отодвинула чашку и скомандовала: — Ты будешь дочкой.

— А может, лучше книжку почитаем? — Алена, мысленно улыбнувшись, подумала о том, что ей почему-то не хочется быть дочкой категоричной Саши.

— Почитаем, — согласилась она, — пойдем.

Она подвела ее к шкафу и указала пальцем на верхнюю антресоль:

— Вон там. Тебе принести табуретку?

И убежала в кухню, не дождавшись ответа. Она появилась в комнате через минуту, пыхтя, изо всех сил стараясь удержать в руках табуретку, которая была почти с нее ростом.

— Вот… Ух, замучилась я ее тащить. Тяжелая.

— Да я бы и сама принесла… Спасибо тебе.

Алена поднялась на табуретку, распахнула дверцу шкафа. Там в строгом порядке были сложены какие-то толстые тетради, научные журналы и небольшая стопка детских книг.

— Вон та, самая верхняя, — Саша-маленькая нетерпеливо пристукивала ногой, — голубая, с картинкой…

Но Алена уже не слышала ее слов. Она не могла поверить в то, что происходит; медленно, словно в тумане, она протянула руку и достала из шкафа книгу. Ту самую книгу, которую когда-то в детстве ей подарили, а потом так безжалостно отняли… Голова закружилась, и она чуть не упала с табуретки.

— Да, эта, эта! Моя самая любимая! Скорее читай!

Книжка была неновой — Алена сразу заметила это, почти перестав верить в реальность происходящего. И если бы не обстановка вокруг и маленькая девочка с большими голубыми глазами, нетерпеливо и требовательно дергающая ее за руку, Алена, наверное, поверила бы, что оказалась в прошлом. В своем далеком и таком светлом прошлом, которое теперь казалось сказочным сном.

— Откуда у тебя эта книжка? — спросила она, удивившись тому, насколько неузнаваемым показался ей собственный голос.

— Не знаю, она всегда у меня была. Это, наверное, от мамы осталось. Алена, ну пожалуйста, давай читать!

Бережно перевернув обложку, Алена открыла первую страницу и увидела принцессу Жасмин — в розовом платье, с цветами, вплетенными в волосы.

— «В далекой сказочной стране, где никогда не бывает зимы, жила-была принцесса…»

Алена остановилась, почувствовав, как сдавило горло. Оторвав взгляд от пляшущих перед глазами букв, посмотрела на маленькую Сашу. Та сидела, притаившись, замерев, словно полностью превратившись в слух, закусив нижнюю губу, и смотрела на нее с таким восторгом и ожиданием чуда, что Алена сразу поняла: она не может позволить себе расслабиться, дать волю собственным чувствам. Взяв себя в руки, она продолжила читать Саше про Жасмин, изредка отрывая взгляд от страницы и наблюдая за ней. Щеки ее горели, взгляд блуждал где-то далеко, в сказочной стране, где никогда не бывает зимы…

Закончив последнюю сказку, Алена вздохнула и отодвинула книгу. А Саша некоторое время молчала — как будто не хотела возвращаться оттуда, где только что побывала, не хотела снова становиться маленькой девочкой, уже побывав однажды принцессой.

— Саша, — позвала Алена, и девочка вздрогнула, словно очнувшись, — знаешь, у меня в детстве была точно такая же книжка. И я очень любила, когда мне читали сказки, а особенно мне нравилась сказка про Жасмин.

— Жасмин — самая красивая принцесса. Я тоже хочу такое же платье, как у нее. Папа обещал мне купить… Когда я вырасту. Как ты думаешь, он купит?

— Конечно, купит! Обязательно купит.

— Обидно, что так долго ждать. Я так хочу быстрее стать взрослой!

Алена снова прижала девочку к себе, ласково погладила по волосам. Как объяснить ребенку, что детство — самая счастливая пора в жизни человека? Да и стоит ли говорить о том, что, взрослея, человек теряет так много, что порой начинает жалеть о том, что не остался маленьким ребенком? Как жестоко время!

— А сколько тебе сейчас лет? — спросила Алена.

— Вот столько. — Саша, как и все маленькие дети, предпочитала отвечать на этот вопрос не словами, а пальцами. Она растопырила ладошку и демонстративно подняла ее вверх, приблизив к самому лицу Алены. — Видишь?

— Пять?

— Угу. Почти шесть. А потом будет семь, и я пойду в школу. Меня научат читать, и я сама буду читать книжку про Жасмин. Правда ведь?

— Правда, и не только эту книжку, а еще много других интересных книжек…

— Все равно эта — самая интересная, а другие мне не нужны, — упрямо возразила Саша, — а теперь давай играть!

— В дочки-матери? — обреченно спросила Алена.

— Ну да… Или давай играть в школу. — Идея, в считанные секунды возникшая в ее маленькой головке, показалась ей настолько великолепной, что она радостно захлопала в ладоши: — Я буду учительницей! Сиди.

Она вскочила с дивана, тут же принялась снова волочить табуретку, придвинула ее вплотную к тому месту, где сидела Алена, положила на нее все ту же раскрытую книжку. Глядя на нее, Алена еле сдерживала смех: она изменилась в один момент, из маленькой мечтательной девочки словно превратившись в строгую и занудную классную даму. Только очков на кончике носа не хватало!

— Сегодня мы будем изучать буквы, — произнесла Саша, подражая взрослой интонации, и пояснила, на минуту выйдя из роли: — Это так у нас в садике бывает. Итак, скажите, пожалуйста, что это у нас за буква?

Она ткнула пухлым пальчиком в заглавную букву «А», написанную витиевато и не совсем понятно.

— Это буква «А», — как прилежная ученица, ответила Алена и, вспомнив, как когда-то пыталась разучивать буквы со своим маленьким четырехлетним племянником, сыном сестры Лизы, добавила: — «А» — начало алфавита, тем она и знаменита…

— Ух ты! — восторженно произнесла Саша, снова позабыв о том, что играет роль учительницы. — Ты знаешь стихи про буквы!

— Ну да, знаю… Хочешь, и про другие буквы стихи расскажу? Если вспомню, конечно… Вот, например, про букву «И». Ты знаешь букву «И»?

— Нет, не знаю, покажи.

— Вот, смотри, — Алена отыскала в тексте букву «И» и показала Саше, — две палочки, одна наискосок, снизу вверх. Молоток я раздобыл, из дощечек букву сбил. Между двух прямых досок одна легла наискосок. Сколько здесь дощечек? Три! А какая буква?..

— И-и-и! — смеясь, протянула Саша-маленькая. — Здорово! Две палочки, одна наискосок… И правда. А еще?

— Еще… — Алена усиленно пыталась воскресить в памяти стихи про буквы — несколько лет назад она знала их все наизусть, а теперь всплывали только обрывки. — Вот, послушай, про букву «С». Буква «С» напоминает полумесяц…

— Как у тебя? — Саша протянула ладошку и сомкнула в пальцах ее золотой кулон, не догадываясь о том, какие мучительные воспоминания пробуждает в душе своей новой знакомой.

— Как у меня, — спокойно согласилась Алена, отгоняя прочь мрачные мысли, — а теперь мы можем написать твое имя.

— Мы можем написать мое имя? — Ее восторг был неописуем. Казалось, она не могла поверить в то, что Алена ее не обманывает. — Вот здорово! Сейчас я принесу бумагу!

Саша снова исчезла из поля зрения, через минуту вернулась из кухни с тетрадкой и ручкой в руках.

— Я сама буду писать?

— Конечно, сама. Сначала напиши букву «С».

Саша послушно и старательно, раскрыв рот, принялась выводить на бумаге полумесяц, который получился у нее кривоватым.

— Молодец, — похвалила Алена, — а теперь рядом напиши букву «А».

«А» получилась у Саши ничуть не лучше, чем «С», следующая буква совсем съехала вниз, но, закончив наконец писать короткое слово, она так и заискрилась от счастья:

— Я написала свое имя? Сама?..

Алена кивнула.

— Вот здорово! Когда папа придет, я ему покажу, он меня похвалит… Да?

— Конечно, похвалит, — заверила ее Алена, улыбаясь детскому восторгу. — Послушай, ты, наверное, устала?

— Ни капельки! — Саша замотала головой из стороны в сторону. — Давай еще что-нибудь напишем!

— Саша, но ведь в школе всегда бывают перемены. Дети должны отдыхать от занятий.

— Но я не устала! — нахмурив брови, снова возразила Саша-маленькая. — Я не хочу отдыхать!

Еще целый час она старательно выводила на бумаге детские каракули — «папа», «мишка», «Микки», «Алена» и еще целую кучу разных слов, потом наконец положила ручку и вздохнула:

— Вот теперь устала. Давай сделаем перемену.

— Давай, — согласилась Алена, — может, хочешь есть?

— Нет, есть не хочу. Хочу гулять.

— Гулять? — Алена удивилась, потому что подобная мысль почему-то не приходила ей в голову.

— Ну да, гулять, — с прежним нетерпением в голосе пояснила Саша, — гулять полезно.

— Да, гулять полезно, — засмеялась Алена. — Какая ты молодец, все знаешь!

— Пойдем?

Некоторое время Алена молчала в нерешительности.

— А у нас есть ключ от квартиры?

— Не знаю… — разочарованно протянула Саша, — сейчас посмотрю.

Словно вихрь, она умчалась в прихожую и тут же с радостным воплем вернулась обратно, торжественно зажимая в ладони кусочек серебристого металла.

— Есть!

— Ну, значит, пойдем гулять… Только давай я тебя причешу.

— Давай, — охотно согласилась Саша, — мы как будто будем играть в парикмахерскую.

Алена аккуратно расчесала непослушные светлые волны, собрала их сзади, скрутила малиновой резинкой. Потом посмотрела на себя в зеркало, заключив, что выглядит более или менее сносно на фоне тех картинок, что выдавало ей зеркало в последние несколько дней, и принялась застегивать Сашины сандалии.

Теплый ветер на улице сразу же растрепал Сашину прическу — тонкие завитки уже через несколько минут обрамляли ее розовое лицо со всех сторон. Некоторое время они просто ходили по улице, Саша с увлечением рассказывала ей о том, как в прошлом году они с папой, бабушкой и тетей Ритой ездили купаться на речку, как папа поймал большую рыбу и они сварили из нее суп.

— Уху, — поправила Алена, — а кто такая… Кто такая тетя Рита?

Спросила и тут же поняла, с каким напряженным ожиданием ждет ответа на свой вопрос. Но маленькая Саша ответила, высоко подняв тонкие светлые брови, руководствуясь только соображениями детской логики:

— Тетя Рита — это моя тетя Рита.

— Она твоя тетя? — продолжала допытываться Алена, удивляясь собственной настойчивости.

— Ну да, она моя тетя… Она сестра моего папы. Алена, давай играть в догонялки!

И, не дожидаясь ее согласия, побежала вперед быстро-быстро, мелькая серыми подошвами сандалий. Алена, дав ей фору, вскоре помчалась за ней. Саша визжала, чувствуя ее приближение, — Алена нарочно замедлила шаги, Саша вскоре снова оторвалась от преследования и вдруг, споткнувшись, растянулась на земле. Подбежав, Алена подняла ее, поставила на ноги, присела рядом на корточки и пристально посмотрела в глаза:

— Больно? Больно ударилась?

Саша быстро-быстро заморгала глазами, закусила нижнюю губу — она изо всех сил старалась крепиться и все-таки не выдержала. Уголки губ поползли вниз, и она, уткнувшись в плечо Алены, расплакалась. Алена прижала ее к себе покрепче, нежно прикоснулась губами к светлой растрепанной голове.

— Ну, не плачь, маленькая. Сейчас пройдет, успокойся. Давай посмотрим, что там у тебя.

Саша, оторвавшись на миг от Алены, наклонила голову вниз и рассматривала мелкие розовые царапины — как будто художник сделал неровный мазок плохой кистью у нее на коленке. Мелкие капельки крови просачивались сквозь кожу, застывая набухшими красными пузырьками. Алена слегка подула на коленку.

— Теперь не так больно?

— Угу, — ответила маленькая Саша, — еще подуй, Алена.

Алена долго дула ей на коленку, все время успокаивая, пытаясь отвлечь. Вскоре ей это удалось — Сашины слезы высохли, и она даже рассмеялась, выслушав придуманную на ходу Аленой историю про маленького щенка, который подружился с большим котом.

— Но ведь кошки не дружат с собаками, — смеясь, возразила Саша, — такое бывает только в мультфильмах! Ты видела мультфильм про котенка по имени Гав, Алена?

— Конечно, видела.

— Это мой любимый мультфильм. Знаешь, а мне уже почти совсем не больно! Пойдем на качели!

— Они же сломаны, — возразила Алена.

— Да нет, я не про те качели, которые во дворе! Вон там, за тем домом, есть большие качели, пойдем!

И, не дожидаясь ее согласия, снова, как ни в чем не бывало, забыв про боль, помчалась вперед. Алена еле поспевала за ней, тревожно и пристально следя за тем, как она бежит. Почти целый час они катались на качелях — вернее, каталась Саша, а Алена бесконечно раскачивала ее, слушая восторженные крики. Саше часто становилось страшно, когда качели раскачивались особенно сильно и она взлетала очень высоко, и все же она требовала, чтобы Алена раскачивала качели еще и еще сильнее.

По дороге домой уставшая Саша спросила Алену:

— А у тебя есть папа?

— Папа?.. Конечно, есть, — улыбнулась Алена.

— А где он?..

— Он далеко.

— А почему вы не живете вместе?

— Это слишком сложно объяснить, Саша. — Алена попыталась отмахнуться от настойчивых вопросов, но у нее ничего не получилось. Пришлось рассказать ей очень многое из того, что она вспоминать не хотела. Снова перед глазами встал родительский дом, мама, сестра и брат…

— А теперь давай поиграем в лошадку, — с прежней категоричностью скомандовала Саша в тот момент, когда они уже подошли к подъезду, — пожалуйста!

— Ты хочешь сказать, — спросила Алена, прищурившись и пристально, с напускным подозрением глядя в ее светлые глаза, — что я должна буду нести тебя на себе на третий этаж?

— Пожалуйста! — жалобно протянула Саша. — Мы с папой иногда играем в лошадку, мне так нравится, Алена!

Алена послушно наклонилась и подняла ее на плечи. Саша оказалась легкой как пушинка, не тяжелее, наверное, кувшина с водой, который Алене приходилось носить в день по нескольку раз. Пять лестничных проемов они одолели в считанные минуты — под сопровождение торжествующих взвизгиваний маленькой Саши Алена, на секунду замешкавшись возле входной двери, влетела в комнату и остановилась с застывшей улыбкой на лице. На журнальном столике стояли забытые песочные часы, а напротив в кресле, низко склонив голову, сидел Саша. Саша-большой…

— Привет, Шурик, — он тут же поднялся, глаза посветлели, грусть стерлась с лица, словно и не было, — а я думаю, куда вы подевались… Привет, Алена.

Его взгляд скользнул по ее лицу, не задержавшись даже на мгновение.

— Папа! — закричала Саша во все горло, сползла с Алены и кинулась ему на шею. — Папа вернулся! Ура!

Она повисла на нем, сцепив побелевшие от напряжения пальцы. Алена стояла, не зная, куда себя деть, сразу почувствовав себя лишней и ненужной. Отвернувшись, она прошла в кухню, налила воды в стакан и принялась отпивать ее медленными глотками, стоя у окна и щурясь от ослепляющего солнца. Алена пыталась понять, откуда взялось это странное чувство — как будто у нее отняли что-то, принадлежавшее ей, только ей и никому больше, что-то очень дорогое и важное. Прошедшие несколько часов теперь казались такими далекими — а может быть, и не было ничего этого?..

— Я, кажется, сказал тебе «привет», но ты мне ничего не ответила.

Она вздрогнула, услышав его голос, и обернулась. Он стоял в дверном проеме, опираясь рукой о стол, и смотрел на нее — без всякого выражение во взгляде, как будто бы она была стеклянная, невидимая…

— Здравствуй.

— Так официально, — протянул он, — извини, я тебя не предупредил, просто все случилось так внезапно.

— Я знаю, мне Саша рассказала. Как твоя мама?

— Пока непонятно. — Он подошел, сел на табуретку и, достав из внутреннего кармана пачку сигарет, закурил. — Что так смотришь? — спросил он, заметив ее пристальный взгляд.

— Никогда не видела… Не знала, что ты куришь.

— Иногда.

Воцарилось неловкое молчание. Из комнаты доносилась знакомая с детства мелодия — Саша-маленькая смотрела «Ну, погоди!». Перед глазами Алены стояли разбитые осколки, в ушах отчетливо прозвучал звук разбивающегося стекла.

— Саша?..

Он поднял глаза, снова безучастные и уставшие.

— Мне неловко… Извини, я вела себя как последняя идиотка.

— Когда? — спросил он, словно не понимая, о чем она говорит.

— Когда закатила тебе истерику.

— Ах, ты об этом… Да ничего, я уже и думать забыл. Я думал, ты про другое.

— Про что — другое?

Он усмехнулся:

— Это не единственный случай твоего неадекватного поведения, на мой взгляд. У тебя что-то случилось или это был обычный приступ неврастении?

Она проглотила подступающую обиду, решив на этот раз не доводить дело до ссоры.

— Случилось. Я звонила на кафедру… Туда, где работает Максим. Он уехал в Египет. На три месяца.

— Ну, — протянул он, — три месяца — это небольшой срок. Тем более для такой неземной и великой любви. Разве я не прав, Алена?

— Прав. — Она, несмотря на все усилия, снова начинала на него злиться, из последних сил сдерживаясь, чтобы не ответить грубостью на его скрытую насмешку. — Но только ведь эти три месяца мне нужно будет где-то жить. Работать… У меня нет ни денег, ни дома, и вернуться назад я тоже не могу. У меня здесь никого нет. Я не знаю… Не знаю, что мне делать.

— Ты можешь жить здесь. Если хочешь. Я тебя не выгоняю.

Она знала, не сомневалась ни секунды, что он предложит ей это, но не могла понять, насколько искренне его желание помочь. А быть обузой, ощущая себя несчастным существом, которое подобрали на улице, как бездомную собаку, ей тоже не хотелось…

— Я не знаю, Саша. Не знаю, чего я хочу, кроме одного — дождаться Максима, увидеть его, вот и все. Но в любом случае, даже если я останусь здесь, у тебя, мне все равно нужна работа. Я же не могу три месяца сидеть на твоей шее.

— Ты меня не обременяешь, — мягко произнес он, но для нее это был не аргумент.

— Все равно я так не могу. Мне неудобно.

— Неудобно надевать брюки через голову. Ты вряд ли сумеешь найти работу, Алена, у тебя нет прописки — а это очень важно. Потом, ты… Что ты умеешь делать?

Она пожала плечами.

— Я согласна на любую работу. Санитаркой в больнице, ну или… — Она замялась, явно не представляя себе больше никаких возможных вариантов. — Я не знаю…

На глаза наворачивались слезы. Он видел это, прекрасно чувствовал ее состояние, но не подошел, не стал успокаивать, только сказал — равнодушно и тихо:

— Я не уверен в том, что тебе стоит ждать его возвращения.

— Почему? — Она в негодовании вскинула брови и внезапно поняла, что он думал так всегда — с того самого момента, когда она в поезде рассказала ему историю своей жизни. Что он ни минуты не сомневался в том, о чем она боялась даже подумать… — Почему ты так говоришь? — снова спросила она, не дождавшись его ответа.

— Не знаю, Алена. Впрочем, тебе виднее. Если ты считаешь…

— Но ведь я только ради этого и приехала сюда! — Она не дала ему договорить, не отдавая себе отчета в том, насколько сильно она боится услышать его ответ. — Конечно же, мне виднее. Это мое дело, моя жизнь, и ты не имеешь права в нее вмешиваться! — Голос срывался на крик.

— Конечно, не имею. И не собираюсь этого делать, — произнес он совершенно спокойно, — кажется, я тебе уже говорил, что у меня своих собственных проблем хватает. Особенно теперь.

Она сникла, чувствуя, что снова, едва очнувшись, впадает в привычную летаргию. Он молча открыл холодильник, налил в кастрюлю вчерашний суп и позвал:

— Шурик, идем обедать!

В кухню влетела Саша-маленькая. Щеки горели, круглые глаза смотрели с мольбой:

— Папа, пожалуйста, там еще мультик не закончился!

И убежала, не дождавшись его ответа. Он молча разлил по тарелкам светло-желтую прозрачную жидкость, пододвинул табуретки и принялся нарезать хлеб.

— Садись, что стоишь как каменное изваяние. Суп остынет, — бросил он через плечо.

Алена послушно села, пододвинула тарелку, отхлебнула одну ложку, не чувствуя вкуса, стараясь не смотреть на него.

— Ты не говорил, что у тебя есть дочь…

Он пожал плечами.

— Послушай, Алена… Извини меня, я и в самом деле иногда бываю слишком резок. Наверное, я не прав. Не обижайся. Тебе только кажется, что я злой, а на самом деле я… мягкий и пушистый.

Она улыбнулась.

— У меня к тебе одна просьба…

— У тебя ко мне просьба? — Она удивилась, не понимая, чем может быть полезна человеку, который, казалось, ни в чем и ни в ком не нуждается.

— Только не подумай, что ты обязана это делать, если не хочешь, откажись, я не обижусь… Дело в том, что мне не с кем оставить Шурика. В детском саду сейчас ремонт, а мне придется разрываться между работой и поездками в Климово. Вы с Сашкой, как мне показалось, сумели найти общий язык…

— Климово — то место, где живет твоя мама?

— Да, там живет мама, и я там родился. Не в этом дело. Я мог бы нанять приходящую няню, Шурик человек контактный, я думаю, проблем бы не возникло. Но…

— Зачем тебе нанимать няню, когда есть я? Так это твоя просьба? — Она удивилась, что он с такой осторожностью говорит о вещах, кажущихся ей совершенно естественными. За те несколько часов, что она общалась с Сашей-маленькой, она просто влюбилась в эту строптивую и неугомонную девчонку.

— Да, это моя просьба. Поживи у меня, побудь с ней, пока… пока не приедет твой Максим, хотя три месяца — слишком долгий срок. Я надеюсь, что к тому времени мама поправится, да и ремонт в детском саду… Так ты согласна, Алена?

— Конечно! — Она тут же осеклась, а он, словно прочитав ее мысли, добавил:

— Только, пожалуйста, не нужно снова начинать песню о том, что не можешь просто так жить у меня. Можешь считать, что я твой работодатель, а ты занимаешься с моим ребенком, за что получаешь кров и пищу.

Она так серьезно смотрела на него, что он не выдержал и рассмеялся:

— Да брось ты, Алена… Честное слово, ты меня нисколько не стесняешь, и все эти разговоры — чистейшей воды бред. Так ты останешься… останешься с Шуриком?

— Спасибо тебе, Саша, — серьезно глядя ему в глаза, произнесла она, а он не успел ей ответить, потому что в этот момент зазвонил телефон. Сняв трубку, он произнес только два слова с небольшой паузой:

— Да. Выезжаю.

Опустив трубку, он, не глядя, вышел из кухни. Алена тоже поднялась и застыла в нерешительности.

— Шурик! — услышала она из комнаты.

— Ну, папа, я же сказала, мультик! — недовольно проворчала маленькая Саша.

— Сашенька, я сейчас уезжаю.

— Угу.

— Обещай мне, что будешь слушаться Алену.

— Угу.

— Я скоро вернусь… Может быть, завтра или послезавтра.

Он поцеловал ее и, тенью промелькнув мимо, вышел в коридор и уже схватился за ручку двери, когда Алена, наконец решившись сдвинуться с места, подошла к нему. Он поднял на нее глаза — и она удивилась, как сильно они потемнели.

— Что-то… что-то случилось, Саша?

Он не ответил — только сжал холодными пальцами ее узкую ладонь, задержал на мгновение и, тут же отпустив, вышел. А она еще долго стояла в прихожей, слушая затихающий отзвук его шагов.

На следующее утро Саша-маленькая придумала целую кучу новых развлечений. Алена только удивлялась ее изобретательности и неугомонности. Сначала они играли в загадки — Саша придумывала их сама, причем некоторые из них получались настолько оригинальными и смешными, что Алена не выдерживала, начинала смеяться, а Саша делала вид, что обижается. Но каждый раз, выдавая очередную таинственную версию описания какого-нибудь предмета, она замирала, щурила круглые глаза, напряженно ожидая не ответа, а смеха, и тут же начинала бурно против него протестовать.

— Красное, ко не помидор. Красное, но не борщ, — таинственно произносила она. — Что это?

— Перец… — неуверенно отвечала Алена, удивляясь тому, как мало развито у нее воображение.

— Не угадала! Сдаешься?

— Сдаюсь…

— Томатная паста! — торжествующе выкрикивала Саша-маленькая. — Ну не смейся, Алена!

Потом они рассматривали альбом с фотографиями, который Саша сама отыскала в одной из тумбочек. Небольшой альбом преимущественно состоял из фотографий самой маленькой Саши — и только изредка мелькали лица ее родителей. Алена поймала себя на мысли о том, что пытается задержаться именно на этих страницах альбома — там, где маленькая Саша сидела на руках у папы или у мамы. Погибшая Полина на домашних фотографиях была почти такой же, как на той фотографии, что висела на стене. Все те же лучистые голубые глаза, те же волосы — пышное и невесомое светлое облако.

— Какая красивая…

— Кто, я? — Саша подняла голову, смотрела снизу вверх так беззащитно, что Алена вдруг захотела прижать ее к себе крепко-крепко, защитить от всего, что может поранить беззащитную душу…

— Ты, Сашенька. Ты очень красивая девочка.

— Я на маму похожа. Правда ведь?

— Правда. Очень похожа. И мама у тебя красивая.

— Ты тоже красивая, Алена. У тебя такие длинные волосы… Давай я тебя причешу!

Альбом тут же был безжалостно откинут в сторону — маленькая Саша загорелась новой идеей. Через минуту она прибежала в комнату с расческой в руках, забралась на диван, встала на коленки позади Алены и принялась расплетать ее тугую косу. Алена терпела, стараясь не показать, что она иногда причиняет ей боль, а Саша пыхтела за ее спиной, старалась, расстраиваясь из-за того, что густые и тяжелые волосы у Алены такие непослушные. Наконец она совсем устала и потеряла интерес к этому занятию.

Время близилось к обеду. Саша потребовала вареники с творогом.

— Бабушка всегда готовит очень вкусные вареники с творогом. А ты умеешь?

— Конечно, умею. А у нас есть творог?

Творог в холодильнике нашелся, и Алена предложила:

— Хочешь, будешь мне помогать?

— Ура! — закричала маленькая Саша. — Мы будем…

— Играть в поваров, — со смехом закончила Алена, — я уже догадалась.

Она насыпала муку в большую чашку, разбила яйцо, добавила воды, посолила, перемешала — и Саша тут же запустила свои маленькие пальчики в самую гущу получившейся массы, принялась давить изо всей силы, стараясь сладить с тугим и липким комком теста. Пальцы ее в результате прилипли, она подняла ладони, и тесто с чашкой приподнялось от стола вместе с ними…

— Алена, я прилипла, — восторженно прошептала она, — смотри!

— Вижу, что прилипла. Теперь не отлипнешь.

— Что, так и буду всю жизнь ходить с этой тарелкой? — с ужасом в голосе произнесла Саша, и Алена тут же пожалела ее, рассмеялась:

— Нет, конечно.

Тщательно отмыв ее пальцы от теста, Алена предложила:

— Давай я пока займусь тестом, а ты будешь лепить из творога маленькие шарики. У тебя получится, ведь ты, наверное, умеешь лепить шарики из пластилина?

— Умею, — согласилась Саша и принялась за дело.

Алена тем временем раскатывала тесто, посыпав поверхность кухонного стола мукой, и не заметила, как маленькая Саша, лукаво сверкнув глазами, свернула губы в трубочку, низко наклонилась над столом и дунула ей прямо в лицо. Мука взвилась над столом туманным облаком, и лицо Алены покрылось белой пылью. Саша радостно захлопала в ладоши.

— Ах ты… — Алена собиралась отругать ее, но в этот момент зазвонил телефон. Наскоро вытерев руки о кухонное полотенце, она схватила трубку и услышала голос, далекий, настолько сильно изменившийся, что в первые секунды она его не узнала.

— Алена, ты меня слышишь? Алло!

— Слышу, слышу!..

— Меня сегодня не будет, и завтра и послезавтра тоже… Вернусь в пятницу или в субботу… Алена!

— Саша?..

— Мама умерла. Позаботься о Шурике.

— Саша!.. — В горле застрял ком — она так хотела сказать ему тысячу важных слов, но связь внезапно оборвалась. Короткие телефонные гудки равнодушно, с опостылевшим постоянством потекли по телефонному эфиру. Она опустила трубку и прислонилась лбом к холодной стене, забыв о том, что за ней с тревогой наблюдают изумленные детские глаза.

— Алена… — Саша-маленькая подошла сзади и потянула ее за подол платья. Алена присела перед ней на корточки и заглянула в глаза, опасаясь разглядеть в них страшную догадку. Но Саша только улыбнулась и, заботливо проведя теплой и мягкой ладошкой по ее лицу, произнесла: — Замарашка… Давай я тебя почищу.

Он вернулся через три дня, рано утром. Саша-маленькая еще спала на диване — по обоюдному соглашению они с Аленой в первый же вечер совместного проживания решили, что будут спать вместе, а Алена, поднявшись с рассветом, сидела на кухне возле окна и напряженно всматривалась в алеющее небо, поглощенная своими мыслями. Изредка она подходила к спящей девочке, поправляла одеяло — утром в комнате всегда было прохладно, смотрела, как подрагивают во сне ее ресницы, прислушивалась к ровному, едва ощутимому детскому дыханию и снова уходила к окну. Почему-то она вспоминала маму — свою маму, которую всегда так любила и немного жалела. Раньше она не понимала, что это за странное чувство живет в глубине ее души, не могла понять, за что можно маму жалеть.

Мама всегда была доброй. Никогда, ни разу в жизни она не повысила голоса на своих детей. Повзрослев, Алена часто удивлялась этому — маленький Женя, сын Лизы, а позже дети Лили, Антошка и Алеша, своими шалостями порой доводили ее до бешенства, и она не могла удержаться, чтобы не повысить голос. А вот мама на детей никогда не кричала. Тихим, спокойным и уверенным голосом она просто говорила «нельзя» — и дети всегда ее слушались. У мамы, как и у любой деревенской женщины, имеющей детей, всегда было полно дел — и тем не менее она обязательно выкраивала час-другой на то, чтобы повозиться с малышами, помочь им сделать уроки. Дети маму никогда не боялись — они ее уважали, и только позже, повзрослев, к чувству уважения постепенно, неизвестно откуда, примешалось у Алены это странное чувство жалости.

Алена вспоминала, как однажды — кажется, ей тогда было около пяти лет, — проснувшись рано утром, вышла во двор в туалет. На улице было совсем темно. Алена не имела понятия о том, сколько может быть времени — если на улице темно, значит, ночь. В детстве этот вопрос решается однозначно. Спустившись вниз по деревянным ступенькам, она заметила приглушенный свет в глубине двора и почувствовала знакомый запах свежевыпеченного хлеба.

— Мама, — прошептала она, подойдя ближе, слегка поеживаясь от холода, — почему ты печешь хлеб ночью?..

— Сейчас уже не ночь, дочка. Уже утро. Просто зимой солнышко встает поздно.

— Солнышко еще не встало, а ты уже встала, — удивилась Алена, — неужели тебе не хочется спать?

Мама тогда ничего ей не ответила. Утром, когда вся семья собралась за завтраком, Алена сказала:

— Мама пекла этот хлеб ночью. Я сама видела!

Отец и мать, переглянувшись, засмеялись, и Алена не поняла, в чем дело, что смешного она сказала. Но кажется, именно тогда и появилось это чувство жалости к маме, странное и смутное чувство, которое с годами не пропадало, а становилось только сильнее. Мама всегда ложилась позже всех, всегда вставала раньше всех. Глядя на нее, Алена иногда так хотела, чтобы мама отдохнула, чтобы надела свое красивое синее платье, не на праздник, а просто так, сняла вечную темную косынку, распустила волосы. По телевизору она часто видела женщин в красивых платьях, с распущенными по плечам волосами и ярко накрашенными помадой губами. Мама губной помадой никогда не пользовалась, и Алена не понимала почему: она ведь взрослая, ей можно…

Иногда она слышала, как отец с матерью ругаются. В их семье это случалось достаточно редко, и никогда — на глазах у детей. И все же через плотно закрытую дверь детской спальни Алена порой слышала приглушенные обрывки гневных фраз. Говорил отец — мама всегда молчала, не возражала ни слова. Но утром, когда все просыпались, родители и виду не подавали, что между ними что-то произошло. И только пристально вглядываясь в глаза матери, Алена замечала в них какую-то тоску, затаенную грусть, все чаще и чаще с каждым днем… Но спросить о ее причине не решалась. И даже повзрослев, так и не решилась. А теперь, видно, уже не судьба. Алена не сомневалась в том, что еще свидится с матерью — пройдет время, все утрясется, и она все же приедет в родное село — просто погостить. Но только вот отец — пустит ли он ее на порог?.. После всего, что случилось, она очень сильно в этом сомневалась. В любом случае об этом пока и думать не стоило.

Склонив голову на подоконник, она прикрыла глаза, постаралась забыться, подавить растущее чувство смутной тревоги. Но перед глазами снова вставали все те же лица — мама, отец, Лиза… Алена снова стала смотреть в окно. Какой-то молодой парень стоял возле подъезда, перетаптываясь с ноги на ногу, видимо, кого-то ожидая. Из окна третьего этажа Алена четко видела его лицо, покрытое оспинами, оттопыренную нижнюю губу и постоянно двигающуюся челюсть. Он выплюнул изо рта жвачку — маленький розовый комок покатился по асфальту, собирая пыль и постепенно сливаясь с этой пылью, и вот уже стал неразличим…

Слабый звук со стороны входной двери привлек ее внимание. Она насторожилась, прислушиваясь, — может, показалось? Но в следующую секунду поняла, что не ошиблась — на самом деле в замке поворачивали ключ. Она вскочила, бросилась в прихожую и сразу же, повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному порыву, бросилась к Саше, обхватила его руками за шею, прижалась щекой и зажмурила глаза…

Они долго стояли так, не двигаясь, не произнося ни слова, в наступившей тишине отчетливо различая только биение двух сердец — в одном ритме. Потом он бережно разомкнул ее руки и отстранился. Алена подняла лицо и посмотрела ему прямо в глаза.

— Как ты? — тихо спросила она.

— Не знаю, — ответил он, — пока не знаю. Не понимаю…

Алена вспомнила свои ощущения во время похорон Лили. И правда, было такое чувство, что все происходящее — просто сон, ведь еще совсем недавно, два дня назад, Лиля была жива и здорова, разговаривала, ходила, улыбалась… Сознание притуплялось, отказывалось анализировать и принимать то, что случилось. И только потом, уже после того, как Лилю похоронили, Алена начала чувствовать ее отсутствие — когда в одиночестве сидела вечером на диване, когда смотрела на пустое место за обеденным столом и, наконец, когда видела заплаканные глаза ее мальчишек… Все это пришло потом, а сначала были только растерянность и непонимание. Наверное, то же самое чувствовал сейчас и Саша.

— Есть хочешь?

Он только покачал головой.

— Может, чаю согреть? У тебя руки холодные, замерз, наверное…

— Не надо. Спасибо, Алена.

— Тебе постелить? Или, может, с Шуриком рядом приляжешь?

— Как она?

— Нормально. Замечательно. Она, — прочитав в его глазах невысказанный вопрос, Алена поспешила на него ответить, — она ничего не знает.

— Хорошо. Я просто посижу. Там, в комнате.

Он прошел, не глядя, а Алена осталась стоять на месте, не зная, вернуться ли ей на кухню, к своему надоевшему окну, или пойти вслед за ним.

— Алена, — позвал он из комнаты, — иди сюда.

Она тихонько зашла в комнату. Саша сидел в кресле, откинувшись, прикрыв глаза.

— Побудь со мной, пожалуйста.

Алена подошла, неслышно ступая, и опустилась на пол возле его ног. Он не двигался, не открывал глаз, словно не замечая ее присутствия. Она нерешительно накрыла его ладонь своей рукой и принялась перебирать пальцы, слегка поглаживая, чувствуя шероховатость. Его ладонь была словно мертвой — она не отзывалась ни одним движением, как будто полностью потеряв чувствительность. Вскоре Алена поняла, что он заснул, и осторожно, стараясь не потревожить, освободила его руку. Минутная стрелка настенных часов медленно опускалась вниз, опять поднималась, достигала вершины, равнодушно проходила мимо нее, отсчитав час, снова начинала падать вниз… Алена не двигалась с места, продолжая сидеть возле его ног, слушая его тихое дыхание и удивляясь незнакомому и странному желанию — чтобы это никогда не кончалось. Она положила голову ему на колени, закрыла глаза и не заметила, как заснула.

Ей снился сон — только она сразу забыла какой. Помнила только тихие голоса, доносящиеся словно издалека. Два знакомых голоса, тихий шепот — то как будто совсем рядом, то снова — далеко:

— Папа, ну пожалуйста, я хочу мультфильмы!

— Подожди, я же сказал, Шурик. Ты же видишь, она спит…

— Правда, она хорошая?

— Правда… Тише.

— Она мне нравится. Она всегда будет жить с нами?

— Нет, Саша, я же тебе уже говорил. У нее есть свой дом, она у нас просто в гостях. Через три месяца она вернется к себе домой.

— Так жалко… А три месяца — это много?

— Не знаю… Мало, наверное.

— Мне тоже кажется, что мало. А давай…

— Тише!

— Давай уговорим ее, чтобы она не возвращалась домой? Пожалуйста, папочка!

— Не придумывай, Шурик.

— Ну почему? Пожалуйста, папа! Ты что, ее не любишь?

— Люблю… Не в этом дело. Ты еще маленькая, Сашка. Многого не понимаешь.

— Я все понимаю! Если…

— Да тише же!..

— Если я ее люблю, и ты ее любишь, и она нас тоже любит, зачем же нам расставаться? Папа, она такая хорошая! Она разрешает мне готовить еду — по-настоящему, как взрослые, во взрослой посуде, а не в детской, она всегда со мной играет… Мне без нее будет скучно, папа.

— Я знаю, малыш. Но ведь она будет приходить в гости. Она же никуда не уедет, просто будет жить в другом районе, совсем недалеко. И будет приходить к тебе в гости.

— И к тебе?

— И ко мне… К нам.

— Знаешь что… А ты разрешишь мне сделать ей подарок — на память?

— Подарок? Какой подарок?

— Я хочу подарить ей свои песочные часы. Ну, те, которые ты мне купил, чтобы я научилась тебя ждать… Они ей очень понравились. Можно?

— Можно.

— Па, а как ты с ней познакомился?

— Я тебе уже рассказывал.

— Расскажи еще, пожалуйста!

— В том городе, куда я уезжал в командировку, она купалась в море… Мы вместе купались в море. А потом мы случайно встретились в поезде, и я пригласил ее к нам в гости. Вот и все.

— У нее такое красивое имя. Сказочное, да, пап?

— Необычное.

— Она хорошая…

Алена приоткрыла глаза — сон уже совсем прошел — и сквозь туманную дымку ресниц разглядела совсем близко лицо маленькой Саши.

— Проснулась! — сразу же разнесся ликующий крик. — Проснулась! Ну, ты и спать горазда, соня!

Алена потянулась, разминая затекшие от неподвижности мышцы, подняла голову и тут же сощурилась от яркого солнца, бьющего в незашторенное окно.

— И правда, уже день.

— Уже давно день, уже даже я проснулась, а ты все спишь! — не унималась маленькая Саша.

— Ну, хватит ворчать. А то я тебя сейчас…

Алена угрожающе сдвинула брови, и Саша сразу же с визгом отскочила к стене.

— Не поймаешь! — Она высунула кончик языка.

— Поймаю! — Алена побежала вслед за ней, сразу же поймала, подхватила на руки и закружила по комнате. Внезапно, столкнувшись взглядом с неподвижными, невидящими глазами Сашиного папы, остановилась, замерла… — Ладно, Саша-маленькая, хватит. Пусти, я пойду умоюсь.

Холодная вода освежила лицо. В голове постепенно всплывали события прошедшего утра, и какое-то странное, щемящее чувство снова заполняло душу. Потом она вспомнила утренний разговор, который невольно подслушала, — каждое слово четко запечатлелось в сознании, потом вспомнила лицо Максима, совсем запуталась и поняла только то, что ничего не понимает. Отмахнувшись от назойливых мыслей, вышла из ванной. На кухне уже суетились Саши — отец и дочь. Саша-маленькая расставляла чашки-ложки, Саша-большой нарезал хлеб и колбасу. Завтрак прошел под неустанное детское щебетание.

— Па, ты сейчас пойдешь на работу?

— Нет, Шурик, сегодня же суббота. Выходной день. Знаешь… Знаете что? Давайте пойдем в парк?

— В парк! — ликующе подхватила маленькая Саша. — В парк, в парк! Ура! На каруселях кататься! Алена, собирайся!

Алена улыбнулась — ее согласия как бы и не требовалось. Переглянувшись с Сашей-большим, она молча пошла в комнату — переодеваться.

Городской парк был расположен совсем близко от дома. Они прошли несколько кварталов пешком, вдоль шоссе, по которому беспрерывным потоком текли машины. Маленькая Саша всю дорогу не замолкала.

— Это машина «Жигули»! А это иномарка, да?

— Это машина «мерседес», Шурик.

— Ну да, я же говорю, а вон та машина — джип! А вон, папа, Алена, смотрите, вон поехала машина «пирожок»!

Восторгу ее не было предела. Она не давала им даже словом перекинуться между собой, и поэтому оба облегченно вздохнули, когда маленькая Саша наконец на время покинула их, усевшись с победоносным видом на грустного оранжевого верблюда, как две капли воды похожего на всех остальных своих карусельных собратьев, и помчалась по кругу, каждый раз весело взмахивая рукой, когда пролетала мимо. Алена с улыбкой смотрела, как развеваются на ветру ее золотые волосы.

— У тебя замечательная дочь.

— Хулиганка, каких мало, — возразил он, — я слишком много ей позволяю, да и бабушка ее баловала, все время жалела, что без матери растет…

Опять в его глазах мелькнула тень.

— Расскажи… Расскажи мне о ней. Какая она была?

Он слегка отступил, встал позади нее, положил руки на плечи и осторожно притянул к себе, коснувшись губами волос. Она смотрела, как мелькает перед глазами карусель, и боялась пошевелиться.

— Она была… Она была хорошая.

Она была хорошая. Хотя иногда, когда строго хмурила брови и не позволяла смотреть допоздна телевизор, когда не покупала в зимнюю стужу мороженое, казалась несправедливой и даже злой. Когда ругала за двойки, за пропущенные занятия, за драки с одноклассниками. Все это кажется чудовищно несправедливым до тех пор, пока человек не переступит порог душевной зрелости и не поймет, что мать не может желать зла своему ребенку.

Своего отца он видел только на фотографиях. Банальная история несложившейся семьи — первая любовь, скорая женитьба и такое же скорое разочарование. Она решила растить своего сына одна, втайне надеясь, что он, ее первая и единственная любовь, вернется к ней и они будут жить втроем. Первый сюрприз ожидал ее через несколько недель после того, как муж ушел, — исследование показало, что она ждет не одного ребенка, а двойню. Мысли об аборте даже не возникало, хотя сердобольные подружки наперебой предлагали знакомых врачей, которые возьмутся за это дело. Она решила рожать двоих, продолжая надеяться, что он все-таки вернется.

Но он не вернулся, вскоре встретив другую женщину и подарив своему сыну сводную сестру, которую тот, впрочем, никогда в жизни не видел. А она растила двойняшек — Риту и Сашу, девочку и мальчика, таких хорошеньких и так похожих на него, одна. На декретные и на скудное, нерегулярно выплачиваемое детское пособие, экономя каждую копейку, обшивая и обвязывая своих детей сама. Пользуясь льготами матери-одиночки, устроила полуторагодовалых Сашу и Риту в самый лучший детский сад в районном центре, сама вышла на работу. Дети часто болели, вечно заражали друг друга — то ветрянка, то свинка, то коревая краснуха. Все детские болезни, включая скарлатину и ларингит, у Риты — насморк, непременно переходящий в отит, у Саши — вечное горло, долгий кашель, к тому же постоянные ссадины и травмы, вывихи и переломы. Мальчишка… Десять лет тянулись как столетие, а прошли — будто один день. Дети подрастали, запросы росли. Рита всегда была капризной в отношении одежды, очень сильно переживала, что одевается хуже подружек. Приходилось работать ночами, в двух, а иногда и в трех местах, чтобы хоть как-то обеспечить ее потребности, чтобы не ущемить детское самолюбие, не нанести неизгладимую травму еще не сложившейся психике. Она привыкла спать в троллейбусах, заранее прося кондуктора разбудить ее на нужной остановке, — другого времени для сна часто просто не находилось. Проблемы со здоровьем возникали уже тогда, но она от них отмахивалась, решив про себя, что рано ей еще пополнять ряды вечно ноющих дам, которые, кроме очередей в поликлиниках, ничего в жизни не видят. Ей нужно было растить детей.

Окончив школу, Рита сразу же вышла замуж. Забот поубавилось — муж дочке достался серьезный и солидный, старше ее на целых семь лет. Но через год родилась первая внучка. Рита просидела с ребенком четыре месяца, а потом решила, что больше не может киснуть дома, и пошла работать, подкинув дочку бабушке. Бабушка ее, можно сказать, и вырастила, как и второго Ритиного ребенка, который родился через два года после первого. Врачи хмурили брови, глядя на ее кардиограмму, а она отмахивалась — ей было просто некогда лежать в больнице. Вот внуки подрастут, тогда, может…

Вернувшись из армии, сын вскоре привел в дом свою невесту. Полина матери очень понравилась — скромная и в то же время всегда веселая, открытая, добрая. Они сразу нашли общий язык, и разницы в возрасте как будто бы и не ощущалось вовсе. Саша и Полина уехали жить в областной центр, вместе поступили в политехнический институт, на четвертом курсе поженились. Вскоре смогли купить собственное жилье, покинув надоевшую студенческую общагу, — на собственные сбережения плюс солидная помощь все той же Сашиной матери. Она продала старый дом, оставшийся ей от деда и пустовавший на окраине города почти десять лет. Потом родилась Саша-маленькая, Сашенька — чудо, светлоголовая принцесса. Ей было три года, когда Полина задохнулась в дыму пожара на даче у одной из своих институтских подружек. Она умерла не сразу — почти двое суток лежала, черная, как уголь, почти без лица, перевязанная, только дышала. Умерла, так и не придя в сознание, не сказав последнего слова мужу, который не хотел верить в то, что эта перебинтованная дышащая кукла — его жена, его Полина… Маленькая Саша осталась без мамы, и снова пришлось отмахиваться от назойливых кардиологов, растить маленькое солнышко, не давая девочке почувствовать, что она сирота. Зиму и осень она проводила дома, с отцом, весну и лето — у бабушки, на чистом, почти деревенском климовском воздухе. Вместе с ней возилась в огороде, выращивала овощи, имела свою грядку, заботливо поливала подрастающие помидорные кустики. Потом наступала осень, маленькая Саша уезжала из Климова в город, к папе, а бабушка торговала на рыке выращенными овощами, все чаще хватаясь за сердце. Снова нужны были деньги — Рита к этому времени уже успела разойтись с мужем, оставшись одна с двумя детьми, теперь и у них уже начинали появляться свои потребности. Рита и сама разрывалась между двумя работами, но только денег на учебу детям все равно хватало с трудом — без помощи ей было не обойтись…

Карусель, медленно прокрутив последний круг, скрипнула и остановилась. Саша-маленькая, ковыляя по высоким железным ступенькам, со счастливой улыбкой на лице спускалась вниз. Алена почувствовала, как холодеют плечи в тех местах, где только что, секунду назад, лежали его ладони.

— Хочу мороженое! — заявила маленькая Саша с ходу и тут же потащила Алену за собой, сжав ее ладонь своими маленькими влажными пальчиками, в ту сторону, где ярким пятном на фоне зеленых деревьев пестрел передвижной холодильник. Она бежала вприпрыжку, и Алена чувствовала, что еле поспевает за ней. Оглянувшись, она столкнулась глазами с пристальным, внимательным и тревожным взглядом серых глаз.

— Догоняй! — крикнула она и прибавила шагу, к полному восторгу маленькой Саши, которая в ту же секунду вообразила, как всегда, что они играют в догонялки. Но он не стал поддаваться — широкими шагами одолев не слишком длинное расстояние, их разделяющее, он первым подошел к лотку с мороженым.

— Тебе какое, Шурик?

— Мне — клубничное, замороженный сок. Мое любимое.

— А тебе, Алена?

— Мне все равно… Такое же. Знаешь, для меня мороженое — настоящий заморский плод. Я его только в городе ела, а в селе у нас мороженое не делают и не привозят.

— Что, вообще нет мороженого? — удивленно вскинув брови, засомневалась маленькая Саша. — Совсем-совсем?

— Совсем-совсем, — подтвердила Алена.

— Бедные дети, — глубокомысленно резюмировала Саша-маленькая, заставив взрослых переглянуться и покатиться со смеху.

Они пошли вдоль аллеи, по обе стороны взяв Сашу-маленькую за руки. Та периодически дергала рукой, поднося ко рту мороженое, а когда наконец его доела, принялась виснуть и раскачиваться на их руках, как на качелях, сопровождая каждое свое движение восторженными визгами.

— Оторвешь ведь руку! — смеясь, пробовала сопротивляться Алена, но девочку это только еще сильнее забавляло. Она тут же начала сочинять историю о том, как папа и Алена будут ходить по улице с оторванными руками.

— Перестань, Шурик, — попытался ее урезонить Саша, но она не слушалась.

Навстречу им медленно шел какой-то человек — пожилой мужчина с большой сумкой через плечо. Поглощенные друг другом, они не заметили его приближения.

— Молодые люди, — внезапно услышав голос, они все трое остановились, — купите дочке мячик.

Алена увидела в его руках яркий, блестящий, туго набитый опилками небольшой круглый мячик на длинной резинке. Старик, разжав пальцы, заставил его упасть вниз — не достигнув земли, он тут же снова устремился вверх и оказался в руке хозяина. Алена вспомнила, как в детстве — ей тогда, наверное, было лет пять, может, чуть меньше — они с матерью и отцом так же гуляли в парке в Ставрополе, и у нее был точно такой же золотисто-красный мячик, который подпрыгивал и послушно возвращался в ладошку. Медленно подняв глаза, она вдруг подумала, что и старик, продающий эти мячики, — тот же самый, которого она видела почти двадцать лет назад в другом городе. Конечно же, этого не может быть…

Мужчина истолковал ее внимательный взгляд по-своему.

— Девушка, купите дочке игрушку! Вот, красный с желтым, а хотите, есть желтый с синим, а вот — разноцветный, есть еще малиновый, розовый, голубой.

Она молчала, смущенная его обращением. И даже маленькая Саша на этот раз прореагировала как-то странно — медленно подняв задумчивые глаза, она не произнесла ни слова, не стала клянчить и упрашивать, как это обычно случалось, а только смотрела, переводя взгляд голубых, высветленных солнцем почти до прозрачности глаз то на Алену, то на отца.

Саша, быстро порывшись в кармане, достал смятую купюру и протянул ее старику.

— Выбирай, красавица!

Саша-маленькая, долго не задумываясь, взяла первый попавшийся мячик — розовый с голубыми прожилками, толкнула его вниз — он подпрыгнул, ударившись о землю, и тут же нырнул обратно в ее ладошку. Она наконец улыбнулась и вприпрыжку побежала вперед. Вслед за ней медленно пошла и Алена, не став дожидаться, когда старик наконец наберет сдачу, чувствуя неловкость, почему-то опасаясь встретиться глазами со взглядом Сашиного папы и уж тем более не зная, о чем говорить.

— Алена! — Он окликнул ее, догнал. — Знаешь, мама в детстве покупала мне точно такие же мячики, а потом они вдруг куда-то исчезли. Я их уже сто лет не видел и как-то, задумавшись об этом, решил, что они ушли вместе с детством. Детство закончилось, и мячики исчезли… Странно, правда?

— У меня тоже в детстве был такой мячик, — ответила она, почувствовав, как сразу же спало напряжение, и тут же в разговор вступила Саша-маленькая:

— Хочу кататься на лодке!

Они стояли на небольшом мостике — под ними зеленела мутная вода паркового пруда. Несколько деревянных лодок медленно двигались в разные стороны.

— Я тоже хочу как они! — повторила маленькая Саша с жалобной интонацией, совсем ей несвойственной, заглянула в глаза, захлопала длинными светлыми ресницами. Вопрос был решен — купив в кассе билеты, через некоторое время они уже спускались в лодку.

Приподняв маленькую Сашу на руки, Саша-большой опустил ее на середину лодки, так осторожно, что лодка даже не покачнулась. Подобрав подол длинного платья, вслед за маленькой Сашей Алена аккуратно ступила в лодку, опираясь на твердую руку Сашиного папы. Лодка качнулась. Не удержав равновесия, Алена, закрыв от страха глаза, растерявшись, упала прямо на него — еще секунда, и они вместе свалились бы в воду. Но он, одной рукой крепко прижав ее к себе, опустился и уцепился за борт лодки. Она открыла глаза и снова увидела перед собой все те же мелкие черные крапинки, так поразившие ее в один из вечеров. И снова — губы, но только на этот раз все было по-другому. Он смотрел отстраненно, как будто бы сквозь нее, но не отпускал — до тех пор, пока лодка, слегка качнувшись в последний раз, обрела равновесие.

— Садись сзади.

Алена послушно и осторожно пробралась назад, Маленькая Саша, не обратив никакого внимания на мини-катастрофу, гордо восседала на носу.

— Иди сюда, Шурик, — позвал он, — будешь помогать мне грести.

Она проползла несколько шагов и уселась к нему на колени. Алена смотрела на воду — зеленую, местами почти черную, покрытую верхушками водорослей. Смотрела, как весла опускаются в темно-зеленый пласт, преодолевая сопротивление и высекая белые брызги, которые иногда попадали ей на лицо. Смотрела на маленькую Сашу, полностью поглощенную своей новой задачей и, видимо, абсолютно уверенную в том, что это именно благодаря ей движется по воде лодка. И все время старалась миновать взглядом серые глаза в мелких черных крапинках — как будто боялась увидеть в них невысказанный упрек.

Прогулка затянулась до позднего вечера. Они еще долго бродили по аллеям, снова и снова покупали мороженое, лимонад, сладкую вату, катались на огромном «чертовом колесе», заходили в комнату смеха, кривлялись и строили рожицы в кривых зеркалах, кормили хлебом лебедей, плавающих в пруду, бросали семечки в клетку с белками… Некоторое время провели в небольшом и уютном кафе на острове, посреди пруда, снова по требованию маленькой Саши, заказав себе огромную пиццу и, уже по собственному желанию, распив небольшую бутылку вкусного сухого вина.

Возвращаясь домой, Алена не чувствовала под собой ног.

— Что, устала? — спросил он, заметив, что она не поспевает даже за маленькой Сашей, и протянул ей руку: — Держись.

Ощутив опору, Алена совсем расслабилась и повисла на его руке.

Саша-маленькая, оглянувшись через плечо, лукаво сощурила глаза и пропела тоненьким голоском:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Тирада осталась якобы незамеченной — они продолжали идти все так же молча, вдыхая терпкий и густой запах вечернего города. Последние лучи солнца гасли в голубоватом сумраке, превращая лохматые серые облака в дым от костра, горящего во весь горизонт. Вокруг было полно народу — несмотря на то что вечер был прохладным, суббота все же оставалась субботой. Глядя на проходящие мимо пары, Алена внезапно поймала себя на странной мысли — впервые за долгое время она совсем не чувствует себя одинокой. В первый раз за долгие дни она совсем забыла о том, что сбежала из дома, что город этот для нее чужой, и парк, в котором они гуляли, и то место, куда она сейчас возвращается, — совсем не ее дом, а маленькая Саша — не ее дочка. Краешком глаза она пыталась рассмотреть его лицо — но оно показалось ей совершенно спокойным и даже несколько равнодушным — он просто следил глазами за маленькой Сашей, которая бодрыми шагами шла впереди них.

Переступив наконец порог квартиры, все сразу почувствовали, насколько спертый воздух. Алена, сбросив шлепанцы, не спрашивая, подошла к окну и распахнула его настежь — прохладная струя в тот же момент обдала лицо свежестью, и она улыбнулась.

— Волшебница, — Саша сразу же оценил ее старания, — настоящая волшебница. Ужинать будем или сразу купаться пойдем?

— Купаться? — удивленно переспросила Алена. Ей казалось, что после такой длительной прогулки ее ноги способны только на одно — донести ее наконец до заветного дивана.

— Ну да, купаться, на Волгу. Как ты на это смотришь, Александра Александровна? — спросил он серьезно, сдвинув брови.

— Пойдем! — тут же согласилась маленькая Саша, впрочем, не добавив традиционного «ура!», тем самым однозначно дав понять, что затея эта ей не особенно пришлась по душе.

— Пойдем? — Он снова посмотрел на Алену. — Здесь недалеко, метров сто вниз пройти — и все, песчаный берег…

— Да нет, — неуверенно возразила она, — тем более у меня нет купальника.

— Ну, это не такая уж серьезная проблема. Насколько я помню, когда мы с тобой встретились в первый раз, отсутствие купальника тебя не остановило…

Он осекся, заметив, как исказилось ее лицо, и сразу же поняв, что шутка была крайне неудачной. Но извиняться было уже поздно и глупо.

— Как хотите! — Он махнул рукой, отвернулся, молча снял шлепанцы и пошел в комнату переодеваться. В тот вечер они больше не сказали друг другу ни одного слова. Саша-маленькая заснула на коленях у Алены почти сразу же. Уютно свернувшись клубком, она примостилась было послушать в очередной раз сказку про любимую принцессу — но начала сопеть носом уже после первой страницы.

— Ну вот, заснула, — сказала Алена, словно в пустоту, нежно проводя ладонью по ее щеке, и осторожно переложила девочку на диван. Перед глазами мелькнула тень — по молчаливому соглашению Саша пошел снова спать на кухню, оставив комнату в полное распоряжение своей дочери и ее любимицы. Несмотря на усталость, она долго лежала без сна, слыша за стеной его дыхание и догадываясь, что он тоже не спит.

На следующий день, когда Алена проснулась, его уже не было дома. До позднего вечера они с маленькой Сашей просидели одни — день выдался пасмурный, частые и мелкие капли дождя с самого утра настойчиво стучали в окно, поэтому пришлось обойтись без прогулки. Обе они в тот день почему-то были не расположены к веселью. Больше молчали, смотрели мультфильмы по круглосуточному детскому каналу. По очереди, сменяя друг друга, подходили к серому окну и смотрели, как капли бьют в стекло. Алена, наблюдая в такие моменты за Сашей-маленькой, поражалась недетскому выражению глаз, которые без привычного прищура казались огромными. Кажется, они думали об одном и том же — но Алена не решалась, да и не хотела говорить с девочкой об этом, а Сашенька, словно вступив в тайный негласный сговор, тоже отмалчивалась. И все-таки день прошел почти незаметно. Днем маленькая Саша заснула ненадолго, и Алена немного прибралась в квартире, поставила на плиту картошку, порезала сочные помидоры и снова прилипла к окну — но там была все та же безрадостная картина. Капли пузырились в лужах, разбивая на мелкие осколки последнюю надежду на то, что погода переменится. «В самом деле, какое-то странное лето, — подумала Алена, почему-то вспомнив неторопливый разговор в купе поезда, — два дня солнце, потом неделями — холод и дождь».

— Папа, наверное, сегодня так и не придет, — грустно сказала маленькая Саша, облачаясь в пижаму с розовыми медвежатами, — к бабушке опять уехал, похоже.

Алена вздохнула, подумав о том, насколько трудно будет подобрать нужные слова для того, чтобы объяснить ребенку его новую потерю и заставить примириться. Саша-маленькая подхватила ее вздох и, уткнувшись холодным носом в плечо, закрыла глаза. Алена прижала ее к себе, осторожно потянулась к тумбочке — туда, где лежал маленький календарик. Уже неделю она живет здесь… Взгляд скользнул вправо, туда, где красными буквами с мелкими завитушками было выведено — «октябрь». В октябре вернется Максим. В октябре ее жизнь наконец-то будет идти по тому плану, который наметила она сама, а не чья-то чужая властная рука… Они встретятся и наконец будут вместе — Максим поймет, что ошибался…

Маленькая Саша явно скучала, глядя на то, как Алена пристально смотрит в непонятные цифры, написанные на маленьком картонном квадратике.

— Давай спать, Алена. Только расскажи мне сказку.

Алена обняла девочку одной рукой, прижала к себе покрепче, стараясь согреть побыстрее, и принялась тихим шепотом рассказывать сказку про Золушку. Саша слушала молча, не перебивая вопросами, тихо посапывала, и Алена по ее дыханию вскоре догадалась, что та заснула. Настенные часы показывали половину одиннадцатого. Спать в такое время она еще не привыкла, но встать с постели не решилась — боялась пошевелиться, потревожить еще некрепкий Сашенькин сон. Та хмурилась во сне, что-то бессвязно, одними губами, бормотала. Алена почувствовала, как сильно затекла рука, и попыталась осторожно высвободить ее. В этот момент маленькая Саша вдруг распахнула свои круглые глаза — как будто и не спала вовсе, приподнялась на локте и тревожно спросила:

— Ты куда?

— Спи, — она легонько надавила ей на плечо, и та снова послушно прислонилась щекой к подушке, — спи. Я никуда не уйду.

— Никогда?

Этот вопрос ей уже однажды задавали…

— Спи, Сашенька. Я здесь, рядом.

Маленькая Саша вскоре снова заснула, доверчиво и трогательно обхватив свою любимицу руками за шею. Алена еще долго смотрела, как движутся по потолку тени, воскрешая в памяти почти забытый маятник, но сон так и не приходил. Она снова протянула руку и взяла календарик, пытаясь рассмотреть при слабом свете из окна непонятные, ничего не говорящие цифры. Вскоре, напряженно вслушавшись в тишину — может, показалось? — она поняла, что дверь осторожно открыли. Знакомые шаги приближались — Алена изо всех сил старалась сделать вид, но веки предательски дрожали, поэтому ей пришлось отвернуться к стене. Тихие шаги замерли возле дивана. Он поправил сползшее вниз одеяло, поднялся и долго стоял не двигаясь в полной тишине, а потом наклонился над ней и слегка коснулся рукой волос. Сердце застучало в бешеном ритме — она уже собиралась открыть глаза и натворить черт знает чего, но в этот момент внезапно почувствовала обжигающий запах спиртного. Через секунду он отошел, достал из шкафа постельное белье, стараясь не шуметь, и отправился на свою кухню.

Алена замерла, прислушиваясь к биению сердца. Секунды неслись с чудовищной скоростью, и каждая последующая все сильнее отдаляла ее от того момента, когда она чуть было не решилась все изменить. Но сердце постепенно затихало, реальность, сдвинувшаяся наискосок, вновь обретала свои границы… Было уже поздно. Поздно — и ни к чему. Перевернувшись на другой бок, она закрыла глаза и вернулась к своему маятнику. Капли дождя бились в оконное стекло с прежней настойчивостью — как будто требовали впустить их в дом, мечтая нарушить застывшее и неживое спокойствие замкнутого пространства, в котором живут люди.

На следующее утро они так и не увиделись. Сквозь сон она слышала, как он поднялся, как скрипнула дверь в ванной, как поворачивается ключ в замке. И снова — тишина, теперь уже без барабанного стука капель. Она приоткрыла глаза — за окном снова серое небо, совсем не стимулирующее к тому, чтобы подниматься с постели. И все же спать уже не хотелось. Прошедшая ночь казалась ей далеким воспоминанием — а может быть, все это ей просто приснилось? Вот только запах спиртного — почему-то он до сих пор не выветрился из квартиры, душным смогом стоял в кухне. Алена открыла окно, позволила ворваться в дом холодному ветру, исследовать каждый уголок и унести с собой то, что неприятно напоминало о ночных событиях. Хотя каких событиях? Никаких событий и не было — просто очередное бегство, на этот раз — от самой себя, вот и все. Не торопясь, уверенная почему-то в том, что и этот день им придется провести, коротая скуку вдвоем с маленькой Сашей, она приготовила завтрак на двоих, прибралась в кухне, протерла шкафы, снова полила и без того влажную землю в цветочном горшке и уселась смотреть в окно.

Маленькая Саша спала долго, не реагируя даже на работающий телевизор. Алена, включив первый попавшийся канал, смотрела передачу о животных, изо всех сил стараясь полностью сконцентрировать внимание. У нее это плохо получалось, и она решила растолкать маленькую Сашу, чтобы было чем заняться. Сашенька охотно поднялась с постели и заявила, что сегодня, если, конечно, Алена не возражает, они будут дальше изучать буквы. Алена не возражала — она была готова изучать все, что угодно и сколько угодно, лишь бы только чем-то занять мозги. В глубине души она сознавала, что ей необходимо подумать, разобраться с тем, что творится у нее в душе, но отдавала себе отчет и в том, что время для этого еще не пришло. Сейчас ей все равно ничего не понять.

— «У» — улитка на дорожке, уголком топорщит рожки, — с усилием извлекла она из глубин своего подсознания. — Правда, Сашенька, похоже на улитку? Уходите-ка с пути, не мешайте дом нести.

— Алена, ты почему такая грустная?

— С чего ты взяла, что я грустная?

— Потому что у тебя глаза грустные.

— Тебе показалось.

— А я соскучилась по папе. Знаешь, мне даже буквы не хочется изучать… Вот бы снова в парк сходить. Правда, здорово там было?

— Хочешь, давай во что-нибудь другое поиграем. Ну, например…

Алена не успела договорить, потому что из кухни донесся телефонный звонок. Поднявшись, она стремительно бросилась к телефону, сама не понимая, почему так спешит. Но услышала совсем не тот голос, который так ожидала.

— Мне Сашу, — не поздоровавшись, растягивая слова, пропел молодой женский голос.

— Его нет, — сдерживая сразу возникшее раздражение, ответила Алена.

— А с кем я разговариваю?

Алена чуть было не сорвалась, собираясь спросить: «А я, собственно, с кем?» Сдержавшись, ответила, подавляя протест в душе, что она — приходящая няня.

— А-а, — удовлетворенно протянула девушка на том конце, — а когда он придет?

— Не знаю.

— Передайте, что звонила Таня.

«Кажется, секретарь и приходящая няня — это не совсем одно и то же», — с растущим раздражением подумала Алена, но высказываться на эту тему не стала. Не ответив, положила трубку. И почти до самого обеда только и думала об этой Тане.

Она уже накрыла обеденный стол — две тарелки со свежесваренным супом, салат из помидоров, нарезанный еще вчера, — когда входная дверь, знакомо скрипнув, отворилась.

— Извини, мы тебя не ждали, — произнесла она, разводя руками, — будешь обедать?

— Да нет, спасибо, я уже поел, — ответил он, пытаясь отодрать от себя прилипшую к нему Сашу-маленькую. — Хватит, Шурик, суп остынет.

— Папа, ну где ты пропадаешь! — с укором произнесла она и послушно залезла на табуретку, уселась в своей обычной манере — подогнув ноги с розовыми пятками — и шумно хлебнула первую ложку.

— Тебе звонила какая-то Таня, — произнесла Алена как бы между прочим, с деланным равнодушием.

— Какая-то Таня?.. — неуверенно переспросил он. — Какая Таня?

— Откуда я знаю, тебе виднее, какая из твоих девушек…

— Ах да, Таня, — вспомнил он, чему-то улыбнувшись, — совсем забыл. Это одна знакомая. У тебя странное выражение лица, Алена.

— Странное? — переспросила она равнодушно. — Почему странное?

— Не знаю… Недоверчивое какое-то. Ты что, считаешь, что у меня не может быть знакомой девушки по имени Таня?

Она бросила на него короткий взгляд, пытаясь понять, серьезно он говорит или снова просто скрывает насмешку.

— У тебя может быть девушка с каким угодно именем. А у меня совершенно нормальное выражение лица.

— А мне так не кажется.

Они словно схлестнулись в поединке, не осознавая, впрочем, какова конечная цель борьбы. Но борьба увлекла их до такой степени, что они оба совсем забыли про маленькую Сашу, которая слушала их, переводя удивленные глаза с одного лица на другое.

— Может, ты вчера много выпил, поэтому тебе и кажется.

— Откуда ты знаешь?.. Да, я вчера прилично выпил. Хандра нашла. Да и ты, как я успел заметить, заснула в обнимку с календарем. Дни считала?

— Считала.

— И как, много осталось?

— Папа, Алена, вы что, ссоритесь?! — Маленькая Саша перестала хлебать суп и возмущенно подняла брови.

Злые слова застыли на губах — Алена подошла ближе, провела ладонью по ее светлым волосам, развернула лицом к себе:

— Нет, маленькая Саша, мы не ссоримся. Все в порядке, кушай.

— А ты?

— И я… И я тоже.

— А можно, я буду сидеть у тебя на коленях?

Она сразу вскочила с табуретки, уступая место, затем залезла на колени Алены, обняла ее одной рукой за шею и прижалась к щеке. Ее отец молча наблюдал, как Алена кормит дочь с ложки, а потом, ни сказав ни слова, вышел, неслышно захлопнув входную дверь. Алена, с трудом преодолев желание броситься к окну, продолжила кормить маленькую Сашу.

Настроение было испорчено окончательно. Они тихо тосковали вдвоем, рисовали сказочных принцесс, снова писали буквы, играли в парикмахерскую, в детский сад и в больницу.

Вечером он вернулся домой, притащив с собой огромный ананас, который они съели, разделив на сочные бледно-желтые кружочки, большая часть которых досталась Алене, потому что маленькой Саше вкус ананаса не понравился. Он вытащил их на прогулку, и Алена, казалось, уже и забыла о том, что так тянуло душу, она просто наслаждалась свежим ветром, вечерними звуками, смеялась над выходками маленькой Саши и шутками Саши-большого, как будто на время забыла, что все это рано или поздно кончится. В тот момент она и предположить не могла, насколько внезапным будет конец. На маленьком календарике цифры-дни были расположены в строгом порядке, ровными столбиками, и она была уверена, что календари не могут ошибаться, что всему свое время. Но оказалось — все совсем не так.

Она была уверена в том, что календари не могут ошибаться. А потому сначала решила, что голос, доносящийся из кухни, ей просто приснился — ведь еще совсем рано, значит, она просто спит и видит сон… Странный, непонятный сон. Маленькая Саша спит рядом, уткнувшись сопящим носом в ее плечо, а ее отец в кухне крутит диск телефонного аппарата, молча отсчитывает длинные гудки и наконец, услышав чей-то голос, начинает разговор:

— Я звоню по объявлению. Да, мне нужна няня. Девочке пять с половиной лет. Нет, на целый день. Пока на целый день. Видите ли, в детском саду ремонт… Английский язык? Да, над этим следует подумать… Спасибо. Я вам перезвоню.

Алена поднялась с кровати и, как сомнамбула, медленно, глядя прямо перед собой, поплелась на кухню и застыла в дверном проеме.

— Ты ищешь няню для маленькой Саши?..

— Алена…

Он поднялся, развел руками в стороны, словно извиняясь.

— Понимаешь…

Он говорил очень долго — сначала сбивчиво, как-то несвязно, перескакивая с одной мысли на другую. Но когда он закончил, Алена не смогла возразить ему ни слова.

— Она слишком сильно привязалась к тебе. Слишком сильно, и, если это продлится долго, я боюсь, что ей слишком тяжело будет перенести разлуку. Ей еще предстоит узнать о том, что бабушки больше нет. Пойми… Я не могу, я не должен больше… Она уже сейчас только о тебе и говорит, а представь, что будет через три месяца! Сама подумай, когда ты уйдешь… Ведь ты же все равно уйдешь, Алена?..

Она молчала, и он, выдержав короткую паузу, продолжил:

— Значит, так будет лучше. А пока я найду для тебя квартиру…

— А ты? — Она задала этот вопрос, сама точно не зная, что он означает: все — или, может быть, совсем ничего.

Секунды летели, как хвост бешеной кометы, одна за другой, но он продолжал молчать, так ничего и не ответив. Она опустила дрожащие веки, воскресила в памяти лицо Максима — черные глаза, влажные губы…

— Наверное, мне лучше уйти прямо сейчас. Я переночую где-нибудь, может, в гостинице. Лучше сейчас, пока она не проснулась.

— Не придумывай, — возразил он, пристально глядя ей в глаза, — никакой срочности в этом нет, пойми… Я найду тебе квартиру, может быть, уже через неделю. Черт возьми, — внезапно выругался он, — кто тебя просил подслушивать?! Зачем ты вечно все переворачиваешь с ног на голову?..

— Нет, Саша, ты прав, мне лучше уйти сейчас…

— Я этого не говорил! — почти прокричал он.

Она ничего не сказала — молча вышла из кухни, вернулась через минуту. В руках у нее были маленькие песочные часы.

— Можно, я их возьму? На память?.. Ведь Саша хотела мне их подарить…

— Алена… Прекрати сейчас же, я прошу тебя! Ты никуда не пойдешь! Не сейчас… — В его глазах была мольба, но она сочла это просто жестом соблюдения приличий.

Медленно пройдя в комнату, остановилась у постели маленькой Саши, провела рукой по спутанным светлым волосам.

Через несколько минут все вернулось на круги своя — она снова шла по улице, не зная куда и зачем.

Сумрачные от раннего пробуждения лица прохожих мелькали перед невидящими глазами. Она не помнила, сколько времени прошло с тех пор, как захлопнулась дверь квартиры, которая за последние несколько дней стала для нее гораздо большим, чем просто временное пристанище. Солнце, внезапно прорвавшееся сквозь непогоду, светило так ярко, как будто пыталось наверстать упущенное за последние дни. Оглядевшись вокруг, Алена обнаружила, что находится посреди совершенно незнакомой большой площади. Рядками по периметру стояли скамейки, мимо торопливо проходили люди. Она шла сквозь этот поток, чувствуя почти физическую боль — как будто бы она была оголенным комком нервов. Ей было больно даже от взглядов, которые изредка бросали на нее прохожие. Усилием воли она заставила себя снова идти вперед, чувствуя, что в движении есть хоть какой-то, пусть далекий и неясный, но все-таки смысл. Столбики цифр, аккуратно выписанные в календаре, мелькали перед глазами. Невдалеке от нее по телефону-автомату разговаривала какая-то девушка. Подойдя ближе, сумела расслышать несколько слов, которые та прокричала в трубку:

— Я тебя люблю! Неужели ты этого не понимаешь?

Алена застыла, пораженная увиденной картиной. Девушка опустила трубку, прислонилась лбом к телефонной будке, вытерла ладонью глаза, размазав тушь по щекам…

И вдруг она поняла, что все делает неправильно. Совсем не так, как требует сердце, как просит измученная душа… Что снова ее жизнь пошла по сценарию, спланированному кем-то другим. Она делает то, что, казалось бы, должна сделать, — но совсем не то, что хочет! Подбежав к девушке, Алена попыталась ее успокоить — но та смотрела с недоумением и полным непониманием.

— Пожалуйста, дайте мне жетон.

Девушка протянула ей две круглые монетки. Пальцы дрожали, а цифры путались в сознании, когда она набирала телефонный номер. С первого раза она попала не туда, и только после второй попытки наконец сквозь шум эфира услышала в телефонной трубке его голос. Услышала и повторила в ответ то, что только что услышала — случайно, от чужого, незнакомого человека. Во второй раз на маленьком квадратике земли прозвучали все те же слова:

— Я люблю тебя! Неужели ты этого не понимаешь?

Ей показалось, что он молчал целую вечность. Со страхом сжалось сердце — может быть, связь не сработала?

— Где ты?.. Где ты, Алена?

— Я не знаю… — ответила она, глотая слезы, — здесь какая-то большая площадь, скамейки, памятник… Памятник и скамейки. Деревья. Высокое здание из красного кирпича, дорога, троллейбусы. Я звоню из автомата…

— Стой там. Никуда не уходи, слышишь? Я приеду через пятнадцать минут. Ты слышишь меня, Алена? Я сейчас приеду!

— Слышу.

Слезы уже текли по щекам. Она повесила трубку, вышла из будки, прислонилась к красной кирпичной стене, пытаясь сдержать дрожь во всем теле. Пятнадцать минут… В тот момент она понятия не имела, сколько это, много или мало. Достав из сумки песочные часы, она крепко сжала их в руке и принялась следить взглядом, как песчинки медленно падают вниз. Медленно… Слишком медленно. Она перевернула часы один, потом другой, потом третий раз, а потом сбилась со счета и уже просто смотрела вдаль невидящими глазами. Где-то впереди возник тот самый желтый свет, который когда-то вернул ее к жизни. Так, значит, все-таки напрасно?..

Медленно опустив руку с часами вниз, она сделала первый шаг. Он дался ей слишком трудно — второй был гораздо проще. Потом третий, четвертый… Оглянувшись, она увидела, что площадь уже далеко позади. И в этот момент вдруг почувствовала, как кто-то сжимает ее за плечо. И услышала голос — такой знакомый и долгожданный.

— Я же сказал тебе — никуда не уходить… А ты опять хотела убежать. Глупая.

Она прижалась к его щеке, вдыхая его запах, и вздохнула, подумав, что она, наверное, на самом деле просто глупая.

Content

Елена Лагутина
Песочные часы

Пролог

Часть 1 Дикарка

Часть 2 Нежданное счастье