МИР ИСКАТЕЛЯ

Павел АМНУЭЛЬ

ПРИЗРАК

— Вот неплохой домик, — сказал Гасуэлл и вывел на экран изображение небольшого коттеджа, построенного в стиле модерн, с пирамидальными выступами и конической конструкцией на крыше. — Это в Форест-Роу, сорок миль в сторону Дувра, тихое место…

— Нет, — сказал Максим.

— …и цена вполне умеренная, — с разгона закончил Гасуэлл начатую фразу. — Нет, говорите?

— Мне, — терпеливо объяснил Максим, — нужен дом в старинном стиле. Не замок, вы меня понимаете, но что-то такое… викторианское…

«Викторианское» было словом не из его лексикона, и если бы Максима спросили, что оно означает, с ответом он, конечно, не замедлил бы, как не медлил с ответами никогда в жизни, но и гарантии точности дать не мог — в делах он себе такого не позволял никогда, но сейчас он не делом занимался, хотя, конечно, и делом тоже, поскольку за дом в тихой английской глубинке готов был выложить половину годового заработка.

— Викторианское, — повторил Гасуэлл. — Значит, вот это.

На экране появилось изображение тяжелого двухэтажного здания, сложенного из темного кирпича, с большими окнами на первом этаже и маленькими — на втором; дом этот вполне подошел бы для приюта или похоронного бюро.

— Нет, — сказал Максим. — Это, по-вашему, викторианский стиль?

— Дом построен в одна тысяча восемьсот пятьдесят третьем году, — сказал Гасуэлл. — Королева Виктория, как вам, безусловно, известно, правила Британским содружеством наций с одна тысяча восемьсот тридцать…

— Дальше, — прервал Максим начавшуюся лекцию. — Возможно, «викторианский стиль» — не совсем удачно, я имел в виду…

— Давайте я сам представлю, что вы имели в виду, мистер Батурин, — улыбнулся Гасуэлл. Он уже давно понял, что именно хотел получить клиент, и мог предъявить искомое сразу, но ему нравилась предварительная игра, нравилось показывать товар, даже если он знал наверняка, что дом клиенту не подойдет. Но и затягивать игру не следует, это Гасуэлл понимал тоже, иначе у клиента иссякнет терпение. Некоторые могут хлопнуть дверью — люди сейчас нервные, даже когда у них достаточно денег, чтобы позволить себе домик в деревне.

— Как вам это? — спросил агент, и Максим увидел на экране воплощенную в камень мечту своей жены Полины. То самое, о чем она ему рассказывала, когда они начали встречаться три с половиной года назад и у нее еще был прежний жених, нелепо вскоре погибший.

На солнечной поляне (лес на заднем плане, недалеко, пешком минут десять, наверно) стояло сооружение, которое назвать домом мог только приземленный прагматик, не ощущавший в душе призывов неведомого, давно ушедшего, но всегда остающегося и устремленного в будущее времени. Правильнее было бы назвать сооружение замком, поскольку башенки возвышались по углам, как шахматные ладьи, и портик с двумя колоннами перед дверью, большие окна, труба (значит, в гостиной можно разжечь камин, протянуть к огню натруженные ноги), и что-то похожее на родовой герб намалевано было яркими красками под самой крышей.

— Прелесть! — не удержался от восклицания Максим, хотя и не собирался демонстрировать маклеру свое желание немедленно войти во владение этим домом, и участком земли, и видом на окружающий пейзаж.

— Прелесть, — согласился Гасуэлл. — Стиль соблюден, верно? Будто настоящий!

— Что значит «будто»? — насторожился Максим. — Это макет, хотите вы сказать?

— Ну что вы! — улыбнулся Гасуэлл. — Дом построен по проекту архитектора Джошуа Мак-Наббса в одна тысяча девятьсот сорок девятом году по заказу сэра Генриха Меллори. Сэр Генрих был большим любителем старины, как… гм… ваша супруга, мистер Батурин. Дом продается по простой причине: сэр Генрих скончался в прошлом году, долгов у него осталось больше, чем предполагали наследники… История житейская и даже в чем-то банальная.

— Где? — спросил Максим, прервав увлеченный рассказ маклера.

— Совсем недалеко, и в этом большое преимущество! На машине от Лондона минут сорок, юго-западная Англия, полторы мили от Селборна, это небольшой городок, скорее даже деревня. Рядом железнодорожная станция Олтон.

— Естественно, удобства… — начал Максим.

— Это современный дом, хотя и выглядит как крепость, способная выдержать осаду! Две ванны, две спальни и кабинет на втором этаже. На первом — столовая, кухня, гостиная. Солярий на крыше, туалетные комнаты, разумеется, — тоже две…

— Гараж?

— Не попал в кадр. Разумеется, гараж и еще сарайчик для хранения сельскохозяйственных принадлежностей. Сэр Генрих обожал работать в огороде. Правда, урожай у него всегда погибал, потому что в сельском хозяйстве сэр Генрих смыслил, как…

— Я хотел бы осмотреть дом, — в очередной раз перебил маклера Максим. — И цена — сколько это стоит?

— Цена вполне приемлемая, — уклончиво отозвался Гасуэлл. О цене он всегда говорил после того, как клиент ознакомится с потенциальной покупкой. Тогда и названное число не произведет слишком неприятного впечатления. — Поедем прямо сейчас?

Полина сидела у открытого окна в легком плетеном кресле и пыталась читать свою любимую леди Агату. Книжка была знакома с детства и читана раз тридцать, а может, и все сто. Но если нужно было успокоиться, отдохнуть или отвлечься от ненужных мыслей, Полина не знала лучшего средства, чем еще раз пробежать взглядом по страницам и будто впервые узнать, что на самом деле беднягу Экройда убил добрый и участливый доктор Шелтон…

Максим уехал и оставил ее одну. Он всегда уезжал, и всегда она оставалась одна на какое-то время, казавшееся ей то ужасно долгим, растянутым, как резина, а то быстрым, как шаги почтальона. Сегодня время двигалось в обычном своем темпе, и день был обычным, и облака, и прохладный воздух, и запах скошенной травы.

Полина отложила книжку и прислушалась к доносившимся из сада скрипучим звукам передвигаемой с места на место лестницы-стремянки и тарахтенью какого-то механизма. Это Джесс, садовник, служивший еще у прежнего хозяина, занимался обычным делом — то ли подрезал слишком длинные ветви, то ли подвязывал их, чтобы лучше держались: ни в ботанике, ни в садоводстве Полина не понимала ничего, с детства не могла отличить липы от клена, но изумительные запахи цветущего сада или жаркой, залитой солнечным светом рощи волновали ее, заставляли замирать от восторга, вдыхать чудесный аромат и…

Господи, эти звуки могут свести с ума!

Полина выглянула из окна — Джесс закончил работу и, взвалив лестницу на плечо, направлялся к сарайчику. Увидев молодую хозяйку, он левой рукой приподнял соломенную шляпу, расплылся в широкой улыбке и произнес фразу, ставшую уже традиционной, если можно говорить о традициях, срок которым — без году неделя:

— Приятный день, миссис Батурин. Я вижу, у вас хорошее настроение.

Полина улыбнулась в ответ и кивнула. Макс сделал жене удивительный подарок, купив этот дом на юге Англии, — она все уши прожужжала ему, рассказывая о своей любви к старинным замкам, о том, что ей хотелось бы жить не в Москве, а в старушке-Европе, лучше всего в Англии, где да, туманы, да, промозглая осень, но такая замечательная архитектура, такое мягкое солнце летом и печальное зимой, и если поселиться в старинном доме, где когда-то собирались рыцари, пусть не Круглого стола, пусть более позднего периода, но непременно в латах, то ощущение этих лат, их вневременной запах чтобы сопровождали ее в каждой комнате…

«Вальтера Скотта начиталась», — ворчал Максим, но сам он разве не зачитывался в школе романами о проклятых французских королях и о бедняге Карле Первом, которому отрубили голову невежественные пособники злого Кромвеля?

Когда они поженились, Полина все еще была в депрессии после смерти Сергея, и Максим не мог оставлять жену надолго, несколько раз в день приезжал, чтобы посмотреть ей в глаза, удостовериться, что все в порядке, и уезжал опять. Куда, зачем — Полина не знала, и не было у нее никакого желания знать, чем занимался ее муж. Иногда она думала, что ей было бы все равно, даже если бы он завел любовницу; на самом деле это было не так, сопернице она, конечно, выцарапала бы глаза, но соперницы у Полины не было, это она знала точно, ей не нужно было спрашивать у Макса, где он пропадал и с кем проводил время до полуночи, а то и до поздней ночи. Не с женщиной. Остальное Полину не волновало. Работа? Деньги? Новая квартира в престижном районе? Переезд? Ремонт? Поездки в Варну и на Лазурный берег?

Работа — все мужчины работают, такая у них природа. Деньги — все мужчины зарабатывают, одни меньше, другие, как Максим, больше, и это естественно: кто должен в дом деньги приносить, если не муж? Новая квартира — ах, Господи ты Боже мой, четыре стены, и мебель современная, бездушная, трогаешь пальцами, а она не отзывается, молчит. А поездки на зарубежные курорты вовсе не для ее нервной системы: видеть чужих людей, надевать платья с декольте, чтобы вся грудь наружу, ну да, красивая у нее грудь, глядеть, наверно, приятно, а у кого-то возникает желание, но ей это ни к чему, лишнее волнение, Макс, прошу тебя, поедем домой, мне здесь не по себе, в тишину хочу, в свою комнату, где все мое и ты тоже мой, ты ведь только мой, верно?..

У всего на свете есть причины, но разбираться в них у Полины не было желания. Ее мир должен был оставаться спокойным, как пруд, освещенный полной безмятежной луной, и Максим создавал для жены, как мог, именно такой мир, чтобы Полине было в нем уютно.

«Хочешь, переберемся в другое место?» — спросил он как-то, вернувшись из очередного вояжа, во время которого, как догадывалась Полина, заработал для своей фирмы очередной миллион.

«В Париж?» — спросила она.

«Почему в Париж? — удивился Максим. — В Париже шумно. Тебе ведь Южная Англия нравится, верно? Корнуолл, скажем, или берега Эйвона?»

«Корнуолл, — повторила Полина знакомое с детства название. — Там, наверно, можно снять на время какой-нибудь замок? Ну, не замок, я понимаю, но старый дом времен королевы Виктории?»

«Почему снять? — улыбнулся Максим. — Купим дом и будем в нем жить. Если тебе нравится эта идея»…

Господи, он еще спрашивал!

В ту ночь Полине показалось, что у них с Максом непременно родится ребенок — так все было хорошо, удивительно, давно так хорошо не было, и это должно было означать что-то, потому что все в этом мире имеет единственное значение, а предзнаменования следует искать в каждом слове, каждом жесте, потому что каждое движение, жест, слово, тем более поступок что-то означают для будущего, но читать этот язык символов мы не умеем, а если бы умели, то не делали бы многого из того, о чем потом неисправимо жалеем.

— Джесс, — сказала Полина, обращаясь к садовнику, — что тарахтит там, возле сарая? Так неприятно…

— Это газонокосилка, миссис, — сообщил Джесс. — Харви, мой помощник, займется цветником, вон тем, с маргаритками.

— А нельзя ли, — сказала Полина, не привыкшая разговаривать с обслугой так, как должна разговаривать настоящая английская леди, — нельзя ли, чтобы Харви сделал это потом, такой неприятный звук… После обеда я пойду погулять в лесок, и тогда… Если, конечно…

— Как скажете, миссис Полина. — Джесс еще раз приподнял шляпу и, положив лестницу на траву, направился к сараю. Через минуту досаждавший Полине звук оборвался, и в наступившей тишине стали слышны чей-то далекий смех, и какая-то далекая музыка, и чьи-то далекие аплодисменты: это на кухне, где хозяйничали экономка и кухарка Глэдис Баркер, работал телевизор.

Полина опустила оконную раму и чуть не придавила себе пальцы. Она жила в этом своем доме третью неделю и все еще не могла привыкнуть к английским окнам, к английским раковинам с латунными затычками на цепочке, к английским кранам, где горячая вода не смешивалась с холодной, к английской чопорной простоте, выглядевшей высокомерием, и к себе — новой — она не могла привыкнуть тоже. Что-то в Полине с переездом изменилось, что-то ей не известное возникло в ощущениях — то ли запах, то ли звуки здесь распространялись как-то иначе, а может, все, что она чувствовала, было лишь сугубо внутренним, психологическим, не реальным. Определить словами произошедшие с ней изменения Полина была не в состоянии, но то, что происходило, ей нравилось. Она спокойно и долго спала в высокой спальне на огромной кровати с балдахином, казавшимся ей таким же естественным и необходимым, каким казались в московской квартире антресоли, где отец хранил всякий хлам, который мама каждую весну норовила собрать в большой мешок и выкинуть на помойку. Полина боялась сначала, что ей будет тоскливо по вечерам одной, без мужа, а ночью ее станут мучить кошмары — призраки будут выходить из стен, завывать осенними голосами и размахивать белесыми прозрачными руками. На самом деле ничего этого не произошло, и Полина даже немного удивлялась самой себе: Максим уехал по делам на третий день после новоселья, ночью в доме оставалась только экономка, мисс Баркер, старая дева неопределенных лет (иногда Полина могла дать ей все семьдесят, а иногда — не больше сорока пяти), и Полине было спокойно, потому что она всегда могла представить, как мисс Баркер возится у себя в комнатке, примыкавшей к кухне; стоило только нажать на одну из кнопок, имевшихся во всех комнатах второго этажа, и экономка в ту же минуту примчится с вопросом: «Что-нибудь нужно, миссис Батурин?»

Полине было спокойно — дом построили в конце сороковых, на волне послевоенного строительного бума, он только выглядел старым, а на самом деле здесь не могло быть фамильных призраков, поскольку никогда не жили в этом поместье представители древних английских родов и, соответственно, не умирали, и несмываемым пятнам крови в спальне неоткуда было взяться, как и убиенным младенцам, взывавшим к милосердию и справедливости.

После обеда (надо бы научить мисс Баркер готовить борщ по-украински, а впрочем, не нужно, еще подумает, что хозяйка вмешивается не в свое дело) Полина действительно отправилась в лесок, взяв с собой книжку, привезенную из Москвы, — последний роман Улицкой. На полянке под раскидистым деревом, в сотне метров от дома стояла скамья с удобной спинкой и врыт был в землю столик, солнечные лучи пробивали себе путь сквозь густую листву и играли зайчиками на книжных страницах, Полина читала медленно, наслаждалась каждой прочитанной строчкой и не обращала уже внимания на доносившиеся со стороны дома визгливые звуки газонокосилки.

Вечером она смотрела телевизор — на крыше стояла «тарелка», принимавшая четыре московские программы, — а часов в десять позвонил Максим, говорил ласковые слова, обещал приехать не позднее уик-энда, пожелал спокойной ночи и сказал, что любит и жить без своей милой Лины не может. Как обычно.

В одиннадцать, когда по первому московскому каналу закончился концерт Баскова (Полина терпеть не могла ни его пение, ни слащавую внешность, но по другим каналам смотреть было и вовсе нечего, сплошная политика и репортажи из «горячих точек»), она разобрала постель, легла под легкое, но очень теплое пуховое одеяло, и ей показалось, что сразу уснула — во всяком случае, когда она проснулась от странного звука, на дно сознания все еще оседали обломки прерванного сна.

Звук, разбудивший Полину, повторился, и она прислушалась, приподнявшись на локте. Похоже, в коридоре кто-то передвигал с места на место тяжелый шкаф. Шкаф скрипел и грозил развалиться.

«Что это Глэдис себе позволяет?» — подумала Полина. Она включила ночник, и взгляд ее упал на часы, висевшие на стене напротив кровати. Была одна минута первого.

Скрип в коридоре прекратился, но наступившая тишина показалась Полине еще более громкой, будто гудел сам воздух, и невозможно было определить высоту гула: то ли на границе ультразвука, то ли наоборот, это был уходивший в глубину звукового ряда бас.

Она опустила босые ноги на холодные доски пола, нащупала тапочки, и почему-то от ощущения теплоты в ногах стало очень холодно плечам, ночная рубашка сползла и едва прикрывала грудь, Полина накинула на плечи шерстяной платок.

Стрелка на часах беззвучно прыгнула на минуту вперед, и сразу же звук в коридоре возобновился — теперь это были чьи-то гулкие шаги, медленные и приближавшиеся: шаги Командора, Судьбы, Рока, Провидения.

Полина стояла рядом с кроватью, дрожала то ли от страха, то ли от холода и была не в состоянии сделать ни шага. По коридору кто-то шел и бормотал себе под нос, Полина слышала это приглушенное бормотание, слышала шаги, скрип половиц, на несколько секунд некто замирал, и тогда опять начинал звучать воздух, а потом шаги и шепот возобновлялись, и воздух замолкал, будто два этих разных звука не могли сосуществовать в одном пространстве.

Кто-то прошел мимо спальни, Полине показалось, что дверная ручка начала медленно поворачиваться, но это было игрой воображения — звуки удалились в сторону лестницы, но спускаться на первый этаж некто не стал: шаги смолкли, шепот прекратился, гул воздуха тоже начал утихать, и, когда минутная стрелка на часах скакнула еще на одно деление, в доме наступила нормальная тишина, какую распознаешь сразу, потому что складывается она из привычных и обычно не осознаваемых звуков: едва слышного гула холодильника на кухне, тиканья стоячих маятниковых часов в гостиной, и сверчок, на которого Полина привыкла уже не обращать внимания, подал свой голос, показавшийся соловьиным пением.

Если кто-то ходил по этажу, подумала Полина, то сейчас он стоит у лестницы и, видимо, боится спуститься, ведь в коридоре темно, хоть глаза выколи. Если сейчас раздастся грохот падения, это будет естественным продолжением, и тогда можно будет выйти и посмотреть, кто пробрался ночью в дом и сломал себе шею, упав с крутой лестницы.

Однако никто с лестницы не падал, ступеньки не скрипели, и значит, если все предшествовавшие звуки не были игрой ее воображения, то некто стоял сейчас у перил и, может быть, пытался нашарить на стене выключатель. Некто мог и не знать, что выключателя в коридоре вообще не было, свет — три бра вдоль стены — включался в каждой из комнат, и еще был выключатель внизу, в холле.

Если в дом проник грабитель, нужно звонить в полицию, но Полина не знала, что в таких случаях говорить, и номер телефона тоже помнила не точно: может, сто или, кажется, сто один. В Москве ноль два, но то в Москве…

Единственным телефонным номером, который сейчас приходил Полине на память, был номер комнаты на первом этаже, где спала Глэдис, и Полина, подняв трубку стоявшего на тумбочке возле кровати большого телефона, выполненного в стиле моделей начала прошлого века, набрала шесть цифр. Тишина прервалась нудным повторяющимся зуммером, Полина считала: пять, восемь, одиннадцать… Неужели Глэдис спит так крепко? А может, это она и стоит сейчас у лестницы, имея какое-то тайное намерение?..

— Алло, — сказал в трубке низкий голос, в котором трудно было узнать голос кухарки. — Алло, алло…

— Глэдис, — сказала Полина. — Ой, простите, мисс Баркер, это я… Извините, что разбудила вас, но, вы понимаете…

— Миссис Батурин? — сразу проснулась кухарка и заговорила обычным дневным голосом. — Дорогая, что-нибудь случилось? Вам что-то нужно?

— Мне нужно, — медленно проговорила Полина, — чтобы вы ко мне поднялись. То есть… Сначала посмотрите — нет ли кого-нибудь в коридоре… И у лестницы.

— Да кто там может быть? — удивилась мисс Паркер, но спорить не стала и, сказав коротко: «Сейчас приду», положила трубку.

Минуту спустя Полина услышала торопливые шаги, скрип половиц, а потом быстрый стук в дверь и голос кухарки: «Миссис Батурин, это я!»

Полина плотнеет запахнула платок и повернула ключ в двери. Глэдис вошла в спальню, и Полина успела заметить, что в коридоре, конечно же, горит освещение.

— Это вы включили бра? — спросила она.

— Я, — кивнула кухарка.

— Там… никого не было?

— Кто же там мог быть? — сказала мисс Баркер, глядя на Полину взглядом полицейского следователя, поймавшего важного свидетеля на том, что тот пытается повесить лапшу на уши представителя закона.

— Не знаю, — сказала Полина и опустилась на кровать. — Мне показалось…

Кухарка не стала спрашивать, что именно показалось хозяйке, воображаемое ее не интересовало, она поправила сползшее на пол одеяло, забрала со столика поднос с чашкой — Полина перед сном пила молоко — и спросила:

— Вы хорошо себя чувствуете, миссис Батурин?

— Да, — сказала Полина. — А почему вы… Я дважды вас спросила, и вы оба раза ответили вопросом на вопрос.

Мисс Баркер нахмурилась и пробормотала, отступая к двери:

— Не пойму, о чем вы.

— Ну, как же… Я спросила «Есть ли кто-нибудь в коридоре?» А вы не сказали «Нет», вы спросили: «Кто же там мог быть?»

— Но кто же там мог быть? — с недоумением сказала кухарка, не понимая, чего хочет от нее хозяйка в первом часу ночи. — Никого там нет. Вам, наверно, что-то дурное приснилось. Хотите, принесу еще молока? Или согреть чаю?

— Спасибо, не надо. Извините, мисс Баркер, что я вас разбудила…

— Да я не спала еще, — сказала кухарка, — я телевизор смотрела, в наушниках, чтобы тихо, и не слышала, как телефон звонил.

— Что показывали? — программа Полину не интересовала, но нужно было сказать что-нибудь вежливое и не обязательное.

— Передача для полуночников. Болтовня всякая, но если не спится, то в самый раз… Вам действительно ничего не нужно, миссис Батурин?

— Спасибо, мисс Баркер. Идите спать, я вас больше не потревожу.

Когда шаги стихли и голос сверчка опять стал единственным звуком в ночной тишине, Полина встала и подошла к двери. Уходя к себе, Глэдис наверняка выключила свет в коридоре. Приоткрыв дверь, Полина убедилась в том, что снаружи темно, и сразу закрыла дверь. Никого она, конечно, не увидела, только слева в окне можно было разглядеть черные на темном фоне силуэты деревьев.

Она заперла дверь, легла и сразу уснула — крепко и без сновидений.

Кто-то ходил по коридору, доходил до лестницы и возвращался, бормотал себе под нос, а однажды заглянул в спальню, постоял над спавшей Полиной и ушел восвояси.

Утром позвонил из Москвы Максим и расспрашивал Полину о том, что ей снилось. Полина сидела у окна, пила чай с булочками и смотрела, как над лесом носятся стаи птиц — издалека она не могла определить, были это ласточки или воробьи.

— Макс, — сказала Полина, — я так по тебе скучаю, ты не представляешь!

— Я тоже, — признался муж, но активного желания в его голосе Полина не услышала. Она читала в каком-то журнале, в «Коспополитен» или в «XXL», о проблемах деловых мужчин, но ей раньше казалось, что к ее Максу это не имеет отношения.

А если у него в Москве любовница?

Чепуха, подумала Полина, слушая, как муж объясняет, какая она хорошая, и как он хочет быстрее покончить с делами и приехать к ней на уик-энд. Чепуха, думала она, в Москве Макс бывает не больше времени, чем в Париже, Мадриде, Лондоне или Тель-Авиве. Может, и там у него по любовнице? Чепуха, он так устает от работы, что почти сразу засыпает, его попросту не хватит на другую женщину, и не нужно думать об этом, не нужно на этом зацикливаться…

И конечно, весь день Полина думала только об этом — как ее Макс приезжает по делам в Мадрид, и там его ждет у трапа самолета пышная рыжекудрая Кармен, а в Париже он сразу едет на Елисейские поля к худой, как палка, Жаннетт…

Хватит, говорила себе Полина и начинала сначала. Кто ждет ее мужа в Мадриде, кто в Тель-Авиве, а она тут, в английской глуши, которую сама себе вымечтала…

Вечером удалось чуть-чуть развеяться: заехали Барыкины проездом из Дувра в Лондон, Костя, как обычно, рассказывал анекдоты, а Ира, о которой Полина не знала, приходится ли она Косте женой или очередной секретаршей, только слушала и смотрела огромными влюбленными глазами. Полина предложила гостям переночевать, но Костя не согласился — у них забронирован номер в «Хилтоне», на двух уровнях, с джакузи, и терять восемь сотен баксов он, конечно, не собирается, так что ты уж прости, Полиночка, мы с Ирочкой поедем, тем более что шофер наш успел выспаться на своем водительском месте.

— Как? — воскликнула Полина. — Он так и сидит в машине? Пять часов? Некормленый?

— Такая у него работа, — пожал плечами Костя. — А еда у него с собой. Сухим пайком. Так мы поедем, Иринка?

Полина гостей не задерживала — почему-то ей стало неприятно их присутствие, а ведь Костю Барыкина она знала не один год, старый приятель Максима, вместе начинали многие дела, но ей неожиданно захотелось побыть одной, и чтобы Максим позвонил перед сном, пожелал спокойной ночи и сказал, как скучает, и чтобы голос у него был не такой, как утром. Вечерами у всех мужчин голос меняется, у Максима тоже, вечерний голос предвещает, а утренний отбирает, это разные голоса, но муж так и не позвонил, и в половине одиннадцатого, выпив поданный в спальню чай с хрустящим хлебцем, Полина легла в постель.

Ей показалось, что она заснула сразу. Но почему-то глаза ее сами собой открылись в тот момент, когда стрелки часов соединились друг с другом на числе 12. Полина подумала даже, что спит, — иначе как объяснить, что на часах всего одна стрелка, стоящая торчком?

В этот момент в коридоре что-то упало.

Вчера луна к полуночи не успела подняться из-за леса, и свет ее в коридор не попадал — только ничего не освещавшие блики. А сегодня полная луна светила прямо в торцовое окно, свет был холодным, но таким ярким, что видно было каждую висевшую в воздухе пылинку.

Запахнув халатик, Полина стояла на пороге спальни и смотрела. Она хотела закрыть глаза, но не могла. Хотела захлопнуть дверь, но руки не слушались. Хотела закричать, но в горле случился спазм. Хотела проснуться, но понимала, что проснулась минуту назад, ровно в полночь, услышала в коридоре шум и встала посмотреть, не подумав о том, что это может быть…

Белесый призрак висел сантиметрах в двадцати над полом, будто голографическая проекция. Лунный свет пронизывал изображение, и за фигурой мужчины Полина различала перила в конце коридора, где начиналась ведущая на первый этаж лестница.

На призраке были широкие брюки и рубаха с длинными рукавами. Может, у него была пышная шевелюра, а может, нимб. Призрак выглядел однотонным, блестящим, серебристо-стальным. И полупрозрачным.

Мысль в ее голове была почему-то одна: откуда здесь взяться привидению, если дом построили всего полвека назад?

Призрак поднял руку, и от этого движения что-то всколыхнулось в воздухе, Полина ощутила на щеках холодное дуновение, а призрак опустился наконец на пол и пробормотал низким голосом, в котором, однако, было столько высоких обертонов, что казалось — кроме обычных звуков слышен еще и уходящий в высоту скрип:

— П-ш… П-ще-нн…

Сердце колотилось так, как в прошлом году рвалась из рук Полины горлица, влетевшая в их московскую кухню и не нашедшая иного для себя места, кроме крышки холодильника.

— Не надо… — сказала Полина. — Я не хочу…

Привидение шипело, как шкварки на сковородке, смотрело на Полину злобным взглядом, делало руками пассы, будто фокусник на эстраде, и медленно отступало к лестнице.

Полина рванула на себя дверь, захлопнувшуюся с ужасающим грохотом, от которого наверняка должна была проснуться Глэдис в своей комнате на первом этаже. Привалившись к двери, Полина чувствовала спиной холодное дерево, и с каждой секундой спине становилось холоднее, ночная рубашка примерзла к ледяной уже древесине, Полина дрожала так, что зуб не попадал на зуб, и неожиданно поняла, хотя и не могла сама себе объяснить, откуда возникла такая уверенность, что проклятый этот призрак стоит за дверью, а может, приложил к дереву руку, и потому такой холод снаружи, и сейчас прозрачная ладонь схватит Полину за волосы…

— Нет! — закричала она и секунду спустя оказалась в постели под одеялом, в темноте перед глазами расплывались розовые круги, а может, это призрак, проникнув сквозь стену, собирал себя по частям и сейчас возникнет перед ней — злой, шипящий, как змея, и готовый…

К чему?

Мобильник лежал на тумбочке у изголовья; Полина думала, что аппарат не удержится в ее дрожавших руках, но она даже сумела набрать номер и, зарывшись лицом в подушку, слушала долгие гудки, а потом вежливый женский голос сказал, что абонент временно недоступен, и Полину охватило отчаяние: почему недоступен, чем занят Максим в первом… нет, у него в Москве на три часа больше… в четвертом часу ночи? С кем он, если отключил аппарат? Кого привел к себе и что сейчас с ней делает?

Трель из мобильника разорвала плотную тишину, и Полина стала нажимать на все кнопки подряд, а потом затихла, услышав сонный голос мужа, приходила в себя, а голос становился все громче, раздраженней и беспокойней:

— Лина, ну что, почему ты молчишь, ты же позвонила, я спал, ну говори, в конце концов, что ты хочешь сказать?

— Макс, — Полине казалось, что голос у нее скрипит так же, как скрипел в коридоре голос привидения, на самом деле она говорила вполне внятно и даже без признаков недавней паники. — Макс, тут привидение, представляешь, настоящее, я вышла, а он на меня руками…

— Не понял, — резко сказал окончательно проснувшийся Максим. — Кто-то влез в дом? Ты позвонила в полицию? Разбудила Джесса?

— Никто в дом не влез, это привидение, понимаешь, настоящее, в коридоре, сквозь него все видно…

— Стоп, — сказал Максим. — Так это живой человек или нет?

— Нет!

— Ага… Тогда прими снотворное, ложись под одеяло и постарайся уснуть.

— Откуда здесь привидение? Это же не старый дом. Здесь никого не убивали, да, не убивали, правда?

— Никого, — сказал Максим. — Ты можешь успокоиться и заснуть? Тебе приснилось…

— Не приснилось! Я видела.

— Хорошо, — согласился Максим. — Видела. А сейчас спи. И мне дай выспаться, у меня утром важная встреча. Я тебе позвоню, когда ты проснешься, хорошо? В девять часов.

В двенадцать по-московски, сообразила Полина.

— Да, — сказала она, — хорошо, Макс. Не сердись. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю, — недовольным голосом сообщил Максим. — Спокойной ночи.

Хорошо, подумала Полина, что можно позвонить и услышать голос, и успокоиться, а то с ума сойдешь, это только в романах с привидениями просто общаться, а на самом деле кошмар, и кровь стынет…

— Пожалуйста, — произнес низкий голос, — прошу прощения, я бы все-таки хотел войти. Можно поговорить и так, но вы меня не видите, и это создает некоторые неудобства. Для вас, не для меня.

Мобильник упал на пол. В спальне было темно и душно. Голос звучал. Мама, думала Полина. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Очень тебя прошу.

— Так мне можно войти? — с некоторым нетерпением спросил голос. Слышно было так ясно и близко, что у Полины вырвалось:

— Вы же здесь уже! Кто?

— Ах, — произнес голос. — Ну хорошо. Все эти церемонии… Извините.

В воздухе возникло движение, у стены рядом с дверью начало светлеть, блеклое пятно выступило, будто горельеф, а потом отделилось от стены и стало человеком, полупрозрачным, фосфоресцирующим.

Всякий страх имеет свои пределы. Сначала думаешь, что умираешь, а потом становится все равно. Будь что будет.

— Я не подойду ближе, — заявил призрак, остановившись посреди комнаты и оглядываясь, будто искал место, чтобы присесть. Что он мог видеть в темноте?

И холодно, Господи, как же холодно… И душно. Как это возможно, чтобы сразу и холодно, и душно?

— Холодно, — пробормотала Полина, стуча зубами.

— Наверно, — согласился призрак. — Так уж устроено, ничего не могу поделать… Послушайте, миссис, вы можете оказать мне большую услугу, понимаете?

— Нет, — сказала Полина, от холода язык ее способен был выговаривать лишь самые короткие слова, не фразы даже, один-два слога, и она спросила: — Откуда?

— Откуда? — повторил призрак, и глаза его сверкнули холодным огнем, взгляд пронзил Полину насквозь, так ей, во всяком случае, показалось. — Но это очевидно! Для вас — тот свет. Для меня тоже был, пока я не умер. Тот свет, — повторил призрак, — потусторонний мир, страна мертвых…

— Мама, — пробормотала Полина.

— Я могу присесть? — осведомился призрак, показывая белесой полупрозрачной рукой на край кровати.

— Нет, — быстро отозвалась Полина и тут же поправилась: — Да.

Он примнет одеяло своим весом? — отстраненно подумала она. Разве призраки имеют вес?

Оказалось, что веса призраки не имеют, и от того, что тень опустилась на край кровати, одеяло не примялось, но, что показалось Полине удивительным, пружины явственно скрипнули в ответ на какую-то приложенную к ним силу.

— Нужно серьезно поговорить, — сказал призрак.

Полина видела, как шевелились губы, и удивительным было то, что артикуляция не соответствовала произнесенным словам. Будто в плохо дублированном фильме. Призрак уже и рот закрыл, а последнее слово все еще звучало.

— Господи, — Полина вспомнила о нательном крестике, подаренном когда-то подругой ее Зиной и положенном в шкатулку, а куда делась шкатулка после переезда, Полина не помнила, но крест оказался бы, наверное, к месту — призраки боятся креста. Или креста боится дьявол, а призракам все равно?

— Я не боюсь креста, — вздохнул призрак. — Глупости это. Предрассудки.

— Вы понимаете мысли? — вырвалось у Полины.

— Нет, с чего бы? — сказал призрак. Похоже было, что разговор привел его в благодушное расположение, он даже стал меньше светиться и будто сгустился, сквозь него и виделось теперь хуже, того и гляди он станет обычным человеком. Неужели так и произойдет? — мелькнуло в голове у Полины.

— Послушайте, — сказал призрак, — мы все время сбиваемся с темы. Так вы согласны мне помочь?

— Не понимаю, — сказала Полина. — Помочь? Что вам нужно?

— Вот настоящий разговор, — одобрил призрак. — Мне нужно найти убийцу, и я надеюсь на вашу помощь.

Убийцу. Ну конечно. Чего еще может хотеть нормальное английское привидение? И что он… оно… станет делать со своим убийцей, если найдет? Проткнет бестелесным пальцем? Напугает до смерти, а потом расправится с ним там, у себя, в загробном мире?

— Позвольте мне изложить свое дело, — продолжал призрак, — иначе мы будем ходить до утра вокруг да около.

— До утра? — ухватилась за оговорку Полина. — А потом вы уйдете?

— Вы же прекрасно знаете! — раздраженно сказал призрак. — С первыми петухами. А точнее, как только начнется рассвет в сугубо астрономическом смысле. Увеличение освещенности.

— Вы боитесь только дневного света или…

— Послушайте! — воскликнул призрак. — Так мы никогда не доберемся до сути! Я отвечу на ваши вопросы, но не сейчас. Вы позволите мне, наконец, изложить мою просьбу?

Полина кивнула. Призрак устроился поудобнее, отчего пружины опять скрипнули, сложил на груди руки, вздохнул так, как и положено вздыхать уважающему себя привидению, — мрачно, замогильно, с подвыванием и невесть откуда взявшейся струей ледяного воздуха.

— Холодно? — участливо спросил призрак. — Еще раз прошу прощения. Давайте начнем с представления, хорошо? Вас зовут…

— Полина, — пробормотала она. — Полина Батурина.

— Верно. А мое имя Крис Кадарос. Родился я по вашему летосчислению — григорианскому, я имею в виду — в году от Рождества Христова тысяча семьсот восемьдесят восьмом, а умер в возрасте шестидесяти трех лет.

— Вы… жили в этом доме? — спросила Полина. — Ну… то есть… когда были живы?

— В этом? — удивился призрак. — Нет. Ах, вот что! Призраки являются на то место, где их застала смерть, да? Есть такие, согласен. Смотря какая смерть, кстати. Если насильственная, особенно с применением… Нет, я не жил в этом доме… Прошу прощения, какое у вас образование?

Вопрос показался Полине неуместным, но ведь и присутствие в ее комнате разглагольствующего о насильственных смертях привидения тоже было явлением не вполне совместимым с хорошими манерами и здравым смыслом.

— Высшее, — сказала она. — Английская филология. Московский университет.

— О! — протянул призрак. — Понятно, почему вы так хорошо говорите по-английски. Но в математике вы, как и я, полный нуль. Простите. Это констатация. Поэтому я не смогу вам объяснить, какие законы природы действуют при моем перемещении…

Конечно. Макс так обычно с ней и разговаривал, если не хотел что-то объяснять, — ты, мол, гуманитарий, не поймешь, не буду забивать тебе голову… Отговорки.

— Миссис Полина, — сказал призрак, — давайте перейдем к делу. Видите ли, по профессии я сыщик.

— Вы расследовали преступления? — заинтересованно спросила Полина.

— Расследовал? Я сейчас этим занимаюсь!

— Вы хотите сказать…

— Да! Да! — призрак начал проявлять нетерпение. — Сейчас! И здесь я по долгу службы. Вы дадите мне, наконец, досказать до конца?

Полина молча кивнула и плотнее закуталась в одеяло.

— Итак, я расследую преступление. Убийство.

Господи, как все странно… Зеленоватая полупрозрачная фигура сидела в ногах кровати, сквозь нее смутно проступали контуры двери, а разговор шел такой, будто Полину вызвал к себе участковый уполномоченный майор Борисов Егор Константинович, усадил на жесткий стул в маленьком своем закутке и сказал мрачно, как он говорил всегда, будто эстрадный комик, сосредоточенно произносивший со сцены очень смешную репризу: «Буду с вами откровенен. Вчера во дворе убили человека».

Откровенность была лишней — все знали, что вечером была драка и кто-то пырнул ножом Викентия из третьего подъезда. Полина возвращалась домой от подруги, мимо пробежали двое, фонари светили ярко, но ей и в голову не пришло, что на парней следует обратить внимание. Она заметила только, что один был высоким и сутулился, а второй семенил как-то боком, будто ему что-то мешало или он нес что-то под одеждой, а какой была одежда, Полина не разглядела, о чем уже дважды сообщала: милицейскому оперу, а утром — в отделении, когда подписывала протокол. Ну что еще Борисову нужно?

Тогда, к счастью, тремя неприятными допросами все ограничилось. Убийц то ли поймали, то ли нет, Полина не знала, вспоминать, как с ней говорили в милиции — вежливо, но так, что хотелось бежать на край света, — не любила, но картинка всплыла в памяти сама собой, и Полина не сдержалась:

— Разве его еще не поймали?

— Кого? — переспросил призрак и переместился на полметра ближе к Полине, не сделав для этого никаких видимых усилий: будто куклу пересадили с места на место. — Что вам известно?

— Нет, я… — Полина поняла, что сморозила глупость и дала себе мысленно слово впредь молчать, тем более что во рту пересохло, язык казался шершавым и огромным, и в голове гудело так, будто рядом работала газонокосилка, мешавшая думать, смотреть, жить.

Полина натянула одеяло на голову, стало темно, уютно, сквозь материю доносилось бормотание, кто-то молился или читал нудный роман на сон грядущий. Нужно заснуть, думала Полина, утром окажется, что это был сон, и я его даже помнить не буду.

Бормотание прекратилось, наступившая тишина ударила по нервам, он ушел, конечно, ушел, и слава Богу, нужно спать, спать, не нужно смотреть, не нужно…

Полина рывком откинула одеяло и воскликнула:

— Господи, вы еще тут!

Призрак по имени Крис Кадарос стоял рядом с кроватью, покачиваясь, будто Ванька-встанька.

— До рассвета два с половиной часа, — извиняющимся голосом сообщил призрак. — Я все-таки надеюсь на вашу помощь.

Разбудить Глэдис? Джесс не услышит, даже если громко закричать — окно закрыто, сторожка далеко…

— Послушайте, — сказал призрак. — Я понимаю, что вы не верите ни в Бога, ни в черта, ни в потусторонний мир, ни в мир астральный… В Бога, должен сказать, я и сам не верю, в черта — тем более. Астральный мир если и существует, то мне его видеть не довелось, а что касается потустороннего, то уверяю вас…

Он все равно не сгинет, подумала Полина. Пока не пропоют петухи (какие петухи, я не слышала ни одного за все эти дни, может, в деревне и есть какая-то птица, но сюда петушиные вопли не доносятся, и слава Богу, спать не мешают), никуда этот… это… Пусть говорит, хуже было бы, если бы он стоял, и молчал, и таращился своими глубокими глазами, или руками размахивал, или завывал, строил дикие рожи и оставлял на полу и стенах кровавые следы…

— Ну, знаете, — с видимым отвращением произнес Крис Кадарос, — это все, конечно, случается, но ведь и в человеческом обществе достаточно особей, которые ведут себя неприлично и способны плюнуть в тарелку соседа.

— Значит, — сказала Полина, — вы все-таки читаете мысли.

— Ваши мысли, — пожал плечами призрак, — написаны у вас на лице. При жизни я много времени уделял физиогномике, и должен сказать, наука эта мне здесь очень пригодилась, тем более при моей профессии. — Итак, — продолжал Крис Кадарос, — двое суток назад была обнаружена без признаков жизни душа… м-м… имя вам знать не нужно. Перемещение произошло в направлении материального мира. Но поскольку имело место насильственное деяние — душа была умерщвлена с особой жестокостью! — то процесс был неадекватен, и материальное тело оказалось, во-первых, не в том времени, где должно бы, а во-вторых, с идентификацией — то есть, на самом деле, с физическим состоянием — тоже произошло несообразное, и я решительно не знаю, какую фамилию этот человек сейчас носит, какая у него биография и что он, собственно, сам о себе знает. Или воображает, что знает.

Призрак сделал шаг по направлению к изголовью кровати.

— Вот почему мне нужна ваша помощь, молодая леди! — завершил свою речь Крис Кадарос и замер, скрестив на груди руки.

Полина молча глядела, как белесая субстанция, называвшая себя человеческим именем и вполне внятно излагавшая свои желания, приблизилась на расстояние вытянутой руки. «Не надо, — молила она мысленно, — не подходи ближе, иначе я закричу, проснется Глэдис, и тебе придется уйти, и я не смогу сделать то, что ты хочешь, потому что еще не понимаю…»

— Не подходите, — сказала Полина. — От вас… Холод.

— Это не от меня… Моя температура равна температуре воздуха. А холод — вы его ощущаете, а я нет — связан с потерей энергии при переходе. В физике я не очень… Я ведь сыщик, гуманитарий…

— И по физике у вас в раю были плохие оценки, — сказала Полина, не понимая, почему говорит именно эти слова, возможно, обидные, а возможно — и скорее всего, — просто не имевшие смысла: какая, действительно, школа на том свете, в раю или скорее уж в аду, ведь в раю не могло быть убийств, а в аду это, возможно, обычное дело…

— Рай… — сказал призрак. — Ад… Мне тоже в свое время казалось… Вообще-то при жизни я был католиком. А школу окончил знаете где? Не поверите. В Рио-Гальегос, это Аргентина, край света. Впрочем, это неважно, не так ли? Мое образование, я имею в виду. Так я могу рассчитывать на вашу помощь?

Полина молчала, мыслей у нее тоже не было, запас жизненной энергии, поддерживавший ее, пока призрак вел нескончаемую, как ей теперь казалось, беседу, оказался исчерпанным. Полине стало все равно, что с ней будет, а призрак, не услышав ответа на вопрос, принял молчание за знак согласия и, отойдя на шаг, заговорил медленно, тщательно артикулируя — воображал, наверно, что так будет понятнее или, по крайней мере, внушительнее:

— Человек, которого я ищу, находится в пределах полуторамильной зоны, центр которой здесь, в этом доме. Тут рядом деревня… городок… Впрочем, этот человек может оказаться и в другом месте в пределах зоны. Он может вести себя неадекватно — вполне вероятна амнезия, полная или частичная. Он может затаиться, но должен где-то жить…

— Я понимаю, что это большая работа, — продолжал Крис Кадарос. — И вам будет трудно объяснить свой интерес. Скажем… Вы скучаете, вам не хочется сидеть дома, вы исследуете окрестности, просто любопытства ради. И заодно…

— Уйдите! — вырвалось у Полины.

— Что? — переспросил призрак.

— Я все поняла. Уйдите, прошу вас. Я хочу спать.

Все равно теперь не усну, подумала она, но пусть уйдет, я не могу больше, не могу…

— Хорошо, — призрак отступил к двери, взгляд его то ли потух, то ли что-то иное с ним приключилось, но Полина почувствовала, что никого в комнате нет, никто на нее не смотрит, Кадарос еще был здесь, белесая фигура распласталась туманом на фоне двери, и в то же время он уже ушел, как электрон, который может находиться в двух местах одновременно, не будучи на самом деле ни в одном.

Может, он прошел сквозь дверь, а может, растаял в воздухе — был, и не стало. Упал мрак, такой мрак, какой Полина не могла выдержать, мрак полного отсутствия, в том числе отсутствия себя, собственного «я», собственной сущности.

И тогда Полина закричала.

— Спасибо, — поблагодарила она кухарку, допив невкусный, но, по словам Глэдис, очень полезный отвар. — Спасибо, я попробую уснуть.

— Я подумала, что в доме грабитель, — хмуро сказала Глэдис, забирая у Полины чашку. — Вы уверены, миссис, что с вами все в порядке?

— Конечно, — кивнула Полина. — Приснилось что-то.

— Оставить ночник?

— Да, спасибо.

Полина отвернулась к стене и закрыла глаза. Шаги мисс Баркер стихли в коридоре. Господи, какая противная бурда, неужели она пьет отвар всякий раз, чтобы лучше спалось? Странные все-таки вкусы у англичан, я бы лучше приняла таблетку. Кажется, она оставила дверь открытой, из коридора дует… А может, не из коридора…

— Вы хотите, чтобы я поехал с вами, миссис Батурин? — спросил Джесс.

— Я боюсь, что забуду о левостороннем движении, — объяснила Полина, — выеду на правую полосу…

— Да, я понимаю, — садовник снисходительно улыбнулся. Эти европейцы так и не научились ездить правильно, — такой была мысль, написанная на его лице.

Утром позвонил Максим, почему-то из Праги, объяснил, что срочно вылетел по делам, Полина спросила, как там Карлов мост, но мужа не интересовали местные красоты. Куцый получился разговор, необязательный.

Всю дорогу до городка — десять минут, да и то Джесс не очень торопился — Полина размышляла о том, с чего начать. И еще о том, что для сыщика Крис Кадарос вел себя странно. Может, у них в потустороннем мире все поставлено с ног на голову, но, по идее, сыщик должен искать преступника, убийцу, разве нет? Почему же он просил отыскать убитого? Жертву? Ночью Полине не пришло это в голову, и вопросы она задавала глупые, но сейчас, при свете дня, понимала, насколько странной была просьба Кадароса. Допустим, найдет она нового здесь человека, появившегося неизвестно откуда два дня назад. Допустим, даже с ним познакомится и каким-то образом заставит его признаться в собственном потустороннем происхождении. Чепуха, конечно, если вдуматься: кто же, будучи в здравом уме и твердой памяти, на вопрос «откуда вы, сэр, сюда приехали?» ответит: «Из мира теней, миссис, из самого что ни на есть потустороннего мира»? Чепуха, верно?

Значит, признания — пусть это даже не царица доказательств — ей никогда не добиться. И придется строить версии: тот господин прибыл позавчера и поселился в пансионе, уверяет, что занимается продажей брошек или пилок для ногтей, а на самом деле… Придется искать местного констебля — чепуха, в общем; и чем ближе машина приближалась к Селборну, тем более невыполнимой казалась Полине простенькая вроде бы просьба Кадароса.

Ничего не выйдет.

С таким настроением Полина вышла из машины, попросив Джесса остановиться у двухэтажного дома из красного кирпича с надписью на фасаде: «Пансион „У камина“».

Толкнув тяжелую дверь, Полина вошла в холл, уютный, ненавязчиво обставленный, надо бы и у себя сделать такую перестановку. У конторки сидела, положив ноги на подставочку, старушка-божий одуванчик, лет ей было не меньше восьмидесяти, а может, и все сто — под стать мебели. Старушка, естественно, что-то вязала, и на вошедшую Полину даже не подняла взгляда.

Полина подошла ближе, неслышно ступая по толстому ворсистому ковру, так и не придумав первой фразы, с которой следовало бы начать разговор.

— Добрый день, дорогая! — сказала старушка, не отрываясь от вязания. — Если вас интересует пансион, то вынуждена вам с сожалением отказать, поскольку все комнаты заняты, ближайший выезд ожидается в следующую пятницу, но сразу же номер будет занят мистером Денновером, сделавшим заказ по телефону…

Речь хозяйки тянулась, как нить, которую она ловко пропускала спицами, — прервать ее было все равно что распустить вязание.

— Мое имя миссис Макс Батурин, — сказала Полина, — я живу неподалеку…

— В «Меллори-хауз», — закивала старушка, так и не удосужившись взглянуть на посетительницу. — Конечно. Вы неплохо говорите по-английски, но слишком по-иностранному, если вы понимаете, что я имею в…

— Простите, — прервав монолог посреди фразы, хозяйка пансиона подняла наконец на Полину взгляд и мгновенно оглядела ее с головы до ног, будто магнитным щупом прошлась, определяя, нет ли на теле гостьи взрывоопасных предметов. — Простите, миссис Батурин, я слишком много разговариваю, а что вы хотите, сижу тут одна, бывает, сама с собой начинаешь беседовать… Здесь, конечно, есть с кем, но… Не всякий, с другой стороны, любит, когда… О Господи, я опять… Зовите меня миссис Элиза, договорились? И не обижайтесь, милая, ваш английский не хуже любого другого. Даже мистер Блэр вчера в парламенте сказал такое, что я бы непременно решила, будто это француз или, хуже того, американец. Садитесь вон в то кресло, хотите чаю, я сейчас позвоню мисс Кардифф…

— Нет, спасибо, я на минуту. — У Полины разболелась голова от слов, от полумрака, от томной, вязкой ауры этого заведения. Она подошла ближе, но садиться не стала. — Я только хотела спросить… Понимаете, я ищу человека. Знакомого. Он приехал позавчера. То есть обещал приехать. Вы не знаете ли…

— Знаю, — кивнула миссис Элиза, — конечно, знаю. Правда, он не сказал, что он ваш знакомый, а между тем, это ему, несомненно, помогло бы.

— Да? — сказала Полина. — Кто это? И где он?

— Кто? — миссис Элиза бросила на Полину короткий, но выразительный взгляд, полный сомнения. — Это вам лучше знать, милая, ведь он ваш знакомый, верно? А где — ясно, где можно найти подобных типов: в заведении у Джорджа Прескотта. Извините, но в свой пансионат я бы его не поселила, даже если бы была свободная комната, вы понимаете, что я имею в виду, поскольку знаете этого человека.

— Я его не знаю! — воскликнула Полина.

— Да? — удивилась миссис Элиза, оставив, наконец, вязание и переключив на Полину все свое внимание. — Если я не ослышалась… у меня, конечно, давно проблемы со слухом…

— Я не сказала, что знаю этого человека, — объяснила Полина. — Это знакомый наших знакомых из Лондона. Мне даже имя его не известно. Просто наши лондонские знакомые попросили узнать, где его можно найти…

Объяснение выглядело неубедительным, и Полина поняла бы миссис Элизу, если бы та сказала: «Милая, придумайте версию получше». Но хозяйка сказала лишь:

— Понимаю. Сейчас люди сводят знакомство, будто это то же самое, что сесть в трамвай. В молодости я любила кататься, садилась на Пиккадилли и ехала до Стрэнда, и даже умудрялась не всякий раз платить за билет… Впрочем, — оборвала она себя, — это было так давно, не уверена, что в те годы уже были трамваи.

Произнеся эту странную фразу и закатив глаза к потолку, миссис Элиза с силой всадила обе спицы в моток ниток и сказала:

— К Джорджу не ходите, там одни мужчины. Если вас интересует этот человек, я позвоню, и Джордж позовет его к телефону.

Это был, пожалуй, худший вариант из всех, Полина не представляла, о чем стала бы говорить по телефону с человеком, даже имя которого было ей не известно.

— Не нужно, спасибо, — сказала она. — Я только хотела узнать, приехал ли он. Приехал — значит, все в порядке. Он ведь сам нас найдет, если сочтет нужным, верно?

— Конечно! — энергично кивнула миссис Элиза. — Никогда не следует навязывать свое общество подобным типам. Сами найдут.

— Всего хорошего, — сказала Полина и поспешила к выходу.

— Джон Смит его зовут! — крикнула вслед миссис Элиза.

Джессу надоело, видимо, сидеть в машине, и он расположился на траве — возможно, это был цветник, во всяком случае, кое-где поднимались стебли, увенчанные желтоватыми блеклыми соцветиями, не похожими ни на что, известное Полине. Садовник поспешно поднялся на ноги, отряхнул с брюк невидимые пылинки и открыл перед хозяйкой дверцу.

Полина не торопилась садиться, она все еще не решила, как ей поступить, — являться в заведение Джорджа, действительно, было рискованно, мало ли что о ней станут потом говорить наверняка подвыпившие мужчины. Можно попросить Джесса, но тогда нужно придумать, для чего ей понадобились сведения о некоем Джоне Смите. Странное имя. Все равно что Иван Петров. Нарочно не придумаешь. Или — именно нарочно…

— Миссис Полина, — сказал Джесс, участливо глядя на хозяйку из-под тяжелых бровей, — если вам что-то нужно в деревне… или кто-то, если быть точным… то я могу помочь, я ведь здесь всех знаю, и не только людей, но каждую собаку, и они меня тоже, вот с кошками проблема, я их терпеть не могу, наглые твари, так они отплачивают мне той же монетой, в прошлом месяце кот миссис Летиции, что живет вон в том коттедже…

Похоже, Джесс не собирался заканчивать фразу, а может, специально тянул, давая хозяйке время решить, чего же она хочет и зачем приехала в Селборн, если, судя по всему, не собирается ни в магазины, ни на рынок, куда, собственно, ни разу еще не заглядывала.

— Спасибо, Джесс, — прервала Полина. — Вы действительно могли бы… Вы ведь бываете у Прескотта?

— У Джорджа? Вы имеете в виду «Короля и свистульку»?

— Наверно. Это отель?

— Слишком сильно сказано, мэм. Слишком сильно. Просто забегаловка, где приятно посидеть в хорошей компании. Есть у Джорджа несколько комнат на втором этаже, он их сдает, но мало кто у него останавливается, слишком шумно, приезжие предпочитают заведение миссис Элизы, вы с ней уже познакомились, верно?

— Да, — кивнула Полина. — И я не… В общем, Джесс, вы могли бы оказать мне большую услугу, если… Понимаете, муж просил меня кое-что выяснить…

«Почему я приплела Макса? — подумала Полина. — Муж приедет, Джесс ему непременно проговорится, Макс начнет спрашивать… Господи, почему я сначала говорю, а потом думаю?»

Садовник смотрел на нее вопросительно, и Полине не оставалось ничего иного, как задать, наконец, нужный вопрос:

— Кто приехал в деревню два дня назад, понимаете, Джесс? Не на прошлой неделе и не вчера или сегодня. Если бы вы зашли к Джорджу и поинтересовались… У миссис Элизы я уже спросила…

— Мне не нужно заходить к Джорджу, мэм, чтобы ответить на ваш вопрос, — улыбнулся Джесс. — Если вас интересовало именно это, то незачем было покидать усадьбу. Вы бы меня спросили, я бы ответил. И все.

— И все, — повторила Полина. — Что значит — все?

— Миссис Полина, — терпеливо объяснил Джесс, — я здесь родился, и родители мои здесь родились, и дед с бабушкой по материнской линии, я здесь не только всех людей знаю, но каждую собаку, а кошки…

— Да-да, — быстро произнесла Полина, — вы уже упоминали о кошках.

— Прошу прощения. Я хочу сказать, что на прошлой неделе приезжал к нам инспектор из Сити, что-то по почтовой части, у мистера Бетвуда, начальника нашей почты были неприятности, но вас это, видимо, не интересует, а на этой неделе только Джон Смит, славный малый, лет ему около тридцати, тощий, как дорожный знак, он у Джорджа и остановился, да, это так, шум ему, должно быть, не мешает, он и не спит почти, все время сидит в углу и тянет портер, портер у Джорджа что надо, а деньги у Смита, должно быть, есть, во всяком случае, не на заработки он сюда приехал, говорит — отдохнуть от лондонской пыли…

— Давайте поедем домой, — сказала Полина, — и вы мне по дороге эту историю доскажете.

— Прошу вас, мэм, — Джесс подал Полине руку и, когда она устроилась на сиденье, обошел машину и сел на водительское место. — Домой так домой, как скажете, а к Джорджу я могу вечером заглянуть и с Джоном поговорить, если мистера Батурина этот человек интересует, наверно, у них деловые отношения, тогда понятно, чего он здесь торчит третий день, ни с кем почти не разговаривая…

У Полины разболелась голова, а Джесс говорил и говорил, мотор урчал, и ветер уносил слова, сливавшиеся в подпрыгивающий поток, в котором трудно было что-то разобрать, а утонуть — запросто. Полина закрыла глаза, она не сумела выспаться ночью, ее клонило в сон, и если бы боль прошла, она, наверно, прямо сейчас и уснула бы…

— Прошу вас, мэм, — услышала она голос Джесса и обнаружила, что машина стоит у подъезда; садовник открыл ей дверцу и протянул руку, чтобы помочь выйти.

— Спасибо, Джесс, — сказала Полина. — Прекрасная была прогулка.

В холле ее встретила мисс Баркер и с осуждением сообщила, что обед давно готов, и, чтобы не подогревать его вторично, хорошо бы…

— Спасибо, Глэдис, — сказала Полина. — Я только переоденусь.

После обеда она прилегла в холле на диване и задремала под тихое урчание телевизора, а когда проснулась от переливов мобильника, был уже вечер, по Москве показывали «Время», ночной выпуск.

С Максимом Полина говорила вяло, она даже не поняла, откуда муж на этот раз звонил — то ли все еще из Праги, то ли из какого-то другого города. «Я люблю тебя, Линочка». — «И я люблю тебя, Макс». Слова стали такими привычными, что потеряли первоначальный смысл. «Спокойной ночи, Линочка». — «Спокойной ночи, Макс». Что те слова, что эти…

— Я заменила белье, миссис Полина, — сказала, заглянув в холл, Глэдис. — Если хотите лечь…

— Нет, спасибо, — отказалась Полина. — Попозже.

— Если я вам сегодня не нужна, — сказала Глэдис, — то я бы хотела отлучиться.

— Конечно, — кивнула Полина. — Я вполне управлюсь сама.

В спальню она не поднялась. Заперла за Глэдис дверь, проверила, закрыта ли дверь черного хода, и все окна на первом этаже проверила тоже, принесла из спальни подушку и плед и устроилась на диване. По телевизору показывали фильм, который Полина любила с детства, — «Служебный роман», — и она уснула под перепалку Новосельцева с его любимой Мымрой. «Придет Кадарос, — подумала она, засыпая, — а меня нет…»

Проснулась Полина от того, что на лоб ей упала тяжелая дождевая капля. И еще одна — на щеку. «Господи, — подумала она сквозь сон, — не нужно было ложиться на веранде, теперь я промокну».

Еше одна капля упала Полине на лежащую поверх пледа руку, и она открыла наконец глаза. Конечно, лежала она не на веранде, и капать могло только с потолка. Наверно, пробило трубу, что очень странно, потому что перед их переездом дом основательно ремонтировали, нужно будет утром сказать Джессу, но что делать теперь?

Полина нащупала выключатель, свет оказался таким ярким, что ничем не отличался от полной тьмы, и пришлось ждать, пока привыкнут глаза, а когда зрение к ней вернулось, Полина закричала так, как, возможно, не кричала никогда в жизни. И сразу умерла — то есть не умерла, конечно, поскольку продолжала смотреть на черное пятно на потолке, откуда на нее продолжали падать тяжелые багровые капли, уже запачкавшие и ночную рубашку, и плед, и простыню, и руки. Она не умерла, но лучше бы это случилось, потому что жить, глядя на окровавленные ладони было невыносимо. Черное пятно на потолке было пятном крови, и что же тогда происходило в спальне?

Кадарос, поняла Полина. Он пришел, не застал ее в постели и сделал единственное, что способен сделать призрак. Эти пятна не смываются. Даже если все отстирать, они появятся вновь на следующую ночь. И на потолке тоже, и так теперь будет всегда, дом этот проклят, Господи, почему я согласилась здесь жить, должна была знать, дура, что в английских замках, даже если им от роду полвека, водятся привидения, и лучше было поселиться в Лондоне, в многоквартирном доме на Стрэнде, там, по крайней, мере…

Что?

Полина стояла посреди холла и не могла оторвать взгляда от пятна, которое становилось все больше; кровь капала и капала, наверху что-то гулко упало и покатилось, кто-то бродил по спальне из угла в угол, топая коваными башмаками.

Ни за какие блага в мире Полина не поднимется наверх, ни за какие блага в мире не останется в этом доме, ни за какие блага в мире не будет говорить с привидением, способным напомнить о своем присутствии таким ужасным, таким варварским, таким бесчеловечным способом.

Она потерла ладонью о ладонь, повторив жест леди Макбет, и только размазала кровь, видеть это было невозможно, Полина бросилась прочь из комнаты, ванная была в противоположном конце коридора, Полина сразу заперлась на ключ и крючок, открыла оба крана — горячий и холодный, — но куда-то подевалась латунная затычка, и вода вытекала, а подставлять руки под кипяток или под ледяную струю Полина не хотела, минута промедления привела ее в чувство, она поднесла к лицу ладони…

Крови не было.

Она посмотрела в большое зеркало — одежда ее была в беспорядке, но крови не было ни на рукавах, ни на подоле, нигде.

Неужели все это только приснилось?

Заставить себя вернуться в холл и убедиться в том, что на потолке нет кровавого пятна, Полина не могла. И не собиралась. Ни за что. Утром придут Глэдис и Джесс, посмотрят и скажут о том, что увидят. А до того…

Провести остаток ночи в ванной? Сидя на маленьком стульчике и терзая себя мыслями о том, что, возможно, кровь уже пропитала одеяло, постель и теперь струйкой стекает на пол?..

В шкафчике рядом с шампунями, кремами и жидким мылом лежало несколько упаковок аспирина, стояли бутылочка йода, ацетон, перекись водорода… Вот! Полина достала упаковку экстракта валерианы, ею самой купленную в вестибюле станции метро «Спортивная», положила в рот две капсулы, нашла в шкафчике одноразовый стаканчик и плеснула в него немного кипятка и холодной воды, запила, эти простые действия привели Полину в состояние относительного равновесия, ноги больше не подкашивались, а происходившее на втором этаже отсюда слышно не было, и казалось, что в доме все спокойно, все и было спокойно, ей просто приснилось, нужно вернуться, посмотреть и убедиться…

Она так и сделала.

Не совсем. Полина подошла к двери в холл, но войти не осмелилась, в коридоре было холодно, она только сейчас обнаружила, что стоит босиком, а сверху опять стали слышны размеренные шаги, и Полина, будто под гипнозом, направилась к лестнице. Нет! — кричали все ее чувства. Остановись! — шептал разум. Но какая-то сила в ней, о присутствии которой Полина даже не подозревала, оказалась сильнее и чувств, и тем более разума, и шаг за шагом она приближалась к лестнице, а потом поднималась по ступенькам, а потом шла по коридору к спальне, окно в торце почему-то было открыто, а ведь она точно помнила, как закрывала все окна в доме. Из окна почему-то тянуло не холодом, а влажным южным ночным теплом.

Дверь в спальню была заперта — Полина сама заперла ее вечером, взяв плед, — нужно было повернуть торчавший в замочной скважине ключ, и это последнее движение она сделать была не в состоянии.

— Пожалуйста, — сказал замученный голос за ее спиной, — возьмите себя в руки, так невозможно разговаривать.

Полина обернулась — Крис Кадарос стоял у лестницы, такой же полупрозрачный, как вчера, разве что одежда на нем была другая, широкая хламида, развевавшаяся, как флаг на ветру.

— Пожалуйста, — повторил призрак, — успокойтесь.

— Зачем? — воскликнула Полина. Или ей только показалось, что она что-то воскликнула, а на самом деле губы ее были плотно сжаты? — Зачем это?

— Что? — спросил Кадарос, приблизившись на шаг, но все же оставаясь в некотором отдалении.

— Кровь!

— Кровь? — переспросил призрак, покачал головой и сказал медленно и внушительно: — Дорогая миссис Батурин. Я не пользуюсь этим варварским методом. К тому же обстановка не та. В доме не происходило убийств. Здесь вообще никто не умер за полвека. Это естественная реакция организма на… гм… как бы объяснить попроще? Я нервничал, не застав вас, это так естественно, верно? Вы почувствовали мое состояние…

— Вы думали о крови? — была это мысль или Полина все-таки говорила вслух? — Хотели отомстить?

— Глупости, — решительно сказал призрак. — Вы ощутили мои эмоции, и в вашем подсознании они трансформировались в привычное представление о том, что способно сделать привидение. Есть природный закон, не помню, как он формулируется, в физике не силен, простите. На теле и одежде пятна не остаются, а на полу и потолке — это действительно навсегда… Что с вами?

Полина оседала на пол, она чувствовала, что ноги у нее подгибаются — медленно-медленно, время будто притормозило бег, и тяжесть исчезла тоже, Полине казалось, что она стала воздушным шариком, но воздуха в ней было слишком мало, и шарик опускался, коснулся пола и зашипел…

— Невозможно работать, — сказал, склонившись над ней, призрак. — Почему люди так боятся привидений?

— А вы… — сказала Полина, удивившись тому, что еще не потеряла способности говорить и даже немного соображать. — Вы при жизни привидений не боялись?

— Хороший вопрос, — одобрил Кадарос. — Извините, что не могу помочь вам подняться. Вы можете сами?.. Прекрасно. Теперь поверните ключ… Входите. Да входите же, это ваша спальня, в конце концов, а не моя! И дверь заприте, если вам от этого легче. Не беспокойтесь, я войду через стену. Присядьте на постель, а лучше ложитесь, так вам будет удобнее.

Полина присела на краешек кровати, протянула руку, чтобы включить ночник, но желание расплылось, рука опустилась на колено, и в темноте остался видимым только белесый контур человеческой фигуры.

— Вы обещали узнать о человеке, прибывшем два дня назад, — напомнил Кадарос.

— Да… Его зовут Джон Смит. Он поселился у Джорджа Прескотта.

— Джон Смит, — повторил призрак. — Имя не хуже прочих. Спасибо, миссис Батурин.

— Оставьте меня, — пробормотала Полина. — Уйдите. Я сделала то, что вы просили. Не могу больше.

— Миссис Батурин, — сказал Кадарос, — если полиции понадобится ваша помощь в свершении правосудия, разве вы ей в этой помощи откажете?

Полина молчала. То, что говорил призрак, не имело смысла.

— Не откажете, — продолжал Кадарос. — Это ваш гражданский долг.

— Я не гражданка Великобритании, — сказала Полина.

Призрак пожал плечами, сочтя это высказывание в высшей степени неуместным.

— Убита душа, — внушительно произнес он. — Человеческая душа! И это требует… нет, не отмщения, хотя можно говорить и об этом. Справедливости! Разве нет? С вашей помощью мне удалось обнаружить, что убитая душа вернулась в мир под именем Джона Смита. Этот человек страдает, уверяю вас, он хочет, чтобы ему помогли вернуться, но вернуться он не в состоянии, и только мы с вами, а точнее — только вы можете помочь ему обрести покой, который у него уже был и которого его лишил безжалостный убийца.

«Сколько слов, — думала Полина, — чего он еще от меня хочет?»

— Чего вы хотите? — спросила она. — Что я должна сделать, чтобы вы ушли… навсегда?

— Восстановить справедливость! — воскликнул призрак. — Вы должны отправиться в заведение Прескотта, найти Джона Смита и убить его.

— Как?!

— Лучше всего ножом, — объяснил Кадарос. — У вас ведь нет огнестрельного оружия, верно? А яд в данном случае непрактичен, вряд ли Смит станет пить приготовленный вами напиток, он сейчас чрезвычайно подозрителен, поскольку подчиняется только подсознательным импульсам, а они…

Полина сидела, закрыв глаза, слышала приглушенное бормотание, но смысл не то чтобы ускользал, смысла в словах Кадароса не было изначально, а если не открывать глаза, то не было и самого Кадароса. В спальне темно. Если дождаться утра, то и голос исчезнет. А пятно она замоет. Если нужно, снимет доски и заменит другими.

— Вы слышите меня? — спросил голос Кадароса так отчетливо, будто возник в голове Полины. — Конечно, слышите. Миссис Полина, у нас очень мало времени до рассвета. Вы должны…

— Нет!

— Послушайте меня, — голос звучал громко, наверно, Кадарос подошел совсем близко, сейчас он коснется ее своей бестелесной рукой…

Полина открыла глаза и не увидела призрака. В спальне было темно, и только какое-то едва заметное сияние… Полина повернула голову — Кадарос перешел к противоположной стене и стоял под пейзажем неизвестного художника, доставшимся Полине вместе с прочей утварью.

— Послушайте меня, — продолжал Кадарос, — и я уверен, что вы согласитесь.

— Вы следователь или убийца? — вырвалось у Полины.

— Конечно, следователь, — оскорбленно сказал призрак. — Вы не понимаете, что такое следственные действия в мире, к которому еще не принадлежите.

— Не дай Бог…

— Ну, — философски заметил Кадарос, — все вы здесь будете, это неизбежно… Я вам кое-что объясню, чтобы вы избавились от естественных сомнений.

Призрак подошел ближе, но, почувствовав мысленное сопротивление Полины, остановился посреди комнаты, будто соляной светящийся столб.

— Смотрите, — сказал он. — В мире, который вы — и я, когда был жив, — называете потусторонним, не существует плоти, здесь живут души, которые, конечно, так же смертны, как и люди в материальном мире.

— Душа не может умереть, — сказала Полина.

— Еще как может! — воскликнул призрак. — Эти ваши предрассудки, эта ваша религиозная зависимость!

Если бы Полина могла смеяться, она рассмеялась бы Кадаросу в его вязкое, расплывающееся серо-зеленое лицо. Если бы она могла связно изложить свои мысли, то объяснила бы ему, что никогда не испытывала почтения ни к одной религии — ни к христианству, потому что в его истории была инквизиция, ни к исламу, потому что мусульманами были нелюди, взрывавшие себя в автобусах, метро и на вокзалах, а после этого попадавшие в мир Кадароса, где, возможно, находили если не семьдесят, то десяток-другой гурий, ублажавших их мужское нематериальное естество. Глупости какие — обвинять ее в религиозной зависимости!

— Конечно, душа умирает, — продолжал между тем Кадарос, то приближаясь к Полине на шаг-другой, то отступая будто под давлением ее отчуждающего взгляда. — Умирает, потому что есть смертельные душевные болезни. Я мог бы многое вам рассказать об этом, поскольку изучал проблему, прежде чем приступил к работе сыщика. Но это завело бы нас… Время, миссис Батурин, неумолимо… Вы слушаете, или то, что происходит в вашей смертной душе, вам сейчас важнее моих слов?

Полина молча кивнула. Пусть говорит. Пусть говорит скорее и уходит. Пусть уходит, она все ему пообещает, лишь бы он исчез. Пусть исчезнет, а утром она уедет отсюда навсегда. Поселится в отеле, а Максу все объяснит потом, когда он приедет. Муж увидит пятно на потолке в холле и на полу в спальне и все поймет сам.

— Умирая, душа переходит в мир, следующий за нашим, — говорил Кадарос. — Мир, в котором нет ни духа, ни, естественно, материи, а одни лишь разумные эмоции, очередная стадия бесконечного развития во множестве измерений Вселенной. Это естественный путь, как в вашем мире — путь плоти от рождения до смерти. Умирают в конце концов и эмоции, переходя в мир чистых идей. Я не знаю, что происходит с идеями, это меня не интересовало, я ведь практик. Действительно, что случается, когда умирает идея?.. Важно вот что: поскольку душа смертна, то ее можно убить. И тогда делом занимаюсь я, это вам понятно?

— Да, да, — сказала Полина и повторила еще несколько раз, чтобы он больше не обращался к ней с риторическими вопросами: — Да, да, да!

— Прекрасно, — одобрил призрак. — Преступление, которое я расследую, относится к разряду общественных, то есть особо опасных. Когда убитая душа переходит в мир эмоций, это процесс невозвратный, как невозвратна в вашем — бывшем моем — мире смерть человека. Мне, как сыщику, нужно найти, вычислить, догнать, обезоружить душу, совершившую преступление. Но… Слушайте меня внимательно, миссис Батурин, я понимаю, что именно этот момент привел вас в замешательство и к нежеланию мне помочь в моей миссии… Изредка… Я не специалист в физических процессах, но знаю, что это случается с вероятностью около одного шанса на три миллиона… Так вот, изредка умершая или убитая — как в нынешнем случае — душа не переходит в мир эмоций, а возвращается в материальный. В ваш. Материализуется, как выражался в мое время граф Калиостро. Это и произошло — убитая душа вернулась в материальный мир, разумеется, в том ограниченном пространственно-временном интервале, который допускается принципом неопределенности. Поэтому, миссис Батурин, я и ограничил ваши поиски деревней и двухдневным интервалом.

— Смит…

— Да, именно.

— Но…

— Должна быть восстановлена справедливость! — воскликнул Кадарос. — Я не судья, я следователь! Я должен найти преступника или — это самое разумное и естественное, согласитесь — вернуть ситуацию в исходное состояние. Я могу — с вашей помощью — спасти погибшую душу. Если душа, назвавшая себя Смитом, вернется, то назовет своего убийцу. И я завершу дело. А суд решит… Вы понимаете теперь, как много от вас зависит и как много вы можете сделать для правосудия?

— Убить — ради правосудия?

— Ради правосудия, — спокойно сказал призрак. — Миссис Полина, этот человек, Джон Смит, не должен жить среди людей. Он не знает, что с ним произошло. Он сидит сейчас в своей комнате в заведении у Прескотта и мучается мыслями о том, что с ним случилось, кто он и откуда. Он объясняет свое состояние полной амнезией…

— Вы хотите сказать…

— Да, конечно, те редкие случаи, когда появляются люди, не помнящие себя, собственного прошлого… Когда я был жив, я знал одного такого… Бедняга, он наложил на себя руки и правильно сделал, он лишь вернулся туда, откуда… Но Смит — не тот случай. Я знаю его характер, я изучил его дело. Он не покончит с собой. В конце концов он окажется в тюрьме или в сумасшедшем доме! Убив его, вы…

— Тогда окажусь в тюрьме я, — мрачно сказала Полина. — На всю жизнь. Или даже…

Она не знала, существует ли в современной Британии смертная казнь. Раньше здесь вешали, это точно, Полина читала у Агаты Кристи. Как это… «Убийца должен висеть в петле, — сказал Пуаро…»

«Господи, — подумала Полина, — о чем я?»

— О чем вы? — с недоумением в голосе спросил призрак. — Вас никто даже не арестует. Поймите — живого человека по имени Джон Смит не существует. Он и сам не помнит себя. Если Смит умрет…

Кадарос говорил долго, Полина перестала его слушать, ей показалось, что в комнате начало светлеть, она не видела циферблата стенных часов, а наручные лежали на тумбочке слишком далеко, не дотянуться, но если начался рассвет, значит, скоро эта белесая нечисть исчезнет и можно будет немного вздремнуть — если удастся, конечно, — а после завтрака сложить чемодан и уехать в Лондон. Навсегда.

— И тогда правосудие восторжествует, — сказал призрак.

Полина молчала. Лучше не пререкаться. Пусть говорит. Скоро рассвет, и он уйдет. А что скажет Глэдис, подумала Полина, когда увидит утром пятна крови на потолке в холле и на полу в спальне?

Где-то далеко прокричал петух. «Уходи», — молила Полина. Кадарос не шевелился. Чего он ждал? Ответа? Согласия? Отказа? Почему Полина должна вершить на земле их потустороннее правосудие?

— Миссис Батурин, — напомнил о себе призрак.

Петух прокричал еще раз, и Кадарос растворился в воздухе, как кусок рафинада в теплом чае.

Когда Полина поняла, что она в комнате одна, ей стало страшно. Удивительно, но страшно ей стало только сейчас — от одиночества, от тоски, от того, что она начала уже понимать, от ожидания и еще от чего-то, что она не могла определить и что начало вдруг копошиться в ее сознании, разбуженное даже не словами призрака, а одним его присутствием.

— Мама, мамочка, — бормотала Полина, сползая с кровати и пробираясь к двери, старательно обходя то место на полу, где, по ее предположениям, должно было растекаться кровавое пятно, но все равно ей казалось, что она в эту лужу вступила и теперь оставляла в коридоре и на лестнице следы, которые невозможно будет оттереть.

Она прошла мимо холла и заперлась в гостевой комнате, где прилечь можно было только на голой, без простыней, одеяла и подушек, кровати. Полина свернулась калачиком и провалилась в глубокий колодец, как Алиса, падавшая сквозь землю.

— Миссис Батурин, что с вами?

— Ничего, — пробормотала Полина, выбираясь из колодца на поверхность и не понимая, куда она попала: назад, в Англию, или к антиподам.

— Вам помочь? — участливо спросила Глэдис. — Как вы меня напугали! Приготовила завтрак, поднимаюсь в спальню, а вас нет, спускаюсь в холл, подушка с пледом на полу, а вас нет и там, я уж хотела позвать Джесса, вдруг слышу, как вы стонете… Что-то дурное приснилось, да, миссис Батурин? Я больше никогда не оставлю вас одну, да и мистер Батурин скоро приедет — в конце недели, верно я говорю?

— Вы ничего не заметили? — сказала Полина.

— А что я должна была…

Полина заставила себя подняться и, опираясь на локоть кухарки, поплелась в холл. Войдя, она бросила взгляд на потолок — при дневном освещении пятно выглядело светлее и похоже было не на кровь, а скорее на несмытую грязь. Плед и простыня лежали на полу скомканные, но не такие грязные, чтобы требовалась немедленная стирка. Никаких следов крови.

Полина облегченно вздохнула и сказала:

— Джесс может отвезти меня в Лондон?

Садовник с утра отправился в Селборн за покупками, и машину вел Харви, типичный английский флегматик, не то чтобы знавший цену слову, но скорее полагавший, что каждое слово бесценно, и потому открывать рот следует лишь в том случае, если жизни угрожает непосредственная опасность.

Полину это устраивало. Харви дотащил чемодан до машины и положил в багажник. Когда ехали по главной улице Селборна, Полине казалось, что люди смотрят вслед. Может, так и было на самом деле. Она не собиралась останавливаться у заведения Джорджа. Лучше проехать это место побыстрее и не оборачиваться. Несколько мужчин стояли у входа, среди них мог быть и…

— Харви, притормозите, пожалуйста, — сказала Полина.

Почему она открыла дверцу и вышла из машины, приподняв широкую юбку, чтобы не зацепиться подолом? Почему направилась к мужчинам, молча ожидавшим ее приближения?

Почему? — думала она. Так получалось само, будто ею управляла посторонняя сила. Или потусторонняя.

Она не сопротивлялась. Она никогда в жизни не сопротивлялась тому, что получалось само, помимо ее сознания.

— Доброе утро, джентльмены, — сказала Полина.

Мужчины подняли шляпы и нестройно произнесли слова приветствия. Взгляды были откровенны и, должно быть, непристойны, Полину это не занимало. Она вошла в открытую дверь — Джордж стоял за прилавком, наливая пиво клиенту, еще двое мужчин облокотились на стойку бара, за столиками у окна кто-то читал газету, и молоденькая официантка, улыбаясь до ушей, внесла из кухни поднос с тремя тарелками.

— Доброе утро, мистер Прескотт, — сказала Полина.

— Доброе утро, миссис Батурин, — почтительно произнес хозяин заведения. — Рад видеть вас у себя.

Он тоже смотрел на Полину откровенным и, должно быть, непристойным взглядом.

— Ваш постоялец, — сказала она, — мистер Смит…

— Так он себя назвал, — кивнул Джордж. — Не думаю, что это настоящее имя.

— Мне нужно поговорить с ним, — сказала Полина. — Где я могу его найти?

— М-м… — протянул Джордж, — вверх по лестнице и направо, первая дверь. Вы уверены, миссис, что…

Полина повернулась, едва не задела локтем поднос официантки, и направилась к крутой деревянной лестнице, упасть с которой было так же легко, как переступить порог.

«Я так хочу, — думала она. — Не Кадарос. Плевать на его правосудие. Он не может командовать мной с того света. Он ушел с петухами. А я хочу знать».

Коридорчик второго этажа был коротким, как прерванная песня, хотя, если смотреть с улицы, здесь должно было находиться не меньше десятка комнат. Видимо, этаж был поделен между двумя хозяевами, воздвигшими стену, перегородившую коридор. Первая дверь направо была приоткрыта, и Полина сначала постучала, а потом, не услышав ответа, заглянула в комнату, где стояли застеленная односпальная кровать и у противоположной стены — узкий стол с двумя пустыми тарелками. Комната больше походила на тюремную камеру, впечатление дополняли решетки на двух высоких окнах, ажурные и тонкие, но все равно отделявшие жильца от свободы так же основательно, как бастионы замка Иф.

Комната была пуста.

Полина вошла и остановилась на пороге, готовая выбежать, спуститься по лестнице и не упасть при этом, а потом выйти на улицу мимо озадаченного Джорджа и никогда больше, никогда и ни за что, ни под каким видом…

— Извините, мисс, — прошелестел тихий голос, и из узкой двери, видимо, в ванную, появился мужчина, наружность которого можно было определить одним словом: «неузнаваемая». На мистере Смите был серый костюм, купленный на дешевой распродаже, по коричневой рубашке с открытым воротом можно было судить, что хозяин не менял гардероб годов примерно с шестидесятых. Лицо мистера Смита было похоже на все мужские лица в мире — широкие и узкие, с толстыми и тонкими губами, выступающими скулами и вовсе без них, холодные лягушачьи глаза смотрели на Полину без всякого интереса, мистеру Смиту было все равно, по какому поводу женщина пришла в его номер. Она мешала ему пройти, и он терпеливо дожидался, когда Полина отойдет в сторону или покинет не принадлежавшее ей помещение.

— Вы… — сказала Полина, — ваше имя Джон Смит?

— Возможно, — сказал постоялец.

— Откуда, — сказала Полина, — вы приехали в Селборн?

— Вряд ли, — сказал мистер Смит, — это может быть интересно.

— Это интересно мне. — Полина уже присмотрела предмет, который мог ей пригодиться, нужно было сделать два шага, чтобы взять его в руку; это было невозможно, потому что ноги приросли к полу, но мысленно Полина два шага уже сделала и взяла в правую руку тяжелую пепельницу, лежавшую на столе рядом с пустыми тарелками. Замахнувшись, она опустила пепельницу на голову мистера Смита, во лбу у него хрустнуло, глаза закатились, кровь полилась, будто из переполненной чаши. Постояв секунду неподвижно, мистер Смит упал, как срубленное дерево, и застыл без движения, заняв своим мертвым телом все пространство комнаты.

«Я же не ударила его, — подумала Полина, все еще смотревшая на лежавшую на столе пепельницу. — Я только подумала и представила, я не хотела, он сам упал и умер».

Но рука помнила силу удара, пальцы помнили прикосновение холодного тяжелого хрусталя, пепельница стояла на столе и лежала на полу рядом с трупом, были это две разные пепельницы или одна, оказавшаяся в двух местах сразу, Полина определить не могла, потому что не помнила, сколько пепельниц было на столе, может, их и не было вовсе, она ведь видела, войдя, пустые тарелки и не заметила, не обратила внимания на пепельницы…

«Отпечатки пальцев, — подумала Полина. На какой из пепельниц мои отпечатки? На той, что лежит рядом с… Это ясно». Но ясно ей это не было, на самом деле все могло быть иначе, и Полина, обойдя неподвижное тело, взяла со стола пепельницу, опустила в сумочку, потяжелевшую и оттянувшую руку, вернулась к двери, стараясь не наступить в лужицу натекшей крови, и вышла в коридор, показавшийся ей длинным, как железнодорожный туннель, и таким же темным, с тусклыми лампочками на стенах, освещавшими не пространство, а только побеленную плоскость.

«Я сделала это или нет? — думала Полина, спускаясь по крутой лестнице, будто с палубы в трюм корабля. — Я ударила его или мне это показалось?»

— Всего хорошего, — пробормотала она, проходя мимо Джорджа.

— До свиданья, миссис Батурин, — приветливо отозвался хозяин. — Надеюсь, мистер Смит пребывает в добром здравии?

Фраза звучала издевательски, и Полина подумала, что мужчины, пьющие за столами пиво, знают уже о том, что случилось в комнате наверху, и сейчас, проводив ее взглядами, побегут в полицию, все, толпой, во главе которой будет Джордж с кружкой в руке.

Не ответив, Полина вышла на ослепительно светлую улицу, освещенную будто не солнечными лучами, а пламенем атомного взрыва. Глаза перестали видеть, и на одном только ощущении пространства Полина дошла до машины, опустилась на заднее сиденье и сказала:

— Поехали, Харви.

Когда машина миновала последний дом Селборна, Полина открыла лежавшую у нее на коленях сумочку, достала пепельницу и выбросила на дорогу. Удара она не услышала, не было и звона бьющегося хрусталя, Харви ехал быстро, далеко впереди показались башенки железнодорожной станции.

«Куда я? — подумала Полина, неожиданно обретя способность мыслить трезво и оценивать не только сделанное, но и предстоявшее. — Что я делаю? Тело сейчас обнаружат. Никто, кроме меня, в номер не поднимался. Орудие убийства лежит рядом с трупом. Зачем я выбросила вторую пепельницу, если отпечатки мои — на первой? Через полчаса вся полиция в округе будет поднята по тревоге. Я не доеду до Лондона, меня снимут с поезда на первой же крупной станции.

Макс наймет лучших адвокатов, и они отыщут множество смягчающих обстоятельств. Помутнение рассудка. Паранойя. Меня могут даже в тюрьму не посадить, но чем сумасшедший дом лучше?

Макс будет приходить ко мне и плакать от жалости, а я не смогу ему ничего объяснить, потому что ничего объяснить невозможно. Кадарос больше не появится, зачем ему появляться, если правосудие свершилось, душа вернулась туда, где ей положено быть, расследование закончено, потому что завершился круг?»

— Спасибо, Харви, — сказала Полина, когда машина остановилась на маленькой круглой привокзальной площади.

Харви вышел, чтобы достать чемодан, а Полина выходить не торопилась, сумочка ее после того, как она выбросила пепельницу, казалась невесомой, в ней, должно быть, и кошелька не было, конечно, она оставила кошелек в секретере, все наличные деньги и кредитную карточку, как же она купит билет, и, наверно, она специально так поступила, подсознание лучше знало, что делать…

— Харви, — сказала Полина, — поставьте, пожалуйста, чемодан. Я… кое-что забыла. Мы возвращаемся.

— Хорошо, миссис Батурин, — бесстрастно сказал Харви.

Возвращались они по другой дороге, через Селборн не проезжали, и Полина не знала, начался ли уже переполох. Она открыла сумочку, кошелек лежал на обычном месте, Полина вспомнила, как утром, перед отъездом, переложила его в сумочку из секретера.

Когда машина подъезжала к дому, зазвонил лежавший в сумочке мобильный телефон, и радостный голос Макса осведомился, как себя чувствует его любимая женушка.

— Хорошо, — едва двигая губами, проговорила Полина.

— Я уже взял билет на самолет! — кричал в трубку Макс. — Завтра вечером прилетаю в Гетвик, к утру буду дома. Ты рада?

— Рада, — сказала Полина.

«Меня арестуют до приезда Макса, — думала она, — или мужу придется при этом присутствовать?»

Глэдис не выразила ни малейшего удивления, когда увидела вернувшуюся хозяйку. Спросила лишь, что хочет миссис Батурин отведать на обед, и удалилась на кухню, где загремела посудой, лишним шумом показывая, возможно, свое отношение к прихотям молодой госпожи.

Пятно на потолке в холле еще больше посветлело, но все-таки обращало на себя внимание — темное на белом. Поднявшись в спальню, Полина обнаружила, что и на полу бесформенное пятно ассоциируется скорее не с пролитой кровью, а с уличной грязью. Странно, конечно, что оттереть грязь оказалось невозможно, Полина потратила на это бесполезное занятие около часа, поменяв две тряпки, изодранные ею в клочья, но добилась лишь того, что пятно разделилось на два с тонкой светлой перемычкой между ними. В спальню поднялась Глэдис, посмотрела на мучения хозяйки, но сказала только: «Обед на столе, миссис Батурин» — и прикрыла за собой дверь.

— Откуда взялись эти пятна? — спросила Полина, сев за стол и почувствовав, что не способна съесть ни любимый куриный суп, ни фрикадельки, ни мусс, ни даже маленькие фигурные пирожные.

— Не знаю, миссис, — спокойно ответила Глэдис. — Вчера их не было.

— Похоже на пятна крови? — с замиранием в голосе сказала Полина.

— С чего бы? — удивилась Глэдис. — Наверно, трубу прорвало в межэтажном перекрытии. Вернется Джесс, займется и все исправит.

— Конечно, — согласилась Полина.

Заставив себя немного поесть, она поднялась в спальню и до вечера стояла у окна, глядя на дорогу, которая вела в сторону деревни, и ожидая каждую минуту, что из-за поворота появится полицейская машина, а еще раньше надрывный рев сирены даст знать о том, что констебль успел не только обнаружить тело, но и выслушать не вызывавшие сомнений в личности убийцы показания завсегдатаев заведения.

Время падало по каплям — квант за квантом, — Полина физически ощущала, как стекали из будущего и исчезали в прошлом минуты и часы, по дороге проехала только одна машина — джип хозяина мясной лавки, — а ближе к вечеру, когда солнце начало цепляться за вершины деревьев, вернулся Джесс и долго о чем-то говорил с Глэдис на ступеньках перед входом. Полина прислушивалась, но не сумела различить ни одного слова.

Джесс вошел в дом, и Полина поспешила ему навстречу, ожидая услышать рассказ об ужасном убийстве, наверняка в деревне только это и обсуждают, но Джесс сказал лишь, что сожалеет о причиненных пятном неудобствах, это, конечно, не труба, в перекрытии не проходят трубы. Сейчас уже поздно, но утром, с позволения миссис Батурин, он разберет доски пола в спальне и найдет, конечно, причину появления грязи.

Найдя в себе, наконец, силы, Полина спросила, не произошло ли сегодня в деревне какого-нибудь события, которое… в общем… не случилось ли что-нибудь странное?

— Странное? — переспросил Джесс. — Нет, ничего странного. Малыш у миссис Биркен что-то съел, к ним вызывали «скорую», на шоссе бензовоз чуть не столкнулся с мистером Дадлином, который переходил дорогу там, где никто не мог ждать его появления… А больше я не…

Перед ужином Полина позвонила Максу — ей нужно было услышать родной голос, чтобы примириться с реальностью, осознать, что она все еще на свободе и что смерть постояльца странным образом не вызвала, судя по всему, никакого видимого переполоха. Макс, похоже, находился на фуршете или презентации, слышны были голоса, в том числе женские, смех, отдаленные звуки музыки, мужу приходилось напрягать голос, чтобы быть услышанным.

— Я же сказал тебе, что вылетаю завтра ночью! — говорил Макс с некоторым, как показалось Полине, раздражением. — Да, все у меня в порядке. В полном порядке. Я тебе расскажу, когда приеду. Ты не скучаешь, милая? У тебя есть чем заняться?

«А у тебя?» — хотела спросить Полина, но сказала только: «Конечно, я тебя люблю». Говорить о любви в присутствии не известных Полине приятелей и приятельниц Макс, должно быть, посчитал неприличным — во всяком случае, ограничился он традиционным: «Все хорошо, дорогая, до встречи».

Полина попросила Глэдис принести ужин в спальню, занавесила шторой окно, заперла дверь на ключ, пожалела о том, что в двери нет защелки или крепкого засова, переоделась на ночь, есть не стала, но в постель ложиться было еще рано, и она включила телевизор, висевший на кронштейне. Би-Би-Си, Си-Эн-Эн, Четвертый канал, новости, новости, ничего об убийстве в Селборне. Московские каналы показывали сериалы и концерты поп-звезд, безголосых, вертлявых и одинаковых, будто клоны одной, когда-то очень популярной певицы, имя которой Полина, конечно, прекрасно знала, но сейчас не могла вспомнить — будто отрезало какой-то участок памяти.

Без пяти двенадцать она легла в постель, погасила свет и выключила телевизор. От нервного напряжения свело скулы и очень неприятно подергивалась жилка на ноге — казалось, вот-вот щиколотку сведет судорогой.

В полночь темнота сгустилась и тишина стала более звонкой, но, скорее всего, ощущение было сугубо психологическим.

Не придет, подумала Полина. Зачем ему теперь приходить? Правосудие — их потустороннее правосудие — свою задачу выполнило: убитый дух вернулся, дух-убийца разоблачен. Может, Кадарос получит повышение по службе, если у них там существуют табели о рангах.

Полина не хотела засыпать, но день был тяжелым, и глаза закрывались сами собой, розовые и оранжевые круги возникали то ли в сознании, то ли на фоне темной стены. Может, Полина уже уснула, а может, еще нет.

— Спасибо, миссис Батурин, вы замечательно справились, — проговорил Крис Кадарос.

Полина, вздрогнув и ощутив недостаток воздуха, села в постели.

Призрак стоял слишком близко. До него можно было дотронуться, протянув руку. Полина так и сделала. Она думала, что рука пройдет сквозь белесую бесплотную фигуру, так должно было быть, ей было бы спокойнее, если бы оказалось именно так. Но рука погрузилась в тело призрака, будто в теплое топленое масло, чей-то вскрик отодвинул тишину, создав около кровати область, полную странных звуков, голосов, шепота и даже тихого рычания невидимого зверя.

Кадарос отступил на шаг, и все смолкло. Рука Полины повисла в воздухе, на коже осталась тонкая пленка масла, и она поднесла в темноте ладонь ко рту, попробовала языком — кожа была сухой и горячей.

— Извините, — сказал призрак. — Я напугал вас. Я не хотел.

— Сережа, — сказала Полина. — Он так и не простил меня?

Кадарос отступил еще на шаг, и Полине показалось, что призрак изменился в лице, будто тень пробежала по туманной поверхности, рябь, сделавшая очертания носа, рта, глаз еще более пунктирными, отдаленными, несущественными.

— Когда вы догадались? — изменившимся голосом спросил Кадарос после долгого молчания.

— Догадалась? — у Полины вырвался нервный смешок. — Догадаться можно, если строить предположения, анализировать… А я ни о чем не думала, я… Просто, когда вы сказали, что я справилась… Мне вдруг вспомнилось… Я не вспоминала столько времени… Я думала, что совсем забыла!

— Не надо, — Кадарос подошел к краю кровати, несмотря на протестующие жесты Полины. — Вы очень эмоциональны, миссис Батурин. И рациональны, в чем я успел убедиться…

— Хорошо, — сказала Полина, ей не нужно было играть с этим… можно ли назвать призрака человеком?.. Он был им когда-то, а теперь… Он не принадлежал этому миру, скрывать от него бессмысленно, потому что когда-нибудь… Полине не хотелось об этом думать, но когда-нибудь это произойдет, и там, где обитают души, ее душа опять встретится с душой по имени Кадарос, и уж тогда-то она ничего не сможет скрыть, потому что души наверняка открыты друг другу, иначе и быть не может, и он все равно узнает, о чем она думает сейчас, и о чем думала вчера, и три года назад, когда Сережа сказал, что не оставит ее до конца жизни, а она уже думала о Максе, но знала, что Сережа не бросает слов на ветер и если говорит «до конца жизни», значит, так и есть, вот только чью жизнь он имел в виду?..

— Хорошо, — повторила Полина, неожиданно успокоившись. Кадарос стоял совсем рядом, можно было, протянув руку, погрузить ее в маслянистое нечто, Полина не стала этого делать, но сама возможность, почему-то не вызывавшая в ней теперь отвращения, позволяла говорить с призраком, как с обычным человеком. Следователем. Полицейским. Не судьей.

Вот главное — Кадарос не судил. Он просто хотел знать.

— Я начала догадываться, — заговорила Полина, — когда вы сказали, что человек, которого нужно… что он находится в пределах полутора миль от… Почему центром круга стал этот дом? Почему не заведение Прескотта? Или пансионат миссис Элизы? Или любое иное место на земле? Что-то связывало этого человека именно с этим домом… Здесь его убили когда-то? Призраки приходят на место преступления, но в этом доме никогда не убивали, может, просто еще не успели, я знаю, Джесс рассказывал… Значит, не с домом у этого человека была связь, а с кем-то, кто в доме жил, верно? Не говорите ничего, Кадарос, иначе я собьюсь с мысли, мысль у меня все равно скачет, ее легко сбить, молчите, прошу вас… О чем я? В этом доме… Вы меня понимаете, верно?

— Говорите, — кивнул Кадарос.

— Значит, — Полина говорила все быстрее, мысль ее, топтавшаяся на месте, помчалась вдруг вперед быстрыми прыжками, и слова с трудом поспевали, — значит, он пришел потому, что в доме появился кто-то, кого не было раньше, но раньше здесь не было только меня… Кадарос, я не думала об этом, это сейчас мысли приходят в порядок и связываются друг с другом, а тогда… я вдруг поняла, что он пришел из-за меня, и вы тоже пришли не только потому, что здесь аура, не знаю, как это называется, вы пришли именно ко мне… И не было никакого убийства, потому что души бессмертны…

— Стоп, — сказал Кадарос, — до сих пор ваши рассуждения были правильными. Джон Смит действительно вернулся именно сюда и сейчас, потому что здесь оказались вы. Но вернулся он потому, что был убит… Вам кажется странным: как можно убить душу? Если вы дадите себе труд подумать, то поймете, что это возможно. Душа — это мысль, стремление, ощущение, чувство, эмоции, желания, человеческое «я», более хрупкое, нежели телесная оболочка. Чтобы убить душу, достаточно заразить ее болезнью… Болезнь убивает душу так же верно, как тело можно убить кинжалом или… хрустальной пепельницей. Есть множество смертельных болезней души, болезней, при которых «я» теряется, исчезает. Сомнение, например. «Средь всех страданий, верь мне, Яго, нет ужасней сомненья». Впрочем, душа человека, который при жизни был Сергеем Акимовым, а вернувшись, стал Джоном Смитом, была убита иным, более изощренным, способом. Вам это знать не нужно, миссис Батурин.

— Он опять, — сказала Полина, — то есть я хочу сказать, его душа… она опять жива? Осознает себя? Кем? Джоном? Сергеем?

— Вам это знать не нужно, — повторил призрак. — Вы мне очень помогли, спасибо. Я уже нашел убийцу, а наказание — не моя обязанность.

— Чья же? Господа? Значит, Бог есть? Который наказывает?

— Извините, миссис Батурин, мне пора. Скоро рассвет, и физические условия сложатся так, что…

— А я? — воскликнула Полина. — Что будет со мной? Меня арестуют? Я убила человека! Меня видели! Меня будут судить! Почему они не приходят? Почему меня до сих пор не…

— Вы сами ответили на свой вопрос.

— Я не…

— Да, — сказал Кадарос. — Поезжайте утром в Селборн. Или спросите у Джесса, он в курсе всех сплетен. Вы узнаете, что постоялец Джорджа уехал, не заплатив.

— Пепельница…

— В номере Прескотт нашел разбитую хрустальную пепельницу, он бы поставил ее мистеру Смиту в счет, если бы имел хоть какое-то представление о том, куда скрылся этот тип.

— Я выбросила пепельницу из машины…

— Разве? — усмехнулся Кадарос. — А может, вы выбросили свое воспоминание о том миге, когда размахнулись?..

— Не знаю, — пробормотала Полина.

В отдалении прокричал петух, и Полина подумала о том, как это странно: все окна закрыты, снаружи не раздалось до сих пор ни одного звука, а до Селборна не так уж близко, и петухи прежде не кричали, впрочем, откуда ей знать, в эти темные предутренние часы она обычно спала крепким сном… Со спокойной совестью.

А теперь они проснулись. Обе. Она и совесть.

— Как я буду жить теперь? — сказала Полина.

— Вы жили с этим три с половиной года, — напомнил призрак.

— Я не смогу!

— Темное время, — сказал призрак. — Все мрачные мысли рождаются в такие минуты. Поэтому так часто люди умирают под утро — к ним приходят мысли… Днем все покажется вам иным, миссис Батурин.

— Я люблю его, — сказала Полина. — Я всегда его любила. Не Макса. Сережу. Серого.

— Пожалуйста, — призрак протянул руки, отталкивая слова, которые не хотел забирать с собой, — оставьте себе это признание. Для моего расследования оно значения не имеет. И уж тем более — для того расследования, что было предпринято три года назад. Я-то к нему не имел никакого отношения. Прощайте, миссис Батурин, спасибо за…

Он не закончил фразу, быстрый порыв ледяного воздуха коснулся щек Полины и угас, и вместе с ним угас, растворился, распался на блики призрак — был и не стало, только на стене в течение двух-трех мгновений колебалась его тень, темная на темном — не тень, а мысль о тени.

— Как мне теперь жить? — может, сказала, а может, только подумала Полина.

Ответа она не получила, она знала, что ответа не будет.

— Рассказывай, как ты здесь без меня, — возбужденно говорил Максим, выкладывая из чемодана ноутбук, две рубашки, пакет с чем-то бренчавшим, толстую книгу, на обложке которой мускулистый мужчина с бластером обнимал грудастую девицу, и еще на стол вывалились видеокассеты (Полина успела разглядеть пару названий — «Бригада» и «Идиот»), компакт-диски, аккуратно сложенный шарфик, который Полина подарила мужу еще в Москве. — Рассказывай, рассказывай, ты здесь на природе, а у меня деловые встречи, даже ночью толком отдохнуть не удавалось. Ну, говори же…

— Читала. — Полине казалось, что муж не нуждался в ее рассказе, думал он о своем, может, о деловых встречах, а может, о том, что происходило после, когда встречи заканчивались. От Макса пахло дорогими духами, запах был Полине незнаком, но ей было сейчас все равно. — Читала, гуляла, ничего особенного.

— Джесс и Глэдис хорошо ведут хозяйство? — озабоченно спросил Макс. — Я понадеялся на рекомендации маклера…

— Нормально, — сказала Полина.

— Господи! — воскликнул Максим. — Какая ты скучная, Линочка! Ты без меня скучала? Скажи, скучала, да?

— Конечно, — сказала Полина и обняла наконец мужа, прижалась к нему, напряжение последних дней оставило ее, Полине захотелось, чтобы Макс прямо сейчас, не дожидаясь ночи, повалил ее на постель и был с ней, и она забыла бы все, и себя забыла бы тоже, «ну иди, — шептала она, — иди, я скучала, да, очень, без тебя было плохо», муж, не ожидавший такого стремительного напора, казался Полине вялым, может, у него были женщины, конечно, были — после совещаний, в номере какого-нибудь отеля, — но это ведь неизбежное зло, ему нужно расслабляться, все равно он возвращается сюда, к ней, и сейчас он с ней, и всегда с ней будет, даже если…

— Макс, — сказала Полина, когда дар речи к ней вернулся, — как я по тебе скучала…

— А пятно откуда? — спросил муж.

— Пятно? — испугалась Полина. Какое пятно? Потолок в холле Джесс еще вчера забелил так, что не осталось даже намека, и две доски в спальне заменил, не было здесь пятна, не было, не…

— В холле, — сказал Макс, глядя в потолок. — Наверно, трубу прорвало, я скажу Джессу, это ведь его обязанность.

— Пятно, — повторила Полина. Отстранившись от мужа, она приподнялась и посмотрела… Этого быть не могло. Продолговатое пятно, похожее на лужицу застывшей крови, лежало на новых досках — в точности там, где раньше.

Господи, почему она не уехала?

— Макс, — сказала Полина, — давай уедем отсюда.

— Уедем? — удивился Максим, повернувшись к жене и пытаясь заглянуть ей в глаза. — Почему? Тебе здесь не нравится?

— Да… Нет. Здесь очень одиноко.

— Ты же мечтала жить в таком доме!

— Мечтала… Макс, — решение возникло в подсознании, Полина подумала, что это глупое решение, незачем мужу это знать, он не поймет, он думает о ней совсем иначе, но молчать она не могла тоже, слова произносились сами, может, это Кадарос вселился в ее мозг и управлял им, сделав из нее зомби…

— Макс, — говорила Полина, — я должна тебе сказать… Только выслушай меня внимательно, хорошо? Помнишь Сержа, Сергея, я с ним встречалась до того, как мы с тобой… Он умер, так получилось, несчастный случай…

— Почему ты вспомнила? — сказал Максим. — Это было давно.

— Сережа упал из окна, так неудачно, пятый этаж…

— Почему ты сейчас…

— Подожди, Макс, он не сам упал, понимаешь, я там была, это я его… Хотел поправить карниз, окно было открыто, нет, я открыла, когда Сережа встал на подоконник, он еще удивился… А когда он упал, я ушла, взяла такси — за углом, меня не видели, — и поехала к себе, а ты позвонил, я была дома, ты мне сказал про Сережу, и я… А на самом деле…

Максим сел в постели, подогнув ноги.

— Я знаю, — сказал он.

— Что? Этого никто не…

— Я знаю, — повторил Максим. — Ты встречалась с Сергеем, а тут появился я. Более выгодная партия, верно? Ты могла сказать ему «уходи», но это не решило бы проблему, потому что Сергей не оставил бы тебя в покое. Ты его хорошо знала, верно? И решила проблему — раз и навсегда.

— Ты…

— В тот день… — голос Макса звучал тихо и монотонно, будто он произносил плохо заученный текст. Макс не собирался говорить об этом с женой, он все сделал, чтобы и Полина никогда не вспоминала, и все было хорошо, но, наверно, от себя не уйдешь, и наступает момент, когда всплывает то, что было упрятано, и если прошлое всплывает, его уже не утопить в других воспоминаниях, остается одно — вытащить, положить на солнце, просушить…

— В тот день, — сказал Максим, — я знал, что ты собралась к Сергею, мне это было неприятно, и я поехал следом. Хотел подойти к тебе, когда ты выйдешь, и сказать, что… Ты вышла, но за минуту до этого на пятом этаже открылось окно… Ты села в такси и уехала прежде, чем люди увидели тело. Там такой тихий двор…

— Ты знал…

— У милиции были две версии: несчастный случай и самоубийство. Причин для самоубийства у Сергея не было, записки он не оставил. В квартире нашли следы пребывания женщины: губная помада, например, на краешке чашки, из которой ты пила… Соседи тебя видели, все знали, что вы встречались. Но видели тебя утром, а в тот момент — следователь доказал — Сергей был один. Остался несчастный случай. Тебя дважды вызывали в милицию и больше не беспокоили, верно?

— Ты знал… — пораженно повторяла Полина. — Ты знал.

— Ты сделала это, чтобы быть со мной. А я сделал все, чтобы ты со мной была. И чтобы никто никогда не напоминал тебе…

— Ты знал…

— Ни к чему было вспоминать, — сказал Макс. — Я любил тебя, ты любила хорошую жизнь, обычная история. Ты вовсе не плохой человек. Это получилось импульсивно, ты всегда поступаешь импульсивно, не думая.

— Да, — согласилась Полина.

Это было не так, но должен был Макс хоть в чем-то ошибаться!

— Вот, — сказал Максим, — поговорили.

Полина опустила ноги на пол — доски были ледяными, надо надеть тапочки, но где они, а пятно стало больше, уже и на третью доску расплылось, темное, старое, будто было всегда…

Уехать отсюда. Сейчас. Немедленно.

Полина знала, что никогда отсюда не уедет. Потому что однажды в полночь придет Кадарос, и она спросит у него о Сергее. О человеке, которого убила дважды. Он не узнал Полину в номере Джорджа или не захотел узнать? Он простил ее или затаил ненависть, в которую любовь переходит так быстро, что даже не успеешь достичь земли, падая с пятого этажа?

— Я голоден, — сказал Максим. — Глэдис приготовила что-то вкусное. Иди сюда, Линочка. И не думай о плохом, хорошо?

— Хорошо, — сказала Полина.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказала Полина.

Обращалась она, впрочем, не к Максиму.

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

90х60х90

Перед началом

Автомобиль остановился у обочины. Некоторое время люди, находившиеся в нем, просто сидели, лишь по прошествии минуты, задняя дверца со стороны водителя распахнулась. Человек среднего возраста проворно выбрался на неширокую асфальтированную дорогу, ведущую в сторону пансионата, панельный блок которого виднелся сквозь заросли голых березок. Он огляделся, точно не доверяя тому, что видел сквозь тонированные стекла машины.

Дорога в этот час была пустынна, но, едва пассажир вылез, мимо них, вывернув из-за поворота, проехала на порядочной скорости легковушка. Шум мотора замер вдали, установилась необычайная тишина. В городе о такой приходится только мечтать.

Лесок, у которого остановился автомобиль, был также безлюден. Вдали, сквозь промокшие от недавнего дождя деревья, виднелись потемневшие груды снега, кое-где он еще не успел сойти. Видеть плавкие, покрытые хвоей и лежалыми прошлогодними листьями сугробы в середине апреля было весьма непривычно; некоторое время вылезший из машины человек смотрел в глубь леска, потом нехотя оторвался от заворожившего его зрелища и, нагнувшись к салону машины, кивнул сидевшим.

В автомобиле разместилось пятеро человек, четверо из них были одеты как на подбор в одинаковые темные костюмы, фасоном не отличающиеся друг от друга. Сидевший же на заднем сиденье человек, немногим моложе прочих спутников, серьезно от них отличался. Хотя бы тем, что находился в настоящий момент без сознания.

Кровь, выступившая из кожи, уже запеклась темною коркой, образовав неширокую борозду, которая резко выделялась на фоне поблекшего, обескровленного лица. Не выветрившийся до конца сладковатый запах хлороформа, витавший в салоне машины, подтверждал предположение, что виной бездвижности молодого человека не только и не столько запекшийся шрам.

Двое в одинаковых костюмах привели молодого человека в чувство. Тут же обнаружилось, что, помимо прочего, он еще в наручниках. Когда его стали выволакивать из машины, он попытался было сопротивляться, однако, скорее для проформы.

Еще раз оглянувшись, выбравшиеся из машины поволокли молодого человека в лесок. Почва была прокисшей от стаявшего снега и недавнего дождика и хлюпала под ногами, так что идти приходилось осторожно, старательно выбирая место для каждого следующего шага.

Когда все трое удалились от машины метров на десять и добрались до первого сугроба, из автомобиля вылез водитель. Он тут же наклонился в салон, услышав голос единственного оставшегося пассажира, усталый голос, отдающий последние распоряжения. И снова выпрямился.

Увидев, что на него смотрят, он кивнул отошедшей троице. Один из спутников поднял руку к затылку молодого человека.

Послышался негромкий хлопок.

Молодой человек упал лицом в землю. Лоб его угодил как раз в край сугроба, невдалеке от которого стояли все трое. На затылке стало медленно расплываться пятно крови.

Стрелявший убрал пистолет с глушителем в кобуру под мышкой, развернулся и коротко махнул рукой. Затем, склонившись над молодым человеком, осторожно потрогал пульс, после же снял с его запястий наручники, положил их в карман брюк. И, сопровождаемый спутником, стал выбираться обратно на дорогу.

Пока они добирались, единственный пассажир машины вынул из внутреннего кармана пиджака трубку сотового телефона, быстро набрал номер и теперь ожидал соединения. Ждать пришлось недолго.

— Процесс завершен полностью, — произнес он в трубку спокойным размеренным голосом, каким обычно говорят о вещах обыденных, успевших войти в привычку и не вызывать ответной реакции. — Он оставлен у Катуара, на проселочной дороге, невдалеке от пансионата. Обнаружить могут к концу дня, едва ли раньше. Вы можете располагать собой до шести десяти. Наш общий знакомый будет ждать вас в это время у дверей вашей конторы для окончательного расчета.

Ответная торопливая речь в трубке внезапно прервалась. Пассажир попросту выключил телефон, не став дослушивать ответ до конца. К этому времени все, кто выходил сопровождать молодого человека, уже находились в машине. Оглянувшись, он медленно произнес:

— Думаю, нам можно не спешить.

На что получил немедленное согласие сидевших позади. Водитель вырулил с обочины и медленно развернулся на узкой трассе, стараясь не испачкать новенький автомобиль в придорожной грязи.

Через десять минут по этой дороге, но в противоположном направлении, в сторону станции, проследовал автобус. В том месте дорогу недавно заасфальтировали, поэтому водитель прибавил скорость и немного отвлекся от созерцания ненадолго исчезнувших из-под колес колдобин. Взор его был устремлен на следующую остановку, она вот-вот должна была появиться за поворотом.

— Тебе пора.

— У? — Он ткнулся лицом в шею Серафимы, поцеловал нежно пахнущие волосы. Но она отстранилась.

— Я серьезно. Посмотри на часы.

— Не хочу.

— Леш, ну ты же опоздаешь, в самом деле.

— Подождут. Шеф обязан опаздывать, иначе подчиненные обнаглеют.

— Уже без четверти двенадцать. Сейчас машина приедет.

Алексей поднял голову.

— Сима, ты невозможна.

Она выскользнула из его объятий и пружинисто, точно разбуженная кошка, поднялась, по-прежнему обнаженная. Поглядывая на мужа, подошла к окну, смахнула с лица растрепавшиеся волосы — ее гордость.

Алексей наблюдал за тем, как Серафима тянется к халату, как надевает его, медленно, нарочито лениво, как затягивает поясок, завязывает его бантиком. Халатик не скрывал ее очарования, напротив, скорее подчеркивал томную грацию, небрежный шик. И конечно, бесподобную фигуру, некогда так пленившую Алексея и волновавшую его и по прошествии пяти лет с начала брака.

Серафима подбежала к двери, обернулась с порога.

— Собирайся, хватит нежиться. Я буду ждать тебя к обеду. Не задерживайся и не позволяй своей секретарше так откровенно тебя разглядывать. И помни, ваше общее прошлое, на которое ты так усиленно напираешь, — не оправдание.

Он улыбнулся.

— Но я…

— Вставай. — Как раз в этот момент с улицы донесся шум подъезжавшего автомобиля. — Ну вот, за тобой уже прибыли.

Серафима грациозно махнула рукой, точно изображая какую-то фигуру танца, и скрылась в душе, не потрудившись даже прикрыть за собою дверь. С того места, где находилась кровать, было отчетливо слышно, как она задвинула занавесь и открыла оба крана, что-то напевая под нос.

Тишина с улицы была нарушена призывными гудками: раз-два-три — пауза — и еще раз. Что-то вроде условного сигнала. Услышав его, Антон усмехнулся: значит, за рулем Вероника, та самая девица, о видах которой на него, единственного, Сима поминала несколько мгновений назад. Молоденькая двадцатидвухлетняя девушка с вечно голодным взглядом, невысокая, тонкая и хрупкая как тростинка, узкие бедра, едва наметившиеся груди. Вероника выглядит совершенно как подросток. И голосок у нее точно не оформился, тонкий, хрупкий, как и его обладательница, едва слышный; по телефону разговаривать невозможно, связь с ней, как через межгород. И одевается точно специально для того, чтобы эту свою озорную мальчиковость фигуры лишний раз подчеркнуть. Носит сплошь все облегающее и обтягивающее: тонкие водолазки, кофточки, неизменные лосины, да и ведет себя соответственно: раскованно, если не сказать, нахально, во всякой компании, какая окажет честь принимать Веронику, норовит этак по-особенному подать себя.

Да, впечатление определенного рода произвести она умеет. Хотя бы и на него самого. Да и Сима, конечно, приметила это, непонятно только: взревновала его или же просто решила посмеяться…

Вспомнив слова супруги, Алексей усмехнулся и принялся быстро одеваться.

Натянув рубашку и повязав галстук, он подбежал к окну. «Вольво» стоял напротив входа, сквозь легкую дымку слегка тонированного лобового стекла можно было рассмотреть лежащие на руле тонкие руки Вероники и рукава синего костюма Германа, его поверенного в делах. Рукава эти нервно двигались, Мельникову вечно не сиделось на месте, вот и сейчас, он, должно быть, сам не отдавая отчета в своих действиях, поигрывал замками «дипломата». Хотя причин для волнения не было никаких, Мельников все равно нашел бы причину для треволнений. Особенно это касалось дел, связанных с подписанием разного рода документов, что ложились в основу долговременного сотрудничества, тут уж педантизм и дотошность, скорее даже въедливость Мельникова не знали границ. Собственно, поэтому Алексей и держал его у себя в штате — на компетенцию, на профессиональную выдержку этого человека можно было положиться.

Алексей высунулся из окна, помахал рукой сидящим в машине, крикнул: — «Спускаюсь!» — и быстро захлопнул створку окна.

Он явственно представлял себе, как в эту минуту Герман снова смотрит на часы и тихо произносит про себя: «Надо бы поторапливаться», — на что Вероника, со свойственной ей легкостью отвечает: «Он у нас как всегда» и улыбается безмятежно искрящейся улыбкой, так ей идущей. Мельников, вероятнее всего, снимает очки и в который раз за день протирает их замшевым платочком, что лежит у него в левом внутреннем кармане пиджака, рядом с очечным футляром, а затем водружает легкую оправу, обратно на нос. Ему сорок семь, он разведен, и — оттого, наверное, что одинок и бездетен, — до невозможности погружен в работу. Насчет своей поседевшей шевелюры он шутит — и такое с ним случается, — раз уж поседел, так не облысею, тонко намекая на своего шефа, который к тридцати двум уже обладает серьезными залысинами.

Через три минуты Алексею осталось лишь выбрать ботинки — «Мейсон» или «Маркс» — и натянуть пальто. Да, часы чуть не оставил на столе, вот что значит спешка, как-никак, «главная деталь» костюма делового человека. Алексей схватил «Брегет» со стола, едва не уронив в спешке на пол, и на ходу стал застегивать ремешок.

Шипение воды в ванной не прекращалось — Сима твердо решила дождаться его ухода. Тогда он решил на прощание заскочить к ней сам.

Серафима стояла в душе, внимательно разглядывая себя. Одна рука неторопливо прогуливалась по груди и животу, точно вымеряя их, другая замерла неподвижно у плеча, ею Сима придерживала волосы, не желая их мочить. На лице сосредоточенное, задумчивое выражение. Ищет возможные недостатки и решает, как быть, если все же найдет.

Алексея она не слышала, полностью поглощенная собой. Этим он и воспользовался. Аккуратно обхватил ее занавеской, чтобы не намокнуть, — Серафима вскрикнула от неожиданности и едва не упала в его объятия — и торопливо поцеловал в губы. И тут же отскочил, боясь быть облитым в отместку за неожиданность.

— Сумасшедший, — донеслось из занавески. — Промокнешь сейчас же, если уже не промок. Ты в пальто?

— Уже надеваю. Все, я побежал.

— Не задерживайся. И… — Серафима неожиданно замолчала на полуслове.

— Не задержусь, — Алексей хлопнул по занавеске, из которой его супруга не спешила выпутаться, и заспешил к лестнице на первый этаж. Уже спускаясь, он услышал:

— И не забудь взять Ивана.

Точно зонтик или бумажник. Это Серафима напомнила о его телохранителе.

Ничего не поделаешь, воспитание. Супруга ему досталась из высших слоев общества, что тогдашнего, что теперешнего, так что издержки воспитания ему, как уроженцу семьи совслужей, были более чем очевидны. Как очевидно было и то, что заложенные несколькими поколениями — а у нее еще в старое время родители поминали предков дворянского сословия — «сливок общества» методы общения и обращения неискоренимы в принципе. В особенности чисто интуитивное умение делить на «господ» и «людей», а среди первых отличать тех выскочек, «лавочников», кто только недавно выбрался из грязи в князи и теперь норовит сравняться с теми, за кем почетное звание людей из высшего света закреплено автоматически.

К числу этих «лавочников» Алексей с полным правом мог отнести и себя. Правда, он старался называть себя иначе, а именно: self-made men, так куда эффектнее и не столь вызывающе откровенно. Тем более что именно с лавок, с торговли барахлом, ширпотребом и началось его восхождение. Это уже потом, в качестве главного приза, он получил одобрение своей кандидатуры, как нового члена семьи Серафимы, которая решилась признать в нем «своего» и отдать единственную дочь этому выскочке.

А он добился даже большего — участия их капиталов в его новых предприятиях, столь велик оказался кредит доверия, что был выдан ему шесть лет назад. И теперь, с этими капиталами, мог хоть ненадолго почувствовать себя равным тем, кто был на этой ступени изначально, с самого рождения. Не просто перенимать манеры своей супруги, которые порой считал нелепыми, порой архаичными, но и порой на подсознательном уровне чувствовать саму необходимость их безукоризненного выполнения и следования всем установленным традициям.

Алексей спустился по лестнице, сунул ноги в первые увиденные им ботинки, кажется мейсоновские, схватил с вешалки пальто и, хлопнув дверью, выбежал на улицу.

Сима могла бы и не беспокоиться: Иван, точно привидение, сидел на заднем сиденье «Вольво» и тихо улыбался. Видимо, растерянному виду Алексея, никак не ожидавшего его увидеть и несколько остолбеневшего.

— Всем доброе утро, — Алексей сперва пожал руку Герману, пересевшему на заднее сиденье, к телохранителю, затем Ивану. Телохранитель всегда подавал ладонь нерешительно, точно боясь, что протянутая ему рука внезапно исчезнет, а его попытка рукопожатия окажется лишь поводом для острот начальства. Потому и, поздоровавшись, старался быстро убрать руку, будто показав непристойный жест. — Прошу прощения за небольшую задержку, — и добавил: — Холодновато сегодня все же. Градусов пять не больше. Как будто и не апрель.

Вероника пожала плечами, Герман, однако, решился объяснить случившуюся перемену им своей диспозиции и негромко произнес:

— Мы немного опаздываем, застряли минут на пятнадцать в пробке. По всей видимости, придется наверстывать.

В том смысле, что Мельников не может сидеть на переднем сиденье во время езды на скорости за шестьдесят: не то какая-то фобия, не то просто слабый желудок.

Пока Алексей усаживался на сиденье, машина начала разворачиваться на гаревой дорожке в сторону автоматических въездных ворот. Те стали вальяжно расходиться в стороны, выпуская беспокойную машину. Вероника едва не поцарапала левое крыло, когда проскакивала в расширяющийся створ, точно вела «Арго» меж Симплегад.

Уже через сорок секунд в ход была пущена пятая передача, скорость перевалила за сто.

Алексей отвлекся от созерцания рук Вероники, стремительно меняющих курс машины и продолжающих увеличивать и без того немаленькую скорость. Обернувшись, он спросил:

— Как же ты угадал со временем?

Иван не успел ответить.

— Это я ему позвонила, — донесся тонкий голосок.

— Зачем?

Вероника пожала плечами:

— Разве я сделала что-то не так?

— Да нет, почему же. Вот только, зачем мне сегодня охрана, я не представляю.

— Никогда не помешает. Как я понимаю, телохранитель, во-первых, придает уверенности охраняемому, а во-вторых, повышает значимость последнего в глазах того, с кем ему предстоит вести переговоры.

— Ты лучше на дорогу смотри, а не на меня, — хотя, по большому счету, ему было приятно именно последнее.

Вероника фыркнула:

— Я так и делаю, — и тут же подрезала самосвал.

Сзади послышался протяжный скрип тормозов тяжелой неповоротливой машины, запоздалый гудок. Иван досадливо хлопнул себя по лбу:

— Лучше бы я сел за руль.

Алексей хохотнул, чувствуя в себе какой-то детский восторг, разом охвативший его, не то от быстрой езды, не то от приятной компании, которую справедливо считал «своей».

— Я так и думал. Но она все равно быстрее водит, так что не обессудь.

— Вероника, за сколько времени вы сумеете добраться? — Мельников спрашивал, не отрывая взгляда от серого в крапинку потолка машины.

— От силы полчаса, Герман Романович, мы сейчас на МКАД выберемся, — она хлопнула себя по карману куртки и обернулась назад: — У кого-нибудь сигареты найдутся?

Она наверняка знала, что позади нее сидят убежденные противники «легкого наркотика».

Ее шеф пожал плечами и полез в карман.

— Послал же мне Господь курящую секретаршу. Ника, ты вводишь меня во искушение.

Однако же в кармане ничего не обнаружилось. Всю дорогу его не покидала уверенность в том, что он что-то забыл, и вот теперь стало понятно, что именно.

— Ладно, тогда я на секундочку, раз уж у нас так неудачно сложилось.

Визжа тормозами, машина остановилась у коммерческой палатки, хлопнула дверь, послышалось ритмичное «цок-цок» каблучков. Вероника выскочила из «Вольво», несмотря на всеобщие протесты, и побежала к ларьку, на ходу вытаскивая кошелек.

В салоне воцарилось молчание, тем более ощутимое, что за мгновение до этого, разговор достиг своего апогея. Мельников беспокойно выглянул в окно, его пальцы зажили собственной жизнью, вновь отстукивая быструю мелодию на крышке «дипломата». Иван откинулся на сиденье, опустил стекло и выкинул какой-то мусор. Сам Алексей нервно зевнул, стараясь сдержать себя и не смотреть в боковое стекло, туда, где Вероника торопливо расплачивалась за купленные пачки. Спустя несколько секунд снова послышалось «цок-цок», дверь открылась. Алексей увидел пушистые темно-серые лосины и, до уровня груди, светлый свитерок под яркой трехцветной курткой олимпийской сборной России. Через мгновение Вероника нагнулась, одновременно протягивая Алексею пачку «Сити», ее худенькое личико озорно улыбалось совершенной операции. Она села на сиденье, завела мотор и вырулила на проезжую часть к недовольству тех, кто вынужден был тормозить, уступая дорогу новому ездоку.

— Соскучиться, я надеюсь, не успели? Алексей, эта марка тебе подойдет, а то «Данхилла» не было? — Ответить он не успел, последовала новая фраза: — И помоги, пожалуйста, снять куртку, а то я совсем запарилась.

Серафима еще только сушила волосы, когда зазвонил телефон.

Бросив фен на так и не убранную кровать, она недовольно тряхнула волосами, заранее предчувствуя имя звонившего и те слова, с которыми он в первую очередь обратится к ней. Не то что этот человек был ей неприятен, может, даже напротив, но намечаемый разговор не оставлял иной возможности, кроме как обмен резкими фразами. Сняв трубку, она убедилась в том, что не обманулась в дурных предчувствиях.

— Слушаю.

— Это Павел. Сима, Алексей здесь? Попроси его подойти на минуточку.

Молчание продлилось секунд пять. Серафима побарабанила пальцами по столешнице, исполнив некий мотивчик и глубоко вздохнула, прежде чем ответить.

— Он уехал только что. Минут десять назад, не больше.

— Куда, в Икшу? — Он мог бы и не уточнять, расписание Алексея ему было известно, как и Серафиме.

— Да.

Павел не услышал, почувствовал ее ответ.

— Ах ты, черт! — ее собеседник позволил себе ругнуться и стукнуть кулаком по чему-то твердому, должно быть, крышке стола, так что в трубке задребезжало. Резкий звук заставил Серафиму вздрогнуть всем телом и непроизвольно сжаться. — Ты же сама уверяла меня, что он не будет спешить, поедет через час, никак не раньше.

Она снова молчала. Павел не выдержал:

— Так, да?

— Да, прости, я здесь ни при чем. Он сорвался ни с того ни с сего, начал собираться… Машина пришла раньше времени или у него снова что-то в записях перепутано. Ты же знаешь, Паш, у Алексея в голове ничего не держится, — она говорила быстро, глотая слова, едва не первое попавшееся, что приходило ей в голову. Говорила и нервно крутила телефонный шнур свободной рукой.

— Знаю, — неохотно выговорил он.

— Ну а когда пришла машина, он подхватился и полетел. Я даже не успела…

— Кто с ним был?

— Как я и говорила: поверенный, Мельников, ты его помнишь. Алексей, — она снова испытала неудобство, — при тебе его пригласил. Ну и секретарша, конечно.

— Стандартный набор, — произнес Павел и как-то неожиданно замолчал.

Пауза продлилась довольно долго.

— Паш, а это серьезно? — В трубке что-то щелкнуло. Серафима испуганно отпустила шнур.

— Не знаю, — довольно резко отозвался он, — пока не знаю, — и тут же добавил: — Может, ты подъедешь, пока я буду эти дела делать?

— Я? — что-то внутри у нее похолодело от этой неожиданной, но вполне предсказуемой просьбы. Новое предчувствие? — она не знала верного ответа, пока не знала. — Нет, я… Но зачем?.. Подожди, Паш, а договор, с ним-то что?

Недовольство на том конце провода, не обозначенное словами, она почувствовала буквально кожей. Павел негромко кашлянул и пробормотал:

— Теперь, как ты сама понимаешь, я не могу быть настолько уверен. Тем более что с другой стороной мне давно уже не приходилось общаться тет-а-тет, я же говорил тебе. Так что…

В этот момент связь прервалась. Не то Павел сам дал отбой, не то что-то случилось на линии. Серафима медленно вернула поблескивающую золотом трубку на рычаги — телефон тренькнул в ответ — и повернулась к кровати. Взяв в руки фен и так и не включив, с минуту, если не больше, просто стояла недвижно, разглядывая его со всех сторон. Ей на какое-то мгновение показалось, что она сжимает в пальцах рукоять тяжелого пистолета, непонятно зачем; странное это ощущение продлилось совсем недолго и исчезло так же неожиданно, как и появилось.

Некоторое время Серафима еще прислушивалась, не зазвонит ли телефон. Но звонка не было. Тогда она сама подошла к телефону, набрала номер.

— Павел, может, ты сам подъедешь? Ну, хоть на полчасика, — почти умоляюще произнесла она и тут же одернула себя. После паузы добавила: — А то я начинаю нервничать.

На том конце линии помолчали недолго.

— Сейчас не получится. Никак. Извини.

— Тогда, может, завтра. Скажем, ближе к вечеру, если тебе удобно.

— Не знаю. Не могу сказать. Ты сейчас мне задачу поставила, не приведи Господи. Я просто сбит с толку, даже не знаю, как мне вообще за дело взяться, с какой стороны.

— Но я же говорила тебе, — торопливо начала она снова, подозревая, что именно от произнесенных теперь слов зависят дальнейшие действия собеседника, — я ни сном ни духом. Алексей сам до последней минуты не подозревал, вел себя как обычно, никуда не спешил. И тут на тебе, приехали… — Серафима помолчала, но, не слыша реакции Павла, продолжила: — Ты же знаешь, я ведь сама предупредила тебя, если будут какие изменения, сообщу в первую очередь. Зная Алексея…

— Могла бы сразу позвонить, — наконец произнес он, немного спокойнее.

— Ты просто меня опередил. Я собиралась, но не могла же я сразу…

— Ладно, я понял. Понял. Подумаю, можно ли что теперь сделать. Потому как…

Она его перебила:

— Пожалуйста, попробуй, — Серафима хотела что-то добавить, но так и не решилась произнести вслух, а потому просто повторила: — Пожалуйста.

И замолчала, вслушиваясь в тишину, установившуюся на том конце трубки. Ей и хотелось, и не хотелось, чтобы он приехал. Потому как, если приедет, значит, дела пошли столь неудачно, что все откладывается до следующего раза. А она еще сама не могла понять, нужен ли ей этот следующий раз или уж лучше все пускай решается именно сегодня.

Голос наконец отозвался. И отдавал холодным позвякиванием металла:

— Хочу тебе напомнить, что это уже второй раз. Второй. Мне кажется, ты чего-то и в этот раз недоговариваешь.

— Но я…

— В прошлый раз было то же самое.

— Нет, в прошлый раз я сама тебя предупредила. Ты просто не успел выехать. Если бы ты сразу выехал, как я сказала, тогда бы у тебя все получилось, — пробормотала она, вслушиваясь в нетерпеливые нотки собеседника.

— У нас, — поправил он. — Не так здорово действовать, когда дело в минутах. Ты их мне не дала, — но он уже остыл. И добавил спокойно: — Я сейчас звонил Алексею, он что, не захватил свой сотовый?

— Захватил, — внезапно Серафима почувствовала озноб. Но не холодный, а какой-то теплый, почти приятный. И добавила: — Точно. Может, ты все же приедешь?

— Значит, забыл зарядить. Или выключил, — Павел ее не слушал. — Может, и так. Счастливые часов не наблюдают.

На этом связь снова прервалась.

Положив телефон на базу, Павел с полминуты просто сидел за столом, смотря сквозь стекло в окна соседнего дома. Ничего примечательного видно не было, большая часть из них была либо закрыта от солнца жалюзи, либо тонирована, узнать, что же происходит внутри, ему было не суждено. Да и едва ли интересно, обычный конторский дом, копия того, в котором находился он сам.

Он с трудом заставил себя оторвать взгляд от ничем не примечательного зрелища, вернуться в кабинет. К насущным проблемам, которые только еще предстояло решить, чем быстрее, тем лучше. И сегодня промедление принесет лишь новую порцию неприятностей.

Павел машинально вынул из лежащей перед ним пачки сигарету, не глядя, выдвинул ящик стола, в котором должна была лежать зажигалка. Что-то глухо стукнуло о борт — он слишком резко выдвинул ящик, — глухо и тяжело, от неожиданного этого звука он вздрогнул и опустил взгляд.

В ящике лежал пистолет. Черный, поблескивающий вороненой сталью «Вальтер», ствол которого был направлен через деревянный борт ящика ему в живот. Он осторожно вынул пистолет, неловко взял его в руку — оказалось, что он много легче, чем можно было судить по его внешнему виду.

И куда безопаснее. Обычная зажигалка, подаренная на его день рождения две недели назад подчиненными, точно нарочно предложившими ему этот подарок в качестве основного, наряду со стандартной бутылью гжельской водки и золотыми запонками. Выполнена она была, правда, мастерски, на высочайшем уровне сходства с оригиналом — тем, что, таясь ото всех, лежал у него дома, в тайнике за ковром. Это сходство и тогда, в день юбилея, и сегодня разом выбило его из колеи. Тогда Павел пробормотал несколько приятных слов и большей частью молча принимал подарки. И даже оставил пистолет в ящике стола, подальше от греха, боясь перепутать его, даже чисто теоретически, с настоящим, заряженным полным боекомплектом и оттого смертельно опасным. Сегодня ему показалось, что пистолет сам решил напомнить о себе.

И маленький червячок закрался Павлу в душу после разговора с Серафимой — червячок подозрения.

Конечно, он мог и ошибаться, он мог и напридумывать в эти минуты невесть что, именно из-за того, что день начинался неудачно, что виновник начавшейся полосы неудач покинул раньше срока свои апартаменты и его уже не вернешь. Но червячок не сдавался и отвечал контраргументами, не принимать которые он попросту не мог. Один из них Павел выговорил Серафиме только что, по злобе больше, и сейчас жалел о некстати сорвавшихся с языка словах.

Зная характер Симы, вполне возможно, что она начнет действовать, чего-чего, а решительности, при всей ее инертности и вроде как показной лености, ей не занимать. Она может что-то предпринять по собственному почину, несмотря на все их договоренности, просто чтобы что-то доказать Павлу, свои возможности, к примеру. Тогда пиши пропало; более всего пострадает его репутация в ее глазах, а может так случиться, что в итоге пострадает и он сам.

Конечно, ничего подобного даже теоретически никак нельзя допустить, ему надо быстро принимать меры, хотя бы позвонить ей и, вызнав ее возможные действия, попытаться направить их в нужное русло. Ведь сколько он знал Симу, все ее самостоятельные действия кончались громоподобным фиаско.

А с той поры, что они познакомились, подобных разочарований было немало. И первое, как ему казалось, случилось в тот день и час, когда она без предупреждения — без его предупреждения — выскочила за Алексея. Причины не совсем обычного, с точки зрения ее любовника, поступка остались Павлу неясны, но он вынужден был не вдаваться в подробности, обретя взамен иное: конкретные действия, всякий раз подтверждавшие их союз. Того, что они имели, Павлу вполне хватало.

Можно сказать, их отношения были вполне гармоничны, впрочем, он сам понимал, что в данном случае только слово «отношения» и употребимо. Павел при случае называл их временными, намекая на последующую необходимость изменения условий. В тех пределах и таким образом, о котором они договорились на следующий же день, как Сима вышла замуж за Алексея. В привычном для них убежище на квартире Павла Серафима делом доказала свои чувства к нему.

Возможно, этой неопределенностью и объяснялось многое из происшедшего за последний месяц, ведь одному Богу известно, какие мысли приходят в красивые, но, обыкновенно, взбалмошные женские головки, когда они поручают любимым мужчинам вести свою судьбу хотя бы самое краткое время. Так что и Павлу оставалось только догадываться в тот день, случившийся как раз месяц назад, зачем он столь внезапно понадобился Симе. Его любовница позвонила средь бела дня и попросила немедленно подъехать к ней.

Он спешил, предчувствуя что-то необыкновенное, что вот-вот должно произойти, и в пути невольно размышлял на тему: как же хорошо тем, кто не имеет иного занятия, кроме хобби. Павел смог лишний раз убедиться в справедливости своих воззрений на этот предмет, когда прибыл в ее особняк.

Обстановка курительной комнаты, в которой он был встречен, явно не располагала к ведению серьезных бесед; к тому же Сима начала объяснять то, что ей было необходимо, с конца к началу. Павлу дважды пришлось слушать ее путаные, сумбурные объяснения, прерывающиеся то на уверения, что все сказанное навсегда останется между ними, то на нелицеприятные высказывания в адрес обсуждаемого человека, прежде чем он добрался до их потаенной сути. А когда добрался, решил, что она попросту пошутила.

Но нет, Сима не шутила, говорила всерьез, она все обдумала и решила уже давно, да, очень давно, еще тогда, впервые посетив его квартиру. Ей пришлось сказать и повторить эту фразу не единожды. А затем она произнесла то слово, которое ни он, ни сама Сима не упоминали за все время разговора, — слово разом объяснившее все, альфу и омегу их дальнейших действий. Слово это, произнесенное Серафимой с решимостью и безо всякой стеснительности, которая кажется совершенно естественной в подобного рода делах, настолько, что становится своего рода ритуалом, необходимым для соблюдения приличий, слово это подействовало на Павла незамедлительно и адекватно Серафиминой решительности.

Едва Сима произнесла это слово, он будто почувствовал, что к этому шло с самого начала, с того момента, как они познакомились и вроде бы разошлись, развязанные ее свадьбой с Алексеем. С того момента, как, впервые посетив инкогнито его квартиру, Серафима согласилась со всеми пунктами их негласного договора. С тем, что она безоговорочно, к его вящему удовольствию, признавала его авторитет и власть над ней, само право решать за нее развитие их дальнейших взаимоотношений.

К этому он и стремился с того дня, как впервые увидел Симу, с того мига, как клятвенно пообещал себе то, что обычно обещает мужчина при встрече с очаровательной и, главное, незамужней дамой. А впоследствии, когда они в первый раз остались наедине, пообещал и ей. То самое, что надлежит обещать мужчине при первой встрече с очаровательной незнакомкой, при встрече, что так незаметно переходит в свидание.

Теперь ему надлежало свои обещания выполнять. И как можно оперативнее, если он не хочет лишиться прежнего влияния на Серафиму.

Точно так же, как и в тот день, когда услышал от Серафимы ее откровенные признания и почти нелепые в своей решительности требования. И неожиданно для себя почти в охотку решился их выполнять. Не для нее решился, тогда он не ответил ей согласием, он даже в машине так же спорил, убеждал, убедительно возражал, составляя выразительные по силе монологи и уже не замечая того факта, что его единственная слушательница осталась далеко позади, и разговаривает, убеждает и возражает он лишь самому себе. Что отнюдь не делало его монологи менее страстными.

Прошло всего несколько минут с того момента, как Павел покинул в спешке дом. Он даже не пытался скрывать от Симы своего торопливого бегства. Он уже подруливал к зданию, где находилась его квартира, и паркуясь, неожиданно почувствовал себя куда спокойнее и увереннее, чем во время разговора, когда выслушивал страстные признания, резкие фразы и откровенные пошлости. Теперь он, безо всяких околичностей и тонких намеков, был согласен с ее предложением, убедив себя окончательно и бесповоротно. С предложением, которое еще пять минут назад считал бредом чистой воды, бессмысленной прихотью женщины, не имевшей для этой прихоти ни малейшей нужды. А еще чуть раньше, предлогом для его посещения этих роскошных апартаментов, для того мига, к которому подсознательно готовился, едва услышав ее приглашение.

Поначалу он даже испугался своей определенности, нет, не испугался, не то слово, поразился, так будет точнее. Он никак не думал, что столь быстро и столь безоговорочно согласится с ее доводами.

Вечером того же дня он сам позвонил Симе и сказал, что займется лично. Пускай она действует так — ни больше и ни меньше, — как он скажет. И как-то очень уж малодушно и неубедительно сослался непонятно для чего на все их предыдущие соглашения.

Серафима не возражала. И этим связала его по рукам и ногам…

Курить расхотелось. Павел задвинул ящик стола столь же резко, как и выдвинул его. Пистолет-зажигалка глухо бухнулся о борт ящика. Снова напомнил о себе.

И о необходимости срочно связаться с тем человеком, который позавчера в приватной беседе пообещал ему все, что Павел хотел от него услышать.

Павел снял трубку телефона, набрал номер и, едва заслышав голос на том конце провода, произнес, торопливо проглатывая окончания слов:

— Он выехал десять минут назад. Видимо, шеф его уже ждет. Не торопитесь, дайте им договориться обо всем. Скорее всего, они останутся наедине. Тогда уже и стоит их беспокоить.

— Хорошо, мы выедем через четверть часа — по радио передали, на дорогах пробки. А вы как, патрон?

Обращение с того конца провода, несколько грубоватое и слишком уж точно соответствующее ситуации и тем людям, с которыми Павел говорил, несколько покоробило. Он облизнул враз пересохшие губы и ответил только:

— Я буду ждать от вас всех промежуточных результатов. И не спешите только, дайте лишним людям убраться восвояси.

— Договорились. Звонить вам сюда или на мобильный?

Мгновение он размышлял. Вспомнил ни с того ни с сего о Серафиме.

— Да, на мобильный.

И повесил трубку.

«Вольво» остановился на узкой улочке впритирку с «БМВ» третьей модели, за рулем которой недвижно сидел шофер, погруженный в чтение потрепанной книжки в мягкой обложке. Мотор заглох, и в это первое мгновение тишины сидящие в салоне услышали восторженный крик петуха. Точно приветствие.

Вероника выскочила первой, тут же остановилась, вернулась и заглянула в машину:

— Грязища непролазная. А обещали, что в этом году точно заасфальтируют. Или тут асфальт уже есть. Не поймешь.

Вероника подошла к въездным воротам, пред которыми остановилась их машина. Судя по всему, ими давно не пользовались: цепь, перекинутая через створки и запертая на висячий замок, уже изрядно заржавела. По ту сторону ворот, сквозь частые прутья, виднелась сама усадьба и заснеженная гравийная дорожка, на которой отпечатались следы прибывшего хозяина, который, привыкнув к отсутствию нормального въезда на территорию, просто прошел привычным путем от слегка покосившейся калитки во въездных воротах, к крыльцу дома.

На противоположной стороне переулочка, немного поодаль и как раз со стороны Вероники, стояла еще одна машина, новенький «Сааб», не успевший даже запачкаться на поселковой дороге. Алексей предположил, что «Сааб» привез или охрану или кого-то из поверенных в делах, не вместившегося в «БМВ».

Алексей усмехнулся этой мысли и дернул дверцу калитки. Та жалобно заскрипела. Он так и вошел первым, за ним следом поспешала Вероника, тщательно выбирая места для своих модельных сапожек. Иван замыкал шествие. Пройдя на территорию усадьбы, он аккуратно притворил за собой калитку.

— А, по-моему, симпатичное местечко. Тихое и спокойное, в самый раз, — сказав это, Вероника нарочито театральным жестом вынула сигарету и закурила; шедший за ней Мельников, приостановился и закашлялся: сигаретный дым попал ему в горло. Иван обогнал их обоих и тронул шефа за плечо.

— Полагаю, мне лучше остаться здесь.

— Зачем?

— Ну, — он смутился на мгновение, — присмотреться, выяснить, что да как. В смысле участка, конечно.

— А, да, конечно, — Алексей кивнул.

В сущности, Иван был прав, надобности в нем в данный момент не было, в усадьбе собирались люди, давно и хорошо друг друга знающие. Сейчас они и собрались вместе только для того, чтобы документально подтвердить уже достигнутые ранее соглашения. Ну и, конечно, распить традиционную бутылочку по поводу проведенной сделки.

Алексей, по тем или иным причинам, имел дела с хозяином усадьбы уже почти три года, из которых два последних прошли под знаком плодотворных совместных усилий. Тем более что хозяина усадьбы связывало с Алексеем нечто большее, чем просто знакомство по работе и совместные проекты. Он был вхож в тот немногочисленный круг людей, что составлял основу связей родителей Серафимы. Алексей и вышел на владельца усадьбы благодаря этой причине. И по ней же приехал в Икшу сегодня.

Интересно, об Иване вспомнил не он, а Вероника. Алексей мог с уверенностью предположить, что владелец усадьбы о своей безопасности не забыл, он не забывает об этом ни на минуту, тому есть резоны. На него уже дважды, как Алексею было известно, совершались покушения, оба раза его спасало либо везение, либо опыт охраняющих его людей. Конечно, если рассуждать философски, то никакая охрана, никакие меры безопасности не спасут от страстного желания покончить с кем-либо, даже запрись он на сотню запоров; ведь проблема эта зависит более от финансовых возможностей того, кто пожелает довести конфликтные взаимоотношения до финальной точки. Щит всегда был и будет слабее меча. Если только этот факт может кого-то утешить и настроить на умиротворенный лад.

Иван отошел в сторону, пропуская вперед секретаршу и поверенного.

Когда они, подойдя к крыльцу, начали подниматься по дощатой лестнице, дверь открылась сама. Вероника спешно надела очки, она была дальнозорка и всегда немного смущалась, пользуясь оптикой.

Последним зашел Герман. Он прижимал к бедру «дипломат» и оглядывался по сторонам. Если не обычная его сдержанность, он мог бы признаться Алексею, что выбор того пришелся по душе и ему самому.

За закрытой дверью настырно пиликал телефон. Павел быстро зашел в кабинет, прикрыл за собой дверь поплотнее, предварительно взглянув на секретаршу, нет, та занималась делами и не любопытствовала. Она вообще была на редкость нелюбопытна, можно сказать, ему повезло, что он вообще нашел такую. Нелюбопытна и работоспособна, без лишних эмоций, слов и чувств, одно выполнение обязанностей, скрупулезное и неукоснительно точное.

Павел быстро поднял со стола трубку мобильного телефона. Абонент на том конце провода был тот же, что и час назад, голос его лишь чуть выдавал волнение перед предстоящей работой. Кажется, они это называют «работой», что ж, он возражать не будет, лишь бы выполнили поставленное поручение.

— Мы на месте, — спокойно, лишь чуть торопясь, произнес голос невидимого собеседника. — Пока из усадьбы никто не выезжал.

— Хорошо. — Павел услышал все же это легкое волнение, не без приязни подумал: не ему одному не по себе, даже им. — Дождитесь, когда уедут лишние люди.

Что-то горьковское было в этом словосочетании, Павел заметил это только сейчас. Не хватало еще ему цитирований в такой ситуации.

— Вы уверены, что ваш шеф останется наедине с покупателем?

— Да. — Почти да, если быть точным, но сейчас он должен излучать уверенность — случай-то уникальный, когда еще такой представится — и передавать эту свою уверенность по проводам. Павел достаточно хорошо знал своего шефа, чтобы предположить, что тот будет долго бравировать своей коллекцией, своим домом, своей осведомленностью и эрудицией, обрушивая ее на ничего не подозревающего покупателя. Наверняка проведет Алексея по всем этажам дома, покажет и расскажет обо всем, что тот увидит: историю, особенности, способ и время приобретения шедевра. Он очень любил переговоры тет-а-тет, конфиденциальность для него была основой, сценой, на которой он играл себя во множестве ролей.

А сегодня ему еще вывозить картины. Павел знал об этом и рассчитывал, что Караев сначала отправит поверенного, с которыми прибыл в усадьбу, возможно, отвезет тем же рейсом и кагал Алексея. Кажется, у них еще не все готово. А после заберет часть картин, которые не успел вывезти прежде из усадьбы, и отвезет к себе в Расторгуево. Несмотря на то что шеф последние недели не посвящал его в свои планы, Павел находил способы почти со стопроцентной уверенностью узнать о них.

Везде нужны свои люди.

Павел помолчал и добавил:

— Телохранителей он не отпустит, конечно. Но, кроме них, или него, будет только покупатель. Затем машина вернется за ним.

Вот он результат скрытности. О продаже своих ценностей Караев не уведомил никого, кроме семьи Серафимы. Те выставили ему цену и посредника — унизительно, конечно, но что делать, растраты надо покрывать, и как можно скорее. Он и на встречу-то поехал, как истый подпольщик, взяв телохранителя и поверенного и не сообщив даже своему заму — сам Павел уже не в счет, — куда именно выезжает и сколько пробудет вне банка.

Но если же нет, если Караев поспешит…

— Если же нет, то вы знаете, что предпринять.

— Да, разумеется, — ответствовал голос. — Иначе я вам немедленно сообщу. Равно как и по завершении, — на всякий случай голос решил предупредить заранее. — Еще два звонка. Говорить с вами будет главный. Он же вас и проинформирует о дальнейших действиях. Как мы договорились.

После чего связь прервалась.

Павел сел за стол после того, как заметил, что стоит перед ним, нелепо склонившись в эдаком полупоклоне, точно разговаривает по обыкновенному шнуровому телефону. Сила привычки, долгое время, проведенное в переговорах на старой технике. Теперь он избавился от нее, но пока еще не от условных рефлексов, выработанных благодаря ей. Шеф его испытывал, достаточно долго и излишне строго, как всегда казалось ему. Испытывал во всем, в том числе и допотопным оборудованием. Как и у всех управленцев среднего звена, «неконтактных» по выражению шефа. Шеф всегда был, и пока что есть, мелочным и невыносимо экономным. Экономил он и на нем, уравняв в правах с этим средним звеном, для чего? — совершеннейшая бессмыслица. Говорил обыкновенно что-то о постепенности карьерного роста, о необходимости поэтапного движения наверх, об открывающихся перспективах и необходимости глубокого вхождения в деловой быт, поскольку все может пригодиться в жизни.

Чушь, банальщина. Нечто из области давно забытого. Ему почти тридцать, двадцать пять, если быть точным, а он только сейчас получил открытый доступ к тому, что являлось естественным в его положении и возрасте уже очень давно. И что с того, что его с шефом связывают родственные отношения?

Пискнул селектор и, одновременно с этим писком, дверь распахнулась, пропуская внутрь невысокого молодого человека, примерно одного с Павлом возраста и сложения. Он так же быстро, как открыл, захлопнул за собою дверь, подошел к рабочему столу своего начальника и протянул ему пластиковую папку со скоросшивателем.

— Здесь все, — произнес он, выкладывая папку и ожидая мнения Павла. — Документы все чистые, придраться не к чему, можете быть уверены.

Павел принял папку, бегло ее просмотрел, лицо его при этом оставалось непроницаемым.

— Что наш взломщик? — спросил он.

— Выкачал со счетов Перовского, Останкинского и Преображенского филиалов пятьдесят тысяч в четыре приема и еще в рублях около шести миллионов. Все упоминания о сделках по вашим счетам стерты при взломе. Владельцы хватятся теперь только после выходных, в понедельник. Да, из головы вон, с вашего корсчета он при этом снял десять тысяч у. е.

— Это его премия, я в курсе. Мы с ним условия обговорили отдельно.

— Хорошо, Павел Сергеевич. Я предполагал, что…

— Нет, все расчеты с ним закончу я сам, завтра. Откуда он проводил взлом банковской системы?

— Первоначальный след ведет в Норвегию, затем через Филиппины, в Питер. После поймать концы уже невозможно, вы сами знаете, сколько раз с вами проделывали эти операции — и ничего, все чисто. Не думаю, что теперь опера докопаются.

— Опера не докопаются. Антон, я говорю о своих.

— О нем? — Антон возвел очи горе.

— И о нем тоже.

Молодой человек отрицательно покачал головой.

— Вагит Тимурович плохо разбирается в современных технологиях. Интернет для него — лес темный. Я курировал раз работу его управляющих…

— Интернет, может, и лес темный, но ума у него заподозрить кого-то из нас хватит.

— Улик нет.

— Стопроцентно?

— Вообще, абсолютно никаких.

Павел покачал головой.

— Это плохо. Улики нужны.

— А, вы в этом смысле, — молодой человек усмехнулся. — В этом смысле есть.

— На кого?

— На группу Филимонова.

Павел хмыкнул, не то удовлетворенный услышанным, не то раздраженный, этой его реакции Антон не понял. И потому поспешил добавить, как бы в оправдание своим действиям:

— Вагит Тимурович вполне искренне считал три года назад, что именно из отдела перспективного планирования пришла весточка тем наемникам, что разворотили его «мерин» в назидание за отказ…

— Я помню эту историю, незачем мне ее пересказывать, — раздраженно произнес Павел. — Выяснилось же в итоге, что это ребята Османова — что-то недополучили. Помнишь, наверное, такого.

— Помню, — охотно согласился Антон, — он сейчас где-то в провинции обитает, даже не в Спасопрокопьевске, как раньше.

— Обитал, — неохотно уточнил Павел, с каким-то холодком в голосе. — В прошлом году попал в аварию, где-то там, в области. Спасти не удалось.

Он помолчал немного, затем продолжил тем же тоном:

— А тогда еще был «под крылом самолета», великие идеи продвигал среди местного населения. Большого человека в госдепы продвигал, большой куш слупил с него и со своего шефа за работу. И незачем так на меня смотреть, я Османовым непосредственно занимался, лучше сказать, связями с Османовым. В качестве финансового директора… этой группировки в Москве.

Павлу еще раз вспомнилось, что подчиненные называют его «наследником», как-никак родственных связей с племянником Караев не скрывал с того момента как устроил молодого человека к себе на работу и принялся объяснять ему с азов устройство вещей и ход событий. Откровенно испытывал на прочность и устраивал проверки деятельности в самые неподходящие моменты, спартанскими приемами давая возможность Павлу обеспечить себе нужный для успешного продвижения — уже в недалеком будущем, когда он станет представлять собой самостоятельную единицу, — необходимый запас плавучести в бурных водах нарождающихся деловых отношений.

Не исключено, ядовито подумал Павел, что уроки Караева все же пошли ему на пользу. Если дело, которым он занимается последние недели и дни, все же выгорит, можно будет с уверенностью говорить, что ученик оказался не так плох, как предполагал поначалу учитель. И перещеголял его в применении невысказанного, но каждодневно практикуемого правила: Homo homini lupus est.

Кстати, как там волк на чеченском? Кажется, борз.

— Ладно, пускай будет Филимонов, — согласился он. — Мне не жалко. Как намек пока сгодится.

— Вполне ведь можно допустить, что из его группы тогда вычистили не всех, — поспешил добавить Антон. — Сами понимаете, всякое бывает.

— Я понял, допустить можно и это. Когда подчистка проведенных банковских операций и моих счетов будет полностью завершена?

— Она уже завершена, Павел Сергеевич. Следов нет, можете убедиться сами. Если угодно, Ряшитов принесет вам распечатки или же сам…

— После. Все после. Сейчас я займусь бумагами.

Молодой человек тут же посчитал свое присутствие излишним и поспешил откланяться.

— Да и последнее, — голос Павла остановил его на выходе. Антон торопливо закрыл распахнутую дверь и обернулся. — Днем я буду на заседании, скорее всего, порядком задержусь. Так что меня не ждите. А Ряшитов пускай не выезжает из офиса до вечера, он мне еще может понадобиться.

— Само собой, он тогда с распечатками…

Павел махнул рукой, и молодой человек немедленно исчез за дверью. Жест этот был точной копией караевского, подсмотренный им давным-давно, и по этой причине первоисточник эффектного движения руки уже забылся Павлом совершенно.

Убедившись, что остался один, Павел вынул из верхнего ящика стола несколько бумаг, положил их в принесенную Антоном папку, старательно смешал с уже имеющимися, поднялся и вышел из-за стола.

В приемной он счел необходимым напомнить нелюбопытной секретарше о заседании, на котором намерен присутствовать. Все входящие запросы на его имя пускай ждут лучших времен.

После чего вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой.

Кофе был выпит, и разговор из делового постепенно превращался в диалог двух неплохо знакомых прежде по бизнесу людей, стремящихся узнать друг друга еще и в обыденной обстановке. К этому вполне располагала непринужденная, почти интимная обстановка в диванной комнате усадьбы. Все дела были завершены, оставалось только дождаться, когда Вероника закончит внесение незначительных поправок в исходный текст, после чего Алексею и Вагиту Тимуровичу Караеву, нынешнему хозяину усадьбы, останется совершить последний акт, ради которого обе высокие договаривающиеся стороны и собрались здесь, акт ритуальный и оттого особенно значимый. Необходимо было проставить подписи под договором купли-продажи особняка. После чего усадьба и все имущество, находившееся в ней, переходило в собственность мужа Серафимы.

Диванная комната располагала именно к беседам — длительным и ни к чему не обязывающим. Сама обстановка ее — массивная, основательная мебель в викторианском стиле, высокие кресла с накрахмаленными подголовниками, низкие столики с ажурной резьбой, ковры на стенах и картины XIX века, — казалось, создавалась для чего-то подобного. Усевшись в кресло, предложенное любезно хозяином дома, как раз напротив окон выполненных в итальянском стиле, прикрытых тонкими газовыми занавесями, Алексей с удовольствием дал время для неги своему телу, затекшему на сиденье автомобиля во время пути в Икшу. Вагит Тимурович тем временем послал одного из своих сателлитов за кофейными принадлежностями, после чего священнодействовал уже в присутствии своего партнера, приготовляя божественный напиток из зерен сорта «Арабика», марки «Эфиопия харрар».

Алексей слушал его и не слушал. Примерно так же прошли и сами переговоры, их заключительный этап. Высокие договаривающиеся стороны лишь делали комментарии: Караев — долгие и приправленные экзотическими сравнениями из восточной литературы, Алексей — короткие и не слишком внимательные. Во время последних диспутов им пришлось несколько раз созваниваться с антикварными салонами, уточнять по каталогам стоимость той или иной вещи. И все же главное в усадьбе был не ее метраж или удаленность от столицы, а наполнение.

Алексея не раз водили по ее комнатам, подобное хождение напоминало ему прогулки по музею. Вагит Тимурович был большим знатоком и ценителем раритетов. Только нынешние, не слишком благоприятные обстоятельства вынудили его предпринять шаги по частичной распродаже своей отменной коллекции диковин, часть которой и находилась в продаваемой усадьбе.

Скажем, в той самой диванной комнате, в которой завершался процесс передачи прав на имущество, наиболее ценными экспонатами были исфаханские ковры ручной работы начала восемнадцатого века в количестве трех единиц. Помимо них — и антикварной, но вполне добротной мебели, которая прослужит без малого еще столетие, — в комнате находились также полотна Гейнсборо, развешанные подле обоих выходов из диванной (комната была проходной), и изображавшие помещичьи дома. Тот, что находился по левую руку от Алексея, был залит солнцем, а по правую — подвергался натиску бури.

И таковым же образом каждая комната немаленькой, в шестьсот с лишком квадратных метров усадьбы, имела в своем убранстве немало жемчужин прошлых веков, бриллиантами которой являлись два пасхальных яйца Фаберже, изготовленные для государя императора, а еще ломберный столик Людовика Четырнадцатого, инкрустированный медвяным янтарем.

Если сравнивать стоимость усадьбы и коллекции, что была размещена в ней, то соотношение меж ними было примерно один к трем, и не в пользу недвижимости.

Алексей понимал, что ни для себя, ни для Симы, никогда не купил бы подобную роскошь, а довольствовался бы обычной новостройкой из кирпича, выполненной по его заказу, и в месте, находящемся много ближе к столице. Если бы не было двух обстоятельств, все и решивших. Прежде всего семья Серафимы. Отец и мать его жены были на короткой ноге с Вагитом Тимуровичем — благодаря этому обстоятельству он и сошелся с Караевым, — а посему посчитали обязанными помочь знакомцу в нелегкое время. Еще они искренне считали себя ценителями прекрасного и просто не могли пропустить предложение Караева, пускай и вызванное столь неприятным обстоятельством, как замаячившее банкротство; если б не оно, едва ли Вагит Тимурович согласился расстаться с частью своих сбережений.

А в качестве приобретающей стороны был выдвинут сам Алексей. Последнего это изрядно смущало, особенно то, что в переговорах он играет лишь роль посредника. Мог бы привыкнуть, конечно, Алексей не раз выполнял подобные функции, собственно, и начал свою работу с семьей Серафимы как посредник. Мог бы, да что-то не давало. Может быть, воспоминание о том, что некогда был сам себе голова.

Как в данном случае. Когда Вагит Тимурович заговорил о том, что же он хочет из коллекции оставить при себе, Алексею пришлось срочно связываться по телефону с Андреем Георгиевичем. А после и вовсе передавать трубку Караеву, для уточнения деталей.

Караев оставил себе большею частью картины; не те, что висели в диванной, другие: полотна Маковского, Ренуара, Сислея, Коро, Васнецова, Васильева — всего четырнадцать холстов из сорока семи, находившихся в усадьбе.

— Часть картин я прямо сегодня возьму с собой, — как бы между прочим заметил Вагит Тимурович. — Того Бердслея, что висит в соседнем коридоре, Маковского и Репина из гостиной.

Алексей кивнул.

— Конечно, как вам будет удобно.

— Остальное в другой раз. Вам придется разобраться со сменой экспозиции.

— С этого начну. — Алексей подумал, что делами интерьера немедленно займется Серафима.

Вагит Тимурович добродушно расхохотался.

— Я так и думал. Интересно, чем же кончите.

— Ну, до капитального ремонта дело не дойдет.

— И на том спасибо. Дому всего пять лет, кое-где еще стройкой пахнет. Вот гараж я в том году собирался расширить, да некстати кризис… Видели, чем кончилось, машины у ворот, смеху подобно. А что до смежной с гаражом подсобки…

— Я планировал разместить там бильярд, — вставил Алексей.

Хозяин вздохнул и нагнулся к собеседнику.

— Признаться, я по молодости лет тоже был заядлым любителем погонять шары. Сейчас отвык вот, возраст не тот или просто увлечение прошло, не знаю, но между нами говоря, в ваши годы еще кучу денег просаживал.

— Я, правда, такой привязанности не имею, в «пирамиду» играю больше для разрядки, чем для азарта.

— Тоже понятно, — Вагит Тимурович кивнул. — Перекинуться иной раз совсем неплохо. А я перестал с тех пор, как перешел во Внешэкономбанк. Совсем другой мир, другие люди и игры, все больше теннис и боулинг. Когда я работал в секретариате Внешэкономбанка, первое время пару за пирамидой мне составлял тогдашний министр иностранных дел. Сейчас неплохо устроился. Какая-то консультационная фирма, ныне принято говорить, консалтинговая. Варварское, какое-то слово.

— Обычно министры так и поступают.

— Да, — Вагит Тимурович почесал легонько переносицу указательным пальцем. — Он мне здорово помог с банком — как это принято говорить, после революции девяносто первого. Связи в то время были на первом месте.

Вагит Тимурович имел в виду коммерческий банк «Анатолия», основателем и бессменным генеральным директором на протяжении всех восьми лет его существования он и являлся. История «Анатолии» вообще была полна тайн и загадок, во многом из-за своего руководителя. Вагит Тимурович пришел в новый российский бизнес хотя и тертым калачом и обладателем замечательных организаторских способностей, полученных во Внешэкономбанке, но слишком уж малозаметной фигурой, не имевшей никаких связей с власть предержащими. Тем не менее его взлет впечатлят. Еще совсем недавно имя банка и его владельца было на слуху у подавляющего числа простых смертных, что ж говорить о тех, кто правил бал в этой стране. И все это за какие-то лет пять-шесть. Буквально из ничего.

Алексей хмыкнул. Для такого стремительного взлета необходимы были исключительные условия. Нужен огромный, в сотни миллионов еще не успевших обесцениться инфляцией рублей, стартовый капитал для разгона. Нужны связи из высшего эшелона власти, на основе которых можно было бы вести начальную подготовку, предваряющую столь серьезное и крупномасштабное дело. Необходим сработанный коллектив единомышленников, благоприятная атмосфера в тех кругах, куда двинулись его капиталы… Да много чего было нужно.

И все же банк «Анатолия» взлетел стремительно, завоевал рынок почти мгновенно и без сопротивления малочисленных конкурентов. И довольно долго оставался вне их досягаемости, один на неприступной, хорошо охраняемой высоте.

Что же привело «Анатолию» к нынешнему своему положению, сказать так же сложно, как и пытаться выяснить причины ее взлета. Может быть, нарочитое неучастие капиталов Караева в президентской гонке девяносто шестого. Может, кризис девяносто восьмого ударил по его успеху куда сильнее, чем казалось со стороны. А может быть, что-то внутреннее, какой-то междусобойчик в руководстве банка.

Алексею только сейчас пришло в голову, что Караев мог быть не один и в своих действиях руководствоваться не только собственным мнением, но и чьими-то настойчивыми желаниями. Мог просто подвергаться давлению, особенно в последнее время. Тем более что прецедент уже имелся: на Караева совсем недавно дважды — и оба раза, по счастью, неудачно — покушались лица, так и оставшиеся неизвестными. Можно предположить, что они есть следствие того самого давления, что ранее оказывалось на Караева в более мягкой форме.

Сейчас лицо Караева, прорезанное сетью мелких морщин, обрамленное благородной сединой волос, было внешне спокойно, даже безмятежно, ничто в нем не выдавало истинных его чувств. А они наверняка имелись, и довольно нелицеприятные. И к настоящему, и к прошлому. Вагит Тимурович в принципе не привык иметь дела с посредниками, но семья Серафимы решила сделать именно так, настоять на участии Алексея, возможно, в отместку за непроданные полотна, возможно, по иной, сходной, причине. Алексей от неподобающей ему роли и сам чувствовал себя не в своей тарелке, еще и опоздал и на машину, и на встречу, заставив хозяина дома потратить время в неприятной компании с собственными мыслями, натыкающимися на тему предстоящей сделки.

Хотя, наверное, он уже смирился. Как пришлось совсем недавно смириться с постепенным развалом банковской империи, вытеснением ее с занимаемых прежде неохватных позиций, закрытием филиалов, отторжением подвластных структур, сокращением доходов и урезанием расходной части…

Конечно, его оставшегося состояния хватит, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая, до конца дней своих. Но денег никогда не бывает много, говорят иначе только те, кто не имеет их, больших денег. Заработанный неважно как и на чем миллион тянет к себе другой, тот — третий, и так далее, по нарастающей. Этот процесс может приостановиться на время, может пойти медленнее, быстрее, неважно, но, прекратиться, замереть совсем… Нет, это будет означать только одно — банкротство.

Например, такое, какое настигло и терзает, иначе не назовешь, Караева. Алексей всегда сравнивал процесс краха с болезнью. Ведь человек начинает терять веру в себя, в свое предназначение, связанное с капиталооборотом, в котором он принимает живейшее участие, в том, что он может больше, чем имеет сейчас. Но того хуже, потеряй он веру в могущество денег, кои есть априорная мера всех вещей и мер.

Впрочем, важен итог — человек заражается инфантилизмом, начинает думать о чем-то, что волновало его прежде, до того момента, когда он обрел нового идола, погружается в воспоминания, вспоминает о совести и морали, становится фаталистом. И тогда он конченый человек.

Да вот и время Караева вышло как бы само собой. Он уже не стал успевать, перестал верно реагировать, где-то по привычке отвлекался на старое, не стоившее нынче ни гроша, где-то не принимал что-то новое, что уже вошло в быт и прочно закрепилось в нем. Отдавал предпочтение одному, забывая про другое, доверял по старой памяти тем, кто так же перестал верно оценивать происходящее… Да мало ли что.

Пришли новые люди, которым нужно место под солнцем, они более агрессивны, более напористы и куда дальновиднее старых чудаков, о коих уже ходят не слишком приятные анекдоты и остроумные легенды из личной жизни. О новых же людях, пробивающихся на смену тем, кого в силу привычки зовут еще новыми русскими, пока не сформировалось ничего из этого, ни времени, ни поводов пока не было. Да и будет ли сформировано? — может, да, но, скорее всего, нет. Этот класс едва ли даст повод без нужды судачить о себе. Не то время, не те нравы. Да и люди, пришедшие на смену, уж слишком отличаются от тех, кто был прежде, слишком похожи на тех, кто делает то же в других странах.

Он затруднялся сказать. Наверное, действительно, не пришло еще время. Но он не мог не признавать, что гордится своей принадлежностью к новым людям, к новой формации, новым хозяевам земли русской.

Может быть, в данный момент, в этой комнате, это единственный его козырь против Вагита Тимуровича.

— Вы согласны со мной?

Он вздрогнул. Занятый своими мыслями, Алексей начисто забыл о беседе с Караевым. Он неопределенно хмыкнул в ответ.

— Сомневаетесь? — Вагит Тимурович истолковал его покашливание по-своему. — Напрасно. Видите ли, опыт приходит с годами, но каждому, видимо, следует оценить эту истину на собственном горьком опыте. Иной раз просто необходимо относиться к людям с известной долей скепсиса, особенно если речь идет о противоположном поле, и ежели вы влюблены в него без оглядки. И неважно, сколько у вас, у нее денег, важно другое — понять, что именно у вашей возлюбленной на уме.

Алексей, поняв, наконец, куда клонит Вагит Тимурович, попытался было протестовать, но не успел.

— Да, ваша жена и без того богата, но едва ли это может быть серьезным аргументом в ее пользу. Вы человек респектабельный и без ее семьи, были им до брака и являетесь, естественно, и ныне.

— Совершенно незачем говорить это о Серафиме, — холодно заметил Алексей. — Не думаю, что вы хорошо ее знаете, и, в отличие от меня, не можете судить о ней с уверенностью.

— Вы романтик, раз верите в любовь до гроба, — Вагит Тимурович вздохнул. — Чаще всего бывает как раз наоборот, до гроба люди помнят о чужих недостатках и потерянных годах. И семейные узы являются катализатором взаимной неприязни. Никогда нельзя с уверенностью сказать, что будет с браком по прошествии достаточного количества лет. Сейчас вы любите ее, завтра — через десять лет, если хотите — готовы на все, лишь бы не видеть и не слышать ее больше. И хотите уйти. А тут выясняется, что это себе дороже. Более того, что большая часть этого «себе дороже» была попросту спланирована брачующейся стороной.

— Вы на брачный контракт намекаете? — тускло поинтересовался Алексей.

— А вы, я так понимаю, эту деталь в ходе приготовлений к брачной ночи опустили.

— Разумеется, я… — Алексей не договорил, его прервала короткая фраза Вероники.

— Сейчас все будет готово. Надеюсь, вы недолго ждали, — быстро произнесла она, поглядывая в сторону Караева. Поневоле тот улыбнулся:

— В допустимых пределах, сударыня, — и повернулся к поднявшемуся Алексею. — Вижу, над этим вы даже не задумывались.

— Конечно, нет. Равно как и моя половина, — сказать так о Симе ему показалось просто необходимым. — Уверяю вас, Вагит Тимурович, вы ее плохо знаете, коли все время намекаете на какие-то возможные претензии с ее стороны ко мне.

— Я хорошо знаю ее семью, — парировал Вагит Тимурович.

Он был прав. При упоминании Серафиминой семьи Алексей невольно вздрогнул и подошел к окну. Оттуда уже спокойным голосом произнес:

— Выходит, вы им тоже не доверяете.

Вагит Тимурович пожал плечами.

— Скорее да, чем нет. Впрочем, тут у нас своя бухгалтерия, к вам она не имеет никакого касательства. И забудьте мои слова, если они вам показались неприятны. Сочтите за обыкновенное стариковское брюзжание.

— О вас так не скажешь, — это снова влезла Вероника, с улыбкой, не сходившей с уст. — Скорее, напротив.

Вагит Тимурович ничего не ответил на слова секретарши. Он смотрел на Алексея, который, поставив пустую кофейную чашку на верхнюю полочку полупустой жардиньерки, выглянул наружу.

Высокое итальянское окно, начинавшееся едва не от самого пола, находилось на фасаде дома, так что Алексей видел порядком запущенный альпийский парк, через который проходил к дому, саму дорожку, ведущую к ремонтируемому гаражу, и, разумеется, машину своей компании.

Он с ленцою во взгляде рассматривал открывающийся его взору вид из окна, так что лишь по прошествии минуты или больше заметил некую странность. Одной из машин, того «Сааба», что стоял на противоположной стороне улицы и которого он записал на имя Караева, уже не было. Его место сейчас занимал массивный внедорожник, черный джип примелькавшейся модели «Гранд Чероки», черный совершенно, с непрозрачными от тонировки стеклами и одной лишь золотистой полосой вдоль корпуса на уровне радиатора.

Внедорожник лениво парковался, видно, водитель его никуда не спешил. Алексей внимательно следил за его уверенными движениями, и продолжил бы следить, если б не голос Вероники, заставивший его вздрогнуть от неожиданности:

— Сударь, будьте любезны, пожалуйте на подпись.

Соня вышла, оставив Серафиму наедине с отражением в зеркале. Она встала, покружила немного по комнате, недовольно поглядывая по сторонам, и подошла к окну. Сад перед домом потемнел, на небо набежали тучи, вполне возможно, что снова может пойти снег.

Кровать по-прежнему оставалась неприбранной. Серафима села на краешек, автоматически расправляя измятую простыню, и, вспомнив недавнее представление, что она устроила Алексею, поморщилась и отвернулась к окну. Теперь выяснилось, что оно было совершенно незачем. Ну, только что одна из сторон получила удовольствие. Впрочем, подобное случалось довольно редко, Леша был занят и оттого возвращался домой совершенно измотанным, да и она… предпочитала уединение.

Она не хотела вспоминать, сейчас это лишь повредило бы ей. Ее теперешней готовности предпринимать шаги, которые всегда давались с таким трудом. После она чувствовала себя измотанной, не годной ни на что. Тем более на это, на его просьбы, его прихоти, мужские потребности. Не все ли равно чьи, его или другого. Те и другие одинаково утомляют, она никогда и ни с кем не чувствовала себя спокойной и умиротворенной. Как тот же Леша после… сегодня утром. Отчего-то он мог позволить себе отдохнуть и расслабиться, мгновенно выключиться из бешеного ритма жизни, в котором находился с десяток последних лет, получить удовольствие от жизни именно тем способом, что жизнь предлагала ему сама, и снова в бой.

А она? — почему не получалось у нее?

Серафима села к зеркалу. Вгляделась в свое отражение.

«Переживаешь?» — спросило ее отражение в зеркале.

Она кивнула с неохотою. Никогда не хочется признаваться в своем поражении. Даже себе самой.

«Я вижу, что переживаешь. Хочешь поехать и разобраться во всем самой?»

«А разве это не выход?»

«А что вообще можно назвать выходом? — в тон ей поинтересовалось зеркало. — Ты понимаешь сама, что только путаешь ситуацию. Кому нужно затеваемое тобой? Тебе?»

«Надеюсь, что мне».

«Тогда почему ты медлишь и боишься каждого действия человека, который тебе предан и готов выполнить твой приказ? И выполняет его сейчас. Почему ты второй раз заставляешь его промахиваться?»

«Первый раз промахнулся он сам. Это уже потом, вчера, я…»

«А вчера? Почему не сказала правды?»

Она не ответила. Собственный вопрос заставил ее отвернуться от изображения в зеркале.

«Неудачный день? Ты это хотела сказать? А в тот раз был тоже неудачный? Или в тот раз тебе непременно было необходимо еще раз почувствовать себя хозяйкой положения? Поинтриговать еще самую малость, ощутить приятное покалывание в груди, такое, какое ощущаешь, когда от единственного твоего слова зависит невообразимо много. Столько, сколько не может стоить одно слово».

«Интересно все же, ты его любишь?» — Вопрос был задан врасплох, Серафима никак не ожидала его.

«Кого именно?» — она искала лазейки, чтобы не отвечать на него.

«Ты прекрасно знаешь, о ком я. Скажи просто, да или нет».

Отражение устало смотрело на свою собеседницу сквозь полуприкрытые веки, отягощенные накладными ресницами. Серафима поднесла ладони к щекам, на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла, все же ответила на невысказанный вопрос, ответила прямо и честно, без обиняков и недомолвок:

«Ты же знаешь, я отвечала на вопрос то, что хотели услышать. Что тот, что другой. Им все равно, главное — услышать ответ на вопрос, и ответ положительный, иного они не приняли бы. И продолжили бы бессмысленные атаки, никчемную осаду крепости, которой незачем им владеть».

«Почему же незачем?»

«А разве она им интересна в ином качестве, нежели архитектурный памятник работы известного мастера? — Серафиме понравилась аналогия, и она продолжала ее развивать: — Разве кого-то когда-нибудь, хоть единого любопытства ради интересовало наполнение этой крепости, разве ознакомление с этим входило в пункты программы завоевателей? Или им — тому и другому — нужна была легкая, эффектная победа над привлекательной твердыней?»

«И оба при этом считались первопроходцами», — усмехнулось зеркало.

«Если не секрет, то почему все же им это удалось?»

Серафима вздохнула.

«Осада иной раз бывает бессмысленна, но лишь тогда, когда то понимает полководец завоевателей. Если же нет, если же он уверен, что рано или поздно твердыня падет к его ногам, — лучше смириться с победой захватчиков. Все равно завоеватели не поймут, что проиграли, едва заняв крепость».

«Да, — поразмыслив, согласилось зеркало. — Они не смогут остановиться на прежних захватах».

«Ты же знаешь, их победы мне неинтересны», — спокойно ответствовала Серафима.

«Знаю, конечно, но ведь ты сама хочешь прервать их беспроигрышную серию. Иначе бы ничего не говорила Павлу об Алексее, не просила бы того приехать и не пыталась бы сейчас решить — решиться ли тебе самой на ответный ход или пустить все на самотек… как прежде, когда твоя крепость была дважды повержена и охотно подвергалась самодовольным наскокам завоевателей».

«Я не получила от этого ничего… кроме усталости, — поспешно заверила свое отражение в зеркале Серафима, — ты же знаешь это даже лучше меня».

«Но ты все же давала им волю. Так часто, как они того хотели от тебя».

«Ты меня за это упрекаешь?»

«Ты же знаешь, что я не вправе судить тебя. Суд над собой входит в твой круг обязанностей».

— Я хотела понять себя.

Она произнесла это вслух, и слова эти показались ей неубедительными. Серафима снова произнесла:

— Я пыталась понять себя.

И снова неудача.

Серафима с трудом поднялась со стула. Подошла к окну и тут же, резко повернувшись, заспешила к двери. Где-то вдали она слышала гул работающего пылесоса, Соня приводила дом в порядок. Ей пришла в голову странная мысль. А не пойти ли и не спросить у горничной, каково же это — иметь работу. Может, тогда она ответит на свой вопрос. Или хотя бы подойдет к ответу.

Заседание закончилось, как и положено подобного рода встречам, — ничем. При отсутствии самого генерального директора, разговор свелся к промежуточным темам и кулуарным дебатам по проблемам хотя и насущным, но все же в самых редких случаях выносимым на столь высокий уровень обсуждения. Караев, вопреки ожиданиям финансового директора, вообще не прибыл на заседание, а его мобильный телефон не отвечал.

«Ожидание Годо в присутственном месте», — сострил в итоге управляющий и покинул заседание первым. Менее всего он любил подобные мероприятия, особенно в те редкие времена, когда был на них, вместо Караева, председательствующим.

Павел последовал за ним, но быстро уйти не успел, его остановили. Впрочем, уже уходя, он ненадолго задержался в дверях, рассчитывая на что-то подобное. Мысль о необходимости постоянно находиться в центре внимания свербела в мозгу, заставляя Павла поминутно искать свидетелей своих действий. Любых действий, вплоть до самых незначительных.

Его остановил финансовый директор. Окликнул, а затем, подойдя, положил по-отечески — все же разница в возрасте меж ними составляла тридцать шесть лет — руку на плечо.

— Вы сегодня были в ударе, Павел, — произнес он, заглядывая молодому человеку в глаза. Павел невольно опустил взгляд. — Если не секрет, чем объясняется неожиданное ваше рвение? Вы готовились специально для Вагита Тимуровича?

Павел кивнул, по-прежнему не глядя на Елисеева. По-своему тот был прав, но, конечно, понятия не имел, как именно.

— Жаль, что его так задержали дела.

— Да…

— Думаю, Вагита Тимуровича ваша позиция удивила бы. Все же вы совершенно напрасно подвергаете такой критике наши методы управления. Тем более что собственных разработок в этой области пока еще не предвидится… — Елисеев помолчал и добавил: — Хотя кое в чем я с вами вынужден буду согласиться. Особенно в той части вашего выступления, что затронуло перспективы реформирования дочерних структур банка «Анатолия». Вы правы, мы совершенно не замечаем неэффективной системы взаимосвязи филиалов меж собой и с самим центром. Но методы, на которые вы намекаете… Пожалуй, вы с ними спешите, следует повременить еще хотя бы год с ликвидациями и сокращением персонала. — И тут же поспешил заметить: — Все же Вагит Тимурович не ошибся в вас, выдвинув в совет.

Примерно теми же словами учитель говорит со своим любимым учеником.

— И напрасно вы на него обижаетесь.

Павел знал, что Елисеев не был в курсе их с Караевым размолвки, шеф старался ее не афишировать до поры до времени.

— Вы для Вагита Тимуровича как Итен Хоули для Марулло в «Зиме тревоги нашей», помяните мое слово. — Реплика Елисеева вызвала у Павла невольную усмешку: еще один знаток литературы, не могущий обойтись без метафор и цитат. — Придет время, вы его старания оцените по достоинству.

Павел вынужден был согласиться и послушать доводы «против» его прожектов, которые и самому были неинтересны и скучны, поскольку явно отстали от стремительно меняющейся жизни. Полгода назад он бы еще вспомнил о них, о том, что разрабатывал еще до кризиса, но ныне… Ныне поздно, поезд ушел, а ни Караев, ни его сподвижники, также привыкшие к прежним скоростям и правилам игры, никто из них ничего не заметил. Правила эти изменились давно. А они так ничего и не поняли.

Ему просто следует уйти, чтобы не утонуть в болоте, которым стал банк «Анатолия» некогда самый могущественный и процветающий банк новой России.

Кажется, его коллеги просто не знают, что такое революция. Ничего удивительного, что они не чувствуют ее, перемены, витающие в воздухе, перемены, которые неизбежно придут к ним. Они просто потеряли форму, забыли о необходимости постоянно поддерживать ее. Вот и останутся с тем, что имели когда-то, до того, как стать тем, кто есть сейчас, до начала новой России.

Елисеев высказал все, что хотел, и церемонно откланялся. Павел, чтобы снова не остаться наедине с собой, поспешил в кабинет, на ходу доставая из кармана мобильный телефон.

Главное дело он сделал: бумаги, принесенные Антоном в папке, а также кропотливо собранные им самим, отправились по назначению в личный сейф Караева. Владелец не предполагал сменить на нем код, просто не подумал о такой возможности, которой воспользовался Павел. В силу того, что надеялся вернуться сегодня назад и продолжить свои изыскания о неблаговидных действиях племянника.

Все изыскания Вагита Тимуровича находились сейчас у Павла. Папку эту он не оставил в кабинете, взял с собой на заседание, вместе с прожектами. И теперь возвращался в кабинет, с тем, чтобы завершить начатый процесс.

Домашний телефон Серафимы не отвечал, Павел ждал долго, за это время он успел дойти до кабинета и вынуть бумаги из папки. Тогда он позвонил на номер сотового телефона.

А в это время механически разделял скрепленные скобами листы по одному и аккуратно вкладывал их в тихо гудящий шредер. На стол сыпалась бумажная труха.

Серафима ответила после второго сигнала. Шум улицы, влившийся следом за сигналом соединения, заставил его напрячься.

— Ты далеко собралась? — он спросил напрямик.

— Нет.

— Куда, если не секрет?

Пауза. Серафима, должно быть, сама вела машину.

— А почему ты спрашиваешь?

— А все же, ты можешь сказать?

— Это столь необходимо?

Четвертый вопрос подряд. Он проиграл игру, ответив на него.

— Да, необходимо.

— К Алисе. Это верный ответ?

— Извини, — ему пришлось окончательно признать свое поражение. Он добавил: — У меня почти все готово. Вовремя я тебе позвонил.

Серафима молчала так долго, что Павел смог услышать ничем не прерываемый куплет из песенки, передаваемой по радио.

— Так ты успел? — спросила она хрипло. Не будь в тот момент Павел уверен, что разговаривает именно с ней, посчитал бы, что ошибся номером.

— Да, успел. Мои люди…

— Точно? — переспросила она.

— Абсолютно. Мои люди…

— Значит, Алексей… — Серафима не договорила, замолчав на полуслове. — Паш, когда все это кончится? — устало спросила она. — Скажи, а?

Перед ним была прежняя Сима, та, к которой он успел привыкнуть и которую приучил к себе. Та самая, что месяц назад звонила ему и просила помощи, умоляла о снисхождении к ее мукам. Та, чей голос не вызывал у него иных эмоций, кроме тех, что свойственны сильному мужчине перед слабой женщиной, к тому же столь нуждающейся в нем. Именно в нем.

И это несмотря на то, что Сима старше его на пять лет. Возраст имеет огромное значение, особенно для того, кто так молод. И кто так хочет, чтобы его молодость не была столь заметна и не воспринималась столь однозначно. Как всеми остальными.

Кроме нее.

— Скоро, милая, — прошептал он. — Обещаю, очень скоро. Не волнуйся, не переживай, все самое главное уже позади, в этом не сомневайся. Я держу ситуацию под контролем. Ты даже не заметишь, как все кончится.

— Я буду с тобой, — даже не услышал, почувствовал он. И ощутил новый прилив сил.

— Конечно, милая, — и добавил столь необходимые, столь часто повторяемые слова. Слова, что нужны каждой женщине. Особенно ей: — Я люблю тебя.

— Я знаю. Я тоже… — пауза, — тоже тебя люблю.

И в ту же секунду связь прервалась.

Наверное, предположил он, Сима попала в зону глушения сигналов мобильного телефона. Но перезванивать не стал. Он уже узнал все, что было необходимо. И это знание его успокоило и придало сил.

Вагит Тимурович вынул ручку из пластмассовой коробочки, изнутри обшитой замшей, — «Паркер» с золотым пером эффектно заблестел на солнце — и, неторопливо пододвинув к себе листы договора, один за другим подписал их. Затем экземпляры передал Алексею, который сделал то же самое. Далеко не столь впечатляюще, скорее даже нарочито обыденно и буднично.

Отчего-то вся сладость процесса подписания растворилась для него, и причина этого растворения была Алексею совершенно непонятна. Один кратчайший миг, когда он мог определить, понять причину столь болезненного своего состояния, был безвозвратно упущен. К тому же он едва не смазал подпись Вагита Тимуровича на одном из листов, чернила «Паркера» не успели просохнуть как следует.

Сам же Вагит Тимурович столь же блестяще, как извлек, положил ручку обратно в коробочку, саму коробочку отправил во внутренний карман пиджака, и, улыбнувшись — эдакая ноша с души спала, хоть и потерял, да приличные деньги выручил, — пригладил седые волосы ладонью.

— Что-то вы, молодой человек, не в духах сегодня, — произнес он иронически. — Что-то важное включить в текст забыли?

Алексей попытался отшутиться на семейную тему, но ему это не удалось. Впрочем, Вагит Тимурович принял его шутку.

Следом за высокими договаривающимися сторонами текст контракта подписали поверенные, затем на сцену выступил нотариус, доселе незаметный настолько, что Алексей приметил его далеко не сразу по прибытии, лишь во время знакомства. Тогда, в момент встречи, последним ему представили невзрачного серого человечка с незапоминающимся лицом, спрятавшимся за толстыми стеклами очков. Сразу же после представления нотариус снова скрылся из виду, будто мимикрировал, и возник из небытия лишь для заверки контракта своим многозначительным вензелем.

Сделав дело, он снова отошел от стола, стараясь слиться со стеною за спинами поверенных. Вероника же, пользуясь портативным компьютером, лежавшим у нее на коленях, начала перевод денег со счета на счет. От истинного покупателя, Андрея Георгиевича, к продавцу, Вагиту Тимуровичу.

Алексей не стал подходить и выяснять, все ли в порядке. Он просто подал руку Вагиту Тимуровичу, которую тот хорошенько потряс и поздравил с удачным завершением дела, продлившегося по времени почти месяц. Алексей вяло отреагировал на его поздравления, кивнул в ответ и заметил, что так же рад и доволен, что все закончилось.

Вагит Тимурович широким жестом обвел пространство комнаты.

— Отличный подарок вашей супруге, — заметил он без тени сарказма. — Вы ведь здесь собираетесь обосноваться на летнее время?

Этот особняк и в самом деле подходит его жене как нельзя кстати. Она любит роскошество, любит старину, антик, все, относящееся к прошлому. Ей здесь понравится. Впрочем, она же была в усадьбе еще до ее покупки не раз, так что…

— Да, вы правы, — произнес он, — Сима будет в восторге.

Это как музей, а она любит, любила прежде, в самом начале их брака, ходить по музеям, выставкам, галереям. Когда они путешествовали по Италии, он частенько оставался в номере или просто бродил по городу — неважно, какому, — предоставив ей свободу передвижения, Сима же, не уставая, путешествовала от одной достопримечательности к другой. В Париже, на отдыхе, накупала кучу книг Серебряного века и читала запоем.

Ходила. Читала. Сейчас уже нет. Что ж, теперь музей сам пришел к ней в дом.

— Алексей, если вы не против, отправим сопровождающих нас лиц для проведения оставшихся формальностей одних, — голос Вагита Тимуровича вывел его из задумчивости. — На моей машине, разумеется. А мы с вами немного пороскошествуем.

Вагит Тимурович вышел за традиционной, как он ее называл, «контрактной», бутылкой коньяка «Реми Мартен». Вышел свободно, исполненный достоинства, точно по-прежнему оставался хозяином усадьбы. Следом за ним на первый этаж потянулся и Алексей.

Караев давал какие-то абстрактные рекомендации своему поверенному, ни в коей мере не относящиеся к делу. Тот кивал сосредоточенно, наконец пожал руку на прощание и вышел, тихонько притворив за собой дверь. С Алексеем он попрощался до этого; так уж вышло, что последним все пожимали руку именно бывшему хозяину усадьбы. Нарочно или бессознательно, вот в чем вопрос.

Алексей выглянул в окно. Вероника села в «БМВ» последней, на непривычное для нее заднее сиденье, рядом с Мельниковым. Увидев его в проеме окна, помахала на прощание рукой. Он постеснялся сделать то же в ответ, просто смотрел, как отъезжает дорогая машина, слушал, как стихает в загородной тиши шум ее мотора. Наконец все звуки исчезли, тишина снова опустилась на коттеджный поселок.

Краем глаза Алексей заметил, что черный джип все еще стоит на прежнем месте. Тоже, должно быть, кого-то ждет.

Отойдя от окна, он вернулся к Вагиту Тимуровичу. Тот, отперев дверцу бара, доставал бутылку, напоминавшую своею формой увеличенный в добрый десяток раз флакон духов. «Реми Мартен» был еще не початым, янтарная жидкость плескалась у самого горлышка.

Караев наполнил бокалы, плеснув в каждый по глотку, не больше, затем добавил еще. И произнес:

— За завершение удачной сделки. Надо полагать, не последней между нами. Ну и за то, чтоб в самом деле не последней.

По-прежнему стоя, они одновременно подняли бокалы и, не чокаясь — Вагит Тимурович считал это излишеством и «дамскими причудами», — выпили. Поставили хрусталь на низкий столик к бутылке. И так же одновременно обернулись к двери, едва заслышав за ней беспокойный шум шагов.

Дверь распахнулась мгновенно вслед за этим. В комнату влетел, спиною к стоявшим, Иван. Не удержался на ногах, упал на ковер и тотчас же поднялся, как-то робко и нерешительно.

Когда Алексей вновь повернул голову к двери, то первое, что он успел увидеть, был ствол пистолета, утяжеленный и удлиненный трубкой глушителя, повернутый в сторону впавшего в комнату телохранителя.

Следом за трубкой, буквально торчавшей из проема полузакрывшейся двери, появилась рука. Из-под черного рукава пиджака выглядывала белая манжета рубашки с золоченой запонкой. Ствол чуть качнулся, не направляясь, а как бы указуя на остальных, присутствующих в комнате, словно давая понять, что и они в равной степени причастны ко всему происшедшему с телохранителем и так же, как и он, примут непосредственное участие во всех дальнейших действиях.

Спустя несколько секунд в комнату вошли двое. Оба в одинаковых черных пиджаках-двойках, в белых сорочках и невыразительных серых галстуках, повязанных двойным узлом. И с пистолетами. Лиц не видно было, каждое закрыто черной вязаной маской с прорезями для глаз и рта, и из-за этой маски, скрывавшей лица, различить вторгшихся было практически невозможно. Разве что по тому, что стоявший слева, ближе к окну, кажется, был немного выше своего компаньона. И, судя по всему, имел больший круг прав и обязанностей; именно он заговорил первым, приказав:

— Все трое, на пол. Руки за голову. Быстро!

Голос его был тих и невыразителен, но не подчиниться ему было невозможно. Алексей улегся первым и встретил встревоженный, извиняющийся взгляд Ивана. Вагит Тимурович с трудом опустился на пол, враз закашлявшись и пытаясь подавить кашель.

Их обыскали, быстро и профессионально. Должно быть, так и обыскивают те, кому это положено по работе. У Алексея изъяли бумажник и ключи, не позабыли и о перочинном ножичке с двумя крохотными лезвиями и маникюрными щипчиками — подарке Вероники.

Обыскивал один. Приказавший лечь так и стоял у двери с пистолетом, спокойно разглядывая то богатый интерьер, то вид за окном, не забывая и о пребывающих на полу. Когда обыск завершился, в комнату, точно по команде, вошел еще один «близнец». Что-то сообщил главному, Алексей не расслышал половины слов, лежал далеко, понял лишь, что тот все это время осматривал помещения усадьбы и что «в доме никого больше нет». Он вздохнул коротко, подумав, хорошо хоть Вероника и его поверенный успели выехать, им ничто из происходящего не грозит.

В комнату вошел четвертый «близнец», отчего-то безоружный. Оглядев лежавших, он кивнул главному и коротко приказал: «По одному в подвал». На что главный, разом низведенный до роли помощника, кивнул и поднял с пола Караева.

Должно быть, только сейчас Алексей сумел заставить себя поверить в происходящее. Только после того, как вспомнил об уехавшей так вовремя Веронике, только когда почувствовал холод, поднимавшийся в его тело от пола, лишь как ощутил неудобство уткнутого в паркет лица.

Странно, но до сего момента он никак не мог воспринять происходившее всерьез, в первый раз, как-никак, подумалось с горечью ему. Алексею все казалось с таким упорством, что он сам готов был поверить в это, что люди в масках еще поиграют в свою непонятную игру, затем же непременно снимут свои шерстяные шапочки, улыбнутся, обнаружив, что их узнали — Алексей, как ни старался, никак не мог представить, кто же под ними скрывается, — и немедленно вслед за этим объяснят все происходившее шуткой или какой-то странной необходимостью, в которую он с легкостью поверит. Ведь все это, конечно же, должно иметь нормальное, логичное и, главное, предсказуемое объяснение.

Минуты шли, медленно перетекая одна в другую, но ничего не происходило. Алексей неожиданно для себя вспомнил о Караеве, подумал, а ведь это ему не впервой. Такое как-то раз случалось в его жизни, не совсем так, но что-то подобное, покушение, к примеру. Значит, можно ведь логически предположить, что вторжение имеет отношение прежде всего к нему, и ни к кому другому. А значит, он, Алексей, здесь совсем ни при чем, случайно оказался в ненужный момент, если бы он уехал чуть раньше, то мог и избежать подобной участи. Конечно, мог бы.

Это его немного утешило, в равной же степени и убедило дополнительно в реальности происходящего. «Близнецам» нужны были документы, наверное, они не ожидали увидеть здесь кого-то, кроме хозяина усадьбы, может, они даже не подозревали о передаче усадьбы из одних рук в другие, скорее всего, именно так и есть. Они ведь и Караева первого увели, вполне вероятно, его, Алексея — он даже в мыслях стал обращаться к себе в третьем лице, — ждет иная, нежели Вагита Тимуровича, участь.

Несколько секунд прошло после того, как за Караевым закрылась дверь, и тот «близнец», что обыскивал его, пихнул Алексея в бок и произнес:

— Поднимайся. Руки за головой. Вперед.

Алексей едва смог подняться. И беспомощно взглянул на Ивана. Но телохранитель смотрел на вошедшего последним безоружного «близнеца» и не поворачивал головы, не видел, как Алексея уводили.

За ними закрылась дверь, коридором его повели вдоль фасада, в левое крыло усадьбы. Человек в маске шел в двух шагах от Алексея, держа пистолет прямо перед собой; остановись Алексей на мгновение, чтобы дождаться движения своего охранника, и, воспользовавшись моментом, попытайся выбить у него оружие, его ждал бы провал: у «близнеца» было достаточно свободного пространства перед собой, он с легкостью сумел бы отразить атаку, даже не пользуясь пистолетом.

Впрочем, он и не пытался сопротивляться: не умел, да и в мыслях не имел такого намерения. Повиновался, стараясь идти спокойно, и пытался потихоньку разобраться в происходящем. Время, как он здраво предполагал, у него еще было.

За спиною что-то упало, послышались резкие звуки, удар и чей-то вскрик. Алексей обернулся было, возможно, случай оказался на его стороне.

Но непроницаемое выражение лица охранника, махнувшего вперед пистолетом, подействовало отрезвляюще. Он подчинился и стал спускаться по шаткой узкой лестнице, ведущей на четырнадцать ступенек вниз.

Снизу потянуло морозным воздухом, спертым и оттого кажущимся особенно колючим.

Охранник остановился перед закрытой на засов дверью, знаком велел Алексею уткнуться лицом в стену. Затем отодвинул засов и, одним резким движением взяв молодого человека за ворот пиджака, вбросил внутрь.

Дверь немедленно захлопнулась. Послышался звук задвигаемого засова. Шаги человека, поднимающегося по лестнице. Затем все стихло.

Вагит Тимурович помог Алексею подняться на ноги. Молодой человек немедленно подбежал к двери, стукнул в нее кулаком — металл, которым была обита дверь, глухо зазвенел. Алексей ударил еще раз, затем решительно подошел к маленькому слуховому окошку под самым потолком голой комнатки с мутным стеклом. Попытался дотянуться до него рукой. Пальцы едва коснулись рамы окошка.

Впрочем, даже будь в комнатке хоть какой-нибудь предмет, который можно было бы подставить под окно, выбраться через него на свободу смогла бы разве что кошка.

Вагит Тимурович осторожно коснулся плеча Алексея. Тот никак не прореагировал на это.

— Скатайте пиджак и садитесь, — посоветовал Караев. — Трудно сказать, сколько нам предстоит здесь пробыть.

— Что это за помещение? — наконец спросил он. — Раньше вы мне его не показывали.

— Ледник, самый обыкновенный ледник. Хорошо еще, что неиспользуемый.

Вновь послышались шаги, Алексей враз обострившимся слухом определил, что посетителей несколько, больше двух. Дверь снова распахнулась, и в ледник был вброшен Иван. От двери вниз вели три ступеньки, телохранитель не увидел их в полутьме комнатки и точно так же, как и Алексей, упал на колени.

Поднявшись, он оглядел пленников. Посмотрел на дверь. Вслушался в звук удалявшихся шагов, один из «близнецов», кажется, решил воспользоваться телефоном, звук набираемого номера был слышен в комнатке удивительно отчетливо.

— Пошел сообщать, — почти равнодушно, лишь с чуть заметной хрипотцой произнес Караев. Иван кивнул, прислонился спиною к стене.

— Жаль, что вы не стояли у двери, — произнес он устало. — Я мог бы…

И замолчал на полуслове, глядя на Алексея. Тот не выдержал его взгляда и отвернулся к окну. Вагит Тимурович махнул рукой:

— Бросьте вы. Садитесь лучше. Будем ждать.

Иван кивнул в ответ. Подошел к Алексею и сел с другой стороны.

— Мы их хотя бы услышим, — сказал телохранитель.

— Да, услышим, — повторил Алексей, невольно вздрогнув.

Серафима отперла гараж и подняла ворота; с металлическим позвякиванием они ушли в нишу под потолком. Затем села в машину — ярко-красный «Ниссан» модели «Примера Джи-Ти». Дверь хлопнула, немедленно вслед за этим завелся двигатель. Все эти действия она проделала стремительно, на одном дыхании, но, едва взялась за руль, едва положила ладонь на рычаг переключения передач, как снова почувствовала усталость. Она нервно зевнула, глядя с некоторым недоумением на свои руки, лежавшие на руле. Ей надо торопиться, совершить немало дел сегодня, если сейчас она снова отключится, позволив своей усталости опять взять над ней верх, если это только произойдет…

Серафима с видимым усилием сняла руки с руля. Сколько она просидела так — ей было неизвестно.

— Закрыть за вами, Серафима Андреевна?

Серафима вздрогнула. Соня вышла на улицу, выбросить мусор.

Машина, дернувшись, тронулась с места в направлении ворот; неожиданно Серафима вспомнила, как утром, спеша насколько возможно, в них протискивалась Вероника.

Ее «Ниссан» выбрался в проулок, не торопясь, развернулся и двинулся к магистрали. Тряская дорога не позволяла расслабиться.

Перед выездом она звонила Алисе, своей массажистке. Разумеется, она с радостью готова была ее принять. «Конечно, Серафима Андреевна, приезжайте, сделаем тонизирующий массаж, как всегда, мы очень рады вас видеть». Алиса была одна, но она всегда говорила о себе со всеми клиентами во множественном числе, должно быть, репутация обязывала.

В дороге снова позвонил Павел. Сказал, что у него все готово. Пускай не волнуется и ждет, когда операция завершится.

И усталость вернулась на привычное место. Она даже была вынуждена остановить машину и слушать его слова молча, всматриваясь пустыми глазами в горящий светофор в десятке метров ниже по улице.

И еще он сказал, что любит ее.

И еще…

Она едва не расплакалась от ощущения навалившегося бессилия. И снова сидела, вцепившись в руль и пытаясь заставить себя забыть разговор. Вернуться в норму, насколько норма возможна для нее. Выйти из машины или же заставить себя выжать сцепление, переключить рычаг на первую передачу, тронуться с места.

Она со всхлипом, вырвавшимся откуда-то из самых глубин души, нажала педаль газа, вырулила на мостовую. Двинулась вниз по улице. Она плакала, стонала и кусала губы, понукая себя следить за дорогой и поворачивать руль из стороны в сторону, выбирать путь и переключать рычаг коробки передач. Едва не врезалась в стоявшую на светофоре «девятку», успела затормозить в последний момент. А потом едва заставила себя тронуться с места — мотор заглох, — и она готова была уже бросить машину, выйти и упасть на холодный асфальт.

Если бы не звонок Павла… Он точно нарочно выбрал время, чтобы рассказать ей о своих свершениях. Успокоить. Сообщить о том, что ничего изменить уже невозможно. Механизм запущен, обратного хода ему не будет, разве досадная случайность, одна на миллион, та самая случайность, что всегда стояла и стоит на ее пути, разве что она неожиданно вмешается.

Но Серафима знала, что не вмешается. Недаром она попыталась предотвратить неизбежное… пыталась и не смогла. Звонок Павла разрушил все построения махом.

И ей снова придется действовать самой. Так, как действовал бы Павел, будь он на ее месте. Так действовал бы Алексей, рожденный свободным. Так действовал и ее отец, прежде, в недавние времена, когда он еще мог обходиться без посредников в любом деле, когда не был прикован к инвалидной коляске и всякое действие неизменно проводил в жизнь в одиночку.

Она же так поступать почти никогда не смела; да и ни к чему было, воспитание, данное ей жизнью, заключалось как раз в противоположном. Воспитание, сходное с тем, что получил Павел, хоть в этом они немного схожи, в том, в чем никогда уже не признаются друг другу. Несвобода объединила их — за те пять лет, что они провели вместе, несвобода стала их второй родиной — несвобода же и разлучила.

Она вышла за Алексея, оставив истинным своим мужем Павла. Потому-то, она так и не смогла ответить своему отражению в зеркале на закономерный вопрос о любви. Потому она не выдержала испытания. И потому была вынуждена обратиться за помощью к другому несвободному. К Павлу.

Павлу, ныне восставшему.

Восставшему не без ее участия. И по ее вине. Копившему тайком даже от нее силы и враз выступившему против своего покровителя Караева. Едва только она пригласила его на встречу, ту, о которой потом вспоминала и с ужасом, и с отвращением, и с любовью. И принудила его принять решение, которое она готовила для себя.

Он просто воспользовался ситуацией в своих интересах. Привязал ее к себе еще больше. А сам поторопился от сковывающей его самого воли избавиться.

Кажется, Караев все же прознал о тайных попытках Павла уйти из-под опеки. Нет сомнений, что он попытается вернуть его на прежнее, занимаемое им с двадцати лет, место.

Если сможет. Ведь Павел еще очень молод, моложе ее на пять лет… а уже сделал шаг вперед. Он решился. Выступил из тени, преодолел сомкнутые вкруг него благостные тенета и стремительно удалялся.

Если бы не это, нужда в Алисе отпала бы сама собой, у нее было бы больше времени… нет, о времени лучше не думать… Довериться чудесным рукам Алисы. Слушать ее спокойный голос, неторопливо повествующий о том и о сем, и, отпустив мысли на вольные хлеба, предаться неге. Почувствовать очарование уверенности в другом человеке.

Человеке, научившемся принимать решения.

Павел взял в руки мобильный телефон. Он вздрогнул, едва не выронив пиликавший аппарат из рук.

— Да? — И тут запищал селектор. Павел наклонился к нему, произнес быстро: «минутку» — и снова сказал в трубку в руке: — Я слушаю.

— Их трое. Двое известных вам лиц и телохранитель кого-то одного из них.

Голос того человека, который именовался в своей среде «главным», произносил слова ровно и, пожалуй, излишне холодно, точно сообщал о текущей работе, или просроченных платежах. О чем-то, о чем упоминается всякий раз в начале подобных бесед.

А из селектора донеслось: «Здесь Иван Семенович, ему необходимо срочно вас видеть».

Павел вздрогнул от неожиданности. Иной раз необходимость быть все время на людях дает сбои — сбои чрезвычайно неприятные, невыносимые, порой просто неразрешимые. Как сейчас. Заставить Ивана Семеновича ожидать в приемной, хотя бы минуту, было невозможно, впустить в кабинет — тем более предупредить о важном звонке — нет ничего хуже.

Павел произнес в селектор как можно громче: «Сейчас разберусь…» — и выключил его, давая возможность решать посетителю, с чем именно ему приходится разбираться. И снова вернулся к сотовому.

— Трое, — повторил он.

— Именно так. Пока мы не выяснили, чей именно телохранитель находится в доме. Если для вас это важно, конечно, — хорошо поставленный голос произносил фразы, верно выговаривая каждое слово, но при этом казалось, будто язык, на котором говорит человек, ему вовсе не знаком, он просто повторяет что-то услышанное и выученное по случаю ранее, чтобы произвести необходимое впечатление на непосвященного.

Павел внутренне сжался, едва услышал первые же слова. И осторожно произнес в ответ:

— Это имеет значение, несущественное, но все же. Если вас, конечно, не затруднит.

— Нет, не затруднит, — и добавил: — Мы выясним это, прежде чем начнем процесс.

Павел тряхнул головой. И подумал с некоторой дрожью от пришедшей на ум мысли: вот и пришло время.

— Буду вам признателен.

— По завершении процесса, я вам сообщу о достигнутых результатах. Если вас заинтересует что-то конкретное, полагаю, вы сможете получить необходимые пояснения. Особенно в той части, касающейся дальнейших действий, ваших и наших.

Голос подавлял. Своим спокойствием, каким-то безразличием ко всему происходящему в эти минуты, где-то совсем рядом с его обладателем. И одновременно неколебимой уверенностью в собственных силах, в удачном, если тут вообще применимо подобное слово, завершении «процесса», в том, что все дальнейшее в усадьбе будет происходить именно так, как то решит голос, никак иначе. И никаких случайностей, неопределенностей, никаких сомнений.

— Благодарю вас, — Павел с трудом выдавил из себя эти слова. Он чувствовал, что не может воспринимать слова, произносимые таким образом, они проходят мимо его сознания, подавляя его.

— У вас, видимо, много дел сейчас. Это верное решение. Я не буду вас отрывать от них. Перезвоню через час с четвертью. Будьте любезны, подготовьтесь к этому времени.

— Да, конечно.

Павел поспешил погрузиться в предстоящую работу целиком и без остатка. Симе, подумалось ему напоследок, можно позвонить и позже, когда та вернется от своей Алисы. Любопытно, кстати, что представляет собой эта массажистка. Имя редко встречающееся, интересно, что у него тоже была — можно сказать, любовницей — одна Алиса, разочаровавшаяся в мужчинах; вспомнив об этом, Павел почувствовал неприятный холодок, какой всегда возникал от скверных воспоминаний. И тут же переключился снова на Симу.

Не стоит и сомневаться, что после его увещеваний она может позволить себе только одну вольность — тайком прокрасться в его квартиру и поджидать его там. Готовая к встрече и трепещущая в предвкушении ее.

Так же, как и всегда.

Молчание продлилось не слишком долго; не более пяти минут все трое сидели молча, не глядя друг на друга, сосредоточившись на чем-то своем, неспешно изучая бетонный пол под ногами, оштукатуренную и побеленную стену, покрытую змеящимися трещинками, и железную дверь, к которой вели три ступеньки. Никто не решался нарушить установившуюся тишину, оттого, наверное, всем троим казалось, что протекло не менее получаса, прежде чем Вагит Тимурович первым нарушил его.

— Вы не замерзли, Алексей?

Алексей в ответ покачал головой. Ничего так и не сказал, то ли не хотел, то ли не нашелся.

— В любом случае, это не продлится долго, — продолжил Караев. — Максимум полчаса.

Конечно, подумалось Алексею, с ним случалось что-то подобное, он уже имеет представление… хотя бы о временных границах. И он ответил:

— Раз уж с нами стали церемониться… Да, раз так пошло, сейчас, должно быть, созваниваются… как вы думаете?

— Скорее всего.

— Вы думаете, нас отсюда вывезут?

— Надеюсь, — Вагит Тимурович спохватился, не так следовало бы ответить, но Алексею довольно было и этого.

Вагит Тимурович взглянул на молодого человека, невольно ежась и сам. И, чтобы притупить холод, а также заглушить голоса, Караев стал говорить о «похожих случаях из жизни знакомых». Чистейшей воды выдумки, но всем сейчас было не до того, чтобы уличать его во лжи. Они просто ждали каждого нового слова и верили с готовностью в то, что с ними произойдет примерно так же, как и с неким Антоновым или Осиповым, лишь с поправкой на обстоятельства.

С поправкой на место, время и имя. Последнее более всего волновало Алексея. Он уже не сомневался, что его нахождение в леднике — не более чем досадная оплошность «близнецов», не дождавшихся, пока из дома не уберутся все гости. Осталось только дождаться конца этой истории. А вот Вагиту Тимуровичу придется несладко. За всяким человеком по пятам следует его тень, достаточно просто обернуться, чтобы увидеть ее — длинный шлейф поступков, ситуаций, знакомств, просчетов, встреч и расставаний — все, что человек накапливает за прожитые годы. Но иногда тень забегает вперед, как сегодня, случайно или намеренно опережает своего хозяина. И тогда за ее причуды приходится отвечать.

— Скажите, а у вас было что-то подобное? — голос Алексея был почти спокоен.

Караев замолчал на полуслове — Алексей не заметил, что перебил его, — нахмурился. Эта мысль уже приходила ему в голову, приходили и варианты ответов на нее.

— Увы, нет. А у вас?

— У меня… пожалуй, тоже нет.

— Быть может, ваше опоздание… нет, я говорю, что вы неосознанно, сами того не подозревая, отодвигали момент поездки.

— Нет, я… — он не знал, как лучше сказать. — Дело в Серафиме, я задержался из-за нее. В некотором смысле.

— А может, таким образом она удерживала вас от поездки?

— Нет… это моя инициатива.

— Значит, интуиция подвела нас обоих. А что вы, Иван?

Телохранитель вздрогнул.

— Нет, ничего такого не припомню, — наконец ответил он. — Я как раз завтракал, когда позвонила Вероника, сказала, что мое присутствие на предстоящей встрече не помешает. Я возразил, сказав, что от непосредственного начальника инициатива не исходила, что я могу оказаться лишним. Вероника сказала, что так будет лучше и что день мне зачтется, — и тут только сообразил. Нет, ни во время звонка, ни после, при встрече, ничего не почувствовал.

Вагит Тимурович выдохнул, пожал плечами.

— Знаете ли… Просто я привык доверять интуиции, она меня редко когда подводила. И как в нашей стране без шестого чувства? — никак не возможно.

Алексей поднял глаза.

— Не уверен, что все дело в интуиции. Скорее, в неких собственных качествах, той же работоспособности, например.

— Вы забываете, что работоспособность — это еще далеко не залог успеха. Слава Богу, страна наша богата людьми неленивыми. На их энтузиазме, почти бескорыстном труде да на глубокой, почти слепой уверенности в том, что «все образуется» и жива еще страна. Их заботами мы еще что-то производим, экспортируем, не даем окончательно загубить производство. Наше с вами производство, не их. Они трудятся на нем, создают все необходимое, отрабатывают взятые под них кредиты, выплачивают из собственных карманов налоги производства, взятки, акцизы, подати. И при этом стараются быть довольными жизнью; иной раз им это даже удается. Но труд этот ни в коей мере нельзя сравнивать с нашей работой — ситуация совсем иная. Они работают, чтобы прокормить себя и свои семьи, мы же… сами знаете, для чего. Ведь посмотрите, где мы и где они. Меж нами пропасть.

— Вы явно через край хватили, — заметил Алексей.

— Отнюдь. Вы говорите о трудолюбии, а как сегодня без него тем, кто находится под вами и не имеет, несмотря на все старания, даже надежды выкарабкаться. Получать — вот едва не предел их мечтаний — не тысячу с хвостиком, а пять тысяч… рублей. А ведь начинали и вы, и они примерно с одного и того же: с пустых прилавков, обесцененных денег да надежды на лучшее в новой стране. Только потом разошлись.

— Хорошо. Кроме трудолюбия, конечно, необходимы знания, решительность, уверенность, какая никакая хватка. Да, собственно, я могу явить именно такой пример.

— Вы можете, спорить не буду. Но скажите, Алексей, отчего же ваши подчиненные не могут похвастаться хотя бы десятой долей доходов, что получаете вы, их непосредственный начальник?

— Вы еще спрашиваете, — холодно произнес Алексей, поворачиваясь к Вагиту Тимуровичу. — У части моей команды, я говорю о той команде, что была со мной, когда я создавал свою челночную фирму, все еще впереди.

— Я говорю не совсем о тех людях, — терпеливо возразил Караев. — О тех, кто непосредственно ездил в ту же Турцию за шмотками и торговал ими в ваших магазинах.

Алексей недоуменно взглянул на Вагита Тимуровича.

— Подождите, но я их не нанимал, этим занимался Анатолий… — Он замолчал, но спустя какое-то время, показавшееся его собеседнику очень долгим, произнес: — Не могу сказать, что их жизнь пошла наперекосяк оттого, что я позвал этих людей к себе.

— Вашей карьеры они не сделали.

— Вы лучше бы спросили их, хотели ли они того или нет, — он раздражился. — Я готовил себя к предпринимательству. В отличие от большинства тех, кто не пожелал заниматься этим изначально, но все же перешел в экономический сектор.

— Не без причин, надо полагать.

— Их дело.

Вагит Тимурович проигнорировал его слова. Ему хотелось сказать молодому человеку очень многое в эти оставшиеся минуты, потом — он интуитивно понимал это — никаких минут у них быть не может. Жаль, слишком поздно он торопится выразить свои идеи и принципы бывшему компаньону.

— Вы довольно удачно вписались в реалии нашей жизни, — произнес Вагит Тимурович, отбросив в который раз бумерангом возвращающиеся мысли.

— Я готовил себя к ним, — повторил Алексей. Разговор казался ему бессмыслицей, мысль о незваных гостях отвлекала. — К тому же удачно подвернулась ситуация с началом реформ. На этом оказалось возможным неплохо заработать. Вам больше, чем мне.

— Те, кого вы взяли себе на работу, не имели экономического образования. Даже если бы имели, едва ли оно помогло бы им. Наука учила нас другому, если помните. Единственным учителем была жизнь и более опытные коллеги по работе. — Алексей кивнул. — Власть просто не хотела успевать, создавать законы, регламентирующие новые подходы. Потому как людям, пришедшим к власти, необходимо было самим успеть сделать то, что делали мы, предприниматели. Это сейчас все сложилось по-иному.

— Период первоначального накопления завершился.

— Да, завершился в нашу с вами пользу. Но закон Ломоносова остается верен и для нашей ситуации: если где-то что-то прибыло, значит, у кого-то столько же и убыло. Убыло у этих самых людей, которые пошли работать к вам.

— И что же у них убыло в первую очередь? — Алексей не понимал, почему этот диалог ему неприятен, вроде бы обычный диспут, если отбросить сам факт их пребывания в леднике.

— Уверенность, решительность, хватка… все, о чем вы говорили только что. Весь накопленный опыт оказался ни к чему, он лишь подсказал путь. К тому, кто сможет их вывести. К вам и ко мне. Ведь дальше-то, они не сомневались, все будет лучше, они вернутся к прежнему и преуспеют в нем — ведь время настало такое.

— Слишком уж наивно.

— Пожалуйста, не перебивайте, — заволновавшись, что не успеет договорить, Вагит Тимурович продолжил скороговоркой. — Те люди, которые смогли быстро начать жизнь заново, они преуспели; молодым обыкновенно легко дается поворот на сто восемьдесят градусов. Остальным, кто успел обзавестись иной профессией, было во много крат сложнее совершить что-то подобное: переквалификация никогда не дает тех же результатов, что и обучение с младых ногтей; это лишь шанс удержаться на плаву.

— Я не совсем понимаю, к чему вы…

— Большая часть населения нашей страны держится на плаву, — продолжил Вагит Тимурович, торопясь договорить. — Они бы могли преуспеть в чем-то, но никак не в том, на что вынудила их новая жизнь. У вас шанс преуспеть был изначально потому, что вы вступили на этот путь, что лежит перед нами, тогда, когда еще никто и подумать о том пути не мог. Вполне возможно, что изначально вас направило нечто, что я и называю интуицией. Воспользовавшись им, неосознанно конечно, вы и вышли в «новые русские люди», — произнес он с усмешкою. — Равно как и я сумел достичь тех высот, на которые забросило меня мое шестое чувство.

— И слетели с них, — Алексей решил быть жестким. Он уже ощущал, что не только Бог любит троицу, но и извечный Его противник; чувствовал кожей присутствие того, неведомого, что всегда приходит в конце пути. Сегодня оно, неведомое, пришло за Караевым. И, поняв это, он перестал играть роль второго лица — решил перейти в разряд человека стороннего. — Видимо, вас интуиция подвела, когда общество устаканилось и новые законы вступили в силу. Теперь надо рассчитывать на умение и на накопленный багаж знаний. А прочим необходимо подстраиваться и идти за лидером. Предпринимательство — это не профессия даже, это особое состояние человека, это… — Алексей на мгновение замялся, не зная, как лучше сформулировать свои мысли.

— Основа предпринимательства, — продолжил он, так и не нашедши нужного сравнения, — это умение всегда и везде быть в форме. Умение выдержать удар, сколь сильным и неожиданным бы он ни был. И при этом быть гибким и быстрым, чтобы успевать реагировать на все, помня при этом, что за тобой идут другие, те, кто признает твое бесспорное лидерство, те, кто доверяет тебе не только мысли, но и, что важнее, скопленные потом и кровью капиталы. Надо быть всегда в авангарде событий, опережать их и, главное, не спотыкаться и не сворачивать на обочину, дабы передохнуть. Иначе движущиеся следом толпы просто затопчут своего лидера. А в этом случае никакая железная воля, никакая решимость и удачливость не помогут выбраться из завала.

Вагит Тимурович понял намек. Он лишь усмехнулся уголками губ.

— Быть в форме — самое важное, — продолжил без передыха Алексей. Он чувствовал какую-то настоятельную необходимость высказаться перед Караевым, прежде чем они расстанутся. — Но наши люди этого не умеют. Чуть что — немедля раскисают, обижаются на всё и вся, хватаются за бутылку и — до встречи под столом. Иначе они не могут, не так воспитаны. Богатство им, дескать, без надобности, а тот, кто все же заимел его, — душепродавец и прислужник Сатаны. И неважно, каким путем оно получено, ведь всякому русскому человеку от дедов известно, что по-хорошему богатым не станешь.

Вы знаете людей, Вагит Тимурович. Им хочется одного: жить так, чтобы никто их не трогал. У меня на предприятии через год не осталось ни одного русского, у вас, наверное, тоже. Работают только гастарбайтеры, те, кто не гнушается трудом — ах, торговля, это же неприлично, лучше я дома посижу, поголодаю, авось боженька смилостивится и гуманитарную помощь пошлет моему мертвому заводику, уж тогда-то я покажу всем, как надо работать.

Он замолчал, переводя дыхание и ожидая ответа Вагита Тимуровича. Но не дождался его и добавил:

— Если человек захотел, он смог пробиться.

И взглянул на Вагита Тимуровича. Тот лишь продолжал улыбаться уголками губ.

— Вы читали Драйзера? — неожиданно спросил он. — «Трилогию желания»?

— Нет.

— Жаль. Удивительная вещь, не пожалеете, право же.

— Вы полагаете, я смогу выбрать на это время? — Алексей хотел добавить еще что-то, но неожиданно замолчал. Сверху до них донеслась какая-то возня, впрочем, мгновенно прекратившаяся. — Не так-то просто, занимаясь управлением, надолго оторваться от насущных дел, если вообще возможно. Я предпочитаю встречать день во всеоружии, а не загораживаться от него толстым фолиантом.

— Думаю, что на хорошую книгу время найти можно.

— Вы и находили время. И на интересные книги, и на хорошую компанию, и на премьерные показы, на вернисажи… Теперь посмотрите, что осталось от вашей корпорации.

Вагит Тимурович не выдержал.

— А вы что же, всю работу делаете сами?

Алексей раздраженно отодвинулся от Караева.

— А вы полагаете, что в наше время можно расслабиться? Да зачем далеко ходить, ваш собственный пример говорит об обратном.

— Но, Алексей, ведь невозможно всегда быть в форме! — Вагит Тимурович уже не скрывал своих чувств.

— Отчего же. По мне, вполне возможно. Я же не даю себе поблажек, почему вы считаете, что вам даны иные условия игры.

— Я не говорю этого, но зацикливаться на работе…

— Не зацикливаться, но всегда обо всем помнить. Всегда все проверять. Только так…

— Выходит, вы никому не доверяете?

— Доверяю своей жене. Поскольку она никак не связана с моими делами. Остальные пускай будут на проверке. И пускай знают об этом, это стимулирует чувство долга и способствует лучшей работоспособности.

Вагит Тимурович неожиданно вспомнил о Павле. Что-то подобное он говорил уже ему лет пять назад. Когда принял на работу и вводил в курс дела. И тотчас напоминал об исключениях из правил, ибо не бывает правил без исключений.

— И долго вы планируете так протянуть? — довольно откровенно спросил он. И снова вспомнил Павла, вспомнил как-то непривычно для последнего времени: тепло и с сожалением.

— До сорока точно. А там видно будет, — Алексей не шутил, говорил вполне серьезно. — К тому времени я получу полную самостоятельность в делах, скоплю достаточный капитал и смогу уйти на покой.

— Вы сможете оставить ваше дело? — спросил Караев не без сарказма.

— Не оставить, — поправил Алексей. — Но не быть лидером. Войти в общую массу. Толкаться спокойно и заниматься благотворительностью. То бишь позволять кому-то обойти тебя и занять твое место.

— Интересно вы понимаете это слово, — произнес Вагит Тимурович. — И так же интересно понимаете фразу «отойти от дел».

— Просто вы не можете принять изменения в правилах игры. Вот и говорите то об интуиции, то о расширении кругозора. Сейчас приходится крутиться, чтобы хотя бы оставаться на прежнем месте.

— Как Алиса в стране чудес.

— Вы говорите, точно вы к этому не стремились, — Алексей намеренно употребил прошедшее время.

— Вы говорите точь-в-точь, как мой племянник Павел.

— Да, он-то, я не сомневаюсь, пробьется, он более человек нашего круга… вы понимаете, что я хотел сказать…

Караев вздохнул.

— Боюсь, Павел будет согласен с вами. Особенно в свете происходящих событий.

Вагит Тимурович имел в виду свое небезупречное состояние дел, Алексей же понял его по-своему и невольно вздрогнул.

— В человеке все должно быть прекрасно, — устало сказал Вагит Тимурович. — Вы это знаете. Но никогда, как мне кажется, не проверяли эту аксиому на себе. Я бы не хотел, чтобы и Павел был в стороне…

Он вспомнил о давних встречах Павла с Османовым — человеком, по сути, интересным и неординарным во всех отношениях, если не принимать во внимание того, чем он занимался. Вспомнил и подумал, что с ним его племяннику, должно быть, было много приятнее, несмотря на тягостную атмосферу, в которой проходили встречи, и встречаться и общаться.

Если он выберется отсюда… то есть когда он выберется…

Наверху что-то стукнуло, послышались шаги. Они, стихнув на какой-то миг, вновь обрели ясность и четкость. И начали приближаться к леднику. Спускаться по лестнице. Ближе.

Еще ближе.

Рядом.

Иван поднялся на ноги, оба не заметили этого его движения, обернулись, только когда он сделал первый шаг к трем ступенькам, ведущим к запертой двери. Алексей хотел что-то сказать, но замер на полуслове, поняв намерения своего телохранителя. И поднялся следом. Караев остался сидеть.

Иван сделал знак обоим молчать и не двигаться. Шаги на лестнице замерли, скрипнул засов.

Телохранитель стоял у двери, подле ступенек, прижавшись к ледяной стене. Холода он уже не чувствовал, не чувствовал ничего, полностью погрузившись в ожидание открытия двери. И дверь открылась.

Резко и до конца, ударившись в стену коридорчика. На пороге стоял один из «близнецов», сейчас уже, когда он был один, невозможно сказать, кто именно из четверых. Дуло его пистолета указывало на Караева.

В то же мгновение, как открылась дверь, он заметил отсутствие в поле зрения еще одного человека и поспешно отступил. Недостаточно поспешно.

Носок туфли телохранителя ударил его по локтю. Послышался вскрик и негромкий хлопок, «близнец» все же успел нажать на крючок, в потолке ледника образовалась воронка, посыпались мелкие хлопья потревоженной штукатурки. Срикошетив, пуля свистнула где-то слева от Алексея, вгрызлась в пол. Пистолет выпал из руки «близнеца», перелетел через плечо. В тот же миг Иван бросил свое тело в коридорчик, враз перемахнув три ступеньки и направляя кулак в лицо охранника. В последний момент тот успел увернуться, удар пришелся ближе к виску. Голова качнулась в сторону, левая рука автоматически выставила блок.

Иван ударил еще раз. Затем, со всего маху, еще.

«Близнец» медленно осел на пол.

Серафима поднялась и села на массажном столе. Откинула со лба выбившуюся из прически прядь волос. Посмотрела на Алису. Улыбнулась. Та автоматически улыбнулась в ответ, впрочем, искренне и с охотою, как человек, пришедший по первому зову на помощь и довольный тем, что его труд пошел во благо.

— Спасибо, — произнесла Серафима облегченно, — просто не представляю, что бы я без тебя делала.

— Вы сегодня были в ужасной форме, Сима, — поторопилась та с объяснениями. — Вас, должно быть, что-то гнетет, вы себя совсем запустили. Вам следовало бы приехать с самого утра, право же, это было бы намного лучше. Я смогла бы больше сделать и…

— То, что ты сделала, уже замечательно. Я чувствую себя совершенно другим человеком.

Алиса на мгновение смутилась, Серафима не без удовольствия заметила, как у массажистки порозовели щеки. Надо отдать должное, комплимент ее клиентки был ничуть не преувеличен. После получаса, проведенного на массажном столе, под воздействием крепких, уверенных рук Алисы, она в самом деле преобразилась. Усталость ушла, оставила ее, сейчас Серафима и думать забыла о ней. Конечно, она вернется, спустя какое-то время обязательно вернется, но уже ближе к вечеру, когда все дела будут сделаны, а она свободна, а скорее всего, только завтра. Если будет непогожий день.

— Я мало что сделала, Сима, — ответила массажистка. — Вы все равно неспокойны. То ли чего-то боитесь, то ли…

Алиса не закончила, но Серафима и так ее поняла. И ответила осторожно:

— Да, наверное.

— У вас какие-то проблемы; дома, с мужем, с делами?

Она кивнула. Разгоряченное массажем тело начало потихоньку мерзнуть в холодной комнате. Серафима ступила босыми ногами на пол.

— Нельзя вам так себя запускать, — повторила Алиса уверенно и настойчиво. — Было бы лучше, если б вы и завтра меня посетили.

— Спасибо, — ответила Серафима. Искренность собеседницы не вызывала сомнений, Алиса с охотою делала бы свое дело, даже не побуждаемая к тому денежными посылами. Вглядываясь в лицо массажистки, Серафима находила подтверждения произносимым словам во всем, прежде всего в глазах. Ее глаза не умели лгать, и сейчас они открывали Симе тайны своей хозяйки, те тайны, о которых не принято распространяться вслух.

И оттого тайны эти всегда остаются невысказанными. Лишь глаза, невольные жесты, очень редкие намеки: в повороте головы, в прикосновении, в вырвавшемся сравнении или полунамеке — порой выдают состояние находящегося рядом человека, состояние, близкое к тяжелой, почти неизлечимой болезни.

Серафима вгляделась в ее глаза. И невольно поежилась. Не то от холода комнаты, не то от увиденного в самой глубине их.

И потому, быть может, сама не отдавая отчета в своих действиях, подошла стремительно и резко к Алисе и, обняв ее не то страстно, не то испуганно, все еще чувствуя на себе этот почти невыносимый для нее, непосредственного соучастника этой незаметной драмы, взгляд, прижала к себе, поцеловала в губы.

Мгновение Алиса оставалась безучастной, точно не веря в происходящее. А спустя это мгновение ответила. Задыхаясь от потаенной боли, выплеснувшейся враз наружу, от муки, что терзала ее долгие месяцы знакомства, от страха высказаться, от боязни быть услышанной, от желания поверить в сказку, которую она сочиняла столько дней и недель подряд, безо всякой веры в осуществление.

Алиса обняла ее, вцепилась в полотенце, коим Серафима укрылась от холода, прижалась всем телом, испуганно вздрагивая в ответ на поцелуй, точно боясь, что он неожиданно прервется и растает в холоде комнаты, как легкое дыхание. Принялась покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи, не в силах отпустить Серафиму на миг. Зашептала ласковые слова ей на ушко. Заплакала. И снова, в ответ уже, поцеловала в губы, с надеждою, но и с робким неверием — ответит ли снова?

Минута протянулась в полной тишине. Раз только Алиса всхлипнула робко и снова смолкла, боясь шевельнуться, произнести слово, одно из тех, что жаждали сорваться с ее уст.

Серафима отстранилась. Опустила руки. И повернулась к своей одежде.

— Не уходи, — робко попросила ее Алиса. Она так и осталась стоять посреди холодной комнаты, у массажного стола, смотря вслед Серафиме. Веря и не веря в происшедшее.

Она принужденно покачала головой, так ничего и не ответив. Слов не было, Серафима чувствовала, что любое слово, сказанное ею, будет против нее, обернется, возвращенное Алисой, и ударит — неожиданно и больно. И потому молчала, одеваясь и смотря по сторонам, молчала, всякий раз поднимая глаза на недвижную Алису и встречая ее безмолвно вопрошающий взгляд. Лишь кивнула перед тем, как покинуть квартиру, в знак — долгого ли, короткого ли, кто знает — прощания.

Обещанный час прошел, но телефон по-прежнему молчал. Павел находился в своем кабинете, уже с четверть часа он сидел в кресле, просто разглядывая лежащий перед ним аппарат мобильной связи. Он отложил все текущие дела, отослал секретаршу за исполнением мелочных задач, которые могли бы и подождать в любой день, но только не сегодня, поговорил с Антоном по телефону, не уведомляя его о задержке назначенной с ним встречи.

Что-то случилось, раз молчание продолжается. Что-то… но что? Что вообще могло случиться в такой ситуации?

Водитель Караева, секретарша Алексея и Мельников убыли, об этом ему было сообщено ранее, час назад; в доме остались лишь сам Алексей, Караев и чей-то телохранитель, не то Вагита Тимуровича, не то Серафиминого мужа, скорее всего, его шефа. И что же, один человек смог обезопасить двух нуворишей от четырех профессиональных наемников? Хорошо вооруженных и прекрасно знающих свое дело, да еще и имеющих фору в неожиданности. Кроме того, голос утверждал, что все трое находятся у них в руках, иначе он не стал бы звонить.

Так в чем же дело?

Павел снова потянулся к ящику стола, за сигаретами. В последний момент, уже взявшись за ручку, неожиданно резко отдернул руку. Просто вспомнил о пистолете-зажигалке и некоторое время сидел неподвижно, всматриваясь в ручку ящика. И вновь перевел взгляд на мобильный телефон.

Курить расхотелось. Для того чтобы почувствовать отвращение к сигаретам, оказалось достаточным вспомнить о «Вальтере», точно таком же, лежащем в нише за персидским ковром. Или о том, что, быть может, происходит в нескольких десятках километрах от его конторы, в маленьком городке Икше, на самой окраине его, подле шлюзов канала Москва-Волга, по которым почти каждый час проходит по своим делам в ту или другую сторону теплоход.

Из окон усадьбы, если они открыты, слышны далекие гудки невидимого теплохода, подошедшего к перекату, там, за леском. Поздней осенью, когда листва спадает с деревьев, становятся, едва заметно, видны далекие трубы, то поднимающиеся из-за массы голых ветвей, то скрывающиеся за ними. Новый гудок, приглушенный расстоянием, и трубы начинают двигаться в сторону Москвы. Или удаляться от нее.

Сигнал селектора заставил его вздрогнуть всем телом и схватиться за сотовый телефон. Павел даже не сразу понял, что звонят по внутреннему аппарату, первое мгновение ему казалось, что неожиданно прервалась связь — пропал сигнал или сели батарейки.

Нет, все в порядке. Просто нелюбопытная секретарша вернулась с задания и спешит доложить ему об этом.

Он просил называть его по имени-отчеству, хотя она старше Павла на десять лет и куда опытнее. Возможно, из-за своего подневольного — даже по отношению к ней — положения. Она сама перешла на должность секретарши, Караев уговорил, именно уговорил ее, просил почти наверняка присмотреть за ним или подучить чему. Она в «Анатолии» с самого основания, а с Караевым работала и до этого почти столько же. В курсе, с чего начиналось, и, кажется, прекрасно понимает, чем кончится.

Она действительно внешне совершенно нелюбопытна. На первый взгляд. Другой вопрос: просто не интересуется тем, что происходит за закрытыми дверями, или знает, но не считает нужным вмешиваться?

На этот вопрос ответа не было. Его секретарша, была женщиной замкнутой не без причин; но об этих причинах он узнал позже. И не от нее. От самой секретарши Павел практически ничего личного не выведал, всякий раз, когда он пытался тем или иным образом разузнать, что за человек дан ему Караевым, наталкивался на стену.

Еще и потому, что она была у Павла первой женщиной — с той поры, когда он впервые устроился на должность в «Анатолии».

Поэтому перед ней Павел был в проигрыше по определению. Она знала его, наверняка Караев обсуждал с ней своего племянника, перед тем как устроить ее на теперешнюю должность, кроме того, он сам не стеснялся повествовать перед ней о чем-то личном после того, как познал ее. Ему казалось это естественным. Возможно, ей тоже, раз она слушала эти монологи и кивала и задавала вопросы в нужных местах. И получала постепенно его, с каждым разом, все больше и полнее.

Возможно, размышлял он, это составляло часть ее обязанностей, ту, что была задекларирована меж ней и Караевым.

Этот переход — с делового на интимный — был стремителен, Павел и предполагать не мог, что нечто подобное может случиться вот так: просто и с прямолинейной откровенностью, шокировавшей и враз обезволившей.

Она заметила, как он разглядывает ее фигуру, с каким интересом и вниманием приглядывается к ней, Павел тогда приглядывался ко всем представительницам прекрасного пола, возраст такой, обращать же внимание на недостатки ему еще было неинтересно, это придет позже. Заметила и, подойдя поближе, спросила спокойно: «Хочешь?» Не поняв, он кивнул. Ни минуты не теряя, молча, она принялась раздеваться.

Странным было даже ее раздевание. Она сняла пиджак, выпустила рубашку из юбки, освободила неприметную свою грудь от поддерживающего бюстгальтера — Павлу много позже пришло сравнение с ушами спаниеля, в тот момент он лишь безвольно наблюдал за ее действиями, чувствуя, как беспокойно колотится в груди сердце и медленно восстает пробуждаемая плоть. И в последнюю очередь, резко задрав юбку, отчего он вздрогнул, сняла трусики, повесив их на спинку соседнего кресла.

Она вынуждена была сама положить его руки на свои бедра, Павел не смел. И затем уже села ему на колени, прижала голову к груди. Он почувствовал запах пота, смешанный с каким-то дешевым парфюмом, день был жарким, и этот запах разом завладел им. Он жадно вдыхал его, тычась лицом в подрагивающие груди, неловко пытаясь поцеловать их, ощущал языком выступающие на ее коже капли пота, слышал свистящее дыхание и чувствовал его на лице, — в те мгновения, когда поднимал голову, пытаясь встретиться с ней глазами, каждый раз неудачно.

Спустя минуту все кончилось. Резко и неожиданно. Она поднялась, встала пред ним, Павел едва разжал руки, чтоб выпустить ее, а затем неожиданно ткнулся лицом в юбку, снова сминая в поперечные складки, коснулся губами лона и замер так.

Она спросила: «Еще?», он несколько раз кивнул, его ответ она почувствовала телом. Она едва сдержалась, чтоб не вскрикнуть, и, сдержавшись, снова приникла к нему…

Это уже позже выяснилось, когда он стал вновь способен на логическое мышление и свободные выводы, что у нее родители на пенсии и двое детей от первого брака. И что Караев сам выплачивал ей что-то вроде дополнительного заработка, в три раза превышающий тот, что она получала в кассе, в соответствии с заранее оговоренными соглашениями. Что конкретно, какие пункты входили в соглашение, он не стал выяснять, не решился, оставив себе лишь догадки да несмелые предположения.

Его восторженное удивление сменилось разочарованием, а затем уступило место холодному расчету: раз платят, так не зазря. А потом он познакомился с Симой, и договор Караева просто вышел на долгое время из головы.

В дальнейшем они просто работали вместе, по-прежнему называя друг друга на «вы», при этом она звала его по имени-отчеству, он же ограничивался упоминанием лишь ее имени; общались, как два человека, получающих за свое общение заработную плату и не желающих ничего в этом менять.

Нелюбопытная секретарша сопровождала его и в поездках в Спасопрокопьевск, куда посылал его Караев «по делам фирмы». Первоначально в качестве ведущего на переговоры с Османовым, а затем, когда Павел достаточно освоился и перестал играть малопочетную роль «племянника своего дяди» и незаменимого, как и прежде, помощника. Караев по известным причинам, никому, кроме племянника, доверить присутствие на них не мог и, возможно, тревожась, сам звонил ему по два-три раза в день, особенно под вечер, узнавая, что и как. Павлу всякий раз хотелось спросить у своего дяди, помнит ли он, что в этом городке по-прежнему живут его родители, в нескольких минутах езды от представительства банка «Анатолия», в доме, выходящем окнами в тихий сквер. Но всякий раз разговор заходил о чем-то другом, более важном, вопрос этот так ни разу не сорвался с его уст. Может, и к лучшему.

Спрашивал только Османов, первым же делом; едва успев пожать руку Павлу, он немедленно осведомлялся о здоровье его отца и матери, все ли благополучно и не нужно ли что. Павел так и не узнал, насколько искренни были эти вопросы, чего больше в них было, почтительного любопытства или некоего расчета, пользуясь плодами которого, можно иметь более серьезную базу для своих притязаний.

Сейчас его уже нет на этом свете, вспоминать об этом, в сущности, незачем, разве как память о потере хорошего и внимательного собеседника, по-восточному учтивого и не лезущего за словом в карман.

И все же, как долго не звонит телефон.

Точно и в самом деле произошло невозможное. И ему теперь следует ждать возвращения своего шефа и дяди. Который немедленно сложит несложные фрагменты мозаики, уже, возможно, сложил…

Или те люди, что обещали начать процесс, завершили его, но не звонят лишь оттого, чтобы показать свою очевидную власть над ним.

Странно, подумалось ему, отчего же Караев смог так легко завладеть доверием и, как следствие, финансовыми потоками тех людей: Османова со товарищи. Ведь они же совсем разные, по характеру, по воспитанию, по происхождению — из разных тейпов, никогда не были знакомы, их дороги не пересекались даже. И, тем не менее, Караеву они доверились. Вложили свои сбережения в его проекты.

И исчезли.

Зазвонил телефон, оторвав его от нежданных мыслей.

Павел схватил трубку, в волнении он едва не выронил ее на пол, включил связь, почти крикнул «да».

— Надеюсь, вы одни? Мы можем говорить? — тот же голос. Столь же спокойный и уверенный в себе.

— Да-да, вполне, — он пока не понимал причину задержки, по голосу звонившего определить ее было просто немыслимо. — Я слушаю вас.

— Я хочу, чтобы вы запомнили кое-что, ваши действия на ближайшее время. Слушайте внимательно…

Иван бросился к выпавшему пистолету; описав после удара широкую дугу над плечом «близнеца», оружие теперь лежало под самой лестницей. Вороненая сталь тускло поблескивала в слабом свете.

И в этот миг над его головой загрохотали шаги. Сверху спускались; двое, как определил тотчас он. Заслышав выстрел, стражи поспешили разобраться в случившемся. Шаги дробно загрохотали по шаткой лесенке над головой телохранителя, через мгновение можно было видеть коричневые ботинки из нубука с высокой шнуровкой на ногах первого спускавшегося «близнеца». К лежавшему за лестницей оружию Иван не успевал никак.

Алексей сделал нерешительный шаг к двери, не зная, что предпринять, какое решение выбрать как наиболее правильное: оставаться в леднике или поспешить в коридор. Попытаться что-то сделать в помощь Ивану, с такой неотвратимой легкостью преодолевшему первый барьер на пути к выходу, или не вмешиваться из боязни повредить ему же и себе. В то же мгновение Вагит Тимурович проворно схватил его за рукав, потянул назад, к стене, подальше от возможной линии стрельбы, Алексей вырвался, но тут же остановился.

Ивану осталось ждать всего мгновение. Спускавшийся первым «близнец» его не видел, смотрел под ноги, боясь споткнуться на шаткой лесенке в самый неподходящий момент. Поэтому момент начала удара он пропустил. Впрочем, руки у него были свободны, пистолет с глушителем находился за спиной за поясом, он успел выставить защитный блок и немедленно ответил.

Иван перехватил выброшенную вперед левую ногу, направленную с высоты предпоследней ступеньки ему в лицо, и резко крутанул по часовой стрелке. И тотчас же ударил сам носком ботинка в район почек, стремительно и жестоко.

Треск ломающихся под тяжестью падающего человека перил был пронзителен. Хрип был тотчас заглушен мягким звуком удара тела о стену. Алексей сделал еще один шаг к выходу, приблизившись к трем ступенькам порожка вплотную.

И тут же сверху точно выпал еще один «близнец». Он просто спрыгнул с четвертой или пятой ступеньки, Иван, проводив взглядом падающего охранника, уже поворачивался к нему, видел его стремительный спуск и поднимал руки, чтобы по возможности защититься от него.

Каблук лакированного ботинка ударил Ивана в ухо, голова безвольно дернулась, он отшатнулся к стене.

Тот «близнец», первым выведенный Иваном из сознания, пришел в себя. Не поднимаясь, коротким ударом он сбил Ивана с ног. А едва телохранитель упал, ударил пяткой в грудь и быстро поднялся. «Близнеца» пошатнуло, когда он совершил это действие, он вынужден был прислониться к стене и, получив от последнего из спустившихся свой пистолет, некоторое время еще опирался о нее. Пистолет он держал, тем не менее, уверенно, и уверенной была его команда, поданная голосом с чуть заметной хрипотцой от пережитого.

— Все живо к стене!

Вагит Тимурович и Алексей подчинились беспрекословно. Молодой человек чуть помедлил, прежде чем исполнить эту простую команду: все, произошедшее на его глазах, случилось слишком быстро, чтобы он сумел разобраться в смене обстоятельств и подчиниться им. Тем временем с пола поднялся сбитый ударом о перила второй «близнец»; он тоже достал оружие, однако ствол его был направлен на Ивана. Телохранитель, с трудом опираясь руками о стену, поспешил принять вертикальное положение.

— Лежать, — была дана ему команда. — Лицом вниз.

Вошедший последним «близнец» сковал ему руки и поправил сбившийся набок галстук, тем самым давая понять, что инцидент исчерпан окончательно и бесповоротно.

Алексей был столь захвачен этой сценой, что совершенно упустил из виду кивок головы, который последовал за церемонией поправления галстука. По этой команде ствол первого «близнеца» озарился яркой вспышкой, послышался негромкий хлопок, точно такой же, как и в прошлый раз.

Вагит Тимурович стукнулся о стену и медленно, беззвучно стал оседать, не в силах сдержать разом подогнувшиеся колени. Ствол полыхнул огнем еще раз. Караев завалился набок, тяжело упал навзничь. На стене остался красный след в виде широкой дуги, оканчивающейся у самого пола.

Алексей не двигался, широко раскрытыми глазами глядя в дуло повернувшегося к нему пистолета. Он не мог отвести взгляда от ярких вспышек, полыхнувших в полутемном леднике, от извергавшегося вслед за вылетавшей пулей пламени. Зрелище поглотило его разум настолько, что на Вагита Тимуровича он уже не мог обернуться, хотя и слышал шум упавшего тела, и понимал, что произошло мгновение назад. Пистолетный ствол загипнотизировал его, подчинил своей воле, исполнения которой он ждал в каждую последующую секунду. Ждал без всяких чувств и мыслей, просто смотрел на чернеющий ствол в ожидании, когда же он снова изрыгнет ярко-оранжевый цветок, темный по краям и белый у самого дула.

И когда цветок этот расцвел заново, не то мгновение, не то вечность спустя, он почувствовал какое-то странное, мгновенно охватившее все его существо облегчение, непостижимое, но умиротворяющее настолько, что последовавшей за этим ослепительной боли он почти не почувствовал. Просто закрыл глаза, потому как смотреть на ствол уже незачем было, вздохнул и поплыл в разверзшуюся пред ним черноту, одним плеском растекшуюся от горизонта до горизонта.

Машина припарковалась подле книжного магазина на Мясницкой. Серафима немного потопталась в нерешительности у входа, но все же зашла. И снова огляделась, не зная, куда направиться. Здесь она не была уже довольно давно, года два наверное, если не больше. Поднявшись на второй этаж, Серафима просто бродила вдоль стеллажей с книгами детективного жанра.

В этом месте свободного пространства было много больше, отчего-то покупатели предпочитали обходить отдел стороной.

От зарубежного детектива Серафима перешла к отечественному. И в этот момент была остановлена молодым продавцом, любезно поинтересовавшимся, не может ли он помочь ей в выборе книги.

Она задумчиво кивнула, заметив, что молодой человек воспринял это как знак внимания с ее стороны и, продолжая искоса и с некоторым удовольствием даже наблюдать за ней, спросил, какие именно детективы она предпочитает.

Серафима и сама не знала, что может заинтересовать ее среди пестрых обложек, а потому, несколько помедлив, произнесла:

— Что-нибудь поспокойнее, без излишней пальбы. И непременно со счастливым концом. Главный герой должен остаться невредим.

Последнюю фразу она подчеркнула особо. И тут же добавила, заметив движение продавца к полкам с ироническими детективными сериями:

— Если можно, никакого натужного юмора над трупами. Вообще без него. Если у вас найдется, — тут же добавила она.

— Конечно найдется, — заверил ее молодой человек, однако у самого стеллажа остановился в раздумьях. Наконец выбрал едва не наудачу несколько тонких книжечек и протянул ей, обложками вниз.

— Думаю, что-то из этого вам понравится. Посмотрите сами…

Слушать продавца она не стала, выбрала наугад одну из тонких книжечек в мягкой обложке, более всего из-за сказочной фамилии автора — Берендеев — и, поблагодарив молодого человека, покинула отдел.

Времени у нее пока было много. Стараясь не вспоминать о нем, она, уже усевшись на водительское сиденье «Ниссана», раскрыла купленную книжку и начала читать. На пятнадцатой странице безымянный главный герой, от лица которого велся рассказ, задушил совсем незнакомого человека, которому только что дал закурить. Дочитав до этого места, Серафима захлопнула книжку и бросила в бардачок.

На путешествие до дома Павла у нее ушло больше получаса. Быстрее было спуститься в метро, подумала она, подъезжая к знакомой высотке на севере города.

Машину Серафима оставила с противоположной стороны от подъезда, на всякий случай. Квартиру Павла она отперла собственным ключом, как и всегда; приходя к нему в гости, Серафима не звонила.

На пороге обычных, ничем не примечательных трехкомнатных апартаментов, расположенных в обычном кирпичном доме застройки конца семидесятых, она остановилась и некоторое время стояла неподвижно, к чему-то прислушиваясь. Хотя с первых же мгновений поняла, что хозяина нет.

Наконец, решительно пересекши прихожую, прошла в комнату. Отогнула ковер, висевший на стене. Пошарила рукой за ним, пытаясь на ощупь попасть в тайник. С третьей попытки ей это удалось, Серафима вытащила пистолет «Вальтер» и несколько документов, свернутых трубочкой и перевязанных резинкой.

Пистолет ненадолго отвлек ее, Серафима с минуту подержала его в руке, осматривая и так и эдак, вертя и направляя дуло в разные стороны, но затем положила в тайник на место, чуть слышно и с некоторым облегчением выдохнув. Туда же, за ковер, были отправлены предусмотрительно свернутые и перевязанные той же резинкой бумаги, те, что она принесла с собой. Их место в сумочке заняли вынутые из тайника; на одной из бумаг, Серафима все же успела, как ни противилась этому, прочесть фамилию мужа, ее собственную фамилию; на мгновение она остановилась, но тут же принялась упаковывать бумаги с удвоенной энергией. Документы не лезли, мялись, вылезали обратно, она упорно запихивала их до тех пор, пока последний лист не ушел в сумочку.

Затем подошла к домашнему компьютеру Павла и, включив его, стерла содержимое нескольких папок. Заправив принесенный с собой магнитный диск в дисковод, заменила их другими файлами. Пошарив в дискетнице, Серафима вынула один из магнитных дисков без подписи. Просмотрев его содержимое на экране компьютера, взяла диск с собой.

На все про все у нее ушло чуть более сорока минут, Серафима позволила себе посмотреть на часы, лишь когда выключила компьютер; время, высвечивающееся в процессе работы на экране монитора, она старалась не замечать.

— Теперь всё в форме, — произнесла чуть слышно она. Оговорилась, надо было сказать «в норме», но исправляться не стала. Снова взглянув на часы — теперь она могла себе это позволить, — Серафима прошла в коридор и принялась одеваться.

В этот момент в коридоре послышался шум. В дверь с наружной стороны был решительно вставлен ключ, замок щелкнул.

В квартиру вошел Павел.

И замер на пороге.

Павел улыбнулся и подошел к ней. Привлек к себе, обнял. Поцеловал.

— Я как чувствовал, что ты здесь, — и добавил: — Пойдем. Быстрее, мне еще на работу к шести заскочить надо.

Серафима не сопротивлялась. Дала себя раздеть, сама помогла Павлу избавиться от пиджака и галстука. Большего он, когда спешил, не снимал. Не любил раздеваться перед ней, предпочитал брать ее, обнаженную, в одежде, так ему больше нравилось. Укладывал на кровать, любовался с минуту и лишь затем опускался следом, в самый последний момент расстегивая пояс и брюки.

А сегодня он и в самом деле спешил. Даже не распустил ей, по обыкновению, волосы, не вынул из них заколки и шпильки, как делал почти всегда. Серафима должна была лишиться всего перед их любовной игрою, он же — разоблачиться лишь в той мере, чтобы ничего из одежды не мешало взять ее.

Собственно, это его слово: взять. Он так и говорил ей, если испытывал желание. Торопливо шептал в ухо, прижимаясь всем телом, и как-то неумело, точно школьник, пытался избавить ее от одежды. Часто, не в силах сдержаться, просто дергал, срывая пуговицы и раздирая по шву ткань. А после, обмякнув, шептал пустые извинения, затем тратился в бутиках. И снова шептал.

Однажды, после одной из таких игр, он так взял ее в кабинке для переодевания; продавщице случилось выйти на минутку по звонку, а он воспользовался этим и тем, что принес ей новую блузку. На все про все у него ушло тогда две минуты с половиной, Серафима следила по своим наручным часам. Прислонил ее к зеркалу и молча торопливо излился, прижавшись лицом к собственному изображению, изможденному страданием и жаждою скорого избавления. Ей показалось это в чем-то символичным.

Сейчас… она ждала иного, нежели его жадные притязания, ждала ответа на этот вопрос. Вслушивалась в торопливое сопение Павла и пыталась понять, исходя только из доступной ей вазомоторики лица да отдельных, брошенных невзначай, на ветер, слов своего любовника о том, с какими же вестями он прибыл к себе на квартиру. Дурными или же…

Да и что считать дурными вестями, для себя она еще не решила. Как ни старалась. Ей только предстояло это решить, тем более после всех действий, проведенных в квартире до внезапного появления хозяина. Приход Павла Серафиму, как ни пыталась она взять себя в руки и убедить в необоснованности возможных треволнений по любому поводу, конечно, выбил из колеи. Насторожило ее и то, что Павел воспринял Симино присутствие как должное. Значит, ему просто необходимо ей что-то сказать, что-то важное, касающееся их обоих. И, наверное, не только о сегодняшнем визите Алексея в Икшу. Поведать, быть может, о том, что повисло в последнее время между ними невидимой преградой, то, что начало проявляться очень давно, с той поры, как она позвала Павла к себе — месяц назад, даже больше — и заговорила о своем муже, впервые упомянув его полным именем.

Пока ей оставалось только ждать. И подыгрывать Павлу в его старании снять напряжение, успокоиться и протянуть нить меж ними перед нелегким разговором. Вздыхать, постанывая, целовать его шею, обвивать ноги своими ногами и вцепляться пальцами в плечи. У него сильные плечи, Павел вообще любит заниматься собой, он привлекательный молодой человек… Возможно, это оказалось той каплей, что переполнила чашу ее сдержанности по отношению к немного застенчивому, но так старающемуся понравиться ей юноше. Пять с лишком лет назад.

Тогда все случилось очень похоже на все их последующие слияния, они вообще редко отличались разнообразием. Тогда же он впервые произнес свою фразу о желании взять ее. Это ей даже понравилось, показалось новым и волнующим. К тому же она надеялась на взаимность. Взаимность страсти. Что же до прочего… она уже пыталась ответить на это своему отражению в зеркале, незачем тревожить себя еще раз. Надо просто дождаться, когда Павел закончит и, успокоившись, начнет рассказывать. Осталось недолго, она это чувствовала.

Павел излился в нее, она вскрикнула протяжно и громко, в тон его полустону-полувздоху. Теперь она могла разжать объятия и просто чувствовать на себе его тело, пожалуй, единственное, что хоть в чем-то доставляло ей удовольствие.

Он молчал, приходя в себя.

— Теперь, я полагаю, так уж можно не беспокоиться. — Он подождал несколько мгновений, чтобы слова его выглядели как можно значительнее, и добавил: — Все кончилось.

Она не отвечала. Павел повторил:

— Все кончилось, Сима. Ты слышишь меня? Всё. Отбой.

Павел приподнялся на кровати, сел, а затем резко нагнулся над ней и, схватив за плечи, встряхнул. Серафима безвольно содрогнулась, голова мотнулась из стороны в сторону.

— Да понимаешь ли ты, наконец?!

Она с трудом подняла на него глаза.

— Я понимаю. Что ты так разошелся?

— Ничего ты не понимаешь. Все кончилось, — снова повторил он. — Никого нет, никто нам не хозяин. Ни тебе, ни мне. Мы теперь сами по себе. Одни. В полном одиночестве, — он махнул рукой, обводя ей комнату из угла в угол. — В полнейшем. Что хочу, то и ворочу.

Он внезапно сменил тон:

— Поздравляю вас, сударыня. — Павел приблизил свое лицо к ее лицу и продолжил уже тихо: — Теперь вы — безутешная вдова, а я убитый горем племянник, — и громче, точно обращаясь к большой аудитории: — Всех порешили проклятые вороги, никого не оставили, не пощадили. Знать, измена была в стане, знать, среди своих притаился доносчик вражий, наемник подлый, нечестивый и темный душою. Не уберегла дружина лучших людей государевых, оставила без надзора, видно, не бдела денно и нощно, видно, спустя рукава исполняла уставы свои. И потому — горе ей, горе. Горе неразумным и ленивым людишкам, средь своих силой да ловкостию выхваляющихся, а пред супостатом пресмыкающихся…

Звонкая пощечина прервала его монолог.

— Прекрати немедленно, — почти беззвучно произнесла Серафима. Глаза ее были полны слез.

Павел остыл мгновенно. Лицо его окаменело, всякое выражение немедленно исчезло с него, стерлось одним движением, точно с глиняной маски.

— Сима, — он наклонился к ней, — Сима… ну что ты… Что с тобой?

Слеза прочертила дорожку к виску. Он осторожно стер ее указательным пальцем.

За окном в наступившей тишине пискнула сигнализация чьей-то машины. Пискнула и тут же замолчала, точно испугавшись своей смелости.

— Ты боишься? — так же тихо спросил он.

Она не ответила. Спросила сама:

— Так ты и Караева… тоже?

Павел поправил ее:

— Не я, они…

— Да, — Серафима кивнула, — они. В самом деле. Кого-то еще?

— Телохранителя… — Он не решился назвать имя, уточнил только: — Твоего мужа. И всё. Всё. Уверяю.

Павел прижался к ней, обнял, уткнув лицо в ее плечо, точно хотел, чтобы она успокоилась сама и успокоила его, просто сказала бы, что все в порядке, все сделано правильно, что так и должно быть. Но Серафима молчала. Уже не плакала, просто молчала, не в силах говорить; понимая, что сказать надо, несколько слов, которые никак не идут с языка. Всего несколько слов. Так важных и нужных для него. И для нее тоже.

И никак не могла начать этот короткий монолог. Ждала удобного мгновения, но оно все никак не наступало; пустые, непригодные мгновения проходили, а его все не было.

А ведь еще ей предстояло прощание с Павлом. Она сделала для этого все, завершила приготовления всего несколько минут назад. Понимала: будет тяжело — и предварительно сожгла мосты. И теперь не знала, правильно ли поступила тогда… правильно ли она поступала все это время. На то ли решилась сегодня утром, верно ли поступила вчера?

Вопросы, одни вопросы. И никакой надежды на ответ. Вопросы слишком самодостаточны, чтобы вместить в себя хоть малейший ключ к их разгадке.

И еще… обстоятельство, играющее против нее всегда, с самого начала их знакомства. С той поры, как впервые она почувствовала невыразимую, невыносимую, но и неизбывную привязанность к Павлу. Сковавшую и не дающую надежды на исход, на то, что ей столь необходимо в эти минуты. Они слишком похожи, слишком. Им и сейчас необходимо одно и тоже — утешение, которого они ждут друг от друга с тайной надеждою, что другой в эти минуты окажется сильнее, увереннее в себе и сможет сказать простые слова, успокоившие бы разом. Несколько простых слов. Всего несколько, наверняка и она, и он уже по нескольку раз произнесли их про себя и теперь ожидают, что партнер сможет сказать то же вслух.

— Всё? — переспросила она, как бы отдавая эстафетную палочку Павлу, в нетерпении ожидая — примет ли? решится?

— Да, всё, — подтвердил он, не поднимая головы и не отваживаясь принять дар. Лицо его исказилось. В этот момент она едва сдержала себя, чтобы не почувствовать того же, что чувствует он. Невыносимо быть так привязанными друг к другу. Почему это не чувствуется в телефонном разговоре, когда мысли свободны, а руки развязаны, готовы на любые действия, а лишь после встречи лицом к лицу? Только сейчас.

Она с трудом подняла руку и коснулась его затылка. Им необходимо разойтись, ей надо уйти. Немедля. Встать и уйти.

Павел поднял голову, посмотрел Серафиме в глаза. Поцеловал сосок ее груди, но это его действие так и осталось без внимания. Знает ли он, что она ничего не чувствует — или не замечает этого. Или же ему все равно?

Нет, бесполезно. Ведь и она принимает его в себя для чего-то другого, чтобы почувствовать тяжесть его тела, ощутить его желание, вдохнуть чужую страсть и, соприкоснувшись, отойти, убежденной в том, что она не одна. Что есть кто-то, кто нуждается в ней, испытывает потребность, в которой никогда так и не осмелится признаться.

Он никогда не сделает первый шаг, ведущий к разрыву, ему не нужны эти шаги. А значит, все придется делать ей самой.

Павел снова вдохнул запах ее остывающего тела. И произнес:

— Ты как, ничего?

Надо обязательно ответить так, как он просит.

— Да, — Серафима кивнула, едва подняв голову. — В норме. Все хорошо. Все как должно быть.

Он прошептал, едва разлепляя губы:

— Спасибо, — так тихо, словно обращался к самому себе. Она услышала; ей обращение это не показалось странным. И, противясь самой себе, привлекла его на мгновение. Обняла и тотчас же отпустила.

Павел не пошевелился, точно ждал какого-то продолжения. Возможно, слова Серафимы и были тем продолжением, которого он ожидал.

— Не знаю, что я чувствую, — сказала она, не поднимая головы. И добавила: — Наверное, мне лучше уйти… побыть одной.

И тут же, точно боясь, что он не ответит, что, несмотря на все, согласится ее отпустить так просто — после всего, что было меж ними, сегодня и всегда, — произнесла:

— Завтра я тебе позвоню. Хорошо?

Павел никак не прореагировал на ее слова. Должен был, но не ответил, не просил продлить визит. Лишь когда истекли полминуты, сказал, обращаясь к кому-то, кого не было в комнате:

— Я должен был… ничего не попишешь, должен.

— Ты о ком? — Она не удивилась, что спросила именно так. Казалось, иначе и спросить нельзя было. Точно ответ был известен ей, и она хотела лишь услышать его из уст Павла.

— О Караеве. Ты же хотела спросить меня о нем, да?

И снова она не удивилась.

— Это так долго объяснять, — произнес он наконец. — Так долго. Не знаю, станешь ли ты меня слушать.

— Я всегда тебя слушаю.

— Услышишь ли…

Прежде он так не говорил. На мгновение Серафиме показалось, что голос, произнесший эту фразу, принадлежит другому человеку, незнакомому, который старше Павла лет на пятнадцать-двадцать. Она вздрогнула и неожиданно для себя взглянула в его глаза. Просто чтобы куда-то смотреть.

Она тут же пожалела об этом. Потому как именно они постарели на указанное число лет, постарели стремительно и необратимо, будто подгоняя и весь организм последовать их заразительному примеру. И, кажется, он покорился им и уже с некоей даже охотою был готов следовать неотвратимому.

— Наверное, я просто устал от всего этого… — произнес он потухшим голосом. — Просто устал от необходимости постоянно быть в форме, быть готовым, соответствовать, подавать надежды, выполнять и перевыполнять, предугадывать следующий этап, вырабатывать решения. И всегда знать при этом, что все твои действия не более чем крохотный шажок в направлении, не имеющем для тебя значения, шажок в то будущее, что ты не выбирал, к которому не стремился, которое пугает ночными кошмарами и дневными стрессами. Изо дня в день, каждый день, каждый неизбежный последующий день, слишком похожий на все предыдущие, неизменный, неколебимый, неотвратимый… — он говорил, с каждым словом все тише и тише, уже не слыша и самого себя. Наконец замолчал вовсе. И, подняв голову и встретившись с ней глазами, добавил: — Так просто всего не объяснить. Я сам не понимаю… пока еще. Когда-нибудь, конечно, пойму… в свое время. А сейчас остается жить и ждать, — и, неожиданно сменив тему, сказал: — Я давно уже собирался сделать это. Не знаю, сколько лет, просто давно, без датировки. Наверное, с тех пор, когда первый раз приехал на свою малую родину, в Спасопрокопьевск, в качестве уполномоченного лица. Может, даже еще раньше, не знаю. Да и неважно это. Случай удачный подвернулся… Нет, так нельзя говорить, просто…

Он ничего более не сказал.

— Когда я тебя попросила, ты уже был готов?

— Нет, — честно признался он. — Одно дело мечтать и грезить, а совсем другое — давать обещания, за которые надо будет держать ответ. Так что…

— Я тебя уговорила.

— Я сам себя уговорил. Просто признал тот неоспоримый факт, что дальше будет хуже.

Услышав эти слова, в последующие мгновения Серафима почти завидовала ему. Она оказалась права, он смог вырваться, смог прорвать кокон, и выйти из него, и лепить новый кокон уже по собственному разумению, более просторный и удобный, потому как редко какой человек может жить без кокона.

— И незаметно принял это как данность, как неизбежное. Может быть, заставил себя принять, но только самую малость, — Павел точно оправдывался перед кем. — И очень удачно сложились обстоятельства. Обе горы сошлись к одному Магомету, не воспользоваться этим было бы… — Он оборвал себя и продолжил уже другим тоном и другими словами: — Я не мог.

— Понимаю.

— В первый раз, ты была права, обстоятельства сложились так, что я мог исполнить лишь твое желание… хорошо, что ты от него решила отказаться.

— Наверное. Прости, я так неловко предупредила тебя об изменении обстоятельств… да и сегодня тоже…

Он не обратил на ее слова никакого внимания, потому как уже принял их.

— Сегодня нам просто повезло, — неожиданно сказал он. Серафима кивнула. И почувствовала, что еще немного, еще несколько его слов, и она не сможет уйти. — Мы стали свободны.

Серафима хотела что-то сказать, но слова не вырвались из ее уст. Может, и к лучшему.

Она не заметила, как произнесла последние слова вслух.

— А потом все вернется на круги своя, на пять лет назад, — сказал Павел, снова целуя сосок ее груди. — Будет куда проще, — новый поцелуй. — И доступнее. Всё доступнее. Даже ты.

Серафима захотела, чтобы он снова оказался наверху. Чтобы снова овладел ею. Тогда она снова будет вынуждена притворяться, и позже ей легче будет уйти с тем, что она забрала из его квартиры. И она взяла в ладони его голову и прижала к своей груди, а нога ее скользнула под его ногу, ожидая, что он вслед плавно перетечет к простершемуся перед ним всегда желанному лону.

Интересно, что он сейчас чувствует? Захочет ли, готов ли, она могла лишь сожалеть, что не в силах постигнуть ответа на столь простые вопросы.

Если он не возьмет ее, как тогда освободиться ей самой? Ведь невозможно обрести столь бесценный дар, тем более тому, кто знает о нем лишь понаслышке, не отдав взамен самое дорогое и самого дорогого… самого себя.

А есть ли для нее место там? В мире этой свободы?

Но Павел загорелся, и она не думала более об этом. Вспомнила лишь свой разговор с отражением в зеркале, собственные слова об осаде замка. И опустила руки, предоставив себя в полную Павлову волю. Откинула голову назад, решив посмотреть, сколько ему понадобится времени на усладу, насколько больше, чем обыкновенно.

Павлу хватило одиннадцати минут. Почти вдвое больше обычного.

— Это ужасно, — сказал он, отдышавшись, — но я хочу тебя как какой-нибудь кролик. Просто другой мир…

Серафима молчала. Сейчас можно уходить, она же все ждала и лежала безмолвно и бездвижно, точно в преддверии какого сигнала.

Павел смотрел в потолок, теребя в руке галстук, он всегда что-то теребил, когда хотел сказать, но не знал, с чего лучше начать свое сообщение. Серафима решила собираться, и рывком села.

— Иван остался не там, — неожиданно произнес он. — Его отвезли по шоссе к Катуару и уже там оставили, чтобы ниточка через него потянулась.

Павел не договорил, Серафима закрыла ему рот ладонью.

— Расскажешь потом, — просто сказала она, поднимаясь.

Он кивнул.

— Уходишь?

— Мне пора. Мне, в самом деле, пора, — повторила она, точно услышала возражения. Но Павел промолчал. Без единого слова смотрел за тем, как она одевается, нарочито медленно, излишне томно, как показалось ему, а когда Сима повязала пояс, так же молча прошел следом в коридор.

— Я буду ждать, — сказал наконец он.

Серафима сперва не поняла, о чем идет речь, и хотела переспросить, но после вспомнила — она обещала позвонить.

— Да, конечно, я знаю.

И она покинула квартиру. Дверь за ней закрылась не сразу. Наверное, Павел еще некоторое время смотрел ей вслед, как она шла к лифту. Нажав кнопку, она услышала скрип и негромкий, нарочито негромкий, как ей показалось, хлопок. Только после этого она решилась заглянуть в сумочку и, заглянув, облегченно вздохнула. Все взятое оказалось на месте. Как и следовало ожидать.

В лифте она порвала все бумаги, что были с ней, обрывки же, немного подумав, бросила в открытый мусорный контейнер — к нему как раз подъезжал мусоровоз, повременивший чуть со своей процедурой ради симпатичной женщины. Следом полетел и диск.

Подождав, пока мусоровоз скроется за поворотом, она подошла к машине. И, отключая сигнализацию, четвертый раз напомнила себе, что теперь совершенно свободна. Совсем. Навсегда.

Как Лилит, изгнанная из рая.

Павел некоторое время еще стоял у раскрытой двери, вслушиваясь в удаляющиеся шаги Серафимы. И только когда подошел лифт, ушел в комнату. Хлопнул дверью, тут же остановился и отпер ее снова. Почему-то был стопроцентно уверен, что Сима вернется. Вернется сейчас же, даже не успеет сесть в машину, просто постоит подле нее и повернет назад. А значит, ему следует ждать ее через несколько минут. А пока…

Павел решительно повернулся и подошел к занавешенной ковром стене, в которой располагался его тайник. Резким движением откинул ковер, завернул его и заткнул за спинку дивана. Повернул крохотную ручку, отпиравшую дверцу. В это мгновение он почти не сомневался в том, что достиг цели. Червячок, предупреждавший с первого сегодняшнего звонка о чем-то подобном, не мог ошибаться. Никогда не ошибался, всякий раз подкрепляя кажущиеся на первый взгляд беспочвенными подозрения неопровержимыми уликами, фактами, против которых невозможно пойти. Значит, сигнал червячка верен и на сей раз, можно не сомневаться, что…

Из тайника, буквально в руки, выпал пистолет. Глухо бухнулся о спинку дивана и скатился на сиденье.

Павел вздрогнул, невольно отпрянув от дивана.

Конечно же, как же прежде он мог сомневаться. Пусть это было только предположение, но вполне логичное, ведь Серафима бывала в его квартире достаточно часто и долго, кто может поручиться, что она тайком не изучала ее? И кто может поручиться, что она не нашла то, что хотела бы найти и узнать? При всей своей лености и нерасторопности, она всегда была любопытна, в чем, в чем, а в этом, в стремлении получить ответ на волнующий вопрос, у нее не было равных.

Вот он и получил подтверждение. Тайник потревожен, значит, она уже знает о нем. И, разумеется, о его содержимом.

Хотелось бы знать, что она об этом думает.

Павел заглянул внутрь и замер. Замерли и мысли, когда он медленно, осторожно, точно боясь испортить неловким движением, вынимал из тайника сверток документов, куда тоньше и легче обыкновенного.

Затем резко сорвал резинку и впился взглядом в бумаги. Он отбрасывал их одну за одной, устилая ими ковер и сиденье дивана; читал одну-две фразы из середины и откидывал, переходил к следующей, к следующей, к следующей…

Отбросив последнюю, он остановился и не сразу понял причину своей остановки. Документы кончились. С минуту Павел просто стоял посреди комнаты, устремив невидящий взгляд на смятый настенный ковер. Затем как бы нехотя заставил себя увидеть опустошенный тайник. И тогда только перевел взгляд на разбросанные вокруг бумаги.

В основном ксерокопии и распечатки рапортов, отправленных по электронной почте.

И произнес с неожиданной силой в голосе:

— У-у, с-сука!!! — и грохнул кулаком по стене. Костяшки пальцев обожгло, но Павел попросту не заметил этого. И ударил еще раз. Лишь после этого удара остановился, осматривая разбитый кулак, заметно подрагивающий от напряжения. Павел вздохнул несколько раз, пытаясь взять себя в руки.

— Тварь, — уже почти спокойно с выдохом произнес он и принялся медленно собирать документы.

Все они ему были хорошо знакомы, немногие чуть подзабылись, но теперь, выплыв наружу, вновь восстановились в памяти. Слишком хорошо знакомы, слишком.

Он начал машинально сортировать документы по датам, тем самым определяя временные рамки — всего за два года с девяносто седьмого по девяносто девятый. Это занятие вернуло ему немного душевного равновесия, так что подобрав последний документ, в котором фамилия Османов встречалась на самый поверхностный взгляд, раз десять, он смог неторопливо, от начала до конца прочесть его. И даже вернуться к середине, чтобы перечитать один из абзацев.

И в это самое мгновение он как-то внезапно понял, что первое ощущение было ложным. Серафима не придет, она ушла, сделав все, что было необходимо, и теперь не вернется.

Не вернется никогда.

Странно, но он не испытал того болевого шока, который, быть может, подсознательно хотел испытать. Знание это далось ему легко, настолько легко, что он испытал разочарование от не пришедшей боли и муки.

Серафима забрала все, что он собрал за прошедшие пять лет, можно не утруждать себя дополнительной проверкой. Все, что он скопил на ее мужа и на своего дядю за это время, до чего сумел дотянуться и безболезненно изъять: сперва для подстраховки, как гарантия собственной от Караева безопасности и определенного рода независимости, а уже много позже — как план предстоящих действий. Алексей же попал в его списки позднее, незадолго до того, как Серафима позвала его в гости и сделала то предложение, от которого он не смог отказаться. Поначалу муж его любовницы фигурировал лишь как малозначительный компаньон дяди, один из многих, с кем Караев имел дела, до поры до времени Павел не интересовался тем, кому изменяет Серафима, водил только шапочное знакомство. Этого ему вполне хватало, все знакомство с Павлом заключалось в том, чтобы почерпнуть дополнительную информацию о Караеве. Ведь несколько не связанных меж собой источников слухов и фактов всегда лучше, чем один.

Постепенно Алексей стал проявлять активность в контактах с его дядей. Вне всякого сомнения, молодой человек решил получить еще один выход на своего компаньона, через племянника. Для чего стал чаще встречаться именно с Павлом, а не с Вагитом Тимуровичем. Тогда еще Серафима два раза в неделю ездила к Павлу на квартиру — не исключено, подумал он, что муж попросту закрывал на это глаза: близилось подписание серьезного контракта с «Анатолией», на солидные суммы, и все свое внимание Алексей сосредоточил именно на нем.

В итоге подписание контракта пришлось отложить: неполадки в финансовой сфере банка дали о себе знать. Они оказались куда серьезнее, чем предполагалось поначалу. Вагит Тимурович пошел ва-банк и принялся зарабатывать деньги, распродавая все, в том числе знаменитую коллекцию. По-своему это был неплохой выход, чтобы и не потерять возлюбленное детище окончательно, а заодно привязать к себе семью Серафимы — главный источник поступления финансов согласно отложенному контракту.

А когда «Анатолия» снова пошла ко дну и Караев предпринял авральное затыкание финансовых дыр, то на одной из них он поймал племянника, занимавшегося по-тихому уводом своих и частично банковских капиталов куда подальше. Тогда ему волей-неволей пришлось выбирать между двумя почти равными по значимости в его системе мер величинами. А сделать этого сразу Караев не смог: оставив Павла в опале, но по-прежнему при себе, он спешно принялся за спасение банка.

Теперь никто не сможет сказать, сумел бы он провернуть всю операцию от начала и до конца. И имело ли это смысл. Караев ушел, и с ним ушли его тайны. Его эпоха.

Ушел и Алексей, последнее время, безукоризненно внимательный к делам Павла, понимающий, дающий полезные советы и рекомендации. И неизменно с поразительным упрямством выспрашивающий при каждом своем визите о действиях его дяди, о финансовых делах, о состоянии банка и настроении сотрудников. Помнится, именно он натолкнул Павла в одном из разговоров, как бы между прочим, на махинации со счетами… А затем ненавязчиво подсказал мысль о возможности начать самостоятельное плавание. За успехом которого будет внимательно следить семья Серафимы, и он — последнее, не произнесенное им, но выраженное через другие слово Алексею далось с некоторым трудом — ее представитель.

Павел соглашался, шел на контакты, встречался с общими знакомыми, имеющими выгодные связи и определенный вес. Шел, будучи уверен в том, что воспользоваться всем этим ему если и придется, то одному: Серафима тогда уже позвала его к себе и предложила то самое, от чего он не смог отказаться. Он согласился и с ней и с ее супругом, поставив сразу на две лошади и ожидая, когда они обе придут к финишу.

Тогда он почти не сомневался в успехе ставок. Фортуна благоволила ему, благоволила почти всегда. Вплоть до последней финальной измены. До прихода Симы. И до ухода ее.

Теперь все произойдет просто и быстро. Павел настолько успокоился и взял себя в руки, что мог разложить свое будущее едва не поминутно, столь был уверен в нем.

Сейчас Сима отправится домой, где ей останется только дождаться подходящей минуты. Едва раздастся звонок в дверь и в дом придут люди в форме, она начнет давать очень интересные показания. Документы, извлеченные ею из тайника, частично отфильтрованные от присутствия ее самой, будут переданы компетентным лицам, которые не замедлят явиться к нему, возможно, уже сегодня вечером, когда стемнеет. У самого Павла найдутся другие материалы, самостоятельной ценности не имеющие, но в сочетании с полученными прежде от Серафимы, проливающие достаточный свет на деятельность племянника Караева. Компетентные лица свяжут дела нынешние с событиями давно минувших дней. Те самые, связанные со странным покушением ребят Османова на любимый «Мерседес» дяди, который Караев покинул буквально за минуту до взрыва. Хронометражем руководил Павел: едва дядя появился на пороге его кабинета, он, как и было запланировано, немедленно прервал телефонный разговор. Тогда все закончилось сравнительно благополучно, по крайней мере, для него: после недолгих переговоров с его сольным участием, кто-то из группы Филимонова, с одной стороны, и некто от Умара Гаджиева, с другой, понесли заслуженное наказание, все остальные пожали друг другу руки в знак вековечного мира.

В тот день, последний, проведенный им в Спасопрокопьевске, где и проходили переговоры, он понял для себя, сколь глубока его неприязнь к человеку, которого в тот день встречал на пороге своего кабинета.

На первый взгляд ничем не обоснованная неприязнь.

Серафима — как же без мыслей о ней! — тоже говорила ему что-то в этом духе, выражала непритворное удивление; она и сегодня едва поверила в то, что он обоих смахнул со стола, вместе с некстати оказавшимся на месте телохранителем. Впрочем, пресса и выпуски новостей ее убедят. Если у нее окажется время для просмотра телевизора этим вечером, если у нее будет в том охота.

Конечно, Сима прекрасно знает цену извлеченной из тайника за ковром информации, знает, как и когда воспользоваться ею, и, что хуже, знает, что будет — с ней и с ним — после того, как информация уйдет по назначению.

Другой вопрос, кто и когда нашепнул ей идею воспользоваться этим. Тот же Алексей, незадолго перед последней поездкой? Которую, Павел не сомневался в этом, она старалась предохранить от его вмешательства — и почти преуспела. Но это не объясняло игру на два фронта, ее неохотное желание содействовать никак не сочеталось с той встречей, с теми признаниями, с тем страстным желанием освободиться и уйти. К нему, как он думал тогда… к кому-то еще, как следовало предполагать отныне.

К тому, кто нашепнул ей план действий, который она столь успешно претворила сегодня в жизнь.

Павел услышал скрип входной двери, тихий шорох шагов по коридору. Первым его побуждением было побуждение охотника: одним движением он склонился к дивану, поднял «Вальтер» с сиденья и скользнул к выходу из комнаты.

В коридоре было темно, вошедший не увидел выключателя и шел лишь на свет, лившийся из дверей спальни. Задел что-то, оступился, и шарканье перешло в дробный перестук «шпилек». Павел замер. Таиться не имело смысла, он вышел в коридор, убрав «Вальтер» за спину. И внезапно остановился, точно увидев привидение, принявшее облик давно знакомого человека.

Узнавание длилось не дольше долей секунды.

— Ты? — охрипнув, спросил он, дернув рукой. «Вальтер» блеснул на свету, она увидела оружие и враз осеклась, так и не задав свой, ответный, вопрос. — Что ты здесь делаешь?

Она молчала, не сводя глаз с пистолета. Павел проследил за ее взглядом и убрал оружие за спину, заткнул за пояс.

— Я жду.

Руки он сложил на груди, чувствуя от этого бо́льшую уверенность. Девушка по-прежнему молчала, вглядываясь в лицо Павла, тщетно пытаясь разглядеть его. В коридоре было темно, а хозяин стоял против света.

Пауза казалась бесконечной. Павел снял руки, он пошевелился первым и, щелкнув выключателем, зажег лампу дневного света, расположенную прямо над входной дверью. Теперь его лицо высветилось со всеми подробностями, на лоб и щеки Алисы легли полосы теней.

— Я специально приехала сюда следом за ней, чтобы сказать, — наконец произнесла массажистка, это были первые ее слова после появления в его квартире, первые за несколько лет, истекших с момента их финальной встречи. Голос изменил ей, она нервно кашлянула: — Я хочу сказать, чтобы ты… — снова ненужная пауза. Слова, заготовленные прежде, исчезли, едва она увидела пистолет в руке Павла. Ей сразу вспомнилась встреча трехлетней давности, та, что привела к взаимному потоку оскорблений и завершилась истерикой. Но в тот раз хозяйкой квартиры была она. — Чтобы ты… оставил Серафиму в покое. Совсем.

Мгновение он молчал. Затем весь как-то подался вперед, собираясь спросить. Алиса не дала ему этой возможности:

— Серафима будет со мной. Она больше не хочет тебя видеть. Надеюсь, она дала тебе это понять…

И снова пауза, которую надо было заполнить. Подобрать такие слова, чтобы раз и навсегда отвадить его от Серафимы, чтобы он никогда более не смел даже вспоминать о ней, даже смотреть в ее сторону, если случайно встретит на улице. Чтобы он…

Алиса не успела всего этого сказать, не сумела подобрать слов за те две секунды, что длилось обоюдное молчание. А после было уже поздно. Лицо Павла стремительно переменилось, кровь прилила к его скулам, глаза сузились, губы сжались в серую нитку. Алиса с внезапно захолонувшим сердце предчувствием чего-то ужасного смотрела на эти стремительные перемены; ей тотчас вспомнилась последняя их встреча, где хозяйкой квартиры была она, и слова и фразы, которые она торопливо готовила, замерли, не вырвавшись на волю. И она уже не могла отвести взгляда от потемневшего лица своего бывшего любовника, мгновенно выхлестнувшего из себя такую волну ненависти, которая едва не сбила ее с ног.

Павел не желал более себя сдерживать; он сделал два шага вперед, руки, мгновенно выброшенные вперед, сомкнулись на ее горле прежде, чем она успела отшатнуться.

— Так это твоя работа? Твоя? — хрипло произнес он, приближая свое лицо едва не вплотную к Алисиному.

Массажистка побелела, только после произнесенных слов ее пальцы сжали его запястья.

— Сима… будет со мной, — чуть слышно просипела она, чувствуя, что сорвать пальцы с горла не в силах. — Слышишь… со мной.

Он продолжал давить, но уже не столь сильно. Воспользовавшись этим, она сумела ослабить хватку.

— Так значит, это ты подкинула мне эти бумаги, стерва? Решила разом двух зайцев убрать? И меня, и муженька ее придурочного. Всех в расход пустить.

Она не понимала его слов, но чувствовала, что пока Павел говорил, он слабел, каждое слово отнимало его силы; произнеся последние слова, Павел чуть разжал пальцы, и Алиса смогла сбросить его руки с шеи и отступить к незапертой двери.

— Мне плевать на ваши бумаги! — резко крикнула она, чувствуя боль в голосовых связках при каждом слове. — Мне плевать на ваши деньги, на связи, на богатство, на все плевать! Ты меня понял, дешевка Караевская?! Мне нужна Сима, а не то, что вы все нашли у нее в кошельке. Она одна, тебе это ясно? И никаких приложений, можете подавиться ими! Подавиться, понял?.. Хотя этого ты никогда не поймешь.

Последнюю фразу она произнесла почти спокойно. И так же почти спокойно Павел достал из-за пояса пистолет и с маху ударил Алису по щеке. Ему оказалось проще ударить, чем прицелиться и нажать спусковой крючок.

Ствол «Вальтера» пришелся Алисе по виску. Удар отбросил массажистку к вешалке; вскинув руки, точно приветствуя множество собравшихся, она стукнулась лицом о стену и беспомощно съехала на пол. Руки опали и, бездвижные и ненужные, лежали на паркете ладонями кверху. Алиса как-то странно вздрогнула и, медленно отлепившись от стены, легла на пол, нелепо вывернув руки, точно не желала более ими пользоваться. Ее лицо, с медленно вспухавшим краснеющим шрамом, оказалось всего в нескольких сантиметрах от шлепанцев Павла.

Он невольно отступил, испугавшись, как бы она не коснулась щекою домашних тапочек, не испачкала их. Положив пистолет на тумбочку, он отошел и принялся ждать. Сам еще не понимая чего.

Лишь спустя минуту Павел решился опуститься перед ней на колени и коснуться пальцами щеки. Теплой гладкой щеки, над которой у виска вытянулась красноватая змейка шрама. Погладил молча пальцами и коснулся шеи. Легонько нажал, затем переместил пальцы и снова замер в ожидании.

И резко отдернул руку. Тело при этом осталось неподвижным, но стремительный жест едва не опрокинул самого Павла.

— Да что же это? — тихо произнес он, все так же на коленях подползая к тумбочке и доставая из ящика карманное зеркальце. Поднес к губам массажистки и внимательно следил, ожидая и вяло, тягостно надеясь, чувствуя всю бессмысленность и безнадежность ожиданий, удостовериваясь в наступающем ужасе неизбежного. — Да что же?

Наконец он отнял зеркальце. Хотел снова поднести, да вовремя одернул себя. И замер, по-прежнему держа ненужное зеркальце в руке.

Массажистка лежала спокойно, ее открытые глаза равнодушно смотрели в угол, на стоящий там женский зонт-трость, когда-то, в прошлой жизни, позабытый здесь Серафимой. Павел хотел закрыть их, но, коснувшись пальцами век, не смог себя заставить сделать задуманное. Рука не слушалась.

Он проследил глазами за взглядом массажистки, увидел позабытый зонтик, его подарок на прошедший Женский день и как-то неловко погладил Алису по щеке двумя пальцами, всякий раз боясь потревожить распухший шрам на виске, кровь на котором уже начала застывать.

— Она не придет больше, — тихо прошептал Павел, точно прося прощения. — Не придет.

После конца

Позже ему показалось, что в квартире он не один. Должно быть, и вправду кто-то пришел к нему. Не поворачивая головы ко входу, не отрывая взгляда от лежащего перед ним тела, он услышал шаги. Поначалу робкие, затем, по мере их приближения, все более уверенные и твердые.

Лишь когда шаги эти остановились пред ним, он поднял голову и обернулся. А затем протянул руку, пытаясь коснуться того, кто пришел.

Это ему удалось, подушечки пальцев коснулись теплой кожи ноги, скрытой под легкими колготками, почти незаметными в наступающих сумерках. Помедлив, он убрал руку, а затем коснулся снова. И ощутил ответное прикосновение пальцев.

Женщина возвышалась над ним, в ее глазах он разглядел блестки зарождающихся слез.

— Это ты? — спросила она. Он кивнул. — Я знала. Поэтому и пришла.

Он потянул ее руку вниз, она присела на корточки, коленом коснувшись его локтя. Ему это напомнило что-то далекое, бесконечно далекое сейчас и отныне. Столь далекое, что воспоминания о нем кажутся картинками, виденными в глянцевых журналах, что продают порой на лотках близ станций метро предприимчивые молодые люди. Поблекшими от безнадежно прожитых времен картинками. Некогда ублажавшими взор, а потом приевшимися и заброшенными за ненадобностью в самый дальний угол пыльной, плохо проветриваемой памяти.

Он вспомнил и невольно поднял руку и положил ладонь ей на колено. Просто для того, чтобы вспомнить это промелькнувшее перед его взором ощущение, прочувствовать выхваченную из тлена памяти картинку, прежде чем снова расстаться с нею. Теперь, наверное, уже навсегда.

— Его нашли час назад, — продолжила она. — И… другого тоже, вместе, в подвале.

— Я знаю.

Она повернула его лицо к себе, чтобы он не смотрел непрерывно на лежащее перед ним тело.

— Ты так сильно хотел этого? — спросила она.

— Не я… она… она тоже. Нам нужно было… — он хотел объяснить то, что чувствовал в эти минуты и ранее, немногим более часа назад, но для этого необходимо было говорить, долго говорить, подбирая слова и складывая их в знакомые фразы, старые избитые слова и пошлые фразы… он знал, что не сможет этого сделать… ни сейчас, ни когда бы то ни было. Слова не предназначены для того, чтобы объяснять, они едва могут передавать самые простые вещи, элементарные сведения, те, что естественны для каждого… но сейчас… ему пришлось бы создавать новые слова и строить новые фразы… Она бы еще долго не понимала его. Поняла бы? — кто знает?

Он произнес только одно слово, странное слово «высвобождение» и сделал знак рукой, точно выплывал с ее помощью на поверхность бурливой реки, откуда-то из глубины, с извечной тишины и покоя на свежий воздух, в шумливые волны, к свету, к теплу, к извилистым берегам. И в этот момент она поняла его. И, поняв, внезапно прижала его голову к груди.

Перед этим он сказал еще одно слово, хотел произнести еще что-то, видно, очень важное, но она прижала его голову к груди, и все последующие слова, кроме первого, успевшего вырваться из уст, остались при нем.

Он сказал: «теперь» — и замолчал.

И снова она поняла его. И почувствовала то же самое, что чувствовал в эти мгновения он. Точно им не требовалось слов, чтобы понимать друг друга.

И она опустилась на колени, рядом с ним, потому как еще долго им предстояло сидеть, вот так вот, прижавшись, прежде чем разлучиться навсегда, все так же держа его голову на груди, чувствуя, как по щекам текут слезы: по его и по ее щекам. И они где-то смешивались, эти слезы, несмотря на то, что в действительности, в реальном мире этого не могло произойти, но они смешивались и текли уже вместе, соединившись одна с одной в единое целое, на тот срок, что предстоит быть вместе, пока сухой и холодный ветер не развеет последние их следы.

Где-то далеко пискнула сигнализация какой-то машины. Пискнула и смолкла, не в силах пробиться сквозь наступившую на город тишину.

А они еще крепче прижались друг к другу и долго, очень долго, пока не приехали люди в форме, молча сидели на полу, как два человека, пережившие потерю своей путеводной звезды и уже не надеющиеся отыскать ее снова.

Евгений ЛЕДЯНКИН

МАЛЕНЬКАЯ РЫБКА, ДОРОГОЙ КАРАСЬ

ЧАСТЬ 1

— В глаза, в глаза мне смотреть! — Капитан Колотилов медленно свирепел. Его всегда выводило из себя, когда допрашиваемый упорно игнорировал его вопросы. Вот и сейчас был именно такой случай. Привели какого-то мужика без документов, смуглый, похож на араба или кавказца. И уже пятнадцать минут сидит — ни слова не проронил.

— Ты будешь говорить?! И сними свои дурацкие очки!

Капитан перегнулся через стол и смахнул с лица смуглого черные очки. Колотилов открыл рот, чтобы изрыгнуть на допрашиваемого очередной фонтан брани, но слова застыли в горле и он мог только тихо хрипеть да с ужасом смотреть враз остекленевшими глазами.

Незнакомец поднял голову и взглянул на капитана. Его красные глаза с желтыми зрачками смотрели сквозь Колотилова, лицо и все тело меняли очертания. На глазах остолбеневшего капитана незнакомец превращался в какого-то дикого монстра из низкопробных фильмов ужаса.

Он протянул свою огромную, даже не руку — лапищу, и, ухватив бедного Колотилова за горло, рывком вырвал его из-за стола. Из пасти монстра вытянулся язык и лег на голову капитана. Послышался чмокающий звук, словно язык присосался к голове десятком присосок. После чего язык задрожал, завибрировал и вместе с ним завибрировал монстр.

Через минуту все было кончено. Колотилов лежал на полу; монстр, вновь принявший прежний образ, медленно и тяжело подошел к окну и легко вырвал решетку. Осмотрев напоследок кабинет, он выскочил через окно и смешался с толпой.

Когда Сергей подъехал к отделению, он сразу понял: что что-то случилось.

— Что стряслось? — спросил он у сержанта Белова.

— Колотилов умер.

— Как — умер?

— Нормально умер. Никаких внешних повреждений. Впрочем, вскрытие покажет. А вот куда делся допрашиваемый, да еще выломав решетку на окне, — это, брат, еще тот вопрос.

Сергей ничего не понял и прошел к себе. Через минуту всех собрали на оперативку. Было дано указание бросить все и искать исчезнувшего задержанного. Всем раздали фотороботы и словесное описание. После чего под крик «Что еще непонятно? Марш работать!» оперативный состав отделения пулей вылетел на улицу. Впрочем, Сергей вернулся.

Дежурный уже сменился, но домой, еще не ушел. Сергей подошел к нему.

— Слышь, Михалыч, кто того субъекта притащил?

— Кононов. Самое главное, Колотилов уже домой собирался, но остановился. Мы как раз протокол оформлять начали, а этот тип молчит и ни слова не вымолвит. Кононов говорит, что и когда они его забирали, он все тоже молчал. Колотилов послушал, послушал да и велел к нему в кабинет отвести. Нам что, нам приказали, мы и отвели. Кто ж знал, что все так обернется?

— Кононов уже сменился?

— А то.

— А где он этого молчуна подцепил?

— На остановке. Возле стройки.

— Ага. Ну ладно, Михалыч, иди, отдыхай.

— Ну, бывай. Ты, кстати, когда в отпуск?

— С понедельника.

Сергей вышел из отделения и закурил. Вообще-то настроение было отпускное. Его даже не испортила смерть Колотилова, тем более что Сергей его не любил. А тут все брось, иди лови того, не знаю кого. Хотя интересно, как он решетку-то выломал?

На остановке никого не было. Сергей огляделся. Лоток с газетами, два киоска с табаком и мороженым да еще что-то коммерческое на другой стороне. Без особой надежды Сергей начал опрашивать продавцов. Сам факт задержания запомнили почти все, за исключением продавщицы коммерческой палатки. Зато она видела нечто, о чем вначале не хотела говорить.

— Все одно не поверите. Да еще в психушку свезете.

— Вы расскажите, а я там разберусь, верить вам или нет.

После долгих уговоров продавщица сдалась.

— Мужик тот, о котором вы спрашиваете, как из-под земли появился.

— То есть?

— Не было его, и вдруг возник.

— Как «не было»?

— Да никак. К остановке он не подошел, не подъехал. Я еще на остановку смотрела, хотела разобрать, чего там в рекламе написано — вон там, видите? — и вдруг раз — мужик!

— Может, вы не обратили внимания, раз рекламу разглядывали, он и подошел незаметно.

— Ну вот, вы и не верите.

— А вдруг он со стройки через забор перемахнул? А вы за остановкой не видели?

— Может, но вряд ли. Забор, вы видали, какой? Через такой трудно перелезть. Да вы спросите на той стороне, там, может, видели.

Мысль о возможном появлении незнакомца со стройки немного успокоила продавщицу, которая уже начала всерьез волноваться о своем здоровье.

Продавцы напротив ничего не видели. Через забор никто не перелезал, как мужик на остановке появился — не видели, ведь стенки остановки из гофрированного металла, непрозрачные. Да они и не присматривались.

Сергей понял, что здесь ловить уже нечего, и поехал в отделение.

Степан Петрович Корытин ругался с женой. На этот раз до драки дело не дошло, но Степан Петрович вышел из дома в скверном расположении духа. У подъезда он увидел какого-то «чурку», который стоял и пялился на их окна. Степан Петрович понял, что их с женой прослушивали, и впал в ярость.

— А тебе что здесь надо, носорог чернож…й?

Несмотря на свои пятьдесят четыре года, Степан Петрович был весьма задирист, чему в немалой степени способствовала его медвежья фигура. Сила тоже была соответственная. А тут под руку подвернулся чужак, на котором можно было сорвать зло.

— А ну идем со мной, я тебе кавказский погром устрою!

Незнакомец, не споря, пошел вслед за Степаном Петровичем. Корытин, по дороге еще больше распаляя себя, вел чужака на пустырь. Протискиваясь между гаражами и уже предвкушая сладость победы над поверженным противником, Корытин вдруг почувствовал, что его горло сзади обхватило нечто нечеловеческое. Голову облепило что-то мягкое и влажное, послышался чмокающий звук, и Степан Петрович умер.

На следующий день в сводках фигурировали три смерти, схожие с колотиловской. Три случая — это уже не совпадение, а система. Так как ни один из умерших не имел ни внешних, ни внутренних повреждений, а также никаких заболеваний, способных привести к смерти, был сделан логический вывод — создан новый тип оружия, который проходит испытания. Кто автор — вот это и следовало выяснить. Милицию от расследования отстранили, а дело передали в ФСБ.

Сергей вздохнул с облегчением. Теперь со спокойной совестью можно и в отпуск. Но спокойствия почему-то не было. Слишком все было необычно и неестественно. Было слишком много вопросов, на которые он хотел бы получить ответ.

Чужак шел по бульвару. Его лицо совершенно не выражало никаких эмоций. В то же время чувствовалось, что он знает, куда идет и ничто его не остановит. Наконец он поравнялся со скамейкой, на которой четверо подростков лет шестнадцати-семнадцати весело проводили время. Внимательно посмотрев на них, чужак устроился на скамейке напротив.

Вскоре юнцы заметили, что стали объектом чужого внимания. Вначале они восприняли этот факт достаточно благодушно, отреагировав на него только донельзя глупыми шутками. Потом это стало их сильно раздражать. Междусобойные шутки сменились грубыми выпадами в адрес чужака. Отсутствие реакции с его стороны вызывало новый приступ раздражения. Впрочем, тормоза у юнцов еще работали и к активным действиям они не переходили.

Люди, волей случая оказавшиеся на аллее бульвара, сразу понимали, что в воздухе пахнет дракой, и резко прибавляли ход. Одна старушка с явно атрофированным чувством самосохранения остановилась и попыталась пристыдить молодых подонков, но нарвалась на такую брань в свой адрес, что тут же ретировалась. Вслед ей полетели огрызки и пустые банки из-под пива. Каждое попадание встречалось взрывом хохота, в котором пьяной агрессии было гораздо больше, чем простого веселья.

Чужак смотрел на это немигающим взором и терпеливо ждал.

Сергей приблизился к центру событий в тот самый момент, когда у юнцов закончилось спиртное. Так как денег у них уже не было, то свои взоры они обратили на чужака, который мгновенно был выбран ими на роль спонсора. Двое сели по бокам, двое встали спереди. Чужак не реагировал.

— Слышь, козел, выпить с нами хочешь? Чего молчишь?

— Санек, они нами брезговают, разговаривать не хочут!

Пока двое спереди юродствовали, их приятели справа и слева запустили руки в карманы чужака. Чужак спокойно сидел и ждал.

— Не хочешь пить — не пей. Одолжи, сколько есть, и вали отсюда!

Сергей огляделся. Он был в штатском и даже без удостоверения. Впрочем, юнцы были уже в таком состоянии, что удостоверение на них вряд ли бы подействовало. Но и оставлять все так, как есть, он не мог. В то же время драться одному с четырьмя развитыми в физическом отношении малолетками ему совершенно не хотелось.

В конце аллеи показались двое молодых мужчин. Даже если они и не вмешаются, одним своим видом окажут психологическую поддержку, и Сергей решился. Но тут же замер как вкопанный.

Чужак встал со своего места и ухватил за руку сидевшего справа от него. Он просто размахнулся молодым здоровым, килограммов на восемьдесят парнем, будто плюшевой игрушкой, и шмякнул его о землю. Стоящие впереди юнцы замерли от ужаса, брюки одного из них начали стремительно намокать. Сидевший по другую сторону парень тихонько скулил, не делая ни малейшей попытки убежать. В ту же секунду Сергей узнал в чужаке того самого молчуна, которого искало все отделение.

Сергей сделал шаг вперед и краем глаза увидел, что молодые парни в конце аллеи перешли на бег и приближаются к месту событий. Чужак посмотрел на Сергея, потом на парней и перемахнул через заборчик. Уворачиваясь от машин, перебежал улицу и скрылся за углом. В обратном направлении кинулись три юнца, оставив своего приятеля лежать возле скамейки, а молодые парни, бежавшие из конца аллеи, тоже куда-то исчезли.

Сергей подошел к лежащему юнцу. Тот пришел в себя, но без «Скорой помощи» ему было не обойтись. Сергей вызвал «Скорую» и в ожидании ее спросил у парня:

— Что ты у него украл?

Постепенно парень успокоился, до него дошел смысл вопроса, и он протянул Сергею продолговатый предмет с двумя бугорками на широкой стороне. Сергей дождался «Скорую» и сел на скамейку, чтобы обдумать увиденное.

Без всякого сомнения, то, что он видел, имело отношение к делу о смерти Колотилова и прочих. Правда, в этот раз пострадавший остался жив, по крайней мере, пока, зато внешних и внутренних повреждений — выше крыши. То, что говорили про новое оружие, — это ерунда. Этот парень сам хлеще любого оружия. Скорее всего, какой-нибудь генетический опыт. А те двое на аллее — явно из конторы. Что-то у ребят не сложилось. Может, мутант сбежал, может, и впрямь опытный экземпляр обкатку проходит. Только почему здесь, а не где-нибудь в Чечне, всем была бы польза. Кроме боевиков, конечно. Хотя, скорее всего, все-таки сбежал. Не уследили наследники Дзержинского! То-то он от этих двоих так рванул. Не Сергея же испугался. С его способностями ему даже слон не страшен, не то что мент среднего телосложения. Сергей еще раз осмотрел то, что украли у монстра сопляки. Знать бы, что это такое, глядишь — и пригодилось бы при поисках. Нужно будет отдать эфэсбэшникам и валить в отпуск.

Приняв это решение, Сергей успокоился и стал ждать вызванную им оперативную группу.

Приехавший с группой комитетчик огорошил Сергея:

— И какого хрена ты меня вызывал?

— Так ведь вы дело-то ведете.

— Какое дело? Оно закрыто давно!

— Как «закрыто»?

— А так! С чего вы вообще взяли, что там какое-то новое оружие действует?

— А отчего все поумирали?

— Пускай медики с этим разбираются, а у нас и других дел навалом.

— Да я сам видел…

— Ну что ты видел? Ты знаешь, сколько разновидностей борьбы в мире? Ну, применил какой-то качок неизвестный тебе прием, а ты сразу — «Мутант! ФСБ!». Насмотрелся фильмов про плохое ЦРУ и думаешь, что у нас так же?

— Но ведь ваши же ребята за ним следили.

— Да с чего ты взял, что наши? И что следили? Шли себе люди по аллейке, увидели драку и смотались, пока самим не попало. Все, лейтенант, некогда мне с тобой болтать, у меня дела. И мой тебе совет — поменьше смотри всякие боевики, а то свихнешься окончательно.

Эфэсбэшник ушел, а Сергей остался в недоумении. Как же так можно отмахнуться от очевидных фактов. Или он темнит? Хотя непохоже. Скорее всего, или я дурак, или он болван. Вот единственное разумное объяснение.

Сергей встал и отправился к Маше, которая уже давно ждала его с сумками у окна и не раз вспоминала не совсем ласковым словом. Договориться с утра ехать в отпуск и до обеда пропадать неизвестно где! Короче, Сергея ждала большая взбучка.

Впрочем, взбучки не последовало. Маша сама неожиданно задержалась в парикмахерской, куда решила пойти в самый последний момент. Встреча произошла возле подъезда ее дома, и Маша успела первой извиниться за опоздание. Сергей ее великодушно простил, после чего переложил удостоверение из сумки в карман.

Загрузившись в «Оку», ребята выехали на трассу и направились в сторону озера Селигер. Машину вел Сергей. «Оку» неожиданно для всех Маша выиграла в лотерею. Сама она водить не умела, так что руль доверялся либо ее отцу, Михаилу Александровичу, либо Сергею.

У Сергея никогда не было своей машины, хотя водил он неплохо. Он не был лихачом, но иногда в нем просыпался азарт и он жал на газ. Маша в таких случаях просила не гнать, говорила, что хватит и семидесяти километров. Сергей слушался, но в те минуты, когда он обгонял какой-нибудь спокойно едущий «Мерседес», он чувствовал себя немножечко Шумахером.

В тот самый момент, когда «Ока» благополучно отъехала от Машиного дома, к дому Сергея подошел Чужак. Он долго всматривался в окна Сергеевой квартиры. Потом медленно и тяжело вошел в подъезд. Поднявшись на третий этаж, подошел к нужной двери и толкнул ее. Дверь не поддалась. Тогда Чужак просто шлепнул ладонью по замку, и тот со стуком упал на пол.

Чужак вошел в квартиру и огляделся по сторонам. Потом подошел к тумбочке и взял с нее фотографию, на которой были запечатлены Маша и Сергей на фоне Селигера с огромной щукой, которую Сергей в прошлый отпуск поймал на спиннинг. Казалось, что его больше ничего не интересует.

Послышаться скрип двери. Чужак повернул голову и увидел в зеркале отражение двух милиционеров, которые осторожно входили в прихожую. Дело было в том, что Сергей поставил свою квартиру на сигнализацию, вот она и сработала. Чужак что-то недовольно проворчал и спокойно двинулся в сторону балкона. В этот момент милиционеры ворвались в комнату.

— Стоять! Милиция!

Чужак, не обращая на них никакого внимания, спокойно вышел на балкон и спрыгнул вниз. Милиционеры, никак не ожидавшие такого поступка, кинулись вслед за Чужаком на балкон. Внизу никого не было.

— Черт! — выругался один из них. — Куда он девался?

— Кто ж его знает. Что делать будем?

— Что делать… Поехали к себе, напишем рапорт, позвоним хозяину.

— А знаешь, кто хозяин? Серега Быков.

— Вот незадача. Ладно, сделаем так. Ты дуй в ЖЭК, пускай слесаря пришлют, замок поставит да дырку заделает. А я в отделение, сам оттуда ему на трубу и позвоню. Надо же, человек в отпуск поехал, а к нему в квартиру врываются.

Телефон позвонил неожиданно.

— Да, Быков слушает.

— Привет, Сереж, это Зуев беспокоит.

— Ну, давай, беспокойный Зуев, говори, что случилось.

— У тебя, кажется, настроение хорошее. Не хотелось бы портить, но придется. Короче, квартиру твою взломали.

— Кто?

— Знать бы кто, давно посадили бы. Сигнализация сработала, мы приехали, а он, гад, с балкона сиганул и был таков. Циркач, наверно. Много взять не успел, наверно, мы быстро среагировали, но ты бы тоже подъехал, посмотрел.

— Брать-то там у меня и нечего. Деньги с собой, драгоценностей не было никогда. Мебель он вынести не успел?

— Шутишь все? А нам дело заводить надо.

— Да брось ты, какое дело! Я тебя попрошу слесаря вызвать…

— Уже. Замок стоит, дырка заделана. Ключи соседям оставили.

— Ну вот и чудненько. А дела никакого заводить не надо. Бывай, Паша, спасибо, что позвонил.

— Что случилось? — заволновалась Маша.

— Да ничего страшного. У меня в квартире взломали дверь, но ничего не взяли, все нормально, не переживай, отпуск не отменяется.

Маша все-таки еще немножечко попереживала, но затем ее внимание отвлекла образовавшаяся на дороге пробка. Впереди столкнулись две машины, причем одну из них развернуло поперек дороги. Машины потихонечку объезжали место аварии, и скорость движения резко упала. Каждый, кто когда-либо попадал в пробки, знает, что в этом случае находятся крайне нетерпеливые водители, которые начинают объезжать пробку по обочине либо даже по встречной полосе. Потом их приходится пропускать в общий поток, и это еще больше замедляет движение. Сергея они всегда ужасно раздражали, и он по возможности старался не уступать им дорогу. Едешь по обочине — вот и езжай дальше.

Вот и на этот раз, какая-то черная «бээмвэшка», обдавая всех клубами пыли, протряслась по обочине и, убедившись в невозможности дальнейшего объезда, попыталась выехать на дорогу прямо перед «Окой».

Хозяин иномарки даже не смотрел в сторону Сергея, будучи уверенным, что ему уступят дорогу. Сергей и не подумал этого сделать и, просигналив, заставил нахала притормозить. Тот в ответ заорал что-то резкое, вроде призыва выйти и поговорить, но когда Сергей достал свое удостоверение, мигом заткнулся. Маша украдкой показала ему средний палец руки и, когда машина выехала на свободную полосу, проворчала:

— Тоже мне, самый умный нашелся.

— А у нас вообще страна самых умных людей в мире, — улыбнулся в ответ Сергей. — В том смысле, что все считают себя умнее других.

Маша не стала спорить с этой абсолютной истиной.

Чужак стоял перед Машиным домом. Бабульки на скамеечке перед подъездом давно заметили его и уже гадали, чеченский это террорист или арабский. Одна из них даже порывалась позвонить в милицию, но все откладывала, боясь, что террорист догадается и отомстит.

Постояв перед подъездом, Чужак подошел к тому месту, где была припаркована «Ока». Присев на корточки, он прикоснулся пальцами к отпечатку следа протектора, секунду посидел в этой позе, резко выпрямился и решительно зашагал к выходу со двора.

Бабульки облегченно перекрестились и принялись обсуждать проблемы борьбы с мировым терроризмом.

Чужак двигался по трассе, не реагируя на машины. Водители, которые были вынуждены объезжать Чужака, поливали его самой отборной руганью. Но он не обращал на это совершенно никакого внимания и мерной поступью, напоминающей ход тяжеловоза, двигался дальше. Создавалось впечатление, что за ним на асфальте остаются вмятины — следы.

Так продолжалось до тех пор, пока сзади не послышалась сирена и не показалась в сопровождении гаишников машина какого-то шишки, по местным меркам, достаточно крупного.

Поравнявшись с Чужаком, автомобили остановились. Из иномарки вылез крепкий парень в черном костюме, который не очень скрывал кобуру с пистолетом.

— Ну ты, му…ила! Пшел вон с дороги.

Парень лениво протянул руку и попытался вышвырнуть Чужака на обочину. Тот, не снижая темпа своего движения, отмахнулся, и парень отлетел в сторону, чуть не попав под встречную машину.

— Черт знает что такое! — Из машины вылез ее хозяин. — Кто ты такой? Ты знаешь, с кем ты связался?

Не отвечая, Чужак отправил хозяина вслед за телохранителем. Затем, обойдя машину слева и выбросив из нее водителя, сел за руль и, секунду поколебавшись, резко рванул с места.

Телохранитель стонал и даже не делал попыток встать. Хозяину помог подняться выскочивший из машины гаишник. Тот оттолкнул лейтенанта и заорал на него:

— Чего стоишь? Догнать! В наручниках ко мне!

И, глядя вслед рванувшей с места машине, мечтательно процедил сквозь зубы:

— Я из него кишки вырву.

— Откуда начнем путешествие? Я предлагаю начать с Петровых.

Маша беззаботно откликнулась:

— А мне все равно. Давай с Петровых. Тем более что я для Надежды Сергеевны гостинцы везу.

— Да и я для деда Родиона тоже.

— Бутылку, небось?

— Да и бутылку тоже. Нужно же отметить начало отпуска. А еще набор блесен.

На приборной доске замигал красный огонек. Сергей краем глаза покосился на него.

— Бензин кончается. Придется заправляться.

Километра через два показалась заправка. При подъезде к ней Сергей опытным глазом заметил что-то подозрительное. Около колонок стояли две машины, возле них замерли люди. Сергей снизил скорость и проехал сотню метров дальше, потом остановился. Маша заволновалась:

— Что случилось?

— Вот тебе телефон, звони в милицию. Закройся изнутри и сиди тихо, как мышь.

— Сережа, не ходи, я боюсь. Вызови сам своих и поедем…

Сергей, не отвечая, вылез из машины и осторожно, стараясь не засветиться, направился к бензозаправке.

Бензозаправку грабили. Также грабили и пассажиров двух иномарок, на свою беду заруливших за бензином. Грабителей было четверо, один из них держал пистолет, который наставлял попеременно то на бедную кассиршу, то на не менее бедных в данный момент иномарочников. Сергей спрятался за колонной, поддерживающей навес.

— Стоять! Милиция! Бросай оружие!

В ответ прозвучал выстрел. Парень стрелял от бедра, явно играя в персонажа ковбойских боевиков. Но, в отличие от ковбоев, пулю он послал намного выше цели.

— Идиот! — крикнул Сергей. — Здесь же бензин, все на воздух взлетим!

Чужак на высокой скорости уходил от гаишников. Он безупречно совершал обгон за обгоном и не позволял приблизиться к себе преследователям, которые шли напролом, распугивая машины жуткой сиреной и хрипом в «матюгальник» с требованием немедленно остановиться.

Машины были равны по классу, и расстояние между ними оставалось постоянным.

Так продолжалось до тех пор, пока Чужак не поравнялся с трактором. Трактор спокойно ехал в правом ряду и так же спокойно повернул налево, намереваясь перестроиться в левый ряд и свернуть на грунтовку. Чужак этого никак не ожидал и не успел совершить маневр. «Мерседес» лишь чуть-чуть задел край отвала трактора, но при его скорости и этого вполне хватило. Машину несколько раз развернуло, потом опрокинуло — она совершила три или четыре переворота, каждый раз смачно стукаясь об асфальт, — и выбросило с дороги. За обочиной начинался небольшой уклон, «Мерседес» прокувыркался по нему, вылетел на ровную часть и замер. Когда к месту аварии подъехали сотрудники ГАИ, машина лежала на крыше и, тихонько крутя колесами, пофыркивала выхлопной трубой.

Гаишники растолкали зевак, остановившихся поглазеть на аварию, и встали на обочине. Один из автолюбителей робко предположил:

— Мужики, может «Скорую» вызвать? Может, он еще жив?

Ответом ему был взрыв. «Мерседес» полыхал ярким костром, и «Скорую» никто вызывать уже не стал. Один из гаишников снял фуражку и вытер пот со лба. Он намеревался сказать, что, мол, отъездился, придурок, сам виноват, но не успел. Из костра вышла объятая пламенем фигура, стряхнула с себя огонь, как пыль, и двинулась в сторону леса. Толпа остолбенела. Гаишники переглянулись.

— Что делать будем?

— Преследовать вроде надо.

— А может, подмогу вызовем?

— Верно!

Гаишники кинулись к рации, а Чужак тем временем дошел до леса и скрылся за деревьями.

Главарь выстрелил еще раз, с тем же успехом, и крикнул своим сообщникам:

— Чего встали? Обходи его, он стрелять побоится, а я ему высунуться не дам!

Сергей понял, что его могут действительно обойти, и выстрелил в крайнего бандита, который заходил со стороны шоссе. Тот упал.

— Мирон, ты что? — крикнул главарь.

— Он мне, блин, ногу зацепил!

— Сильно?

— Кажись, нет. Ну, я ему, падле, сейчас устрою!

Мирон поднялся и, прихрамывая, начал приближаться к Сергею, прячась за машинами. Остальные прикрывались колонками.

Дело запахло жареным. Стрелять Сергей опасался, и его запросто могли обойти. Тут в воздухе раздался вой милицейской сирены.

— Атас! Менты!

Бандиты кинулись в лес и скрылись. Сергей выскочил на шоссе, чтобы встретить группу, но не увидел ни малейшего признака милиции. Только старенький «Москвич» протарахтел мимо, обдав Сергея выхлопными газами.

Сергей недоуменно осмотрелся и пошел к «Оке». Маша, сжавшись в комочек, сидела на сиденье и плакала. Сергей попытался ее успокоить, но истерики избежать не удалось. Высыпав на него кучу обвинений в том, что он свою дурацкую работу ставит выше всего на свете и т. д. и т. п., Маша наконец успокоилась.

— Ты извини, просто я испугалась, когда стрелять начали.

— Я все понимаю. Сейчас все-таки заправимся и поедем. Надо бы, конечно, группу дождаться…

— А они скоро не приедут. Они какого-то террориста ловят. Он на местную шишку покушение устроил, мне сказали — ждите.

Сергей выругался. Вот так всегда. Как шишку тронут — все бросай, лови бандита. А на прочих времени нет.

— Ладно, поехали. Мы сделали все, что могли, дальше пускай сами разбираются!

Сергей долго не мог успокоиться. Потом у него в голове что-то щелкнуло. А как же сирена? Ее-то все слышали. Потом он вспомнил «москвичонка». Черт побери, а не сидели ли в нем те двое с бульвара, которые куда-то исчезли?

От этих мыслей Сергея отвлекла красная лампочка на панели приборов. Она уже не мигала, а горела ровным светом. Сергей вздохнул — надо же, заправиться все-таки забыл. Но ничего, до следующей заправки должно хватить.

Чужак вышел из леса и теперь снова шел по дороге. Вечерело. Машин было немного, и они мирно, без эксцессов, обгоняли Чужака. Впрочем, если бы он слышал, что они о нем говорили, он бы обиделся. Если вообще был способен обижаться.

Неожиданно Чужак остановился. Он повернул голову в сторону леса и некоторое время стоял, будто к чему-то прислушиваясь. Потом решительно сошел с дороги и скрылся за деревьями. Мимо по шоссе пронеслось несколько милицейских машин, но Чужак не обратил на них никакого внимания. Он шел к своей цели, и никакая милиция была не в состоянии остановить его.

Грабители, которых Сергей спугнул с бензозаправки, сидели на поляне и вовсю матерились. Особенно горячился раненный Сергеем Мирон. Рана побаливала. Но кроме этого у Мирона сидела еще одна заноза — были нужны деньги на наркотики. Из-за этого он и пошел на это дело. Раньше, несмотря на две судимости, Мирон не воровал. В колонию оба раза он попал за драки, в которых был инициатором и проявил особую жестокость. После второй отсидки он и пристрастился к наркотикам. Постепенно на них стали уходить все заработанные им деньги. Стал требовать их у родителей. Соседи любили и жалели его мать, Нину Петровну, и вначале давали в долг без проблем, но постепенно делали это все реже и реже. Мирон потащил вещи из дома, но и этот источник вскоре иссяк. Первое время Мирону, как постоянному клиенту, наркотики давали в долг, но потом перестали. Более того, требовали погашения задолженности и обещали включить счетчик.

Так что предложение Лехи Серова подоспело вовремя. Тем более что Серый пообещал легкое дело и стопроцентную гарантию. И вот полный облом. И откуда взялся тот мент? Словом, настроение у Мирона было таким, что если бы у него была возможность взорвать весь мир, он бы ни секунды не колебался.

— Ладно. — Серый поднялся с земли. — Ты, Мирон, пока полежи, а мы к шоссе, машину достать надо да в город ехать. У меня доктор знакомый есть, он тебя подлечит.

Серый с напарниками ушли, а Мирон остался один. Как назло, он начал ощущать приближение приступа. Нужно было срочно искать наркотики или деньги на их покупку. Да где их найдешь, в лесу-то? Одна надежда, что у доктора Лехиного что-нибудь найдется.

Неожиданно Мирон услышал треск сучьев. Он обернулся и увидел приближающуюся черную фигуру. С твердым намерением взять у незнакомца деньги Мирон достал нож.

Сергей услышал сзади звук сирены и свернул на обочину. Возле него остановились две милицейские машины. Из одной из них вылез майор, из другой — лейтенант. Сергей сразу достал свое удостоверение, и напряженность, которая на какое-то время повисла в воздухе, спала.

— Ничего подозрительного не видели? — поинтересовался майор.

— Видели. Видели, как бензоколонку грабили, — встряла Маша. — И даже помешали.

— Так это вы звонили? Что же вы, лейтенант, оставили место происшествия?

— Я, товарищ майор, в законном отпуске. И если вам некогда приехать в свое рабочее время на место вооруженного ограбления, то у меня нет никакого желания ждать, когда вы соблаговолите освободиться.

— Не дерзите, лейтенант. О вашем поведении я сообщу вашему руководству, пусть оно с вами разбирается. Я сейчас о другом. Сегодня было совершено нападение на нашего вице-мэра. Преступнику удалось скрыться. Чем-нибудь вы нам можете помочь?

— Вряд ли. Ничего подозрительного я не видел.

— С вами останется Брагин, — майор кивнул в сторону лейтенанта, — напишите все по поводу бензоколонки. Заодно напишите, почему не организовали преследование.

Майор сел в машину и, включив сирену, рванул с места.

— Ну что, Брагин, бумага есть? Буду писать, почему не организовал в одиночку преследование четырех вооруженных бандитов в тот момент, когда весь ваш личный состав ловил одного безоружного террориста.

— Не заводись. Как будто сам не знаешь, что если начальство тронут…

— Да знаю я все.

Пока Сергей писал рапорт, Брагин о чем-то беседовал с Машей. Поговорив, вернулся к Сергею.

— Готово? Ну, давай. Счастливого вам отдыха.

Помахав Маше на прощание рукой, Брагин сел в машину и, развернувшись, умчался назад. Сергей сел на свое место.

— О чем шептались?

— Уже приревновал? Он мне про террориста рассказывал. Какая-то фантастика. Как может человек вылезти из горящей машины, сам весь в огне, и спокойно уйти на глазах у всех. Бред какой-то. Ты в это веришь?

— А что же они его не схватили? Обжечься испугались?

— Да и одежда должна была обгореть. Он что, весь в ожогах и голый бродит? Чушь!

За беседой они незаметно проехали часть пути до следующей бензоколонки. Там пришлось ждать, потому что одновременно с ними подъехал бензовоз и, пока принимали бензин, колонка была закрыта.

Учитывая, что уже порядком стемнело, Сергей и Маша решили устроиться на ночлег. Сергей достал палатку и установил ее в лесочке метрах в трехстах от заправки. Приготовив на костре ужин, они залезли в палатку, но уснуть долго не могли, ворочаясь и вспоминая события дня.

Мирон, спрятав за спиной нож, встал и шагнул навстречу незнакомцу. Тот тоже двигался прямо на Мирона, даже не делая попытки обойти его стороной.

— Стой, мужик! Давай деньги, часы, короче, выворачивай карманы!

Чужак молча шел прямо на Мирона. Тот выхватил из-за спины нож:

— На, получи!

Нож вошел в тело Чужака на удивление легко, но Чужак, не обращая на это никакого внимания, протянул руку и ухватил Мирона за горло. Последнее, что увидел в своей непутевой жизни Сашка Миронов, по кличке «Мирон», — это жуткий монстр, из распахнутой пасти которого к нему тянется огромный язык с кучей присосок. Странно, но, перед тем как умереть, Сашка испытал огромное облегчение.

Приняв снова человеческий облик, Чужак обернулся в сторону шоссе. Оттуда шел Серый. Они с подельщиками остановили машину и успели избавиться от шофера, ударив его рукояткой пистолета по голове. Пока двое других обыскивали любителя частного извоза, Серый пошел за Мироном.

То, что он увидел, заставило его выхватить пистолет. Он сразу понял, что Мирон мертв. Не задумываясь, он открыл огонь по незнакомцу. Каждая пуля попала в цель. Но незнакомец на это никак не отреагировал и приближался к Серому. Тот лихорадочно пытался перезарядить пистолет, но не успел и умер так же, как и Мирон.

Сделав свое дело, Чужак направился дальше к шоссе, где, услышав стрельбу, уже паниковали двое оставшихся в живых бандитов. На этот раз Чужак или не захотел, или просто поленился снова менять облик. Увидев приближающегося громилу, бандиты вскочили в машину и резко рванули с места. Машина понеслась по шоссе, но на первом же повороте вылетела с дороги и врезалась в столб.

Чужак пошел в сторону аварии и не заметил, как на все это смотрит пришедший в себя хозяин разбитой машины.

Проснувшись и позавтракав, Сергей и Маша отправились дальше и уже без остановок добрались до славного озера Селигер, где и намеревались провести весь свой отпуск.

Первым делом они заехали к Петровым. Родион Николаевич был старым другом Сережиного отца и знал Сергея с пеленок. Судьба забросила его на Селигер, и Быковы навещали Родиона каждый год, проводя на озере все свои отпуска. Отец Сергея был заядлым рыболовом и эту страсть передал сыну с генами. Но обучил Сергея всем премудростям рыбной ловли именно Родион Николаевич, или, как его сейчас называл Сергей, дед Родион.

Родион Николаевич был старше Сережиного отца почти на пятнадцать лет. Но разница в возрасте совершенно не мешала им дружить. Когда родился Сергей, Коле, сыну Родиона Николаевича, было уже двадцать пять, он уехал после института по распределению на Урал, где и осел. Так что внуков Родион Николаевич с Надеждой Сергеевной видели всего раза два. Между тем, дедовские чувства крепли, и поэтому, когда родился Сережа, он был воспринят Петровыми как собственный внук. Маленький Сережа до поры до времени тоже так считал. Когда Петровы уговорили Быкова-старшего отправить Быкова-младшего на летние каникулы на Селигер, довольны были все. Тем более что родных дедов и бабок у Сергея не было: война проклятая.

Короче, можно считать, что Сергей вырос на побережье Селигера и считал его своими родными местами.

День приезда превратился в праздник. Тут же был накрыт стол, дед Родион достал заветную бутылочку, и обед, прямо скажем, затянулся. После чая мужчины вышли на крыльцо. Дед Родион начал хвастать:

— А я себе тоже «Оку» купил. Да. В сарайчике пока стоит. Вчера чехлы новые приобрел, покраше твоих будут.

— Ишь, расхвастался! — Мужики не заметили, как на крыльцо вышла Надежда Сергеевна. — У нашей клячи хомут поярче! Купил развалину ржавую и доволен.

— Цыц! Развалину! Понимала бы что! Мне Санек обещал ее до ума довести, лучше новой будет.

Сергей развеселился.

— Как доведет, мы с тобой гонки устроим. Почище «Формулы-1» будет!

Надежда Сергеевна прервала веселую беседу:

— Сереж, я у тебя спросить хочу. Генка Фомин, ну, ты должен помнить, еще в футбол вы его все время на ворота ставили, так вот он человека задавил. Насмерть. Что ему будет-то, а то ведь мать жалко, сил нет!

— Ага. Генкину мать жалко, а мать убитого нет.

— Не лезь, дед. Скажи, Сереж, что ждать-то?

— Это от многого зависит. Был ли пьян, например.

— Ну как теперь это узнаешь…

— Экспертиза была?

— Нет, экспертизы не было.

— Да я тебе без всякой экспертизы скажу, — снова встрял дед Родион — я его сам пытался от машины оттащить, а он хоть и пьяный, но здоровый. Разбросал нас с Саньком, сел и уехал.

— Все-таки, Сереж, что ему будет?

— Сейчас стараются за такое условный срок давать, а там еще и от судьи зависит.

— Ага, — снова вступил в разговор дед Родион, — ежели судья пешеход — может к высшей мере приговорить, а ежели автомобилист — то еще заставит родственников пострадавшего ремонт машины оплачивать.

— Уймись, старый! — Надежда Сергеевна замахнулась на мужа тряпкой. — Несешь, невесть что!

Улыбаясь, Сергей сошел с крыльца.

— Пойду-ка я на озеро, сезон открою. Где тут у вас лопата? Червей накопаю.

Спустившись к воде и забросив удочку, Сергей откинулся на спину и потянулся. Хорошо-то как! Он любил отдых в средней полосе, чувствовал себя очень комфортно и не понимал тех, кого тянет на утомительно жаркий юг. Несколько раз он с друзьями выбирался на море, но его хватало дня на три-четыре. Потом он начинал уставать от жары и однообразия пляжной жизни, от суеты многолюдья и начинал считать дни до отъезда домой. К счастью, Маша целиком и полностью разделяла его взгляды на отдых.

— Рыбак, вы не подскажете, как водичка, теплая? — послышался женский голос сверху.

Чужак шел по дороге не оглядываясь, чем снова вызывал раздражение проезжающих мимо водителей. Наконец, возле него затормозила бетономешалка. Распахнулась дверца, и из кабины выглянул шофер — кавказец.

— Здравствуй, дорогой, зачем пешком идешь? Садись, подвезу.

Чужак медленно оглядел машину и шофера.

— Что смотришь? Не нравится, да?

Чужак, не торопясь, подошел к машине и тяжело залез в кабину. Шофер удивился:

— Слушай, сколько весишь, а? Смотри, как машина осела.

Чужак не ответил. Машина тронулась с места, и шофер продолжил разговор:

— Меня Феликс зовут, а тебя как? Откуда сам будешь?

Чужак молча смотрел вперед и никак не реагировал на Феликса. Феликс был очень добродушным человеком и ничуть не обиделся. Не хочет человек разговаривать — значит, не будем разговаривать, музыку послушаем.

Чужак внимательно смотрел на дорогу и вдруг заволновался. Несколько раз оглянулся и неожиданно схватился за руль. Феликс рефлекторно нажал на тормоз, машина пошла юзом и остановилась, перегородив шоссе.

Феликс попытался оторвать руку Чужака от руля.

— Ты что, чокнулся, да?

Но, почувствовав в его руках нечеловеческую силу, быстро открыл дверцу и выпрыгнул на дорогу.

Сергей запрокинул голову и посмотрел на ту, которая нарушила его блаженство. Его взгляду открылись стройные женские ноги, стоящие на самом краю обрывчика. Сарафан был короткий, и снизу Сергей видел их, по образному выражению его друга Петра Харченко, «по самую развилку».

Сергей тут же отвернулся и поднялся.

— Я вас, кажется, смутила? Или вам не понравились мои ноги?

— Нет, не понравились.

— А какие вам нравятся? — Девушке явно пришлось по вкусу замешательство Сергея, и она решила добить его окончательно.

— Мне нравятся короткие, кривые, толстые и волосатые.

— А что еще вам в девушках нравится? — продолжала веселиться незнакомка.

— Рост не выше метр сорок, вес не меньше ста, возраст от шестидесяти и выше.

— Как вы ее точно описали!

— Кого?

— А я сейчас бабу Надю встретила. С ней девушка — точь-в-точь под ваше описание подходит. Вы, наверное, художник?

— Нет, я рыбак.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Какой именно?

— Как водичка?

— Но я же рыбак, а не рыба. Я не в воде, а на берегу.

— Не хотите говорить, ну и не надо. Все равно купаться буду. Вам, рыбакам, назло. Кстати, вас не очень смутит, если я прямо сейчас начну раздеваться? А то я купальник забыла, а домой за ним бежать неохота.

— Вы думаете, что я смогу увидеть что-нибудь принципиально новое?

— Почем знать, почем знать…

Девушка стащила с себя сарафан и осталась в тонком ажурном белье.

Чужак, не обращая внимания на другие машины, развернул бетономешалку и двинулся в обратном направлении. Доехав до перекрестка, он повернул направо и быстро помчался вперед.

Скоро он приблизился к железнодорожному переезду. Шлагбаум был закрыт, и десятка два машин с каждой стороны ждали, когда пройдет товарняк. Чужак, не снижая скорости, вывернул на обочину и попытался переехать рельсы справа от переезда. К нему кинулась, размахивая флажком, женщина в сигнальном жилете, но Чужак только добавил газу.

Чужак почти переехал железнодорожное полотно, когда задний мост неожиданно застрял. Машина отчаянно газовала, но сдвинуться с места не могла.

Состав, груженный лесом, неумолимо приближался.

Сергей отвернулся.

— Ну вот, я вас все-таки смутила.

— Ну что вы, просто у меня косоглазие, мне так лучше видно, а вам показалось, что я отвернулся.

— В самом деле? А вы согласны с рекламой, что женское тело должны украшать только элегантные вещи?

— Ну, как вам сказать, нижнее белье не предполагает всеобщего обозрения, поэтому не может служить украшением. А красивому телу украшения не нужны.

— Ну не нужны, так не нужны. Я сейчас все это сниму.

— Ни в коем случае! Или вы замерзнете, или я ослепну, ни одно косоглазие не поможет.

— Рыбак, вы зануда. Будете со мной купаться?

— Увы, не смогу. Я в критические дни не купаюсь.

— Да ну вас! Ну не хотите, как хотите. Вы не волнуйтесь, я отойду подальше, чтобы вам не мешать ловить.

— Вы мне не помешаете, я уже ухожу.

Сергей начал сматывать удочку, а девушка разбежалась по мосткам и прыгнула в воду. Вынырнув, она снова окликнула Сергея:

— Рыбак, у меня завтра свадьба, приходите с вашей красавицей. Буду ждать. Меня, кстати, Аллой зовут!

И, не дожидаясь ответа, снова нырнула.

Сергей покачал головой и направился к дому. Навстречу ему шел дед Родион.

— Серега, а я за тобой. Женщины к ужину зовут.

— Как — к ужину, мы же только что от стола.

— Ну, положим, два часа уже прошло. Есть не хочешь — чайку попьешь. С пирожками.

— А с чем пирожки?

— С рисом и с яблоками.

— Смерти моей хотите, я же лопну!

— Не лопнешь, пошли.

— Слушай, дед, а что за девица там плавает?

— Алка Иванова. Ты Трифоновых помнишь? Померли они. Старуха в октябре, а Петрович до мая дотянул. А Алка им внучатая племянница. Они с матерью из Кишинева переехали, потому как единственные наследники. Тут, брат, такое… — дед Родион хихикнул. — Рядом с ними Степановы живут. Молодые давно в Москву перебрались, а старики здесь обитают. Борька Степанов, внук, значит, армию отслужил и сюда приехал, отдохнуть от службы. Парень в армии по девкам изголодался, тут Алка под него и подлезла. Через неделю Борька мать и огорошил — женюсь! Полина, мать его, в обморок, отец в крик, а Борька на своем стоит. Деваться некуда, свадьба так свадьба. Полина Алку видеть не может. Да и то правда — приехала черт знает откуда, старше парня на четыре года, и теперь бери ее к себе, прописывай. А Алка Полину изводит — «маменька» да «маменька». Та взбрыкнула, дескать, какая я тебе маменька! А Алка посмотрела на нее и говорит: «Да и то правда, на маменьку вы совсем не похожи. Вы больше на фрекен Бок смахиваете!» С Полиной опять истерика. Короче, то ли комедия, то ли трагедия, без бутылки не разберешь.

Сергей улыбнулся. Нет, положительно эта Алла нравилась ему все больше и больше. Вообще — что такое симпатия? Кто-нибудь сможет внятно объяснить, почему одни люди нам нравятся с первого взгляда, а другие и сделать-то ничего не успеют, как уже вызывают жуткую антипатию? Как в фильме «Мимино»: «Такую личную неприязнь испытываю, что даже кушать не могу!» Так вот и здесь: пообщался с девушкой пять минут — и уже испытываешь к ней теплые чувства. Нет, конечно, Маша вне конкуренции, но все-таки.

Дед Родион отвлек от приятных мыслей прямым солдатским вопросом:

— А ты чего на Машке не женишься?

— Женюсь, дед, женюсь. Вот кончит она на следующий год свой институт, тогда и женюсь.

За разговорами они подошли к дому. Их встретила оживленная Маша.

— Сереж, ты представляешь, идем мы с бабой Надей по деревне, смотрим, малыш лет шести сидит, играет. У него Бэтмэн лупит какого-то солдатика, малыш за него пищит: «Не бей меня, Бэтмэн» — и тут же за Бэтмэна отвечает басом: «Заткнись, тварь, сука!» Я ему говорю: «Что ж ты так ругаешься, нехорошо это», а он мне в ответ: «Чего это нехорошо? Это Бэтмэн бандита мочит». Во, прикол!

Сергей засмеялся, а дед Родион объяснил:

— Ты на ком выросла? На Красной шапочке и Чебурашке? А они растут на Бэтмэне и Черепашках-ниндзя. И плюс «Менты» и «Агент национальной безопасности». Там все только так и разговаривают.

— Кошмар! — только и смогла произнести Маша.

После ужина смотрели новости по телевизору. Диктор поведал, сколько россиян входит в число ста самых богатых людей мира. Дед Родион крякнул:

— Ну и куда им столько денег?

— Как куда? Живут в свое удовольствие.

— Да их за всю жизнь не потратить! Ни им, ни детям ихним!

— Потратят. Тебе, дед, и не додуматься, на что их можно тратить. Вот у нас был случай — у одного банкира пес был. Как где музыку услышит — воет. Так банкир выписал из Италии тенора оперного и устроил им в консерватории концерт дуэтом. Зрителей в зал деньгами заманивали — сто рублей каждому, кто согласится посидеть и поаплодировать.

Дед Родион сплюнул в сердцах, а Сергей продолжил:

— Но и это еще не все. Наши певцы крик подняли. И знаешь, по какому поводу? Почему из Италии тенора привезли, почему нашего не взяли? Ладно, дед, не расстраивайся, пойдем перекурим — и спать. Что-то я сегодня притомился.

Тормозить было бесполезно, но машинист все равно попытался применить экстренное торможение. Однако все его усилия были бесполезны и состав несло на бетономешалку.

— Прыгай! — заорал машинист помощнику.

— А ты, Михалыч?

— Прыгай, мать твою!

Помощник послушался и спрыгнул. Несколько раз перевернувшись, он затих, но потом зашевелился и застонал.

На переезде люди стояли и смотрели, как огромная махина состава накатывает на бетономешалку. В такие минуты человек остро ощущает чувство бессилия. Многие пытались отогнать свои машины подальше, но некоторые, замерев, смотрели и смотрели.

Удар! Какая-то женщина жутко закричала, но крик разом оборвался. Бетономешалка, на счастье, оказалась порожней. Состав просто отбросил ее в сторону и покатил дальше. Машинист перед столкновением успел упасть на пол, и дело закончилось только сломанной рукой у помощника да ссадинами и мелкими порезами у машиниста.

Когда состав освободил переезд, люди кинулись к бетономешалке. К их глубочайшему удивлению, кабина была пуста.

— Сбежал, гад, — бросил водитель КамАЗа, первым подоспевший к останкам бетономешалки. — Успел выпрыгнуть и сбежал. Нет, вы мне скажите, куда он так летел?

Стоящий рядом дальнобойщик пожал плечами:

— А черт его знает. Милиция пускай ищет и спрашивает. Хорошо еще, что машина не взорвалась, тушить не надо. А то пришлось бы новый огнетушитель покупать. Ну ладно, ехать пора, пока переезд открыт. Эй, подруга, ты своему начальству сообщила?

— Сообщила, — всхлипывая, пробормотала обходчица.

— Ну и лады. Запиши мой номер, нужно будет, приеду, расскажу все, как было.

Чужак тем временем уходил все дальше от дороги. Он напоминал собаку, которой не было нужды искать след зверя, потому что она чуяла запах уже в непосредственной близости от себя.

Утром Сергей проснулся и первым делом посмотрел в окно — красота, солнышко, небо без единого облачка! Что еще нужно человеку для хорошего отпуска? Правильно, хорошая рыбалка!

Сергей потянулся всем телом и заурчал. В комнату вошла Маша.

— Проснулся? Вставай завтракать. Уже десятый час. Надежда Сергеевна велела тебя разбудить, а то, говорит, царствие небесное проспишь.

Позавтракав, Сергей предложил:

— Ну что, рыба моя, давай собираться, а то еще два-три часа — и мне уезжать не захочется.

— У вас какие планы-то? — поинтересовался дед Родион.

— Да вот собираюсь Маше Собенские озера показать, а там видно будет. Может, еще что придумаем.

— А чего тебе на машине трястись, бери мою лодку. Мне она пока что без надобности.

— Ага, лодку. Плавали, знаем. Как в прошлом году, через два часа мотор накроется. Нет уж, увольте.

— Да ты что, «накроется»! Мы ж его с Саньком на той неделе перебрали, он теперича лучше нового работает!

— С Саньком? — с подозрением спросил Сергей — Ну, тогда ладно. Ну, тогда спасибо! Пакуй, душа моя вещи, а капитан идет принимать корабль!

Они уже уложили вещи и собирались идти прощаться с хозяевами, когда Сергей услышал знакомый голос:

— Куда же это вы, Рыбак?

Сергей оглянулся. На него с улыбкой смотрела Алла.

— Как куда? Место рыбака там, где рыба. Там, где «о скалы грозные дробятся с ревом волны и с пеной белою, крутясь, бегут назад». Там, где «волны бушуют у скал». Там, где…

— А как же свадьба? Вы же обещали! Вы обманули бедную доверчивую девушку?

Маша растерянно переводила взгляд с Сергея на Аллу и обратно. Алла рассмеялась.

— Не волнуйтесь, я на вашего жениха не покушаюсь. У меня свой есть. Просто грешна, люблю потрепаться и народ посмущать. Но должна сказать, вашего черта с два смутишь. Кстати, меня зовут Алла.

— Очень приятно, Маша. Я вообще не видела, чтобы Сережа смущался. Верите, его хлебом не корми, дай с красивой девушкой пообщаться.

— Конечно верю, сама такая.

— Я только не поняла, что вы там про свадьбу говорили?

— У меня сегодня свадьба, в пять часов. Ну, я и хотела, чтобы вы пришли. А то молодежи в деревне мало, а со стариками какое веселье? Моя свадьба все-таки, хотелось бы, чтобы она запомнилась.

Маша посмотрела на Сергея. Но тот с сожалением произнес:

— Извините, Алла, никак не получится. Мы вас от всего сердца поздравляем, но никак у нас не получится.

— Ну что с вами сделаешь, надо было бы вам лодку продырявить, как я вам у «Оки» колеса проткнула, да не догадалась, теперь ничего не попишешь. Ой, да не смотрите на меня так, не трогала я вашу «Оку», пошутила я, пошутила.

От дома к ним шел явно чем-то встревоженный дед Родион.

Чужак вышел на поляну и остановился. На поляне расположились грибники — молодая женщина и двое детишек дошкольного возраста. Одна из малышек, девочка, размахивая во все стороны косичками, подбежала к Чужаку.

— Здравствуй, ты кто? Грибник? А где твоя корзина?

Чужак молча смотрел на девочку, его кожа слегка подрагивала, в любую секунду он был готов начать превращение.

— Серега, давай отойдем на минутку.

— Что стряслось?

— Сейчас новости местные передавали. Похоже, у нас маньяк орудует.

— Где это «у нас»?

— У нас в округе. Ты не смейся, ты лучше послушай. Вначале отобрал машину у какого-то чиновника. Попал с ней в аварию и на глазах у десятков людей спокойно вышел из огня и удалился. Потом напал на четверых бандитов, которые отобрали машину у какого-то мужика. Мужик, конечно, несет бог весть что, какого-то монстра приплел, который потом человеком стал. Хотя, если разобраться, если тебя по башке пистолетом садануть, тебе еще и не то покажется. Но интересно то, что фоторобот почти полностью совпал с первым случаем. И еще. Захватил машину, кажется, бетономешалку, устроил аварию на переезде. Чего смеешься? Я к тому, что он, похоже, к нам приближается, поосторожнее будь.

— Дед, не смотри по утрам криминальные новости. Их лучше вообще не смотреть. Наши журналюги найдут сенсацию везде. К тому же, я так понял, маньяк по машинам специализируется? А у нас лодка, пусть даже с мотором. А тебе я еще вот что скажу: береги наши машины. Днем ходи вокруг них с ружьем, а ночью спи в них. Час в одной, час в другой. Чтобы маньяк не угнал.

— Да ну тебя к черту, балабол! Я это все к тому, что осторожнее будь, понял?

— Спасибо, дед, я всегда осторожен. Ну ладно, пошли в дом, прощаться будем. И не переживай, в крайнем случае, у меня пистолет есть, отобьемся.

— Вам в милиции, чего, вместо отпускных оружие выдают? Дескать, крутись сам, как можешь?

— Пистолет у меня свой, разрешение имею, все по закону. В наше время, сам понимаешь, без пистолета никак, пропадешь.

— Так переловите всех бандитов, и пистолет не понадобится.

— Перелови, попробуй. Ну ладно, пойдем, а то женщины ждут. Маше про маньяка ни слова.

— Само собой.

К Чужаку подбежал второй ребенок — мальчик такого же возраста.

— Дядя, ты что, ни одного гриба не нашел? Тетя Лена, давай отдадим дяде наши грибы, а то у него ни одного нет, а у нас много!

Тетя Лена улыбнулась и открыла рот, чтобы ответить на этот добрый жест, но осеклась. Чужак стоял, вытянув в сторону детей руки и растопырив пальцы. Через несколько секунд он резко повернулся и быстро пошел прочь. Тетя Лена пришла в себя:

— Миша, Таня, быстренько идем домой. Не шумите, не шумите. Завтра снова пойдем. А сейчас, кто быстрее вон до той березы добежит? Раз, два, три…

Дети подхватили новую игру и с визгом побежали к указанной березе.

Мотор работал как часы, и лодка двигалась довольно быстро. У Сергея никак не выходил из головы разговор с дедом Родионом. Как жалко, что он сам не видел новости и фоторобот преступника. Вся эта мистика с огнем и оборотнем навевала мысли о виденном на бульваре. Теперь он был готов поручиться, что в том «Москвиче» сидели те двое с бульвара. Похоже, действие только разворачивается. Только что этому мутанту нужно? Почему он будто преследует Сергея? Неужели дело только в той пластине, которую Сергей отобрал у воришки? А может, все это ерунда и он зря забивает себе голову?

Сергей посмотрел на Машу. Если это не ерунда, ее следовало оставить у Петровых. Тут Маша подала голос:

— Слушай, а нас не турнут с Собенских озер? Я слышала, там заповедник.

— Не турнут. Мы спрячемся, я место знаю.

Неожиданно Сергей обратил внимание на лодку, которая шла метров на сто впереди. Два знакомых силуэта вызвали мгновенную реакцию — Сергей устремился в погоню. Однако преследуемая лодка завернула за остров и вошла в протоку. Сергей направил свое суденышко следом, вышел на чистую воду и осмотрелся. Небольшая заводь размером с футбольное поле — и никаких признаков лодки. В камышах, что ли, спрятались? Тут Сергей наконец услышал Машу, которая уже довольно долго пыталась до него докричаться.

— Да что случилось, скажешь ты или нет?

— Да так, ничего особенного. Давай здесь чуток постоим, место больно хорошее.

— Слушай, ты какой-то странный. Может, объяснишь, в чем дело? Почему мы гнались за той лодкой? Ты думаешь, я совсем дура, ничего не вижу?

— Ну, я не говорил, что совсем…

— Спасибо.

— Пожалуйста. Просто мне показалось, что в той лодке ребята знакомые, хотел догнать.

— Я тебе не верю. Не хочешь говорить, не надо. Давай к берегу, я поплаваю немного.

Сергей направил лодку к берегу. Причалив, они обнаружили там целую компанию рыбаков, сидевших за самодельным столом из березовых жердей и обедавших. Маша тут же отметила габариты одного из них:

— Смотри, смотри. Вот это живот! Как у этих японцев, которые почти голыми борются. Как там они называются? Сумачи?

— Сумцы. Погоди минутку, я сейчас.

Сергей подошел к обедавшим и поприветствовал их.

— Приятного аппетита.

Сергея вразнобой поблагодарили, а молодой мужчина в белой бейсболке дружелюбно поинтересовался:

— А какое вам дело до нашего аппетита?

Сергей в ответ улыбнулся:

— До аппетита никакого. Не подскажете, тут лодка с мотором не проплывала? Минуту назад.

— Нет. Со вчерашнего дня никого не было. Здесь, вообще-то, заливчик, вход и выход один, здесь редко кто бывает. Есть хотите?

— Сейчас у дамы спрошу. А чем кормить будете?

— Чем на рыбалке кормят? Ухой.

Маше было все равно, где вставать лагерем, и она согласилась. Тем более что компания рыбаков была вроде бы неплохой и общительно-дружелюбной.

После обеда Сергей сел в тенечек, чтобы еще раз все обдумать, а Маша отправилась купаться.

Впрочем, подумать Сергею не удалось. К нему подошел Олег, тот самый, в белой бейсболке, и предложил сыграть в нарды.

— А то из наших никто играть не умеет.

Сергей нарды любил и поэтому согласился. Играть договорились по символической плате — десять копеек за невыброшенную фишку. Однако у Сергея мозги работали совсем в другом направлении, и скоро все было кончено — он с треском проиграл.

— Ну что, игруля, продул? — Маша вышла из воды и успела застать конец партии.

— Вдрызг. Не хочешь сыграть вместо меня?

— С удовольствием. — Маша уселась на место Сергея.

— Только ты с ним помягче, ему еще домой возвращаться. Хотя бы брюки оставь.

Игроки начали азартно кидать кости, а Сергей снова задумался. Все это ему ужасно не нравилось. Если это действительно работа конторы, то у них явный перебор. Если нет, то это все отдает явной мистикой. Если же это все ерунда и цепь совпадений, то Сергей явно опоздал в отпуск, ему нужно на больничный в «уголок дедушки Дурова», как у них в отделении называли психбольницы. Налицо явная навязчивая идея и мания преследования.

Между тем, день катился к закату. Сергей и Маша, которая выиграла у Олега шесть партий подряд, купались, загорали, ловили рыбу. Одним словом, отдыхали как могли. Потом был ужин и вечерний костер с пением под гитару. Среди новых знакомых Сергея и Маши были две сестры-близняшки, которые в две гитары дуэтом пели песни Ады Якушевой и Вероники Долиной. Иногда их подменял «борец сумо» Саша, который дивным басом пел песни Окуджавы, Визбора и Розенбаума.

Единственной отравой во всем этом благолепии были комары, которые воспользовались полным безветрием и атаковали разомлевших рыбаков со всех сторон. На них не действовали ни дым от костра, ни всякого рода кремы и жидкости.

Рядом с Сергеем сидел Олег, который с остервенением лупил по всему телу и время от времени ворчал:

— И чего я, дурак, в горы не пошел?

— Почему именно в горы? — спросил Сергей.

— Там комаров нет! А здесь так наотдыхаешься, что за синяками загара видно не будет.

— А ты не лупи по каждому комару. Ты подожди, пока штук десять вместе соберутся, и бей всех сразу.

— Ага, если бы они все в одном месте собрались, а то по всему телу рассредоточились.

Пришло время ложиться спать.

— Ты иди, ложись — сказал Сергей Маше.

— А ты?

— Я еще покурю.

— Что, бессонница замучила? Нужно было налоги уплатить.

— Заплати налоги и спи спокойно, дорогой товарищ! Вечная тебе память.

— Ну ладно, я пошла. А ты смотри не заблудись.

Сергей присел на пенек и закурил. В голову постоянно лезли нехорошие мысли. Сергея сзади кто-то тронул за плечо.

— Сергей Александрович, нам нужно поговорить. Давайте отойдем в сторонку. Не нужно, чтобы нас видели.

Обернувшись, Сергей узнал двоих мужчин, которые были вчера на бульваре, в «Москвиче» и сегодня в лодке.

ЧАСТЬ 2

Чужак подошел к деревне в тот момент, когда свадьба была в самом разгаре. За столами, которые по традиции были выставлены на улицу, уже появились свободные места. Некоторые из гостей ощутили острую потребность освежиться, некоторых заставили освежиться жены. Были и такие, кто вынужденно освежался при помощи крепкого сна. Увы, слаб человек и духом, и телом.

Чужак подошел поближе и остановился возле танцующей молодежи, которая заметно уступала по численности всем остальным. На него никто не обращал внимания, и он просто стоял и смотрел на стол, за которым назревал скандал.

Полина Степанова, мать жениха, видимо, выпила лишнего и дошла до такого состояния, когда человеком руководят исключительно обиды. Вообще-то она никогда не была пьющей женщиной, но тут такое горе! Сын женится на какой-то шалаве, которая воспользовалась его доверчивостью и неопытностью. Да еще ни малейшего почтения к ней, Полине. Того, что сын буквально светится от счастья, она не замечала.

В глубине души Полина признавалась себе, что, будь на месте Аллы другая девушка, реакция была бы та же. Потому что с тех пор, как сын окончил школу, Полина начала ревновать его ко всем знакомым девушкам и считала, что любая из них сломает жизнь ее единственному сыну. Полина их всех просто ненавидела, а ту, которая сейчас сидит рядом с Борисом в белом подвенечном платье, готова была убить.

Наконец Полина не выдержала. В тот момент, когда Аллу пригласил на медленный танец один из парней, она ехидно и громко спросила у снохи:

— До кустов дотанцуетесь или как?

Алла побледнела. Она знала, что свекровь ее терпеть не может, но чтобы вот так, перед всей деревней!

Полина не унималась:

— Хотя нет, лучше в бане потанцуйте. Там чисто, да и подмыться сразу можно.

— Мать, что ты несешь? — вступился за жену Борис. — Совсем окосела?

— А ты заткнись, мямля! С такой женой наплачешься! — Полина отталкивала пытающихся успокоить ее женщин. — Спасибо, отец не дожил, не увидел, кого сын в дом привел!

Алла выскочила из-за стола и убежала в дом. Полина продолжала бушевать, в очередной раз вырвалась из рук женщин и, швырнув в сына тарелкой, быстро пошла со двора. Проходя мимо Чужака, она чуть не задела его плечом и скрылась за забором.

Чужак развернулся и пошел вслед за ней.

Сергей отошел вместе с незнакомцами к воде и, обернувшись, спросил:

— Ну что, надоело темнить, господа чекисты?

— Видите ли, Сергей Александрович, мы совсем не те, за кого вы нас принимаете. Вы нам сразу не поверите, но придется. Мы представители внеземной цивилизации.

— Что? Я что, так похож на дурака? Где же ваша тарелка, господа марсиане?

— Разумеется, вы нам не верите. Что сможет вас убедить?

— Пожалуй, ничего. Зря теряете время.

— Скажите, какой язык вы учили в школе?

— Немецкий. А что?

— Значит, например, английским не владеете?

— Только на примитивном уровне. Йес, гуд бай, ноу. Короче, дую пиво эври дей.

Один из собеседников посмотрел Сергею в глаза.

— You certain?

— Yes, certainly. I know itself.

Сергей замер. До него дошло, что у него на чистом английском спросили, уверен ли он, и он на английском же ответил, что уверен, что он себя знает.

Незнакомцы смотрели на него с улыбкой.

— Не хотите ли поговорить на испанском? Или на хинди?

— Что за фокусы? Гипноз?

— Хотите еще чудес? Поглядите вокруг.

Сергей огляделся и понял, что он прекрасно видит в темноте. Более того, он не менее прекрасно видит, что происходит в палатках.

У Сергея закружилась голова. Он зачерпнул горсть воды и плеснул в лицо.

— Что вам нужно?

— Нам нужна ваша помощь.

— Моя? Вы шутите? Что я могу такого, чего не можете вы сами?

— Дело в том загадочном, как вы его называете, маньяке.

— Так это ваш?

— Да.

— Вот что, ребята. Хотите, чтобы я помог, давайте с самого начала и с подробностями.

Незнакомцы переглянулись.

— Не бойтесь. Все со мной останется. Я же не пойду всем рассказывать, что с инопланетянами общался. Меня тут же в психушку сволокут!

— Пожалуй, вы правы. Ну что ж, время у нас еще есть, садитесь и слушайте.

Собственно, мы не инопланетяне, так как живем не на другой планете. Вы нам не поверите, но мы те, кого вы называете ангелами и дьяволами. Нет, не делайте круглые глаза. Нет здесь никакой мистики. Мы просто совершенно иная форма жизни, которая, не скрою, заинтересована в вас, в вашей планете и цивилизации.

Дело в том, что нам для нашего существования необходима психоэнергия ваших душ, которые, в сущности, представляют заряд энергии. В каждом человеке есть и положительный заряд, и отрицательный. Мы, ангелы, нуждаемся в положительной части, они, дьяволы, в отрицательной.

— Стойте, а Бог? И Христос?

— Старичок с седой бородкой на облаке? Это просто суеверие. Есть высший разум, которому подвластна Вселенная. А Христос был. По-моему, это даже у вас на Земле никем не отрицается. Представитель одной из наших экспедиций отправился с просветительской миссией к людям, за что и был ими распят. Кстати, все его чудеса, включая и воскрешение, легко объяснимы. Если принять во внимание его личность.

— Но если Бог есть вселенский разум, зачем ему все эти внешние атрибуты поклонения? Церкви, молитвы, толпы религиозных фанатиков?

— Все очень просто. В церквях собирается очень много людей, которые во время службы выделяют колоссально много психоэнергии, которая нам просто необходима. Вы обращали внимание на форму храмов? Купола, шпили. Это, говоря вашим языком, просто антенны, по которым и идет передача энергии.

— А пагоды?

— А у вас, у людей, что, все антенны имеют одну форму?

— То есть практически вы на нас паразитируете?

— Чисто человеческий подход к делу, — вмешался дьявол. — Сами паразитируют на своей флоре и фауне — и ничего. Они цари природы, им можно.

— Мы не паразитируем, мы создаем, творим.

— Ага, насоздавались. Такого понатворили, что скоро планета загнется.

— Хватит. Не об этом речь. Потом поспорите. С вашего позволения, я продолжу.

Итак, мы нуждаемся в вашей психоэнергетике. В принципе, то количество, которое мы получаем, нас полностью устраивает. Плюс души умерших, хотя в этом случае процесс разделения положительной и отрицательной энергии несколько усложнен. Кстати, у вас это называется «пройти чистилище».

Как у нас распределяется полученная энергия, я вам не буду рассказывать, это не важно. Важно то, что иногда у некоторых личностей происходит отклонение от нормы и они отправляются на Землю в погоне за душами. Отмечу, что процентов девяносто девять всех отклонений приходится на наших коллег.

При этих словах ангел галантно поклонился в сторону дьявола. Тот фыркнул:

— Ну надо же! Не удержался! Зачем ему эта информация?

— На всякий случай. Итак, в данном моменте мы имеем дело с, так сказать, взбесившимся дьяволом. Он прибыл на Землю за отрицательной психоэнергией, и он ее потихонечку получает, забирая души у людей с соответствующей аурой. И наша задача — вернуть его обратно.

— И что вы от меня хотите?

— У вас находится пульт дистанционного управления. Видите ли, машина, при помощи которой можно совершать перемещения в пространстве, как бы сказали ваши фантасты — «телепортироваться», — сложна и громоздка. Поэтому, для того чтобы вернуться, необходим этот пульт. Без пульта он не сможет вернуться обратно, и поэтому он идет за вами.

— Ну, так заберите его.

— Не получится. Он никогда не приблизится к нам.

— Значит…

— Значит, придет к вам, и мы постараемся его схватить и отправить домой. Вы же рыбак, вы же знаете, что такое «ловить на живца».

— Не думаю, что мне это все нравится. А сами вы что, справиться не можете?

— Понимаете, вдвоем мы не сможем ни окружить его, ни заманить в ловушку.

— А почему вдвоем? Почему нельзя побольше народа прислать?

— Ага, — снова встрял дьявол, — а вы за каждым браконьером ОМОН посылаете.

— Так вы относитесь к нему как к обычному браконьеру?

— А вы хотите, чтобы мы относились к нему как к вселенской катастрофе?

— Вам не кажется, что это, мягко говоря, цинично?

— Кто бы говорил. А поросенка вскармливать, за ушком ему почесывать, в пятачок целовать, а потом раз — и под нож, это не цинично? А на бедного зайца с ружьем и собаками? Причем не от голода спасаясь, а удовольствия для. Это как, Сергей Александрович?

— Я не охотник.

— Простите великодушно, запамятовал. Вы же у нас рыбак. Лежит себе карась в тине, о вечности размышляет, а тут его хоп — и на сковородку. Опять-таки замечу — исключительно ради удовольствия.

— Вы не путайте кислое с пресным!

— А почему? Потому что вы царь природы? А бедный карасик бездушен и неразумен? Вы так решили и этим себя оправдали.

— В природе всегда рядом с травоядными находятся хищники. И быть хищником не зазорно.

— То есть вы себя приравниваете к зверью?

— Человек — часть природы.

— Да ни один зверь не охотится ради удовольствия! Только по необходимости! А что касается бездушности и неразумности карася, то смею вас заверить, что разница между ним и вами гораздо меньше разницы между вами и нами.

— Хватит спорить. Время уходит, он приближается.

— Погодите. У меня еще есть вопросы. Этот пульт сломать можно? И что будет, если он сломается?

— Сломать можно все. А если он сломается, хорошего ничего не будет.

— Например?

— Например, он навсегда останется на Земле и никогда не сможет вернуться.

— Чем это нам грозит? Ведь ему нужны только подонки, негодяи и прочая сволочь? Чем меньше их на земле останется, тем лучше.

— Не совсем так. Видите ли, на Земле должно соблюдаться энергетическое равновесие. Если забрать, скажем, часть отрицательной энергии, то ее количество должно будет восполниться за счет положительной энергии. Другими словами, люди, до сих пор являющиеся сугубо положительными, станут совершать мерзкие поступки, то есть вырабатывать отрицательную энергию.

Кроме того, наш браконьер идет напролом, для него не существует этических норм…

— Как у вас перед карасем! — не удержался дьявол.

— …и он вполне способен погубить немало хороших людей. Кстати, все ли из им уже погубленных заслуживали смертной казни?

— Хорошо, согласен. Пойдем дальше. Поймать его без меня вы не можете. А уничтожить?

— А у вас что, за браконьерство смертная казнь положена?

— Понятно. Следующий вопрос. Почему он не идет собирать энергию на войну? У нас полно таких мест.

— А с чего вы взяли, что война — это скопление отрицательной психоэнергии? Вовсе нет. Львиная доля участников боевых действий считает, что воюет за правое дело. Праведный гнев — мощный заряд положительной энергетики.

— Теперь расскажите, как этот пульт работает.

— Элементарно. Смотрите. Нажимаете на этот выступ — попадаете к нам. Если на этот — соответственно, к ним.

— А если сразу на оба?

— Исключено. Блокировка, как у вас говорят, — защита от дурака.

— А все-таки?

— В теории бы вас просто разорвало на две части. Кстати, вы можете жать на что хотите.

— Уже жал. Никакого эффекта.

— Все правильно. Он подчиняется только конкретному хозяину. Даже мы не можем им воспользоваться.

— Теперь о вашем браконьере. Чем его можно взять?

— Вы его ничем не возьмете. Мы можем. Для этого его нужно заманить в такое место, где его возможность передвигаться будет ограничена. Там мы спеленаем его своего рода энергетическими сетями и отправим домой.

— Если сбросить его в воду?

— Не получится. Долго объяснять, но мы не сможем захватить его в водном пространстве.

— Болото?

— Проходимое?

— Местами. Местами топь.

— Можно попробовать. Где оно находится?

— Сейчас карту принесу.

— Не нужно. Просто представьте карту поотчетливей. Так, все понял. Ну, мы пошли.

— Погодите. Маше угрожает опасность?

— В обычной ситуации — вряд ли. Но сейчас… Знаете, у нас тоже иногда берут заложников. Правда, пока он уверен, что легко справится сам… Впрочем, не знаю.

— Сколько у меня времени?

— Думаю, до утра. Часов до семи. Будьте осторожны, мы на вас надеемся.

Сергей остался один и задумался. Лучше всего сняться с утра и отправить Машу к старикам. С этой мыслью он залез в палатку и лег. Уснуть ему не удалось, и он проворочался до половины шестого.

Чужак приближался. Он шел быстрее, чем ожидалось.

Проснувшись, Маша долго не могла понять, почему нужно уезжать с такого хорошего места и от такой приятной компании. Пока Сергей упаковывал вещи, она сидела на пенечке и ворчала.

Из палатки, позевывая, вылез Олег. Потянувшись, он обернулся и заметил, что новые знакомые собираются уезжать. Будучи по природе добрым и общительным человеком, Олег расстроился.

— Что случилось? Куда спешите? А я надеялся в нарды отыграться.

— Да ну его! — Маша и не пыталась скрыть плохого настроения. — Разбудил среди ночи, ничего не объяснил. Собирайся, говорит, и все тут!

— Какая тебя муха укусила? С вечера все вроде нормально было, мы же собирались даже чемпионат залива по ловле устроить?

Сергей подошел к Олегу поближе.

— Слушай внимательно и не задавай вопросов. Если сюда придет человек, смуглый, похожий на араба или кавказца, ни в коем случае не подходите к нему, не заговаривайте и тем более не задирайте. Понял?

— Ничего не понял. Объясни толком.

— Запомни дословно. Если сюда придет человек, смуглый…

— Этот, что ли?

Сергей резко обернулся. От протоки к нему шел Чужак. В мозгах у Сергея пронеслось, что путь к лодке отрезан и спасаться придется по суше и по суше же вести его на болото.

Схватив Машу за руку, Сергей потащил ее прочь от берега. Та неожиданно заупиралась.

— Никуда я не пойду, пока не объяснишь, в чем дело!

— Дура, мать твою! Жить хочешь — беги!

То, что Сергей впервые в жизни обругал ее, благотворно подействовало на Машу, и она припустилась за ним со всех ног.

Неухоженный лес — не лучшее место для занятия бегом. Стоило немного в него углубиться, как темп бега значительно упал. Бурелом есть бурелом. Поваленные деревья, пни, кустарник, торчащие из земли корни — все это играло на стороне Чужака. Маша упала два раза, Сергей — один. Чужак шел внешне не торопясь, но по прямой, напролом. Его не смущали все те преграды, которые не давали оторваться беглецам. Он просто сметал все на пути, треск стоял на весь Селигер. Сергей сообразил, что так им не убежать и нужно пробиваться к берегу.

— Чего ты не стреляешь? — задыхаясь, спросила Маша.

— В него бесполезно стрелять. Держи левее, к берегу надо прорваться.

— Почему?

— Тебе сейчас объяснить или все-таки попозже? Давай, нажимай!

Им удалось, сделав полукруг, выйти из чащи. Прибрежный лес, ежегодно подчищаемый рыбаками и туристами, давал больше возможностей для маневра и скорости бега. Впрочем, скорость из-за усталости падала.

Из последних сил они сделали рывок и оторвались от преследователя.

— Я больше не могу, мне нужно отдышаться! — Маша просто плюхнулась на песок.

Сергей огляделся и прислушался. Преследователя не видно и не слышно. Зато доносился шум мотора. Чья-то лодка, не видимая за камышом, приближалась к тому месту, где находились беглецы.

Чужак смотрел вслед скрывшимся из вида Сергею и Маше. Потом он словно принюхался и, развернувшись, тем же размеренным шагом пошел вдоль берега обратно.

— Ну сколько раз вам повторять, ну не знаю я, в чем дело! — Олегу уже надоело рассказывать друзьям о бегстве Маши и Сергея от «араба».

— А с вещами чего делать? Они тебе ничего не сказали?

— Не успели. Да и не собирались они их здесь оставлять. «Араб» этот, по всему видать, пришел раньше, чем они его ждали.

— Ребята, ну что вы стоите, может, им помочь нужно! Ну что вы, с одним человеком не справитесь?

— Сергей серьезно предупредил, чтобы к нему не совались. Значит, знал, о чем говорил.

— Тогда нужно в милицию звонить. Светка, доставай мобильник!

— Смотрите!

На поляну вышел Чужак. Не обращая внимания на стоящих, он двинулся к лодке.

— Ты что с ребятами сделал? — преградил ему дорогу могучий Саша. Он попытался остановить Чужака толчком в грудь, но неожиданно отлетел в сторону и грохнулся на песок. Не делая больше попыток подняться, Саша недоуменно рассматривал свою руку и Чужака.

Следующий шаг сделала Света. Она схватила гитару и изо всех сил ударила Чужака по голове. Гитара разлетелась вдребезги, а Чужак развернулся с такой силой, что Свету отбросило в сторону, словно пушинку.

Чужак направился к ней. Света отползала по песку, что-то бормоча и всхлипывая. Остальные будто окаменели. Чужак выставил по направлению к девушке руку с развернутой ладонью. Постояв секунду, он резко обернулся к остальным. Потом на его лице мелькнуло выражение разочарования, он опустил руку и пошел к лодкам. Его никто не преследовал.

Чужак подошел к лодкам и остановился. После некоторого раздумья он выбрал лодку Сергея. Мотор завелся сразу, и лодка понеслась по протоке в сторону озера.

Рыбаки на берегу смотрели ему вслед.

— Что это было? — спросил Саша.

— Узнаем у Сергея, — ответил Олег. Потом, подумав, добавил: — Если будет у кого узнавать.

Лодка потихонечку приближалась. Сергей напряженно вслушивался.

— Стоим тут, как два зайца на кочке, и думаем — то ли дед Мазай плывет, то ли Герасим.

Маша нервно хохотнула.

— А ладно, была не была!

Сергей через камыши побрел к чистой воде, не обращая внимания на Машины предостережения. Дно быстро уходило вниз, и скоро Сергею пришлось перейти на плавание. Добравшись до границы камышей, он пригляделся к лодке, после чего замахал руками и закричал:

— Эй, на лодке! Сюда, сюда!

Потом обернулся к Маше.

— Давай сюда, скорее!

Когда лодка приблизилась к берегу, Маша и Сергей с удивлением и радостью узнали в сидящих в ней деда Родиона и Аллу. Забравшись в лодку, Сергей спросил:

— Вы-то здесь откуда?

— Оттуда. Там у нас такое было! Сейчас мотор заведу, все расскажу.

Лодка вышла на простор, и дед Родион начал рассказ:

— Помнишь, я тебе о маньяке перед отплытием рассказывал? Вот ты отшутился, а он к нам в деревню на свадьбу и пожаловал. У нас как раз скандал начался. Полина напилась и на Алку поперла, как медведь на рожон. Обвинила ее, будем говорить, в разврате. Перед всей деревней.

— А я не б… — тихо сказала Алла. — Да, я без особых комплексов, люблю пошутить, покадриться. Ко мне многие мужики подкатывали, и что? Так все голодные и ушли. А что по деревне языками метут — так то Бог им судья. Вон хоть деду Родиону. (При этих словах дед смущенно крякнул.) Да, с Борькой я спала. Но уже после того, как заявку в ЗАГС подали.

— Знаете, Алла, наплюйте на все. Это ваше личное дело, и оно никого не касается.

— Спасибо, Сережа. А что до Полины… — Алла тихо заплакала.

После небольшой паузы дед Родион кашлянул.

— Я все-таки расскажу. Алка после скандала этого в дом убежала, а Полина пошла к озеру. Другие бабы из-за стола вылезли — и за ней. В чувство приводить. И вдруг обратно бегут, орут что есть мочи. Ничего объяснить не могут, только трясутся и пальцами тычут. Мужики, кто потрезвей, побежали к озеру, я тоже. Думали, может, Полина что с собой в сердцах сотворила.

Выбежали за забор и видим. Лежит Полина, а над ней мужик черный стоит. На нас ноль внимания. Огляделся по сторонам и пошел себе от дома вдоль деревни. Мужики за ним. Налетели на него — и как от стенки. Санек, который ему на спину заскочил, метра два летел по воздуху, потом об землю шмякнулся и замер. Я уж думал, что помер. Но нет, живой, только сильно побился.

Тут Борька выскочил с вилами. И раз! Прямо в мужика. Сереж, я сам видел, вилы насквозь прошли, даже рубашка сзади оттопырилась. А ему хоть бы что. Ухватил Борьку за горло и поднял вверх. Тот отбивается, а вырваться не может. Спасибо Алке. Она лопату ухватила и врезала мужику по голове. Тот обернулся и швырнул в нее Борьку. Как кутенка швырнул. А потом спокойно повернулся и пошел дальше.

К нашему дому пошел. Мы за ним на расстоянии. Подошел он, значит, к дому, походил вокруг вашей машины — и к озеру, где лодка стояла. Постоял, посмотрел, вроде даже словно принюхался. Потом повернулся и пошел вдоль озера.

Мы уж за ним не пошли. Вернулись к Степановым. Полина мертва, Борька с Саньком живы. Вызвали «Скорую» и милицию. Борьку с Саньком в больницу отправили. У Борьки шейные позвонки повреждены, но врач обнадежил, что выкрутится Борис. У Санька еще проще. Только ушибы сильные. Уже выписали, наверно.

А Алка, когда из больницы вернулась, подошла ко мне и говорит, что это тебя тот мужик ищет, за тобой пошел. Покумекал я и согласился с ней. Взяли мы Борькину лодку — и за тобой, на Собены. А там тебя нет. Ну и плывем обратно, смотрим по берегу. А тут ты из камышей выплываешь.

Вот что, брат Серега. Давай рассказывай, в чем тут дело. Кто этот мужик и почему он тебя ищет.

— Ничего я, дед, сейчас рассказать не смогу. Долго рассказывать, да и времени нет. Ты уж потерпи дня два. А сейчас вот что. Вези девчонок домой, а меня высади на берегу. Если сможешь, за вещами нашими съезди, Маша покажет где. А первым делом подкинь меня к турбазе.

Чужак снова взял след. Мотор работал исправно, и лодка быстро настигала беглецов.

Сергей устроился в лодке поудобнее и попытался расслабиться. Силы ему еще понадобятся, а он боялся, что бессонная ночь скажется. Внезапно из состояния легкого забытья его вывел Машин вскрик:

— Ой! Смотрите! Кто это?

Сергей сел и присмотрелся в ту сторону, куда показывала Маша. Снова он, Чужак! Дед Родион присвистнул:

— А лодка-то моя. Ишь, как идет. Чего делать будем?

— Отрывайся!

Некоторое время лодки состязались в скорости. Но скоро стало ясно, что Чужак неумолимо приближается.

— Он один, а нас четверо. Да и мотор Санек недавно перебрал. Как часы работает. Думай, Серега, думай!

Скоро расстояние между лодками не превышало тридцати метров. Сергей достал пистолет.

— Бесполезно. Он бессмертный. — Дед Родион сплюнул в воду.

Сергей тщательно прицелился. Пуля попала в мотор, и он, несколько раз чихнув, замолчал. Это было встречено взрывом восторга в лодке беглецов. Девушки кинулись на шею Сергею и чуть было не перевернули лодку. Дед Родион заорал на них благим матом и тем слегка привел их в чувство.

— Уймитесь, дуры. Оторваться надо, пока он не завелся. Кто его знает, почему он заглох.

Лодка с Чужаком удалялась все дальше и дальше. Ее потихоньку сносило к берегу. Чужак сидел совершенно безучастный к происходящему и только смотрел, как Сергей снова уходит от него.

Наконец показалась турбаза, одна из многих, расположенных на Селигере. Здесь дед Родион высадил Сергея. Тот сказал ему напоследок:

— Привезешь девчонок в деревню, отправь их в город. И побыстрее.

— Ты хоть объясни, Сереж, кто это такой? Что за дьявол?

— Дьявол и есть. Ну ладно, я пошел. А ты сделай, как я сказал.

С лодкой Чужака поравнялась другая лодка. Находящийся в ней рыбак полюбопытствовал:

— Что, мотор сломался? Может, помочь?

Чужак, ни слова не говоря, шагнул в лодку доброго самаритянина, едва не опрокинув ее.

— Э-э-э! Ты что делаешь?

Чужак одним движением выбросил хозяина из лодки и завел мотор. Рыбак, фыркая и отплевываясь, вскарабкался на оставленную лодку.

— Ну, погоди ж у меня! Движок я сейчас запущу, а бензина у меня на пять минут осталось.

Ворча и чертыхаясь, рыбак начал возиться с мотором и вскоре завел его. Направившись вслед за Чужаком, он действительно через пяток минут нагнал свою лодку. Лодка была пуста и болталась возле камышей.

Рыбак выскочил на берег, но, к своему огорчению, Чужака не нашел. Вернувшись, он взял свою лодку на буксир и отправился домой. По дороге ему пришла в голову мысль, что неизвестно, сумел бы он накостылять Чужаку или нет, а так лодка в виде компенсации за моральный ущерб — тоже неплохо. Рыбак повеселел и даже начал напевать какую-то мелодию.

Чужак тем временем шел по следу.

Сергей помахал на прощание рукой и пошел к дороге. Он знал, что Чужак последует за ним, и спешил, стараясь успеть достичь болота.

Прошагав по дороге около километра, Сергей увидел милицейский «газик». Не ожидая подвоха, он поравнялся с ним и вдруг услышал окрик:

— Стоять! Руки за голову!

Сергей сделал попытку обернуться.

— В чем дело?

— Не оборачиваться! Руки за голову!

Сергей подчинился.

— Иди сюда. Руки на капот, ноги врозь. Шире!

Двое милиционеров, вооруженных автоматами, в бронежилетах, приблизились к Сергею. Один из них, с погонами сержанта, приказал второму, рядовому:

— Обыщи его.

Найдя в кармане у Сергея пистолет, милиционеры обрадовались.

— Ого! Похоже, тот, кого мы ищем!

— Да в чем дело, ребята?

— Молчи! Документы у него какие-нибудь есть?

— Никаких. Только ствол.

— Итак, кто такой? Откуда ствол?

— Я лейтенант милиции Сергей Быков. Пистолет мой, разрешение на ношение есть. Оно в сумке осталось.

— Ну да, конечно. Ты сейчас за ним сбегаешь, а мы тебя здесь подождем.

— Да вы можете позвонить, телефон я вам назову…

— Ага, мы еще и факс отправим. Все, голубчик, отгулялся! А ну, в машину его.

Младший милиционер грубо ухватил Сергея за плечо и потащил в машину. Сергей попытался вырваться, но получил сзади удар по голове и отключился.

Чужак шел по шоссе, когда его нагнала группа байкеров. Обогнав Чужака метров на сто, они остановились и о чем-то посовещались. Потом дождались его, и старший предложил:

— Садись на аппарат, подбросим.

Чужак сел сзади одного из байкеров, и мотоциклы понеслись по шоссе. Впрочем, скоро план парней стал ясен. Они не собирались ни грабить Чужака, ни тем более убивать. Они просто решили над ним подшутить. Довольно зло, но, по их меркам, достаточно безобидно. Чужака было решено отвезти как можно дальше от дороги и там просто бросить. Пусть потом по проселкам добирается пешком! Смешно, просто укатайка какая-то!

Поэтому, поравнявшись с первым же поворотом, мотоциклы резко свернули и понеслись по проселку. Но буквально тут же смех и улюлюканье парней сменил вопль негодования. Чужак просто за шиворот приподнял сидевшего перед ним байкера и отбросил его в сторону. Перехватив руль другой рукой, он устроился поудобнее и буквально на месте развернул мотоцикл.

Началась погоня. Десяток мотоциклистов неслись за Чужаком с одним желанием — разорвать! Но им никак не удавалось приблизиться, потому что Чужак вел мотоцикл идеально. Постепенно преследователи поодиночке начали выходить из строя. Кто-то не вписался в поворот, кто-то отстал из-за технических проблем. Скоро остались только двое — Чужак и предводитель байкеров. Наконец, на длинном прямом отрезке, используя более мощный двигатель, байкер приблизился к Чужаку. Увидев его спину на расстоянии двух метров, байкер вытащил из кармана нож.

Сергей очнулся на заднем сиденье с надетыми на руки наручниками. Голова слегка кружилась и болела. Новая задачка. Вряд ли его быстро отпустят. Принесла нелегкая. Если Чужак их нагонит, то все пропало. От досады и бессилия Сергей застонал. Сержант обернулся.

— Очнулся? Лежи спокойно, будешь дергаться, еще получишь.

— Куда вы меня везете?

— Узнаешь, когда приедем.

— За что хоть взяли-то? Я же свой, лейтенант Быков. Слышь, сержант, позвони, тебе подтвердят.

— Слушай, я тебе уже намекнул, что телефонов тут нету. Так что помолчи, не зуди.

Захрипела рация.

— «Шестой», ответь «первому».

— «Шестой» слушает, товарищ майор.

— Кого взяли?

— Да, похоже, тот самый. По приметам похож. Волосы черные, жесткие. Нос с горбинкой. Документов нет, зато ствол в кармане. Сам помятый, небритый.

Сергей понял, что пострадал из-за своей внешности. Волосы у него были действительно черными и жесткими. Но нос у него горбит из-за того, что был сломан еще в детстве, во время игры в хоккей.

— Сам что говорит?

— Говорит, что наш, лейтенант милиции.

— Ладно, везите его к Воронцову на дачу, знаешь, где это?

— А то!

— Приеду, посмотрю на него. Кстати, и сам Воронцов должен сегодня подъехать. Проведем опознание.

— Понял, еду.

— Слушай, сержант. А кто такой Воронцов? — Сергей пытался вспомнить человека с такой фамилией.

— Как говорят в кино — твой самый большой кошмар. Не гони лошадей, еще успеешь узнать.

— Свяжись со своими по рации, пускай позвонят мне в отделение. Там подтвердят, что я свой.

Сержант обернулся к Сергею.

— Что они подтвердят? Что у них работает такой лейтенант? Очень может быть. Но как они подтвердят, что ты — это ты? Так что замолчи и не приставай.

— Ну хоть наручники сними.

— Перебьешься. Успеем снять.

— Хорошо бы.

— Что «хорошо бы»?

— Хорошо бы успели.

— Слушай, куда ты все спешишь?

— Есть место. Мне туда очень надо.

— Потерпишь. Давай, Гриша, прибавь. Кстати, хочешь анекдот? Сидит компания киллеров, Новый год встречают. Старшой заходит и говорит: «Прослушайте объявление. Поступили праздничные заказы. Записываться у меня».

— Неплохо. А этот знаешь? Объявление в газете: «Мужское общежитие машиностроительного завода приглашает на встречу Нового года группу снегурочек без комплексов. Дедов Морозов просят не беспокоиться».

— А вот еще. Из биографии: «Жил в коммунальной квартире. Имел жену и соседку. Соседку чаще».

Милиционеры рассказывали анекдоты и веселились. Сергей напряженно ждал, когда же все прояснится и его освободят.

Наконец машина подъехала к охраняемому дачному поселку. Посигналила, ворота открылись и пропустили машину на территорию. Дача Воронцова оказалась скромным трехэтажным особнячком.

Навстречу вышел охранник. Посмотрев на него, Сергей вспомнил Машину подружку Наталью Прошкину. Она всегда напоминала бегемота с лошадиной головой. Природа наградила ее сверхнастойчивостью, переходящей в упрямство. Больше ей природа не дала ничего, правильно рассудив, что ей и этого с лихвой хватит, а остальное она вырвет у жизни сама.

Так, в принципе, и получилось. Используя природное упорство, Наталья начала продвигаться по служебной лестнице. Поставив себе какую-нибудь цель, она ее добивалась любым способом. Естественно, в рамках закона. Конкуренты так или иначе отступали, и Наталья занимала освободившуюся нишу.

В быту она пользовалась теми же методами. Когда ей пришла в голову мысль сделать дома ремонт, она не стала приглашать специалистов, а в короткий срок освоила все необходимые специальности. Родители были превращены в разнорабочих, и работа закипела. Скоро Наташкина квартира была превращена в конфетку.

Единственный облом случился в вопросе замужества. Несмотря на то что все Наташкины подружки были поставлены на ноги (а некоторые и на уши), найти будущего счастливца не удавалось. Ну не хотели мужики в рай!

Наталья сдалась и вся ушла в работу. Тут-то ей и повезло. Однажды Маша пришла домой ужасно довольная.

— Я Наташку замуж выдаю!

— Быть такого не может!

— Может! Я ей сама жениха нашла.

— Ну, тогда у тебя задатки гениального менеджера. Такое дело провернуть! Кстати, где тебе удалось найти такого извращенца?

Маша обиделась за подругу и не разговаривала с Сергеем минут двадцать.

На Наташкиной свадьбе Сергей познакомился с «извращенцем». Им оказался субтильный очкарик с Машиного курса. В конце вечера один из подвыпивших гостей неудачно рассказал анекдот про муравья, который женился на слонихе. «Извращенец» не обиделся:

— А я всегда искал именно такую крупную жену.

— Почему?

— Для укрупнения рода.

Короче говоря, Миша — так звали «извращенца» — с каждой минутой все больше нравился Сергею. В конце концов они подружились.

В семейной жизни Миша был счастлив. Наташка в муже души не чаяла, ловила каждое его желание. Она, никогда не любившая природу, в угоду мужу стала заядлой садоводкой. Причем Михаил взвалил на свои плечи обязанности агронома, а Наталье досталась роль экскаватора. Впрочем, каждый знал свое дело, и дело процветало.

Все это Сергей вспомнил при виде вышедшего охранника. Уж очень был похож и фигурой, и лицом.

— По какому делу пожаловали?

— Да вот, хозяину твоему обидчика привезли. Велено здесь ждать, пока он подъедет.

— Давай в дом проходите. Наручники, на всякий случай, не снимайте.

Сергей и милиционеры вошли в дом. Небольшой холл, еще два охранника. Один из них играет с компьютером в шахматы, второй смотрит телевизор. Сергея посадили в кресло, остальные расположились перед телевизором. Сергей осмотрелся.

— И вам что, разрешают смотреть телек, играть в шахматы?

— А тебе какое дело? Сиди и молчи.

Сергей замолчал и стал наблюдать за шахматистом. Тот решил сделать ход ферзем.

— Ни в коем случае!

— Почему? — обернулся тот.

— Мат через три хода. Смотри, шах конем, ты отходишь, шах слоном, а потом ферзем.

— И что же делать?

Сергей призадумался, потер подбородок.

— Отдай пешку.

— Зачем?

— Увидишь. Ага, забрал. Теперь шах конем с вилкой на ферзя.

— Да он же коня слоном съест!

— Давай, не бойся. Так, взял. Теперь шах ферзем.

— С ума сошел? Там же ладья.

— Ходи, не бойся. Я за все плачу.

— Ну, смотри.

— А теперь конем ставь мат.

— Ты смотри, действительно мат. Слушай, ты здорово играешь. Какой разряд?

— Был кандидатом в мастера.

— Почему был? А сейчас?

— Сейчас никто. Все разряды подтверждать надо, а я давно уже не играл. А компьютер по какому уровню играет?

— Я по Интернету, с реальным противником. Сейчас прибежит.

— Кто?

— Реальный противник. А вот и он.

По лестнице спустился мальчишка лет двенадцати. Похоже, он был разгневан не на шутку.

— Кто тебе подсказывал? Или ты раньше прикидывался?

— Вот он подсказывал. Он почти гроссмейстер.

— Правда? — Воинственность мальчишки сменилась любопытством. — Ты гроссмейстер?

— Раньше был кандидатом в мастера.

— Все равно здорово. А у меня пока третий. Но тренер говорит, что я прибавляю. Пойдем со мной, поиграем.

— Мне, наверное, нельзя. Вот, смотри, наручники.

— Почему? Ты что, бандит?

— Вообще-то я лейтенант милиции. Но у меня нет с собой документов, и меня задержали.

— Вот видите, он милиционер. Снимите с него наручники, мы играть пойдем.

— Нет, Игорек. Твой папа будет сердиться.

— Ничего не будет. Он на меня никогда не сердится.

— Так то на тебя. А на нас очень даже часто. Играйте здесь.

— Здесь мне не нравится.

— Значит, не будете играть.

Мальчик топнул ногой.

— Нет, будем. Садись за компьютер, будем играть по Интернету.

Будущий гроссмейстер убежал наверх, а Сергей пересел к компьютеру.

— Слушайте, кто тут у вас старший?

— Ну, я.

— Как человека прошу, позвони моим в отделение. Они вам по факсу мое фото вышлют. Не поверю, чтоб в таком доме факса не было.

— Слушай, у нас приказ сидеть и ждать. Сейчас хозяин приедет, пускай сам разбирается. Да вот он уже и подъехал.

В дом стремительно вошел невысокий полный человек с лысиной на макушке и отвислыми щеками.

Щелкнуло выбрасываемое лезвие, и нож полетел в спину Чужаку. Но тот даже не отреагировал. Тогда байкер сделал еще рывок и, поравнявшись с Чужаком, протаранил его. Оба слетели с мотоциклов и покатились по дороге. Когда байкер пришел в себя, он увидел прямо перед лицом страшную пасть с вытягивающимся из нее языком.

— Ну, где он?

— Вот.

Пришедший обошел вокруг Сергея.

— Кого вы мне привезли? Это не он.

— Как не он? Все приметы сходятся.

— Какие приметы?

— Ну, волосы, нос…

— Нос, волосы. Ты, сержант, между прочим, тоже не из блондинов. И нос у тебя характерный. Ты, часом, в синагогу не ходишь?

Один из охранников заржал. Сержант насупился.

— Я атеист.

— Тогда скажи мне, атеист, вам фотороботы давали?

— Давали. Да мы куда-то затеряли.

— Затеряли! Что за человек, выяснили? Нет? Ты кто такой?

— Лейтенант милиции Быков Сергей. Документов, правда, с собой нет.

— Ладно, сейчас майор приедет, пускай он с тобой разбирается.

В холл вошел Игорек.

— Ну, мы играем или нет?

— Во что ты с ним играть собираешься? В шахматы? Нет, сын, с ним ты играть не будешь, пока не приедет майор и мы не выясним, кто это такой.

— Но, папа…

— Никаких «но». Марш наверх, я сейчас приду.

Мальчик, еле сдерживая слезы от обиды, пошел к себе наверх, а Сергей остановил хозяина:

— Слушайте, как вас, снимите наручники. И зачем ждать какого-то майора. Позвоните в мое отделение, вам все про меня расскажут.

— Не учи. Наручники с него снимите, не бойтесь. Он один и без оружия, а вас вон сколько! А насчет звонка — дождись майора.

— Да боюсь, не успеет он.

— Что значит «не успеет»?

— Долго объяснять. И увезли бы вы отсюда ребенка.

— Что ты меня пугаешь?

— Я не пугаю. Просто, если тот, который за мной гонится, придет сюда, здесь будет очень опасно находиться.

— Ладно, ты мне голову не морочь. Садись и жди майора.

Делать было нечего, и Сергей уселся в кресло.

В ожидании майора время тянулось медленно. Наконец один из охранников процедил сквозь зубы:

— А вот и он.

В вошедшем Сергей узнал того самого майора, который останавливал его на шоссе. Майор обошел комнату и со всеми поздоровался за руку. Около Сергея остановился.

— Ты, кажется, лейтенант Быков? Что ты здесь делаешь и почему в таком виде?

— Ваши ребята меня задержали. Прикажите вернуть оружие и отпустить меня.

— Сержант, почему задержали лейтенанта?

— С оружием, без документов. Да еще в таком виде.

— В самом деле, что за вид?

— Долго объяснять.

Вошел хозяин.

— Привет, майор. Видал, кого мне твои орлы привели вместо того террориста?

— Видал. Да ведь работать приходится с теми, кто есть.

— Как я тебя понимаю, майор. Я вот тоже с тобой работаю.

— Извините, но я вас перебью. Как я понял, вы тот самый чиновник, у которого прямо на дороге угнали машину. Правильно?

— Правильно.

— Ну так вот. Тот, кто это сделал, сейчас идет прямо сюда, и нам всем лучше отсюда убраться.

— Поясните.

— Вообще-то ему нужен я. Но я не уверен, что и вы его не заинтересуете.

— Перестаньте говорить загадками!

— Объяснять долго, так что поверьте мне на слово. Прикажите вернуть оружие и все остальное.

— Верните ему все. Откуда вы знаете, что он идет сюда?

— Повторяю: он идет за мной. И ни в коем случае не попадайтесь ему на пути!

— Что же он за супермен такой?

Сергей понимал, что объяснить он им ничего не сможет. Нужно врать.

— Это андроид. Он абсолютно неуязвим.

— Что за чушь!

— Это не чушь. Это разработка ФСБ. Но произошло неожиданное — сбежал. Реагирует на проявление любой агрессии. Готовился для горячих точек, от этого и такая внешность. Так что самое главное — не делать в его сторону никаких резких движений и даже мыслей. Лучше всего — убраться с глаз долой.

— А почему он за тобой охотится?

— Потому что я владею информацией. Не волнуйтесь, на вас он специально не переключится, ведь вы не знаете точно, а я знаю.

Неожиданно вмешался один из охранников:

— На проходной буза. Кто-то прошел напролом.

— Вот черт! Говорил же, отпускайте раньше! Майор, где машина?

— У крыльца. Но ты не проедешь, он же у тебя на пути.

— Другой выход из поселка есть?

— Есть калитка в лес с другой стороны.

— Я пошел.

— Стой! — в холл вбежал Игорек — Возьми мой мотороллер. Быстрее получится!

— Игорь! Марш наверх! И не высовывайся!

— Иду, папа.

— Спасибо, малыш! — Сергей пожал мальчику руку. — Оставлю его у ворот!

Сергей выскочил на улицу и сразу увидел Чужака. Тот внешне неторопливо, но весьма быстро приближался к дому. На мотороллере Сергей домчался до калитки. На переговоры с охранником не было времени, поэтому Сергей просто сунул ему в нос пистолет. Тот безропотно открыл калитку.

— Если жить хочешь, спрячься в будку и сиди полчаса, не высовывайся!

Охранник кивнул и выполнил приказ. В окошко Сергей успел заметить, как тот схватил телефонную трубку и начал куда-то названивать.

Сергей выехал за калитку и вдоль забора направился к шоссе. Проехав метров двести, он услышал за спиной шум. Обернувшись, Сергей увидел, как падает целая секция забора и на тропинке появляется Чужак. На него сверху упали и заискрились электропровода, но Чужак не обратил на них никакого внимания. Он просто смахнул их с себя подобно паутине и направился вслед за Сергеем.

Сергей доехал до шоссе, имея фору перед чужаком метров в триста. На шоссе он остановился. К воротам подъехал мерседесовский черный джип, который своим видом всегда напоминал Сергею катафалк из фильма «В джазе только девушки».

Сергей направился прямо к нему. В машине сидели бритоголовый «бычок» и две девицы. Сергей сунул в окно пистолет.

— Быстро! Девушки выходят, а мы с тобой едем.

— Не понял. Ты че, братан, белены объелся? Да я…

Сергей выстрелил в воздух. Девицы с визгом выскочили из машины и прижались к забору. «Бычок» притих.

— Ладно, садись. Базара нет.

Сергей вскочил в джип, и тот рванул с места так, что колеса секунду просто терзали асфальт на месте.

Чужак вышел на шоссе и с сомнением посмотрел на брошенный Сергеем мотороллер. Потом огляделся. К воротам приближался микроавтобус.

Джип гнал по шоссе, выжимая из мотора все его лошадиные силы. Его хозяин искоса поглядывал на Сергея.

— Слышь, братан, от кого бежим?

— От смерти.

— От нее не убежишь.

— Но попробовать надо. Ты не бойся, сейчас меня до Сонино подбросишь, потом езжай на все четыре.

— Ладно. Это еще километров пятнадцать будет.

— Вот и хорошо. Там сейчас поворот будет, так что скорость можешь сбавить.

— Не боись, братан, прорвемся. Я тебя узнал. Это ведь тебя менты сегодня к Воронцову привезли. Я как раз в город собирался, в окошко видел.

— Допустим. Ну и что скажешь?

— Да я одно скажу — г…но!

— Кто, Воронцов или менты?

— И Воронцов г…но, и менты. Ни по законам живут, ни по понятиям. Беспредельщики. У братвы на Воронцова давно зуб вырос. Доиграется. А менты ему ж…пу лижут. Ты молоток, что от них ушел. Только далеко я тебя везти не смогу — они сейчас все дороги перекроют.

— А мне далеко и не надо. Мне в Сонино.

— В Сонино так в Сонино. Решил на болотах отсидеться? Тоже правильно. Там на остановке палатку коммерческую открыли — жратвы себе закупи побольше, а то долго не выдержишь. Хочешь, отстегну тебе пару сотен баксов? Потом отдашь. Где живу — ты знаешь. Спросишь на охране Недыбайло, он пропустит.

— Чего спросишь?

— Не чего, а кого. Это я — Витек Недыбайло.

— Понял. Спасибо, Витек. Я без баксов продержусь.

— Ну, как знаешь. Уговаривать не буду.

Остаток пути проехали молча. По дороге обогнали рейсовый автобус. Витек внимательно его осмотрел. Высадив Сергея у деревни, сказал напоследок:

— Не бойся. Я на твой след не наведу. Скажу, что ты пересел на автобус. Ну, бывай. Удачи тебе!

— Спасибо. Извини, что я тебя пушкой пугал.

— Все нормалек. Бывай, братан.

Джип развернулся и поехал обратно. Сергей быстрым шагом направился в сторону болота.

В микроавтобусе находились охранники, которые приехали на смену. Громко играла музыка, настроение было замечательным. На смуглого мужика обратили внимание только тогда, когда он шагнул почти под колеса.

Шофер выругался и резко затормозил.

— Что там? — спросил старший смены.

— Какой-то козел под колеса полез. Еле тормознуть успел.

— Выходим. Все равно приехали, заодно и с козлом разберемся. Может, там чего случилось.

Охранники вылезли из микроавтобуса. Некоторые из них начали разминать затекшие за время пути мышцы. Старший и один из охранников, получивший за свою шевелюру и бакенбарды прозвище «Ноздрев», направились выяснять, что за человек кинулся под колеса.

Они едва успели обойти микроавтобус, как у них на глазах Чужак открыл дверь кабины водителя и одним рывком выбросил того на дорогу.

Водитель, пролетев несколько метров, шлепнулся на землю, вскочил и отбежал к забору.

— Э-э-э! Ты что делаешь? — кинулся к Чужаку «Ноздрев», но тот, не обращая ни на кого внимания, нажал на педаль газа, и автобус помчался по шоссе. «Ноздрев» едва успел отскочить в сторону.

— Что за черт? У охраны на глазах автобус угнали! Кому рассказать — не поверят. К тому же безоружный.

Тут они заметили, что им из-за приоткрытых ворот машет руками охранник.

— Мужики, все живы? Ну и слава Богу. А то у нас такое творится! Вовка Коломиец весь в переломах, Серега Москалев с сотрясением. «Скорую» вызвали, ждем.

— Да что здесь у вас?

— Заходите, расскажу.

При виде палатки Сергей почувствовал жуткий голод. Он пожалел, что отказался от денег доброго Недыбайло, и скорее для очистки совести пошарил по карманам. На его счастье, в кармане рубашки обнаружилась целая десятка. Сергей повеселел.

Десятки хватило на булку и малюсенькую шоколадку. Подобрав у палатки пустую бутылку из-под пива и тщательно ее вымыв, Сергей запасся у колодца водой.

Ел он на ходу, так как не знал, сколько у него в запасе времени. За деревней он увидел играющих в салочки детей лет семи-восьми. Один из мальчишек, удирая от преследователя, буквально уткнулся в Сергея.

— Дяденька, извини!

— Ничего страшного. Сам-то не ушибся?

— Не. А ты куда идешь? Эта дорога к болоту.

— Так мне туда и надо.

— А зачем?

— Водяного ловить.

— А водяных не бывает, это в сказках только.

— А ты что, в сказки не веришь?

— Что я, маленький, что ли?

— А я вот на старости лет поверил.

— Почему на старости? Ты не старый еще. Тебе сколько лет?

— Двадцать шесть.

— Так ты совсем еще не старый. Ты просто пожилой.

— Ну, спасибо, брат, утешил.

— Не за что, дяденька. Поймаешь водяного, принеси показать!

Мальчишка умчался к своим товарищам, а Сергей улыбнулся. Если дело так пойдет и дальше, то шансов стать пожилым у него немного. Дожить бы до рассвета, и то неплохо.

Доев нехитрый обед, Сергей прибавил шаг. Он уже чувствовал, что Чужак все ближе и ближе.

Лес потихоньку менял очертания. Наконец зеленые, радующие глаз деревья сменились черными стволами без единого листочка. Под ногами зачавкал мох. Куда теперь?

— Сергей Александрович, идите сюда! — неожиданно услышал Сергей и инстинктивно присел.

Послышался легкий смешок:

— Не бойтесь, это мы.

Сергей повернул вправо и зачавкал на зов. На поваленном стволе дерева сидели ангел и дьявол.

— Что так задержались, Сергей Александрович?

— Да так, проспал. Будильник, знаете ли, не сработал.

— Ну да ладно. Мы тут немножко поработали. Настелили, как тут у вас говорят, геть.

— Что настелили?

— Геть.

— Может, гать?

— Да, в принципе, какая разница?

— Могу объяснить.

— Не стоит. Итак, у нас есть еще немного времени. Ваша задача заключается в следующем. Нужно пройти по этой гати-гети. Она выведет вас на остров. Последние метры пройдете по грязи. Не бойтесь, там не топко и мелко. По колено. Мы там вешку поставили, ориентируйтесь на нее. На острове мы его и встретим.

— А он вас не почует?

— Наша проблема. А когда почует, будет уже поздно. Кроме того, мы успеем разобрать гать.

— А как я обратно?

— На острове найдете надувную лодку.

— Еще вопрос можно?

— Валяйте.

— У нас принято считать, что рай находится на небесах, а ад под землей. А на самом деле как?

— Господи, какая ерунда вам не дает покоя. Ну да ладно, так уж и быть. Удовлетворим ваше любопытство. В четвертом измерении.

— Это как?

— А вот так. Для вас существуют три измерения. Образно говоря — икс, игрек и зет. У нас есть еще и, будем говорить, сигма. Для перемещения из одного измерения в другое и существует тот самый пульт.

— А я думал, что четвертое измерение — время.

— Для вас — может быть. Для нас — нет. Кстати, не исключаю, что где-нибудь есть и пятое, и шестое. Может быть, даже существует и подпространство.

— А все-таки, что такое — четвертое измерение?

Вмешался дьявол:

— А вы попробуйте объяснить карасю, что такое таблица умножения.

— Оставь в покое карася! — ангел был сама учтивость. — Видите ли, для вас, человека из третьего измерения, четвертого просто не существует. Объяснить это невозможно. Можно только верить, что оно есть.

— Сколько еще у меня времени?

— Полчасика можете отдохнуть. Вот, перекусите. Бутерброды, чай в термосе. Силы вам понадобятся. А потом — в путь. Мы сейчас обратно, к себе в четвертое. Появимся в тот момент, когда он будет на острове. Процесс не мгновенный, необходимо время. Поэтому мы его и заманиваем, чтобы он не смог уйти раньше времени. Придете на остров, идите на его северную сторону. Спрячьтесь где-нибудь и не высовывайтесь, а то можете попасть под энергозаряд. Когда все кончится, мы к вам придем.

— Скажите, а может, я просто брошу пульт на острове, а сам уйду?

— Нет, он почует подвох. Да вы не бойтесь. По идее, если не будете проявлять массовый героизм, с вами ничего не случится. Даже если мы с ним не справимся, к вам у него нет никакого личного интереса. Так что не волнуйтесь, отдыхайте, и через полчаса — вперед. А нам пора. Отвернитесь, а то вспышка будет яркая, можете глаза повредить.

Чужак попробовал проехать на микроавтобусе по полю, но вскоре отказался от этой затеи, вылез из кабины и отправился пешком. Со своей размеренной поступи он перешел на быстрый шаг. Чужак предчувствовал развязку.

Вспышка была действительно яркой. Именно такой, какой Сергей представлял себе взрыв атомной бомбы, не совпадали только размеры. Ни ангела, ни черта уже не было. В воздухе пахло озоном и немного серой.

Сергей допил чай, встал, потянулся. Соорудив на всякий случай из подручного материала шест, он с некоторой опаской ступил на хлипкое сооружение, именуемое «гать».

Скоро он, однако, приспособился к особенностям ходьбы по данному сооружению и достаточно шустро двинулся к невидимому еще острову.

Вечерело. Над болотом поднимался туман, и Сергей забеспокоился, что не сможет разглядеть вешку и идти придется наобум. Так оно и получилось.

— Тоже мне, высшие существа. Не смогли предусмотреть.

Ворча и чертыхаясь, Сергей шестом прощупывал дорогу и потихоньку приближался к острову. Наконец нога ступила на твердую почву. Сергей бросил шест и огляделся. Вешка была буквально в двух шагах.

Поздравив себя с такой точностью, Сергей направился на противоположный берег острова. Добравшись до места, он выбрал себе убежище в небольшой ямке, образовавшейся на месте упавшего дерева. Торчавший во все стороны огромный пук обнажившихся корней давал дополнительную защиту, и Сергей, устроившись поудобнее, начал ждать конца всей этой порядком надоевшей истории.

Постепенно им овладело беспокойство. Он кожей чувствовал нарастающее напряжение, слух обострился до предела, и он вслушивался в кваканье лягушек, стараясь уловить треск ветки или чавканье болотной жижи, которые возвестят о приближении Чужака.

Время шло, ничего не менялось, и внимание Сергея переключилось на борьбу с комарами, которые вели себя совершенно не соответственно моменту и рассматривали Сергея не как борца с вселенским злом, а как обычную добычу.

Внезапно в воздухе снова запахло озоном и серой. Сергей напрягся. Вот оно, началось! Такого напряжения он не испытывал никогда в жизни и с удивлением почувствовал, что близок к обмороку.

Неожиданно сумерки прорезала вспышка. Потом подряд еще несколько менее ярких. Наконец, после минутной паузы, — еще одна, самая сильная. На Сергея полетела какая-то дрянь в виде пыли, кусочков мха, капель воды и грязи. Комаров как ветром сдуло. Потом тишина, и через минуту шаги.

Сергей выглянул из-за укрытия и увидел темную фигуру, которая уверенно приближалась к его убежищу. Фигура помахала ему рукой и прокричала:

— Не волнуйтесь, Сергей Александрович! Это я!

Сергей узнал в фигуре дьявола и вышел навстречу.

— Все нормально, операция закончена. Давайте пульт и можете идти домой.

— А где же ангел?

— Конвоирует нашего друга. Давайте пульт, а то мне тоже пора.

Сергей вытащил пульт, хотел протянуть его дьяволу, но замер от неожиданности. Он вспомнил, что́ ангел говорил при первой встрече. Без пульта, причем персонального пульта, Чужака нельзя отправить домой. Как же он его конвоирует?

Не успел Сергей додумать эту мысль, как почувствовал у себя на горле руку. Хватка была настолько сильной, что он даже не попытался оказать сопротивление. Второй рукой Чужак взял из ослабевших пальцев Сергея пульт, а его отбросил в сторону. Сергей упал на спину, больно ударившись головой. Сознание его плыло, он никак не мог отдышаться.

Чужак сунул пульт в карман и о чем-то задумался. Сергей, чуть не плача от беспомощности и сознавая всю бесполезность своих действий, непослушными пальцами достал пистолет и, почти не целясь, выстрелил в сторону Чужака.

Он дважды успел нажать на курок и собирался сделать это в третий раз, но не успел. Из заднего кармана Чужака блеснула полоска света, затем она расширилась и превратилась в настоящее зарево. Чужак стоял в этом зареве, словно окаменев, и, похоже, ничего не понимал. Зарево закачалось, замерцало и лопнуло на две части. Фигура Чужака исказилась, начала переходить из одной части зарева в другую и, наконец, тоже раздвоилась. Тишину прорезал дикий вопль удивления и отчаяния, и все пропало. Не было больше ни Чужака, ни зарева.

Сергей с трудом поднялся и подошел туда, где только что был Чужак. Никаких следов. Послышался хруст. Сергей вскинул пистолет, но тут же опустил его. К нему шел ангел. Он здорово растерял свою респектабельную внешность и здорово напоминал случайного клиента вытрезвителя. Кроме того, он заметно припадал на одну ногу, а левая рука висела плетью. Ангел подошел к Сергею и встал рядом. Сергей, не глядя на него, спросил:

— Что это было?

— Кажется, вы его уничтожили. Сейчас трудно сказать, но похоже, что вы своей пальбой повредили пульт и где-то, что-то, говоря вашим языком, закоротили. Пульт сработал сразу в двух направлениях, и нашего друга просто разорвало.

— Вы же говорили, что это невозможно! Что есть защита от дурака!

— От дурака есть, от пули нет. Придется нашим инженерам поработать.

— А где ваш напарник?

— Он проявил ненужный героизм. Но я успел отправить его домой, там его подлечат, и, думаю, все будет в порядке. Засим должен откланяться. Благодарю за сотрудничество. Не знаю, как для вас, а для меня сотрудничать с вами было сплошным удовольствием. Признаться, не ожидал.

— А мне, так век бы вас не видеть.

— Верю. Поэтому извиняюсь за причиненные неудобства. Сейчас идите к переправе, там, в десяти шагах справа, лодка. На поле, не доходя деревни, найдете микроавтобус, на котором приехал наш браконьер. Ключи в замке. Микроавтобус принадлежит охранному предприятию, которое охраняет известные вам дачи. Когда вы до них доберетесь, они вам будут очень благодарны. А мне действительно пора.

Сергей закрыл глаза, а когда снова их открыл, ангела уже не было. Постояв еще минуту, Сергей развернулся и пошел искать лодку. В его голове вертелся одинокий куплет незатейливой песенки:

— Маленькая рыбка,

Дорогой карась!

Где твоя улыбка,

Что была вчерась?

Content

МИР ИСКАТЕЛЯ

Павел АМНУЭЛЬ ПРИЗРАК

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ 90х60х90

Евгений ЛЕДЯНКИН МАЛЕНЬКАЯ РЫБКА, ДОРОГОЙ КАРАСЬ

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2