Лундберг Евгений

Кремень и кость

Евгений Лундберг

Кремень и кость

От автора

Считаю долгом выразить свою глубокую благодарность тем, чьи указания и советы облегчили мне труд над повестью «Кремень и кость».

Проф. В. К. Никольский и проф. П. А. Дмитриев своими отзывами на первый и на последний — ныне изданный — варианты повести побудили меня, внести в нее ряд изменении. Н. Н. Плавильщиков проверил сроки прилета птиц и сезонных переходов животных. М. Е. Фосс при подборе рисунков и составлении примечаний к ним проявила большое внимание к тексту. Особую же благодарность приношу проф. В. Г. Тану-Богоразу, чьей острой критикой я руководился в продолжение всей почти работы.

Часть первая

Пролог в веках

(примечание к рис.)

I. Трое в лесу

Это было много-много тысяч лет тому назад. Даже не тысяч, а десятков тысяч лет. Поверхность земли и ее недра сохраняют лишь скудные записи о прошлом. Течет время, изменяются формы земной поверхности. Пласты льда, в зависимости от изменений климата, наползают с севера и юга по направлению к экватору, соскальзывают с гор, оттесняют живые существа далеко от их первоначальных поселений, а потом вновь начинают отступать к вершинам, тают, превращаются в реки и озера. Где тут сохраниться записям о прошлом!

Все смешивает и смывает поток времен. Убогие свидетели эпох, разделенных тысячелетиями, покоятся почти рядом в глухих толщах земли. События уходят в ее глубь, как дождевые капли. Кучи золы, черепки, кости убитых доисторическим человеком животных, камни древнего очага, грубо выточенные из кремня топоры, скелеты в могильниках — вот все, что осталось от бурной праистории, в которой кроются корни наших дел и наших мыслей… От маленького полуоседлого племени, засевшего на опушке огромного леса, по неизвестным причинам отделились трое сильных людей: двое молодых, мужчина и женщина, и старик.

Что гнало их вдаль? Трудно сказать. Вернее всего, что тяжелый год выпал на долю племени, и голод порвал связи внутри его. А может быть мужчины нарушили один из простых законов распределения добычи и спасались от смерти. Может быть двое выдающихся людей оспаривали первенство в племени, и одному из двоих после схватки пришлось уступить. А может быть уже и тогда встречались люди, которым трудно было согласовать свою волю с волею родичей и стариков-правителей, и, не боясь одиночества, они шли, шли по малонаселенной земле: либо для того, чтобы стать основателями нового поселения, либо для того, чтобы в молчании погибнуть среди леса или в краснеющих мхами и ягодами болотах…

В лесных зарослях стало вдруг тихо, как ночью. Звери притаились — каждый около своего временного логова. Среди серых стволов букового леса и темнозеленых масс пихты двигалось что-то чуждое лесу. И Двигалось не одно. Их было трое — двуногих.

Паривший над поляною ястреб опустился к ним ближе и вдруг, резким движением хвоста и крыльев оттолкнувшись в воздухе, ушел ввысь. Темнобурые, почти черные белки, пырская, кинулись к гигантскому дубу и, добравшись до изъеденной веками вершины, выставили остренькие любопытные, мордочки. Даже змеи, всегда безразличные к окружающему, торопливо уползали в тень.

Старый медведь остановился недоуменно посреди зарослей. С давних пор он был хозяином леса. Его страшный собрат, пещерный медведь, уже вывелся в этих местах. Единственный зверь, которого он уважал и боялся, был зубр, неудержимо стремительный в гневе, медлительный в спокойном состоянии. Если тронуть одного из зубров, разъярялось все стадо, и спасения не было. Но зубр тяготел к лесным полянам, где гуще и ароматнее травы и где заросли орешника дают хорошую защиту от ветра.

(примечание к рис.)

Эти трое шли не на четвереньках, а на двух ногах. Две другие ноги, видимо, неприспособленные для ходьбы, болтались в воздухе. В глазах у двуногих было неприятное — на звериный вкус — выражение. На плечах были шкуры. И пахло от двуногих нехорошо: дымом, кровью убитых животных, опасностью. С ними следовало расправиться, но что-то мешало кинуться на них. Мешали именно этот неприятный запах и правильное, мерное, обдуманное продвижение вперед на двух ногах.

И вдруг двуногие твари повели себя совсем странно. Самый высокий из троих — старик — с вызовом вскочил на обломок камня и завертел в воздухе тяжелой дубиной. Младший притаился в стороне, готовый к отпору. И рядом с ним прижалась к земле женщина.

Медведь с отвращением взглянул еще раз на двуногих и, медленно раскачиваясь и опуская к земле мохнатый зад, ушел в глубину леса. Там он притворился спящим. Он всегда притворялся спящим, когда впадал в дурное настроение. Если бы поблизости не бродила его медведица, он бросил бы эти поляны с тихими лесными озерами и ушел за гряду холмов — так противно и оскорбительно показалось ему соседство пришельцев.

Двуногие пошли дальше, отклоняясь от озерной полосы к холмам. Женщина подбирала сморщенные от ранних холодов ягоды черники. Там, где земля покрыта была крепкими брусничными зарослями, странники останавливались надолго. Вообще в пище не было недостатка: в лесу было много улиток, грибов и трав со съедобными корешками.

II. Одиночество

Племя, от которого ушли скитальцы, стояло на высокой ступени развития. Оно цепко держалось за обжитое место. Племя накопило достаточный запас орудий, оружия, звериных шкур и знаний о природе. Все это облегчало борьбу за существование и давало досуг.

Племя было богаче других своих соседей, терявшихся среди холмистых пространств, где теперь находятся северная Италия и Франция. Люди, принадлежавшие к нему, не только ели, пили, спали, боролись и размножались — они еще украшали себя и свои жилища, исполняли сложенные в течение веков обряды и начинали думать о себе, о мире, о более легкой и благоустроенной жизни.

Кремневые ножи предков казались грубыми по сравнению с их хорошо обделанными ножами, скребками, иглами и наконечниками копий. Рог и кость пошли в работу наравне с камнем. Легкие копья и дротики заканчивались скошенными остриями. Люди сносили к жилью бивни мамонтов, раскалывали их на пластинки и украшали резьбою.

Из глины, из металлических окислов горных пород извлекали краски, раскрашивали тело, наносили разноцветные знаки на деревянные и костяные рукоятки. Стены пещер были расписаны фигурами животных. Перед их точными тонкими очертаниями племя поедало добычу, держало совету мастерило новые орудия, уничтожало пленных и справляло торжества, во время которых страх перед опасностями растворялся в ощущении силы, ловкости и удачи.

(примечание к рис.)

Во главе племени стояли старейшины. Они передавали из поколения в поколение полезные обычаи, творили суд и следили за поведением и судьбою детей, юношей, женщин и мужчин. Ничто не ускользало от их внимания. Но в решительные минуты племя шло не за ними, а сами они прислушивались к тому, что скажут наиболее удачливые и смелые из зрелых мужчин.

В неглубокой долине, обращенной к югу, среди полного затишья скрывалось величайшее сокровище племени — неугасаемый огонь. День и ночь стерегли ето женщины и подростки, питая ветвями пихты, сосны или березы. Ярко горели смолистые, тяжело занимались твердые породы деревьев. Полыхало живым жаром пламя, дым поднимался через выходное отверстие и змеящимися столбами осенял первобытное жилье.

Так существовало племя. Но что из его богатств могли взять с собой беглецы? Отполированные в боях дубины, одно на троих копье с кремневым наконечником, ожерелья, несколько шкур, сшитых жилами. Это было все.

Приходилось все начинать сызнова. И начинать, имея в распоряжении три пары рук и очень мало времени: наступала осень, желтели листья, потерявшие яркость и блеск, мелкие коричневые яблоки падали с деревьев, желудями была усеяна земля под дубами, ночи становились холоднее, и грозными голосами предзимья гудели вековые дубы и буки.

III. Погоня

Женщина увидела, что мужчина подбирает ветви подходящих пород, чтобы добыть огонь, затомилась по привычному жилью и сказала:

— Без древнего огня не будет удачи. Погибнем. Мужчина не ответил, даже не взглянул на нее. Точно в подтверждение ее слов в сумраке раздался отдаленный крик филина, птицы несчастий и смерти.

— Удачи не будет, — как эхо, глухим и горьким звуком отозвался старик.

Молодой занимался своим делом, точно слова спутников и крик филина не имели к нему никакого отношения. Юн вынул из кожаного мешка две палки. Одна из них была заострена. В широкой части другой было продолблено отверстие. Он сел на землю, прижал пальцами нога пробуравленную палку, вставил заостренный конец другой в отверстие и стал быстро вращать палку между ладонями. Показались едва заметные искры, запахло дымом, загорелся край протянутой в отверстие сухой березовой коры.

— Возвратишься? — спросила женщина старика. Молодой прервал работу. Разбуженный в дереве огонь снова незримо скрылся.

— Уйдешь? — с тоскою в голосе переспросила женщина. «Тяжело быть втроем, но вдвоем еще тяжелое», подумала она.

Молодой еще быстрее завертел палку между ладонями. Его сердило, что женщина и старик думают о прошлом, не о будущем. И женщина, и старик, и филин тяготили его дурными предсказаниями. Он был вынослив и не боялся опасностей, но ненадежные спутники — худшая помеха в пути.

(примечание к рис.)

— Вернись, если хочешь, к огню, — спокойно посоветовал он старику, исподлобья следя за ним и не проявляя ни сочувствия ни жалости.

— Вернуться? К смерти? Некуда возвращаться! Женщина поняла.

— Некуда! И вдруг из сознания ее ушло все: и тоска, и предчувствия, и сожаления. Он — повелитель — был радом. Вечер — надо есть. Придет ночь — надо спать. Придет завтрашний день — надо итти вперед. День и дела его — вот все, что она знала, что она должна была и могла знать.

Она пригнулась к земле и уверенными руками начала собирать на земле, что было съедобного.

Человек жил настоящим, угрюмый, забывчивый и легкомысленный.

Но препятствия возбуждали в нем ярость. Колеблющийся старик — это было препятствие, это была измена. Молодой решил раз навсегда внести в положение ясность. Он поднял дубину и стал медленно надвигаться на старика.

— Иди.

— Хочешь мне смерти на древнем огне? — ответил старик, отступая.

— Не я хочу — ты хочешь. Будет и у нас огонь, — спокойно ответил молодой, снова принимаясь за работу.

Загорелся костер, узкие языки огня поползли по сухим ветвям и по хвое. Ночь сдвинула стволы окружающих деревьев, приглушила шорох вершин, замедлила биение сердца. Шел к людям сон — и не доходил. Искали люди покоя — и не было его.

— Нет сна, мы никогда не возвратимся к племени, — снова негромко произнес старик, встал и вытянулся во весь рост, стараясь уловить отзвуки того, что происходит в покинутых местах.

— Нет сна, племя ищет нас, — осторожно отозвался молодой. Он давно уже вслушивался в голоса ночи, и что-то казалось ему сомнительным в их нестройных перебоях. Слушал он не одними ушами — он слушал весь. Как поверхность лесного озера морщится от слабейшего дуновения, так и он отзывался на ветер, на птичий крик, на ночные хрусты, на тишину. И тоже вытянулся, точно чтобы стать выше и охватить больший круп слышимого.

— Ушли — не вернемся, — повторил он мысль, которая полностью владела им и определяла отныне все его мысли и поступки. — Будет сила, будет — пища — не умрем.

Женщина вздрогнула и проснулась. Последние слова дошли до ее сознания бодростью, точно сильная и теплая рука мужчины легла на ее озябшее на осенней земле плечо.

Старик первый двинулся в ночную тьму, не оглядываясь на обогретую огнем лесную впадину. За ним — женщина. Последним шел молодой. Впереди опасностей было меньше, чем позади.

IV. Звериные стаи

Запахи, звериные и птичьи голоса, лесной гул, цвет болотной поросли — все в чужих местах громче и явственнее, чем вблизи жилья.

Зоркость у человека звериная, память человеческая. Он знает зверя, а зверь не знает его. Оружия у него не одни зубы и когти, он всюду находит оружие. Дубина, камень, кость — только бы вовремя всадить их в бок, в сердце или в затылок.

Стайка шакалов трусит по человеческим следам: самец, самка, подросшие за лето щенята и прошлогодний выводок.

Беспокойная стайка ждет, пока двуногие насыщаются добычею. Жадные морды мелькают между кустов. Ушли люди, стая стремглав кидается на остатки раздробленных костей. Мозг из них высосан, мясо объедено, не велика пожива. Завистливый лай, голодное виляние хвостами. И снова — рысцой до остро пахнущему человеческому следу. Люди залегли у звериной тропы.

— Не жди оленя, возьми, что попадется, — говорит старик.

Он трусливее остальных, он все еще помнит о погоне, торопит утром и не спит по ночам, хотя далеко позади осталось становище родного племени.

Молодой упрям и своеволен. Одно дело — дома, где старики блюдут закон и указывают поведение. Другое дело — в лесных дебрях, где каждый прожитый без беды день — как находка или как взятая с боя добыча.

Утомленный бессонными ночами, старик уснул. Молодому приглянулся другой пригорок, мшистым обрывом повисший над оленьей тропой. Молодой бесшумно пополз, за ним следом поползла жена. Тихо стало в лесу, только шакалы знали, что двуногий сторожит добычу на красноватом бугре, а в узкой ложбине ровно дышит, запрятав голову под кусты можжевельника, старик.

Волк открыто враждовал с двуногими. Стороною обошел он холм и, слегка приседая, на негибких ногах, пошел прямо на звук дыхания. Хвост его прилип к задним ногам от волнения; он достоял, моргнул, потянул воздух и впился в ляжку старика. Старик громко вскрикнул. Он перегнулся, как пружина, захватил лежащий рядом заостренный кремень и нанес волку страшный удар в шею.

(примечание к рис.)

Шакалы волновались. Пахло кровью. Молодой и женщина бежали к старику, подняв дубины. В ста шагах от места битвы завыла, подняв морду к небу, волчица. Волк, вытянувшись, лежал у узловатых корней огромного дуба. Язык его свешивался в сторону.

Молодой жадно припал к ране и напился от горячей слабой струи, после него пил старик, с трудом перенося с места на место темную от запекшейся собственной крови ногу. Шакалы осмелели и тянулись все ближе. Веселая белка глядела с ветвей. Черными комками пересыпались с дерева на дерево вороны.

Странникам пришлось день, ночь и еще день ожидать, пока закроется рана старика. Они спали, ели и прислушивались к звукам. Иногда им казалось, что страх погони будет их вечным спутником.

Лесистые холмы окончились. Лес поредел. В просветах между соснами желтели одиночки-дубы, багровел клен сожженными солнцем листьями, и скучно маячил облетевший прежде времени орешник.

Открылась покатая, сбегающая к каким-то водам светлая опушка. Животных стало больше, чем в глубине леса. Мелькнула лиса, несла в нору полупридушенного тетерева. Вдалеке паслось стадо лосей. Старый самец стоял на буром холме, повернув к лесу свою тяжелую голову. Он слышал шаги, но не торопился. Шаги были медленные, нестрашные.

Люди быстро передвигались по склону. Вода сулила им удобный отдых. Они шли беспечнее, чем во все предыдущие дни, с любопытством вглядываясь в открывавшуюся равнину. Но вдруг забеспокоились бежавшие позади них шакалы. Беспокойство передалось и людям.

Стороною, опасливо поглядывая на двуногих, подпрыгивая в мелкорослом кустарнике, неслась стайка зверей с озабоченно поставленными ушами. Эти звери, как брат на брата, походили на шакалов, но были крупнее их, с более мохнатыми хвостами и ушами. Было ясно, что не человек привлекает их внимание, а шакалы.

Шакалья стая рассыпалась перед дикими собаками. Раздалось трусливое тявканье. Щенки повалились на землю и, подняв лапы, отчаянно визжали, когда собаки на ходу рвали зубами их впалые бока или некстати торчащие уши. Прогнав шакалов, собаки постояли, тяжело дыша, на месте битвы и, озабоченно понюхав воздух, поплелись рысцой по человечьим следам.

Вновь потеплело. Наступили почти жаркие дни конца осени. Люди осматривались в стране, которая показалась им подходящей для жилья. Они перестали продвигаться вперед, а шли неторопливо по краю долины, раскинувшейся широким полукругом вдоль быстрой и глубокой реки.

Нашли звериные тропы, ведущие к водопою. Убили молодого кабана. На следующий день, на рассвете, старик дубиною пришиб двух зазевавшихся зайцев. Молодой вырезал у кабана особо лакомые места, и после недолгого отдыха странники пошли дальше. Зато радостно пировали собаки. Запах человечьих следов стал путеводною нитью для стаи. Собаки оберегали от волков и шакалов сулящий им поживу след. Люди привыкли к следующей за ними стае. Когда не бывало лучшей пищи, они уничтожали и собак.

В южном углу долины уступы берегов образовали глубокую впадину. Ветры источили рыхлую известковую почву. Волны половодий промыли в ней глубокие ходы. Прослойки цветной глины выползали из-под белого известняка. Вершины прибрежных холмов облысели и были завалены обломками камня. На маслянистой поверхности реки по вечерам шумными всплесками играла рыба.

Двуногие лежали, тесно прижавшись друг к другу. Старик спал, молодые не спали.

Собаки уселись кружком. До них доносились короткие негромкие звуки. Их уши приподнялись от любопытства, Ноздри усиленно зашевелились. Звуки становились все явственнее. Собаки склонили на сторону умные головы, прислушиваясь к непонятному.

Молодой говорил женщине:

— Светлое место, сладкая вода. Много рыбы в реке. Пещера глубже пещеры того племени, которое нас изгнало.

Женщина думала о том, что она носит ребенка, что близка зима, что ей скоро станет труднее гоняться вместе с мужчинами за добычей, что старик ослабел, что ребенок, не родившись еще, требует более обильной пищи и мешает ей перебегать с холма на холм.

V. Пещера

В течение зимы люди обложили обломками камней вход в пещеру. Он стал уже и безопаснее. Едва заметная тропинка вилась от входа к реке, и другая — на вершину холма. За два дождливых лета склоны его покрылись пышными травами. Серны перестали ходить на водопой мимо пещеры, протоптали другую тропу пониже, но и там была ощутительной убыль от меткой руки старика.

Собачьи стаи рыскали в окрестностях пещеры, следя за каждым шагом охотников. Когда волк плелся вдоль реки, косясь на плеснувшую рыбу, в зарослях дубняка подымался пронзительный собачий лай. Пушистый щенок подкатился ко входу в пещеру и обмер — много щенят было съедено в этом сухом и просторном жилье за минувшие зимы, но этот щенок уцелел — обмер, тявкнул и пустился на утек, на тонкое заливистое подвывание дрожащей мелкой дрожью суки.

В новом поселении рождались дети.

Опыт покинутого племени вспоминался на каждом шагу и помогал жить.

В углу извилистого коридора, промытого водою в известняке, люди сложили вновь изготовленные дротики с грубо обитыми наконечниками. Однорядный новый гарпун был вечным напоминанием о селении отцов. Старик трудился над выделкой оружия, отдавая ему все свободное от охоты время.

Окрестности были хорошо изучены. На берегу реки, повыше человеческого становища, жил медведь, обладавший беспокойным нравом. Медведь был признанным врагом Нового поселения, но без крайней необходимости никто не решался с ним сразиться.

Иногда по долине, среди лесных зарослей, проходило стадо зубров. Огромные животные двигались не спеша, точно погруженные в глубочайшую задумчивость. У них были выпуклые глаза, спутанные гривы и тяжелая поступь.

Люди взбирались на холм у жилья и осторожно шли за ними.

Зубры среди животных казались им высшими существами. Их задумчивые глаза напоминали человеческие.

(примечание к рис.)

А на следующий день двое мужчин уходили вдогонку за стадом. Страх сплетался с охотничьей жадностью.

Зубры долго не принимали вызова, неторопливо меняя направление. Но разъярившись, они нападали на людей. Среди узких оврагов, от камня к камню, от дуба, к дубу, лукаво отступали охотники, меча дротики.

Во время одной из охот семилетний сын человека нарушил все запреты. Он улучил момент, когда мать отошла от становища, быстро скатился на четвереньках к реке и побрел по колена в воде вдоль берега. Он забыл о медведе, о змеях, о рыси — обо всем страшном, что изо дня в день загораживало от него обширный мир.

Солнце ярко светило. Гигантский коршун стоял в небе неподвижной точкой. Антилопа упала на колени от испуга и, выпрямившись, кинулась прочь. Мальчик нашел в камышах утиное гнездо к с удовольствием выпил яйца.

Издали донесся материнский призыв. Мальчик припал к берегу. Он не боялся медвежьего логова, но боялся матери. Он пошел вперед — вдоль берега, против течения.

День угас, мальчик не возвратился домой. Мужчин тоже еще не было. Трудно было женщине ждать в бездействии, но закон доисторического быта — не отходить от жилья в одиночку после заката — был сильнее любви и опасений.

Возвратились молодой и старик. Привыкшая к гибели близких женщина кратко и спокойно рассказала о пропаже ребенка. Человек вышел на ближайшую к реке известковую террасу. Это был старший из рожденных в пещере, это был первый побег нового племени. Это был второй после него мужчина в пещере. Еще сегодня утром он не был одинок, ибо голова ребенка приходилась ему выше локтя, когда они стояли рядом. Человек круто повернулся. Войдя в пещеру, он не сказал женщине о своих намерениях. И она не стала ни спрашивать, ни жаловаться. Старик бросил работу над тонкими зубцами гарпуна и стал готовить испытанные в прежних охотах копья.

VI. Месть

Медведь уходил с дротиком в ляжке.

— Он уйдет! Он уйдет! — кричала женщина, и слов уже нельзя было различить в ее неистовом крике. Ударом камня, прыжком вперед, отвечал на ее призывы человек.

Медведю несвойственно было отступать перед врагом. Человеку свойственно было лукавить в борьбе с сильным зверем.

Но сегодня медведь отступал, а человек не лукавил. Медведь ушел от реки. Миновав заросшее тростниками болото, он залег в расщелине так, что из-за скалы виднелись только его горящий ненавистью глаз и мокрое взлохмаченное ухо.

Старик кинул в него камень и промахнулся. Молодой стоял наготове с дротиком. А женщина, поборов свой неудержимый крик, уходила в сторону от мужчин, к каменистой гряде, у нижних расщелин которой залег медведь.

Быстрым движением подался вперед человек. Снова с силою метнул камень старик, чтобы заставить зверя выйти из засады. Все выше и выше карабкалась женщина по кручам. Она пробежала по продольному выступу и, опустившись над расщелиною, обняла руками, точно ветвями упругого дерева, глыбу камня.

Напряглась, охнула, еще раз навалилась всем телом — камень сдвинулся, покачнулся и тяжело запрыгал по отвесу.

Все трое застыли в ожидании. Тяжелое уханье глыбы и рокот провожающих ее камней смутил медведя. Он беспокойно шевельнулся, скрылся в расщелине, подобрался и кинулся бежать, оставляя неприкрытыми бок и окровавленный зад. И снова сверху донесся пронзительный женский крик. Старик и молодой побежали наперерез медведю.

Впереди гряда уходила от реки, и простора было больше. Медведь перестал верить в свою силу. Он бежал к лесу, оборачиваясь на ходу и разжигая преследователей своим испуганным видом. Чем меньше верил он себе, тем смелее и напористее становились люди.

День склонялся к вечеру. Косые лучи солнца розовели, багровели, темнели. Осыпанная закатным блеском цапля пролетела на ночлег. Неистово крякали, садясь в тростниках, утки. От лугов и вод веяло вечерним покоем. Как ни стремителен был бег охотников, женщина, соскользнув с кручи, уже догоняла их. Молодой слышал за собою неистовый топот ее ног. Не замедляя бега, он указал ей рукою на солнце. Оно было у самого горизонта — ночь шла на подмогу зверю.

(примечание к рис.)

Когда стемнело, преследование прекратилось. Сгрудившись, стояли в лесу трое людей, прислушиваясь к всхлипываниям уходящего от них раненого зверя. Стало очевидно, что медведя уже не найти. Женщина отделилась от мужчин и упала на землю на опушке леса. Ее душила ненависть к ночи, к вверю, к молодому, к старику. И когда она по хрусту ветвей поняла, что мужчины идут за нею, ей захотелось на минуту, чтобы и они погибли, чтобы остаться ей одной, без очага и защиты, среди камней, болот и стволов.

Молодой негромко окликнул ее.

— Уйди, — ответила она незнакомым ему, измененным голосом.

Он был не только отцом ее детей и сородичем, он был первым в пещере, и не пристало женщине гнать его от себя. Но на этот раз человек чувствовал себя виноватым.

Она поднялась с земли, стала перед мужчиною грудью к груди, глазами к глазам и потребовала от него хриплым, заглушенным голосом:

— Дай мне медведя.

И старику:

— Дай мне медведя.

И крикнула в пространство, населенное страхами и неведомыми силами:

— Мне его! Мне! Я съем его сердце…

Она была одна — против них и зверя. Зверь здесь, близко, он хотя и ранен, но жив — только об этом и помнила она.

— Разыщем, когда придет день, — успокоительно сказал старик.

Женщину повели к жилью. Возбуждение сменилось равнодушием. Глаза ее не видели, уши не слышали: она думала о своем.

Когда поравнялись с грудами камней, за которыми еще недавно отлеживался медведь, она присела на корточки и начала вырывать пальцами из земли заостренный камень.

— Его нет, — сказал человек.

Старик молчал. Ему, как и женщине, чудились в сумраке огромные очертания медведя. Не того, которого они ранили, а того, которого ненавидели. Ведь если бы тот, раненый медведь, был убит, ненависть их не насытилась бы, их память продолжала бы складывать воедино черты ненавистного образа. Отныне мысленно они убивали его каждый день и каждую ночь, заповедав ненависть эту детям и детям детей. И дети исполняли данную им заповедь. Если они не боролись с медведем наяву, то видели его во сне. Он то побеждал их, то валялся у их ног, как шакалий щенок, то раздваивался, утраивался — из каждого куста высовывалась оскаленная звериная морда.

Пещера и медведь — вот что сызмальства наполняло память и воображение людей маленького племени. Пещера — дом, медведь — враг. Сначала — враг губительный, потом — враг, оттесненный от становища и побежденный, гордость охотника, мерило и образ его силы, почти название ее.

Легкими точками и кружками намечены были очертания медведя на пологой стене. Очертания эти закрепил красками ближайший потомок, резкою штриховкою по камню окружила его рука другого потомка. Когда же много лет спустя мужчинам молодого племени посчастливилось уложить медведицу и медвежонка, в пещере был пир, о котором годы поминали участники его.

В ночь после удачной охоты никто в пещере не спал. Люди ели медвежатину и плясали, плясали и ели до отвала. Сами они никогда не думали, что могут вместить столько мяса. Сердце они пожрали, чтобы быть свирепыми, как враг, уши, чтобы лучше слышать на охоте. Время от времени вспоминались обиды, нанесенные племени медведем. Тогда крики долго оглашали пещеру. Люди не только поглощали тело сраженного врага, они грозили ему, ругались над ним, кололи его тушу ножами.

Но тот, другой, неуничтоженный медведь, медведь всех медведей, сборная их тень, на зло человеческому веселью тяжело дышал и фыркал за рекою, так им по крайней мере казалось. С пьяным хохотом выбежали они под звезды, чтобы кинуть ему в поругание клок окровавленной шерсти. И вдруг хохот сорвался, как слабая тетива. Ноги окаменели. Волосы шевельнулись на затылках. Уже не за рекою, а высоко над ними, в черноте горной ночи, сверкали очертания их вековечного врага и соперника. Большой медведь бежал по небосклону. Большой медведь грозил звездной лапой. Рядом с ним бежали и кружились брызги других огней: чьи-то головы, рога, лебединые шеи, псы, небесные змеи, выводки неведомых птиц — но он был большой, яркий и знакомый, они смотрели только на него.

День провели в полудремоте. На следующую ночь пир возобновился. Так продолжалось до тех пор, пока от медведицы и медвежонка остались одни шкуры и кости. Мужчины тщательно разбивали кости и высасывали костный мозг. Небольшое количество медвежьего жира было отложено в сторону, чтобы смешать его с красками для украшения тела. Звездный медведь стал появляться отныне на небе всегда в одном и ток же месте.

VII. Познание

Проходила гроза над лесом. Человек забился в пещеру, и спал так же, как спали перед дождем звери в лесу. Женщина — та самая, что первая пришла сюда, неохотно покидала за последние недели пещеру: она снова ждала ребенка, и ей трудно было участвовать в охотах. По утрам она собирала съедобные корешки и птичьи яйца. Когда пронесся первый вихрь и луг перед пещерою потемнел, старик оглядел горизонт: он видел, что дождь будет недолгий, и остался у входа.

Зигзагом переломилась молния, и раздался сухой удар. Люди зажмурились. Огненный излом под тучами не пугал их, а лишь напоминал о вечном огне полузабытого селения предков. Огонь, который они получали от трения двух сухих веток или высекали из кремня, согревал их, охранял от диких животных и смягчал жесткую пищу. Но то был их сегодняшний огонь. А огонь жертвенника зачался во тьме времен, не от кремня и не от дерева, а от удара молнии. Загорелась сухая ветвь дуба и горела день и ночь ровным негасимым огнем. И только когда серым дымом окуталось бестрепетное дерево, огонь был перенесен в удобное место, и они стали питать его как, старейшего из старейшин. Но огонь по природе своей не старел. Он играл с сухостоем, он был весел, жаден, лукав. Он умел скрываться, сворачивая многочисленные и цепкие свои руки. И тогда мрак наползал со всех сторон на беззащитное становище, и страх, вековечный спутник человека, поднимал медвежью мохнатую голову.

В лесу было что-то неладно. Старик отложил свою работу над оружием, помедлил осторожности ради и вышел из-под навеса пещеры. Кроме острого зрения и слуха, у него было прекрасное, несмотря на старость, обоняние и увеличивающееся с годами уменье схватывать мелочи, которых нельзя ни указать, ни передать другим, но которые свидетельствуют о невидимых, происходящих далеко от жилья событиях.

Да, в лесу было неладно. Вдоль реки пронесся с диким хрюканьем кабан, а совсем близко от него взволнованно и торопливо крался волк; у бегущих был общий враг: они не замечали ни друг друга, ни близости людей, ни их перекрещивающихся тропинок.

Лес горел. Ярче и страшнее других деревьев горел, кутаясь в клубах дыма, ветхий дуб, возле корней которого разрослась мелкая, теперь почерневшая поросль. Хвойные деревья своими широкими лапами передавали друг другу огонь. Поваленные бурею буки долго тлели и вдруг занялись, а от них запылали кустарник, трава, затрещал орех. Птицы пробовали рвануться ввысь, но тут яге падали с дымящимся оперением. В дуплах задыхались, плотно закрыв глаза, совы; в земле погибали мыши, птичьи гнезда пылали на земле огненными шарами.

Старик забрался в глубину пещеры и закрыл глаза. Этот огонь неприятно волновал его. Старик ощутил вдруг глубокую усталость — усталость не от сегодняшнего дня, а от всей прожитой жизни. Ему не хотелось ни новизны, ни воспоминаний, и строгое недоумение, не связанное ни с дневными делами, ни с ночными опасностями, сдвинуло его редкие, клоками торчащие брови.

— Горит, — протянул он безразлично. В пещере потянуло запахом горелого мяса и шерсти. — Ты слышишь, горит? — повысив голос, сказал он женщине. Ему не хотелось волноваться, но зачем она так спокойна? Пусть поволнуется, пусть выбежит на холм, не старуха ведь. Уйдет, — он закроет глаза и уснет, огню не доползти до пещеры.

Женщина не думала ни об огне, ни о бегущих животных, ни о привычных заботах; она думала о чем-то своем, для чего не было ни слов, ни жестов: о рождающемся ребенке, о летящем времени, от которого у нее все больше детей и все меньше свободных сил. Но с человеком приключилось нечто неожиданное.

Когда первая тревога по поводу пожара прошла, в нем закипело веселье. Огонь притягивал. Человеку захотелось прыгать и кричать. Вихрь проносящихся в ужасе животных опьянил его еще больше. Он схватил дубину и кинулся из пещеры. Мимо пробегала лань с теленком. Теленок, глупый и пятнистый, упал с разбитым черепом.

Человек остановился на опушке. Огонь гудел в буках и пихтах. Шишки на них расцветали огненными цветами. Человек приблизился к линии огня, но задохнулся от дыма и жара. Он отбежал, а потом, не торопясь, уже успокоившись, прокрался к тому месту, где жар был слабее.

Был вечер. Гроза пронеслась. Желтоватые столбы дыма стояли над лесом. Клочья огня ползли вширь и вверх. А за рекою заходило солнце. Лучи окрасили гряду облаков и, как снопы сухих пылающих трав, расположились веером по небосклону. Человек знал и любил солнце, отличал восходы и закаты, ценил его тепло. Но еще ни разу не понимал его так, как в эту минуту. Он вспомнил пылающую пихту. И вдруг новая мысль обожгла его мозг так же, как несколько времени тому назад уголек обжег подошву ноги.

«То, что сейчас в лесу, то и на солнце. Это одно. И огненная птица, зажигающая лес, тоже сродни солнцу. И горящая ветка. И безгромные вспышки в небе в жаркие летние ночи. Все одно. Тут жжет, там греет. Тут приходит и исчезает совсем, там уходит только на ночь».

Так думал человек, глядя на закат. Думы были, точно болезнь — мозгу было больно, из глаз текли слезы напряжения. Весь вечер он не находил себе покоя. Ночью не раз выходил из пещеры поглядеть на зарево пожара. Ближайшие дни человек бредил вдоль линии огня. Когда огонь стал угасать, он упал на колени перед грудами обугленных ветвей и долго-долго наблюдал, что делается с деревом от того, что в него проник огонь.

Нет, этот огонь не должен угаснуть навсегда.

Он позвал женщину, старика и детей. Детям было страшно. Они не понимали его замыслов. Старик и женщина предались воспоминаниям и машинально исполняли то, чего человек от них требовал.

Небесный огонь был перенесен в пещеру. Вырыли для него яму в том месте, где далеко ввысь уходил потолок. Яму вымазали глиной. Правая сторона от костра была мужской стороной, левая — женской. Груды ветвей заняли передний угол пещеры. Огонь не должен был угаснуть, — он стал жить рядом с людьми своею особой, огневой жизнью. Ему пришлось услуживать, трепетать перед ним, нести за него ответ.

VIII. Дети и старик

Младшее звериное поколение любит играть. Матери участвуют в играх. А отцы, если они не наделены особенно мрачным и жестоким характером, лежат рядом и самодовольно наслаждаться коротким семейным счастьем: подрастут звереныши, и большая часть семей рассыплется.

У человека родился еще один сын, и человек ему обрадовался. А потом, по свойственному ему отвращению к дому, стал снова надолго уходить и приносил домой только часть добычи. Старшие дети уже знали ближайшие окрестности становища. Их никто ничему не учил — знания о мире приходили день за днем сами, и человек все с большею охотою скармливал им лакомые куски добычи, чтобы скорее росли и были сильнее. Мать все реже получала свежее мясо. Приходилось довольствоваться кореньями и слизняками, так как пора фруктов отошла.

Старик за последнюю зиму совсем ослабел, утратил смелость, часто голодал, спал и ночью, и днем, и на заре. Женщина поделилась с ним пищей раз, поделилась в другой раз, а на третий ушла с ребенком в отдаленный угол пещеры и погрозила ему издали рукою…

Старик ушел в лес, к источнику легко достижимой пищи. Ему попался поросенок, отбившийся от свиньи. Мясо подкрепило его. Он почувствовал приток сил и решил устроить себе независимое от семьи жилье. Жилистые тонкие ноги его дрожали, морщинистый, обросший пучками седых волос живот бессильно свисал к коленям, но жить ему хотелось. И чем меньше было сил, тем беспокойнее бегали по сторонам подслеповатые тупые глазки: не проглядеть бы подступающую опасность, не попасться бы в зубы медведю, ре продешевить бы себя…

Старик долго бродил по берегу реки, вглядываясь в покрытые зарослями острова. Там он был бы защищен от зверей водою. Но во время ливней вода заливала острова, и старик не был уверен, хватит ли у него сил переплыть реку. К тому же он привык к известной оседлости, и мысль о ненадежности жилья была ему неприятна.

После долгих поисков он решился поселиться на дереве. Он наломал тонких ветвей и переплел их так, что получился род гамака. Затем прикрепил гамак к боковым сучьям раскидистого дерева. Создалась стена из ветвей, он мог во сне прислониться к ней спиною. В нижней части дерева было огромное дупло. В дупле разместились лесные пчелы, и их непрерывное жужжание досаждало старику. Он бросил камень в пчелиное гнездо. Пчелы окружили старика, он ревел и катался по траве от обиды и боли. Когда боль утихла, он взял ком земли и, тихонько подкравшись к дереву, бросил его в дупло. Рой накинулся на нега вторично. Старик, не взвидя света от боли, бросился к реке и нырнул.

Когда он погрузился в воду, пчелы улетели. Только несколько из них утонуло, замарав крылышки в иле. Неожиданная мысль осенила старика. Он набрал полные пригоршни полужидкого ила, пустился бегом к улью и кинул его в глубь дупла. Раздалось грозное гудение, но старика на этот раз никто не тронул. Пчелам было не до него. Жидкая грязь связывала их движения и заливала мед. Все утро сновал старик от дупла к реке и от реки к дуплу. Пчелы были побеждены. Еще через день старик очистил дупло и долго лакомился медом. Мед больше, чем мясо, поднял его силы. В зеленом гамаке он мог спать, просторно раскинувшись. И когда бывал сыт, грелся, как старое животное, на солнце и наблюдал за соседями.

Лес кишел молодыми подрастающими тварями. В речных зарослях волчица играла с волчатами. Они охотились за стрекозами и приставали к матери.

На широкой поляне появилась грузная медведица с двумя медвежатами. Один из них все возвращался в берлогу, а медведица шлепала его волосатой ладонью по заду — совсем так, как шлепают своих щенят люди.

Кротиха вывела слепых детей напиться. Крот отогнал ее ловкими движениями вывернутых лап и принялся уничтожать собственный приплод. Двух он съел, остальных кротиха защитила собственным телом. Под дикими яблонями, к которым повадился старик, два оленя сшиблись лбами. Олениха спокойно паслась поодаль — казалось, не из-за нее поднялся спор. Сухой стук сталкивающихся рогов разносился по ветру, привлекал внимание шакалов. Они знали, что будет пожива: одному из борющихся не сдобровать.

IX. В лесу и дома

Зимою умер старик на своем плетеном ложе. Холода добили его. Спустя несколько зим умерла женщина, родив ребенка, который тут же погиб. Семья человека разрослась. У него осталось в живых семь сыновей и четыре дочери. Племя не соприкасалось с другими племенами, и братья брали в жены сестер или их дочерей от других братьев. Они сходились из расходились, чаще всего без ссор и без зависти друг к другу. Силу тянуло к силе, юность к юности, но старшие пытались утвердить свои прав над младшими даже в любви. Третье поколение нарождалось на свет в медвежьей долине.

Родоначальник старел в свой черед и вместе с силами терял право на первенство, которое долго не хотел уступить младшим. Отношения его с младшими испортились. Он стал получать худшую пищу и надеялся только на запасы женщин, собиравших впрок плоды и орехи, улиток, черепашьи и птичьи яйца. Старший из уцелевших сыновей незадолго до смерти отца ушел на далекую охоту и не возвратился. Второй сын был слаб от рождения. Он мало ел и медленно, год за годом, таял. Третий по старшинству был угрюм и неповоротлив. Он самостоятельно не шел ни на охоту, ни на рыбную ловлю. Он во всем подражал окружающим — не только старшим, но и младшим, не только людям, но и животным.

Зато один из младших сыновей человека, сильный и веселый юноша, проявлял большое проворство и находчивость. И само собой случилось так, что юноша стал руководить родом.

Молодой предводитель рода выбирал женщин подстать себе — легких, сильных и деятельных. Одна из женщин, прожив с ним весну и лето, не отошла к другим мужчинам, а неотступно была с предводителем. Такого обычая не было у племени, над нею смеялись, предводитель хмурился, но она была сильна и предприимчива, и он привык. Она любила воду, к которой недоверчиво относился предводитель. Он покидал дом на долгие сроки, а она бродила по ближайшим окрестностям и открывала там маленькие чудеса, которых не замечали ни склонный к опасным приключениям предводитель ни более ленивые женщины племени.

Она увидала на дереве белку, разорила ее гнездо и вынула из гнезда запас орехов. Она следила за труженицею-мышью, обладательницею обильных кладовых, наполненных зернами. Женщины были запасливы. Они больше, нежели мужчины, думали о племени и, подобно старикам, пытались заботою предотвратить случайные бедствия.

Кабаны пожирали зимою гнившие на земле жолуди. Спустя ряд поколений женщины стали загодя сберегать опавшие жолуди и фрукты. Орехи были прекрасным лакомством. Безвкусные жолуди и грибы оставались для голодных месяцев.

(примечание к рис.)

Упорная женщина предводителя мягче, чем другие женщины, относилась к детям. И они помогали ей.

Крепкая брусника просушивалась на солнце и складывалась в отдаленном углу пещеры. На лугах собирали тонкие розоватые корни моркови, душистый пастернак, мелкий конский боб и бесполезные, но приятно пахнущие травы.

Видели, как птицы клюют метельчатые стебельки проса. В мышиной норе нашли просяные зерна. Дикий овес привлекал к себе пятнистых серн, собирали его и люди: он был мелок, но сладок на вкус в недозрелом состоянии.

В каменистом ручье водились раки и форели. Их вытаскивали из-под камней, подымая столбы брызг. Дети догадались перегородить ручей камнями. Разрыли круглый садок, гнали рыбу сверху и смачно закусывали белыми зубами блестящую чешую.

Дождевые потоки снесли к прибрежным камням ил и семена растений. Солнце прогрело их. Река обмелела, ил просох и превратился в жирную ниву — хотя никто из людей не знал, что это нива. Семена проросли. В назначенный природою срок созрела нечаянная жатва.

(примечание к рис.)

Вновь проходили грозы, а за ними пылали леса и сухие травы. Когда пожарище остывало, среди холодной золы люди находили где безрогого еще козленка, где полуобгоревшего зайца, где перепела, обливавшегося собственным жиром. Аромат обгоревших животных привлекал к себе мелких хищников, собирал собак. К пожарищу шли подростки и взрослые. Огонь в очаге создавал привычку к теплой пище, к относительной чистоте ее, к сохранению остатков.

Когда-то нужда научила старика бороться с пчелами. Теперь дети и женщины упорно разыскивали их убежища. Следили за полетом пчел и так находили наполненное медом дупло. Увидев его, приносили пригоршни вязкого ила, залепляли отверстие дупла и, выждав дня два или три, пока задохнутся пчелы, приходили за сладкой добычей.

В шумной орде воцарялся порядок. Украдкою сосали соты, облизывали пальцы, подхватывали языками падающие на землю крохи; главная часть находки принадлежала всему племени. Для меда приходилось создавать посуду. Одни обдирали кору с берез и сворачивали ее воронкою. Другие искали камней с углублениями посредине. Третьи приносили очищенные скребками обрезки шкур и наполняли их жидким медом вперемешку с опустошенными сотами и черными телами задохнувшихся пчел.

X. Одна из случайностей

Упорная женщина предводителя собрала несколько горстей семян и позднею осенью зарыла их в землю возле поселения. Дети снесли свое — зерна, гнилые фрукты, шишки, оленьи бабки, звериные хвосты. Они тоже посеяли их, подражая взрослой женщине. Мужчины видели, как копошились в земле их близкие, и равнодушно проходили мимо.

Через полгода южный склон берега защетинился разросшимися метелками проса. Женщины сорвали их и забыли о посеве. А дети, подрастая, не забыли давнюю свою игру. Их крепнущие руки тянулись к семенам и к земле. В зорких глазах мелькала догадка.

И животные стали появляться в становище. Следом за детьми ходила маленькая лань. Дошел до нее черед, съели ее. Востроносый шакал, повизгивая, глодал кость, и все уже становилась для него пограничная полоса между лесом и становищем. Шакалья семья часами лежала в ближайших к становищу зарослях и ждала. Двуногие входили в пещеру и выходили из нее: они хлопотали о пище. Лишь изредка предавались люди шумной бессмыслице: кричали, выли, прыгали, пачкали свои тела соком растений и белой глиной. Когда в становище начинался этот бессмысленный и бесполезный шум, шакалы отбегали подальше.

Однажды еще до зари предводитель ушел на охоту. С ним один из младших и еще один быстроногий юноша постарше, с заостренными кверху, как у белки, ушами, чей — не сказал бы никто, ибо дети в том возрасте не знали, уже, кто их отцы, а отцы не помнили о том, кто их дети.

(примечание к рис.)

Были тщательно отобраны дротики и длинные копья. Бесшумно, чтобы окрестные звери не узнали, скользнули вдоль реки охотники. Но, видно, прослышали звери про опасность. Пустынны были опушки и леса. Охотники ушли далеко от становища.

Дни проходили за днями, а ушедшие не возвращались. Племя выслало самых сильных своих мужчин обыскать окрестности. Они не нашли предводителя, зато зверь точно сам в руки давался высланным на поиски. День, ночь и день гонялись они за лошадиным стадом. И не без удачи. Ели сочное мясо до отвала, спали у костров, переплывали реку. Часть мужчин унесла добычу в становище, а другая часть превратила охоту, в игру.

Прослышав про удачную охоту, сбежались младшие племени. Здесь не было ни слабых, ни хромых, ни горбатых. Ровно светило солнце, ночи не были холодны, росы освежали уставшие за день сытые тела, весь мир был им милым домом, в эти дни накипала кровь в раздувшихся от напряжения жилах.

А женщины в становище тосковали по ушедшим.

Месяц заканчивал обычный круг своих превращений, когда вышедшие на поиски возвратились. Племя встретило их радостно, кроме тех, кто тосковал.

Упорная женщина предводителя с утра поднималась на вершину и до темноты не уходила оттуда. Дети ее голодали, огонь в очаге горел неровно. Вернувшиеся с охоты буйствовали. Удача вскружила им головы. В шалашах и в самой пещере не умолкали ссоры. Один из юношей был убит. Предводитель жестокими мерами боролся раньше с междоусобиями и своеволием.

Прошло еще немало дней, когда неожиданно в пещере появился старший из спутников предводителя — Беличьи Уши. Лицо его почернело от голода, руки устало свисали, как хвост у больного животного.

(примечание к рис.)

Рассказ его был краток и прост. Предводитель не рассчитал сил. Когда был убит зубр-вожак, стадо разъярилось и кольцом мохнатых голов и горбатых спин окружило охотников. Младшему из спутников предводителя зубр рогами распорол плечо. Предводитель с переломленными костями лежал у родника, и его стерег третий из охотников. Охотники сговорились убить предводителя, как всегда поступали с тяжело ранеными. Но он был не просто охотник, он был главою маленького племени. Они отложили убийство, делились с ним скудною пищею, он стал поправляться.

Случилось то, что бывает порою в природе. Не уходит многие годы медведь от медведицы, растит пестун медвежонка, чета зубров не расстается в положенный ей срок. И трудно угадать, почему это происходит. Временные, переходящие от одного охотника к другому жены никогда не вмешивались в мужские дела. Связи заключались и распадались по годовому кругу, от расцвета трав до листопада. Гибель мужчины была потерею, для всего племени. Гибель его разрывала годовой круг связи, не рождая ни особой скорби, ни долгих воспоминаний. Но Упорная оказалась иною, чем большинство женщин племени. Она потребовала, чтобы племя принесло предводителя в родную пещеру. Требование было небывалое, и оно осталось без ответа. И в следующие дни она настойчиво требовала того же. Началась тяжелая смута. Одни хотели выбрать нового предводителя, другие спокойно лежали на своих ложах, ничего не желая и ни на что не отзываясь. А третьи стали склоняться к тому, чтобы итти за предводителем, но боялись оставить становище, потому что без них оно полностью, со всеми запасами и оружием, переходило в руки своевольных. Наконец четверо мужчин собрались в поход. Предводителя принесли на носилках. Был он калекой, не годным для охотничьих подвигов.

Переломанные кости срослись, но срослись неправильно. По-прежнему сильны были руки предводителя, но он не мог ни метнуть камень, ни размахнуться дубиною, ни ударить в намеченную точку копьем. Правая рука его не поднималась вовсе.

— Безрукий не может быть первым в племени, — сказал предводитель о себе, как о чужом. И «безрукий» стало отныне не только его определением, но и прозвищем.

— Безрукий не может быть первым, — повторило за ним племя.

Хорошо было бы вовремя с почетом убить его, тогда все стало бы снова просто и понятно. Так водилось когда-то и среди покинутого родоначальником племени. Не раз и не два погибали предводители. Случалось, что их приходилось добивать, так как раны их были слишком тяжелы. Случалось, что в тяжелые для племени годы молодые удачники сменяли стареющих предводителей, и на десятилетия нарушался закон почитания старейших и опытнейших. Но убивать первого в молодом и немногочисленном племени за то, что у него не как следует срослись руки и ноги, не приходилось даже в древние времена. Предводитель был умен и силен волею, зачем было сменять его и кем?

(примечание к рис.)

— Он — безрукий, — говорили одни, — что делать безрукому на охоте?

— У него глаза ястреба и быстрота лисицы. Лучшего нет среди нас, — возражали другие.

Но однажды потерянная власть таяла с каждым днем.

Он поневоле отставал от охот, — непокорных не мог принудить силою и при дележе добычи стоял бездеятельно, точно пленник со связанными руками. Он стал удаляться от племени и скоро точно заживо умер для него.

XI. Озеро

Это был год глубокого унижения и голода. Упорная выбивалась из сил, чтобы быть полезной племени. Иногда она снова, как в дни отсутствия предводителя, просиживала дни и вечера на скалистом склоне горы, над пещерой, и думала, хотя думы ее не могли ничему помочь.

Предводитель был здесь, дома, кости его срослись, он был по-прежнему находчив, но из первого стал он последним.

Упорная заметила, что он чаще и дольше, чем прежде, останавливается тяжелым взглядом на нелюбимой реке, на шалашах, которыми исподволь покрылись нижние террасы под пещерою, ибо пещера служила теперь жильем только в дождливые и холодные времена года.

И вдруг она поняла: предводитель искал нового дела, где бы он опять мог быть первым. Ведь бесполезным не надо жить. Бесполезным — смерть либо от голода, либо от удара топором.

Собирать семена и травы? Низменное, не мужское занятие. Стеречь священный огонь и питать его сухим валежником на глазах у всех? Пусть лучше его делом станет река и долгое, одинокое, терпеливое подстораживание рыбы. Бывший предводитель стал одной рукой усердно работать над зубцами гарпуна и мастерить крючья. Он стал нелюдим и угрюм и смягчался, только уйдя далеко из становища.

Прошло время, и к предводителю пристало еще несколько охотников. Одним лень мешала охотиться наравне с соплеменниками, другие не отличались избытком сил, третьего болезнь лишала зоркости, четвертый не ладил с племенем, и зрелые охотники грозились убить его за вспышки беспричинной ярости. Все они тоже мало помалу обособлялись от племени, их тянуло к воде, они знали реку, как собственный шалаш. Жить бы у самой воды, у большой не текучей воды, так, чтобы она и поила и кормила.

— Там, — указал на юго-восток злобный сородич, — есть большая вода.

Слепыш одобрительно кивнул годовою. Видно было, что Злобный неспроста заговорил об озере.

Предводитель не хотел вдаваться в разговор, но Упорная подхватила:

— Большая вода! Много рыбы!

Предводитель досадливо оттолкнул ее. Слишком много воли забрала себе женщина, пользуясь его убожеством. «Большая вода! Много рыбы!» Молчала бы лучше.

И все-таки предводитель пытливо взглянул на юго-восток, а потом ушел к далеким лугам, среди которых течение реки становилось плавным.

И Слепыш, и Злобный, и Упорная прилегли в густой траве и, как шакалы, следили издали за снующей у берега тенью одинокого человека.

Когда солнце стало на полдень, предводитель решительными движениями собрал рыболовные снаряды.

Убедившись в том, что поблизости нет никого из ставших чуждыми его соплеменников, он быстро пошел на юго-восток. Только спутанные его волосы порою подымались над тростником, да испуганные чайки отмечали криком его путь.

Рыболовы следовали за ним. Казалось, четыре змеи неслышно скользят между тростниками и осокою. До большой воды было три дня пути. О пище думали мало. Предводитель уследил, что за ним идут. Рыболовы знали, что им не укрыться от приметливого глаза. И все-таки они его не нагоняли, блюдя случайно создавшийся порядок.

Озеро плескалось в желто-песчаных берегах. Густозелеными пятнами лепились вдоль дюн лозы. У впадения медлительной речки раскинулся городок бобровых нор.

Бывший предводитель лег грудью на песок, увлажнил в воде руки, лоб и бороду и с наслаждением пил тепловатую озерную воду. Рыболовы осмелели и приблизились к предводителю.

— Далеко ходить к становищу, — сказал Слепыш, бывший проще всех. Ему и в голову не приходило, что можно навсегда отделиться от родного племени: там были сверстники, девушки, там прошло детство.

— Слишком близко, — отрубил предводитель. Сородичи переглянулись. Они поняли, что он надумал уйти навсегда. Предводитель опять чувствовал себя здесь первым. Он приказал им оставаться среди дюн, а сам пошел вдоль берега в поисках удобного для жилья места.

На следующую весну бывший предводитель, Упорная, Слепыш и Злобный ушли с насиженных мест. Племя противилось уходу молодых, а предводителю не препятствовало. Женщины унесли с собой выделенную им племенем долю одежды. Луга возле озера изобиловали цветами и диким луком, но просо там не росло.

(примечание к рис.)

Бобрам пришлось потесниться. Убито их было не мало. Мягкие бобровые шкуры пошли на одежду, жир в пищу. В шалашах запылал огонь. Было много мелких костров, зажечь же один общий, который стал бы покровителем нового рода, подобно костру медвежьей пещеры, не пришлось. Священный костер велик, для него нужны не тесные, в глине вырытые землянки, а уходящие ввысь своды пещеры.

Связь между основным племенем и ушедшими быстро слабела. Старики с раздражением узнавали об ушедших к бобровому озеру девушках, о рождении на озере многочисленных детей, об обильных уловах рыбы.

И тем, кто приходил от озерного поселения к старому племени, приказано было не являться без предметов для мены.

Приносили бобровые шкуры, бобровый жир, крупную рыбу и мед. При жизни четвертого поколения поселенцев бобрового озера эти мены стали обычаем. Невесты перебегали от отчего племени к бобрам. Когда люди древнего поселения видели издали идущих от озера людей, они говорили:

— Вот идут те — с бобрового озера. Они живут в земле, как бобры, у них нет большего огня — они хуже нас. Не принимайте их, если они пришли с пустыми руками!

Развитие племен, оседавших на месте, постепенно замирало. Во время жестоких потрясений, постигавших большие и маленькие племена, погибали отдельные люди, но увеличивался запас знаний. И напряженно принимались за борьбу с природой оторвавшиеся от племени в годины голода, междоусобий и столкновений с чужаками, группы. Отрывались обычно наиболее своеобразные, обладавшие беспокойным воображением люди. Обособленная жизнь вне привычных условий требовала нечеловеческого напряжения сил.

(примечание к рис.)

Человек был бережлив, когда дело касалось вещей, которые он приобретал упорным трудом, но расточителен по отношению к пище и к другим человеческим жизням.

Все племя готово было биться за кремневый топор или отделанный турий рог. Но подростки и женщины без счета ломали деревья, чтобы снять с них плоды. Зайцы, лани, суслики, птичьи гнезда, рыба — все уничтожалось без пощады, а уцелевшие животные уходили подальше от человеческого жилья. Излишки пищи не распределялись равномерно. После удачных охот и в особо обильные добычей времени года происходили пиршества, и наступали долгие периоды праздности.

(примечание к рис.)

Люди знали, что смерть ждет каждого из них на охоте, в зимнюю метель, в речном омуте, в часы отдыха, но не могли себе точно представить, что такое смерть. Легкомысленные и забывчивые, они боялись умерших и делали все возможное, чтобы не быть перед ними в долгу. Человек молчит, не дышит, не движется. Он притаился? Или задумал дурное? Звери и природа представлялись человеку вечно изменчивыми и коварными. То, что знакомо, не опасно, то, что не знакомо, сулит беду. Мертвому надо дать в дорогу пищу, питье и оружие. Надо, не скупясь, оставить при нем любимые предметы, как бы дороги они не были для племени. И поскорее от него отделаться, кто бы ни был: ребенок, женщина или старик.

Потому-то так коротка была память доисторического человека о близких, и так легка разлука. Боясь умерших, человек не боялся убивать. Он убивал детей, слабых и рожденных в месяцы засухи, холода, переселений или общественных бедствий, бросал на произвол судьбы больных. А старцы, пользовавшиеся уважением племени, иногда сами лишали жизни своих сверстников, иногда сохраняя втайне эти убийства, иногда же, наоборот, сопровождая их шумными празднествами.

Оторвавшись от основного племени, семьи заботливее тех, что остались, берегли каждую рожденную на новом месте жизнь. Есть дети — будет сила. И законы внутри не осевших прочно племен были мягче, чем законы племен, издавна оседлых и многочисленных.

XII. Сбор семян

Протекали десятилетия. Опять наступил голодный год. Одними кореньями и рыбой не могли прокормиться люди с бобрового озера. Пришлось обратиться к пещерному племени. Потребность в пище гнала поселенцев в отчую пещеру, но ответ стариков был жесток.

— Вы ушли от нас. Вы построили себе сухие хижины. У вас много рыбы и болотной птицы. Живите тем, что у вас есть.

Ответ не был враждебен, но из-за него могла загореться вражда. Оттого, что переселенцы просили пищи, она показалась особенно ценной отчему племени.

Старики говорили еще не без ехидства и зависти:

— У нас есть вяленое мясо. У вас есть бобровый жир и крепительное бобровое семя. Отчего же вы хотите иметь сразу и мясо и жир?

Поселенцы бобрового озера ответили:

— Мы хотим, чтобы и у вас и у нас были вяленое мясо и жир.

Так и остались бобры без помощи.

Когда пришло время сбора семян в следующем году, женщины озерного поселения пошли под охраной мужчин на места, недалекие от древнего поселения. Они прошли не обычной дорогою, а в обход, к заливным лугам широкой котловины.

Вдали в голубой дымке виднелись бело-золотистые холмы и черные впадины пещеры. Озерные люди торопливо собирали зерно, они не были спокойны.

Колосья ячменя и щетинника были разбросаны по всей земле, и не было обычая, запрещавшего их сбор где бы то ни было. Однако то зерно, которое они собирали здесь, могло попасть в пещеру старого племени. И эта мысль мешала обычной беззаботности.

Тревога продолжалась недолго. Человек тех времен был непоследователен и не любил тревоги.

Сбор продолжался, ритмически подымались руки, головы склонялись к земле.

— Это земля, — вдруг сказала одна из женщин, и все поняли, что это значило. А значило это:

— Люди пещеры отняли зерно у земли. Теперь отнимаем зерно у земли мы. И кто нам помешает? Люди и земля, земля и люди… кто помешает?

Работа шла все живее. Женщины и подростки перекликались на разные голоса:

— Колос.

— Колос!

Одна из них с притворным, а может быть и подлинным сожалением напевно сообщила остальным:

— Стебель сломался. Другая посочувствовала:

— Упал колос. И дальше раздалось:

— Зерно просыпалось!

Девушка-подросток, роясь в земле, чтобы захватить ушедшую в глубокое гнездо мышь, ответила за всех, еще больше усиливая выражение скорби в голосе:

— Мыши съедят зерно.

— Мыши съедят зерно, — напевала тем же голосом обронившая сломанный стебель.

Молодежь сердито закричала на мышей, которых не было и в помине, кроме одной.

— Мы прогоним мышей камнями.

Запевшая первой женщина успокоилась, убедившись в том, что ее поддержат все одноплеменники. Она сказала, теряя ритм, петому что ей уже не о чем было петь:

— Мы прогоним мышей камнями. Все зерно останется нам. Мы отберем зерно, которое мыши запрятали в норы.

XIII. Ссора

В разгар сбора в дальнем конце луга почуялось необычное движение. Двое подростков бежали туда, где собралось больше всего сборщиц.

— Большой бык лежит на земле. Кто-то его убил и унес часть добычи! — кричали они на бегу. — Очень маленькую часть.

Бережно ссыпали в кожаные мешки и лукошки неполные горсти семян и не спеша потянулись к находке. Молодые охотники делили тушу. В стороне, на мшистом, ушедшем в землю камне, дробили череп, чтобы извлечь мозг. Была радость находки, забыта была пещера и строгие старики ставшего чужим медвежьего племени.

Когда мясо было поделено и начисто обсосаны кости, потянуло на землю, ко сну. Дети жались к женщинам, близился вечер, провести его предстояло далеко от очагов и крова.

— Быка убил охотник из медвежьей пещеры, — снова полуутвердительно, полувопросительно сказал один из молодых охотников.

— Наши женщины съели быка, а не женщины медвежьей пещеры, — развил его мысль товарищ по находке.

(примечание к рис.)

Поднялось смятенье. Хотя не было никаких признаков опасности, женщины торопливо подобрали мешки и плетенки.

— А утренний сбор? Вернемся домой с пустыми мешками.

Овладел страх, как раньше овладела радость. Нестройно бросились сборщицы в обратный путь. Всю ночь бежали без отдыха. Расположились на ночлег только к концу следующего дня. Быстроногие после короткого отдыха оставили женщин и детей и поспешили к озеру — донести о случившемся.

Когда женщины проходили последнюю треть пути, им навстречу бежали от озера те же вестники с решением племени:

— Не возвращаться с пустыми мешками в поселение. Не итти назад к местам, ставшим опасными. Не щадя сил, итти на полдень, где есть плодородные долины. Оставаться там, пока не соберут всего, что родилось.

Все поняли мудрость решения. Надо было сделать так, чтобы и сбор семян не нарушался и чтобы женщины были подальше от древней пещеры.

Племя медвежьей пещеры не замедлило прислать своих послов. Их было восемь. Два старца и шесть зрелых охотников. Им был оказан дружеский прием. Они не отвергли угощения, но не скрывали и того, что жители пещерного становища охвачены негодованием.

— Племя наше ослабело от голода, — говорили послы. — Пока охотники ходили за жердями, чтобы отнести добычу в пещеру, ваши женщины съели ее…

Старцы бобрового озера настаивали на том, что их женщины, проходя мимо пещерного становища к дальней равнине, на которой пребывают и сейчас, нашли обглоданный шакалами костяк, разогнали шакалов и полакомились костным мозгом. Они не могли угадать, что охотники так скоро возвратятся и что им так нужны голые кости.

(примечание к рис.)

Послы пещерного становища говорили о случившемся так, как будто женщины съели и унесли добычу целого года и опустошили всю округу. Их речи были преувеличенно печальны, и наивному слушателю могло показаться, что женщины и дети древнего становища лежат при последнем издыхании.

Старцы бобрового озера вежливо указали на многочисленность и богатство пещерного племени.

Послы, проявляя глубочайшее отчаяние, возразили, что они не уверены в том, что, возвратившись домой, найдут хотя бы одного человека в живых.

Старцы бобрового озера любезно предложили пришедшим — хотя их бодрый вид вовсе не указывал на какие-нибудь лишения — подкрепиться сушеною рыбой и корешками. Они полагали, что это обильное угощение даст право людям их племени, будучи в странствиях, делить с шакалами скромную добычу, которую мужественные и сильные охотники пещерного племени за ненадобностью бросают в лесу.

Послы внушительно заявили, не отказываясь от подкрепляющей пищи, что голодные люди иногда принимают только что убитого матерого зубра за обглоданный шакалами костяк.

Беседа старцев и послов продолжалась в течение ряда дней. Женщины все это время оставались в отдаленной равнине. В смысле количества поглощаемой пищи послы были, видимо, избранными людьми пещерного племени. Облегчив значительно годовые запасы крохотного озерного народца, послы ушли восвояси, посоветоваться со старейшинами, и обещали принести в недалеком будущем окончательное и доброжелательное решение.

XIV. Стригунок

Недавно только на широкой прогалине у лесного ручья охотник пещерного племени вырыл глубокую яму, прикрыл ее настилом из ветвей и присыпал травами. А сегодня в яме оказался старый олень со сломанным рогом. Судя по следам, за оленем шел теленок. Следы его вели по прогалине. Далеко он не мог уйти. И двое охотников пошли по следу. Кончилась прогалина, начался лес, за ним болото, кочки, мхи и опять прогалина. А вот и лес кончился, и охотники очутились на краю равнины с синеющими озерцами и влажными оврагами, покрытыми богатой растительностью.

Один из охотников стал пристально всматриваться. Потом протянул руку на полночь.

— Видишь: зверь.

— Это не олень — нет рогов. И не буйвол. Охотники притаились в траве. Прямо на них шел косяк лесных лошадей. Лошади то мчались врассыпную, быстро перебирая мохнатыми ногами и низко опустив головы, то выбрасывали вверх головы, то кружили по степи от избытка сил и веселья.

— Я хочу иметь зверя, — сказал охотник с широко расставленными, как у буйвола, глазами и с жадным ртом.

Другой мотнул головой:

— Догони, попробуй.

Лошади умчались. Охотники пошли домой. Первое слово Буйволиного Глаза, когда они возвратились к поселению, было:

— Я хочу иметь этого зверя.

После нескольких неудачных попыток встретить косяк, Буйволиный Глаз с неизменным своим спутником углубились в равнину.

(примечание к рис.)

Выше пояса стояла трава. Иные цветы поднимались своими зонтами до плеч. Маленькие глубокие озера глядели вверх, точно глаза степи в окружении душистых и влажных травных ресниц. Здесь водилось множество кроликов. Ими охотники и питались.

Дни проходили за днями. Не было видно края равнины. Поход начинал терять свой смысл. Впереди засинело озеро большее, чем встреченные до сих пор. Охотники повернули к нему. Был жаркий полдень. И вдруг — обмерли.

По колена в воде, обмахиваясь светлыми хвостами шли лесные, с длинной шерстью, большеголовые лошади. Иные, с лоснящимися от воды боками, мирно лежали у воды. Жеребята, выбрасывая задом, носились по лугу и внезапно останавливались, дразня товарищей и закусывая сочную траву. Иные сосали маток, чмокая почти черными смешными губами и пятясь от ласково отталкивающих материнских копыт.

Пробегала ли стороной волчья стая или запах человека предчувствием будущей неволи оскорбил тонкие ноздри животных, — косяк насторожился весь, как один, исключая глупых пушистых жеребят. И хотя далеко не впервые видел охотник эту игру легкой дрожи, волною проходящую от копыт до головы, раскосые, дикие, нежные и веселые глаза, но прелесть всего этого была так сильна, что он сжался, точно хотел втиснуть свое грубое и неподвижное тело в землю.

— Сейчас уйдут, — не сказал, а как будто вздохнул он.

«Как взять коня? — мелькало у него в голове. — Нельзя взять! Разве возьмешь ветер?»

А косяк подтянулся еще больше. Дрожали тонкие ноги, дрожали уши, дрожали ноздри, слегка дрожали подтянутые животы.

В это время непокорный стригунок упрямо тянувшийся к сосцам кобылицы и награжденный ударом за недогадливость, решил исподтишка пососать чужую матку. Удивленно взглянул на него оттертый от матки жеребенок. Стригунок посмелел, легонько по пути лягнул жеребенка, сладостно шлепнул губами и прилип к сосцам чужой, казалось, спокойно стоявшей матери.

Страшный удар копытом оглушил стригунка. Другой, третий. Тихонько хрустнула тонкая кость ноги. Стригунок упал. Косяк ринулся лавиною по степи в обход озера. Заметалась только мать стригунка между косяком и сыном, да охотник, не взвидев света от восторга, несся к жеребенку на привычных к бегу ногах.

Но расчет его был неточен. Кобылица то убегала за косяком, замедляя шаги, то возвращалась к жеребенку. Увидев отвратительное двуногое существо, угрожающее сыну, она остановилась, вскинулась на дыбы и с сердитым ржанием поднялась над двуногим. Он уже поджидал ее. Удар, и от боли голова кобылица вскинулась еще выше…

Бой длился долго. Она вырвала зубами половину волос на голове охотника. У нее вытек глаз, был рассечен топором круп, изранено вымя. Потом, пеною и кровью была залита сбитая клочьями шерсть.

Случайно удар дротика второго охотника пришелся пониже уха, где височная впадина. Кобылица упала, высоко вскидывая упругие ноги и то вбирая, то надувая дыханием окровавленный упругий живот.

(примечание к рис.)

Жеребенок кусался, но ему мешала перебитая нога; его взяли в конце концов в плен. Ремнями связали ноги и понесли, сгибаясь под тяжестью, на двух выломанных в овраге жердях. Долго с сожалением оглядывались охотники на меркнущее в травах яркорыжее, как отблеск солнца, пятно убитой кобылицы.

Все становище сбежалось посмотреть на живую добычу. Охотник был точно глух и нем. За него сыпал былями и небылицами его товарищ.

Резким окриком выгнал охотник из жилища жену и детей. Внес жеребенка, вытянул из-под него жерди и тогда только, обессилев от утомления, упал на землю. Когда наступила ночь, охотник все еще спал тяжелым сном рядом с добычею. Семья спала под деревьями.

XV. Века расцвета

Племя, раскинувшее свое становище у бобрового озера, уходило все дальше от исходного поселения. В конце концов оно осело возле северного конца озера и закрепилось здесь на многие века благодаря обилию рыбы и высоким дюнам, заслонявшим их от зимних ветров. Рыболовы плавали вдоль берега на челнах, которые из века в век становились все больше и надежнее.

Племя, кроме береговой полосы, заняло ближайшие к берегу острова.

У старого пещерного становища выдался ряд богатых добычею и урожаем фруктов десятилетий. Стада оленей, редея понемногу, проходили мимо по заветным тропинкам. Забегали табуны диких лошадей с их сочным сладковатым мясом. Племя усовершенствовало силки, волчьи ямы, копья. Охотники выходили на ловитву уже не в одиночку и не мелкими отрядами, а устраивали широкие облавы, ставили на заранее условленных местах западни, прятались в заранее расчищенные дупла — нарастало чувство собственной силы и право владеть этой широкой землею, насколько ее можно охватить глазом.

Когда люди сыты и добывание пищи не стоит большого труда, они много спят, потом снова жадно насыщаются — страх перед голодом передан предками — и в конце концов начинают играть.

Около жилищ появились свои, домашние, животные.

Кто-то из охотников повредил камнем крыло коршуну. Посадили коршуна в ивовую плетенку, стали давать ему мелкую рыбешку. Это был свой коршун.

Звериные тропы служили человеку дорогами. По полету птиц, по высоте и быстроте полета, он угадывал, где найти легкий перевал через горы.

(примечание к рис.)

Человек видел, осязал, обонял и слышал в те времена гораздо больше, чем видит, осязает, обоняет и слышит теперь. Он издали чувствовал запах воды, узнавал близость ее по цвету травы и по родам растений. По движению насекомых и по полету преследующих этих насекомых птиц он отмечал направление ветра, увеличение влаги в воздухе, сулящее ненастье, угадывал непроходимое болото на своем пути, гниющую под кустами тушу павшего животного, приближение опасного хищника или своего же брата — двуногого. Угрюмости стало меньше в жилищах, а веселья больше.

— Пойдешь со мною на охоту? — спрашивали охотники друг друга. И шли. Младшие и по воле и по приказу. Старшие и потому, что надо было, и потому, что страсть гнала их прочь от дома. У подростков были свои дела, свои охотничьи угодья, орудий стало больше, племя не так берегло выходящие из употребления грубые каменные топоры, улучшились способы обделки рога, кремневые орудия стали меньше и приспособленнее, и подростки владели собственным добром: ножами, дротиками, дубинками.

(примечание к рис.)

Иногда подростки зазывали к себе стариков и требовали рассказов о прошлом.

— Как ты чуть не погиб под рогами тура?

— Кто был тот сильный старик, над телом которого поставлен большой камень? И почему нарисована на стене пещеры рука с отрезанными на части суставами?

— Куда пропали старики, мужчины и дети, которые в прошлое время дождей ушли из становища? Зачем они ушли? Что с ними сталось? Отчего мы все сидим на месте и никуда не уходим?

Старики были словоохотливы, как дети. Старик рассказывал. Тур хотел прижать охотника рогами к земле, но охотник кинулся между его сильных ног. Тур был так изумлен исчезновением врага, что на минуту остолбенел, поднял голову вверх и стал оглядываться. А человек ударил его сзади копьем и ранил смертельно.

Старик, над которым поставлен большой камень, был смелый и умный охотник. У него было много женщин, и дети от него рождались сильные и смелые, как он сам. Нет возможности счесть убитых им вепрей. Благодаря его находчивости был убит большой мамонт. Много лет прошло с тех пор, и мамонт был последний, какого видели в наших местах. Мамонты уходят на восход, и нужно много лун бродить по равнинам, чтобы выследить хотя одного. Да и оленей становится все меньше. Лучше, чем ныне, жилось в минувшие времена… Оттого и положили большой камень.

(примечание к рис.)

— Мамонт? Мамонт? Покажи его нам. Мы никогда не видели мамонта. И куда уходят олени? Тоже на восход?

Старик рассмеялся.

— Какой он? Поди и посмотри. Каждый день видишь ты его над головою — на потолке пещеры. Олени же ищут мхов — на полночь от нас… Когда-то степей было меньше, а мхов больше.

(примечание к рис.)

Мальчики притихли. Те, что лежали у стены, ползком пододвинулись ближе. Старик встал, лукаво озираясь по сторонам, поднял с земли шкуру со светлой шерстью, накинул ее на себя, согнулся еще больше и начал:

— Слушай. Ходит он вот так. У него длинный нос — так. А бивни у него вот так, — старик взмахнул руками в воздухе, обрисовывая формы бивней. — Хвост у него — вот так, — старик показал рукою хвост.

Он подражал походке зверя. Глухим ревом он хотел передать его мощь. Мальчики вскочили с мест: одни от страха, другие — увлеченные игрой.

— Вот так, вот так! — кричал младший из них, подражая старику. За ним побрели, покачиваясь на ходу и выставляя вперед руки на высоте лица, другие. Одни ревели, другие вопили от страха. Старик размахивал руками и приходил все в большее неистовство. Младший из слушателей схватил в руки пращу и звонко крикнул:

— Ты — мамонт, я — охотник!

(примечание к рис.)

Звучно ударился камень, выпущенный из пращи, о чью-то грудь. Раздался крик. Мамонты забыли об игре и бросились на охотников. Началось непонятное, никем не предвиденное междоусобие. Старик недоуменно оглядывался по сторонам, потом взял в руки дубину и начал налево и направо наносить удары, не разбирая, где мамонты, а где охотники.

Увлечение прошло, представление окончилось, головы остыли. В углу стонал раненый ударом камня юноша. Он стонал — хотя стонать считалось позором — оттого, что рана его была бессмысленна. Дома, от шального камня так отвратительно погибнуть! Он это чувствовал и не мог с этим примириться. Он стонал дни и ночи, пока грудь не стала заживать и он не уверился в том, что будет жить.

Когда старик снова пришел в пещеру подростков, раненый подполз к нему и сказал:

— Расскажи еще про мамонта. Я хочу знать, как он живет.

Старику не хотелось повторять прошлый опыт. В нем самом шевелился суеверный страх перед тем волнением, которое он вызвал, изображая зверя. Он завел речь не о великих врагах человека, а о малом звере, гнездившемся бок о бок с человеческим жильем. Мыши, зайцы и кролики в стариковых рассказах оказывались находчивее мамонта, медведя и лисицы. Заяц сбивал с толку лису. Мышь собирала запасы, какие не снились и человеку. Ворон дружил с лесною нечистью, шакал был воплощением злой женщины.

Не было предела превращениям и чудесам. И почти все в этом мире превращений угрожало человеку.

XVI. В мастерской

Над выделкой орудий работали опытные охотники — кто в пещере, кто у своей хижины. Верный глаз нужен и для гарпуна и для изображения спящего буйвола. Пальцы сами знают, как надо держать резец, намечая тяжелое вымя буйволицы на неровной поверхности песчаника. Они знают и то, как нажимать его, чтобы правильно пролег излом кремня, чтобы не было тайных трещин и ломких краев, чтобы вес наконечника соответствовал весу древка, чтобы не было у древка кривизны. Жилы для привязывания рукояти — определенной влажности и толщины. Дерево годится не всякое. Иногда ломкость древка или предательская сухость жил приносит смерть охотнику.

В стороне лежат камни с выдолбленными впадинами. В них желтая, багрово-красная, белая, коричневая краски. В мелких обрезках рогов, точно в чашечках, те же краски для уходящих в далекое странствие, чтобы они могли подновлять украшения, наведенные на тело.

Тут же чаши из камня и из древесного наплыва, долбленные из дуба жбаны и мелкие сосуды для бобрового и рыбьего жира, который брали у соседей с озера.

Рядом набор мелких кремневых орудий для сглаживания камня и рога, для нанесения штриховки, для продалбливания отверстий в костяных иглах, в роговых трещотках, в принесенных издалека раковинах. Груды медвежьих зубов и когтей. Перья, беличьи пушистые хвосты, рысьи уши, желтые Мамонтовы бивни. Тут же полуотделанный кусок кости, из которой художник вырезает голову стремительно бегущего коня с расширенными ноздрями и сердито подобранной верхней губой.

Двое юношей у самого входа прикрепляли кремневые наконечники к прямым, тщательно просушенным дротикам. Когда дротик был кончен, его откладывали в сторону. Опытные мастера испробуют оружие и положат на него метку красною или желтою краской. По метке охотник всегда узнает свою стрелу. Затравленный зверь принадлежит всему племени, но слава меткого удара за охотником.

Старик, с лицом, изрезанным прямыми морщинами, с двумя крупными рубцами на щеке, вертит в руках тяжелый олений рог. Нужна тщательная обработка, чтобы дать гладкую поверхность. Рог редкостный по величине. Опытный глаз ощупывает извилины и выпуклости, чтобы примерить к ним замысел.

Худой пятидесятилетний охотник, с черной бородой, с длинными пальцами, мешает краски. Он — ненадежный резчик. Зато краски, положенные им, ярки, прочны и радостны. Часто бывает, что он, проведя два-три штриха, передает рог резчику. Через несколько месяцев обработанный рог возвращается к художнику: он кладет краски на выточенные по его плану поверхности.

Старик и чернобородый разом бросают работу. Слышны чьи-то торопливые шаги.

Чернобородый говорит:

— Будет охота. Идет Самый Высокий.

Старик тоже узнает шаги. Он спокойно сгребает в сторону новые дротики и гарпуны.

Вошедший на полторы головы выше старика и худого. На нем много украшений, мало одежды; на коленях, плечах и щеках темнобагровая краска. Он стремителен, глаза его точно закрыты пленками, на левой руке резко подчеркнутый белой краской надрез.

— Зубры, — сказал он громко и тотчас же ушел. Старик не шевельнулся. Чернобородый поспешил вслед за высоким. Старик с печальным, изрезанным морщинами лицом продолжал работать над рогом. Когда стемнело, он лег там же, где работал. На рассвете следующего дня уже слышалось пощелкивание его кремневых резцов.

Рано утром на третий день все население становища устремилось к северной тропе. Солнце заливало долину. Тропа терялась в камышах. За камышами начинался подъем к далеким холмам, а за холмами темнел лес, уходя на полночь, на восход и на полдень, до снежных гор и великих морей, о которых никто ничего не знал, но о которых говорили все.

В росистых камышах виднелись головы Самого Высокого и Чернобородого. Охотники возвращались с тем же спокойствием и с той же легкостью, с какими три дня тому назад ушли на ловитву. Старик встретил их у камышей. Чернобородый кивнул ему головой и рассмеялся.

— Два. Два зубра, — сказал он, смеясь безудержно, как смеются только дети.

Известие вызвало громкий хохот среди женщин. Женщины смеялись иначе, чем Чернобородый. Он радовался мастерски проведенной охоте, а они тому, что не будет уже страха за ушедших, что будет много мяса, что лесное пугало убито.

(примечание к рис.)

Убитых зубров рассекли на куски. Бережно снимали шкуры, подрезая связки заостренными ножичками из оленьих ребер. Вереницею шли к поселению мужчины и подростки, сгибаясь под тяжестью ноши.

Быстро выбежал вперед юноша с тугим, еще гибким хвостом зубра в руках. Он неистово кричал и размахивал хвостом над головою. Врезавшись в толпу встречных, опьянев от восторга и бега, он стал наносить удары, придавая им все большую и большую силу.

— Зубр! — кричали женщины. — Зубр!

И уже нельзя было понять: приветствуют ли они охотников, несущих через камышевые росы мясо, или удары хвоста воскресили в их воображении ужас опасности и убийства. Хотя голода не было, они выхватывали мясо у подходивших один за другим носильщиков, разрывали его руками и пожирали. Кровь окрасила руки, лица и груди. Кто-то древком копья отразил удар хвоста и нанес ответный удар. Кто-то раскачивался ритмически, стоя на месте. Кто-то подбирал сухие ветви и хлестал ими ближайших. Кто-то преследовал визжащего и вертящегося с хвостом в руке юношу. Быстрее вращались тела, сильнее удары, клочья мяса падали под ноги. Топча их, люди думали, что топчут живого зубра. И вдруг над камышами, над тропинкой, над головами пляшущих пронесли, подпирая дротиками и копьями, гигантскую шкуру зубра. Потом другую. Дальше шли люди, шкур больше не было, но людские обличья уже казались звериными толпе, точно стадо покорных владык степи подымалось из сияющих водяных окон камышевого болота, точно ни одного свободного или живого зубра не осталось на всем белом свете.

(примечание к рис.)

Поток человеческих чувств вошел в берега и обрел цель. Шкуру распяли на кустах и установили против места, где производилось оружие. Вышли вперед невозмутимые старейшины, за ними зрелые охотники, дальше — толпа ждущих совершеннолетия юношей. Они не смели прикасаться к новому оружию. Его подали охотники — мастера. Осмотрели его, подняв к солнцу, старейшины. И они тут же метнули оружие в распяленную на кольях шкуру. Так было освящено новое оружие.

Убийство зубра приобрело особый смысл для племени. Казалось, что он убит дважды: один раз вдали от селения кучкой опытных охотников, в другой раз — всем племенем. И, конечно, окончательное убиение было второе: после него страх отлетел от самых робких сердец.

В течение многих месяцев трудился Чернобородый в глубине пещеры, нанося на выглаженную кремнями стену очертания зубра. Зубр был изображен смертельно раненым. В брюхе его торчали мастерски сделанные дротики.

Отныне новое оружие перед употреблением складывалось у ног нарисованного на стене зубра. Оно уже не нуждалось в испытании. Пробитую дротиками шкуру взял на одежду Самый Высокий. Он долго прилаживал шкуру так, чтобы у плеча, рядом с головою развевалась густая звериная грива.

XVII. Спор из-за добычи

Из поколения в поколение улучшались копья и дротики. Древко то удлинялось, то укорачивалось. Менялись формы зубцов. Северные олени встречались все реже. Их вытесняли легконогие олени с рыхлою сердцевиною рогов. Пришлось еще осмотрительнее работать над оружием и устраивать дальние экспедиции за материалом.

Чем легче и надежнее был материал для копья, тем оно становилось длиннее. Откинувшись назад и стремительным движением перегнув тело, охотник с силою кидал его в цель. Спустя ряд веков копья стали вкладывать в длинный продолбленный и сглаженный жолоб из оленьего рога. Тупым концом копье упиралось в перегородку. Размахом руки охотник выбрасывал копье из жолоба, и оно приобретало несравнимую меткость.

Богаче становились узоры, выведенные на теле, сложнее орнаменты на оружии…

Охотники поставили в лесу западню. К пруту был привязан кусок мяса, а сверху на него надавливала доска с тяжелым камнем.

На следующий день они пришли к западне. Мясо исчезло. Доска лежала на земле. Трава вокруг была примята. Кто-то нашел добычу и присвоил ее.

Охотники задумались над западнею.

— Добыча не мне и не тебе, а племени. Двуногий шакал взял ее, — выразил свое мнение о похитителе тот, кто поставил западню.

— Мы видели твою западню, она была пустая, — хором ответили товарищи.

— Западню видели, а шакала не видели. Все равно! — возразил охотник.

Положение казалось безвыходным. Тогда к западне подошел охотник-рисовальщик. Он сказал коротко и убедительно:

— Надо взять доску домой.

Доску отнесли в пещеру. Около двух месяцев работал над нею художник. Это было не важно. Время ценилось мало. На доске было вырезано три рисунка: охотник ставит западню; охотник находит западню пустою, а добычу уносит существо о двух ногах, с шакальей мордой. Шакал, унесший добычу, лежит без головы.

Западню установили на старом месте и заложили приманку под доску. Добыча больше не пропадала. Любитель чужой добычи понял смысл предостережения или может быть не понял, но очертания, выбитые человеческой рукою на западне, внушили ему суеверный страх. Все, что непонятно, опасно. Фигурки на доске представлялись таинственными хранителями западни.

XVIII. Предвестники перемен

Не равны люди силою, не равны и удачею. Неодинаково кормит их земля, и неравна их добыча. А мастерство еще больше отличало их друг от друга. Отдельные роды разрастались неравномерно.

(примечание к рис.)

Это неравенство смягчалось тем, что человек не имел прочной семьи. Жены переходили из дома в дом, и лишь немногие из них, жены старейшин и отборных людей, боялись потерять то, чем владели благодаря мужчинам. Еще случались порою в отмену обычая тесные дружбы между особо подходящими друг к другу мужчинами и женщинами, продолжавшиеся иногда годы.

Только младшие члены племени, юноши и девушки, жили постоянным радостным и свободным содружеством. Они вместе исполняли положенный им труд, вместе веселились и лакомились, пока не приходила зрелость.

Поселения разрастались. Земля населялась неторопливо и малоприметно. То с полудня, то с восхода появлялись и проходили мимо медвежьего становища чужие племена. Встречи вели к столкновениям. Бродячие люди были слабее полуоседлых. Лилась кровь на равнине и в лесах, на древнем костре горели побежденные; сердца их поедали победители. Проходили века, и бродячие племена становились все многочисленнее и сильнее. Теперь обе стороны были настолько вооружены, что старейшины требовали осторожности и избегали вражды. Пришельцы будили любопытство среди беспокойной части племени. Голод и тяжелые годы обостряли это любопытство. Снова, как в века седой древности, начали откалываться от племени отдельные беглецы или бродячие орды.

Однажды с полудня пришла толпа беспокойных бродяг, украшенных крупными, в цветных переливах, раковинами.

Пришельцы раскинулись станом невдалеке от бобрового озера, а от пещерного племени заслонились сильным отрядом. Тревога и любопытство привлекли в лес почти всех бобров.

— Они темны лицом, а волосы у них темные, как у буйволов. Они пришли оттуда, где не бывает холода.

— Как тонко древко их копий! Таким тонким может быть только неломкое дерево.

Подростки увязались за мужчинами. Одних старшие охотники прогнали обратно — стеречь жилища, а другие, рассыпавшись в кустах, неправильною цепью прорвались вперед, к самому лагерю пришельцев.

— Смотри, младшие обогнали нас, — сказал грузный угрюмый бобр. Он любил итти на врага с одной дубиною в руках.

— Боишься, что раковин для тебя не останется? — ответил самый веселый в племени.

Грузный не понимал шуток. Он прибавил шагу, грозя рукой подросткам. Пришельцы приготовились к удару. Концы их легких дротиков тянулись к намеченным жертвам. Люди с озера шли молча, но вдруг отдельные группы их остановились, точно охваченные какою-то новою мыслью. Сильные руки задержали Грузного.

— Видишь, они грозятся, но никто из них не бросил в нас ни копья, ни камня.

Племя стояло против племени. Глядели друг на друга такие несхожие между собою люди. Отвратительными казались они друг другу.

Самый Веселый тихонько сказал Грузному:

— Если бы нам иметь такие копья…

— Отберем, — не задумываясь, ответил Грузный.

— И видишь тот блестящий мех — он, верно, не хуже костра греет зимою.

— Что мех! И у нас есть мех, ты — зябкий, как нововрожденный. А смотри — копье, копье!

Руки отдернулись в страхе:

— Это не краска в обломке рога — он сунул в него конец дротика.

— Яд?

— Яд! Яд! — передавалось от бобра к бобру до самого поселения.

У бобров не было ядов для оружия. Закустились сосредоточенно брови старейшин. По преданию знали, что бывают яды, от которых нет спасения.

— Не трогать пришельцев, — приказали они. И приказ их так же быстро, как весть о яде, прошел по рядам и по группам, точно пески и лозы передали рассыпавшемуся племени этот приказ.

— Показать им меха, — сказали старейшины. — Показать бобровый жир, душистый и крепительный. И крупную рыбу из запасов положить на холме так, чтобы видна была со всех сторон.

Неторопливо и деловито — чтобы не возбудить подозрения в пришельцах — несли бобры шкуры, жир, мясо, мед и рыбу.

— Погоди, — сказал Самый Веселый Грузному, внимательно всматриваясь в пришельцев, — они держат совет, они не так опасны, как показалось.

И действительно, пришельцы перекидывались быстрыми и звучными словами. С каждой минутою все звучнее щелкали их странные птичьи слова, и раздавался короткий, невеселый какой-то смех. Эти звуки и смех стали забавлять людей с бобрового озера. Заговорили и они. Уже не столь страшными, но слегка смешными показались пришельцы. Смех кривил лица. Смех передавался от группы к группе.

Мужчины обоих племен продолжали зорко следить друг за другом, держась за оружие. Каждый выставлял напоказ то, что считал особенно внушительным: двурядные гарпуны, буйволовы шкуры, ожерелья из медвежьих когтей, испытанные боевые дубины.

Пришельцы были меньше ростом, чем жители бобрового озера, но подвижнее их. У них были блестящие глаза, курчавые волосы, загар покрывал их лица, плечи и ноги.

От бобрового племени вышло вперед двое мужчин. Они держали оружие в спокойно опущенных руках и умеряли слишком резкие движения. Свободною рукою указали они пришельцам на раковины и громко закричали, что непрочь получить без боя эти раковины. Они говорили о раковинах, а думали о дротиках из неломкого дерева. Но проявить желания вслух было, по их представлениям, бессмысленно и опасно. Когда, накричавшись досыта и помахав в воздухе оружием, воины отошли к своему племени, среди пришельцев снова началась шумная и веселая перебранка.

Полуденные тени едва успели удлиниться, решение было принято, и небывалый еще на земле бобров торг начался. Безоружный южанин положил на пригорок несколько раковин и, пятясь, воротился к своим. Самый Веселый выбежал вперед, перебрал раковины, сорвал с себя шкуру и медвежий зуб, болтавшийся на поясе, и кинул их на лужайку.

Пришельцы приняли дар. Но жестами показали, что им нужно не то.

Жир, мед, шкуры? Да, шкуры они возьмут, но им нужны больше всего не шкуры. Мелкие озерные раковины? Ожерелья? Каменные мисочки для растирания красок? Нет. Вдруг они приметили в руках одного из бобров загнутый жезл из мамонтовой кости. Резким криком и сметам показали, что кость — это то, что им желательнее всего.

Бобры колебались.

Пришельцы положили на лужайку два тонких дротика. Перед оружием не устояли бобры. Обмен продолжался до вечера.

Когда стемнело, племя бобрового озера осторожно отошло к селению. Ночь прошла без сна. Обмен не рассеял недоверия.

На второе утро выяснилось, что большая часть чужой орды ушла, и лишь небольшая группа людей сидела на корточках на открытом со всех сторон холме.

Люди бобрового племени, точно по сигналу, схватились за оружие и кинулись к пришельцам. Бобры не испытывали прямой вражды, но ведь чужое племя унесло ценнейшие их предметы, а взятое у него — все равно как свое, о нем уже можно было не заботиться. К тому же чужих осталось мало, значит нечего было их щадить.

Погоня длилась весь день и всю ночь. Наиболее благоразумные из преследователей с полдороги повернули к дому. Остальные не возвратились никогда. Темноволосые, коварно заманив их и перебив, завладели их оружием, шкурами и амулетами.

XIX. Кремень и старейшины

Священным огнем племени был зажженный прародителями костер. Он был свидетелем истории племени.

Но мастера, работавшие над кремнями, знали еще ничтожных и суетливых братьев древнего огня. Эти искры рождались случайно — от удара о кремень, и век их был короче века мотыльков-однодневок. Искры, падавшие при ударе на край одежды или на сухой мох ложа, вгрызались в то, что попадалось на пути.

Кремневый огонь стал сопровождать охотников в скитаньях. Кольцо костров охраняло лесной ночлег. Зажигая прошлогодние травы, охотники гнали, куда хотели, антилоп, лошадей и буйволов.

(примечание к рис.)

Связь отдельных охотников с племенем была неразрывна лишь в давние времена первобытных скитаний. Страх и голод сколачивали воедино маленькое племя вернее, чем укрывавшая людей от непогоды пещера. Уменье вялить мясо, сушить фрукты, копить одежду и оружие ослабили эту связь. Теперь она подалась еще больше. Вооруженный копьеметалкой человек, с запасом кремней и трута шел, куда хотел, меньше, чем прежде, страшась одиночества.

Старцы противились ослаблению связей внутри племени. Возрастающая подвижность отдельных охотников беспокоила их гораздо больше, чем темные и злые силы, которыми они населяли лес и дол. Независимости отдельных групп охотников с женщинами и детьми старики противопоставляли полученный от предков опыт.

Они облекали этот опыт тайной. Считали себя хранителями священного огня, который за лесом лет стал казаться живым существом. Знание примет сочеталось с верой в гадания.

Старики поддерживали в соплеменниках страх перед смертью, перед лесною и ночною нечистью, перед нарушением запретов. Понятное и радостное в жизни они и для себя и для племени пытались поставить в связь с непостижимым — со смертью. Племя из века в век создавало обряды колдовства, в которых повторялось всегда одно и то же. Шум и пляска должны были свидетельствовать о силе человека и испугать грозящую ему смерть. Заунывное пение во время пляски еще больше разжигало извечную тоску. Обильная пища поднимала силы во время мрачных жертвенных пиршеств, и тогда от избытка пищи, от сознания своих сил, от воспоминаний о худших временах вместо тоски приходило опьянение, пляска становилась стремительнее, глаза разгорались, племя торжествовало победу над воображаемыми напастями. Жизнь снова казалась сильнее смерти.

(примечание к рис.)

Иногда в отсутствие мужчин беспричинный страх овладевал женщинами и детьми где-нибудь в отдаленном углу становища. Начиналось смятение. Призывали старцев. Одни видели зверя, другим чудились духи-враги. Подростков влекла неизвестность темных зарослей. Старухи дрожали всем телом.

— Это дух-враг скрывается в кустах у жилища, — говорили старцы, соединяя воедино самое таинственное, что было в человеческой жизни: враждебные силы земли и тьму бесконечных лесов, покрывавших эту землю.

И духа-врага начинали пугать, как дикого зверя: криками, оружием, огнями. Показывали ему ожерелья из медвежьих зубов или шкуры затравленных зверей и бросали ввысь и вдаль стрелы.

Но мало было испугать духа-врага; надо было еще и задобрить его. Вслед воображаемой тени бросали куски мяса, горсти зерен, деревянные чаши с выжженною сердцевиною.

— Пей, ешь, но уходи от нас! — кричали они и еще щедрее одаривали неуемного гостя.

Жертвоприношение духам-врагам стало законом, его совершали по правилам. Люди перестали кидать беспорядочно пищу и предметы, а начали сносить их и складывать в условленных местах или у жилищ старцев, которые все знают и во всем могут помочь. А для духов оставались жесты покорности, пляски и пение. Люди стали думать, что не мясо, не зерно и не чаши нужны беспокойным и враждебным теням, а только добрая воля отдать им все, что они могут пожелать. Заклинатель произносил, опьяняясь от движения, непонятные слова. Ему казалось, будто не он, а кто-то другой их произносит. Пляшущие отвечали ему неистовыми голосами. Плясали за себя и за врагов, и не было границ между действительным и воображаемым.

(примечание к рис.)

Как бы велики ни были знания стариков о жизни, сил у стариков не было. Между поколениями проходила черта непонимания. И потому старики делали вид, будто именно угасание дает им эти таинственные знания. Они ходили под солнцем, обоняя смерть, как юноши и мужи обоняли аромат затравленного зверя.

Старик без слов понимал старика. Когда двое их встречались в бессонные ночи среди затерянного в диких пространствах становища, мир обоим казался остывающим и пустынным. Радость обладания таинственными знаниями не могла заменить им солнце, любовь и охотничьи подвиги. И потому области таинственного становились все шире, точно дым жертвенных костров стлался по доисторической земле перед далекою бурею.

Часть вторая

Отщепенцы

(примечание к рис.)

I. Удачник

И у старика и у молодого левый глаз одинаково смотрел в сторону. Этот недостаток делал их лица до смешного похожими. Вероятно, это были отец и сын. Родственные связи забылись еще тогда, когда сын едва научился ходить.

Старик целыми днями ловил рыбу. Он мастерски приготовлял костяные крючки для рыбной ловли, голова его от вечного ожидания добычи наклонилась вперед, пальцы плохо разжимались. Его прежние более почетные имена были забыты. Младшее поколение называло его Старым Крючком.

Молодой косоглазый не был ни особо сообразительным, ни более других одаренным человеком, но он был очень подвижен. Его сверстники, зрелые мужи племени и старики, если не охотились, не ловили рыбу или не ели, проводили дни в полном бездействии или сне. Только дети и подростки передвигались с места на место без цели или придумывали поводы для передвижений. Косоглазый, несмотря на то, что ему со дня на день должно было исполниться двадцать лет, сохранил детскую подвижность и детское любопытство. И при этом по странному стечению обстоятельств ему обычно удавалось все, что бы он ни предпринимал. Это свойство Косоглазого трудно было бы объяснить как-нибудь разумно, но оно отличало его от других людей племени. И старцы не терпели его. Он ни в ком не нуждался. Жертвоприношения казались при нем излишними. Все давалось ему в руки само.

Сверстники льнули к Косоглазому и повиновались ему, хотя он не искал над ними власти. Не хотел быть ни первым, ни последним, жил весело, играючи преодолевал опасности и не знал ночных страхов. С ним и другим было весело и беззаботно.

Один из юношей, помоложе, ходил за ним, как теленок за маткой. Вернее всего, дети одной матери или, быть может, товарищи по детским играм, они даже жили в одной хижине. Щедрость Косоглазого удивляла того, другого, что жил с ним, и была ему выгодна.

Светловолосые — их было тоже двое — резко отличались мастью от большинства мужчин в становище. Одни говорили, что светловолосыми они родились оттого, что матери зачали их в голодный год, когда племя почти не видело мяса. Другие объясняли это тем, что матери — или одна мать — рожая, прижимались головой к белой известковой глыбе, упавшей когда-то с потолка пещеры и отгораживавшей угол для нечистых. От белого камня и родились белые дети. Отметина вызвала насмешки и сблизила светловолосых. Были они не совсем своими среди племени и совсем понятные друг другу и Косоглазому. Тому, другому, что жил с Косоглазым, светловолосые были безразличны: туповатый и жадноватый, он заботился больше о добыче и, насытившись, спал едва ли не круглые сутки.

Отвращение старцев к Косоглазому выражалось в том, что они сторонились его. Один лишь Старый Крючок проявлял свои чувства иначе. Он ходил за Косоглазым по пятам и жадно, враждебно, по-старчески остро следил за его делами. На заре, днем и ввечеру приходил старик к его жилищу и ощупывал степы беспокойными глазками.

(примечание к рис.)

— Где ты нашел этот большой кремень? — спрашивал Крючок.

— На изгибе реки, в том месте, где река изменила русло. Там очень много таких же чистых кремней, — беззаботно отвечал Косоглазый.

Старик с отвращением в лице откладывал кремень в сторону, отбирал половину дневного улова, сердито трогал недоделанный дротик и все, кроме дротика, уносил с собой.

— Когда окончишь дротик, я его возьму, — говорил Крючок на прощание. — Не отбивай так тонко острее кремня. Дротик — не игла, острее обломается при первом же ударе.

Косоглазый улыбался. Темные желваки его сильных скул шевелились. Он любил, чтобы острее было тонкое и длинное. Оно разило вернее широких прадедовских наконечников.

— Завтра буду рыбу ловить, — сказал, приготовляя снаряд, Косоглазый Старому Крючку. Он слегка поддразнивал старика, как волчата поддразнивают волчицу.

— Я пойду с тобою, — угрожающе отвечал старик. — Но улова у тебя не будет. Идет гроза. Горные потоки замутят воду. Будет гневаться Носящий Тучи. А когда он гневается, не следует ловить рыбу и бить зверя.

Когда старик на рассвете пришел к землянке Косоглазого, зола в очаге была холодна, жилище пусто. Старый Крючок сердито постучал посохом по кровле, по очагу, по полу и унес с собою плохо укрытые листьями остатки пищи. Он пошел по обрывистому берегу, сел на камень и стал вглядываться в береговые камыши. Косоглазого не было видно.

В назначенное старцем время налетели меднокрылые растрепанные тучи. За ними наползала тяжелая, грохочущая сизая громада. Ветер срывал листья с ветвей. Жуткая тучевая бахрома стремительно мела сгибающиеся кудрявые вершины. Но дождь не пролился. До вечера стояла духота. Темная речная глубь покрылась разорванной пеной, комары и мотыльки липли к кустарникам и к заводям.

Перед закатом начался рыбий шабаш. Кругами заколыхалась согретая зноем вода. Косоглазый работал без передышки, то забрасывая в воду крючки, то поражая рыбу легким гарпуном.

На ночь он завалил пойманную рыбу камнями, а сам укрылся в камышах. Он подстерег выдру. Уснул он только после восхода солнца. Убитую выдру пришлось тоже завалить камнями, так как Косоглазого тянуло к высоким холмам, лежавшим на юг от становища на расстоянии двух дней пути.

Итти было трудно. Холмы приближались медленно. Ветер расчистил тучи, но зноя не убавил. Солнце казалось больше обычного. Косоглазый громко пел, несмотря на то, что кругом были незнакомые места.

По пути попадались утиные гнезда с пушистыми птенцами. Косоглазый убил цаплю. Мясо ее оказалось невкусным, но оперение было ярко. Мир вокруг Косоглазого сиял всеми своими богатствами, радуя его ветром, водами, лесами, зверьем, вкусными корешками и ягодами. Порою Косоглазый останавливался и прыгал, притопывая на одном месте, — так весело ему было жить на свете. Каждый день был хорош, но следующий мог быть еще лучше. Каждое место было превосходно, но где-то рядом было совсем замечательное.

Сначала на холмах Косоглазый не встретил никаких неожиданностей. Здесь было меньше дичи, чем на заливных лугах и в камышах береговой полосы: не стало болотных птиц, мелкое зверье попряталось в чащи. Косоглазый подумал, что, пожалуй, не стоило ходить так далеко.

(примечание к рис.)

Но, углубившись в холмистую страну, он достиг берегов незнакомой быстрой реки. Она бежала по глубокому каменистому ложу, и воды ее были скорее зелеными, чем синими, они несли с собой частички меловых берегов. Внезапно речка исчезла. Косоглазый протер с недоумением глаза и кинулся на вершину холма. Речки не было. Любопытство овладело охотником. Не помышляя об опасностях, он стал спускаться к реке.

И вправду: река уходила под землю, прорыв русло в складках высокой известковой гряды. Бело-зеленые уступы охраняли широкий вход. Огромные глыбы камня пенили и разбивали течение речки. Широкие, промытые в известняке террасы вели вдоль течения и углублялись в стороны в виде огромных, связанных между собою покоев — пещер.

Потолок основной пещеры когда-то обвалился. Высоко над головою синело в узкую щель небо. Зеленые отсветы лились в пещеру от провала. Края его заросли травою и деревьями. Бледная листва залитых солнцем березок свешивалась в темный пролет.

То глухо, то гулко отдавались под сводом шаги Косоглазого. И вдруг он, резко вскрикнув, отпрянул в сторону: перед ним лежали, протянувшись вдоль стены, человеческие кости. Череп и ребра были целы. Человек умер либо от болезни, либо от голода.

Первым движением Косоглазого было итти назад. Однако тишина, плеск воды и равномерное постукивание падающих с потолка капель успокоили его. Вдали виднелся просвет.

Он спрятался за камень и ждал. Никого, ничего. Только плеск речной становился сильнее впереди, за просветом. Косые пороги протягивались от берега к берегу. Проход суживался. Кости мелких зверушек валялись на земле. Скалила зубы челюсть лошади. Какой-то большой хищник хозяйничал когда-то в пещере. Из-под слоя мягкой земли торчал желтый могучий бивень.

Бурная радость кинула Косоглазого к занесенным многолетним илом остаткам мамонта. Не ему — племени его нужен этот драгоценный материал. Косоглазый покачивался, точно от хмеля. Вот почему его звало сюда солнце! Духи-покровители любят его… Он еще раз испытал силу их покровительства. Им — поклонение, им — жертва, им — страх, да не оставят и впредь.

Века, века лежали здесь эти желтые кости, и он чувствовал лёт этих веков.

Подняв высоко мохнатые брови, с открытым ртом двигался Косоглазый вперед, ожидая новых чудес. Река внезапным прыжком одолела последние пороги и в космах пены, бурля и вертясь в маслянистых кругах, в туго стянутых омутах, уходила на середину широкой закрытой со всех сторон котловины. Пещерные своды остались позади.

Косоглазый почувствовал приступ смертельной усталости. Он свернулся в нагретой солнцем куче сухих листьев и уснул, забыв о голоде.

II. Охотничьи рассказы

Старый Крючок, дремавший на мшистом камне над обрывом, то вспоминал о прошлом, то предавался злобе. Было бы ре худо, если бы застигнутый грозою Косоглазый не возвратился вовсе…

Воображению старика грезился гнев небесного охотника, мечущего громовые стрелы, труп Косоглазого, обожженная молнией добыча нечестивца. Ему стало казаться, что все это уже произошло на самом деле. Крючок чувствовал себя причастным гневу громов, совершивших справедливую казнь.

Как терпеть среди племени человека, который живет сам по себе, ни в ком не нуждаясь? Он весел и беззаботен, точно ребенок, бродит по окрестностям, но игры эти приносят ему удачи, каких нет у самых мудрых и сильных мужей племени. Нет, тут что-то не ладно. Такой человек — язва на теле племени.

Старик зажмурился от приятного сознания собственной силы. Он собрался было проковылять к другим старцам, но неожиданно почувствовал, что без ежедневной борьбы с Косоглазым его старая жизнь станет пустою. К тому же его мучило любопытство. Где он сейчас? Куда завела его нечестивая спутница — удача? Старик нетерпеливо передвигался на камне, вглядываясь в даль.

А Косоглазый возвращался к становищу, нагруженный добычею и рассказами о виденном. Наскоро снятая шкура цапли лежала у него на плече, и по походке видно было, что он гордится этим украшением. Он нес с собой выдру, убитых уток, большие кремни и рыбу. Хотелось петь обо всем, но поводов для песни было так много, что у Косоглазого путались мысли, и только левый глаз сердито косил на привлеченных запахом рыбы шакалов, кравшихся среди зарослей.

Был полдень, когда приплясывающая фигура Косоглазого показалась в виду становища Старый Крючок оценил по достоинству вызов — цапля накинута была на плечо Косоглазого — и впервые за много лет расправил полукруглую свою спину.

— Разве я не запретил тебе ловить рыбу в день, когда гневается Носящий Тучи? — закричал он пронзительным голосом. — А ты что сделал? Наловил рыбы, украсил себя, как победитель, пестрыми перьями. Тебя убить надо за это.

Косоглазый ускорил шаги. Он думал, что не худо бы перебить старику ноги, но не смел нарушить правил почитания старших. Крючок бежал за ним, ловя воздух сведенными пальцами. Морщины на его темном лице прорезались глубже. Глядевший в сторону глаз круглился от ярости, встречаясь с веселым взглядом молодого охотника.

Войдя в черту поселения, Крючок круто повернул к жилищам старейшин, а Косоглазый, скинув ношу на пол своей хижины, стал разжигать огонь в очаге, постукивая кремнем о кремень. Ему приятно было и то, что он снова дома, и то, что удалось избавиться от старика, и то, что его ждет отдых, и то, что к его жилищу уже тянутся молодые и старые охотники в ожидании занимательного рассказа.

Лица подростков лоснились от жары, бега и любопытства. Зрелые люди скрывали нетерпение. Все тщательно ощупывали добычу, произносили краткие слова и растягивались на траве у жилища. Солнце стояло высоко, тени ложились у самых ног. Огонь был бледен среди солнечного полудня. Прикрывшие вход шкуры издавали приятный запах.

К вечеру почти все молодые мужчины становища собрались вокруг очага Косоглазого. Темные волосатые руки рвали на куски слегка опаленное мясо и передавали его сидящим дальше. Пахнущий дымом сок стекал по подбородкам. Глаза сверкали под резко очерченными надбровными дугами. Трудно сказать, что пьянило больше — мясо или рассказы. Косоглазый нашел нужные ему слова и повторял подходящим в одиночку и группами все одни и те же найденные им слова:

— Там река уходит в землю. Мамонтовы бивни — желтые, как мед, твердые, как самый твердый камень. Один мамонт? Может быть, под землею их два? Или тьмы? В заводях — стаи рыб. Они не уходят от тени человека, а стоят и ждут удара гарпуна. Два выхода у пещеры, и много ходов внутри. Безветренная долина. Непуганная дичь. А рядом пересохшее старое русло, где кремней больше, чем песка. Вот выдра из той страны. Вот пестрая цапля. И женщинам нашим раздолье. Много плодов зреет в лесу, и ячмень стоит в полном цвету среди трав.

— Почему ты заговорил о женщинах, Косоглазый? Ты уйдешь из становища и возьмешь своих женщин?

Косоглазый покачал головою. Подвижное лицо его стало очень серьезным.

— Женщины не уйдут из становища так легко.

— Женщине одной — без племени — не жить, — подтвердили ближайшие.

— Когда я уснул, — глухим голосом продолжал Косоглазый, и его волнение передалось окружающим, — из стены вышло племя живших в пещере мамонтов. Они — серые, на спинах и на ушах у них ил времен, и, хотя ярко светило солнце, я видел, что тени не было у них…

(примечание к рис.)

Косоглазый примолк.

— Говори, что было дальше.

— Я боюсь говорить… Узнают старики…

— Разве мы не друзья тебе?

Косоглазый знал, что все обещания такого рода — ложь, как лживы бывали и его обещания. Сейчас пообещали молчать, а завтра неудержимо захочется сказать. У каждого дня — свое желание, своя особая воля.

— И они, без тени, проходя, останавливались передо мною. И когда останавливались, бивни их падали на землю как раз в тех местах, где я увидел эти бивни, когда не спал. Потом они ушли один за другим уже без бивней, тихие, как лани.

— А потом?

— Потом я проснулся и стал кричать им вслед, прося, чтобы они не возвращались больше. Я не даром кричал. Издалека ответили они мне все, один за другим. Они отдали мне пещеру и бивни. Они отдали пещеру и бивни племени.

Слушатели сразу успокоились и повеселели. Все кончилось хорошо. Бывает так, бывает и иначе. Иногда за радостным сном — болезни, поражение, смерть. Иногда, запутав людей в сеть ночных страхов, вдруг удовлетворяются духи дарами человеческой почтительности и уходят обратно в свои гнезда — в горные расщелины и в дупла вековых дубов.

Одни наивно завидовали Косоглазому, другие слушали его без всякого внутреннего движения, третьи, закрыв глаза, переживали так, как будто рассказанное случилось с ними. Светловолосые сидели в хижине бок о бок с ним, гордились его удачами, точно это были их удачи. Высокий охотник зрелых лет, закутанный в рысьи шкуры, сочувственно глядел на Косоглазого. Хотя разница в летах между ним и Косоглазым была велика, охотник в рысьих мехах был жаден к вещам, любил перемены, часто не соглашался со старейшинами на совете племени и вопреки обычаю взял жену из поселения на бобровом озере, с которым его связывали какие-то таинственные охотничьи дела, возбуждавшие любопытство молодых и осуждение сверстников. Тот — другой, что жил с Косоглазым — с жадным хрустом ел брошенную ему рыбу. Он был скуп и думал о том, как бы сохранить остаток запасов. Он отрывался от еды только затем, чтобы окинуть голодным взглядом пол хижины, где неряшливой грудой лежала добыча.

(примечание к рис.)

— Старики из племени бобров говорят, — сказал Рысьи Меха, — что в те времена, когда здесь жили предки наши, с полудня пришло бродячее племя. Люди этого племени были темнее нас, и волосы у них были совсем черные.

Они принесли с собой много разноцветных раковин и легкое оружие из неломкого дерева. Дротики из этого дерева летят вдвое дальше наших.

Все старались угадать, к чему клонит Рысьи Меха, Рассказ о неломком дереве был хорошо известен, но дротиков никто из младших не видал, так как один лишь Рысьи Меха поддерживал близкую связь с племенем бобрового озера. Люди любили повторение интересных рассказов. Могли слушать одно и то же десятки раз. Косоглазый из вежливости спросил:

— Кто видел разноцветные раковины и неломкое дерево?

— Рысьи Меха видел.

— Все племя бобрового озера видело.

— Пришельцы брали меха, бобровый жир и медвежьи зубы и отдавали раковины к дротики. Мена за мену. Потом между людьми бобрового озера, и пришельцами произошла ссора. Черноволосые когда-нибудь возвратятся и снова принесут раковины…

— Раковины из края, что у теплых вод, — сказал один из светловолосых словами из поколения в поколение повторяемого рассказа. Никто из соплеменников не бывал у теплых вод, но все знали о них и о благодатных их берегах.

— Да, из края, что у теплых вод, каких у нас нет, и от солнца, тоже не нашего.

— Солнце одно!

— Там, за холмами, другое солнце…

— Расскажи еще раз, — попросил младший из светловолосых, слушая всем существом своим.

— Я не все сказал, — спокойно ответил Рысьи Меха.

— А какие наконечники на дротике, как у нас: из кремня и твердой кости? — спросил Косоглазый, пытаясь установить какую-нибудь связь между рассказом Рысьих Мехов о пришельцах и о дротиках из неломкого дерева и найденными им мамонтовыми бивнями.

Рысьи Меха не торопился. Медлительность его не возбуждала ни нетерпенья, ни недовольства. Торопить его было бы неучтиво. В медлительности рассказа была своя прелесть. Ближайшие друзья рассказчика слушали равнодушнее других. Они наизусть знали историю раковин и неломкого дерева и знали еще много такого, чего Рысьи Меха не решился бы рассказать вслух менее близким из людей своего племени.

— Наконечники у них были из кремня, такие же, как у нас, только острее.

— И длиннее? — переспросил Косоглазый. — Когда снова придут черноволосые, опять будет ссора? Как сделать, чтобы они отдали нам свое и не отбирали нашего? — с волнением в голосе продолжал он. — Они придут к бобровому озеру, а не к нам? Это, должно быть, сильные и хитрые люди.

— Ты сказал правильно, — ответил Рысьи Меха. — Надо сделать так, чтобы не было ссоры. Но было, говорят старики, еще вот что: они брали много мехов за один дротик, а за кусок необделанного Мамонтова бивня давали много дротиков и раковин.

— А за кусок обделанного? — спросил Косоглазый. Обычно беседы со стариками и опытными охотниками были интересны тем, что в них говорилось о прошедшем: что из чего вышло и что к чему привело. А теперь никто не думал о прошедшем: мысли и взгляды были обращены к будущему. Как огромный чудовищный лес, стояло будущее перед ними, и они чувствовали, что лес этот действительно стоит, живет, будет жить и что от него не уйти. Не только не уйти от него — он сам, как бывает в страшных снах, растет черным туманом и ползет на них, заключая в кольцо неизвестностей. Их сердца и сердца их предков дрожали от ночной тьмы, от опасностей, от холода, от чувства затерянности среди бесконечных пространств земли. Но впервые человеческое сердце мучительно сжалось от сознания неизбежно наползающего, не похожего на прошлое грядущего дня. Нужно было предвидеть, нужно было приготовиться. Казалось, что племя черноволосых людей прислало в дар людям медвежьей пещеры вестников — стаю невидимых дротиков, от которых не было защиты. И сокровища открытой Косоглазым пещеры приобретали особое значение.

(примечание к рис.)

III. Горе нечестивцу

Один за другим подходили к жилищу Косоглазого старейшины. Они были темны, как мшистые камни на речном дне. Решений у них не было. Старый Крючок поднял всех на ноги, но никого не убедил. Рыбная ловля во время грозы не казалась старикам преступлением.

— Носящий Тучи не покарал, зачем же нам его карать? — спрашивал самый младший из старейшин. Одна из рук его была лишена мускулов, — зверь ободрал ему руку и грудь, — но охотник был так силен и находчив, что, несмотря на рану, оставался в числе руководителей племени.

— Ты еще молод и не знаешь, что за одного нечестивца бывает в ответе все пламя, — предостерегающе ответил старейший из старейшин.

Безрукий хотел возражать. Его оттеснили в сторону другие старики. Власть их не была признана племенем бесповоротно. Когда нужно было заклясть страх, прогнать духов или снарядить в поход по обычаям предков, их слушались; когда же сильные и ловкие мужи гнали опасного зверя или отражали пришельцев, о старейшинах забывали, и даже пищу им приходилось собирать у очагов самим.

(примечание к рис.)

— Ответит племя! — сказал Коренастый Как Дуб.

— Разве может человек, почти юноша, сам, не обладая чрезвычайной силой, делать то, что делал Косоглазый? — упорно твердил старейший из старейшин.

Его поняли и поддержали. Не должен человек жить по-своему. Не должно ему все удаваться. Не должен юный раздавать одноплеменникам добычу, точно сильнейший в племени. К тому же сочувствие и интерес к Косоглазому со стороны окружающих тоже казались опасными старикам.

Старый Крючок подошел к хижине Косоглазого в числе последних. Угрюмо было его лицо, закрытое космами серых волос. Но втайне он торжествовал. Судя по количеству собравшихся, Косоглазый опять натворил каких-то дел. А он, Крючок, даже не знает, каких! Новая волна гнева помутила его рассудок. Тут и Рысьи Меха. Светловолосые, как всегда, не сводят глаз с Косоглазого. Вот еще зрелые люди, юноши, подростки. Взгляды блуждают, точно люди напились осенней браги. Косоглазый околдовал их этой пестрой цаплей и зельями, которые нес давеча за поясом.

Старый Крючок хотел объяснить старцам, что его раздражает в этом сборище, но лица их и без того насупились. То, что должно было случиться, нарастало с каждым часом.

— Отдай рыбу! Она — жертвенная! Ты поймал ее в непоказанный час, — сказал Коренастый Как Дуб. Ума у этого старика было — еще меньше, чем у Старого Крючка, но он не знал колебаний и был очень силен.

Старики спокойно, точно у них было готовое решение, притиснулись к тесной хижине. Косоглазому пришлось отступить в глубь ее. Веселые глаза его по-прежнему открыто и ясно глядели навстречу входящим. Но когда Старый Крючок стал рьяно засыпать землею огонь в очаге, когда один из стариков подобрал с пола рыболовную снасть, другой перекинул через плечо потерявшее блеск оперение цапли, третий протянул руку к копью и дротикам, — лицо Косоглазого помертвело. Ему показалось, что злой паводок уносит его куда-то далеко от родного племени и остались возле него только едкий дым полузасыпанного землею очага да страшные старческие лица. Старики врастали в землю, точно корявые деревья; они вырывали из рук Косоглазого радость новых краев, сочувствие племени, Мамонтовы бивни, завтрашнее утро, которое должно было быть лучше сегодняшнего.

И вдруг легкое свободное решение — отдать им добычу, сохранив за собой дни свои и свободу — возвратило Косоглазому спокойствие.

Он почтительно подтолкнул стариков к выходу из хижины и твердо сказал: — Берите все.

— Мы уже взяли, — сказал Коренастый. — А теперь мы возьмем тебя самого.

Светловолосые юноши были на стороне Косоглазого. Но противоречить старшим не приходилось. И они отодвинулись к задним рядам толпы, чтобы Старый Крючок, знал их дружбу с Косоглазым, не приказал именно им вязать пленника и вести его к крепкой, обложенной стволами деревьев, нежилой хижине, что стояла невдалеке от пещеры.

Охотник в рысьих мехах мог дерзнуть на большее. Он выступил вперед и, подчеркивая свою почтительность к руководителям племени, сказал:

— Косоглазый юноша не сделал зла племени. Он нашел место, где спят в земле мамонты. Косоглазый покажет путь. Он — смелый охотник, и племени на пользу его смелость. А вам, старейшины, он принес дары, и вы приняли эти дары — я вижу их у вас в руках.

— Он не для нас, а для себя принес, — вразумительно сказал Коренастый. — Он нам ничего не дал, мы взяли сами. Ты видел.

— Он думает, что все может сам! — запальчиво закричал Старый Крючок.

— Мамонтовы бивни найдены негодным человеком и не могут принести удачи племени, — ревниво сказали остальные старики. — Мы запрещаем вам итти за ними. Всякий, кто пойдет по следам этого негодного охотника, окончит жизнь так же, как и он.

IV. Ночная стража

Медленно и неохотно собирались к пещере мужчины, юноши и женщины медвежьего племени. Они старательно обходили хижину, в которую был заключен Косоглазый. Около хижины толпились лишь немногие. Здесь были ближайшие к старейшинам люди, которым поручено было смотреть за порядком. Были завистники и неудачники, которых, так же как и старейшин, Косоглазый задевал уже одним тем, что весело и свободно жил на свете. Были еще охотники, унаследовавшие от прежних времен склонность к убийству, и охотники, лишенные разума и воли, которым больше нравилось жить по указке, чем по-своему. Среди же остальных соплеменников решение старцев вызвало глухое сопротивление.

— Косоглазый ничего не украл у племени. Племени всегда была от него прибыль.

— И обычая не нарушил. Часть добычи отдавал старейшинам, часть товарищам по охоте, часть женщинам. Прислушиваясь к этим речам, сверстники Косоглазого и совсем молодые, еще бесправные охотники смелели с каждым часом.

— Если бы старики не связали Косоглазого, он бы вел уже нас к мамонтовой пещере.

— Пока нечестивец жив, — ответили старики, — всякий, кто нарушит запрет, будет казнен смертью. А со временем племя и старейшины сами решат, как поступить.

— Смотри, — сказал Рысьи Меха ближайшим, — уже вынуты из кладовых и делятся между призванными запасы племени. Старики хитры — не обойдут никого, заставят молчать нас.

Действительно, вереница молодых охотников скрылась в дальних, нежилых переходах пещеры. Другие хмурыми группами уходили вверх по течению реки за свежим мясом. Племя знало, что, как всегда, польется рекою хмельная брага. Жадность к браге, предчувствие опьянения уже оттесняли в сознании многих заботу о Косоглазом.

Стража безостановочно и уныло била в барабаны — в выжженные внутри дуплистые куски дерева.

— Где светловолосые? — спрашивал Старый Крючок, то-и-дело возвращаясь к хижине.

— Ушли с другими охотниками.

— Где Тот Другой, что с Косоглазым?

— Тоже ушел.

— Где женщины Косоглазого? — Оплакивают Косоглазого в своих хижинах. Старый Крючок никому не верил и все хотел увидеть сам. Но увидав, через мгновенье снова сомневался в виденном и шел проверять и других и себя. Во всех делах, касавшихся Косоглазого, и раньше, когда он буйствовал на воле, и теперь, когда ждал смерти, была какая-то нелепица. Связь между событиями ускользала от старческого сознания. Нелепица утомляла его, как болезнь. И ненависть не только к Косоглазому, к сверстникам его, к Рысьим Мехам, к страже, ко всему на свете затемнила его сознание, и от того стал он непереносим всем, даже старейшинам.

Старый Крючок жаловался:

— Стража плохо стережет. Ее околдовал Косоглазый.

— Иди, смотри сам…

Крючок плелся к хижине и заводил беседу с караульными.

Солнце палило. По каменистым террасам проходили озабоченные женщины. Двое молодых охотников спали под гигантским буком, не выпуская из крепко сжатых рук оружия. Дым древнего костра не шел столбом к небу, а стлался по земле, разнося по становищу запах подгорающей шерсти и мяса. Из хижины не доносилось ни звука. Женщины принесли для осужденного немного рыбы и браги. Старый Крючок отослал брагу старейшинам, а рыбу собственноручно кинул Косоглазому. Косоглазый сидел на корточках в углу хижины и, тихо мурлыча, раскачивался в такт заунывной полупесне-полурассказу о собственных бедствиях.

Тяжело было коротать время одному. Он сам себе рассказывал историю собственной жизни.

Во время одного из обходов Старому Крючку померещилась среди кустарников, окружавших хижину для пленников, светловолосая голова. Крючок кинулся вслед.

Заросли круто ползли по склону. Старик почувствовал, что легконогий враг опережает его.

— Остановись! Я тебя вижу! — грозно крикнул старик. Он никого не видел, и никто ему не ответил. Звуки голоса сникли в зное полудня. Белые известковые склоны сверкали нестерпимым блеском. Стелющийся дым доходил и сюда. Тяжело и предгрозово сгущались краски окрестностей: слишком синя была синева, слишком бела белизна, слишком глянцевита поверхность реки. Старый Крючок и на себе почувствовал тяжелую руку зноя. Веки его отяжелели. Колени подогнулись. Ему захотелось забыться и отдохнуть вдали от людей.

(примечание к рис.)

— Спит, — шепнул старший из светловолосых, раздвигая заросли. В мозгу младшего мелькнула жестокая мысль. Он поднял тяжелый камень, метнул взгляд сначала на старшего, а затем на распростертую среди орешника фигуру Крючка. Старший помотал головою.

— Нельзя!

Светловолосые неслышно сбежали под гору — две молодые верткие лисицы.

Внизу их ждали выводки таких же лисиц и лисенят. Настороженно скользящие фигуры виднелись позади хижины с пленником, вокруг древней пещеры и в самой пещере, в которой все гуще и гуще становилась людская толпа. Они все видели, все знали и мгновенно разносили новости по становищу. Их не тянуло к браге. И хмель дерзкого своеволия был им слаще ее тяжелого хмеля.

— Крючок спит, — сказал старший из светловолосых. — Надо поговорить с Косоглазым.

Поговорить не удалось. Зато он тут же, у хижины, узнал что охотник в рысьих мехах убеждает наиболее смелых людей племени не отказываться от найденной Косоглазым пещеры. Никто не поддержал его открыто, по никто и не противоречил. Разлад в племени был так велик, что если бы старцы не держались крепко друг, за друга, еще возможно было спасти Косоглазого.

От молодых охотников, посланных за дичью, пришло известие, что они ушли далеко вверх по течению и не скоро возвратятся. Зверье разбежалось, ветер разнес запах охотников по всей округе. Тогда старики задумали недоброе. Увидев, что и люди, и ветры препятствуют праздничным приготовлениям, они решили поторопиться с убийством. Однако колебались: что скажет племя? Страшно уничтожить одного из младших племени, не объяснив всем его вину.

— Они убьют его ночью, — сказал младший из светловолосых.

Под вечер тяжелая истома овладела поселением. В течение нескольких дней бездождные грозы проходили вдоль течения реки и никак не могли разразиться, а жаркие вихри не освежали воздуха. Изредка падали огромные дождевые капли, не принося прохлады. Когда стемнело, светловолосые подкрались к задней стене хижины. Младший прижался к грубо наваленным стволам, укреплявшим стены, и вполголоса спросил:

— Ты жив?

Быстрое похлопывание ладонями по земле было ответом. Косоглазый боялся говорить.

— Не спи ночью, — шепнул светловолосый. — Будешь спать — убьют.

Шорохи и хлопанье привлекли внимание стражи. Воины с перекошенными от злобы лицами ворвались к пленнику. Косоглазый лежал на земле ничком, лица его не было видно. При виде беспомощного пленника никто не ощутил удовольствия. Живой он казался им уже выходцем с того света. Время до последнего обряда пролития крови тянулось слишком медленно. Язва на теле племени не была залечена. Старейшины колебались: не отменить ли освященные временем обычаи? Старый Крючок предложил убить Косоглазого не у древнего костра, а в хижине, в которой он заключен, и только после смерти его устроить пиршество с плясками, примерными боями юношей и пьяной брагой, чтобы племя забыло о волнующих разногласиях.

Угрюмо затрясли головами старики. — Такого не бывало и не будет! — сказал Коренастый Как Дуб. Он широко расставил ноги: ни время, ни чужое убеждение не могли поколебать его. — На то и огонь, чтобы сгорала в нем нечисть.

— Мы, старейшины, убьем его, когда племя будет спать? — спросил насмешливый и высокий старик. — А ты сосчитал, сколько глаз его стережет и сколько глоток закричит о том, что мы его неправедно убили?

— Любит племя брагу, любит обильную еду, без браги и без обильной еды не бывает ни общей радости, ни общей печали.

Решили старейшины:

— Игр не надо. Но и втайне убивать нельзя. Будет обильная еда, будет брага, и на костре сгорит нечестивец.

V. Дождь

К ночи грозовые тучи посерели и сплылись. Потянул свежий ветер. Вместо ливня с разряжающими духоту грозовыми раскатами по кустам и деревьям неторопливо зашуршал мелкий, упорный дождь.

Косоглазый, помня предупреждение, боролся с дремотой. Он вытянулся, как живой столб, всем дрогнущим от дождя и страха телом и неподвижно стоял в углу, не отрывая глаз от двери.

Казалось, к ночи движение в становище улеглось. На самом же деле лес и окрестные хижины жили напряженною скрытою жизнью.

Охотник в рысьих мехах отрывистым шопотом договаривал что-то невысокому, крепко сшитому, ловкому, как лесной кот, соплеменнику.

— Оглядывайся на пути, как бы не было погони. Бобры почитают меня. Примут тебя, как родича. Ты скажешь: «Говорит охотник в рысьих мехах моими устами». Они ответят: «Пусть говорит твоими устами».

— Отчего не отошлешь Старую Рысь со мною? — Лесной Кот чуть заметно улыбнулся. — Другие женщины тебе как шакальи суки, а эта — охотник, ровня тебе.

— Чтобы племя перестало мне верить? Уйдет она, не жить гае. Скажи бобрам, чтобы готовы были итти всем племенем.

Лесной Кот отвел взгляд от старшего охотника. Рысьи Меха донял его сомнения:

«Не отпустят старейшины бобрового племени молодых охотников. И сами не пойдут».

— Погоди. Придет время, сам возьмешь, что хочешь. Жаль отдавать пещеру Косоглазого чужому племени.

— Бобры нам не чужие.

— Косоглазый — не бобр, и мы с тобою — не бобры.

— Пока мы будем спорить со стариками, от полудня или от заката придут чужие племена.

Лесной Кот покорился. Он видел, что буйная охотничья лихорадка овладевает Рысьими Мехами. Рассудительность зрелого человека боролась в нем с нетерпением. Нетерпение могло победить.

— Иду, — сказал Лесной Кот.

— Передай им: пусть не медлят. Пусть выступают втайне. Хитростью только и можем мы взять — не кровью. Ни я, не ты, ни бобры не станем отбивать силою.

Лесной Кот поднял руку. Он все запомнил и скажет.

Он стал готовиться к отходу, и теперь сходство с котом было еще отчетливее. Едва заметное движение — точно меньше стал, навострил уши, не мигнул, растаял в сумраке. Рысьи Меха долго ждал, не раздастся ли где-нибудь возглас тревоги, не мелькнет ли тень преследователя. Все было тихо. Дождь примял к земле звуки. В ровный шорох дождя не вплетались ни шакалий вой, ни веселый лай лисицы, ни волнующий крик филина. Через минуту высокая фигура охотника в рысьих мехах тоже утонула в сырой ночи. Не спеша и не скрываясь, пошел он к хижине с приговоренным, чтобы удостовериться в том, что казнь над Косоглазым еще не совершилась.

— Можешь от меня не скрываться, — сказал Рысьи Меха старшему из светловолосых.

Светловолосые разом, точно по сигналу, выступили из-за серых стволов бука. Они были вооружены, лица их были бледны, движения неуверенны.

— Жив? — спросил Рысьи Меха.

— Жив, — ответил старший.

Ему вдруг по-детски неудержимо захотелось рассказать сильному опытом охотнику, что хладнокровие покидает его, и попросить помощи. Но знал, что помощи не будет.

До полуночи все шло благополучно. Стража дремала, Старый Крючок ушел в отчую пещеру. Косоглазый легким постукиванием дал знать, что он жив. Но дождь пошел гуще, и стража стала искать укромных и сухих мест. Живою изгородью растянулись караульщики вдоль стен. Неровные выступы кровли закрывали если не все тело, то хотя бы спину. Стволы оставались наполовину сухими. Стража перестала дремать. Ночь была потеряна.

— Переживет ночь, переживет и день, — спокойно сказал Рысьи Меха светловолосому. — А вторую ночь, верно, не переживет, — задумчиво прибавил он, поднимая глаза к облакам и следя за ветром. — Дождь не надолго.

(примечание к рис.)

Утро не принесло перемен. Рыскавшие по равнине за свежею дичью охотники прислали гонца сказать, что им нет удачи и что ловитва затягивается. Старики спокойно приняли это известие, они ждали его. Затягивается ловитва — откладывается и торжество. Час же смерти Косоглазого ужо отмечен судьбою, и время покорными шагами несет этот час к жилищам поселения. Никто не ускорит, не остановит и не изменит его пути.

По словам стариков, выходило, что не они назначили час и не они определили ход событий. Темный закон возмездия владел ими, как и всем племенем. События, как олени на окутанной туманом опушке, — сначала слышен только далекий хруст валежника под копытами, потом колеблется завеса тумана, и в молочной белизне определяются, точно изваянные из камня, очертания. Придут ли олени судьбы, пронзят ли нечестивого охотника неуклонными рогами или сами падут от ударов копья, знает судьба, знают старцы, служители судьбы. Неудержим ход событий, и непонятны их следствия.

(примечание к рис.)

Днем уровень реки поднялся, и вода в ней стала мутной. Грозовые ливни, обойдя поселения, пролились в верховьях реки. Потоки с шумом сносили в узкое среди теснин русло сучья, сухой кустарник и желтую глину. Мужчины, особенно те, кто усердно занимался рыболовством, покинули очаги и собрались у берега.

Вода подходила к сшитым из плотной древесной коры челнокам и слегка наддолбленным сухим стволам. Длинное и глубокое, богатое рыбой, прежнее русло реки почти соединилось узким протоком с основным течением. Край луга был залит водою. Двенадцатилетний, высокого роста, подросток, походивший на охотника в рысьих мехах, мял сухие стебли тростника и кидал в воду Течение, крутя, уносило их за поворот реки.

— Куда их уносит? — спросил задумчиво мальчик.

— К теплым водам, — твердо ответил Рысьи Меха.

— Ты видел теплые воды?

— Нет, не видел. Там живут племена с темной кожей и вьющимися волосами. У них больше еды, легче охота, оружие их надежнее нашего. В тех странах не бывает снега.

— Их видел кто-нибудь?

— Да, видели люди прежних времен.

— А мы их увидим?

— Увидим, когда они придут к нашему поселению.

— Мы убьем их? Или они нас убьют?

— Может быть, мы их убьем. Может быть, они нас. Неизвестно, кто сильнее. Мы сильны тем, что у нас — пещера, река, холмы, они — своим оружием.

— Буйвол не убьет буйвола, волк не перегрызет горла волку, отчего же человеческие племена уничтожают друг друга?

— Волк, когда голоден, силою отбирает у волка добычу. К тому же волк волку свой, а племена друг другу чужие.

— А если поделить добычу? Собаки делят ее, вороны тоже. Не все, как волки. Олени пасутся на опушке леса.

Рысьи Меха смотрел вдаль. По натуре его надо было сейчас же метнуться куда-то, кого-то ударить, что-то сделать. Но что сделать? Он не знал. Он сдержал волнение и порывисто сказал подростку, не то сыну, не то не сыну:

— Да, олени пасутся на опушке… А бобры — в давние времена — обменяли дротики на жир и меха. Мена на мену.

— Я хотел бы видеть те места, где река сливается с теплыми водами, — задумчиво сказал мальчик.

— Иди и посмотри, — рассмеялся Рысьи Меха.

Вода подбиралась к стволам, приготовленным для плота. Рысьи Меха и подросток принялись подтягивать на берег грубо очищенные от ветвей стволы. Длинный недорубленный сук зацепился за камень, замедляя работу. Еще труднее пришлось со стволами, перехваченными тугим ивовым плетнем. Они глубоко лежали в воде. Их пришлось перевести в озерный проток, вода в котором равномерно поднималась. Одно из бревен отбилось от берега и уплыло. Рысьи Меха дослал мальчика в становище за подмогою.

Мальчик неохотно пошел: уплывающее по грязно-желтым волнам бревно притягивало его внимание.

К вечеру дождь прекратился. Подул северо-западный ветер и погнал гряды облаков, встряхивая отяжелевшие от влаги деревья. Но вода в реке не убывала. Мужчины с хмурыми лицами остались на ночь на берегу, охраняя челнок, ивовые плетни и бревна, очистка которых брала много сил и времени.

VI. Освобождение

Светловолосые, Тот Другой, что жил с Косоглазым и толпа несовершеннолетних кольцом стягивались к хижине, в которой находился заключенный. В тот вечер было разложено много огней, и отблески их, перекрещиваясь, ложились на стволы, на лица, на камни. Огромные клубы дыма плыли над священным костром. Отсыревшие сучья, подхваченные сильным огнем, гудели глухо и угрожающе. А по сходящим к реке террасам, то ближе, то дальше, поблескивали огоньки очагов. Высокий человек в ярком кругу огня свежевал тушу небольшого кабанчика, и время от времени из темноты в освещенный круг врывались ожидающие подачки дети.

Стража к ночи была усилена, потом часть ее ушла к старцам за указаниями. Вокруг большого костра и на подступах к пещере деловито собирались вооруженные люди. На фоне залитых светом стен оттиснулось оружие. Лица, черные впадины глаз под крутыми бровями, ноги, нагие плечи, звериные шкуры, бороды, склоненные или откинутые назад головы, казалось, дрожали вместе с дрожью густых теней и световых пятен от каждого дуновения ветра. Кто-то седобородый, став у самого огня, долго говорил притихшим вокруг. Руки его были сложены на посохе, а борода закрывала конец посоха и грудь. Лицо Старого Крючка было в тени. Пламя освещало только его безобразную, точно нарост на березе, копошащуюся у самой земли спину и падавшую на руки бороду.

— Пора, — сказал старший из светловолосых.

(примечание к рис.)

Живые тени слились, толпа молодых охотников стала лицом к лицу со стражею. Молодой, звенящий голос весело произнес:

— Второй день Косоглазый не ел ни рыбы, ни мяса. Земля отсырела — ему нечем укрыться от холода. Мы принесли ему пищу, питье и одежду.

— Нечестивому не надобна ни пища, ни одежда, — ответил кто-то жестко и хрипло. Говорящий резко придвинулся к пришедшим. Тускло блеснули кольца ого рыжей бороды, сильные плечи и коричневая, цвета дубовой коры, рука. В эту минуту порыв ветра с шумом наклонил деревья, и на хижину и на людей пролился град пропахших листвою капель.

— Отнесите пищу и одежду старцам, они скажут, как быть, — предложил голос помягче.

Подростки, нарушая законы повиновения, напирали со всех сторон. Левое крыло стянувшегося у хижины полукружия их скрылось за углом, прижавшись к стене. Стоявшие лицом к лицу со стражею настойчиво протягивали вперед руки с мелкой рыбешкой, с овощами, с пучками каких-то трав. Этих протянутых рук было слишком много, тянулись они вперед слишком нагло, колени пришедших упирались в колени стражи, упрямые молодые низкие лбы придвигались точно во время страстной боевой пляски, голоса становились все неотступнее, звонче и веселее, принесенные для пленника дары бессмысленно падали к догам стражи.

Вдруг один из караульщиков, обернув дротик рукояткой вперед, стал наносить напирающим юношам быстрые удары.

— Они хотят, чтобы их заперли вместе с нечестивцем, — произнес угрожающе хриплый голос. Караульщик увлекся расправой и бил наотмашь по вздрагивающим спинам, по взлохмаченным головам, по протянутым вперед рукам.

Легкий, значительный по своему смыслу свист донесся от лесной опушки. Избиваемые перестали наступать и пустились врассыпную. Они знали уже, что одна из буйволовых шкур, прикрывавших широкую щель в боковой стене, благополучно разрезала и Косоглазый проскользнул между стволами, подпиравшими стены хижины.

Ноги, как ветер, несли Косоглазого и светловолосых вверх по уступам. Тот Другой, что жил с Косоглазым, отставал от них порой, но затем снова пускался за передовыми, что есть мочи. Он был слабее светловолосых. К тому же страх отбиться от только что освобожденного Косоглазого заставил его замедлять шаги и останавливаться. В первое мгновение бегства он слышал впереди взволнованное дыхание Косоглазого и шум раздвигаемых ветвей. Потом это дыхание удвоилось: кто-то из бежавших вслед за ними юношей догнал Косоглазого и бросил ему на ходу чуть слышные слова. А потом впереди неслось только одно дыхание, и только две руки отбрасывали от себя в темноте хлещущие лапы зарослей.

Чем ближе к лесу, тем меньше становилось беглецов. Случайные помощники рассыпались по становищу. Большинство из них пробралось в толпу, окружавшую старцев у большого огня. Они прятали в тень блестящие глаза, исхлестанные зарослями лица. Один из них украдкой облизывал соленую кровь на рассеченной губе. Трое других стали таскать сучья к кострам: так они больше были на виду, к тому же двигаться было легче, чем оставаться неподвижным, ибо велико было их возбуждение.

Огни поселения уходили все глубже вниз, запахи дыма и паленого мяса сменились ароматом влажной хвои — быстро наступала на бегущих черная стена векового леса.

Бег замедлялся. Вначале вся их жизнь, все их силы ушли в слух и мускулы ног, теперь начинало работать зрение, заныли окровавленные царапины на ногах и на животе, расцветало воображение, отвлекаясь от самой страшной из опасностей — от погони — к опасностям леса, к ужасам ночи и смутным предчувствиям трудностей завтрашнего дня.

До сих пор, уходя даже в одиночестве в лес, они оглядывались на огни становища и вдыхали его запахи, зная, что там опора, безопасность и спасение. Теперь они почувствовали, что они совсем одни перед растущей вширь и ввысь стеною черного леса. Одни — без своего племени. Лес становился защитой от дротиков и дубин родного племени. Это сознание связывало быстроту летящего бега, угашало зоркость зрения, и только лисий слух по-прежнему тысячами тончайших пальцев шарил в ночной тишине, помогая угадать — знает ли племя о совершенном преступлении или еще не знает. Опушка леса. Один за другим вышли беглецы. Их четверо. Четыре больших дрожащих сердца. Четыре испуганных дыхания. Их только четверо, и — огромный лес кругом!

И вдруг громкий, тоскливый, угрожающий вопль, точно язык полыхнувшего огня, нарушил тишину. В крике дребезжанье бессильной старческой злобы.

Беглецы остановились. Их было четверо, но Косоглазого не было среди них. Тот Другой, что жил с Косоглазым, в испуге закрыл глаза. Он не уловил мгновения, когда Косоглазый отстал от беглецов.

— Это крикнул Старый Крючок. Косоглазый убил его.

VII. Река понесла

— Я не пойду в лес, — сказал Тот Другой. Он поддался наплыву непобедимого страха.

Старший из светловолосых хотел было оттолкнуть труса и продолжать путь, но сомнения передались и ему. Он любил Косоглазого. Он не хотел, чтобы его убили.

И на опасное дело освобождения он шел только ради него. Теперь без Косоглазого и освобождение и побег теряли свой смысл. Кто поведет беглецов в незнакомые края? Чья удачливость и сметка укажет и облегчит путь? Светловолосые, точно уговорившись, согласно думали об одном — как отдалить час последней схватки со зверем ли, с лесною ли нечистью, или с посланными в погоню охотниками собственного племени. Тот Другой и четвертый юноша готовы были возвратиться в становище, не думая о наказании. Младший светловолосый впитывал мысли старшего, как песок впитывает воду. Он был так юн, что даже предчувствие гибели превращалось для него в игру. А старший созрел за одну ночь. В его словах и движениях появились холод и твердость опытного воина. Он готов был отвоевывать каждый час жизни, каждую пядь лесной тропы, хотя твердо знал, что поражение неминуемо.

— У нас неравные силы, — сказал младший, указывая брату на спутников.

— Пусть возвращаются к старикам, — досадливо отозвался старший. — Если бы Косоглазый не покинул нас, мы бы знали, что делать…

— В лесу нам не спастись от погони. Разбредемся и погибнем поодиночке, — раздумчиво продолжал младший.

Четвертый стал прислушиваться. У него были короткие руки и короткое туловище. Неуклюжестью движений и поворотов, сутулостью спины и движениями рук он напоминал крота.

Со стороны поселения глухо доносились голоса.

— Племя бобрового озера не примет нас, — подумал вслух старший, — оно побоится мести старейшин.

— Река! — неожиданно крикнул Тот Другой. — За рекою погони не будет. А будет, так не скоро.

«Река? — думал старший из светловолосых. — Там места, куда часто уходил Косоглазый. Если он спасся, он ушел за реку»…

— Пусть река, — сказал младший, поняв, что старший готов согласиться. — Это лучше, чем лес.

— Как пройдем? Видишь, сколько огня! — сказал Тот Другой, и его снова охватил неудержимый страх.

— Пройдем стороною, — неуверенно отозвался Крот, протягивая вперед короткие, кривые руки.

— Не стороною, а поодиночке через поселение, — твердо приказал старший.

Все ярое изумленно вскинули на него глазами, но, подумав, поняли. Между хижинами нет взрослых мужчин. Все они либо собрались у большого костра, либо шарят по окрестностям, разыскивая беглецов.

Они разошлись, но старались держаться на одной линии: так было спокойнее, чувствовалась связь друг с другом. Шли на слух, минуя освещенные места, останавливаясь от каждого шороха. Зарево колыхалось над поселением, как крона гигантского багряного клена. Тени от предметов были густые и резкие. Иногда казалось, что их можно взять в руки, точно огромные легкие щиты, и заслониться ими от опасности.

Женщины стояли возле хижин. Разбуженные дети расползались во все стороны, невзирая на тревогу. Коренастый мальчик с упрямым лицом все время норовил скатиться под откос, поближе к кострам, и громко вопил, когда жилистые материнские руки подхватывали его и возвращали к хижине.

Возле ярко освещенного входа в пещеру под волчьей шкурой лежало сухое, казавшееся очень маленьким тело Старого Крючка. У него был размозжен череп и перебита рука. Убийцы по было ни в отчей пещере, ни в хижине…

Зрелые охотники и воины держались в стороне от стариков. Было что-то неясное и раздражающее в набежавших событиях. В становище бесцельно пролилась кровь и прольется еще, если Косоглазый и его освободители будут пойманы. Был мир и не стало мира. И никто не мог точно сказать, кто был его нарушителем.

Старики допрашивали стражу. Коренастый Как Дуб и рядом с ним сухой и презрительный старик наступали на предводителя стражи.

— Кто? Кто? Кто? — кричал коренастый, ударяя резным посохом по камню.

— Дождь… Темнота… Их было много…

— Они не отбивали Косоглазого силою. Они принесли пищу и питье…

— Мы отослали их к старейшинам…

— Был Тот Другой, что живет с Косоглазым? Были светловолосые? Не было ли поблизости женщин? — гневно допрашивал Коренастый.

А беглецы крались по переходам поселения. Передним шел Крот. Он откликался на вопросы встречных, отвлекая внимание от светловолосых. Светловолосые и теперь шли почти рядом друг с другом. Они инстинктивно руководились одними и теми же мыслями и приметами. Младший пытался по отрывочным словам проходящих догадаться, схвачен или не схвачен Косоглазый…

Тот Другой пробирался не столько вперед, сколько в сторону, подальше от огня, поглубже в тень. Освещенные багровым отблеском камни и пни нагоняли на него страх, точно бегущие навстречу обрызганные кровавой пеной вепри. Он думал о реке, но крался не к реке, не за пределы поселения, а туда, где было темнее.

Уже окончились хижины, и в сторону от реки поворотила тропа, а Тот Другой, все еще озирался пугливо на свет. Снова надвинулись темные заросли. Захрустела сухая ветка под чьими-то тяжелыми шагами.

«Погоня», подумал он, прижимаясь всем телом к дуплистому стволу. Он чувствовал, что не в силах итти дальше. Светловолосые и Крот разом вышли в белесый туман речного берега.

Река была полна, как налитый до краев сосуд. Сквозь туман чувствовалась стремительность течения, поверхность казалась слегка выпуклой; плывущие кусты и коряги, крутясь в водоворотах, бороздили ее черными изломами.

Еще до начала тревоги племя перенесло челны к самой круче. Несколько охотников, хорошо знавших реку, стерегли пристанный берег.

Беглецов окликнули. Двое из них притаились наверху кручи, а младший из светловолосых, цепко хватаясь руками за камни, сбежал к рыбакам и весело и почтительно сказал:

— Нас прислали… Паводок уносит плот…

Он неопределенно махнул рукой в сторону реки. Три пары глаз скрестились на нем. Сильные руки были так близко… Подымутся? Схватят? Повалят на землю?

— Рысьи Меха прислал вас? Он уже подтянул бревна в проток, — спокойно указал рукою на проток один из стерегущих.

Светловолосый кивнул головою, точно узнал как раз то, что было необходимо узнать.

— Эй, к озерному протоку! — громко крикнул он двум стоявшим на краю кручи. В голосе его послышался такой веселый и победительный раскат, что оставшиеся на берегу беглецы, точно камни из пращи, перенеслись стремительно к тяжелой громаде бревен, наскоро перевязанных узкими плетенками из ивовой коры.

— Мало лыка, — громко сказал светловолосый.

— Лежит около челнов, — ответили стерегущие.

В протоке почти не было течения. Уперлись плечами в края стволов. Плот не двигался. Мешало застрявшее в иле, полуотделенное от плота бревно с нечисто обрубленными сучьями. Его быстро отделили и отвели в сторону. Младший из светловолосых вплавь обогнул плот и стал толкать его не прочь от берега, а вдоль протока. Плот тяжело сдвинулся с места и поплыл.

Теперь все трое медленно шли по горло в воде, приближаясь вместе с плотом к быстрине. Охотники обеспокоились возней и стали подозрительно следить за движениями темной массы. Один из них вскочил на ноги и поднял с земли дубину.

— Я говорил, мало лыка! — крикнул младший из светловолосых хриплым от напряжения голосом.

Вдруг плот описал передним углом дугу, закачался на месте и быстро вошел в полосу течения. Не стало ни берега, ни людей. Крепко вцепившись руками в остатки обрубленных сучьев, сидели все трое на мокрых бревнах, зябко прижимаясь друг к другу.

(примечание к рис.)

Плот несколько раз повернулся вокруг оси, точно примериваясь, как плыть, стал углом вперед и деловито двинулся в путь в окружении мелких пляшущих волн. Иногда он приближался к берегам, и тогда воочию определялась шальная быстрота течения. Иногда он подолгу держался на середине реки, и тогда пловцам казалось, что движение замедляется и что сердитая зыбь нарочно удерживает их вблизи грозящей гибелью медвежьей пещеры.

VIII. Жертва

На рассвете группа охотников возвращалась с поисков. Они обыскали старые могильники, побывали на новом, недавно возникшем кладбище, заглянули в древнюю яму, вырытую по преданию посреди тропы, до которой мамонты ходили к водопою, но напоминавшую больше размытый весенними водами овраг. Косоглазого не было нигде.

Охотники вышли на широкую лужайку и остановились. Тот Другой, что жил с Косоглазым, точно оглушенный ударом по темени, стоял у дерева. Туман свернулся росою, продолжая густеть только над черным течением реки и над заливными лугами противоположного берега. В давние легендарные времена близ этих мест медведь умертвил любимого сына одного из первых предводителей племени. Здесь же, на подступах к поселению, не раз заканчивались битвы с проходящими мимо враждебными племенами. Предания древних времен сплелись со страхами уходящей ночи. Всю ночь карабкался Тот Другой с камня на камень, с откоса на откос, проваливался в ямы, обходил хижины с неспящими людьми, казалось, что прошел бесконечные расстояния, но на самом деле топтался на одном месте.

Предрассветный ветер отрезвил его. Он закрыл глаза и на мгновение, стоя, задремал, но в эту самую минуту до слуха его донесся шорох.

Он раскрыл глаза. В другом конце поляны, тоже растерянный и бледный, с исцарапанным в кровь телом, крался, точно загнанный хорек, Косоглазый.

Тот Другой еще раз с ослепительной яркостью пережил мысль, которая показалась спасительной на лесной опушке: спасение за рекою! И он крикнул так же, как крикнул вчера, рассчитывал, что Косоглазый поймет и поможет:

— За рекою! Слышишь? За рекою!

Но в то же мгновение тень Косоглазого исчезла, и послышался топот бегущих на голос охотников.

Охотники остановились в отдалении. Тот Другой и видел их и не видел. Во всяком случае ни одним движением не проявил того, что видит.

Один из охотников вышел вперед.

— Брось нож! — крикнул он пойманному.

(примечание к рис.)

Тот отдался в их руки покорно, как выпавший из гнезда птенец.

Его окружили и повели. Открытая дверь обложенной стволами хижины ждала его. Он лег на землю, уткнув лицо в ладони. Он ослабел, как долго плакавший ребенок. На лбу выступили капельки пота, неудобно протянутая нога вздрагивала.

Всходило солнце. По земляному полу хижины протянулись розовые стрелы. Огонь древнего костра сжимался и желтел, прямые столбы дыма из серых становились розовыми. Около пещеры угрюмо собирался совет племени.

Старейшины открыли кладовые, щедрою рукою раздавая пищу и долбленые сосуды с брагою.

Круг собравшихся мужчин еще не был настоящим советом. Каждый думал о своем. Единства не было, а, значит, и воля племени не могла обнаружиться.

Прежние сомнительные вины Косоглазого отступили перед убийством Старого Крючка. Никто не сомневался в том, что именно он убил старика. Но как в прежних винах, так и в убийстве крылось что-то неясное, и потому раздражающее, почти страшное не для одних только женщин и юношей, но и для зрелых охотников племени.

Если бы Косоглазый был таким же, как собравшиеся, зрелым, сильным мужем, можно было бы подумать, что злые духи руководят им. Но ведь он почти юноша; все помнят, с какой легкостью и весельем проходил он в день совершеннолетия через все испытания… И светловолосые — с ним. Лучшие из юных. Смелые и покорные одновременно… Племя привыкло беречь юную поросль. Что же случилось, что потеряны — один, два, три… много юношей, и каких юношей!

Так думали надежнейшие люди племени.

А на жестких лицах стариков никто бы не заметил признаков раздумья. Жизнь уходила от них — почти ушла. Власть давалась с таким трудом, вокруг было столько несогласных, готовых навязать племени свою волю; из темного зева времен ползли страхи; от них тяжело густела в жилах и без того остывающая кровь. В боли, в крике и в крови непокорных была какая-то сладость для старейшин, были воспоминания о страстях юности… Как им было колебаться, как было жалеть!

Неугомонный брюзга, Старый Крючок безмолвно лежал под волчьей шкурой и не мог ничего объяснить. Слов произносилось у древнего костра не много. Рысьи Меха приходил и уходил, внося оскорбительный для старцев беспорядок. Младший из старейшин держался в стороне, зорко вслушиваясь в произносимое и подбирал отрывки речей, как старые женщины подбирают на лугу колосья.

Старейший был не только вождем, но и жрецом. Он скрылся в темном тупике отчей пещеры.

Жрецы не хотели входить в крут, пока круг этот не был скован единой волей согласного внутри себя и со старейшинами племени.

Старейший уже надел отличавший его в торжественные часы наряд. Голова его была украшена оленьими рогами. Птичьи перья расположены так, что лицо приняло подобие совиной головы. Из-под перьев спускалась на грудь ничем не прикрытая желтая борода. На плечах — волчьи шкуры, сторожкие когда-то волчьи уши топорщились по сторонам. На спине — лошадиный хвост, ноги прикрыты шкурой медвежьих лап, с вывернутыми напоказ гигантскими когтями. Старейший напоминал своею жреческою одеждою обо всем, что есть радостного и страшного для человека. Волчий слух и медвежья свирепость опасны в звере и доблестны в охотнике. Олень-Жизнедавец, дарящий племени мясо, шкуры для одежды, рога для оружия, жилы для сшивания шкур, олень, неведомо откуда приходящий несчетными стадами и так же неведомо где исчезающий в полуночных лесах. Сова — вещунья несчастий, сторож могил, спутник злых духов и сама — злой дух. Быстрый конь — веселый степной гость, уводящий охотника далеко от становища, раздувающий ноздри, когда в него летит копье, и вырезающий копытами кровавые метки на теле подстерегающего из засады человека или волка…

Младшие жрецы были одеты попроще. На плечах у них такие же, как у старейшего, волчьи шкуры. Головы — медвежьи, лошадиные, оленьи. И брага, и одежда, и ожидание торжества понемногу разжигали их. Но старейший холодно ждал вестей из круга — жреческий хмель еще не овладел им. Глаза были тусклы. Руки опущены. Слабо подрагивали над головою ветвистые оленьи рога. Только корявые пальцы торопливо перебирали клочковатую бороду. Скоро они согреются в горячей и липкой юной и грешной человеческой крови.

(примечание к рис.)

Коренастый подозвал к себе одного из родичей. — Спроси старейшего, привести ли женщин Косоглазого или пусть остаются возле хижин?

Еще нервнее зашевелились холодные пальцы, сжимая кончики волчьих ушей.

— Привести. И следить за ними, чтобы не успели тайно похоронить душу Косоглазого… или душу Того. Пусть сгинут без погребения.

На лице родича отразился страх: если женщины успеют похоронить душу Косоглазого или душу гибнущего за него Другого, что жил с ним — их перестали уже различать, — не будет покоя племени, не будет конца умилостивительным приношениям.

(примечание к рис.)

— Рознь в кругу, скажи старейшему, — снова посылали его старики с вестями.

Старейшему показалось, что силы покидают его. Он пошевелил отекшими ногами. Нет, жизнь еще не иссякла в нем.

— Пусть обождут, — ответил он равнодушно.

— Время идет, брага не пьяна, духи предков отлетают от жрецов. Рысьи Меха вносит смуту.

— Время все образует, — велел сказать старейший.

Младшие жрецы вошли в круг. Пожимаясь от болезненной тревоги, они переступали с ноги на ногу. В сердце пустота, ноги и руки точно подбиты ветром. Они уже не они. Отшибает память — и браги не надо.

— Жертву! Жертву! Старейший, прикажи привести жертву. Духи-враги отняли у нас память, наши ноги холодеют, руки — связаны. Время начинать пляс!

Хмель от браги тяжел. Однако у пьющих все еще не появлялось желание петь песни, повторять сложенные в веках поучительные речи. Запевалы уже несколько раз затягивали хоровую, но она не ладилась. Оружие не оживало в руках охотников, дремлющие силы не подсказывали хвастливых шуток.

Коренастый старик подал знак Рысьим Мехам:

— Не нарушай круга, возьми в руку сосуд с брагой… Рысьи Меха почтительно склонил голову, но круг нарушил. За себя он был спокоен, но не за близких своих — захмелеют и забудут обо всем, чему он их с таким трудом научил.

Сухощавый, важный старик, ростом на голову, выше других, насмешливо оглядел круг.

— Старики, — сказал он, — обдумайте, кого мы будем судить: Косоглазого или Того, что жил с ним?

Ему ответил Коренастый. Он от слова до слова помнил все, что говорили и делали в разных случаях жизни деды и прадеды, и был блюстителем старины.

— Судить будем Косоглазого, а ответит за него Другой. Косоглазый не уйдет от кары. Кровь за кровь.

Принесли свежие запасы браги; раз дорвались — не могли остановиться. Коренастый старик подал Рысьим Мехам емкую чашу.

— Пей! Ты — сильнейший из охотников, умнейший из зрелых мужей. Пей и освободи свое слово. Племени понадобится нынче твоя мудрость.

Рысьи Меха осушил чашу. Много нужно было таких чаш, чтобы отуманить его ясную голову. Он возвратил пахнущий дубовой корою и хмелем сосуд старику и сказал, как бы шутя:

— Ты щедр, старик. Однако я не запевала, брага не научит меня петь.

Опьяневшая молодежь потребовала вслед за медленно раскачивающимися на одном месте жрецами, чтобы привели пленника. Зрелые охотники не возражали. Родичи донесли старейшему. Тогда и он появился в круге. Внезапно и яростно загрохотали барабаны. Все быстрее и быстрее раскачивались младшие жрецы. Тихо зажужжали голоса древним, невнятным пока напевом: «Ох-ойэ!! Ох-ойэ!!», похожим больше на вздох, на стон, на приглушенный смех, чем на разумное слово.

Привели пленника. Но лишь немногие из присутствующих взглянули ему в лицо, вспомнили, кто он, подумали о своих колебаниях. Были забыты и Косоглазый и Другой. Не в них было дело. Среди хмельного круга, среди накинутых на плечи шкур, среди звериных морд, ставших вдруг, точно в сновидении, такими же понятными и родными, как понятны и родственны прикрытые ими лица одноплеменников, среди глухого рокота барабанов и стонущих слов — появилась двуногая дичь, кровавая жертва, которую можно было истоптать, разорвать зубами и ногтями.

— Ох-ойэ! Ох-ойэ! — подымался напев.

— Ох-ойэ! Ох-ойэ! — зарыдали, не сдерживая визгливых голосов, приведенные караульщиками женщины Косоглазого.

Бездействие начинало тяготить пьющих, и разгоряченные тела требовали движения. Старейший вразумительно взглянул на Коренастого. Отчий костер требует живой пищи.

— Рано еще.

(примечание к рис.)

От лесной опушки шли гуськом юноши с вязанками сухого хвороста. Коренастый, морщась от жара, разгребал костер, удлиняя и расширяя его. В стороне сваливали смолистые ели и корявые ветви разорванного молнией дуба. Столбы пламени и занимающиеся с сухим звоном груды мертвой дубовой листвы возбуждали не меньше браги. В грубых ивовых плетенках несли еще и еще черные от вяления полосы обрамленного желтым жиром мяса. Молодой охотник с лоснящимся от пьяного веселья и сытости лицом сбросил на землю оружие и прикрывавший его тело мех. Он вызывал сверстников на единоборство и легко приплясывал на месте, подняв к небу жаждущие напряжения руки. Его окружили жреческие маски, подстрекая к действию.

IX. Прошлое и будущее

Рысьи Меха увидел издали, что к нему проталкивается один из окружавших старейшего ряженых. По повадкам его было ясно, что не сам он пошел — его послали. Зачем?

Выведать мысли несговорчивого охотника, рассердить его и оскорбить, а затем в пылу жертвоприношения расправиться с ним? Жрец подошел к Рысьим Мехам и ударил его по плечу.

— Не пьешь, не ешь, шакал? — сказал он вполголоса. Рысьи Меха резко оттолкнул его. Лучше вызвать на ссору всех их, чем втихомолку спорить с одним. И с той же решительностью, о какою правил челноком, перенимая плывущие поперек реки оленьи стада, решил он разорвать цепкое плетево старческих замыслов и перетянуть на свою сторону хотя бы молодую часть пьянеющего круга.

(примечание к рис.)

— Косоглазого хочешь спасти? — крикнул жрец погромче и отступил на шаг, чтобы подготовиться к отпору.

Пение оборвалось. Старейший сердито потряс оленьими рогами, но тяжелая одежда мешала ему вступить в спор с Рысьими Мехами.

— Косоглазый убил старика, — обратился Рысьи Меха ко всему кругу. — За смерть — смерть, за уход от племени — смерть, за непокорность — смерть. Племя не отступит от обычая. Но надо так, чтобы мир на будущие времена в медвежьей пещере не нарушался. Пусть тяжелая рука старейшин не угнетает молодых охотников и не препятствует им проявлять свою силу и смелость.

Коренастый рассмеялся.

— Ты давно перестал быть молодым охотником, Рысьи Меха. О ком же ты хлопочешь? О себе или о них?

— И о них, и о себе. Мы не старухи. Ноги у нас не перебиты дубинами, глаза не залиты бельмами. Не хотим мы из века в век сидеть возле медвежьей пещеры и глядеть на реку. Вот подросток спросил меня, куда бежит речная вода, а он еще не человек — котенок. Где-то по лесам, близко ли, далеко ли, проходят чужие племена…

— Радуйся тому, что далеко проходят! — крикнул в ответ насмешливый высокий старик.

Многие в кругу засмеялись. Рысьи Меха заметил, что смеются даже близкие ему, и замялся.

— Он ждет, что пришельцы с полудня отдадут ему дротики из неломкого дерева…

— Взял женщину из чужого племени и слушает ее рассказы о старине…

— Люди бобрового племени отдали одно, взяли другое, — уклончиво возразил Рысьи Меха.

— Отдали оружие, взяли смерть, — проворчал Насмешливый.

— Взяли дротики. Это было. Все знают об этом, — отбивался Рысьи Меха.

— Сколько живет наше племя, пришельцы убивали нас, мы убивали пришельцев. Наша мена за мену была смерть за смерть, — надсаживаясь от злобы, прокричал Коренастый.

— Расскажи, сколько бобров убили пришельцы?

— Этого никто не помнит, — опуская голову, ответил Рысьи Меха. — Давно это было… Наши молодые охотники не хотят больше спокойно спать у очагов…

— Отчего им не спать? За них не спят старики, пищи у племени достаточно…

Рысьи Меха говорил о молодых охотниках, а молодые охотники раньше старцев и зрелых мужей утомились туманностью и запальчивостью его речи. Один за другим отходили они к примолкшим плясунам. Опять задребезжали барабаны, зазвучали разнотонные деревянные пластинки, руки в лад ударяли по одеждам, песенный вздох пронесся по кругу, полилась брага в широкие глотки. Ритмическое, покачивание жрецов и приставших к ним охотников, медленно ускоряясь, переходило в пляс.

Мелькали в руках короткие ножи. Женщины собирались на площадку перед хижиною. Стража ждала знака, чтобы вести жертву к пещере.

Старцы угрожающе продолжали спор с Рысьими Мехами. Поддерживали его немногие. И число их все уменьшалось. Коренастый грозил ему рукою:

— Это брага говорит в тебе!

— Смотри, дух Косоглазого вселился в тебя.

— Косоглазый начал, ты кончаешь. Насмешливый старик раздвинул возбужденных сверстников и положил руку на плечо Рысьих Мехов.

— Много слов ты сказал, а я стар и плохо слышу Скажи коротко: чего тебе надо?

— Я скажу, — ответил Рысьи Меха. — Нехорошо, что ил заносит Мамонтовы бивни в пещере, открытой Косоглазым.

— Сухостоя в лесу много, и на твои меха огня хватит, — проворчал Коренастый.

— Скажу еще, — повторил Рысьи Меха. — Медведь в берлоге спит, а откроет глаза — глядит прочь от берлоги. Мы же и спим в берлоге и глядим в нее. Ходят по свету народы, что мы о них знаем? Довольно сидеть на месте. Населим удобные места. Соберем лучшую кость, меха и медвежьи зубы. Пошлем гонцов к теплым водам на полдень, к большим рекам на закат…

— И рассеем силу племени? — со злобной веселостью переспросил насмешливый старик.

Брага опьянила и старейшин. Против бессмысленно и весело пляшущих юношей завивался другой круг, тяжелый и страшный: желтая седина, космы рыже-седых бород, сильные плечи и рубцами от звериных когтей и рваных ран, маленькие под кустистыми бровями бесцветные глаза. Рысьи Меха старался стать так, чтобы этот угрожающий круг не сомкнулся за его спиною.

Охотники, на которых он рассчитывал, рассеялись. А оставшиеся верными отступили к выходу. Их было всего пять, но лица этих пяти придали силы Рысьим Мехам.

— Пошлем охотников, их перебьют поодиночке, — продолжал высокий старик таким голосом, как будто беседа бесконечно веселила его. — Ты уже разослал гонцов, не спросясь у племени. Куда ушел Лесной Кот? Где светловолосые? Не ты ли подучил Косоглазого?

Рысьи Меха освободил плечо от жесткой руки и спокойно сказал:

— Люди древних времен жили в одиночку, а мы живем племенем. Они бродили, а мы построили хижины. Ты знаешь не хуже меня, что говорят предания бобрового племени. Мена за мену, неломкое дерево за кость, цветные раковины за мех. Так было. Почему не быть еще раз? Ты понимаешь сам, ты не безмозглый Старый Крючок.

Рысьи Меха круто повернулся и вышел из старческого круга. Охранявшая выход горсточка друзей растаяла. Вместо пяти оставался один — огромного роста силач, с доверчивыми глазами, у очага — кроткий, как сосунок лани, а в бою — не знающий удержа. Рысьи Меха мало рассчитывал на его поддержку.

Медлить не следовало — последняя игра начиналась. По мере того как охотники утоляли брагою жажду, жажда их ножей увеличивалась. Пленника перебрасывали из рук в руки. И каждый раз на теле прибавлялось по маленькой кровоточащей ранке. Пройдя круг, пленник поневоле приближался к костру, и его тело вздрагивало от жестокого жара. Но его подхватывали запачканные кровью руки сидящих дальше, бросали к следующим, и, как челнок у водоската, он, то подымаясь вверх над кругом, то падая на землю, бессильно отплывал от древнего костра, чтобы пристать к нему вновь еще более обессиленным. Жар сменялся прохладой, но уколы не прекращались — становились чаще и глубже.

Конец жертвоприношения был близок. Старейший стоял у костра, и неистово пляшущим одноплеменникам казалось, что не он один стоит, а насторожилась в ожидании жертвы: под широкими совиными крыльями стая лакомых до крови зверей. Круг стал наконец единым, слитным, как воды ручьев по весне.

Женщины Косоглазого дождались мгновения, когда племя забыло о них. Сторожившие их родичи и доверенные старейшин вместе с другими охотниками капля за каплей точили кровь жертвы. Боясь упустить время, женщины кинулись к жилищу Косоглазого. Та, которую звали Охотничий Силок, сорвала с себя одежду. В нескольких шагах от нее на ярко залитой солнцем площадке ужо стояла на коленях самая младшая из женщин Косоглазого. Другие почти распростерлись на земле у ног Охотничьего Силка. Раздался негромкий запев, и Охотничий Силок и все, кто стоял и лежал за нею, боязливо оглянулись, не слышит ли кто-нибудь их голосов. Кругом не было ни души.

Запев стал громче. Точно ножи разрезали его первые ноты плача. Но ни бабочка, ни муравей, ни кузнечик, ни гусеница, ни муха — ничто живое не появлялось на тщательно разостланной и разглаженной на камнях одежде.

Гудение голосов возле медвежьей пещеры усилилось. Жалобный крик, еще крик и еще, и в ответ на него — нестройный торжествующий вопль множества пьяных голосов. Потом все стихло.

Женщины, напряженно сгибаясь над разложенной на земле одеждой, почти прикасались к ней нахмуренными бровями. Руки их шарили по краям одежды, в беспокойстве слегка приподымая ее. Охотничий Силок в ревнивой тревоге оглядывалась на зоркую и быструю, как ящерица, самую молодую.

— Шевелится что-нибудь у тебя, Утренняя Ящерица? — беззвучно, одними губами спросила Охотничий Силок. Совсем молодая мотнула головою. И вдруг в траве что-то шевельнулось. Это был кузнечик. Молодой страстно захотелось, чтобы этот кузнечик был именно он, Косоглазый. Застыла и Охотничий Силок. Подтолкнуть его? Испугать? Запрещено! И все-таки от страстного нетерпения она слегка пошевелила коленом. Кузнечик услышал шорох. Тельце его напряглось, он секунду помедлил, но услыхав под коленом повторное шуршание, изо всех сил прыгнул на середину потертой лоснящейся одежды. Случилось это несколько мгновений спустя после того, как оборвался торжествующий вопль племени, казнившего Того Другого.

Кузнечик был силен, упруг и дерзок, как юноша. Утренняя Ящерица увидала его выпуклые немигающие глаза, и ей показалось, что один глаз косит. Но она тут же подумала, что ошиблась. Глаза были одинаковые и глядели прямо перед собою, а цепкие ножки уже заводили веселую скрипучую музыку.

«Если косит, значит нет Косоглазого в живых, — вихрем неслись мысли в голове женщины. — Если не косит, это не Косоглазый, а Тот Другой. Нет, не косит», с уверенностью подумала она.

Она бережно завернула кузнечика в край одежды и, заглянув в темные с кровавыми от натуги прожилками глаза старшей, звонким, веселым голосом проговорила:

— Это не он. Это Тот Другой.

В ту же ночь кузнечик был похоронен в потайном месте, невдалеке от новых могил племени. В течение четырех лун Охотничий Силок приносила сюда пищу и питье. Другие женщины по вечерам взрывали землю вокруг могилы, чтобы наутро поглядеть, нет ли следов умершего, не ходил ли он ночью к становищу… Следов не было. Душа была довольна оказанным ей почетом. Душа Того Другого понимала, что оружие и утварь пришлось оставить дома: одноплеменники могли заметить их исчезновение и разыскать могилу. Но сеть для птиц, сплетенную из конского волоса, Охотничий Силок все-таки сунула под ближайший к могиле камень. Она славилась среди женщин племени умением плести из лыка и волоса силки, пояса и украшения.

X. По течению

Быстро текли мимо берега. Над головами вились, налетая стайками, белогрудые чайки. От их пронзительного крика, от мелькания берегов и от бездействия кружилась голова. С каждым часом сильнее томил голод.

Тяжелы были дни, но ночи казались еще тяжелее. Полоса дождей прошла, рано всходила и до рассвета провожала плывущих полная пронзительная луна. В прибрежных рощах перекликались филины. Выли и хохотали, как женщины, оплакивающие покойника, шакалы. Казалось, что никогда уже не зайдет эта страшная, бледная упорная луна и никогда не прекратится равномерное мелькание берегов.

Днем беглецы остерегались стоять или сидеть на плоту. Они протягивались на влажных бревнах, опирали головы на руки и глядели вдаль. Младшего из светловолосых по утрам бил озноб, в полдень он обливался потом и тяжело засыпал. Сны ему снились страшные, и всегда в них участвовал Косоглазый. Старший успокаивался под плеск бьющей о ствол воды. Только Крот копошился над чем-то, уходя подальше от светловолосых к противоположному концу плота. Воровато оглянувшись на светловолосых, Крот вынимал из-за пазухи какие-то предметы, перебирал их и опять прятал.

— Если ты взял с собой дары для духов, охраняющих дальние берега и воды, не прячь от нас, — сказал старший из светловолосых.

— Это не дары, — растерянно ответил Крот.

— Пища? — допытывался светловолосый.

Он быстро оперся ладонями и коленями о мокрое бревно и на четвереньках перебежал к противоположному концу плота. Младший тоже проснулся и, вяло склонив голову набок, прислушался.

— Если пища, почему не поделишься?

— И не пища, — сказал Крот, низко опуская голову. — Это я взял…

Светловолосый резким движением вынул у него из-за пазухи ожерелье из медвежьих зубов, тонко убранную рукоять из мамонтовой кости, резное изображение коня, задравшего прекрасную и злую голову с раздувающимися ноздрями, и несколько обломков Мамонтова бивня с едва намеченными очертаниями украшений.

— Взял у племени! — сказал старший из светловолосых, оступившись на скользком бревне. — Взял сам! — с выражением ужаса на обычно спокойном лице повторил он, обращаясь к младшему.

(примечание к рис.)

Взять самому — это смерть. За Косоглазого, за побег от племени, за похищение — трижды смерть. И хотя ни один из троих не думал о возвращении в медвежью пещеру, последний проступок, казалось, окончательно отрезал тонкую жилу, еще связывавшую их с племенем. Не только смерть, но и позор, позор там, дома. Не помогла и мысль о том, что здесь, на пустынной реке, не было ни Косоглазого, ни побега, ни позора, ни племени и вместо тройной смерти им угрожала одна обыкновенная, не торжественная гибель от голода дли от иноязычного племени.

И вдруг, Крот заговорил:

— Взял. Ты слышал, как Рысьи Меха рассказывал о чужих людях с дротиками из неломкого дерева. Они берут кость, дают дротики. Они там, — он махнул рукою, — куда мы плывем.

Речной разлив стал шире, течение замедлилось, плот неуклюже толкался о края мелей. Светловолосые стали совещаться, как управиться с плотом, чтобы его не занесло в непроходимые речные тупики и протоки.

Отозвался с дальнего конца и Крот. Он сказал, что нужны шесты, чтобы отталкиваться в неудобных местах. Он поплывет к берегу, где за широким поясом песков синел лес. Пройдя наперерез по берегу, он скоро нагонит их и поможет протолкнуться, если плот занесет в непроходимое место.

Светловолосые отворачивались от него. На его предложение они не ответили. Можно было понять, что они согласны, чтобы он выполнил предложенное, но сами просить о помощи не хотят. По торопливости, с какою Крот кинулся в воду, они поняли, что он не возвратится.

К концу дня голод и тяга к суше согнали в воду и светловолосых юношей. Глубоко уходя ногами в мягкое дно, подвели они плот к берегу. Отрадно было растянуться на горячем песке среди редкой осоки. Вода, плот, пустынные берега внушали светловолосым отвращение. Воспоминания о событиях в становище выцветали, только чувство опасности оставалось по-прежнему сильным.

Подкрепив силы улитками и мелкими стрекозами, младший остался стеречь плот. Старший прокрался по лозам к высокому холму. С высоты его Открылись лежавшие на юго-запад низкие берега реки, окаймленные песками. Вдоль берега, то скрываясь в лозах, то чернея на лысых гребнях холмов, маячила человеческая фигура с длинным темным шестом на плече. Крот не вынес одиночества. Он жался к берегу реки в ожидании плота.

Ночь, день и еще ночь отдыхали светловолосые на берегу. Старший подкрался к селезню, перекусил ему горло и напился теплой крови. Младший с каждым днем слабел от лихорадки. Потом они поплыли дальше. Когда плот натыкался на мель, старший прыгал в воду и толкал его плечом к быстрине.

Берега становились все ниже, река шире. Расширяясь, она разбивалась на рукава. В воздухе повеяло свежим тревожным горьковатым запахом моря. Луга и равнины откатывались от берегов невиданным простором. Птицы тучами носились в воздухе.

(примечание к рис.)

На одном из песчаных перекатов к беглецам подплыл Крот. Молча ушел он с плота, молча же возвратился. Он протянул найденный у берега шест старшему из светловолосых, выражая этим свою покорность. Светловолосый принял шест. Становище было далеко, их было мало, река смыла преступление с нарушителя обычаев племени.

— Где твои люди с дротиками из неломкого дерева? — насмешливо спросил старший.

— Довольно плыть, — очень серьезно сказал Крот. — Здесь много птицы. Можно жить.

Младший из светловолосых очнулся от забытья. Смертельно тоскующими глазами оглянулся он на брата и тоже попросил:

— Довольно плыть.

Старший всматривался в берега. Что-то неуловимое обеспокоило его.

Надо было решать за всех. А как мог он решать?

И вдруг его зоркие глаза отметили на косе силуэты таких же двуногих существ, как он. От далекого берега отделился узкий продолговатый предмет и поплыл не вдоль течения, а поперек реки.

В первое мгновение беглецы остолбенели. Потом старший схватил Крота за грудь — в том месте, где были спрятаны похищенные сокровища:

— Отдай им, отдай… отдай лучше сам…

В следующее мгновение всем троим разом пришла в голову мысль, что перед ними не чужое племя, а сородичи, хотя и ландшафт был чужой и плыли они по реке долго и все вперед.

Ими овладел звериный страх: те были на суше, а их несла вода, и не было у них возможности ни бежать, ни скрыться за камни, ни взяться за оружие.

Число людей на косе быстро увеличивалось. Поперек реки плыл уже не один челнок, а вереница их. В руках у чужих людей были тонкие, прямые, хорошо заостренные дротики. Копья отличались длиною. Прикрывавшие их сильные тела шкуры были цвет к цвету сшиты жилами и украшены узором. Чужие люди были выше, нервнее, стройнее людей отчей пещеры. Пещерные люди схватили своими быстрыми охотничьими глазами эту разницу, и страх их стал от этого еще бесповоротнее, еще безнадежнее.

(примечание к рис.)

Когда плот ударился о берег, чужие люди угрожающе подняли оружие. Этот жест пробудил от оцепенения старшего из светловолосых. Он скользнул взглядом по обескровленному лицу брата. Без надежды на победу, по привычке воинственных юношеских игр, схватился он за тяжелый шест и ответил угрозою на угрозу. В то же мгновение легкий дротик врезался в то место, где шея переходит в грудь. Светловолосый молча опрокинулся в воду.

Его подтягивало под плот, он уже не шевелился. Крот перехватил падающий шест и кинул его в противников. Шест был слишком тяжел и упал ниже, чем он рассчитывал, ударив двоих из нападавших по ногам. Вскрикнули ли они, упали ли, Крот уже не видел.

Младший из светловолосых был так слаб, что люди чужого племени не тронули его. Болезнь и бред внушали суеверный страх чужеземцам, так же как и людям пещерного племени. Больного перенесли на берег. Плот втянули на отмель. Когда победители срывали с Крота одежду, под бревна плота упало ожерелье из медвежьих зубов, за ним обломки Мамонтова бивня и Изображение лошадиной головы с раздувающимися ноздрями. Легкий нагой юноша кинулся за ними в воду, двое взрослых помогли ему отвести в сторону плот, внимательные руки подняли со дна невольные дары пещерного становища, внимательные глаза предводителя оценили их высокое мастерство.

Тела убитых уплывали по течению.

XI. Чужой язык

Светловолосый понемногу привыкал к нравам чуждого племени. Болезнь спасла его от смерти, болезнь же облегчила переход к новой жизни. Бред давно прошел. Светловолосый считал, что душа его возвратилась в тело после мучительных скитаний по иным мирам, но по-прежнему дни и ночи лежал, не отзываясь ни на голоса, ни на толчки.

Время от времени над больным наклонялись черноволосые, длиннобородые люди. Раза два у него перед глазами мелькнули украденные Кротом драгоценные предметы — ожерелье из медвежьих зубов, лошадиная голова и обломок кости с неясным, едва намеченным рукою резчика рисунком. Бороды приближались и удалялись. Блестящие глаза недоброжелательно следили за движениями Светловолосого — за его дыханием, за вздрагиванием век, за легкой дрожью ослабевших ног. Чужой — значит враг, так чувствовали и иноплеменники и Светловолосый. Проще всего — убить, а остался жить — пусть ходит и ест, как все, пусть не притворяется полумертвым, точно испуганное насекомое.

Как ни чужд был Светловолосому язык иноплеменников, звук отдельных слов запечатлелся в его памяти. Слова эти по мере повторения закреплялись, приобретали определенный смысл. Иногда он повторял их про себя, даже не удивляясь тому, что такими несхожими звуками обозначаются одни и те же предметы.

— Спроси, — говорили иноплеменники друг другу.

— Глядит, звереныш, — сердито ловили они украдчивый взгляд пленника.

Толчок ногою, еще толчок. От страха усиливалась слабость, слабость помогала притворству. Его оставляли на время в покое, но по отдельным словам, до голосам, по трудно уловимым изменениям лиц он чувствовал, что настроения иноплеменников сменяются, как непогода и ведро раннею весною.

— Он — разведчик, он передовой племени лесных людей. За ним по пятам придет все племя.

— Наберется сил и убежит ночью. Надо его убить.

— Нам, людям больших рек, не нужны лесные люди. Он слаб. И к тому же нем и глух к нашей речи. Убить.

Светловолосый открыл глаза.

Это означало: не нем и не глух.

Ему стянули ремнем руки и поволокли дальше от берега, на середину широко раскинувшегося стана. На четвертый день снова развязали, кинули ему пищу, и видно было, что злоба против него поулеглась. Когда всем стало ясно, что он на самом деле еще очень слаб и вовсе не притворяется, ему дали испить меду, смешанного с настоем горьких трав. Такого напитка не готовили жители родной пещеры. И снова мелькнули в руках иноплеменников похищенные у медвежьего племени предметы.

Бородатые не расставались с ними, и Светловолосому стало ясно, что жизнь его как-то связана с этими предметами.

Притворяться дольше не стоило. Его стали сытно кормить. Никто не отгонял его от огня.

И вдруг снова все изменилось. Был вечерний час, костры разгорались, журавли трубили в лугах, человеческие двойники — тени — стали длинными и изменчивыми. Люди темноволосого племени шумно делили между собою улов. Крупная рыбина, сверкнув красноватою чешуею, упала на траву возле Светловолосого. Юноша поднял ее и несмело протянул ближайшему из стоявших у костра мужчин. И вдруг раздался низкий, как ворчанье медведя, крик:

— Рыбу ему дают! Рыбу — лесному человеку!

Казалось, от этого злого крика ярость овладела племенем. И мужчины и женщины неистовыми голосами утверждали то, о чем за секунду до этого никто не думал: будто Светловолосый и его убитые спутники приплыли не от верховьев реки, а от устья, чтобы отбить похищенную племенем в приморье женщину. Все знали, что плот принесло сверху, с восхода, а девушку взяли на закате, там, где почти необитаемые, уходящие на полночь леса спускаются к приморским пескам. Но в данную минуту никто не интересовался тем, как это произошло на самом деле.

Племя вспыхнуло яростью, точно сухая степь огнем. У пленницы были светлые волосы, у пленника тоже. Отчего бы им не быть детьми одного племени?

Светловолосый уже раньше заметил, что мужчины чужого племени легче, чем его родичи, приходят в бешенство, но столь же легко успокаиваются. Толпа бросилась за пленницей. Привели высокую, юную, тяжелую, как буйволица, девушку, с глубокими рубцами на щеке и на плече — рубцы эти не хуже искусного ожерелья украшали ее.

Руки иноплеменников протянулись вперед: все указывали на волосы пленников. Женщина и юноша выделялись светлым пятном среди темноволосой толпы.

Пленники с испуганным недоуменьем взглянули друг на друга. У нее были почти белые с рыжим отсветом волосы. В своем племени Светловолосый видел волосы таких оттенков только у древних старцев. Сам он был гораздо темнее пленницы, тоньше ее в кости, ниже ростом. Такие сильные и высокие женщины не рождались в медвежьей пещере.

— Говори! Говори! — требовали люди чужого племени от пленницы, толкая ее вперед я дергая за волосы.

Она поняла, что и он — пленник, что ему, как и ей, угрожает опасность, и о чем-то быстро, серьезно и негромко заговорила на родном языке. Ее речь показалась Светловолосому еще более чуждой, чем полуусвоенная речь половившего обоих племени. Но девушка понравилась ему. У нее были белые, под корою грязи и ссадин, ноги. Несмиренное буйство и силу угадывал он по движениям этих ног, по глазам, по завиткам волос, по тому, как она упрямо отталкивалась от тащивших ее людей. Он и она были товарищами по судьбе, как два отбившихся от стада буйвола. Несхожие между собою, они оба еще резче отличались от неистовствующих вокруг мужчин и женщин. Юн не мог ей ответить, но она поняла, что в его молчании было дружелюбие.

Метала тяжелые слова пленница, молчал Светловолосый, зорко следило за обоими притихшее племя. И вдруг все снова закричали, затопали, замахали руками, засмеялись.

— Чужие! Чужие! — понял Светловолосый смысл этого крика. Пленницу увели. Светловолосого вытолкнули из круга. Он стал следить за тем, в какую часть стана ведут пленницу, чтобы разыскать ее позже, но грозный окрик заставил его оглянуться. На плечи опустились темные, сильные, в буграх жил руки, у самого лица его тускло зажелтели древней желтизной изображенье коня и ожерелье. Светловолосый понял, что на этот раз придется отвечать. Он повторил несмело — впервые в жизни своей и в жизни своего племени — на языке обступивших его чужих людей:

— Говори, — и в знак покорности слегка пригнулся, опустив руки ладонями к земле.

Когда надо было отвечать «да», он еще ниже опускал руки; когда надо было отвечать «нет», он с подчеркнутым недоумением и страхом глядел в глаза допрашивающих. Иногда он решался произносить отдельные слова на языке чужого племени, и когда он это делал, все племя волновалось непонятным для себя, но глубоким и не злобным волнением. Слово — точно капля крови, упавшая из жил племени в открытую жилу чужака. Одна только капля, и он уже как-будто не чужой — камень, принесенный из далеких стран и положенный среди издревле задымленных камней очага.

— Это принадлежит людям твоего племени? — Да.

— Такого много у твоего племени?

— Много.

— Люди твоего племени сами режут это из кости?

— Сами.

— Или, может быть, добывают это у других племен?

(примечание к рис.)

— Нет, сами.

— И костью для резьбы владеют люди твоего племени?

— Да, владеют.

— Много этой желтой кости вокруг жилищ твоего племени?

— Да, много-много…

— А это есть у твоего племени?

— Нет.

Перед глазами пленника оказались предметы из янтаря, одни белые, как молоко, другие желтые — желтее мамонтовой кости и прозрачнее меда. Видно было, что и янтарь у племени не свой, а перешел издалека из рук в руки. И тут только понял пленник, что чужое племя любит украшаться, а своих украшений у него нет. Цвет к цвету подобраны меха на одеждах. Жилы прошиты узором. Цветные раковины — «от теплых вод», вспомнил он рассказы Рысьих Мехов — поблескивали на одежде. У иных зрелых охотников на оружии и на одежде были отметины знакомых ему цветов, нанесенные растительными красками. У других мелкие янтаринки дрожали возле шеи. Женщины с веселой жадностью трогали руками ценные предметы. И путаные мелкие узоры были насечены на древках копий и даже по краю челнов.

Кровная верность медвежьему племени подсказала Светловолосому, что значит этот допрос. Река — путь к пещере. Светловолосый — живой свидетель доступности этого пути. Иноплеменники смелее, быстрее, подвижнее людей отчего племени. На охоту или на рыбную ловлю они редко уходят в одиночку, все делают сообща, с веселым криком, как птицы, прилетающие с зимовья. Это опасно. Прольется кровь, погибнут и старики и сверстники, погаснет без пищи вечный огонь отчей пещеры…

Волнуясь, по-детски торопливо, пытался он рассказать внимательно слушавшим его чужакам, что им лучше не итти к породившей его пещере, что по пути их стережет медведь, величиною — он поднял руку неопределенно вверх, что злая рысь прячется под рекою, что холодные ветры будут дуть им в глаза, что драгоценной кости гораздо больше в других местах, что такой же юноша, как он, косоглазый удачник, нашел груды этой кости в никем не охраняемой пещере… — пытался рассказать и не мог. От напряжения глаза его слезились, и пот обильно проступал на теле; не только на чужом языке, но и на родном не стало бы у него слов для такого рассказа. Он знал про все это, видел это, внушал мычанием, взмахом руки, сверканием глаз; в каждом его движении, обращенном к стоящим вокруг воинам и охотникам, была просьба: «не иди», «не иди», «не иди». Но люди чужого племени по-своему перетолковывали это волнение. Для них оно означало, что путь к мамонтовой кости не труден, силы лесного племени не велики, добыча бесспорна.

С этого дня Светловолосый, казалось, перестал считаться чужим среди людей, населявших берег большой реки. Его никто не стерег, ему отделяли равную с другими долю добычи. И никому не было дела до того, что он чахнет от тяжелой тоски, той тоски, какою болеют молодые животные, слишком рано ушедшие из отчего логова и обреченные добывать пищу неокрепшими еще зубами.

XII. Взятая у моря

Волка в продолжение всей его жизни зовут волком, журавля в продолжение всей его жизни зовут журавлем. И только человек на веку своем несколько раз меняет имя. Когда он родится, ему дают имя в зависимости от того, что случилось замечательного в день его рождения. Когда подросток обнаруживает первые свои свойства, его величают по-новому. В день совершеннолетия он отбрасывает это прозвище, как детскую одежду, и отныне на всю жизнь получает настоящее свое имя. Только теряющим силы нелюбимым охотникам подростки еще раз дают не слишком почтительные старческие клички. Про них знает все племя, но их никогда не произносят вслух на собраниях старейшин.

Светловолосый не потерял своего имени среди чужого племени. Пленницу же никто не называл иначе, как Взятая У Моря. Прозвище это изо дня в день напоминало ей о неволе. И когда пленники сблизились, Взятая У Моря попросила Светловолосого:

— Не называй меня так. Я скажу тебе имя, которым называли меня у очага.

Светловолосому была противна ее просьба. Еще один чужой язык! Еще об одном чужом племени напоминанье!

— Мы оба выучились чужому языку, — жестко сказал он. — Другого языка у нас с тобою нет. Зачем мне знать, как тебя называли?

Взятая У Моря смирилась. Но в другой раз попросила снова:

— Назови меня, как ты хочешь. Я буду отзываться на имя, которое ты мне дашь.

Эта просьба была приятна Светловолосому. Он ответил: — Я придумаю тебе имя.

Часто большие группы жителей речного становища снимались с места и уплывали вниз по реке. Иные челны добирались до моря и привозили оттуда крупную мясистую рыбу. В отличие от обычаев медвежьего племени здешние охотники брали с собою женщин. Женщины исправляли поврежденные сети, ставили силки для болотной птицы и гребли наравне с мужчинами. Только гарпуном и копьем не владели они, хотя подчас казалось, что и кровавая охота под стать их силе и зоркости.

Светловолосому не нравилось участие женщин в рыбной охоте. Он выбирал челны, где женщин поменьше, и строго запретил Взятой У Моря садиться в один челн с ним.

— Ты не нужна мне на охоте, ты нужна у очага! — сердито, как зрелые охотники на непокорных женщин, кричал он, когда она упорствовала.

Люди чужого племени смеялись над ним и подзадоривали ее к неповиновению. Но Взятая У Моря не смела ослушаться.

Случилось раз, что Светловолосый попал в челн, обильно снабженный оружием и пищею. Лучшие луки взяли с собою охотники, правившие этим челном, обильный запас камней для пращей и лишние шкуры.

— Возьми меня с собою, — попросила светловолосая женщина, увидав челн, в котором очутился Светловолосый.

Светловолосый неодобрительно отвернулся от нее.

— Возьми! Этот челн выплывет в море. Там — мое племя.

Сказала — и сейчас же доняла, что этого не следовало говорить. Светловолосый поднял со дна челна круглый камень и заложил его в пращу. Его подвижные брови сжались, губы сердито выпятились вперед. Таким темным ни разу не видели его люди чужого племени.

— Уходи! — закричали они ей, желая предотвратить ссору. Столкнули челн в воду, провели через мель и уплыли.

(примечание к рис.)

Взятая У Моря понуро отошла к другим челнам. Место ей нашлось только в последнем, который уходил к ближайшим, видным из становища заливам. Никто не проявлял подозрительности к ней, но все помнили, что она насильно взята от разоренного очага, и при виде ее в глазах мужчин, женщин и детей загорался потаенный охотничий огонек, загасить который могли только годы. Они ели и спали рядом с рею, когда она управлялась с челном, хвалили ее силу и ловкость, но одно движение к воле — и она вновь стала бы дичью, а они — хищными зверями, и не сдобровать бы ей в этой охотничьей игре. Взятая У Моря перегнулась через борт и зорко следила за передовыми. Светловолосого обидчика не было видно. От недалекого уже моря тянуло солью и водорослями, беловолосая женщина беспокойно ворочалась на своем месте, заглушая никчемную тоску. Вдруг веселый говорок прошелся по челну. Впереди случилось что-то забавное.

— Плывет к берегу, — сказал сидящий на носу охотник.

— Кто?

— Светловолосый чужак. Она вскочила, резко качнув челн. Ближайший из рыболовов бросил ее на дно. Тяжело нагруженный челн зачерпнул воду.

— Не берут чужих к морю, — пояснил рыболов. Светловолосый доплыл до берега. Оружие его осталось в челне. Челны проплывали мимо один за другим, не привлекая его внимания. Какое ему дело, доплывут ли они до моря, возвратятся ли с добычей! Чужой так и оставался чужим.

Последний челн разрезал быстрину. Взятая У Моря подала знак гребцам. Они отклонились к противоположному борту. Она прыгнула в воду, едва шевеля руками, отдалась течению и, когда вода проносила ее возле Светловолосого, нащупала ногами песчаное дно. В воде ей было так же привольно, как на берегу. Светловолосый с усмешкой следил за ее движениями.

— Не уплыла, рыба. И тебя сбросили?

— Я сама поплыла за тобою.

Светловолосый пожаловался, что голоден. Женщина указала на становище. Он тоскливо отвернулся от него, став лицом к морю. Соленый ветер шевелил ее волосы, он угрюмо заметил, как она наслаждается этим ветром, и стал искать глазами холмистые леса вверх по течению реки. Их не было видно.

— Видишь, пчелы летают, — сказала Взятая У Моря. — Улей близко.

Взятая У Моря собрала кучу сухого тростника и ивовых веток. Светловолосый высек огонь. Они положили на костер две палки потолще, обожгли их концы и отправились вслед за пчелами, уносившими к гнезду цветочную ношу. Земляные пчелы гнездились в глубокой впадине с подветренной стороны холма. Они выкурили пчел и вынули соты. Светловолосый стал жадно насыщаться медом, давя пальцами уцелевших пчел. Взятая У Моря смахнула их веткой.

— Теперь я знаю, какое тебе имя дать, — сказал Светловолосый, насытившись. — Я назову тебя: Дающая Мед.

— Ты положил камень в пращу на меня.

— Ты хотела уйти к своему племени.

— Отчего ты не берешь меня на охоту, как чужие берут своих женщин?

— Ты не девушка. Только девушки медвежьей пещеры ходят на охоту с молодыми мужчинами.

— Женщина в беде надежнее, чем девушка.

— Нет, — уверенно возразил он. — От левой руки женщины слабеет правая рука мужчины, и глаз его теряет меткость.

Они ушли в глубь степи. Серебристую отаву сменили сочные луга. Слева маячило становище. Взятая У Моря, забыв о печалях, становилась с каждым шагом говорливее. Светловолосый насупил густые на широких надбровных дугах брови. Ему захотелось оборвать ее веселость, как обрывают нависшую на пути зеленую ветку.

— Расскажи: много было убитых, когда они разорили становище твоего племени? — спросил он.

— Им нечего было разорять. Мало людей, много болот и мох кругом, белый, как волосы. Вот мое становище.

— Они разорили прошлой весною твое становище, — злобно сказал Светловолосый, — а мое разорят будущею весною.

Он лег, уткнувшись лицом в траву. Взятая У Моря села рядом. Ей захотелось коснуться его волос. — Я — как буйволенок, отбившийся от стада. Он ищет мать, а охотники по его следам находят стадо.

XIII. Отщепенцы

Задолго до вылета молодого роя беспокойным и торжественным гудом гудит налитое до краев медом дупло. Пчелы не умолкают и по ночам. С каждым часом гуще и громче становится гудение. И вдруг над тесным старым жильем живою сеткою завьется шальной рой и унесется вдоль опушки в поисках необжитого дупла. Старики отчей пещеры не понимали, что для племени пришло время роения. Сухими своими телами пытались они загородить выходы к воле.

Такого беспокойного времени не помнил никто из стариков. Скрылся Косоглазый. Заплатил жизнью за его грехи Тот Другой. Ушли Светловолосые, за ними — Крот, Лесной Кот и Рысьи Меха. Рысьи Меха увел с собою подростка. Племя походило на разбитый громом дуб, из ободранного ствола которого течет сок, а обожженные ветви торчат среди пожелтевшей сухой листвы.

Старейшины пытались собрать около себя наиболее надежных мужчин племени. Но и наиболее надежные заговаривали о том, что тесно стало племени жить на старом месте и что нужна кость для оружия и просторные леса с непуганной дичью. Ночи напролет просиживали старики в глубоком молчании. В прежнее время их решения всплывали сами собою из темного омута преданий, личного опыта и расчета. Сейчас этот омут высох, как высыхает летом весенняя топь. Утомясь бесплодными усилиями удержать на месте время, старики отдавались маленьким суетливым делам.

Порою они расходились по углам, закрывали глаза и ждали, какие посетят их сновидения. Самые древние постились и проводили ночи в пустынных местах, вдалеке от становища. Там ждали они вещих снов, из глубины сознания идущих, или случайностью подсказанных решений. Но злая сила преградила путь вещим снам. Снился им Косоглазый, умолял о помощи испуганный Стары Крючок. Видели они друг друга — не во сне, а наяву — бессильными перед сонными напастями. Древний покровитель — медведь — не приходил к ним ни с ободрением, ни с советом.

Хуже всех были ждавшие совершеннолетия юноши и девушки. Казалось, им передалось беспокойство стариков. Они стайками ходили по становищу, избегая людных мест.

Из уст в уста передавались невероятные рассказы о судьбе Косоглазого и светловолосых беглецов. Никто не верил, что они ушли далеко от становища. Их видели то среди бела дня, то на рассвете. Считалось, что они бродят вместе и вот-вот позовут племя за собою. Косоглазый являлся то в своем собственном облике, то в виде волка оборотнем шнырял у самой пещеры. Все племя разом заговорило о том, что беглецы задумали раньше всего увести с собою своих женщин. Лишь Тот Другой был забыт.

Лихорадочное оживление овладело женщинами. Кого позовут за собою? Где ждать — у реки ли, у древних ли могил? Или от самого очага поманит, разбудив ночью, осторожная рука?

Готовились уйти близкие и чужие. Шли споры. Девушки-подростки гадали.

— Он меня возьмет — я лучше Охотничьего Силка умею плести тетивы.

(примечание к рис.)

Те, что были удачливы на охотах и не уступали юношам в быстроте бега, торопили близких:

— Утренняя Ящерица, Охотничий Силок и ты, Поясок Светловолосого, — так прозвали ее за то, что неотступно ходила за светловолосым, даже когда он прогонял ее к старшим женщинам, — нечего вам ждать, идите на холм и слушайте.

У старейшин были повсюду глаза и уши. Они призывали по одному охотников-тяжелодумов, охотников-завистников, охотников с несчастливою рукою и совещались с ними.

Преданные старейшинам люди по-прежнему днем и ночью стерегли тропы вокруг селения. Засады были рассыпаны повсюду. Рыбная охота была временно оставлена. Питание племени ухудшилось. Близилась осень. Тяжелые сны проносились уже не над одними старцами, а над всем становищем. А ведь сон — это то же, что явь. Две души неизменно живут в человеке: одна ходит за ним тенью днем, а ночью покидает спящее тело, другая же стережет его неотступно вплоть до того дня, когда дыханье его смешивается с дыханьем мира — ветром.

Привели к старейшинам двух девушек. Как перепелки, крались они вдоль лесной опушки и звали светловолосых.

— Где женщины косоглазого? — насторожились старики. — Где женщина Рысьих Мехов?

Женщину Рысьих Мехов с грудными еще — хотя им шла третья осень — близнецами-дочерьми старики взяли в отчую пещеру. Ей было сказано, что она не увидит пищи до тех пор, пока не откроет, в каком направлении ушел самый опасный из отщепенцев.

— Не знаю, — ответила она.

— Не хитри, Старая Рысь! — крикнул Коренастый.

— Он никому не открывает своих мыслей. Не знаю, — тупо твердила она, и только зеленовато-серые глаза светились смехом, упорством и ненавистью. Рысьи Меха выбрал ее среди дочерей бобрового племени, не разлучался с нею и во время походов, не боясь, как боялись другие, что близость женщины ослабит его охотничью силу, делил о нею сердца убитых животных, как делят их с другом или ближайшим помощником по опасной ловитве.

— Ты знаешь… Ты ему не такая женщина, как женщины других охотников, — твердо сказал старик. — Все твои дети от него.

— Догони, спроси его.

Пойманных на лесной опушке девушек старые женщины погнали за пределы становища и ударами прутьев заставили долго и протяжно звать: «Если светловолосые близко, говорили старцы, они примчатся на зов, как молодые кони».

Ко дню новолуния старики приказали связать лыком несколько очищенных от ветвей стволов. Плот провели вдоль всего становища, останавливаясь у ближайших к реке жилищ. Старцы, их близкие, женщины и дети после неистовых плясок криками выгоняли из селения нечисть. Когда духи тревоги и разлада были изгнаны, надежнейшие из охотников стали на страже у очагов. Старцы пошли к следующим жилищам, тщательно осмотрели могильники, заглянули в каждую впадину древних камней, и остальные жители становища шумными ватагами погнали нечисть к плоту. Потом плот оттолкнули от берега и долго еще бросали ему вслед камни, палки и бранные слова, внимательно следя за тем, чтобы его не прибило к берегу.

Однако изгнание нечистых духов не принесло ожидаемой пользы. На рассвете в отчую пещеру пришли взволнованные охотники. Плот остановился на песчаной косе пониже селения. Хотя и очень густ был утренний туман, но они отчетливо видели, как Косоглазый вместе со спутниками своими — и было их не мало! — гуськом пробирались среди Камышевых зарослей.

— К становищу?

— К становищу.

— Где они?

— Скрылись. Туман их скрыл.

— Рысьи Меха был с ними?

— Нет, его мы не видели.

— Опасен один Рысьи Меха, — толковали между собою старики. — Косоглазый — глупый, шальной юнец. Светловолосые слепо идут, за ним, стадо за вожаком. Рысьи Меха ушел прямо на полдень, к большим водам, ищет племена, которым нужно то, что есть у нас. Ради мены и мести приведет он к отчей пещере чужое племя. А племя это, не отдав своего, прольет нашу кровь, отберет оружие и украшения, увидеть женщин. Рысьи Меха — враг племени. Он не должен жить.

В глубочайшей тайне — не от одних людей, но и от зверей, птиц и ветров — снаряжен был немноголюдный отряд. В назначенную для выступления ночь участники отряда, подобно другим жителям становища, улеглись на покой. И лишь когда небо едва засерело на востоке и когда влажная от предосенних рос листва застыла в холодном безветрии, они выскользнули из хижин и собрались на гребне пещерной горы, в том месте, где пролетающие на юг птицы прочертили воздушный путь на полдень.

Старики поджидали уходящих. Здесь был и Коренастый Как Дуб, с его скудным и упорным умом; и высокий насмешливый старик, который ходил плавно, точно гусь по воде; и косматый Водяник, товарищ Старого Крючка по рыбной охоте, знавший окружные реки и озера лучше, чем собственную землянку; и свирепый низенький Барсук на вывернутых ногах, о котором шла молва, что он зачат женщиной от зверя.

Старики не однажды рассказывали уходящим — каждый про то, что он шал лучше других: об озерах на пути, о горной цепи, закрытой белым мехом снегов, о непроходимой стране, дальше которой даже в минувшие времена не ступала нога людей отчей пещеры. Теперь же, напутствуя, они говорили о другом.

— Рысьи Меха не должен жить. Но тот, кто увидит, как он закрыл глаза, забудет об этом и, возвратясь к племени, ни одним словом не выдаст, что знает. — Мимо озера вверх, к истокам горных речек, а там уже один узкий и прямой путь через ущелья на полдень. Настичь Рысьи Меха надо прежде, чем он минует большое озеро.

Когда над лесом обозначился край восходящего солнца, посланных уже не было видно. Водяник и высокий Насмешник, не спеша, обходили становище. Им казалось, что молодой рой разбит, у него не стало сил для взлета. Преданные старцам, зрелые, крепкие мужчины стерегли тропы, и тут же юноши с запавшими от утомления злыми глазами стерегли этих сторожей и поджидали тех, от кого их хотели уберечь. Вялая от бремени женщина в космах сбитых волос опустила в ручей жаркие ноги и медленно забирала воду раскрытой ладонью, прижимая затем ладонь к воспаленным глазам.

— Не спят, — сказал Водяник, — раньше спали крепче.

Заря была богата золотом, росами, птичьим гамом и бунтующей кровью, но прежние зори казались старцам богаче. Туман ровной серой стеною заслонял противоположный берег. Река внизу казалась черной, гребень туманной стены светился розоватым блеском. Там, вдали, за рекой, за туманом, за блеском, была проклятая пещера, открытая Косоглазым. Она была. О ней помнили все. А ее-то и нужно было выжечь из памяти людей отчего племени.

XIV. Бездорожье

Люди, посланные в погоню за Рысьими Мехами, приблизились после полумесяца напряженной ходьбы к пологим предгорьям. Взойдя на холм, они увидели вдали зеленое озеро, протянувшееся на узком, протертом ледниками каменном ложе. Из озера вытекала широкая река. Шумные горные потоки вливались в нее. Часть охотников поспешила к озеру, часть же стала осматривать речные берега.

Здесь все было не так, как на родине. На полдень, на закат и на восход громоздились горы. Издали они были похожи на облака. Вблизи было ясно, что это целые миры лесов, степей, скал, снегов, вод и туманов, скомканных и приподнятых над землею чьими-то невообразимо-могучими руками. Вода и в озере и в реке была очень зелена, очень холодна и очень прозрачна. Воздух, особенно по утрам, вкусен и резок. Запахи животных и растений носились в этом воздухе, точно терпкий дым близкого костра. Шорох крыльев пролетающих птиц и лай лисиц раздавались так громко, что охотники тревожно вздрагивали. Людям медвежьего племени показалось, что в этой стране слух их стал особенно тонок, зрение заострилось, ноги легче перескакивали с камня на камень, руки веселее сжимали оружие. В полудне ходьбы от озера стремительная река вдруг ушла в землю. На поверхности не оставалось никаких признаков ее — ни пересохшего русла, ни дюн. Сердца сжались от дурных предчувствий. Охотники, сгибаясь чуть не до земли, быстро побежали вперед.

— Ты помнишь? — крикнул один из них на ходу.

Помнили все: о реке, уходящей под землю, рассказывал Косоглазый. Ясно было, что это не тот край и не та река, но сходство казалось дурным предзнаменованием. Косоглазый знал больше, чем другие люди. Он — не просто человек, он больше человека. Оттого так неважно, жив он или умер. Он не отступает от племени, и никак не понять, что несет ему — худо или добро. Вернее — худо. Все непонятное — к худу.

(примечание к рис.)

Снега торжественно сияли над вершинами. Наступила холодная ночь. И тогда еще одна злая примета отогнала сон. Солнце уже зашло, алые лучи его угасли, легко ломаясь о ребра горных массивов, сине-серый пепел вечера упал на землю, птицы и звери предались покою — и вдруг снова вишневым почти, мягким и тихим блеском засветились снега вершин. Охотники вскочили с только что нагретой телами земли. Все теплее светились снега этими тихими улыбками гигантов. Потом погасли. Пепел ночи стал синее, просыпались звезды; шумно и равномерно, несмотря на безветрие, заплескалось озеро в каменных берегах.

Наутро оказалось, что белая гора по ту сторону озера светлела раньше других. Старцы, напутствуя, говорили охотникам об этой горе, хотя знали они ее только по преданиям. Итти надо было так, чтобы она оставалась по правую руку. Белый профиль ее напоминал лицо спящего человека. Зыбкое отражение белой горы, с ее резкими, мертвыми и вечными человеческими очертаниями, преследовало по пятам шедших у самой воды странников.

— Белая гора скрывается за другими горами, — в страхе перед неведомым говорили охотники.

Уже и озеро ушло в сторону — его сжимали остроконечные пики. Кончились луга и рощи левого берега. Два острых снеговых зуба врезались в синеву на полдень от озера. «Зубы полдня» — прозвали их охотники.

— На погибель послали нас отцы племени.

— Сказано: мимо белой горы вдоль озера пролегает путь к теплым большим водам.

(примечание к рис.)

— Никто из тех, кого знаем мы и кого помнят древнейшие из племени, не ходил этим путем. Как же нам итти?

— Воды рек все холоднее…

— Откуда здесь, среди льдов, быть теплым водам!

— Все на полдень и на полдень, — говорили старейшины.

— Ошиблись предания. Не теплые воды, а вечная смерть — зима ожидает нас в этом краю.

Жалким лоскутком обрывалось озеро среди хаоса серых отвесов. Потоки гремели все настойчивее и грознее. Ухнул в стороне обвал. Орлиное зрение охотников отметило грозное движение лавины, прыжки камней с уступа на уступ, подсеченные под корень лавиною леса, глухое успокоение обвала в поперечных ущельях.

Отсчитывая по три дня, по трижды три дня, по трижды трижды три дня, люди медвежьей пещеры сбились со счета. Отряд отступил от ледников и, возвратясь к более широкой части озера, стал подниматься в том месте цепи, где горы казались пониже. Дубовые рощи сменились угрюмым еловым лесом. На ходу били серн. Раз загнали в ущелье свинью с полувзрослыми поросятами. Устроили пир. Ели, спали, расправляли утомленные ноги, наслаждались праздностью.

Отлет птиц и окраска кустарников пророчили близкие холода. Не было и следов — ни беглеца, ни чужих племен. Дни стояли пасмурные. Плоскогорью, казалось, конца не будет. Лишь одна мысль утешала людей: дока ручьи и водопады бьют им в лицо — возврат домой возможен; и потому крутые повороты ручьев и рек пугали их больше, чем тень пещерного медведя, промелькнувшего на опушке, или гортанный голос гигантского орла, медленно кружащего над их головами.

(примечание к рис.)

Однажды после полудня свежий северо-восточный ветер разметал тучи. Странники замерли на месте: вокруг них, точно захватив их в ледяное кольцо, стояли отвесами снеговые горы. Не так, как над озером, не вдали, не поодиночке, а сплошною стеною, близко-близко, высоко-высоко. Люди пещерного племени сбились в кучу, плечо к плечу, рука к руке. Глаза — как у птицы в силке, когда протягивается к ней рука охотника. Все были равны — не было ни робких, ни смелых. И вдруг над самыми их головами, продолжая пройденный ими путь, пронеслась с едва слышным перекликом журавлиная стая.

Ровнее забились сердца. Завистливое томление: им легко, они видят, они знают, хоть и с натугою — отсюда видно — режут крыльями холодный воздух чужбины.

— Это та самая воздушная тропа, что проходит до гребню родных холмов.

— Не ошиблись отцы племени. Там большие теплые воды. Но нам не дойти до них.

Эта мысль — «нам не дойти до них» — сильнее холода и пустыни сковала волю охотников. Ночью они опять не спали. Незадолго до рассвета взошла ущербленная луна, тоскливо изогнув вверх серебряные рожки. Она умирала и, умирая, опустилась совсем низко, чуть не касаясь головы стоявшего на холмике часового. И звезды, бывшие когда-то такими же охотниками, как эти заблудившиеся странники, слишком близко подходили здесь к людям. Еще день, еще два, еще три и, почем знать, там, где так легко пронеслись журавли, не откроется ли последний на этой земле обрыв, и люди сорвутся в пространство и поплывут по ночной черни такими же светлыми точками, потерянные для родных очагов, навеки не погребенные.

Ночь еще не была на исходе, когда младший из охотников, по имени Степной Ветер, отбежал в сторону от товарищей, чтобы никто не помешал и не тронул его, сжал голову руками и издал протяжный тоскующий крик. Этот крик напоминал журавлиное курлыканье. Им ли подражал Стенной Ветер? Вряд ли. Но если бы их монотонная перекличка не послышалась ему накануне, может быть, ему бы не пришло в голову так крикнуть. Крикнул, помолчал и запел. Собственно говоря, это не была песня. Он никогда до этого дня не пел, не знал даже, что может петь. Он выкрикивал отдельные слова — те самые, что запечатлелись в его мозгу во время похода. Тоска по дому, утомление и ритм тяжело бьющегося сердца сделали его речь мерною и выразительною. Он пел, закрыв глаза, и останавливался после каждой фразы.

Он рассказывал о том, что у него было когда-то родное племя, теплый очаг, девушка и веселые дни охоты со сверстниками. Но он потерял все это, потому что строгие старцы племени послали его в погоню за охотником, одетым в рысьи меха. Он пришел к горному обрыву, где души погибших в боях и на охотах ухватились за его одежду, держат его за руки и пытаются сбросить с высоты. Он живой и хочет быть с живыми, он от пещерного племени и хочет быть со своим племенем; большие теплые воды существуют только в преданиях, и живым людям не следует их искать…

(примечание к рис.)

Старшие слушали, полузакрыв глаза. Они знали, что такое вдохновение приходит иногда и к юношам и к старикам перед гибелью, в годы жестокого голода, во время боев. И почувствовали, что плач Степного Ветра по потерянному дому требует от них решений.

Юноша примолк и лег на траву на том самом месте, где стоял. Он сказал свое — и о нем уже забыли. Был он снова, как все. Старшие заговорили негромкими голосами. Сильный и напористый голос ворчливо заглушил остальных. Он твердил одно, и то, что он твердил, совпадало как со смыслом песни, так и с тем, что странники каждый про себя передумали за истекшие дни:

— Гор тьма… Надо домой… Гор тьма…

— А Рысьи Меха — как просеянное зерно, — подхватил ясный и веселый голос. — Просыпался в щель между камнями — и нет его.

— А старики?

— Просыпалось зерно — не найти. Зерно одно, гор тьма…

— Не найти, — твердил ворчливый. — Не найти. Никак не найти.

— Хотя бы заря занялась. Пойдем вниз по ручью, что пылил нам в лицо.

— Пусть не пылит больше в лицо, — подтвердил ясный и веселый.

Кто-то подошел к певцу и тронул его за плечо. Певец спал. Несмотря на ночной холод, лицо его и плечи были горячи и влажны от пота.

— Спит, как барсук в норе, — улыбнулся веселый.

— Оставь, пусть спит, подождем зари, — деловито отозвался ворчливый. Он сжался комком и так же деловито, как говорил, уснул. За ним ровно и спокойно задышали остальные. Так был решен возврат к очагам отчей пещеры.

XV. Тревога на Бобровом озере

Лесной Кот не спешил. Он шел невдалеке от обычной дороги, на путая своих следов и лишь по ночам скрываясь на деревьях. Расчет его был ясен. Если старейшины угадали замыслы Рысьих Мехов, гонцу не несдобровать. Они попытаются схватить его либо в пути, либо в самом становище у бобрового озера. В пути же легче скрыться. Каждый день промедлений давал большую уверенность в безопасности.

Показались желтые дюны, ивы с листвою светлою, как поверхность озера, большие темные камни и похожие на звериные норы землянки.

Племя бобров не выставляло часовых. Нападений оно не ожидало. Озеро лежало в стороне от путей, по которым проходили неосевшие еще племена великой равнины. Медвежья пещера была для него как бы заслоном. Своих же людей не устеречь никаким дозором. По воде, куда ни взглянешь — тропа. Поселение раскинулось вдоль берега узкою полосою. От холма к холму едва долетал человеческий голос.

Жители ближайших землянок равнодушно оглядывали пришельца. Беспокойства он им не внушал. Интереса тоже. Идет? Пусть идет.

Лесной Кот осторожно обходил прибрежные камни. Племя бобрового озера считало их священными. Эти камни были когда-то людьми, и придет день — они снова станут людьми. Лесной Кот старался не наступать на них и не задевать их дубиною, Замедлив шаги, он отсчитывал пройденные приметы. Холм, две землянки, остроконечный камень, размытая волнами дюна, еще холм, вторая хижина с очагом, прислоненным к камню, полузанесенному с подветренной стороны песком.

Двое рыболовов упорно раскачивали древнюю иву, ухватившись руками за противоположные ветви. На месте сгиба трескалась и отставала кора. Рыболовы были одного роста, на одно лицо. Все так, как сказал Рысьи Меха.

— Выслушай меня, — обратился Лесной Кот к старшему. — Уста — мои, слова — Рысьих Мехов…

За выложенным плоскою галькою глиняным валом лежали охапки трав и пахучие ивовые прутья. Лесной Кот ожидал обрядностей гостеприимства. Но люди бобрового племени жили просто и сурово. Ему указали удобную яму возле землянки и принесли вяленой рыбы. Затем рыболовы ушли на ловитву.

Поев, гонец уснул. Не раз просыпался, подходил к озеру испить воды, вслушивался в рокот мелких волн и опять засыпал. У землянки копошились две женщины. Прибежали, громко крича, дети, жаловались на какую-то обиду. Гонца никто не стерег, И никто к нему не приближался. Женщинам он внушал отвращение, как чужак, дети его боялись. Лесному Коту казалось, что он уже годы слышит озерный рокот и видит перед собою нагретый закопченный камень чужого очага. Это было тоскливо — думать, что кругом все чужое. Злоба покрывала тоску, как будто не он сам пришел сюда, а его привели насильно пленником. И он плотно смыкал веки, чтобы поскорее заснуть сном пережидающего безвременье зверя.

К ночи рыболовы не возвратились. Мальчуган с обветренной кожей, с выцветшими глазами, опасливо озираясь, дернул пришельца за край одежды и потянул его поближе к очагу, где в сухом песке было умято несколько углублений и где грубо сложенный из ветвей навес опирался на, два неровных камня.

Прошел еще день — рыболовов все не было. Если бы не обильный корм, Лесной Кот подумал бы, что о нем забыли. Наутро его разбудили громкие голоса. Он осторожно выполз из ямы и, готовый к бегству, выглянул поверх холма: мимо землянок знакомою дорогою шел Рысьи Меха с подростком. В родном становище что-то случилось!

Быстрые движения Рысьих Мехов и громкие его слова оживили равнодушных бобров. Он знал всех в становище, и его знали все. Лесной Кот с испуганным видом уставился на сородичей. Что случилось дома?

Он хотел объяснить, что не исполнил поручения Рысьих Мехов, так как не знает, как говорить с племенем, которое рассыпалось по землянкам и не собирается воедино. Рысьи Меха, казалось, был занят только событиями, происшедшими в медвежьей пещере, и забыл о своих замыслах.

— Жаден Старый Крючок. Любит человеческую кровь, — пояснил Рысьи Меха. Лесной Кот слепо следовал за ним, не отставая. Их было трое теперь среди братского, но все же чужого народа. Трое — маленькое племя, а один — ничто. Так чувствовал Лесной Кот, так чувствовал Рысьи Меха и подросток. Вождем этого маленького племени из трех человек был Рысьи Меха. И бобровое племя оказывало ему почет не только как родичу, но и как вождю…

От воды, от рыбы, от покоя тела пришедших из отчей пещеры стали сильнее и полнее. Незаметно для себя переняли они некоторые повадки бобров — их неторопливость и свободу движений. Однако Рысьи Меха не бездействовал.

Он проводил дни то в одном, то в другом рыбачьем стане, участвовал в охотах и подзадоривал бобров, проявляя ловкость и силу.

(примечание к рис.)

У племени бобрового озера были свои старики, и они тоже, как и повсюду на земле, направляли течение дел. Но они не отдалялись от остальных рыболовов, и их словам отвечали, подобно эху, слова зрелых охотников, а часто и юношей. Здесь не было отчей пещеры. Огни очагов даже в прошлом не пили человеческой крови. Вдвоем или втроем уходили люди бобрового племени на озеро и привыкали, поколение за поколением, обходиться собственным знанием примет и собственным разумом.

У бобров не было таких опытных резчиков по кости, как у древнего племени из медвежьей пещеры. Они мало потребляли красок и на окрашивание одежды, и на отметины на оружии, и на праздничную раскраску тела. Прекрасную густую охру они хранили в долбленых каменных чашках, а не в оленьем роге, украшенном узорами и насечками. Оружие их было грубое, запасы мамонтовой кости, оленьего и турьего рога скудны и случайны. Они, как и люди других племен, любили эти вещи, но не тратили много сил и времени на их добычу. Испокон веков копили бобровый жир, вяленую рыбу, шкуры и как великую драгоценность берегли дающее силу бобровое семя. Люди здесь были сильны и находчивы, но они крепко приросли к кормившему их озеру. Глаз их был хорошо наметан.

По-за водною ширью они видели лучше, чем вблизи, и по шуму равнинного леса различали, откуда дует ветер и какая будет утром на озере погода.

Рысьи Меха стал уводить молодых охотников и рыболовов бобрового племени подальше от озера. До пути он рассказывал им об удачных охотах своих соплеменников, о тропах, по которым проходят на север олени, и о пещере с останками мамонтов, открытой косоглазым удачником. Ни о судьбе Косоглазого, ни о своем уходе от племени он поначалу не сказал ни слова.

Осень в том году была долгая и погожая. Рысьи Меха приучал бобров обходиться без становища. На расстоянии дня ходьбы он нашел пласты, богатые охрой. Прибавилось красок у племени, увеличились запасы рога, у зрелых охотников зашевелилась охотничья жадность.

(примечание к рис.)

Рысьи Меха забирал силу, а был он не свой. Уже перестали отпускать с ним одних юношей. Отцы племени понемногу втягивались в беспокойную бродячую жизнь. Она не была для них новостью, но таких далеких походов не решались делать озерные люди. С незапамятных времен считалось, что должны они жаться к озеру, не переходя троп, протоптанных старшими родичами из отчей пещеры.

Когда исчерпаны были рассказы об охотах, о лесных страхах и о подвигах сильных мужей, Рысьи Меха заговорил о том, как живут люди за тройным кольцом песков, болот и лесов, опоясавшим бобровое озеро. Пережитое сплеталось с рассказами стариков и с отрывками преданий. Рысьи Меха сам не знал, где кончается одно и начинается другое. Вспомнили и бобры про свою старинку: про могучих и угрюмых рыболовов, про женщин, силою равнявшихся мужчинам, про чужие племена, про мену, однажды затеянную пришельцами… — Ушли, и больше их не было, — с удивлением и с сожалением говорили бобры.

— Будут, — утверждал Рысьи Меха. — Люди, как олени. Приходят и уходят. Каждый раз иные.

В глубине землянки лежал обломок оленьего рога с изображением просяного стебля. Лесной Кот поднял его с земли и снова бросил. Его, точно из камня вырезанное, сухое лицо скривилось: растений не изображали люди отчей пещеры, вырезали они только любимых и опасных зверей, охоту, сражения и погоню, когда проливалась кровь и тяжелыми усилиями приобреталась добыча.

— Трава, — презрительно сказал Лесной Кот, отодвигая подальше от себя рог.

(примечание к рис.)

— Цвет и семя, — строго ответил ему один из бобров. Лесной Кот насупился. Рысьи Меха поднял руку. Спорщики успокоились…

Когда бобровое племя досыта наслушалось рассказов о старице, Рысьи Меха заговорил о своем. Возле согретых кострами плоских камней в часы осенних сумерек проросло новое предание о косоглазом удачнике, о пещере, по дну которой течет река, о мамонтовом кладбище, которое стерегут кости убитого кем-то охотника — предание о том, как в отчей пещере пролилась кровь из-за найденной Косоглазым драгоценной кости, как был брошен в костер исколотый ножами Тот Другой и как бежал от племени сам он, Рысьи Меха.

Рысьи Меха клал на землю тяжелое копье озерных жителей и рядом с ним свое, тонко отбитое, на длинном древке. Кто-нибудь из младших кидался за древним стариком, сохранявшим одно из копий, уцелевших от неудачной мены.

Старика прозвали Рыбьим Водителем за то, что он бросал в озеро вынесенную прибоем рыбешку, чтобы она росла и плодилась. Рыбий Водитель приносил копье. Древко его блестело темной позолотою веков, отливом тысяч осторожных прикосновений и янтарем смол, крепко связавших тугие волокна древесины. Копье было тонкое и легкое. При виде его пещера косоглазого удачника начинала манить, как тень заснувшей под водою рыбы манит руку гарпунщика.

— Кость за копья, мета за мену…

(примечание к рис.)

— И дротики самолетящие… И раковины… И ожерелье из раковин, не таких, как наши…

— Да придут ли снова? Кто видел, чтоб возвращались проходящие мимо племена?

— Не придут — сами найдем. А придут — нужна кость для мены и вяленое мясо, и бобровый жир, и целебное семя… — весело подзуживал тяжелых бобров Рысьи Меха. И примолкал надолго. Люди бобрового племени с тайным волнением смолкали вслед за ним. Гонец почтительно стоял возле своего вождя. Он любил и боялся его, но не понимал. Подросток смотрел в темную ночь, стараясь угадать, где за лесами и за болотами лежит пещера Косоглазого и что сталось с самим Косоглазым…

Племя всегда — рой, гнездится ли оно вокруг отчей пещеры, или городит валами из глины и кострами извилистый и низкий озерный берег. И рой озерного племени беспокойно загудел — не ко времени, глухою осенью. То раньше Рысьи Меха ходил незванным по землянкам, а то теперь его стали зазывать в отдаленные концы поселения. Слова были везде одни и те же. Но с каждым днем все крепче становился их отстой, хотя никто не мог сказать заранее — добром ли окончится задуманное дело или худом? И когда время роиться? Всю осень и всю зиму гудел в холодных землянках рой, прежде чем снялся с места и смял потоком коричневых тел прикрывавшую леток вощину.

XVI. Зимние сны

Наступила самая трудная четверть годового круговорота. Замохнатилась шерсть на животных. Старые зубры, отбыв время схваток, в одиночку проводили зиму. Косули стадами тянулись к мелколесью, в ожидании февраля, когда можно будет обогреть бока на первом солнцепеке. Лось готовился сбросить рога. Голод тронул и людей. Медленнее обращалась кровь в жилах, без желаний блуждали взгляды по мокрой пустыне. Если было запасено мясо, вставала забота — обуть шкурами ноги, укрыть спину и грудь от секущих ветров и снега. Утренники сбивали к земле холодный туман. Волнующий запах дичи смешивался с листвяною гнилью, с болотною прелью, с крепким и печальным осенним духом буков, елей и осин. Стаи серых волков без устали гнали к краю земли обессилевшего Жизнедавца-Охотника. Знали люди, что возвратится он по весне, как возвращался и раньше, но сейчас спотыкался и падал на бегу от слабости, роняя стрелы, линяла жалко светоносная шерсть его оленей, волки мели подлыми хвостами голубой путь, и лишь семизвездный Медведь торжествовал в морозной ночи, разгоняя воющие стаи. Волчьи хвосты сливались у горизонта в сплошной темный вал, и жизнь останавливалась на земле. Сны подменяли явь. Голод, тяжелый ночной бред, копоть стен и очагов, ветры, ненадежный свет утра…

Ветры заносят хлопья мокрого снега в медвежью пещеру. Среди холмов бобрового озера они наметают рыжие сугробы, кружат сухой лист в гулких переходах мамонтовой могилы, сводя с ума потерявшего человеческий облик косоглазого удачника, и, слабея, посвистывают над незамерзающими равнинами темноволосого племени, искусно заплетающего крепкие ивовые плетни хижин камышом и травами, чтобы укрыться от налетающего по временам хлесткого косого дождя.

* * *

Как и племя медвежьей пещеры, темноволосые люди любили переданные веками рассказы и, слушая их, требовали нескончаемых повторений. Чем более привычен был ход событий, тем приятнее было слушать повесть о них. Новизна вызывала лишь насмешливое любопытство. И Светловолосому и Взятой У Моря не однажды пришлось для увеселения праздных мужчин рассказывать о побеге, о реке, о пленении, о разоренном очаге, о погибших родичах и о днях неуверенности в первое время неволи. Эти рассказы тяготили пленников, как непосильный труд. Отирая пот унижения, заползали они на четвереньках в отведенное им логово. И тогда Взятая У Моря, прижавшись к Светловолосому, хриплым шопотом просила:

— Расскажи снова.

(примечание к рис.)

И он рассказывал — совсем не так, как накануне. И она тоже. Во время этих рассказов они походили на двух попавших в западню собак, зализывающих с тихим повизгиванием друг другу раны.

Ветер рвал тучи, обнажались звезды, становилось холодно. Светловолосый затихал.

«Ошибся Рысьи Меха, — думал он, прислушиваясь к дыханию женщины и впадая в обычную тоску. — Не к теплым водам течет наша река и не на полдень, а на заход. Нет здесь тех обожженных солнцем племен, о которых он рассказывал. Нет и лесов неломкого дерева. Только старцы чужого племени, как и наши старцы, поминают в беседах путь на полдень мимо белой горы. Но никто из живущих ни у нас, ни здесь не ходил этим путем».

(примечание к рис.)

В дни зимнего солнцестояния было большое празднество у реки. С этой поры Взятая У Моря стала отделяться от Светловолосого.

— Ты чужой, я чужая, собакам в западне легче, чем нам.

Тогда и Светловолосый стал больше думать о своей судьбе. Многое в становище нравилось ему. Нравилась порывистость, с которою старики равнялись по молодым, преследуя дичь и уходя в далекие плавания. Нравилась близость больших вод, рассказы о пенных холмах на них, имена погибших под ними смельчаков, злые морские ветры. Жилища племя строило глубокие и просторные, длиною в три, шириною в два человеческих роста, заплетало надземную их часть плетнем, покрывало тростником и ветвями и, чтобы не было темно в зимние ночи, зажигало светильни на плоских камнях, впадина которых заполнялась заранее протопленным жиром. Тщательно подбирало меха к мехам на одежде, украшало их обильно раковинами, любило длинные копья и тяжелые багры, которые без промаха поражали самую крупную рыбу. Особенно полюбились Светловолосому рыбные охоты в последние теплые перед осенью ночи. Почти все племя перекинулось к устью реки. Подростки, наравне со взрослыми, несли с собою длинные смолистые ветви. Когда стемнело, были разложены костры, охотники подожгли ветви и, высоко подняв их в левой руке, стали поражать гарпунами спящую в омутах рыбу. Раненую рыбу вытаскивали на берег женщины и тут же добивали. Возле островов бросались в воду разом длинные вереницы охотников, все с пылающими ветвями в руках, возбужденные полыханьем зарниц, жадностью и всплесками воды. Когда тьма стала таять и звезды потускнели, охота прервалась. Мужчины растянулись среди ивняка, ожидая солнца. Старый охотник, по прозвищу Большая Гора, лежал на спине рядом со Светловолосым и по-стариковски смотрел на звезды.

— Смотри, — сказал он Светловолосому, — там тоже охота. Вон дорогою минувшего и будущего по молочно-белым пескам, приходят умершие охотники, и у каждого них в руках пылающая ветвь. А дальше костры. Самих костров не видно, только отблеск ударяет в глаза — это главное становище мертвых.

Если бы не ожидание похода к медвежьей пещере, эти ночные охоты еще теснее привязали бы Светловолосого к чужому племени, и тоска отчужденности понемногу замерла бы. Но лебедь времен каждый день подымал со дна реки новый камень и каждую ночь уносил его за черту лугов. Близок был черед того камня, при виде которого племя покинет становище и двинется вверх, взяв проводником своим Светловолосого.

* * *

Коренастому старику приснилось, что в медвежью пещеру внесли тело Рысьих Мехов и сложили его на костер. Когда рассвело, Коренастый разбудил остальных старейшин и, на радостях нарушив тайну, во всеуслышанье сказал:

— Рысьи Меха убит. Довольно морить голодом Старую Рысь.

Старейшины искали взглядами того, кто принес добрую весть.

— Ночью посланные принесли убитого. Я видел. Все поняли, что видел не сам Коренастый, а его вторая душа в своих ночных скитаньях.

— Посланные нами люди принесли его тело? — Да, посланные.

— Убит, — согласились и старейшины.

Старую Рысь с этого дня стали кормить наравне с остальными женщинами племени. Она уже не боялась за близнецов, когда они отползали от нее к другим детям. Коренастый был по-особенному заботлив. Упорство и смелость чужой женщины волновали старика. Женщины медвежьего племени с негодованием отгоняли его от Старой Рыси, и старик терпеливо сносил насмешки, которых не простил бы мужчинам. Сама же Старая Рысь по-прежнему жалась в темном углу пещеры, как коршун с подшибленным крылом, терпеливо ожидающий, когда крылу возвратятся силы. Время от времени Коренастый подходил к ней и, пристально глядя в глаза, повторял:

— Я видел… Убит…

Старая Рысь не отзывалась. Коренастый поднимал с земли камушек и, бросив ей на колени, твердил:

— Убит… Рысьи Меха убит… Старая Рысь о отвращением опускала глаза. Потом губы ее начинали шевелиться, и вся она тяжелела от ненависти.

— Для тебя убит. Для меня жив.

Он понимал ее по-своему: она боится, что душа убитого охотника придет мстить врагам своим. Была она ему слаще и страшнее всех женщин, каких он знал за долгую свою жизнь.

* * *

В один из очень холодных вьюжных вечеров второй половины зимы возвратились охотники, посланные в погоню за Рысьими Мехами. Лица их были иссечены ветром и снегом. Они жадно кинулись к огню и к пище. Пусть хоть убьют их родичи — не горька смерть в родной пещере, у жарких костров.

(примечание к рис.)

Коренастый радостно приветствовал их. Подошли и косматый Водяник, и Насмешливый, и двое сутулых от старости резчиков по кости, и старик, охранявший жреческую одежду, и охотник с тонко изукрашенным резьбою жезлом. Потянулись из углов охотники помоложе, любопытные старухи со сбитыми седыми космами, юноши и девушки — одни пробужденные от полудремоты радостью свидания, другие с тупыми лицами, вставшие с теплых шкур только потому, что поблизости зашевелились старшие.

Страх боролся в пришедших о чувством покоя и сытости. Они явно для всего племени чувствовали себя в чем-то виноватыми. Насмешливый старик костлявою рукою притянул к себе старшего из посланных. Его морщинистый живот задрожал от смеха.

— А где же тот? — спрашивали прищуренные под желтыми бровями глаза.

Старая Рысь кралась к костру. Она держалась в тени, медлила среди клубов дыма, обходила сторонкою враждебные спины. Близнецы подкатились ей под ноги, мешал итти. Она прижала их к себе, прошла несколько шагов, снова опустила их на землю, оттолкнула подальше и забыла о них. Коренастый вторично нарушил тайну старейшин:

— Куда вы его положили? — громко спросил он пришедших.

— О ком говоришь?

— Где Рысьи Меха? — сердито крикнул Коренастый.

— Он — там, — неопределенно сказали пришедшие.

— Мы его не нагнали, — отозвался старший в отряде. — Рысьи Меха замерз у Белой горы, — уверенно добавил он, Едва прозвучали эти слова, все, как один человек, уверились в том, что Рысьи Меха действительно замерз среди ледников Белой горы.

Коренастый сердито засопел. Как могло не сбыться то, что он видел во сне? Замерз, замерз! Но где же тело?

— Белая гора рассказала вам о том, что Рысьи Меха замерз или вы сами видели? — спросил Насмешливый.

— Видели… Видели… Видели… — закивали головами пришедшие. И так как все, не уговорившись заранее, ответили одно и то же, так как это было то, чего хотели старики, так как сказанное давало пришедшим право смешаться с остальным племенем и чувствовать себя правыми, им стало казаться, что и в самом деле у подножия Белой горы остался труп неуемного охотника.

Мужчины поверили сказанному. Женщины никогда не сомневались в том, что говорили и чему верили мужчины.

Коренастый стоял посреди пещеры, широко расставив ноги и расправив спину, точно бык, сваливший соперника. И только в рядах юнцов, не забывших о событиях прошлого лета, прошел негромкий ропот:

— Рысьи Моха замерз. А мамонты так и будут спать в пещере Косоглазого?

— Косоглазый не умер. Он еще возвратится.

— И светловолосые не умерли.

— И светловолосые, и ты, и я, и Рысьи Меха — не дадим истлеть костям мамонтовым.

— Не поминай мертвых, как живых.

— А кто знает? — ответил кто-то из полумрака. — Мертвые ведь сильнее живых. Если Косоглазый и Рысьи Меха захотят, чтобы мамонтово логово досталось нам, старики их не одолеют…

День за днем, ночь за ночью. Голод и сон, сон и видения. Только пришедшие после погони за Рысьими Мехами спали без видений. Тела их были, как поваленные бурею деревья. Кто-то закричал глухим голосом и завозился на ложе. В ответ раздались испуганные голоса бодрствующих. Страхи поползли из углов. Ночная тьма грозилась у входа. Костер, затухая, бросал неясные блики на ржаво-темные стены. В дальнем, сравнительно теплом, но сыром углу скулили больные дети. Одно дитя умирало. Мать спала рядом крепким, животным сном. Полунагая старуха ждала минуты, чтобы выхватить мертвое тело из среды живых и кинуть его подальше от пещеры. Новорожденных не хоронили. За ними не числилось дел, у них не было собственной воли, были они и после смерти безопасны для племени. Из угла, где гнездились несовершеннолетние и подростки, раздался тот же, что и вчера, мечтательно-беспокойный голос:

— А что, если Косоглазый позовет за собою племя?

— Молчи, — сказал один из младших. — Позовешь — а он уже тут.

— Кто? Кого зовешь? — переспросил совсем молодой, даже спросонок звонкий голос. — Ходит?

— Ходит, конечно ходит, — рассудительно и осуждающе ответил один из неспавших.

От изголовья к изголовью из-под сводов передней мужской пещеры к сводам женской проползла весть о том, что у входа бродит неприкаянный Рысьи Меха, говорили одни, Косоглазый — говорили другие.

Шире открывались глаза. Беспокойно ударялись об утоптанную землю просочившиеся сквозь известняк капли воды. Уют отчей пещеры не побеждал ночной тревоги.

Только двое во всей пещере не поддавались ночному бреду и думали о своем. Насмешливый старик не верил ни рассказу охотников, ни сну Коренастого и придумывал, как бы попроще выведать правду. Женщина Рысьих Мехов считала, что повелитель ее не погибнет вовеки и что близок, пожалуй, час, когда он освободит ее от плена. Котятки могут умереть, она тоже, но не он.

* * *

Люди бобрового племени жались друг к другу, с трудом согреваясь в сырых землянках. Передавали один другому тепло — и так смягчали страдания зимней поры.

Рысьи Меха терпеливо вместе с ними ждал весны, почти не отзываясь на первые мимолетные ее приметы, от оттепели до метели, от луны до луны. Рысьи Меха жил среди людей бобрового племени, как свой, не помнил о вчерашнем, не гадал о завтрашнем — до тех пор, пока солнце не подсушило песчаные холмы.

И тогда спокойная деловая забота отогнала спячку.

Леса и болота оживали. Весну торопила суетливая капель. Закраснели лозы. Прилетели грачи, осела кряква, завился жаворонок, тучкой прошуршали скворцы. Рысьи Меха уже знал острым своим чутьем, что бобровое племя пойдет за ним к желанной пещере. Но кто пойдет и сколько? И как быть, если медвежье племя одумается к весне и двинется наперерез к той же цели? Малосильны бобры по сравнению с древним племенем, ловки только на воде. И если бы даже не были малосильны, нельзя проливать без крайней надобности кровь родичей. Только хитростью может быть взята добыча. Хитростью и удачей, тою удачей, которую унес с собою Косоглазый.

Тесною стала казаться Рысьим Мехам землянка.

Лесной Кот день ото дня становился угрюмее. Рысьи Меха перестал ему доверять. Зато подростку не терпелось. Ему казалось, что в пещере он найдет все, о чем слышал: и теплые большие воды, и синие раковины, и дротики неломкого дерева, и Косоглазого — того же, что и раньше, веселого юношу, с усмешкой на ярких губах и полными пригоршнями охотничьих рассказов.

После ненастья наступили погожие дни. Рысьи Меха стоял на рыжей дюне. Ветер бешено гнал прочь от берега мутные волны, сбивая тяжело, точно в гору, летящий первый журавлиный клин. Красное, без лучей, солнце опустилось до холмистой гряды, помедлило на ней и быстро покатилось в тень. В ту минуту, когда над холмами еще горел узкий осколок уходящего солнца, в мозгу охотника что-то шевельнулось, что — он не узнал ни сейчас, ни потом. Но, засыпая, он еще сохранял под сомкнутыми веками беспокойный песок заката. И вот огромные костры приснились Рысьим Мехам. Пылали они на тех самых холмах, за которыми опустилось солнце, а внизу, отражая их, стлалось бобровое озеро. Под озеро вел тесный ход, и Рысьи Меха знал, что именно там, в подводной пещере, каких не бывает наяву, лежат священные кости. Косоглазый был тут же. Он с трудом волочил сухую ветвистую ель, чтобы кинуть в костер. Рысьим Мехам стало даже во сне смешно:

— Самого сжечь хотят, а он ель тащит.

(примечание к рис.)

Захотелось крикнуть про это Косоглазому, но он захлебнулся судорожным смехом и проснулся.

— Счастье тебе в жизни, ты даже во сне смеешься, — угрюмо сказал не спавший рядом бобр.

Рысьи Меха промолчал. Мысли неслись по-ночному стремительно. Не раз в прошлые времена на холмах вокруг медвежьей пещеры пылали костры: их разжигали чужие племена, проходившие мимо поселения, предупреждая об опасности отставших. При виде сигнальных огней племя собиралось к пещере и готовилось к отпору. Иной раз по нескольку трехдневий горели костры. Случалось, что огонь перекидывался по густым травам вниз, загоралась степь, потом все утихало. Пришельцы, соединившись с отставшими, исчезали в лесу. Вот если бы разжечь костры на пути к мамонтову кладбищу, тогда отчее племя, не знающее, кем разожжены костры, не станет на пути…

И уже не во сне, как, при виде Косоглазого, волочащего ель, а наяву рассмеялся Рысьи Меха. А утром первый его взгляд был — учителю-солнцу.

XVII. Половодье

Синий, прозрачный, без единой трещинки кремень покрывал высоко раскинувшейся крышей становища трех племен и все остальные становища на земле. Жизнедавец-Охотник снова весело гнал отливающих медью небесных оленей своих. Они мчались, неистово колотя копытами, стремительно проносили свои огненные рога по кремнистому кругу. Все чаще и чаще треугольники и беспорядочные стаи птиц чертили сияющую синь живыми узорами. Над ревущими реками, над верхушками деревьев перестраивались косяки аистов; торжественные хохлатые цапли рассыпались по луговинам; позванивали на смену весенней капели малиновки и коростели; подобравшись исхудавшими тельцами, тяжело летели последние в ряду заморских гостей перепела. Еще немного — и на убыль пойдут реки.

Трудно скрыть что-нибудь на равнине. Заяц и серна иначе бегут от человека, чем от орла или от волка. Где пристанут люди, завьется дымок.

Бобры передвигались больше по ночам. Однажды на укромной прогалине им попалась олениха, ушедшая подальше от стада на время отела. Быстро поделили добычу; что не съели, унесли с собою.

Под водный шум, под птичий лет беспокойно спят весною и люди и звери. В медвежьей пещере скоро узнали, что творится неладное на равнине. Правильной разведки не вели люди медвежьего племени. Но по-двое, по-трое, как муравьи вокруг встревоженного муравейника, обегали они окрестности, забирая все более широкие круги.

(примечание к рис.)

Рысьи Меха послал Лесного Кота с подростком к бобровому становищу, чтобы еще один отряд надежных воинов вышел по его следам. Но как и в первый раз, бобрам было не до гонца; они занялись с уходом Рысьих Мехов собственными охотничьими делами. Лесной Кот ел и спал, в бездействии ожидая у озера погоды.

Бобры шли вперед не замедляя шага. Подмога настигнет. Луговой край миновали в две ночи. Осталось позади самое опасное место — река с ее открытыми берегами. Обошли широкие поймы. Снова запестрели перелески. Рысьи Меха выбрал место повыше и остановил отряд. Нужно было искать реку, о которой рассказывал Косоглазый, и пещеру. Каждый ручей был теперь рекою. Долины занесены медленно просыхающим илом.

Когда отряд устраивался на ночлег, в отдалении маячили силуэты лошадиного косяка. Охотникам было не до них. Вдруг громкий и жалобный стон раздался поблизости. Шум недолгой борьбы. Бобры громко закричали, чтобы испугать врага, хотя никто не понимал, что происходит. Шумно пронесся мимо лошадиный табун, и уже совсем издали послышались топот и сердитое ржанье.

(примечание к рис.)

Люди стали собираться кучками. И скоро выяснили причину смятения. Двое охотников отошли от лагеря и попытались подкрасться к лошадям. Стайка степных волков окружила увлеченных охотою пришельцев. Двое людей были разорваны. Третий, спешивший им на помощь, ранен. Убитых бобры не тронули, раненого добили и возвратились к лагерю.

Ближайшие дни не принесли удач. Бобры шарили по окрестностям, но ни реки, уходящей под землю, ни пещеры не находили. Рысьи Меха нетерпеливо ждал Лесного Кота с подкреплением. Он помнил, что вести по равнине бегут быстрее зайца. Время было зажечь костры на холмах, чтобы удержать отчее племя около становища. А людей было мало. Рысьи Меха колебался, заражая неуверенностью бобров. Все произошло не так, как думалось в тесной землянке у озера.

Еще два дня прошло. Рысьи Меха стал опасаться, что гонца перехватили люди из медвежьей пещеры, и тогда решительность снова возвратилась к охотнику. Он выбрал четыре цепью расположенные холма. Бобры ломали ветви, сносили сухостой, наваливали кучи сухих листьев и моха.

(примечание к рис.)

И скоро четыре темных дымных столба заколыхались в воздухе.

Сразу стало бодрее на душе. Казалось, совершено важное и нужное дело.

До поздней ночи бобры рыскали по лесу, выбирая подходящие деревья. Ночью поддерживали костры. Но днем им не суждено было выспаться. С опушки леса раздался протяжный зов. В голосе зовущего слышались и злоба, и неуверенность.

— Рысьи Меха!

Между белыми стволами берез стояли люди медвежьей пещеры. Вел их Коренастый Как Дуб. Весело потрескивали сучья в ближайшем костре. Дым раскидистым деревом разрастался под легкими облаками. Рысьи Меха стад очень серьезен.

Коренастый кричал, презрительно выставив вперед ногу, как водится перед боем:

— Слышишь, Рысьи Меха? Ты дважды лжец, ты лжец трижды! Обманул племя обещанием дротиков из неломкого дерева. Обманул мой сон, прикинувшись мертвым. Обманул бобров обещанием нечестивой пещеры. Я приказываю тебе возвратиться к племени! Ты меня слышишь?

Рысьи Меха и бобры притворялись, будто не слышат.

— И еще раз ты обманываешь меня! Мертвецы слышат так же, как и живые. Я могу взять тебя, как ребенка, и отвести к старейшинам. Можешь притти и сам. Выбирай, что тебе больше по душе!

Один из бобров шепнул Рысьим Мехам:

— Не нападут. Их меньше, чем нас.

— Знаю, — ответил Рысьи Меха.

На поляну выступили, потрясая оружием, несколько охотников медвежьей пещеры. Тогда и бобры взялись за оружие. И те и другие делали вид, будто готовятся метнуть стрелы, и осыпали друг друга нелепыми обвинениями: в трусости, в физическом уродстве, в хвастовстве, в неловкости. Когда запас ругательств иссяк, обе стороны пришли в замешательство. Нужно было начинать сражение, а оно не начиналось. Сколько мир стоит, не бывало кровопролития между бобрами и людьми медвежьей пещеры.

Не были они чужими, не нанесли никакой обиды друг другу.

Коренастый презрительно захохотал и увел поглубже в лес своих охотников. Рысьи Меха сказал бобрам:

— Теперь он возвратится в пещеру и расскажет, что побил нас. Идем. Нечего терять время.

Не боясь преследования, бобры растянулись длинною цепью и углубились в холмистую местность. Пещера Косоглазого была в этой стороне. День ходу на закат или на полночь — она будет найдена. Итти проще, чем ждать. Местность кишела животными. Срывая липкие ветки тополя, березы и черемухи, вытянув вперед внимательные морды, переходили от перелеска к перелеску лоси. Дрофы и куропатки где бродили важною поступью, а где совсем не по-птичьи перебегали с места на место. Серна стрелою уходила к пойме. Новый мир открывался бобрам, и он был прекраснее покинутых у озера землянок и камышовых зарослей.

(примечание к рис.)

Коренастому не пришлось похваляться победою. Уже на обратном пути он не досчитался двух охотников. Один отстал тотчас же после перебранки с бобрами. Другой замешкался у переправы и, сколько ни звали его, не подавал голоса.

Когда небольшой отряд подошел к отчей пещере, двое других охотников остались возле хижин, не ожидая беседы со старейшинами.

Коренастого окружили Насмешливый, старейший, Водяник, хранитель одежды, резчики, младший из стариков с ободранною в борьбе со зверем рукою, тупой великан, друг Рысьих Мехов и многие почтенные охотники.

— Рысьи Меха жив? — коротко спросил старейший.

— Жив.

— С ним бобры?

— Бобры.

— Кто убит?

Коренастому припомнилась собственная юность, когда приходилось ему, провинившись, держать ответ перед старейшинами давно ушедших дней. Он, помедлив немного, уверенным голосом ответил:

— Никто не убит.

— Двоих нет с тобою? Коренастый махнул рукою.

— Ушли.

— С Рысьими Мехами?

— Кто знает? — ответил Коренастый вопросом на вопрос.

(примечание к рис.)

А двое из пришедших уже рассказывали соплеменникам о том, что им повстречалось. Невдохновенен был их рассказ, никто не переспрашивал о мелочах, и когда речь обрывалась, родичи уныло молчали. Несмотря на солнечный свет, на тонкий узор листьев, на живой плеск рыбы возле полузалитых террас, вспоминались зимние сны о Косоглазом, о мамонтах, о Рысьих Мехах. И страх, — не бесплодный ночной страх, а дневное, охотничье, мужественное чувство опасности, — овладел племенем.

— Было одно племя бобров — теперь будет два, — с угрозою в голосе сказал Умеющий Гнуть Луки.

— И кость! Тьмы кости у них?

Беличий Зуб, подросток с короткой верхней губой, просунул между чьими-то локтями круглую голову и, покачивая ей направо и налево, с расстановкою произнес:

— И у нас тьмы! Тьмы костей! Все поняли.

— Стариковских? — сердито крикнул Умеющий Гнуть Луки.

Никто не предупредил его — «берегись» и не рассмеялся и не стал точить дальше острие шутки. Все понимали, что за рекою решается завтрашний день племени. Рысьи Меха показался им мудрее старейшин, на зов косоглазого удачника кинулись бы они все без колебаний. Ведь это он нашел Мамонтову пещеру, а не другие! И он убил Старого Крючка, потому что тот мешал племени завладеть пещерой. Образ Косоглазого — посеянный темным зимним бредом — рос по мгновеньям.

И сероватые дымки догорающих костров за рекою говорили о том, что целое пламя поддалось этому бреду и покинуло свои землянки.

Без уговора, никем не избранные отделились от толпы Умеющий Гнуть Луки и Беличий Зуб и направились к пещере. Старцы, раскрасневшись, напирали на Коренастого. Коренастый, высоко подняв посиневшие руки, срывающимся от усталости шопотом твердил одни и те же слова:

— Взять? Как его взять? Люди! Где люди? Уходят люди.

Увидав молодых, старики овладели собою. Умеющий Гнуть Луки со спокойствием, необходимым в его ремесле, оглядел стариков, как оценивал принесенные из лесу прямые деревца, и повторил сказанное в кругу:

— Старики, до сих пор было одно племя бобров, теперь будет два.

— Это верно, — сказал Насмешливый.

— Уйди. Мы будем думать. Старейший махнул рукой.

Умеющий Гнуть Луки и Беличий Зуб вышли из пещеры. Она показалась им меньше и темнее, чем казалась доселе.

Ночью из становища ушли Старая Рысь, бросившая своих котят, и Умеющий Гнуть Луки. В ближайшие дни вслед за ними скрылись Утренняя Ящерица, Беличий Зуб и несколько подростков. Старейший пал духом, распорол меха на груди, как будто лихой зверь поранил его, и перестал вмешиваться в дела племени. Насмешливый и высокий старик вместе с Коренастым стали снова обходить по ночам становище. И в первую же ночь натолкнулись на нового беглеца.

Он сидел на корточках у самой воды. У него не было с собою ни копья, ни мешка с кремнями и трутом. Только старинный кремневый нож висел на поясе.

Когда старики остановились над ним на круче, он встал, и тут они узнали его. Это был Легче Стрелы — невысокого роста, худой даже в самую сытную пору, сильный, как барс, охотник.

— Кого ты ждешь, Легче Стрелы? — подозрительно спросил Насмешливый.

Легче Стрелы пошарил взглядами по речной шири. Кружась вместе с желтою пеною, невдалеке от берега проплывала черная коряга.

— Вот, — спокойно указал он на корягу.

Он следил за корягою. Ждали и старики. Когда коряга подплыла ближе, Легче Стрелы сошел по пояс в воду, тщательно измерил расстояние и поплыл.

— Плывет? — растерянно спросил Коренастый Насмешливого. — Плывет?

Но не дождался ответа. Кого было звать? И в ком из соплеменников станет покорности, чтобы плыть по разливу за беглецом?

— Уплыл, — повторил Коренастый. — Все уплыли.

Опустив голову к самой воде, Легче Стрелы крепко держался за корягу. Когда поток крутил и трепал его, это значило, что он на верном пути. Но когда течение ослабевало, возникала опасность заблудиться среди полузалитых кустарников. Тогда пловец начинал работать ногами, толкая корягу направо.

Легче Стрелы не сомневался в том, что он справится с течением. Пугало его другое. Вдруг страшная голова поднимется над поверхностью воды? Что-то плеснуло рядом. Кто-то вздохнул в воздухе. Ночные воды страшнее леса, страшнее покинутых могильников.

Когда справа шумно забурлила вода и вверх и вширь поднялся огромный силуэт горы, Легче Стрелы понял, что доплыл до цели. Толчками передвигалась вперед коряга. Толчками наперерез течению, гнал ее к берегу охотник. И не мог преодолеть течения. Казалось, цепи дразнящих рук отталкивают корягу на середину реки, где кружат водовороты. Тогда он выпустил из рук корягу. Чтобы обмануть течение, глубоко нырнул, но его вынесло на поверхность. Белела пена. Чернела вода. Еще быстрее, еще круче. И вдруг волны завели рядом серьезный и ровный разговор. Это был берег.

Толчок, удар по голове. Легче Стрелы схватился руками за камень, хотя хотелось ему схватиться за голову.

Он перевернулся в воде, открыл глаза, увидел пену между двух черных камней, перескочил и вдруг ощутил под ногами узкую полоску не залитой земли у подножия крутизны.

Легче Стрелы проснулся оттого, что его кто-то тронул рукою. Он лежал наверху, у края крутизны. Как добрался до верха — не помнил. Тучи бежали низко, но дождя не было. Около него сидел на корточках, разглядывая его, охотник в очень плотно сшитой из бобровых шкур одежде, с копьем в руках. Это был не чужой, это был охотник из племени бобров.

— Лежи, я тебя не трону, — сказал бобр. — Ты переплыл реку? — спросил он с любопытством и уважением. — Переплыл сам или тебя вода принесла? — проявил он явное желание умалить заслугу чужого охотника.

— Вода не хотела меня нести, но я доплыл. Дай мне поесть.

— Ты и назад поплывешь? — с удовольствием, предвкушая чужую борьбу с течением, спросил бобр.

— Нет.

— Хорошо. Я дам тебе поесть. Бобр, не медля ни минуты, ушел.

«А если он возвратится не один?» подумал Легче Стрелы. Он попытался отползти подальше от обрыва, но тело его ныло, голова клонилась к земле, глаза слипались. Сон снова сморил его.

— Ты опять спишь! — громко сказал бобр.

Он принес кусок вяленого мяса. Легче Стрелы стал жадно есть. Когда от мяса не осталось и следа, бобр спросил:

— Можешь итти?

— Могу.

В это утро Рысьи Меха узнал о том, что племя его рассыпается, как ком сухой земли.

XVIII. Перекресток

Даже зоркий глаз крылатого хищника не охватил бы разом всего, что совершалось на равнине. По-иному перелетают весною и осенью птицы, по-иному расходятся и сходятся звери, и совсем по-иному брели теперь по равнине люди: одни целым племенем, другие в одиночку, третьи небольшими толпами, опасаясь разорвать связь с привычным жильем.

Потребность в лучшем оружии и в украшениях гнала людей, шедших с полудня. Резная на кости голова коня была для них знаком, что в недалеких и доступных местах есть запасы упругой кости и живые обрабатывающие ее мастера.

Бобрам точно вспомнилось далекое прошлое, когда они не оторвались еще от пещерного племени, и наиболее подвижные из них легко променяли береговые свои пески на лесное раздолье с приснившейся им в зимние ночи мамонтовой пещерой.

Люди больших рек шли медленно, без особой опаски, с веселым волнением ожидая близких схваток.

И бобры, ушедшие за Рысьими Мехами, смелели с каждым утром. Время от времени они отвлекались от поисков пещеры косоглазого удачника и гнались за отяжелевшими перед отелом косулями и оленьими самками. Внове было бобрам гнать к засадам стада, просыпалось в них заглушенное веками охотничье веселье, улыбки чаще раздвигали губы, после теплой крови и дымного мяса не так, как прежде, тянули к себе обогретые вековым сиденьем землянки.

(примечание к рис.)

А беглецы пещерного племени путали следы, как зайцы, и не предвидели того, что им принесет завтрашний день. Их было немного, сильнейшие из зрелых мужчин по-прежнему соблюдали силу племени, убыли не было видно, но потеряно было и изжито в древней пещере то чувство нарастающей силы, с которым шли темноволосые и которое просыпалось в бобрах.

* * *

Когда на горизонте появились волнистым изломом холмы родимого становища, Светловолосый, шедший вместе с передовыми охотниками, потребовал переправы на противоположный берег. Чужое племя впервые за время пути не поверило ему.

— Там? — спросил один из стариков, указывая на слившиеся с далью кручи.

Светловолосый помотал головою.

— Дальше, за холмами? Или ты хочешь срезать крутую излучину? Или, может быть, страх овладел тобою?

— Нет, — отвечал Светловолосый. Но это были не те ясные «нет» и «да», которые привыкло от него слышать чужое племя.

Медленно надвинулось основное ядро племени. Женщины расселись группами, и уже беззаботными стали лица. Привал — почти дом, а в доме, хотя бы он был всего только луговой впадиной, не место тревоге и напряжению.

Светловолосый, старики и зрелые охотники не расходились. Как дротики, острились взгляды и наступающего племени и светловолосого пленника. Молчаливая шла борьба, взгляд против взгляда, без лишнего жеста, без крика и без уступок. Каждый знал, что решается судьба пещерного становища, племени и его собственная. И как ее было решать, не зная, ни куда итти, ни с кем. Слушали старики воздух, следили за полетом птиц, охотники помоложе напрягали зрение, чтобы разглядеть хоть что-нибудь впереди.

Светловолосый снова почувствовал на себе тяжесть неверящих взглядов. Вспомнились времена первых дней плена, когда каждый из них угрожал ему смертью. И он сказал увереннее, чем раньше:

— За рекою, где лес, есть река. Не эта… Становище — там. Не на этой.

Темнели злобою лица чужих, навсегда чужих, людей. — Ты приплыл до этой реке.

— Ты говорил, что путь по ней.

— Когда мы спрашивали о становище, взгляды твои обращались к воде и не блуждали, как блуждают сейчас.

Погас вечер. Веселее поутру заплескалась река. Племя снялось с привала. Светловолосый все еще не знал, куда повернет передовой отряд. Племя двинулось вверх по реке намеченным прежде путем. Светловолосого оттерли назад, не к ядру племени, где были женщины и дети — в суматохе беспорядочной лавины ему легко было бы отстать и скрыться — его отодвинули поближе к последним охотникам передового отряда. Кручи уже не синели. Зубцы их раздвинулись, чернели ущелья. Засверкали над лесом известковые прослойки склонов. Невидимые признаки близости человеческого жилья, говоря о близости боя, все сильнее возбуждали охотников. Передовой отряд рассыпался полукругом, за ним шла колонна молодых, женщины и дети замедляли свое движение.

(примечание к рис.)

— Дым, дым, дым, — передавались от человека к человеку непроизнесенные вслух слова. И вправду — бледноватые струйки дыма прозрачно кудрявились над лесом.

— Дым, дым, дым, — бились сердца учащенно: загадка огня, рожденного человеческой рукой, волновала сотни поколений и не перестала волновать и доселе.

Кто-то сзади подошел к Светловолосому и с силою сжал ему локти. Светловолосый не обернулся. Тень ремня, висевшего на руке подошедшего, упала на песок. Он подождал, пока ему стянут руки, и равнодушно поплелся за отрядом…

* * *

Рысьи Меха радостно встречал беглецов из отчей пещеры. Каждый беглец был ему дороже толпы бобров, и он не скрывал этого. Легче Стрелы ходил за ним, как теленок за оленихой, и странно было юноше, что опытный охотник так долго не мог овладеть мамонтовой пещерой. Хотя Легче Стрелы пришел один, бобры стали от его прихода еще увереннее. Были тут рядом с ними, как свои, и Рысьи Меха, и Лесной Кот, и Легче Стрелы, и бежавшие от Коренастого; могли притти и другие. Число бобров тоже постепенно увеличивалось. Тропа от озера стала явной даже для ребенка. По-двое, по-трое пробирались бобры к новым местам. Дом и племя были за спиною, пищи вдоволь, на курганах трещали костры, где-то рядом, в чащах лесных, скрывалась желанная добыча.

Солнце грело спины. Проносились мимо косяки лошадей. Бобры шли дальше и гортанным резким криком встречали догонявших сородичей.

Старая Рысь увидала желтые холмы и озеро. Она была утомлена, и озеро не вызвало в ней никаких воспоминаний. Не доходя до него, она своротила в лес. Котяток не было с нею. Рысьи Меха не шел, как бывало, где-то впереди. Старая Рысь отбилась от пещерного становища. Но и озерные родичи стали чужими. Казалось, что начинается какая-то новая, непонятная, нудная, тяжелая жизнь.

Старая Рысь почувствовала слабость, точно перед родами. Влево от тропы был пригорок, под пригорком мшистая яма. Лечь бы и заснуть! Недозрелые ягоды ежевики привлекли ее внимание. Старая Рысь опустилась на мох, срывала кислые ягоды, долго держала их на губах, все думая об одном — куда бы ей забиться и заснуть…

(примечание к рис.)

Человеческий шорох. Четыре бобра гуськом пробирались от опушки. По движениям и по оружию Старая Рысь догадалась, что они уходили надолго и не за добычею для дома. И, усилием воли прогнав утомление, кинулась за ними. Зачем — она не знала. Так надо было. Где-нибудь в тех местах, куда шли эти люди, гонит дичь и он, Рысьи Меха.

* * *

— А когда найдешь его живого, что будет? — спросил Легче Стрелы.

Рысьи Меха указал на бобров.

— Не мы — племя. Бобры — племя. Не мы найдем Косоглазого. Они найдут. Им и знать, что с ним делать.

Легче Стрелы вопросительно повел бровями.

— Убьют?

— Тебя не убили — не убьют и его. Крючок — не бобр. Коренастый — не бобр. Кто его убьет!

Легче Стрелы засмеялся приглушенным смехом. Он хотел откровенно объяснить Рысьим Мехам, что юноши бегут из древнего становища не ради него, хотя все знают, что он лукав и силен, и хотя он, единственный из старших, поверил Косоглазому, и не ради бобров, которым не следует особенно верить, а ради Косоглазого, которого, может быть, даже и нет среди живых! Но он остерегся говорить так дерзко и, приплясывая совсем так, как это делал Косоглазый, отошел в сторону.

— Воротись, — негромко приказал Рысьи Меха, наблюдая за ним скошенным взглядом.

Легче Стрелы послушно возвратился.

— Хочешь, чтобы скорее было? Бобры — не лесные люди. Тебе легче, чем им, рыскать по лесу. Иди.

Легче Стрелы послушно повернулся к лесу.

— Возьми одного из бобров с собою! — крикнул Рысьи Меха.

Но в этом случае Легче Стрелы проявил своеволие. Он притворился, будто не слышит старшего, хмуро, по-заячьи повел ухом и исчез.

Легкий хруст — и лесная тишь. Надолго. Быть может, на века, пока снова раздастся здесь человеческое слово. Рысьи Меха вытянулся, взглянул на небо и размашистыми шагами взошел на курган. Далеко над высоким берегом реки, где было древнее становище, занялся огонь тревоги.

«Не на нас ли поднялось родимое племя?» подумал Рысьи Меха.

* * *

Чужое племя придвигалось полукругом к становищу. Когда до нападавших стали доноситься человеческие голоса, Светловолосый, с тем же равнодушным видом, с каким брел за чужими, пошевелил туго стянутыми руками, точно пытаясь освободить их, и кинулся в воду. Два или три дротика пронеслись вслед за ним. Они воткнулись в спину плывущего и торчали над водою, как стебли тростника. Светловолосый попытайся удержаться на поверхности, работая ногами, но скоро устал и тоскливо забился, то уходя с головою в воду, то всплывая на поверхность. Люди больших вод перестали обращать на него внимание.

(примечание к рис.)

Косоглазому удачнику повезло и на этот раз: Умеющий Гнуть Луки и Беличий Зуб с подростками, опередив бобров, набрели на вход в пещеру. Косоглазый лежал, затаясь, у обрыва. Увесистые камни окружали его. В течение всей зимы он готовился к обороне. Скатывал камни к нависшему над пещерою краю, подкапывал землю под ними, сдвигал в кучу те, что были полегче. Он обезумел от одиночества и страха, голод истончил его тело, мускулы грубо налились от упорной работы, глаза щурились, как щурятся они у потревоженного волка. И вдруг — знакомые голоса, легкая поступь, чей-то веселый восклик. Он сорвался с места, забыл о камнях и маленьким растерянным комком повис на обрыве.

Беличий Зуб весело кривился, короткая губа его дергалась, и добродушно желтели длинные зубы. Это было не страшно и знакомо. Косоглазый забился крупной дрожью, точно раненный в висок конь. За зиму он растерял слова. Дрожь сменилась приступом смеха, он непонятно мычал сквозь смех, а потом, собрав нужные звуки, спросил о том, чего боялся больше всего:

— Ты один? Или еще?

— Женщины… Умеющий Гнуть Луки. Быстрый Челнок…

Надо было рассказать обо всем, что случилось в родной пещере. Но Косоглазый не мог уследить за связной речью, как не мог и сам связно высказаться. Ни крикнуть, ни запеть, ни закружиться в пляске…

— Ешь, — ласково говорили женщины и отдавали ему последние полоски вяленой оленины.

Он ел все, что ему подавали. Смеялся все тише. Во рту, как камушек, было уже какое-то ласковое, вместе с запахом оленины, слово…

(примечание к рис.)

— Где кость? — строго спросил Умеющий Гнуть Луки, Он должен был увидеть ее и потрогать руками…

XIX. Размытая отмель

— Уходят, — сказал бобр так же спокойно, как если бы уходило не племя пришельцев, разорившее древнее становище, а испуганный охотниками косяк коней или стадо зубров.

Перед Рысьими Мехами стали Косоглазый, Легче Стрелы и Умеющий Гнуть Луки.

— Пошли нас узнать…

— Нет. Нас мало.

— Пошли вместе с бобрами… увидеть… и людей своих и очаги…

Легче Стрелы выдвинулся вперед.

— Может быть, костер в пещере гаснет без заботы. И вдруг все четверо почувствовали, что встревожены судьбой родичей, но до священного костра им нет никакого дела.

— Нет, — повторил Рысьи Меха. Молодые охотники понурились.

— Пошли, — настойчиво протянул Косоглазый. И в ту же минуту сильный удар дубиною полуоглушил его. Рысьи Меха бил ногами упавшего и, задыхаясь от гнева, кричал:

— Трижды ушел от смерти Косой! Больше не уйдешь! Если не хочешь смерти, слушайся старейшины!

Косоглазый понял: костер в пещере погас, старейшины погибли, дети кинуты в реку. Рысьи Меха сейчас один над всеми.

Ветер разносил по окрестностям запах человеческой падали. Воронье и волки собирались к становищу, с отвращением пожимаясь от запаха гари. Все шире и шире становилась полоса, отделявшая зверье от уходящей человеческой орды. И лишь посланные Рысьими Мехами бобры осторожно крались по зарослям: они искали недобитых родичей, поджидали беглецов, высматривали, не позабыли ли пришельцы унести с собою оружие, ценную кость или тщательно обработанную шкуру.

(примечание к рис.)

Беглецов пещерного племени было много, и они не решались возвратиться к становищу. Одни прятались у реки, другие — на холмах. Они питались червями и травами и ждали смерти. Бобрам не доверяли. И лишь когда Рысьи Меха с кучкой своих охотников раскинул временный лагерь вблизи старых могил, стали они по одному собираться к его сложенному из ветвей шатру.

О будущем не говорили ни Рысьи Меха, ни Косоглазый, ни уцелевшие после бойни. Решение должно было сложиться само собою. Чем меньше о нем думать, тем оно надежнее. Так перебивались изо дня в день все лето. Когда же с полночи сорвался первый холодный вихрь и небо вдруг полиняло, Рысьи Меха деловито сказал:

— Если не заложить боковые входы мамонтовой пещеры, в ней не удержать тепла.

— Не удержать, — послушно повторил Косоглазый. Согласились и остальные.

Мужчины разбились на два отряда: один охранял подобранный возле разоренного становища скарб; другой, вместе с группой отбившихся от озера бобров, помогал женщинам перетаскивать этот скарб в пещеру Косоглазого.

Однажды, когда никого поблизости не было, Косоглазый подошел к Рысьим Мехам. Рысьи Меха стал молчаливее и угрюмее, чем прежде, и не так легко, как бывало, отзывался на пустые вопросы.

— Ты видел дротик, оставленный чужим племенем? — сказал Косоглазый, пытливо заглядывая прямо в глаза старшему охотнику.

Молчание.

— Он сломан — этот дротик. И опять молчание.

— Он сделан из ломкого дерева.

— Приходило не то племя, — ответил наконец Рысьи Меха.

— Оттого не было мены за мену?

— Не то племя! — повышая голос, повторил вождь.

— А то племя возвратится когда-нибудь?

— Старейшины говорили: племена уходят и не возвращаются.

Рысьи Меха хотел оборвать неуместную беседу, но увидав, что Косоглазый мнется на месте, он смягчился и стал походить на прежнего лукавого и легкого мыслями охотника.

— Ты не знаешь, и я не знаю. Хочешь меняться — ступай к бобрам. Они не пришельцы, не убьют, не отнимут. — И еще тише: — Про мену — от стариков. Кто знает, что было в древние времена. Но знаем, знаешь ты, знаю я, и знали старейшины наши: есть на полдень страны жаркого солнца, есть страны неломкого дерева, и пути к ним идут отсюда по горам и по рекам. Племя наше стало слабым — надо ждать.

Рысьи Меха поднял дротик и легонько кольнул им Косоглазого:

— Ты перестал быть щенком, так молчи, о чем знаешь. Не время думать, какие где люди и какое дерево…

К зиме Мамонтова пещера приняла жилой вид. Горели в ней костры. Скудные запасы мехов, сушины, оружия, вяленого мяса хранились в сухих переходах. Охотники постарше начинали работу над оружием. Легче Стрелы насекал на стене очертания оленьего стада. В бурой траве вилась широкая тропа от мамонтовой пещеры к озеру, где жили бобры. Кое-кто из бобров так и остался с Рысьими Мехами. Женщины мамонтовой пещеры ходили к озеру за рыбой. Они не выменивали ее, но часть найденной кости была отдана бобрам. Не по какому-нибудь расчету — как дар за дар.

(примечание к рис.)

Примечания к рисункам

Огромное большинство памятников искусства, относящихся к древнекаменному веку и переходной эпохе к новокаменному веку, изображает главным образом животных, реже людей и еще реже растения. Тесная связь животных с существованием первобытных людей отразилась на выборе сюжетов первобытных художников.

В это время главным источником, доставляющим средства к существованию, была охота, которая давала не только мясо, но также шкуры, идущие на приготовление одежды, и кость с рогом, из которых выделывались необходимые орудия.

Поэтому как у современных охотничьих народов, так и у первобытных подготовка к охоте, заключающаяся в выработке специальных приспособлений (копьеметателей, гарпунов, луков и пр.), приемов и способов ведения охоты, поглощала все время и все силы.

В настоящее время у бушменов, стоящих на низком уровне развития, одним из способов, обеспечивающих удачную охоту, считается изготовление изображений животных. Бушмены верят, что путем воспроизведения животных они получают власть над ними и этим содействуют удаче на охоте. Нередко перед отправлением на охоту перед подобными изображениями совершаются таинственные обряды, сопровождаемые танцами.

Первобытная живопись несомненно имела магический характер. На это указывают изображения животных с нарисованными на них стрелами, как бы заранее намечающими место, в которое должна попасть стрела и поразить животное.

По видимому в первобытные времена перед изображениями животных совершались обряды с танцами. В пещере Тюк д'Одубер (Франция) открыто пещерное святилище со статуэтками и контурными рисунками животных; на полу пещеры обнаружены следы ног и пяток танцевавших здесь первобытных людей.

Другой способ достижения удачной охоты состоял в переодевании в животных.

В настоящее время в Северной Америке индейцы, отправляясь на охоту, надевают на себя звериные шкуры, чтобы походить на животных. Для охоты на антилопу охотник закутывается в шкуру антилопы, а чтобы походить на тюленя, надевает маску тюленя.

Танцующие фигуры в звериных шкурах и в масках серн, выгравированные на «начальническом жезле», найденном в Абри Межа (Франция), являются отголоском подобного переодевания охотников в животных с целью достижения удачной охоты.

Форма первобытного хозяйства и образ жизни охотничьих племен оказали свое влияние на характер первобытного творчества. Большая часть художественных произведений, кроме непосредственно эстетического значения, имела практическую цель и возникла в связи с этой целью.

Иллюстрации к повести «Кремень и кость» представляют собою репродукции памятников каменного века, найденных в пещерах и стоянках первобытных людей Западной Европы (Испании, Франции, Германии и Швейцарии) и России. Нами приведены образцы всех видов палеолитического искусства: стенная живопись, гравировка по кости, рогу и камню и скульптура из кости и глины.

Южная Франция в области Верхней Гаронны, вдоль северного склона Пиренейских гор, изобилует пещерами с замечательной стенной живописью.

Наиболее обширная из открытых во Франции пещер — Нио — находится в долине реки Ви де Со, притока Арьеж, на высоте 90 метров над уровнем воды. Длина ее доходит до 1 200 метров. От входа идет длинная галерея над берегами подземного озера, оканчивающаяся большой залой с мраморными стенами. На гладкой желтоватой поверхности мрамора отчетливо видны изображения животных, нарисованных исключительно черной краской, в виде контуров, без штрихов. На некоторых животных или около них нарисованы стрелы красной краской (стр. 59, зубр со стрелами на боку).

Всего открыто 35 зубров, 10 лошадей, 3 горных козла и 2 оленя. Длина изображений колеблется от 25 см. до 1,5 метра.

На глиняном дне пещеры, благодаря сильному затвердению глины, сохранилось два контурных рисунка — зубра и рыбы.

Другая пещера в Арьеже, на речке Лауин Марсула, доходит до 60 метров длины. На стенах пещеры изображены дикие лошади, зубры, горные козлы и олень. Часть рисунков вырезана на камне (например стр. 167, лошадь или зебра), часть нарисована красками. Зубры, изображенные на странице 30, выполнены красными точками и доходят до 1 метра в длину.

По соседству с пещерой Нио находится пещера Тюк д'Одубер (близ Монтескье). Эта пещера представляет сложную сеть переходов и зал. На стенах ее вырезаны и частью покрыты красками фигуры животных: мамонта, благородного оленя, северного оленя, лошадей и зубров.

В малодоступной верхней галерее, наверху очень узкого прохода, уходящего ввысь, открыто прекрасное изображение двух зубров, вылепленных из глины. Длина каждого достигает 60 см. (стр. 185).

Рядом с Тюк д'Одубер находится пещера «Трех братьев». На одной из стен ее, под самым потолком, обнаружена фантастическая фигура получеловека, полузверя, нарисованного красками. Место, где помещен рисунок, почти недоступно; только при известной ловкости можно забраться туда по выступам стены.

Пещерный художник, должно быть, во время рисования пользовался какой-нибудь лестницей или подмостками. Фантастическая фигура (страница 110) изображена с головою совы, украшенной оленьими рогами, с длинной бородой и волчьими ушами; туловище покрыто шкурой; хвост лошадиный, две медвежьи лапы и две человеческие ноги. По мнению некоторых ученых, данная фигура изображает замаскированного колдуна или божество охотничьих народов.

Стенная живопись открыта также в департаменте Дордонь. Особенно много было сделано открытий на реке Везере. Недалеко от Лез Эйзи находится знаменитая пещера Фон де Гом (стр. 16) на высоте 20 метров над долиной. От входа пещеры идет узкий проход длиною в 65 метр., оканчивающийся обширной залой в 60 метр. длины. Стены ее покрыты изображениями животных не только внизу, но и на высоте 4 метров. По рисункам Фон де Гом можно проследить развитие живописи от грубых контурных рисунков до многоцветных изображений. Гравировка на камне редка и обычно дополнена черной краской, придающей отчетливость контурам. Художники нередко пользовались естественными неровностями поверхности камня для сообщения рисункам большей рельефности. Большинство рисунков исполнено красной, коричневой и черной красками. Фигуры животных достигают 2 1/2 метров длины, но некоторые незначительного размера — в 50 см. Животные расположены рядами друг за другом. Всего открыто около 50 зубров, 3 мамонта, 5 оленей, 4 лошади, 3 антилопы, 1 волк и 1 носорог. Кроме животных имеются различные геометрические узоры, напоминающие по очертанию хижины (страница 84) и лестницы.

Замечательны по своему реализму следующие изображения: волк (страница 12), вырезанные на камне и раскрашенные красками — носорог (страница 9), исполненный красной краской, скачущая лошадь (страница 48), бык в виде черного силуэта (страница 164) и олени (страница 35). Необычайно тонко выгравирован на камне рисунок, изображающий мамонта (страница 54), но характеру исполнения напоминающий манеру современных художников-импрессионистов.

По соседству с Фон де Гом, в долине реки Бэн, притока Везера, находится пещера Комбарель, длиною в 225 метров, с низким потолком — высотою от 50 см. до 3 метров. Рисунки начинают появляться на стенах пещеры на расстоянии 119 метров от входа. Изображения животных исполнены исключительно гравировкой. Иногда для большой рельефности контуры обведены черной краской. С той же целью производилось выскабливание камня вокруг изображений. Больше всего обнаружено лошадей (около 40) и зубров, меньше оленей и горных козлов; как единичные образцы попадаются мамонты, пещерный медведь (страница 3) и пещерный лев (страница 7). Задняя часть льва уничтожена натечным известняком.

В области Дордонь, департаменте Ло, открыт грот Мервелль, на стенах которого найдены рисунки, своеобразные по технике выполнения. На прилагаемой репродукции (страница 53) изображены отпечатки человеческих рук пещерных жителей, окруженные точками, и голова лошади, нарисованная пунктирными линиями. Точки исполнены красками — черной и красной. Подобный стиль живописи считается более древним, предшествующим штриховой и полихромной живописи.

Испания, как и Франций, изобилует пещерами, сохранившими живопись на своих стенах и сводах.

В северной области, в провинции Сантандер, у Кантабрийских гор, открыта громадная пещера Альтамира, с низким потолком, украшенным, как и стены, рисунками, относящимися к разным временам, начиная с более древних контурных рисунков, кончая полихромными. Изображения животных отличаются стильностью и выразительностью и поражают прекрасным исполнением.

Многочисленны изображения зубров (страница 62), самка зубра, страница 19 и страница 94, зубр, много лошадей (стр. 32), кабанов (стр. 38) и ланей (стр. 107); есть олени и горные козлы. На потолке находится гравированное изображение (считающееся самым лучшим из всех найденных до настоящего времени) благородного оленя (стр. 166).

В пещерах, открытых в восточной и южной Испании, на ряду с животными, исполненными вполне реалистично, появляются сильно стилизованные человеческие фигуры, образующие нередко целые группы и сцены. Рисунки исполнены красной, коричневой и черной красками.

В провинции Альбасет, в 5 километрах от железнодорожной станции Альпера, по дороге из Валенса в Мадрид, у подножья горы Сиерры де Чинчиля, под нависшей скалой открыто убежище (место поселения каменного река) дель Венадо. Стена убежища на протяжении 7 метров в длину и 3 метров в высоту и потолок украшены рисунками. Среди животных изображены 30 коз, 26 оленей, 5 быков, 3 лани, 2 лошади, 1 лось и 7 волков.

Рисунок на стр. 70 представляет часть фрески дель Венадо. В центре нарисован человек с перьями в голове, со стрелами в руках, по видимому, охотник. За его спиной виднеется фигура оленя, раскрашенная бледной краской. Наверху слева изображен охотник, отправляющийся на охоту, с луком и стрелами в руках и колчаном; голова его украшена перьями (стр. 83 — в увеличенном размере). Справа на рисунке стр. 70 нарисован горный козел, внизу — быки, а между ними — бегущий человек; слева, над быком, изображены скачущие дикие козы.

В приведенной части фрески фигуры животных и охотников следует рассматривать каждую в отдельности, так как они ничем не связаны друг с другом. На стр. 50 представлена другая часть фриза, изображающая целую сцену охоты на оленей. На странице 74 мы видим охотника и лань в лежачей позе. Женские фигуры встречаются реже мужских. На рисунке стр. 137 женщины одеты в длинные юбки с обнаженной верхней частью туловища. Голова одной из них украшена перьями. Всего человеческих фигур в дель Венадо насчитывается около 70. Все они отличаются своеобразной стилизацией, заключающейся главным образом в неестественном удлинении туловища в сравнении с другими частями тела.

Более реалистично изображены человеческие фигуры на скалах стоянки Минатеда, в той же провинции Альбасет. На рисунке стр. 181, представлена часть фриза, изображающая группу бегущих людей, вооруженных луками и стрелами, как бы атакующих своего врага. В этой сцепе художником необычайно живо передано стремительное движение вперед. Изображения человеческих фигур, также полных экспрессии, но в сильно стилизованном виде, найдены в пещере дель Севиль около Вальторты. Фрески исполнены красками — коричневой, красной, черной и белой. На рисунке стр. 52, мы видим группу воинов с луками и стрелами. Один из них в увеличенном виде представлен на рисунке стр. 176. Контуры его тела обведены для отчетливости белой краской, перья на голове тоже белого цвета. На рисунке страницы 98 представлены четыре воина, увеличенные с того же рисунка.

Другая часть фриза изображает воинов, нарисованных на более древней фреске, изображавшей до этого сцену охоты (стр. 183), о чем свидетельствуют сохранившиеся фигуры животных, исполненные бледной краской. На рисунке стр. 146 изображена громадная фигура кабана с летящими в него стрелами; справа и слева маленькие фигуры человечков; в левой части фрески нарисована лань с повернутой к кабану головой.

Кроме пещерной фресковой живописи, мы располагаем многочисленными художественными изделиями из рога и кости животных, также относящимися к каменному веку. Во Франции, в Арьеже, в пещере Мас д'Азиль, прорытой горной речкой Аризой, произведены были раскопки, давшие ряд прекрасных предметов из рога и кости северного оленя.

На стр. 89 изображена антилопа, вырезанная из кости. На стр. 121 представлена в увеличенном виде, в сравнении с оригиналом, голова лошади в момент ржания. Сделана она из рога северного оленя с необычайно тонкой отделкой. Из такого же материала вырезан горный козел на стр. 29 украшающий копьеметатель — орудие приспособленное для метания копий или дротиков на дальнее расстояние. Над головой козла сделан крючок, поддерживающий нижний конец дротика в момент его бросания.

На рисунке стр. 123 изображена куропатка, вырезанная также из рога северного оленя. Голова И лапы ее, отмеченные пунктиром, реставрированы. Кроме скульптурных изделий, найдена резьба по кости и рогу. На странице 43 изображено какое-то растение, напоминающее хвощ; на странице 170 представлен обломок «начальнического жезла», украшенного тонкой гравировкой, изображающей головы серн. Над верхней из них вырезаны два какие-то знака. Орудия, известные под наименованием «начальнических» или «магических жезлов», обычно делались из рога северного оленя с одним или несколькими круглыми отверстиями и украшались резными узорами. Назначение их до сих пор не выяснено. Существует предположение, что они были знаком отличия или знаком наследственной власти вождей; некоторые же считают их орудиями для выправления древков, дротиков и стрел.

В пещере Гурдан (область Верхней Гаронны) найдены фрагменты оленьего рога с резьбой: на одном из них вырезаны изящные головки серн (стр. 187) на другом — лось (стр. 79) на третьем — голова антилопы (стр.150). Найдены также изображения лебедя (стр. 144) выгравированного на камне (шифере), и утки (стр.168), вырезанной на роге оленя.

В пещерах Арюди и Лурд, расположенных к западу от истоков р. Гаронны, найдены замечательные узоры из спиралей и кругов, вырезанных на кости и роге оленя. Кроме того в Арюди найдена голова кошки, вырезанная из плоской кости, а в Лурде — изображение утки, гравированное на камне. Недалеко от Лурда, в пещере Лорте, найден фрагмент кости с прекрасным изображением оленей и рыб между ними (стр. 159).

К западу от р. Гаронны, в пещере Брассампуи (Ланды), найдена женская головка, вырезанная из слоновой кости, с головным убором или капюшоном. Брови и нос слегка намечены, а глаза и рот, повидимому, ранее были раскрашены краской, не оставившей никаких следов (стр. 33 и стр. 129).

К востоку от р. Гаронны, в пещере Нешер, находящейся в гористой области Оверни, найден рог северного оленя с вырезанной на нем фигурой лошади (стр. 152).

В области Дордонь, в бассейне реки Везера, открыта большая группа (около 20) пещер с остатками поселений первобытных людей. В пещере Ложери Басс из найденных предметов интересны фрагменты кости с гравированными изображениями растений в виде колоса (стр. 39 и стр. 40). На рисунке стр. 68 изображен кинжал из рога оленя (меньше натур. вел.), украшенный скульптурным изображением бегущего оленя. Задние ноги его вытянуты вдоль стержня кинжала, передние загнуты под туловище, рога закинуты за спину, морда поднята кверху. На странице 142 изображена круглая костяная пуговица с отверстием в центре для продевания ремешка, прикреплявшегося к одежде. На пуговице вырезано животное, похожее на лань.

В знаменитой пещере ля Мадлен, находящейся неподалеку от Ложери Басс, где впервые обнаружено было во время раскопок громадное количество художественных изделий из кости и рога северного оленя, найдены замечательные по своей тонкой гравировке — «начальнический жезл» с изображением вереницы лошадей (страница 95) и фрагмент рога с двумя оленями (стр. 72).

В области между реками Дордонь и Лаурой, в департаменте Савинье, в пещере Шаффо, найдена тонкая шиферная плитка с гравированным изображением стада лошадей (страница 46), а в пещере де ля Мери у Тейята найдена трубчатая кость орла, на которой вырезано стадо оленей (страница 155). Импрессионизм и перспективная группировка животных на представленных нами образцах, замечательная и в каменном веке, является редким исключением.

В департаменте Шарант, в пещере Плякар, найден «начальнический жезл» с головой лисицы, вырезанной на одном из концов (страница 58). На «начальническом жезле» из Абри Межа обнаружено интересное изображение прыгающих человеческих фигур в звериных шкурах и масках серн. Здесь мы имеем изображение религиозного танца в масках (страница 111 и стр. 113), подобно тому, как в настоящее время в южной Африке, Австралии и в Океании у диких народностей совершается религиозный ритуал, сопровождаемый танцами маскированных.

В пещере Трилобит, около Арси сюр Эйа, расположенной на р. Кюр, притоке Ионы, найдено довольно редкое изображение, гравированное на кости, растения в виде ветки с листьями (стр. 44).

В пещерах также находились украшения человека. В департаменте Эндр в Сен Марсель найдена костяная подвеска, покрытая узорами из кругов и линий.

В департаменте Ло, в пещере ля Кав, найдены звериные зубы (страница 124) с просверленными отверстиями для подвешивания; два из них орнаментированы нарезами.

Раковины также носились как украшение шеи, головы, пояса и рук. На странице 69 представлены морские раковины с просверленными отверстиями, найденные в пещере Кро-Маньон (Дордонь).

Прекрасные рисунки на кости и роге северного оленя обнаружены в Швейцарии. В пещере Кесслерлох найдено гравированное изображение пасущегося оленя (страница 80). Это единственное изображение ландшафта в искусстве каменного века. Близ Женевы, в пещере Вепрье, найден обломок «начальнического жезла» с изображением растения в виде ветки с листьями. В России при раскопках Мезинской стоянки, расположенной под открытом небом (Кролевец уезд Черниговщины), найдены костяные изделия, украшенные резьбой. На странице 114 изображена костяная игла с линейным орнаментом. На стр. 105 представлена фигура птицы, вырезанная из кости мамонта. На брюшке ее изображен свастиковидный узор[1] на спине — треугольник, хвост украшен линейным узором. Таких птиц найдено на стоянке четыре; две из них с отломанными хвостами, две — целые. Предполагают, что птицы представляли собою предметы религиозного культа.

На странице 153 изображена половина браслета, сделанного из кости мамонта. Поверхность его покрыта меандро-зигзаговым узором; сбоку, у края, просверлены три отверстия для продевания ремня, затягивавшего браслет на руке.

Из предметов производственного значения нами взяты, как образцы:

1. Гарпуны для ловли крупной рыбы из рога северного оленя, цилиндрической формы, с зубцами с одной стороны и с двух сторон, найденные во Франции.

Некоторые гарпуны у основания имеют выступы, к которым привязывались древки. Форма гарпунов изменялась в зависимости от материала. Внутренняя часть рога благородного оленя более рыхлая, чем у северного, и поэтому приходилось вырезать гарпуны из более плотного, наружного слоя рога, благодаря чему получалась плоская форма.

Для охоты на птиц и зверей приготавливались из кости и рога наконечники стрел, копий или дротиков.

В Брассампуи найдено интересное орудие из кости в виде толстого короткого гвоздя (страница 133). Предполагают, что данное орудие втыкалось в рану убитого на охоте животного для приостанавливания вытекания крови. Подобные затычки в наше время употребляются на охоте эскимосами.

Костяные орудия, изображенные на странице 171, по видимому, употреблялись при шитье одежды. В Гаронне и Брассампуи найдены так называемые «головные булавки» или шилья, а в Ложери Басс — дублированные острея (стр. 178 и стр. 179).

Несомненно для шитья одежды употребление костяных игл (страница 67), найденных в пещере Комбарель и изображенных рядом с полировальным камнем (песчаником), на котором они шлифовались.

До шлифовки костяные иглы округлялись с помощью особых кремневых пластинок с округлыми выемками по краям.

Посредством трения обрабатывалась не только кость, но и камень. На стр. 51 и стр. 151 изображена каменная ступка из Ложери Басс, сделанная из гальки, обточенной со всех сторон с помощью другого камня, с углублением посредине. В подобных ступках растирались минеральные краски в порошок, употреблявшийся первобытными художниками для росписи пещер. Краска в порошке сохранялась в особых футлярах. В пещере ля Котте (Виенна) найдена трубчатая кость оленя с резным узором; внутри ее содержался порошок краски (стр. 143).

На странице 156 в половину натуральной величины изображена лампа, сделанная из красного песчаника, обточенная так же, как и ступка для растирания красок, со всех сторон, с углублением посредине и одной ручкой сбоку. Впадины и края ее почернели от горения жира в лампе. Подобными светильниками освещались пещеры, в которые никогда не проникал дневной свет.

На полях многих страниц представлены раскрашенные гальки из пещеры Мас д'Азиль. Раскраска производилась окисью железа, растертой в порошок в камерной ступке, перемешанной с жиром. Узоры на гальках напоминают схематические узоры, обнаруженные также в некоторых пещерах на стенах. Многие склонны видеть в знаках, изображенных на гальках, зачатки букв; другие считают их цифрами, а некоторые придают им значение религиозных символов. Интересно отметить, что в Центральной Австралии у племени арунта имеются «шуринга», сделанные из дерева или камня, совпадающие по форме и раскраске с азильскими гальками. Австралиец видит в «шуринга» воплощение одного из своих предков, дух которого перешел в него. Возможно, что азильские гальки представляют собою символы предков.

На странице 5 представлено «гнездо человеческих черепов» (числом 27), открытое в пещере Офпег (Германия). У черепов найдены только шейные позвонки. Никаких других костей скелета не обнаружено. Существует предположение, что после смерти трупы обезглавливались, тело сжигалось на костре, а головы хранились в пещерах. По исследовании позвонков выяснилось, что царапины, замеченные на них, произведены кремневым орудием, по видимому, при отделении головы от тела. Около одного из черепов найдены просверленные зубы, у другого — раковины. Приведенный обряд погребения свидетельствует о развитии сложного религиозного культа.

Примечания

1

Свастикой называется знак в виде креста с загнутыми в одну сторону концами. По мнению одних ученых, свастика изображала летящую птицу, которая в древнее время олицетворяла весну и солнце, по мнению других, форма свастики произошла от двух, сложенных крест накрест деревянных палочек, при помощи которых, путем трения, добывали огонь.

Content

Лундберг Евгений Кремень и кость

Евгений Лундберг Кремень и кость

От автора

Часть первая Пролог в веках

I. Трое в лесу

II. Одиночество

III. Погоня

IV. Звериные стаи

V. Пещера

VI. Месть

VII. Познание

VIII. Дети и старик

IX. В лесу и дома

X. Одна из случайностей

XI. Озеро

XII. Сбор семян

XIII. Ссора

XIV. Стригунок

XV. Века расцвета

XVI. В мастерской

XVII. Спор из-за добычи

XVIII. Предвестники перемен

XIX. Кремень и старейшины

Часть вторая Отщепенцы

I. Удачник

II. Охотничьи рассказы

III. Горе нечестивцу

IV. Ночная стража

V. Дождь

VI. Освобождение

VII. Река понесла

VIII. Жертва

IX. Прошлое и будущее

X. По течению

XI. Чужой язык

XII. Взятая у моря

XIII. Отщепенцы

XIV. Бездорожье

XV. Тревога на Бобровом озере

XVI. Зимние сны

XVII. Половодье

XVIII. Перекресток

XIX. Размытая отмель

Примечания к рисункам

Примечания