Анатолий Кудрявицкий

Летучий Голландец

Только одинокий человек может жить по основным законам, и если он видит и утро, которое всего лишь начало, и вечер, когда все уже совершилось, если осознает жизнь целиком, то происходящее теряет власть над ним, и он, хотя и находится в самой гуще событий, становится свободным, как свободен мертвец.

Райнер Мария Рильке.

Из писем

Часть I

Andante

1

Дом проглатывает человека. Поиграет-поиграет – и проглотит. И тогда человек затихает и смотрит в окна, и окна мутнеют, а пейзаж становится плохо загрунтованным холстом. Холст этот можно прорвать, а можно и пойматься в его паутину.

Н. сумел прорвать холст и не попасться. Но если ты не паук, паутин на тебя много. Скоро он даст проглотить себя другому дому – большому, деревянному, одиноко стоящему на берегу реки. Н. плыл неспешным корабликом по проселку, в одной руке саквояж, в другой сумка с купленными по дороге продуктами; лес постепенно вбирал его, вобрал, затем выпустил – на поляну, потом на другую поляну; орешник, сосны, потом вдруг осины и березы, опять сосны. Веяло рекой – она была царицей здешних мест, к ней летели на поклон птицы и кланялись – иначе воды не напьешься.

Дом был ее дворцом, он был посвящен реке, жил для нее, и стрекозы-коромысла пели для нее, сидя на коньке крыши. И шел Никто с коромыслом, и нес к реке мертвую воду, а черпал из нее живую, и водой этой жил без пищи, и не становился Кем-то, потому что стыдно, потому что не нужно, потому что уже был.

На террасе стояло пустое ведро – или ему казалось, что оно там стоит? А может быть, ему казалось, что он сам стоит на террасе? Кому что кажется, каждый – художник своего воображения. Сейчас рисовался такой пейзаж: терраса, нанизанная на дерево. Ясенетополь, как Н. сразу стал его называть, потому что никак не мог вспомнить, ясень это или тополь. А когда не помнишь, как нужно что-то называть, называешь так, как хочется тебе или как не хочется другим. Н. и поступал чаще всего не так, как поступают другие. Жизнь свою он называл нежно – нежизнью, себя он про себя называл Никто, а поскольку человеку нужна фамилия, он решил писаться Откин. В плане приватности и вообще… Интересно, догадается ли кто-нибудь прочитать в обратном порядке – Никто?

Собственно, настоящий Никто должен жить нигде. Наверное, он не был настоящим Никто, потому что это почти титул и его еще надо заслужить. А он что же? Годами жил в городе, жил и жил, и только сейчас уехал. Город, правда, продолжал жить в нем. Он мешал городу жить в себе, но безуспешно. Пришлось взойти с городом внутри себя на ступеньки, сесть – с ним же – на лавку, говорить с хозяином, постукивая в глубине своего нутра крышами друг об друга.

Хозяин, давно проглоченный домом, смотрел мутно. Он вспоминал свою жену, которую унесла река желтой волною – говорили, в город, говорили, в новый брак, но кто знает куда? – а у желтой волны ведь не спросишь. Жена жила в его глазах, и посетитель с интересом наблюдал за тем, как она выбивает половик, моет окна, готовит обед. Наконец хозяин закрыл глаза со спрятанной в них женой и назвал цену. Цена заняла всю террасу. Вслед за ней пришла тишина.

Н. понял, что это как подавать милостыню нищему: нужно либо вообще этого не делать, либо дать столько, чтобы он перестал быть нищим; может быть, дать самого себя.

Он сказал да. Цена послушно спряталась в карманы, соглашение состоялось. Дом теперь был его, до осени. Что же до самого дома, он явно не возражал на время отпустить давно проглоченного в предвкушении нового содержимого своей утробы. Собственно, Никто-Откин не думал, что его тоже можно проглотить – ну как проглотить никого? Само собой, никак.

Хозяин ушел по тропинке. Он оставил все, даже фотографии жены. Это было бегство. Хозяин оказался легок на подъем. Просто легок. Все было выжжено изнутри.

2

– Лево руля, Виллєм!

– Есть, капитан.

Ничего не происходило, никто не шевелился, никого не было, но голоса звучали, а корабль плыл.

– Поднять кливер!

Скрипел штурвал, стекло компаса отражало серебряные облака.

– Эй, Дирк, помнишь трактирщицу в Гамбурге?

– Еще бы… Трави шкоты!

Но парусов не было тоже. Голые мачты, какие-то обрывки на снастях, в кают-компании на столе – засохшая рыба, окаменевший хлеб, бутылка с синевой испарившегося вина…

– Капитан-то наш, верно, доходец подсчитывает.

– И боцман тоже. Выбросили купца за борт, думали, шито-крыто будет, да мы-то видели!

А вот чайки говорили взаправду, каждая свое, и друг друга понимали. Плаванье было каботажным.

– Право руля, черт возьми! Впереди рифы!

Но не было никаких рифов, не было мели, хотя темные тучи у горизонта и в самом деле были сушей. Ничто не мешало кораблю плыть, а голосам звучать, самим по себе. Голоса были живыми, люди – мертвыми, но с живыми голосами. Мертвые молчат красноречиво, а уж если заговорят…

3

Отражение жило на дне жестяного ведра. По утрам оно было веселым, вечерами – мрачным, сосредоточенным – на чем? Утренним отражением умываться было приятнее.

Потешным дымом – как будто нарисованным – курилась печка. Дом тоже жил своей жизнью, дышал белыми кирпичами печной кладки, иногда кряхтел мощными крашеными дубовыми половицами.

Кружка с «воином-освободителем», яйцо, хлеб с маслом, посыпанный стеклянными блестками сахара… Завтрак. Солнце указывает лучом на скудную еду и смеется.

Ничего, зато после завтрака можно сесть за машинку цвета хаки и начать выстукивать: «"Летучий голландец". История сюжета». Знакомая история выстукивается сама, «Летучий голландец» плывет по машинописным волнам Рейна – не зря ведь машинку зовут «Рейнметалл».

На чердаке – чей-то топот, чуть ли не драка. Кто там еще? Он идет посмотреть, перебирает ногами скрипучие лестничные клавиши. Чердак пуст, окна затянуты паутиной, нет, не совсем пуст – в углу сундук, старинный, пыльный и тяжелый, не открывает себя, держит свое в себе. Внизу, на террасе, есть топорик…

Вот замок сбит. И сразу – запах табака, густой, чуть гнилостный. Кто кашляет? Никто не кашляет? Еще как кашляет!

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо и бутылка рома.

Йо-хо-хо было, бутылки не оказалось. Лежала морская подзорная труба, рядом обнаружились фланелевая тряпочка с двумя кремнями, очень длинный старинный пистолет с инкрустированной тусклым перламутром ручкой и – шкатулка, большая, лаковая. Она открылась без помощи топорика. Внутри были старинная морская фуражка и тяжелый бронзовый ключ.

«А где же пиастры? В таких сундуках – чтобы не было золота?»

Но беда была в том, что Н. думал о деньгах, а они вовсе о нем не думали, никогда. Деньги живут своей жизнью, у них свои симпатии и антипатии, свои любимцы. Однако – зачем ему здесь деньги? На еду хватит, а больше все равно ничего не купишь. Интересно только, что за ключ, никакой похожей замочной скважины в доме нет. Но все-таки, если есть ключ от двери, должна же быть и дверь для ключа!

Он закрыл сундук и спустился в сад. Дорожки давно заросли травой, огород – тоже, яблони зато исправно плодоносили. Что же наверху? Солнце каталось как блин по намасленной сковородке. Под одной из яблонь обнаружилась потемневшая от дождей скамейка. Н. сел, задумался: откуда такой сундук в валдайской глуши? Откуда я сам в валдайской глуши? Время тихо звенело, просачиваясь меж деревьев куда-то в междеревье.

Дом стоял совершенно невозмутимо, окна тихо бледнели, отражая серо-голубую матовость послеполуденного неба. В одном из окон показалась женщина, она смотрела на него. Н. вздрогнул, в той комнате он еще не был.

Он бросился в дом, добежал до двери, постучался, вошел. Пусто. Двуспальная кровать с никелированными железными шишечками по углам, без матраса, шкаф красного дерева. Он открыл створки, как будто ожидая увидеть там, внутри, кого-то. Но в шкафу жил лишь запах лаванды, густейший. Н. отпрянул, затем вновь заглянул внутрь. На полочках – шали, в другом отделении висит старинный плащ, ничего особенного, просто плащ-накидка, грязно-оранжевый.

Никого.

Он раскрыл фрамугу, пропихнул в нее край занавески, чтобы отметить окно, и вышел в сад. Окно было не то, где он видел женщину! Он зашел в соседнюю комнату, совсем пустую, и тоже вывесил наружу занавеску. Это окно оказалось с другой стороны от окна с женщиной. Между этими окнами в доме комнат не было. Это окно в никуда, понял он. Или из ниоткуда.

4

Что попало в окна памяти, что пропало, что видно со вспышкой, а что хоронится в темноте… Та женщина – видел ли он ее раньше? Присутствовала ли она в его прошлой жизни или в нынешней нежизни? Кто знает… Он попробовал представить себе ее с ребенком. Есть такие женщины, которых невозможно представить себе с ребенком. Она казалась как раз такой. Была ли она порождением этого дома – его серой пыли, неказистой кухонной утвари, речной сырости? О ней нельзя было думать как о матери – впрочем, и как о возлюбленной или о жене. Нет, просто женщина этого дома, пусть даже ее и нет. У каждого места есть своя душа, женская.

«Что такое душа? – задумался Н., и от этого вопроса у него неприятно заныло под ложечкой, а перед закрытыми глазами зазеленели контуры огненного самолета. – Если есть душа, значит, должно быть прошлое. Если же, как у меня, прошлого нет, значит, нет души? Или она таится, ждет, чтобы теперешнее настоящее стало прошлым, накопилось?»

Потом ему стало смешно. Где же еще думать о душе, как не в доме с привидениями? Угораздило же его сюда попасть! Сразу пришла в голову рифма – «пасть», и он подумал: что это, инфинитив глагола или же существительное? Если второе, то да, от этой самой пасти он и бежал сюда. Но может быть, это все-таки инфинитив: падение?… От этого слова зеленый огненный самолет в глазах стал нестерпимо ярким и закололо сердце – так, что он лег на диван с вытертой канцелярской кожей и постарался прекратить всякие филологические игры то ли сознания, то ли подсознания, вообще ни о чем не думать. Боль ушла, и вместо нее, заполняя оставленное ею место, пришел сон.

5

Проснулся. Холодно… Простыня мокрая, одеяло тоже. Спустил ноги на пол, они погрузились в воду. Наводнение!

Кое-как засунув ноги в сапоги и накинув на плечи ветровку, выбежал во двор. Там, как ни странно, было сухо. В саду горел зеленый фонарь, освещая все вокруг странным мертвенным светом.

«Как же это, река, что ли, хлынула в дом, хочет меня обнять, утянуть на дно?»

Воды разливались перед его глазами, бились волнами о виски.

«Дом догоняет меня!»

Испугался, зашагал прочь, густой подлесок держал его силками трав, ловил капканами коряг. Вдруг за деревьями мелькнуло красное платье, на миг показалось лицо… Не может быть, сказал он себе, ее же нет на свете!

Потом стало ясно: то, чего нельзя увидеть, он и не видел, да и видел ли он вообще что-то? Н. лег на траву и закрыл глаза.

Глаза потом открылись сами. Он снова был в постели – как добирался домой, непонятно, и спросить не у кого. В окне серело раннее бессолнечное утро, на нем была одежда, забыл ли он ее снять, что ли? Ох, даже сапоги не снял… Воды нигде не было, все вещи почему-то оказались сухими. Ему страшно хотелось спать, и он скинул сапоги. Из одного выпала на пол пуговичка, не красная, нет. Золотая.

6

По улице, за угол, снова по улице, вниз под уклон, между бочками, через канаву, в обход телеги, по мосткам, через лужу прыжком, и потом по улице опять, и куда уже забыл, но нет, вспомнил, еще два квартала, налево, потом направо и прямо, прямо… И оказывается, что куда-то себя привел и тому рад: хорошо, что нашлась конечная точка, которая бывает у всякого пути, но не во всякой можно приятно провести время. Как, например, здесь, в этой роттердамской харчевне, в матросском чистилище, где чад, табачный дым, темнота по углам, напряженный низкий гул, все говорят одновременно. Фигура в ржавого цвета камзоле и несвежих шейных кружевах водит себя от стола к столу, с видимым усилием, где-то говорит долго, где-то перемолвится лишь словом. Сразу гонят? Но фигура перетекает к следующему столу, и опять: «Бу-бу-бу-бу…»

– Кто это? – спросил соседа по столу пехотный офицер.

– Дирк Слоттам, – ответил старый матрос, наклонившись над столом, как подрубленная мачта. – Плавал я с ним как-то, он боцманом был на том корабле. Сейчас набирает людей на «Хрустальный ключ»; это такая старая антверпенская посудина, то ли шхуна, то ли барк. Собирается плыть в Ост-Индию – на этой развалюхе!

– А что, не доплывет?

– Я бы не рискнул на ней даже выйти на рейд.

– Зачем же он тогда команду набирает?

– Кто его знает? Хорошо заплатили, наверное. Отчаянный малый – и таких же, себе под стать, ищет. Они все погибнут!

Табачный дым свивался в тихоокеанские облака и серел морской пеной, фигуры в углах трактира сплетались в смерчеподобные столбики и вновь расплетались. Одна из фигур неясно вырисовывалась на другом конце стола, она казалась скорее реальной, чем привидевшейся, и матрос понял, что за столом был кто-то еще, молодой морской офицер.

– А я наймусь, – сказал морской офицер, которого звали Кеес ван дер Вейде. – Мне предложили быть помощником капитана. Они действительно хорошо платят – кто бы они ни были, и потом, я знаю это судно. Выглядит не очень презентабельно, конечно, но может еще полвека проскрипеть, а то и больше.

– Смелый вы человек, – покачал всклокоченной седой головой матрос и долил себе рома из кувшина. – На такой риск идти – все равно что билеты в рай покупать.

– Ага, вы тоже знаете эту историю! – подмигнул ему ван дер Вейде.

– Какую историю? – спросил пехотный офицер, по-аптекарски прищурившийся, поскольку отмерял в это время очередную дозу портвейна в свой стакан.

– Сейчас расскажу. Занятная, между прочим, история, – начал ван дер Вейде. – Произошла она много лет назад, когда у нас здесь неподалеку был большой монастырь. Так вот, прибегает как-то раз молодой монах брат Амвросий к настоятелю Бонифацию и испуганно шепчет ему прямо в сморщенное, как смоква, ухо: «Отец мой, в соседней деревне один беглый монашек продает билеты в рай». Удивленный настоятель, чуть не поперхнувшись мозельским вином, говорит: «В самом деле? И почем?» – «За сумму, равную церковной подати», – отвечает брат Амвросий, нервно запустив пальцы в остатки своей русой шевелюры. «И у них находятся деньги и для него, и для нас?» – спрашивает настоятель. «Выходит, что так, отец мой». Настоятель, в свою очередь почесав тонзуру, хмыкает: «Но ведь эти деньги мимо нас идут! Нельзя ли приобщить хоть часть из них к нашим доходам?… Я хочу поговорить с этим монашком!» Кадык юного брата Амвросия начинает гулять по тонкой цыплячьей шее: «Да ведь он святотатец, отец мой!» Отец-настоятель, догрызая каплуна, нравоучительно говорит: «Церковь учит использовать ошибки неразумных сынов своих для вящего своего блага». Ну так вот, монашек был изловлен в каком-то крестьянском доме и приведен. При нем обнаружили грязные засаленные бумажки с таким текстом: «Мы, божьей милостью архиепископ Утрехтский, сим подтверждаем, что податель сего – здесь следовал пропуск в тексте – искупил все грехи бытия земного и удостоен нашего благословения. А посему мы не видим препятствий, дабы впустить его, не чиня препятствий, в Царство Божие». Подписаны бумажки были «Смиренный Фредерик, архиепископ Утрехтский».

«Брат мой, ты не отдаешь Богу Богово», – сказал отец-настоятель, когда остался, по собственной просьбе, наедине с грешником. Добившись от собеседника полного согласия, отец-настоятель продолжал: «Брат мой, надо, чтобы и наместник Божий, всуе упомянутый, был вознагражден». Полное взаимопонимание с грешником было достигнуто и по этому вопросу. Подпись архиепископа отец Бонифаций взялся подделывать сам, поскольку у него лучше получалось. Крестьяне платили подати, покупали билеты в рай, разорялись и вымирали.

Пришла Реформация. Недовымершие крестьяне с вилами в руках ворвались в монастырь и утопили отца Бонифация в бочке с мозельским вином. Брату Амвросию просто и с сознанием своего гуманизма раскроили череп. Во главе восставших оказался тот самый монашек, решивший, что лучше быть молнией, чем громоотводом.

– Ну и что же, попали крестьяне в рай по своим билетам? – спросил уже потерявший счет выпитым стаканам пехотный офицер.

– Вот этого сказать не могу, – усмехнулся вал дер Вейде. – Видите ли, я в раю не бывал, а учитывая мои планы на будущее, неизвестно, попаду ли я туда вообще.

7

Его снова позвал сад. Солнце было прикрыто листьями, минуты настоящего просочились из наполненной эхом пустоты прошедших лет. Нельзя смотреть на солнце, но можно смотреть на точку приземления солнечных лучей…

Н. сел на скамейку и закрыл глаза. Тишина. Но нет, кузнечик стрекочет, и листья шелестят, это не тишина, тишина – когда нет книг, в такой тишине хорошо думается. Ахматова говорила: можно жить и без книг, вот он теперь и живет. А в городе, в его квартире, громоздились десятки книжных полок и – тома, тома, все читано и перечитано, больше перечитывать невозможно, все принадлежит прошлой жизни. Теперь остается только смотреть на сад, задумчиво-зеленый, хмурящийся ветерком. Ворота тоже зеленые. Вот они открываются – и входит жук-древоточец. Нет, не жук, а кто-то жукоподобный, передними лапками обнимает тяжелую железную колбасу.

– Газ привезли.

Вроде бы никто ничего не заказывал, и Никто в том числе, но потом пришли мысли: может быть, сбежавший хозяин заказал?

– Сюда, – показал Н. газовщику на дверь кухни.

Баллон был установлен, но газовщик так и не распрямился, остался крабоподобным. Чернявый жук, чего-то он еще хочет.

– Вода есть?

Ага, пить хочет. Где чайник? Но чайник прятался, поэтому Н. показал газовщику на ведро. Тот поднял крышку – и сильно вздрогнул:

– Ой, кто это у вас там?

В ведре оказался всего лишь пучок водорослей.

– Померещилось, волосы там чьи-то, – успокаивал сам себя газовщик, после чего запустил руку в ведро. – А водоросли-то морские! Разводите?

– Н-да, вместо морской капусты, – хмуро отозвался H

Газовщик так и ушел, забыв напиться.

8

– Говоришь, водоросли у него там? – спрашивал начальник райотдела милиции Меринос, купаясь в живительном ветерке от старого вентилятора «Победа» с резиновыми лопастями в форме ослиных ушей.

– Так точно, водоросли. Морские, – отозвался давешний газовщик, и пятно пота на его мутно-голубой милицейской рубашке поползло вширь.

– Ученый, выходит, – констатировал Меринос, помогая вентилятору мелкими взмахами маленького розового, похоже, дамского платочка. – Не люблю я их…

– Кого? – осторожно полюбопытствовал с удовольствием надевший привычную милицейскую форму младший сержант Василий Сафонов.

– Да этих, шибко умных. Студентов, врачей, доцентов всяких… Враги они.

– А может, он советский ученый? – вошел Василий во вкус доверительной беседы с начальством.

– Как же… Советские ученые, чтоб ты знал, это карьеристы, а настоящие ученые… О, это умные люди. Но они не советские. Понимаешь, они даже выпить толком не умеют, драться не любят, крепкого словца сказать не могут. Потому я их не люблю. Простоты в них нет.

Висевшие друг против друга портреты двух Ильичей, лысого и бровастого, одобрительно переглянулись.

Почему начальник не любит врачей, Васька выяснять не стал. Он и сам недолюбливал медицинских работников – однажды так сделали ему укол, что потом у него на заднем его лице, как он любил выражаться, выскочил чирей, один из тех, на которые, как на осу, не сядешь.

– Так что ты за ним следи, – подвел итог беседы начальник. – Правда, от водорослей большого вредительства быть не может – у нас их и так хоть отбавляй, река зарастает… Но все равно надо держать ухо востро.

Капля, неспешно текшая по веснушчатому лбу рыжего, не в масть, Мериноса, съехала наконец ему на переносицу, и он обстоятельно и неторопливо выматерился, доказав, что если матерщина – игра, то он в нее играет на своем поле.

9

Сделать лицо… Из чего можно сделать лицо? Из яблок, груш, травы, жира, столярного клея, красителей, конского волоса, детских кубиков, строительных блоков, мрамора, бронзы… Но самое красивое – человеческое лицо, мужское, женское, не сделанное, без яблок, жира, красителей и т. п.

Такое лицо было у женской резной головы, венчавшей нос барка «Хрустальный ключ», потому что то был именно барк, не шхуна и не баркентина, и стояли на том барке прямые паруса на фок– и на грот-мачте и косые – на бизань-мачте. Широкоскулый боцман Дирк Слоттам наказывал матросов не только за непочтительные отзывы об их старом корабле, но даже если они при нем называли деревянную голову на носу уродиной или, пуще того, Горгоной Медузой. Нельзя давать непристойные имена хранительнице корабля, небось на испанском судне бы не посмели, побоялись бы за свои матросские задницы, там розог не жалеют. «Хрустальный ключ» как раз шел мимо испанского берега близ мыса Финистерре.

Капитан до сих пор никому на глаза не показывался, команды отдавал ван дер Вейде, помощник капитана. Матросы, подвыпив, не раз хлопали по плечу боцмана, подначивая его признаться, что никакого капитана, кроме ван дер Вейде, на судне не было и нет. Но Дирк Слоттам, сам матросивший десятилетиями и плававший даже на португальских и английских судах, вовсе не улыбался в ответ на такие фамильярности; он крутил и крутил свой длинный рыжий ус, со всей фрисландской обстоятельностью выслушивал говорившего до конца, а потом отвечал: у нас есть на судне капитан, и зовут его капитан Фалькенберг, просто ему сейчас неможется, и он лежит у себя в каюте.

Один из матросов, перебравший рома и не удовлетворенный объяснениями боцмана, полез было на него с кулаками. Слоттам ударил его только раз коротким, но молниеносным движением руки, похожей на бычью ляжку. Очнувшийся к ночи матрос потом шутил, что ему, должно быть, рухнула всей тяжестью на голову сама Горгона Медуза.

10

В-седьмых, есть все равно захочется. Сколько бы продуктов ни было в доме. Через какое-то время – скажем, на седьмой день – обнаруживается, что осталось какое-то странное сочетание – к примеру, венгерский зеленый горошек в банках и карамель «Театральная» – и есть это уже больше невозможно. И тогда человек выходит из дому, делает великие географические открытия, без телескопа замечает новую планету, попадает под троллейбус или покупает себе еду.

Продукты – это продукт чьего-то труда, трудится либо человек над природой, либо природа – над собой. Человек еще не научился из трудов над собой извлекать что-нибудь съедобное. Может быть, и научится, определенно научится.

А покамест Н. шел по лесной тропинке, удаляясь от дома и одновременно от реки, и приближался к человеческому жилью, а главное – к сельскому магазинчику. И продавались в том магазинчике серый белый хлеб, ржавая селедка, баночные кильки в томате, соль крупного помола, лавровый лист в пакетиках с изображением лаврового листа и проигрыватель «Аккорд» с пластинками хора имени Веревки и вокально-инструментального ансамбля «Самоцветы». И была там продавщица, простоволосая и любопытная, начавшая с вопроса:

– Вы кто?

– Я здесь живу, – ответил Н., чтобы не признаваться, что он Никто, хотя подобный ответ и напрашивался.

– А, так это вы снимаете старый дом у реки… И что вы там делаете?

– Отдыхаю, – ответил Н. и добавил: – Думаю.

Это, конечно, было сказано необдуманно. Никогда не говорите простым людям о своей способности размышлять: это не вызовет у них ничего, кроме немого удивления. Потом же всем встречным и поперечным будет доложено, что вы – опасный чудак.

– Интересно, о чем таком интересном здесь у нас можно думать? – пожала плечами продавщица.

– Ну, думать можно о чем угодно, не только о том месте, где в данный момент находишься… Скажите, а почта у вас тут есть? – спросил он и тут же подумал: «А зачем мне – письма посылать опасно».

– Есть – на соседней улице, – ответила продавщица. – Сестра моя там работает.

– Одна?

– Большую часть года одна, но ей сейчас студент один помогает, по фамилии Голодрыга. Придурковатый.

– Почему придурковатый? – удивился Н.

– Он все время все путает, письма не туда складывает, и сестре потом приходится сортировать заново. Говорят, его зимой из института чуть не выгнали. Такие вот у нас молодые кадры растут…

Н. с трудом уложил продукты в огромную авоську и на всякий случай связал ручки бечевкой. Можно было, конечно, купить и проигрыватель, но прилагаемая к нему фонотека явно была неудовлетворительна. Вот если бы кантаты Баха или, для смеха, вагнеровский «Летучий голландец»! Впрочем, оперу эту он знал назубок, да и на всякий случай привез с собой партитуру.

Авоська оттягивала руку, плетеные ручки врезались в ладонь, и он остановился, чтобы обернуть их носовым платком. Во время этой операции его заметил из милицейского окна сержант Васька.

– Товарищ капитан, идите нашего ученого смотреть.

Капитан Меринос, вытаскивавший из толстого веснушчатого указательного пальца занозу, чертыхнулся, воткнул в многострадальный палец еще и иголку, выматерился, извлек иголку, воткнул ее в лацкан милицейского кителя и затопал наконец по крашеному полу в направлении окна.

– Этот? – удивился он. – Старый какой-то. Седой. Похоже, он не опасен. Какой-то побитый жизнью…

Немного отдохнув, H. продолжил свой путь к дому. Тем временем в милицию прибежала запыхавшаяся продавщица.

– Ну, спросила, чем он занимается? – осведомился о выполнении своих инструкций Меринос, снова принявшийся поддевать иголкой кончик занозы.

– Спросила.

– И что же он делает?

– Думает.

Тут Меринос подцепил-таки занозу и, скривившись от боли, вытащил ее.

– Тттвою мать, – сказал он занозе и потом, после паузы, подвел беседе итог: – Нет, все-таки он опасен.

Н. тем временем подходил к границе своего участка. Границей этой служила колючая проволока, тремя рядами натянутая между вбитыми в землю нестругаными деревянными столбиками. Н. мог бы поклясться, что еще несколько часов назад, когда он уходил, забор стоял заметно дальше от дома. Он прошелся вдоль забора, но никаких следов, что столбики переносили, не было. Померещилось? Или кольцо колючей проволоки сжимается само?

11

Ночью – белое облако на черном фоне. Говорящее.

– Если я спрошу тебя кое-что?

– Спрашивай, – выдыхает облако.

– Почему нет мне покоя на земле?

– Вот так вопрос… Ты действительно хочешь знать?

– Да.

– Потому что тебе не повезло: ты попал не в ту страну, не в тот век, и хуже всего, что ты не тот, кем кажешься…

– Возможно…

– А если совсем коротко, тебе нет покоя, потому что тебе нет места.

– Почему же мне нет места?

– Потому что ты хочешь быть не тем, кем задуман.

– Не тем?

– Да. Ты хочешь быть умнее и лучше. Это не проходит безнаказанно.

Черный пар шел у белого облака изо рта, то есть оттуда, где должен быть рот, то есть оттуда, чем оно говорило. Или смеялось?

В следующем сне ему явился человек с зеркальным лицом. В нем отражалось собственное лицо Н., только глаза были закрыты и щеки бледны.

– Ты не умеешь умирать, – сказал человек с зеркальным лицом. – Я буду тебя учить. Здесь нужен навык. Надо научиться смерти, обрести опыт…

Гость стал учить его умирать, показал в бесконечном калейдоскопе картинок все виды смерти. В эту ночь Н. умирал многократно – тонул в море, падал с крыши, задыхался от дыма и ядовитых газов, погибал от рук убийц и палачей, кончал с собою и тихо угасал на старческом одре. Он понял, что смерть может быть скучной, как любое привычное занятие, и еще он понял, что никакого опыта быть не может, каждый раз умираешь заново – а утром, если повезет, просыпаешься…

Действительно, проснулся: что-то щекотало его веки. Круглолицее настольное зеркало испытующе нацелило солнечные лучи прямо ему в глаза.

12

Волны бегут босиком, играют в футбол, гоняют солнечный мяч, разбивают его на тысячу осколков, потом вновь собирают и вновь играют.

Вот пройдены Канарские острова. Уже в теплых водах их подстерег шторм, ветер трепал «Хрустальный ключ», как кот недодушенную мышь. Паруса были взяты на гитовы, но корабль все так же трещал и скрипел. После очередной волны, потрясшей корпус и отломившей часть фальшдека, среди матросов началась паника; они поняли, что кого-нибудь из них вот-вот смоет за борт, и стали искать укрытия кто где. Боцман ходил по палубе, цепляясь паучьей хваткой за каждый свисавший канат или линь, и привычно раздавал зуботычины направо и налево в надежде вернуть матросов на свои места, но все напрасно.

В этот момент на мостике показалась странная фигура в черном испанском камзоле с серебряными кружевами и черной широкополой шляпе. Фигура пару минут наблюдала за происходящим, затем – звучно, но не криком – скомандовала:

– Все по местам! Боцман, пошлите двоих крепить шлюпки!

Команда пришлась на паузу между двумя ударами волн, поэтому была услышана.

– Капитан! Это капитан! – зашелестели матросы.

Команда очень быстро была выполнена. Капитан снял шляпу, и все увидели его смуглое, скорее даже желтое лицо и длинные седые волосы, а кто стоял ближе, заметил и резкие черты этого лица, и хорошо вспаханное поле морщин на щеках.

– Я, Микаэль Фалькенберг, ныне избавленный провидением от недуга, принимаю командование на этом судне по всем законам человеческим и небесным.

Сказано это было спокойно, но с силой, и матросы без колебаний признали власть этого человека. Ему не надо было кричать или утверждать свое право кулаками, как Дирку Слоттаму, достаточно было слова и взгляда.

«Ага, Микаэль, – подумал боцман, сам впервые видевший капитана: нанимали его через посредников. – Очень смахивает на испанское Мигель. Не тот ли это самый испанский ренегат, бывший капитан английского фрегата, что потом на наших военных судах плавал? Он был известен под вымышленным именем ван дер Деккен, что означает "человек с палубы". Впрочем, и Фалькенберг – вряд ли его настоящее имя. Наш капитан, безусловно, дворянин, и кто знает, как его на самом деле зовут…»

Дирк еще раз взглянул на капитана и не увидел его глаз – настолько они были глубоко посажены. В первый раз за всю жизнь боцману стало не по себе.

«Капитан – явно человек отчаянный, – подумал он. – Вернусь ли я из этого плавания к жене и детям?»

Впрочем, Дирк Слоттам умел владеть собой и потому не показал виду, что поддался сомнениям. К тому же его тотчас отвлек следующий необычный эпизод: на мостике появился второй человек в черном. Этот, в отличие от капитана, был одет просто, но в его бесстрастном пергаментно-бледном горбоносом лице было нечто зловещее. Вглядевшись, Дирк понял: самое худшее в этом человеке – это его улыбка.

– А вот и лекарь. Заботливый, на шаг от капитана не отходит, – сказал кто-то за спиной боцмана.

Дирк оглянулся. На пороге камбуза стоял кок-малаец, человек без возраста, и ласково улыбался. Точно так же, как и лекарь.

13

Сперва Илья-пророк обращается к небесному воинству. Голос его – раскаты бессчетных жестяных листов. Но вот время выдвигать звездоносную кавалерию. Кони огненные и кони ночного мрака бьют тысячами копыт в небесную твердь, рождая бледные искры, вздымая клубы серой пыли. Силы тьмы сплачивают ряды, вступают в бой. И почти сразу они разбиты, бегут, унося на своих плащах небесную пыль, и поле битвы снова тихо голубеет.

Все, что нам видно снизу, – гроза.

А утром – за молоком, по берегу реки, между коряг, по гладкому песку, а ведь хочется и по молочному водному зеркалу, но тропинка уводит вверх, на поляну, в обход поля – и вот уже первые крыши, и куры под ноги попадаются. Деревня Протори.

Бидон парного молока да яйца, а еще – пучок укропа и лопоухих салатных листьев. Дед слепой, бабка сама с коровой управляется, ну и дочка помогает, хотя ей скоро родить. Н. покупает – дешево, копейки! – еще и букет белых флоксов. Все-таки с цветами веселее.

Тропинка ведет обратно, в обход поля, на поляну, к высокому берегу, вниз, к дому… И тут он остановился. Как дом похож на корабль – эти мансарды, мезонины – так ли они называются? – все прилеплено, надстроено, и боковой фасад – как корма каравеллы. Только линии бортов прямые, как у речного теплохода, не как у морского парусника. И дерево торчит, насквозь проросшее веранду. Мачта. Мечта…

Одномачтовое мое суденышко, куда же мы плывем? Бесполезно задавать классический вопрос девятнадцатого века: «Куда ж нам плыть?» – потому что ведь уже плывем, и не по своей воле. И не знаем куда. Узнаем?

14

«Хрустальный ключ» был уже в тропических водах и салютовал солнцу оранжевым вымпелом, послушно следуя за раскаленным светилом по солнечной тропинке, а оно ускользало от него, пряталось за волной, потом за облачком, и за следующим, и подмигивало, ослепляло, и вообще делало все, что оно делало, с энтузиазмом, так что матросам приходилось обматывать головы тканью. Питьевую воду экономили.

Между вахтами матросы укрывались в кубрике и травили байки.

– …он был женат шесть раз подряд, и все неудачно. Так вышло, что всех его жен звали Дортхен Петере… Да нет, это разные жены были, только вот имена у всех оказались одинаковые. На каждой из них он был женат по три месяца. Теперь, завидев издали девушку, которая ему нравится, он кричит ей: «Эй, Дортхен Петерc!» Если она откликается, он убегает.

Матросы загоготали.

– Эй, Япп, а ты правду говоришь? – поинтересовался кто-то.

– А зачем тебе правда, когда смешно? – ухмыльнулся другой.

– Магия имени, – глубокомысленно изрек старый матрос.

На палубе Дирк Слоттам проверял такелаж. Увидев молодого помощника капитана, как раз проходившего мимо, боцман спросил его:

– Что за человек этот лекарь?

Ван дер Вейде пожал плечами:

– Кто его знает… Итальянец, родом из Флоренции, но говорит почему-то с испанским акцентом.

– Не нравится он мне, – сказал Дирк.

– М-да, философия симпатии, – улыбнулся молодой офицер, человек образованный, в свое время учившийся в университете. – Я вот вам расскажу одну историю о человеке, который был очень популярен в народе. О нем даже песни слагали.

Дело было в одной заморской испанской колонии, которая называлась Санта-Анна, – не буду говорить, где она расположена. Губернатор дон Альваро де Фуэнтес любил покой, однако ему приходилось колонией той управлять, то есть заниматься беспокойным делом. Более же всего дон Альваро любил играть на клавесине. Его офицеры тем временем гонялись за пиратами. Губернатор не отдавал им приказов, но офицеры были весьма деятельны. Пиратские корабли разлетались как осы из гнезда, когда по нему бьют палкой. Порою палка доставала одну-две из этих ос, но самого упорного и кровожадного из пиратов поймать никак не удавалось. Звали его Гассан, он потопил уже десяток купеческих кораблей и поубивал множество народу. Пленных он не брал.

Офицеры ловили его восемь лет и так и не поймали. Гассан попался сам – забрел ночью в город к какой-то девке, а наутро случайно встретил на улице сержанта, что знал его в лицо. Когда пирата вязали, он без всякого оружия лишил жизни того самого сержанта, задушив его голыми руками.

Пленника привели к губернатору, восседавшему за чаем на террасе дворца. Перед доном Альваро стоял чернобородый зверь – коварный, бесстрашный и безжалостный. Офицеры предложили так же безжалостно его вздернуть.

Губернатор посвятил то утро менуэту Куперена. Младшая дочь уже умела играть эту пиесу, теперь предстояло продемонстрировать ей тонкости трактовки. Эта сложная задача набросила тень заботы на златокудрое губернаторское чело.

«Казнить? – удивленно проговорил дон Альваро, и капельки пота выступили на его лбу. – Вы хотите так вот легко устранить все трудности – и его, и ваши? Нет, пусть он ощутит всю неотвратимость кары, всю насущную необходимость гармоничной жизни». – «Дон Альваро, он же убийца! – выступил вперед молодой лейтенант де Кастро, юный герой со шрамом через всю щеку. – Он убил девяносто шесть человек!» – «Но ведь не сто же, дорогой мой, – улыбнулся губернатор. – Казнить – это бездарно. Бросьте его в каменный мешок».

Гассан смотрел на него исподлобья взглядом хищного животного, которому дали шанс уцелеть. Ухмылка появилась на его блудливых губах.

Пирата увели. Офицеры еще долго не отступались, но губернатор страдальчески наморщил лоб: «Настаивать – это неэстетично».

Шли дни. Гассан сидел в каменном мешке и слушал через вентиляцию звуки клавесина. Через неделю он от этих звуков настолько осатанел, что ночью пробил стену спинкой от кровати, взобрался по печной трубе в покои губернатора, удушил двух его дочерей и жену, а самого губернатора, сломав пополам, засунул в клавесин.

Выбираясь из дворца, Гассан тяжелым подсвечником размозжил головы четверым охранникам, а затем, в виде компенсации за труд, прихватил мешок с монетами. Убедившись по дороге, что это не золото, разбойник швырнул мешок окрестным нищим.

Утром горожан разбудили булькающие звуки валторны с пиратского брига, несколько напоминавшие извержение больного кишечника. Лейтенант де Кастро дал в сторону брига запоздалый залп из гаубиц.

Так пират пополнил список своих жертв и даже перекрыл круглую цифру на столько же, сколько ранее не хватало. Поговаривали, что, если бы следующего губернатора выбирали, а не назначали, им бы точно стал Гассан.

Ну вот, а теперь скажите, что вы думаете о симпатиях и антипатиях, а также о популярных в народе личностях, – завершил свое повествование молодой помощник капитана.

Боцман не нашелся что ответить.

15

Плавание – это перемещение тел в сопротивляющейся среде. Среда эта колышется в самой себе и собою довольна. «Кому только в голову придет во мне перемещаться, – думает она, – и вообще, там, где я существую, всякое движение возможно лишь с моего позволения и при моем участии. Кого я не допускаю в себя, тот не поплывет».

Однако каждое исключение из сего правила однажды возьмет да и бултыхнется в воду откуда-то сверху, рождая возмущенные брызги. «Не ждали, – водянисто поет среда, – да и, в сущности, надо ли это?» Но ветер – а ему только дай возможность покуролесить – уже толкает плавучее тело куда-то к подразумевающимся берегам. И все это называется плаванием. Или может быть, судьбою.

Как-то вечером вахтенный заметил шлюпку – она дрейфовала без паруса и без весел. Подошли поближе, подцепили шлюпку багром. На дне лежал человек, лицом вниз. Убедившись, что он дышит, его перенесли на корабль. Это был пожилой мужчина, и одежда на нем выдавала его высокое происхождение. Сейчас его бархатный камзол превратился в лохмотья, на затылке была рана, вокруг запеклась кровь. Скорее всего, он стал жертвой пиратов, каким-то образом заплывших в эти южные воды, хотя обычно южнее Канарских островов они не забирались.

Пришел лекарь, разогнал матросов и склонился над лежащим.

– Не жилец, – наконец сказал он.

Дирк, только подошедший, уловил на лице лекаря еле заметную усмешку – как будто он радовался чужому несчастью.

Подошел и капитан, как раз в тот момент, когда лекарь расстегнул пояс лежащего и из него высыпались монеты. Капитан наклонился, подобрал пару монет и стал их рассматривать,

– Дублоны, – сказал он. – Это испанец. Бросьте его в море.

– Может, он выживет? – неуверенно возразил боцман.

– Это испанец, – повторил капитан. – Враг. Исполняйте приказание.

«Боится, что этот испанец его узнает», – подумал боцман.

Уже почти стемнело. Лекарь взял испанца за плечи, Дирк – за ноги, тело раскачали и бросили в воду. Послышался слабый стон – и испанец пошел ко дну.

– Нехорошо мы поступили, – покачал головой боцман. – Он мог бы выжить.

– Мы сами скоро будем умирать – от жажды, – тихо проговорил капитан. – Его жизнь стоила бы наших двух.

– Что будем делать с деньгами? – спросил практичный Дирк.

– Они твои, о мой честный фрисландец, – насмешливо сказал капитан.

Боцман покраснел и покосился на лекаря.

– Ну, этот человек – бессребреник, – улыбнулся капитан. – Как и я.

Дирк собрал дублоны и сунул их в карман штанов. Наличие маленьких детей у человека как-то избавляет его от излишней щепетильности.

16

Вечером был ветер. Он раскачивал деревья и звезды, говорил: я все перетряхну в этом мире. Ветер всегда много обещает, но каждый раз настает тихое безветренное утро, молчаливое утро. И все остается таким, как прежде.

Ночью сквозь вату сонных облаков пробрался человек в матросской робе и спросил: «Что ты сделал с нашим кораблем?» И еще он спросил: «Хорошо ли сидеть на мели?» Н. подумал, что это о деньгах, но оказалось, что о доме. Фигура в робе почему-то упорно называла дом кораблем.

Ответов не требовалось. Последовал и еще один вопрос: «Сколько у тебя осталось времени?» И когда Н. отчетливо подумал, что этого никому не дано знать, фигура конкретизировала: «До отплытия». Здесь тоже не требовалось ответа. «Ты ничего не знаешь о будущем, – констатировала фигура, прежде чем исчезнуть. – Это плохо. Надо знать».

После такого сна ничего не остается, как проснуться. Н. встал и вышел на веранду – на другую, где еще не был: как-то так получилось, что он обычно сидел на веранде, пронзенной деревом, на веранде «с мачтой», как он ее называл. Другая веранда выходила на воду. Н. поставил стул, сел. Дальний берег был низким и зарос кустарником, где-то далеко мерцали золотые огоньки – наверное, там была какая-то деревня. С реки пахнуло сыростью, илом, тайной. Почему река сделала такой извив к этому дому? Или почему дом стоит так близко к воде? Или почему он, Н., в этом доме?

Небо начало чуть светлеть. Пролетела бабочка-совка. «Сколько осталось времени до отплытия?» А хочется ли отплывать? И куда? Так тихо все вокруг… А куда ведет вот эта лесенка с веранды? Деревянная лесенка уходила прямо в воду.

И тут Н. сделал то, чего раньше не делал: снял с себя всю одежду и спустился прямо в воду. Вода оказалась черной и теплой. Н. решил переплыть реку, благо в этих местах она была не слишком широка, он выбрался из-под террасы и теперь плыл в одном направлении, не имея перед собой никаких ориентиров.

«Когда плывешь, есть какая-то цель, – плескались его мысли в такт движениям рук. – Ну, хотя бы доплыть. Приятное ощущение – что есть цель».

Через какое-то время он коснулся ногами дна. Другой берег. Перед ним был темный частокол камышей, решительно взявшихся имитировать один из окрестных заборов, что были того же цвета. Н. не стал выходить из теплой воды; он отдыхал и смотрел на громаду своего дома, видевшегося отсюда черным пятном на фиолетовом небе.

Потом он решил все-таки выйти на берег. Камыши расступились и пропустили его в объятия мягко ласкавших ноги невысоких кустов. Чуть подальше кусты были уже повыше, за ними что-то неясно светлело, отливало золотистым блеском. Ему послышался чей-то голос, тихий треск. Туристы у костра? Вот уж к кому он не хотел бы подходить, так это к ним. Слово «турист» запускало какой-то потайной механизм его памяти, которая тут же расплескивалась звуками комсомольско-блатных песен и бульканьем водки в рюкзаках…

Он уже собрался было вернуться к воде, когда за кустами вдруг послышался стон. «Что за чертовщина там все-таки происходит?» – спросил он себя и решил подступить поближе. Вот он уже нашел щелку между кустами акации.

Перед ним была заросшая невысокой травой полянка. Костер был почти рядом с ним, он безропотно догорал, между костром и кустами на дальнем конце полянки было расстелено на траве верблюжье одеяло, и на нем медленно сплетались, сливались в поцелуе и снова расплетались два обнаженных тела.

«М-да, вот и на праздник плоти попал незваным гостем, – завертелось в голове у Н., и он тут же заметил, что оба тела были женскими. – Ого, это уже интересно, – усмехнулся он про себя. – Ведь говорят, у нас нет "неуставных отношений" между полами, то бишь внутри этих самых полов!»

Силуэты задвигались активнее, быстрее, и наконец взору Н., до сих пор видевшего лишь передвижения рук, грудей и ягодиц, явилось лицо, молодое, скуластое, симпатичное, с темной бородавкой на щеке, почти прикрытой светлыми растрепанными волосами. В лице было что-то хищное и в то же время беззащитное. Вот это лицо скрылось где-то за локтями – и вынырнуло другое лицо, почти детское, круглое, белокожее, веснушчатое, окаймленное длинными рыжими волосами. «Этой лет шестнадцать, – понял Н., – может, это у нее в первый раз, а та постарше, поопытнее, ей, наверное, лет под тридцать».

Голова старшей девушки скрылась между бледневшими в свете костра ногами рыжеволосой. Та задвигалась, застонала, закусила губу. Н. почувствовал, как у него захолонуло сердце, может быть принимая сигнал или какую-то неясную команду от восставшего против чего-то – уж не против собственного ли неупотребления? – мужского органа. В панике не чуя собственных ног, Н. попятился, добрел до воды – и отдался реке, уютно улегшись на ее холодное лоно.

«Эх ты, испугался зова плоти!» – отчитывал он себя, плывя обратно. Тут же пришла мысль, что все равно эти два тела не для него, что вообще не известно, есть ли тело, которое – для него, особенно после… после того, о чем не нужно вспоминать, потому что нельзя, потому что самим собой самому себе строго запрещено.

«Вообще, нет такого понятия как тело для тела – потому что зачем-то вмешивается душа, и выдвигает свои требования, и заставляет искать идеал, и все эти поиски заканчиваются полным отчуждением от мира телесной жизни».

Вода отвечала на его размышления тихим черным плеском. Вода всегда со всем согласна, вода принимает тела и мысли, а иногда и ищущие идеала души. Иногда даже оставляет пришедшие погостить тела на вечный постой.

Он плыл обратно, плыл, и плыл, и наконец доплыл. Вот он уже вблизи веранды, надо найти деревянную лестницу. Но в темноте он проплыл мимо и оказался под верандой. Рука его задела что-то металлическое, это была цепь.

Н. улыбнулся: «Вот было бы смешно, если бы оказалось, что дом стоит на якоре. Человек без якоря живет в доме на якоре!»

17

Зеркало Венеры – не просто зеркало, это зеркало с крестом. Зеркало – чтобы отражать тело, крест – чтобы легитимизировать отражение. Меха остаются в воображении описателя, а тело высвечивается из пустоты. Кто-то видит подстилающие облака тщеславия, но ведь зеркало просто отражает то, что проступает в солнечном свете. Кому-то видятся витающие вокруг демоны, кому-то ангелочки, кто-то думает о Тициане, Тинторетто, Веласкесе, Веронезе, а кто-то о любви. Кто-то клянет себя за свои видения… Все это – торжество субъективного над объективным, победа взгляда над глазом. Конечно, временная победа, но длящаяся достаточно долго, чтобы те, что хотят ею насладиться, успели это сделать.

Красота – лицевая сторона монеты, фертильность – оборотная. Многажды воспетая родопродолжателями обоего пола – как противоположность «неуставному» типу взаимопроникновения. «Фертильность – это хорошо, конечно, – думал Н., – я весь за, растим потенцию, естественно и искусственно, общегосударственно, но что потом делать с фаллосом, восстающим в высоту человеческого роста? Охватывающим тебя, как змея – Лаокоона? Таблетка синяя, таблетка желтая – и вот уже мясистая змея хлопает тебя собою по плечу, тычется в уши, три грации сменяются тремя фаллосами с ангельскими крылышками, пальмы стыдятся своих кокосов, и наконец строится фаллический храм. А главное, какое женское вместилище способно сей соборный фаллос приютить?»

18

Жара, вода гниет, перед глазами красный туман, воздух вокруг сгустился в тепловатый студень и держит корабль, мешает плыть, так что тот едва скользит по желто-зеленому ковру водорослей. Питьевой воды не хватает, два матроса уже умерли, их похоронили по морскому обычаю – бросили за борт.

– Пристанем к берегу! Почему мы не пристаем?! – ворчали недовольные матросы.

Но приставать нельзя: виднеющийся вдали берег – это экваториальная Африка. Там если кто-то и приветствует посетителей, то это каннибалы, а джунглями суверенно управляют обезьяны, что открывают сеанс кокосометания, чуть только приблизишься. Где-то на берегу есть поселения, но они португальские, а значит, голландскому кораблю туда лучше не подходить. Португалия и нидерландские Северные провинции – соперники в южных морях, а если называть вещи своими именами, то враги. Капитан объявил всем:

– Пристанем в устье Оранжевой реки. До тех пор терпим.

На юге Африки – поселения голландских беженцев, тех, что, пресытившись жизнью под испанской короной, а при ближайшем рассмотрении – под испанским сапогом или даже внутри него, решили изъять себя из реальности европейской и заново изобрести себя на новом месте. В южноафриканских поселениях можно надеяться на помощь. Там дружеский берег, если вообще хоть какой-то берег может быть для судна дружеским. Судно в море – это одинокий охотник, который в то же время и дичь, и охота эта – всех за всеми, а укрытия никакого нет и никогда не будет.

Как же долго еще плыть, как трудно переставлять ноги на палубе этого корабля, как трудно сохранить в себе свою собственную жизнь, которой уже давно хочется в какие-то иные просторы…

– Эй, малаец, отчего умерли те двое? Не помог ли ты им отправиться на тот свет? – весело спросил кока сухощавый матрос, лучше всех переносивший жару.

Стоявший поблизости Дирк увидел: кок не улыбнулся, в глазах его блеснул темный огонь.

На следующий день хоронили весельчака.

Последний бочонок с питьевой водой стоял в капитанской каюте. На нем лежали два заряженных пистолета, а капитан, никто не сомневался, выстрелить не затруднится.

19

Жара просочилась в его сон, и Н. увидел себя на залитой солнцем Красной площади. Посреди площади стояла статуя голого вождя, нагота его, очевидно, символизировала, что ему нечего скрывать от народа. Солнце отражалось от свежеотлитых хилых конечностей и кругленького живота: бронзовый вождь был далеко не Аполлон, как и сами горожане, которым должен был польстить неприукрашенный облик статуи. Голуби что-то искали на брусчатке площади, а порой взлетали и садились вождю на самые неожиданные места.

Пришли голые уличные музыканты; голуби уступили им место. Из футляров музыканты извлекли других голых музыкантов, поменьше, и начали на них играть.

– Что ж, почему нет медных инструментов, ясно, – сказал голый нищий, – мы же знаем, куда у нас делась вся бронза, кроме той, что пошла на статую. Но где струнные? Неужели тоже продали?

Подошло подразделение милиции; все были голые, но в фуражках. Милиционеры начали делать ритмические упражнения. Собрались голые зрители.

Тут в статуе вождя открылась дверца, кто-то голый спрыгнул на землю и пошел восвояси.

Один из милиционеров с улыбкой спросил:

– Ну, кто еще хочет поиграть в старину – повластвовать и побыть в одежде?

Желающих не нашлось.

«Не может быть, – сказал Н. своему сну. – Неужели отучили?!»

20

Когда человек желает этого, корабль плывет. Когда ветер желает этого, корабль плывет туда, куда желает человек.

Ост-винд, то есть восточный ветер, относил барк от побережья Африки.

– Отлично! – воскликнул капитан, когда ему сообщили об этом. – Значит, не напоремся на рифы. Паруса на ночь не спускать!

– Но так же не принято! Это опасно… – удивился Дирк.

– А я опасности не боюсь и всегда делаю то, что не принято, – улыбнулся капитан и тряхнул седыми кудрями. – Верно, Никколо?

Горбоносый лекарь, который стоял так далеко, что уж никак не мог слышать этих слов, тем не менее кивнул и улыбнулся своей двусмысленной улыбкой.

Боцману стало не по себе.

– О, Никколо, знаете ли, обладает отличным слухом, как все флорентийцы, – сказал капитан. – Он слышит даже то, что мы не говорим, а только думаем. Так ведь, Никколо?

Флорентиец, стоя все там же, поклонился.

21

Блазнит и чудится в этом доме. Н. зашел в одну из комнат – искал топор, чтобы подправить провалившуюся ступеньку крыльца. Зашел – и остановился: кругом зеркала и он сам – в десятках разных видов. Вот он маленький, в детской вязаной шапочке с вышитыми кошечками, вот – студент, с нотной папкой под мышкой, вот – Кто-то, кем он был до того, как принял прозвание Никто, вот он сегодняшний, а вот вообще какой-то незнакомый и страшный, с хищной гримасой, в руке топор, на лице – готовность убить кого-нибудь… Убить… Почему-то это слово отзывается в нем странной болью… что-то было раньше, ему знакома эта ноющая боль, это странное состояние. Впрочем, это, наверное, было не с ним, а с кем-то еще. С Кем-то. А он ведь Никто. Но отражение с топором ему не понравилось. И он отражению не понравился. Оно замахнулось на него и стало подступать.

Где дверь? Куда спасаться? Кругом зеркала. В какое войти? Он попробовал войти в себя теперешнего, но тот оттолкнул его. Тогда Н. понял: надо искать пустое зеркало. И сразу нашел его, и вошел, и вышел в коридор, и стоял там долго, отерев пот со лба.

«Как много кругом меня!» – вертелись зеркальные блики у него в голове.

Топор он больше искать не стал, подпер ступеньку кирпичом…

И еще в доме, как в море, не звучало эхо. Можно было как угодно громко кричать в пустых комнатах, ронять стулья, бить в старинный барабан, обнаружившийся в одном из шкафов, – все напрасно, эхо молчало. В городе эхо тоже молчит, вспомнил Н. Эхо газетное, разговорное, телевизорное. Такая вот жизнь без эха.

Но в городе, впрочем, как и здесь, сами собой рождались звуки. Жизнь в городе шла под сурдинку – подспудная, незаметная; она тихо пузырилась и булькала. И все было молча – внутри и очень говорливо – снаружи. И у каждого было свое мнение. Где-то в собственных средостениях, в районе желчного пузыря. Особенно у дураков. У дурака всегда есть свое мнение. И он готов удавить того, кто с ним не согласен. Потому что он, дурак, не может быть не прав. Иначе наступило бы светопреставление.

А потом в одной из соседних комнат заговорило бесполым туристским голосом невидимое радио. Н. хотел было перейти в ту комнату, но потом понял, что и так слышно.

«Начинаем передачу для наших соотечественников за рубежом, – радостно сказало радио. – Если вы живете на островах, для сообщения с внешним миром можно воспользоваться рыбьей почтой. Почтовых рыб узнать легко: они голубые с белыми полосками – как почтовые ящики. Быстрейшая из них – рыба-самолет. Есть еще заказные рыбы и рыбы с уведомлением. Посылками же ведает кашалот. Пакуйте бережно, помните о предельном весе.

Рыбья почта надежная и бесплатная, рыбы работают из чистого трудового энтузиазма. Сегодня мы празднуем третье тысячелетие рыбьей почты. Поздравим скромных и неутомимых тружеников глубин!»

Радио закряхтело, замолкло, и Н. услышал свой собственный голос, донесшийся до его ушей как будто извне:

– Вопрос, конечно, в том, что посылать и против какого течения.

22

Стук в дверь. Стук в дверь? Не может быть! Один ли это из тех загадочных стуков, что порою гуляют по дому?

Но стук повторился. Настойчивый, требовательный стукостук. Так только гости стучат…

Н. отворил дверь. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, с седоватым ежиком, хорошо выбритый, уверенный в себе, улыбчивый, в английском спортивном пиджаке и с рыжим кожаным портфелем в руках.

– Не мог не зайти в гости к соседу, – заговорил посетитель. Выговор у него был очень правильный, интеллигентский. – Позвольте представиться – Порождественский. Да-да, такая вот у меня странная фамилия. Но друзья зовут меня Кешей.

Н. даже рассмеялся – настолько не вязалось это детское имя со столь взрослым джентльменом. Впрочем, присмотревшись, Н. понял: в госте есть что-то детское – обезоруживающая наивность, что ли?

– Нет, Кеша – не от английского «кэш», если вы поэтому смеетесь, – пояснил посетитель.

Н. извинился и назвался:

– Откин.

– А-а, так вы из дворян, – протянул Порождественский. – Мне до вас далеко: я-то – явный поповский отпрыск.

– Я не из дворян, – удивился Н. и чуть было не добавил: «Я – Никто».

– Ну как же, Откин – это от фамилии Боткин, а Боткины были дворяне. Просто у вас в роду кто-то – незаконный сын, когда-то таким детям давали усеченные фамилии. Да-да, не удивляйтесь. Кстати, у вас в роду знаменитый доктор Боткин. Слышали, конечно, про такого? Я сам по медицинской части…

– Вы проходите в дом, – сказал Н. – Извините, что мне почти нечем вас угостить, – я не думал, что кто-то придет.

– Что вы, что вы, это я должен просить прощения.

И на столе башней воздвигся коньяк «Наполеон», а из рыжего портфеля свиной кожи появился большой плоский вафельный торт.

– Я к вам по-соседски, – еще раз сказал гость. – Я здесь поблизости на даче живу, у моего дяди. Дядя старенький, не мешает. Заходите как-нибудь – у меня много книг, пластинок.

Выпили за книги и за музыку.

– Вам здесь не скучно? – спросил Порождественский.

– А мне никогда не скучно, – ответил Н. – Я умею себя занять.

– И что же вы делаете?

– Думаю, – ответил Н. и тут же вспомнил, что говорит это уже во второй раз за последние два дня.

– А вы записываете свои мысли? – последовал вопрос.

«А вот и не скажу», – подумал Н. и отшутился:

– Разве я похож на человека, который что-то записывает?

– Похожи, похожи, – заверил его гость. – Хотя вы ведь аскет, у вас морщины на лбу. Интеллектуалы так не живут, ни у нас, ни там.

«Ага, значит, он бывал «там», – моментально мелькнула мысль у Н. – Значит, его пускают. Хорошо, что я не сказал ему о моих записях!»

– У вас здесь совсем нет книг. Как вы обходитесь? – спросил Порождественский, наконец встав из-за стола.

– Обхожусь как-то.

– Нет, это нехорошо. Но мы что-нибудь придумаем, – сказал гость на прощание.

Ночью Н. ворочался и не мог уснуть – он пытался вспомнить, где мог слышать эту странную фамилию – Порождественский.

И все-таки он вспомнил, правда, не в эту ночь, а на следующую. Когда-то, в те времена, когда он еще читал газеты, в «Правде» писали о молодом враче-геронтологе, кандидате наук Порождественском, который поехал выступать на конференцию в Англию – и его там якобы похитила английская разведка, чтобы заставить его остаться на Западе. Писали об уколах, которые ему насильно делали, о героизме советского человека, выдержавшего все испытания и вернувшегося на родину несломленным.

«Он действительно такой крупный ученый?» – спросил тогда H. y знакомого врача.

«Да нет, типичный папенькин сынок, бездельник и плейбой. Вот отец у него – по-настоящему хороший хирург, академик. Сыну до него далеко».

«Так вот что за человек ко мне пожаловал», – сказал себе, засыпая, Н.

23

Рано или поздно, поздно или рано наступает день дерьма. Сразу повсюду. И тогда человеческое и собачье дерьмо, коим обильно уснащены поляны, садовые дорожки и тротуары, начинает вонять особо художественно. И запах этот пьянит дерьмовых людей, они всплывают в проруби, и тогда принимаются дерьмовые законы, насаждается дерьмовая идеология, да и в порядочных людях нет-нет да и прошлепнется что-то дерьмовое. И страну тогда зовут Авгиевыми Конюшнями, и все в ней ждут Геркулеса как большого иноземного спасителя. Геркулес приходит и устраивает на определенной части земного шара полувселенский потоп. Но и потом, после потопа, когда все смыто, сломано, унесено водой, люди с глубоко засевшей в глазах дерьмовинкой светло переглядываются: дескать, как мы порезвились!

От дерьмового запаха бежали из Фландрии и из Голландии будущие капские колонисты. Запах исходил не только от испанцев, но и от своих не в меру истовых в вере и ретивых в доносительстве сограждан.

В Африке дерьмо естественное и не столь вселенски воняет. Даже если нагадил носорог, запах не сравнится с тем, что исходит от деяний некоторых европейских людей. Вернее, дерьмовых людей. Не будем употреблять всуе это красивое слово – Европа. Дерьмовые люди – не европейцы, не американцы, не испанцы и не голландцы. Они просто дерьмовые люди.

24

Бухта раскрывает рот и проглатывает корабль. Очертания ее лица меняются в жевательном экстазе, она хмурится, улыбается, затем снова хмурится, а потом оказывается, что она просто пережевывала корабль, а когда с этим закончила, застыла снова, с невинным выражением лица, в ожидании новой добычи.

Там, где великая Оранжевая река, пересекающая почти весь африканский юг, впадает в Атлантику, есть небольшой залив; в нем и бросил якорь «Хрустальный ключ».

Проглоченное судно, в свою очередь, тоже предается пищеварительной активности. Подобно проглоченной рыбе, что продолжает заталкивать в свою утробу заплывшую туда мелкую рыбешку, стоящее в бухте судно ест и пьет. Весь вечер и все утро маленькие шлюпки закладывали в левиафаново нутро корабля провиант и бочки с водой. Погрузкой руководил ван дер Вейде. Даже со стороны было видно: предстоит длительное плавание.

Экипаж тоже загружал свои утробы пищей и залечивал незалеченное. Из всей команды испытания с виду никак не повлияли на троих: на капитана, горбоносого лекаря и кока-малайца. Двух последних матросы боялись и потому обходили стороной.

Горбоносый лекарь… какое знакомое лицо, кого же он напоминал? Боцман долго, но безуспешно пытался понять кого. И вот вечером, выходя из хибары одного колониста, оказавшегося давним знакомым его отца, Дирк заметил в пыли монету и поднял ее. При свете факела на ладони мелькнул горбоносый профиль… кого бы вы думали? Покойного короля Испании Филиппа Второго.

25

«Я придумаю, я придумаю…»

И придумал, да, и позвал, и заставил Н. идти с ним. Вернее, ехать – сначала на электричке, потом на трамвае.

«На третьей от станции остановке трамвая собираются книжные люди. Вы купите книгу…»

Так и сказал, книгу. Интересно, имел ли он в виду какую-нибудь определенную.

Они неправильно сосчитали остановки и вышли не на третьей, а на второй. Здесь был лес, красные вековые сосны. Пошли вперед по шпалам. Никого, только белку спугнули.

Откуда-то из-за кустов вышла баба с пустым цинковым ведром.

– Зря идем, – сказал Н. – Ведро видели?

– Ну, видел. Ну, хотите, обратно пойдем. Только мы до остановки до той почти дошли.

И точно, на поляне была остановка. Табличку приколотили прямо к сосне.

«Интересно, как живется сосне, на которой табличка? – спросил себя Н. и сам себе ответил: – Хотя ведь на каждом человеке тоже табличка – лицо…»

На остановке людей оказалось много, и все держали сумки, а в них – где-то глубоко, прикрытые тряпкой, или батоном, или банным веником – были книги.

– Я поищу о себе, – сказал Н.

И нашел.

– Дайте посмотреть, – сказал Порождественский.

На книге было написано:

«Сэмюэль Тэйлор Кольридж. Сказание о Старом Мореходе».

– Это о вас? – спросил Порождественский.

Н. кивнул.

Обратно шли молча. Трамвая не было – его только что отменили.

26

Путем всякой волны, путем коридоров меж волнами, сквозь твердый ветер и горячий дождь, вниз по карте, дальше от экватора, ближе к полюсу… Следующая остановка в Капстаде, небольшом новом поселении с гаванью, уже известной всем морякам, плававшим в этих водах. Нынешняя непомерная агломерация голосов, шумов и запахов, известная как Кейптаун, тогда была еще в младенческом периоде своего развития, но уже и тогда там останавливались все без исключения корабли, шедшие на восток, в Индийский океан, за пряностями. Здесь оставляли – и получали с попутным кораблем – письма домой и из дома.

В Капстадской гавани порою стояли подолгу, пережидали плохую погоду – огибать мыс Доброй Надежды в бурю не рисковал никто и никогда, вернее, никогда с тех пор, как здесь разбилось несколько судов. Вот и «Хрустальный ключ» стоял на якоре уже неделю. Ветер, правда, давно утих, но капитан отплывать не спешил – по каким-то одному ему известным причинам. Матросы в который раз бросали тоскливые взгляды на Столовую бухту, где в летаргическом сне покачивался на якоре корабль, потом смотрели на примелькавшуюся невысокую Столовую гору, потому что больше смотреть было не на что.

«Вот опять погода испортилась. Шквалистый ветер, теперь опять не отплывешь, – ворчал себе под нос боцман. – Надо, пожалуй, зайти поглубже в бухту и укрыться там от шторма. Да, вот и капитан командует сниматься с якоря…»

Но тут последовала очередная команда: поднять паруса. Дирк не поверил собственным ушам: неужели сейчас – в путь? Ведь будет шторм!

С нижней палубы, где были в это время почти все матросы, послышался ропот: кому нужен напрасный риск? Капитан снова повернулся к боцману и приказал свистать всех наверх.

– Кто боится волн – трус, – звучно проговорил капитан, и пряди седых волос метались вокруг его желтоватого лба, как будто стремясь от него отделиться. – Мы сейчас будем проходить оконечность бухты. Кто хочет, может сесть в шлюпку и убираться куда глаза глядят.

Трое матросов спустили шлюпку, и маленькое суденышко вбуравилось в высокие волны.

– Ставлю гульден, разобьются! – воскликнул кто-то из матросов.

Наскоро были заключены пари, и матросы с интересом наблюдали, как волны в упор бьют по шлюпке, где с трудом работали веслами их товарищи.

Гульден был проигран. Шлюпка доплыла.

Дирка подмывало сесть в эту шлюпку и предоставить безумца его участи, однако боцману не пристало покидать корабль, а тем более оставлять на произвол судьбы экипаж.

– По местам, – скомандовал он как всегда уверенно, хотя в душе ни малейшей уверенности не ощущал.

«Хрустальный ключ» вышел из Столовой бухты и в свою очередь принял на себя удары ветра и океанских валов.

27

«И все ж другим – умней, грустней – проснулся поутру…»[1]

Н. проснулся поутру и спросил себя: «Стал ли я умнее?»

«Да, но поздно, – последовал самоответ. – Научился не доверять людям. И это грустно. И "во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь". И все потеряно. И уже не вернешь… не надо вспоминать кого. "Он шел бесчувственный, глухой", так и есть. Но не "глухой к добру и недобру". Нет. От этого недобра я и пытаюсь укрыться здесь, а недобро – вот оно, стучится в дверь…»

И действительно, стучится. Нет, это в окно стукнули. Кто там? Яблоня. Ветер гнет ее, хочет сломать. Она защиты ищет, стучится. Откуда этот ветер, настоящий ураган? «И вдруг из царства зимних вьюг примчался лютый шквал…»

Вот оно: «Из царства зимних вьюг». Оттуда, откуда он сам сюда прибыл. Предвещает ли что-то этот ветер? Придут ли за ним следом сами зимние вьюги? Или даже все «царство»? Только его здесь не хватало… Пока что хлынул дождь, капли тоже запросились в дом, но крыша их не пускала, и они обозленно барабанили по ней, плакали на оконном стекле…

К вечеру шквал утих. Верхушка дерева, проросшего сквозь веранду, отломилась, и оно теперь еще больше походило на мачту. Где-то в недрах дома кто-то играл на виолончели «Пеццо-каприччиозо» Чайковского. Дом аккомпанировал жалобным скрипом. Н. стряхнул обычное свое вечернее оцепенение, встал и отправился искать источник звука. Виолончель звучала в той самой несуществующей комнате с окном в никуда.

28

Вагнер не любил несправедливостей, город Лейпциг (хотя в нем родился) и евреев. Из последних – особенно композитора Мендельсона. Когда он писал «Летучего голландца», его еще не осенило, что все то, чего он не любит, взаимосвязано и образует некое подобие паутины: все несправедливости – от евреев, особенно от живущего в Лейпциге композитора Мендельсона. К этому кардинальному выводу он пришел в более зрелые годы. Покамест же Вагнер создавал в стране и в опере революционную ситуацию, дирижировал оркестрами и смутьянами, писал пышные симфонии с вокалом и исполнял их в оперных театрах, к великому изумлению великого немецкого композитора Брамса, который никогда не мог до этого додуматься. Лев Толстой, зайдя в театр, когда там давалась вагнеровская вещь, испугался свободно разгуливавшего по сцене картонного дракона с зелеными лампочками в глазницах и убежал куда глаза глядят, а именно писать о «Крейцеровой сонате» Бетховена как о первом, робком ростке музыкальной эротики. Ромен Роллан же, ознакомившись с вагнеровскими впечатлениями Толстого, сделал вывод, что Толстой имел право на свое особое мнение, поскольку не любил даже Шекспира, и что, наоборот, это особое мнение Толстого является доказательством того, что Вагнер – лучший оперный композитор всех времен. В примечании, однако же, Ромен Роллан оговорился, что лучше бы Вагнер называл свои оперы симфониями, и посоветовал слушать их закрыв глаза. Странные и, заметим, очень связные мысли бродят в головах у великих людей.

29

Стол накрыт. Волны, заглядываясь на заметную здесь отовсюду Столовую гору, готовятся закусить безрассудным судном, зеленеют от радостного предвкушения, хрипят клочковатой ватной пеной. Тучи царапаются о верхушки мачт, паруса спущены, судно кренится, прижимается к воде, ищет у нее спасения. Люди вцепились в ванты – страшнее всего оказаться смытым за борт, часть матросов в трюме – откачивают набравшуюся воду. Ветер хлопает над кораблем огромной хлопушкой.

Такую картину видел Кеес ван дер Вейде, когда пробирался на мостик по накренившемуся на правый борт кораблю. Капитан оказался в каюте, он удалился сюда, как только вышли из бухты, словно не хотел помогать кораблю в его борьбе со стихией. Он сидел на койке, привязав себя поясом к брусу. В руке у него была бутылка рома. Ясно было, что он только что из нее пил.

– Кто это? – спросил он, когда отворилась дверь и в каюту хлынули брызги. – А-а… – протянул он, узнав ван дер Вейде. – Плохая сегодня погодка…

– Еще не поздно вернуться, капитан. Зачем только мы вышли из бухты?…

– Так надо, Кеес. Donnerwetter, я побился об заклад, что обогну мыс именно в бурю.

– Из-за какого-то пустячного спора!

– Спор не пустячный, хотя я был очень пьян, когда заключал пари. Знал бы ты, какова моя ставка!

– Но мы все равно не сможем обогнуть мыс, капитан. Дует ост, встречный ветер.

– Поставь брамселя.

Ван дер Вейде дико воззрился на капитана. Отдавать подобный приказ было равносильно команде «Идти ко дну».

– Ну, я пошутил, – пошел на попятную капитан, заметив, какими глазами смотрит на него помощник. – Но мы должны обогнуть мыс, Кеес, придумай что-нибудь.

Но какие бы маневры ни пытался совершить ван дер Вейде, тяжелый, не слушавшийся руля барк каждый раз относило на запад.

Молодой офицер теперь послал рапортовать в капитанскую каюту боцмана. На сей раз, кроме самого Фалькенберга, здесь были горбоносый лекарь и – боцман даже не поверил своим глазам – кок-малаец. Эти двое очень странно посмотрели на вошедшего в каюту Дирка.

– Ну, докладывай, Дирк Слоттам, – приказал капитан и сжал горлышко бутылки так, что рука его задрожала. – Удалось ли нам обогнуть мыс?

– Нет, ветер оказался сильнее нас, – вздохнув, ответил боцман.

– Сколько попыток мы сделали?

– Три, мой капитан. Но всё без толку.

– Три попытки, – в один голос сказали лекарь и кок, и глаза их в полутьме зазеленели рысьим блеском. – Ты проиграл спор, капитан. Теперь корабль наш!

Они встали, воздели руки – и как будто стали расти. Сама каюта стала просторнее, стены ее озарились странным зеленым светом. Лица кока и лекаря, хорошо видные теперь, оказались нарумяненными, как у женщин, брови были подведены, губы алели. Рубины в перстнях на пальцах этих двоих испускали красные лучи, плясавшие по потолку, по стенам, по столу. Такой луч попал на лицо Дирка, и боцман почувствовал: с ним творится что-то странное, по спине бегают мурашки, ноги холодеют.

Капитан, похоже намеренно напившийся до полного нечеловеческого спокойствия, бесстрастно взирал на эту игру теней.

– А кому из нас достанется капитан? – металлическим голосом спросила фигура, бывшая ранее коком, и вытянула длинный скрюченный указательный палец. – Спорила с ним я.

– Он достанется мне, – выкатила белые шары глаз другая фигура, и Дирк подумал: она напоминает короля Филиппа Второго, только в женском платье. – Сейчас увидишь.

Они стали играть в кости, и при каждом броске судно трещало по швам.

– Да, Смерть, он достался мне, – сказал прообраз Филиппа Второго.

Другая фигура швырнула кости на стол так, что ножка подломилась и все полетело на пол. Только сейчас Дирк понял: шторм прекратился, потому что качки уже не было.

И тут прямо на него устремились рубиновые лучи перстней, и Дирк увидел лица, страшнее которых никогда в жизни не видел.

– Тогда, может быть, этот мой? – со змеиной улыбкой спросила Смерть.

– Нет, его ждет та же участь, что и всех остальных на этом судне. Теперь корабль мой. Навсегда.

И Смерть исчезла, погасла, как фонарь. А вторая фигура обратила свой застывший королевский взор на Дирка.

– Помнишь того испанского купца? – прозвучал вопрос. – Выйди на палубу – там он лежит. Выброси его за борт.

И фигура исчезла так же, как и другая.

Капитан сидел молча, вперившись в пустоту. Дирк потряс его за плечо.

– Кто это был? – спросил он.

Капитан обратил к нему страшное лицо – все покрывшееся желтыми морщинами, как у столетнего старика.

– Кто с нами сейчас разговаривал? – повторил свой вопрос боцман.

– Это Смерть-при-жизни, – одними губами ответил капитан. – Теперь мы в ее власти. Мы осуждены вечно идти против ветра.

30

Когда небо запахивает полы своего вечернего халата и боль, которую несет в себе день, багровым шаром ускользает за горизонт, глаза созвездий смотрят на ночную жизнь сквозь темную пелену несуществования. «Смерть возьмет свое, но она не сможет взять всё», – млечно поет луна, чей свет маскирует бесконечность ночи. Сквозь мглу просачивается сон без сновидений, в котором беззвучно тонет наше прошлое. Наше настоящее зависит от того, проснемся ли мы; что же до нашего будущего, кто может сказать с уверенностью, что оно у него есть? Вот у наших дел иногда бывает будущее, и изредка даже у наших слов…

Такие неясные мысли бродили в голове полупроснувшегося Н., пока наконец звук упавшего с кровати на пол блокнота не разбудил его окончательно.

«Почему в сундуке нет записей?» – размышлял за завтраком Н., память которого проигрывала, как заезженную пластинку, его недавний визит на чердак. Но потом он вспомнил: старые шкиперы не любили делать записей, иногда только денежные подсчеты вели. Приходится до всего додумываться самому. У Вагнера «пытка бессмертием», «скитания», «лишь раз в семь лет разрешено сходить на берег»… Да ведь это не проклятие, а испытание. В чем же может заключаться проклятие?

Н. вспомнил себя и подумал: в вечной неудаче. В том, чтобы тлеть, а не пылать, мерцать, а не сгорать. И ветер распахнул окно и согласно завыл в комнате.

«Да, в невозможности сгореть, в отсутствии кислорода для этого горения, – сказал себе Н. и закрыл окно. – Жить как Эйнштейн среди эскимосов, все время идти против ветра, что сдувает тебя обратно, туда, откуда пришел. И никакая женская любовь тут не поможет, сколько ни бросайся Сента со скалы, в третьем ли акте или хоть в каждой картине. Но есть, есть в этой опере проклятие, и вот оно: "Вокруг судна море неспокойно, у его бортов пенятся волны, тогда как повсюду поверхность моря неподвижна и гладка"».

31

«Бежать, – решил Дирк. – Шторм стих, можно спустить шлюпку. Ни секунды дольше на этом проклятом корабле!»

На онемевших, негнущихся ногах он приковылял на палубу. Ослепительно светило солнце. Палуба была пуста, буря смыла все – и шлюпки, и фальшборт, и… людей? Никого, только обрывки парусов чуть трепещут на вантах. И – тело лежит у мачты. Тело того испанца. Мертвое тело.

Дирк подошел, взял труп за ноги, подтащил к борту и бросил в воду.

– До завтра! – сказал, падая, мертвый испанец и скрылся в прозрачной голубой воде.

Дирк почувствовал, что волосы у него на голове встали дыбом. Он осмотрелся. Корабль штилевал в открытом море.

«Я один, – сказал себе Дирк. – Нет, я и капитан».

Потом пришла следующая мысль: может, и остальные где-то на корабле? И он пошел к кают-компании. Еще не дойдя, он услышал веселые голоса и вздохнул с облегчением: обошлось. Вот он открыл дверь. Кают-компания была пуста. Но звенели пивные кружки, звучал разговор. Ван дер Вейде рассказывал какую-то историю, потом все начали ее обсуждать.

– Эй! – заорал боцман. – Хоть кто-нибудь меня слышит?

Но разговор продолжался, и никто не спешил ответить.

Дирк пулей выскочил из кают-компании. Решив, что у него, должно быть, испарина на лбу, он собрался отереть пот шейным платком. Но у него не было платка. У него не было тельняшки, портов, башмаков. У него не было шеи. У него не было тела. Только голос. И еще незримые конечности. Руки, чтобы каждый день сбрасывать с палубы мертвого испанца, ноги, чтобы к нему подойти.

32

«В сущности, опера начинается там, где кончается легенда. В легенде главное – предыстория, в опере – последствия, самопожертвование Сенты и самого "Летучего голландца", возвышенная любовь и прочее в том же романтическом духе. Единственное, что в опере интересно с точки зрения сюжета, – попытка показать конец "Летучего голландца", то есть спасение. Спасение от чего? От непрерывных скитаний по океану, от одиночества. Но неужели спасение от одиночества – лишь в окончательной гибели? Что же делать тогда "Летучему голландцу" не оперного, а реального мира? Тому, чья печаль "глубока, как море, по которому он плавает"? Сводить счеты с нежизнью или продолжать ее жить, исследовать глубины неприютного мира – собою? Для нас, сторонних наблюдателей, главное в истории "Летучего голландца", как мы уже говорили, – предыстория, для него же самого – последующее плавание, возможность видеть города и страны, странствовать по векам и океанам, быть одиноким и свободным… "Корабль его без якоря и сердце его без надежд"».

Н. сидел на террасе своего странного дома и, вбирая всем объемом легких влагу подступающего дождя, писал, писал…

«Считается, что "Летучий голландец" – единственная опера на этот сюжет. На самом деле она не единственная. Есть еще одна опера – и она, быть может, в большей мере выражает суть легенды, чем произведение Вагнера. Это "музыкальное действо" Венсана д'Энди "L'Etranger", то есть «Чужестранец». Этот самый Чужестранец живет на берегу моря среди французских рыбаков, но составляет с ними разительный контраст: он печален и благороден, готов поделиться уловом с нуждающимися, они же – грубы, злы, подозрительны и потому отвергают его – он для них чужой. Эта жизнь среди недостойных – вот истинное проклятие, более страшное, чем проклятие "Летучего голландца". Одна лишь девушка любит Чужестранца, да и как обойтись без такой хорошей девушки в опере? Иначе, глядишь, и оперы бы не вышло. Но вот Чужестранец открывает свою сущность: "Мое имя? У меня его нет… Я тот, кто мечтает. Я тот, кто любит. Любя бедных и безутешных, мечтая о счастье всех людей, братьев, я прошел через много миров. Я долго плавал и по всем морям…" Стоп. Ибо дальше начинаются чудеса с драгоценными камнями, погружение влюбленных в пучину морскую, иначе говоря, весь арсенал романтических атрибутов. Для нас интересно, что герой не просто странствует, а ищет. "Под знойным солнцем Востока, среди белых полярных океанов" разыскивает две вещи: красоту и любовь. И находит – и тогда погибает. Не потому, что сам не создан для счастья, а поскольку для счастья не создан этот конкретный мир, населенный этими конкретными людьми.

По музыке же лучшая у Венсана д'Энди – самая ненатуральная сцена, когда в море брошен волшебный изумруд, окрашивающий море вплоть до горизонта в "сверхъестественный зеленый цвет" и заставляющий воды "бурно вздыматься". Самые неправдоподобные вещи порою будят фантазию художника…

Обе оперы не так уж часто идут на сцене, хотя "Летучий голландец", конечно, чаще. Премьера «Чужестранца» состоялась в Брюсселе седьмого января 1903 года, ровно через шестьдесят лет после первого представления вагнеровского "Летучего голландца" в Дрездене, второго января 1843 года. Еще через шестьдесят лет, в 1963 году, окончил полный курс истории музыки в Московской консерватории пишущий эти строки…»

Такие несколько отрывистые записи, как бы staccato, делал в блокноте Н. в тот пронизанный дождем день на одномачтовой своей террасе.

33

А ночью парус его сна стал полоскаться на ветру времени – и выплеснул ему навстречу пригоршню бутафорского вида снежинок и невысокого человека с несколько выпученными глазами, длинными волосами и мясистым носом. Одет этот человек был в синюю куртку и малиновые брюки, с торопливо заправленными в сапоги брючинами; голову его венчал черный берет. По виду он напоминал продавца или мастерового. Человек куда-то шел и с видимым усилием тащил за собой небольшие сани с книгами. Под полозьями саней был то снег, а то и асфальт проглядывал, поэтому сани время от времени издавали ужасающий скрежет. Н. оказался у человека в берете на пути, так что обоим пришлось остановиться. Н. стал вглядываться в его лицо.

– Разрешите представиться, Вильгельм Рихард Гайер, – нехотя сказал человек и поднес руку к берету.

Наверное, на лице Н. изобразилось неверие, потому что прохожий поморщился, отчего на его мясистом носу появились складки, и процедил сквозь зубы:

– Ну, хорошо, хорошо, я Вагнер. Хотя в юности я носил фамилию Гайер. Мой «Летучий голландец» оказался пророческим – в том смысле, что даже после смерти все на меня глазеют и не дают мне покоя!

– Простите, не хотел вас тревожить, – вежливо отозвался Н. – Хотя эта самая опера меня очень интересует.

– Она многих интересует с тех пор, как была написана, – гордо сказал человек в берете. – Даже тех, кто меня ненавидит. Представьте себе, многих художников ненавидят. Как ненавидели Моцарта! И Гогена! Да и ваших Пушкина и Шостаковича… Собственно, так оно и должно быть: вы будете меня ненавидеть, но музыку мою вы будете слушать, и книги читать, и репродукции картин над кроватью повесите! Вы хотите знать почему? – продолжал он, хотя Н. его ни о чем не спрашивал. – Потому что каждый из нас выиграл свою битву и теперь мы по другую сторону времени. Мне нравятся победители, но я не люблю войну. Я ненавидел Бисмарка с его упрямством и воинственностью, но я начал его любить, когда он стал единственной надеждой немецкого народа.

– Вообще-то некоторые люди выражают сомнения по поводу вашего мировоззрения, – осторожно проговорил Н.

– Да, я терпеть не мог евреев, – просто ответил Вагнер, поправляя воротник своей куртки. – Но неужели вы думаете, что я больше любил немцев? Мы обуржуазились и смешались с латинскими народами, отсюда склонность к лени и разврату… Некоторые люди! – вдруг с силой сказал он. – Если б вы видели людей, которые меня ненавидят, вы стали бы меня больше любить!

– В нынешнем веке вашу музыку пропагандировали не самые приятные личности.

– Знаю, знаю, меня любили фашисты. Ну и что же? Фашизм – это вопрос терминологии или, если хотите, веры. Они верили в то, что надо убивать, но они не понимали, что культурная ассимиляция евреев дала бы тот же самый эффект, без всяких жертв. Вы знаете, что они в 1939 году запретили моего «Парсифаля» – как пацифистское произведение? Так что я не фашист, я немецкий националист. А что они мою музыку любили, это хорошо. Даже у них, у этих мелких лавочников, мои оперы пробуждали любовь к великому.

– К великому, как его представляют себе лавочники, – не удержался Н.

– Великое есть великое, – строго сказал Вагнер. – И чтобы создавать великие вещи, нужен гигантский труд. Вот видите, сколько мне книг пришлось прочитать, чтобы написать «Голландца»! А если о «Нибелунгах» говорить, тут уже будут не сани, а много, много больше. Теперь вот потихоньку отвожу все эти книги в макулатуру сдавать – уничтожаю, так сказать, промежуточное звено. В искусстве всегда важно это звено вовремя уничтожить. Черновики и дневниковые записи, например… Я вот не все успел сжечь, о чем теперь жалею…

Н. почти автоматически взял в руки верхнюю из лежавших на санях книг, тяжелый том в зеленом кожаном переплете, на котором не было видно никакого названия. Это оказался роман капитана Мариэтта «Корабль-призрак».

34

– Там есть колодец, куда когда-то бросили монахиню, – рассказывал Порождественский. – А еще там есть тень без деревьев и церковь без крыши.

Любого из этих доводов было достаточно, чтобы Н. захотел в это самое «там» попасть.

– И я с вами, – сказал Порождественский. – Добираться можно на велосипедах или на байдарке; последнее, конечно, намного проще и быстрее.

Однако Н. никогда не сидел в байдарке, да к тому же вспомнил песенку, когда-то слышанную у туристского костра под аккомпанемент фальшивой гитары:

Не садись в одно каноэ,

Коль не пара вы, а двое.

«Пары из нас с этим человеком действительно не получится, – констатировал Н. – Но это не важно, потому что ничто уже не важно».

– На велосипеде я бы съездил, – вяло отозвался он.

Порождественский прикатил два велосипеда. Один был английский, «Данлоп», другой ржаво-отечественный. Порождественский на «Данлопе» смотрелся как лорд Астор, объезжающий свои заморские владения.

Бок о бок крутя педали, они добирались до места больше часа.

В церкви без крыши жило молчание – в виде безмолвных случайных слов, нарисованных углем и краской на стенах, и само по себе, неким сгустком тишины и покоя.

– Надо бы приехать сюда, порисовать, – сказал Порождественский. – Правда, лето кончается…

Колодца они не нашли, тень же была, но всегда не сама по себе, а от деревьев. Они вышли на берег, положили велосипеды на песок. Порождественский лег загорать.

– Пойду еще погляжу на церковь, – сказал Н.

Тишина поглотила его сразу, как будто пролилась откуда-то сверху. Идти не хотелось никуда; казалось, он уже пришел в конечную точку…

Потом он заметил небольшую дверцу в боковом приделе. Она держалась на одной петле, и Н. вышел через нее. На пороге в глаза ему блеснуло солнце, ослепило. Н. зажмурился, сделал несколько шагов и попал в тень. Тень была какой-то особенно густой. Вокруг росла малина, он сорвал несколько ягод, положил их на левую ладонь и проглотил все вместе, ощутив сладость и терпкость, а затем одну терпкость. Потом он лег на траву, свернул свою брезентовую куртку и подложил ее под голову. Небо над головой развернуло слои перистых облаков, за которыми оказалось не солнце, а теплый свет дневного сна.

Во сне он тоже собирал малину. Вот он потянулся еще за одной, особенно крупной ягодой, переступил поближе – и вдруг провалился в яму. Падая, он ударился головой обо что-то деревянное, перед глазами все померкло… Н. сидел на чем-то мягком. Было темно, ужасно болела нога, он захотел приподняться, но не смог. Постепенно глаза его стали различать вокруг бревна сруба. Н. понял, что провалился в тот самый колодец.

Где-то в вышине голубело небо, внизу же оказалось темно и сухо – воды в колодце не было. Н. лежал на подушке из мха.

«Повезло, – сказал он себе, – мог бы разбиться. Да, это тот самый колодец, а наверху была тень без деревьев – после того, как я вышел из церкви. Понадобилась мне та малина… Что же дальше? Порождественский вытащить меня не сможет – нужна веревка. Позовет ли он на помощь или бросит ли меня здесь?»

Тогда Н. начал кричать. Голос звучал здесь странно, слова как будто разбивались на отдельные слоги и кружились вокруг головы. Никто не появлялся. Н. кричал долго, ненадолго переставая, пока совсем не охрип.

Стало темнеть.

«Порождественский, наверное, уехал, – соображал Н., – должно быть, решил, что я заблудился в лесу. Велосипед мой, скорее всего, спрятал в кустах. Придется ждать до утра».

Нога болела невыносимо. В темноте стали высвечиваться звезды и заглядывать ему в глаза. И тогда Н. понял, что он здесь не один.

– Ну и за кем из нас раньше придут? – раздался тихий голос у самого уха.

Н. вздрогнул и стал водить рукой взад и вперед, однако никого не нащупал. Вблизи раздался смех.

Ему стало не по себе. Голос был женский, но не вполне отчетливый.

– Обычно я коротаю ночь одна, – услышал Н. – Но не всегда. Я любима и люблю!

Н. с некоторой завистью вздохнул и спросил:

– Когда же за тобой придут?

– Когда лучи солнца упадут в этот колодец. Но здесь всегда тень, даже зимой.

– Тень без деревьев, – отозвался Н.

– Как ты сказал?

– Тень есть, а деревьев вокруг нет.

– Да, тень, на земле много тени, и в душах много…

Все погрузилось в молчание, за ним, наверное, последовал сон, а вернее, сон во сне и пробуждение в том же сне, потому что следующее, что заметил Н., было небо в квадрате над его головой, которое вдруг снова голубело. В колодце мелькнул солнечный зайчик.

– О-о, за мной пришли! – послышалось вблизи, хотя рядом никого не было.

Какой-то силуэт угадывался наверху; щеки Н. коснулся легкий ветерок.

– Прощай! – прозвучало уже сверху.

«А когда же за мной придут?» – грустно думал Н.

И тут же за ним пришли: в проеме колодца показалось хорошо знакомое лицо. Отец. Наклонился над колодцем, смотрит поверх очков:

– Ты зачем дал себя в яму посадить? Я в тебе разочарован. Надеюсь, выберешься сам? Жду тебя к ужину.

И исчез. Так-таки и ушел.

Потом еще одно лицо заглянуло в колодец, бледное и напомаженное. Мать.

– Ага, вот ты где! Опять за свои причуды взялся! Пока не образумишься, домой не являйся.

И лицо исчезло. Сменилось пустотой, а потом очередным лицом – на этот раз очень молодым. Длинные волосы свисают в колодец… Вера, любимая девушка его юности. Он почти и забыл, как она выглядит…

– Так я и знала! Ну что, теперь видишь, что ты неудачник? Мне уже все равно, можешь пропадать…

И тоже удалилась.

«Я думал, она ко мне хорошо относилась, – грустно размышлял Н. – Впрочем, в те времена я, наверное, в людях не разбирался… И родители какие-то другие. Я их такими не помню, они всегда были добры ко мне… Но люди меняют свое отношение, государство тоже меняет свое отношение, надо быть ко всему этому готовым… Какое же следующее лицо принесет ветерок?»

Но никакого лица не воспоследовало. Ветерок крепчал, превращался в ураган, трепал его плечи, убеждал:

– Да проснитесь же вы, наконец! Вот горазд спать человек!

Порождественский тряс его за плечи. Н. приподнялся и понял, что отлежал ногу. Порождественский нависал над ним всей своей громадой в меру упитанного английского джентльмена. Ну-ка, какой у этого человека взгляд, есть ли в нем хоть какое-то участие? Но нет, этот взгляд – тоже тень без деревьев, церковь без крыши и свет без тепла…

Тепло разливалось сверху, и красные ягоды малины благодарно улыбались солнцу.

35

«Если ты спишь, спи с открытыми глазами, если сидишь, сиди на земле, если идешь, иди там, где не ходит Смерть».

Эту надпись на немецком языке Н. обнаружил, рассматривая лаковую шкатулку. Немцы всегда любили восточную мудрость, Гете, со своим «Западно-Восточным диваном», здесь не исключение. Советы, кстати, хороши, но где не ходит Смерть? Есть ли такое место?

Есть. Корабль «летучего голландца». Смерти туда вход запрещен. Его обитатели живут в другом мире, где нет Смерти. В другом измерении…

Н. еще раз открыл шкатулку, подержал в руке удобно легший в ладонь пистолет. «Тяга к оружию, верно, у меня от отца», – сказал себе Н. Его отец, пехотный офицер, давно умер – пройдя всю войну, он нелепо погиб в начале семидесятых на Ладоге: его парусная лодка в шторм перевернулась. Через несколько лет умерла и мать.

«Не вышел из отца непотопляемый "Летучий голландец"…»

Н. взял в руки подзорную трубу и подошел с нею к окну чердака. О бинокле или подзорной трубе он мечтал с детства, разглядывал их в витринах комиссионных магазинов, но ему так ничего и не купили – списав это его желание на ребячество и баловство.

В окне чердака рисовался картиной лесистый берег, верхушки сосен пушистили свой зеленый ковер. Вот дальняя деревня на другом берегу, вот серая неторопливая вода и пергаментные полосы берегового песка, вот – совсем далеко – старица, прежнее русло реки, вот заливные луга, вот – за ними – турбаза. А если смотреть в другую сторону?

Опять лес, опять сосновый ковер, а вот сельский магазинчик, где он покупал еду, и другое здание неподалеку, красное, кирпичное, с большими прямоугольными окнами. Окна растворены, и в одном из них…

Тут Н. вздрогнул и выронил подзорную трубу. В том окне виднелся человек в серой рубашке, с большим полевым биноклем у глаз, и смотрел этот человек прямо на него.

У младшего сержанта Сафонова как раз было время обхода, и он совершал его, не покидая родного здания милиции, с помощью отцовского трофейного бинокля. В этот час сержант как раз производил наблюдение за подозрительным домом у уреза воды.

36

Н. разделся, встал в корыто и вылил на себя ведро холодной воды. Дыхание перехватило, но ощущение взгляда на коже оставалось. Взгляд не смывался, он был липким и приторно-сладким, как повидло в залежавшемся пирожке. Н. взял мочалку и стал ожесточенно тереть кожу.

С тех пор он сидел только на террасе, обращенной по отношению к человеку с биноклем в другую сторону, к воде, а во всех комнатах, выходящих на лицевой фасад, задернул занавески. Во всех комнатах, что были ему доступны, другие же комнаты жили своей жизнью, очень тихо, скромно, не мешая ничему. Н. проверил: человеку, наблюдавшему за ним, виден был только чердак, но это его не очень обрадовало: ощущение поднадзорности не проходило. Как будто город сюда пришел. Вот оно, «царство зимних вьюг»! Не за этим он сюда приехал; наоборот, чтобы остаться незримым. Но можно ли быть живым и одновременно невидимым в стране соглядатаев?

«Не пора ли куда-нибудь уехать?» – задал себе Н. вечный вопрос беглецов.

Но дом уже проглотил его без остатка, здесь было хорошо и спокойно, да и куда спрячешься? И он глубже зарылся в тишину дома.

37

Колодец смотрел единственным глазом, зеленым, как хвоя срубленной под Новый год елки, с мутно-облачной поволокой. Вода была холодной и, как всегда, пахла ржавчиной. Покрутив рукоятку ворота и достав ведро, Н. жадно пил зелень хвои и мутные облака, но они не иссякали, в ведре их оставалось много.

А потом он заглянул в колодец. Сруб был темным, кое-где проглядывал мох. Вдруг между хвоей и облаками просунулось лицо, вернее, этакая гримаска, пошловато-ванильная, и у нее отыскался рот, и отверзся, и сказал одними губами:

– Иди в воду спать.

И хвоя с облаками выжидательно сморщились.

«Заманчиво, – признал Н. – Но усмешка очень уж неприятная, знающая о тебе только плохое, нет, не так, только "ничто человеческое", которое не чуждо… А если перевернуть? Выйдет "человеческое ничто". Вот кто зовет. Не то ничто, которое суть небытие, а то, что в тебе серое, цвета облаков!»

«Не дамся!» – закусил губу Н. и швырнул в уютную ухмылку звонким цинковым ведром.

38

Смерть – эмигрантка с легким багажом, с рыжим кожаным чемоданчиком, в котором не коса, а клепсидра или песочные часы. Смерть везде чужая, но ее не вышлешь за пределы страны. Ее понимают все: она говорит на языке поступков, что входит в одну языковую группу с раскатами грома и землетрясениями. Смерть не знает сомнений, и это единственное, что отличает ее от людей, потому что в остальном она вполне очеловечилась, или, скорее, она хочет думать, что очеловечилась. В то же время человеческое в ней – это всего лишь пустая человеческая оболочка, и внутренняя пустота смерти неотвратимо засасывает всё и вся. Прислушайтесь – и вы услышите в ночи шипящий сельтерский звук – это ее голос.

Н. устал от звуков небытия и накрыл голову одеялом, чтобы не слышать ничего. Пришел сон – и во сне этом Н. прогуливался по вычитанным в романах лондонским улицам: сон русского человека, у которого ноги связаны колючей проволокой границ. У Ковент-Гарденского рынка какой-то подозрительного вида нищий продал ему билет в соседний театр и даже угостил понюшкой табаку.

В билете значилось: «Гамлет. Трагедия "Уильям Шекспир"». Подивившись забавной опечатке, Н. пробрался в ложу, уселся в обшитое красным бархатом кресло и стал разглядывать полутемный партер. Там происходило какое-то шевеление, зрители занимали места, переговаривались между собой, смеялись.

Наконец зажглись свечи. Тут Н. заметил: на зрителях были какие-то фантастические костюмы – римские тоги, венецианские камзолы и даже рыцарские латы. Да и дамы были одеты не менее причудливо.

Внезапно разговор стих. В соседней ложе появился человек в длинном черном плаще, с суровым и неулыбчивым лицом, кого-то Н. очень напоминавшим.

– Автор! Автор! – зашелестели в партере.

Тут Н. вообще перестал понимать, куда он попал и что это была за пьеса. «Я всегда в зрительном зале, – думал он меланхолично, – на сцене обычно другие…»

Человек в черном плаще поклонился публике и повелительно поднял руку. Шум стих.

Заиграли фанфары, занавес поднялся – и открылись декорации средневекового английского городка. В первой сцене изображалось рождение малыша в семье зажиточного перчаточника, во второй – его детство. Действие происходило в городке Стратфорд-на-Эйвоне, и Н. наконец уверился, что пьеса действительно из жизни Шекспира.

Вот дело дошло до написания сонетов, а затем пьес, вот на сцене уже пошел 1600 год, когда и была создана трагедия «Гамлет».

Заинтригованный Н. попытался представить себе, что будет дальше, но никакого «дальше» уже не предвиделось, потому что королева попросила Шекспира рассказать историю своей жизни. Свет на мгновение погас, затем вновь зажегся, и пьеса начала разыгрываться с самого начала.

«Ну, конечно, – сообразил Н., – если автор пьесы Гамлет, он не может знать, что происходило с Шекспиром после того, как тот написал трагедию о нем самом: он ведь стал персонажем и существовал отныне вне сознания автора».

Так пьеса разыгрывалась три раза, и вскоре начался бы уже четвертый, когда Н. понял: надо что-то делать, иначе он сойдет с ума.

Он схватил стул и бросил его на сцену. Бесконечное представление прервалось. Зажегся яркий свет, и вся публика в партере уставилась на Н.

Кого там только не было! Просперо и Меркуцио, Джульетта и Офелия, Фальстаф и Макдуф… Даже осел из «Сна в летнюю ночь» сидел в кресле. Н. многих распознал, другие были ему незнакомы, хотя он считал, что хорошо знает Шекспира. Однако сейчас все эти лица, обращенные ко нему, выражали только лишь негодование, как будто спрашивали: «Как этот человек пробрался сюда, зачем он подглядывает за нами? И что нам с ним делать?»

Просперо выступил вперед, спросил:

– Ты персонаж или живой человек? Только не лги нам!

– Я персонаж, – с некоторым сомнением сказал Н. – Моя книга – это Книга Жизни.

Только он произнес эти слова, все исчезло. Н. оказался на улице под дождем. Неподалеку подсчитывал гроши уже знакомый ему нищий.

– Ну как, сэр, получили удовольствие? – ухмыльнувшись, спросил тот издали. – А теперь идите за мной, вас тоже ждет роль, и, кроме вас, ее играть некому.

Оставив под аркой свой рваный черный плащ, нищий ступил в глубь прохода. Н. последовал за ним – и вышел из кварталов сна, вернувшись в реальность с другого, смутно ощутимого ее конца.

39

«Рядом нет ни людей, ни книг…» Как хорошо ложатся эти слова Малера на мотив какой-нибудь народной песни! Попутной песни…

Н., отправившийся с утра бродить куда глаза глядят, взбирался на холмы и сидел на пнях, слушал лягушек и тощих коров, думал о стадности и кучности. Брючины его вымокли от росы, в них вцепились колючки, но он ничего не замечал, когда накапливалась усталость, он спал в тени на сухих пригорках, потом шел дальше. В нем пела сладкая тоска, что жила в нем постоянно, как шум моря в ракушке. «Все могло быть хорошо, все могло еще быть», – вторила ей синичка в чьем-то заброшенном саду. Там росла яблоня, полудикая, он надкусил терпкое яблоко. Яблоки, укроп, салатные листья, немного красной смородины… Н. вспомнил куст белой смородины, что рос в городе под его окном. Каждый год пятого августа он собирал «урожай» и подавал на стол – в день рождения… не надо вспоминать кого. Белую смородину не рвали – принимали, наверное, за волчьи ягоды, а ведь людей под окнами ходило много… Пить не хотелось, хотелось спать, но Н. не был уверен, что он не спит, что эта прогулка – наяву.

Он снова вышел на высокий берег, теперь уже далеко от дома. Внизу, на песке, загорали и играли в карты какие-то люди. Кто-то плыл на байдарках, два узких суденышка соревновались в скорости, слышен был женский смех, равномерно работали весла. День уже вступил в свои права, припекало полуденное солнце, кузнечики завели свою велосипедную песню.

«Жизнь идет, несмотря ни на что, читаются газеты, включается телевизор, люди спортом занимаются и находят, чем дышать, им не тесно в городе… Как это может быть? Мне самому не было тесно в городе… или все-таки было? Наверное, им там тоже тесно, поэтому они здесь, со своими транзисторами и песнями, принесли сюда город, заставили звучать. Расскажите мне о тишине! Что там было у Малера в Первой симфонии… природа и "почтеннейшая публика" на природе… Звери хоронят охотника, звуки хоронят тишину…»

Не дойдя до турбазы, Н. повернул назад.

40

Нет книг? Но ведь так не бывает! И дом в доказательство тому вывернул изнанку старинного комода, в котором хоронилась – нет, не книга, но потрепанная тетрадка толстого журнала, с выдранными страницами и без переплета. Кажется, «Иностранная литература». Без летнего чтения все же не обойдешься…

Н. устроился на облитой закатным солнцем скамейке в саду, раскрыл журнал на середине и стал читать рассказ, перевод с… Часть страницы была оторвана. В рассказе описывалось горное озеро, в котором некоторым странным образом отражался глаз Бога, и глазу этому было открыто все…

«М-да, прикладная теология в действии, – бессонно ворочался в постели Н. – Но глаз – он действительно за нами смотрит, не смыкая век, и мы никогда даже не знаем, чей это глаз…»

И он инстинктивно накрыл голову одеялом.

41

Вечером следующего дня пришел незнакомый рыбак, поднялся по деревянной лесенке прямо на террасу и вручил ему большой кусок пирога с запеченным сазаном.

– Я тут рыбачу неподалеку, – сказал он, смущенно улыбнувшись, и морщины на его узком небритом лице разгладились. – Смотрю, у вас каждой раз за полночь свет. Видно: работает человек, себя не жалеет, как не угостить! Это жена печет… Вы уж примите – как капитан корабля от другого капитана…

Н. сразу отломил кусочек. Рыба оказалось мягкой и удивительно вкусной. Н. не знал даже, как благодарить рыбака.

Попрощавшись, рыбак спустился по лесенке, отвязал лодку и поплыл дальше – его работа была ночной и утренней. Н. чувствовал, как тепло разливается у него в груди. Он еще долго смотрел рыбаку вслед.

«Как капитан корабля, – звучали у него в голове слова. – Капитан… А ведь корабль – я сам. На редкость бездарно я судном этим управляю…»

42

А ночью – беззвучный голос в комнате, голос из того времени, которого не было: «Помнишь, как я лежал на асфальте?»

Нет, не помнит, не должен помнить, и чердак он не помнит; помнит лицо, женское лицо, красивое и асимметричное, где всё вразлет, глаза и брови, любимое лицо – ведь нельзя не помнить, это все равно что не помнить себя, но ничего из того, что было, не помнит. И не сметь вспоминать!

Но фигура, лежащая навзничь на асфальте, не хочет уходить из памяти.

И тогда следует ответ, ключ к спасению: «Это было не со мной». Да, так и думать: это было не со мной. Это было…

Часть II

Allegro. Adagio. Allegro

1

Выпавшего из окна человека зачем-то обводят мелом. Остаются контуры, напоминающие самолет. Самолет, который никогда не взлетит.

Когда я прибежал – троллейбуса долго не было, – Бету уже увезли, и я так и не увидел, как она лежит на асфальте – судя по меловому самолету, в такой позе, будто она спит. Она так и спала – на боку, вытянув далеко вперед одну руку и устроив на ней голову. Может быть, в такой позе ей было легче разрезать воды сна. В этой как бы целеустремленной позе… Бета, Бета!.. Почему в глазах так темно?

От зевак я узнал, что Бету повезли в морг. Где же Гамаюнов? Наверное, поехал с ней. Бета плюс Гамма… Сочетание, которого не было в жизни. Труп вообще хорошо сочетается с любым живым человеком. Во всяком случае, протестовать он – труп – не будет.

Троллейбус, лица, лица, лица, сумки с продуктами на полу, на коленях, движение куда-то – в этом ли направлении указывала Бетина рука? Но я знал, куда еду, – к ней. Потому что я еще нужен ей, пусть даже ее и нет…

2

Морг. Разбитый кафельный пол, кафельные же стены и – запах. Жду стоя – заставить себя присесть не могу. Но уже и стоять на одном месте не могу, хожу кругами. Откуда-то – Гамаюнов. Теперь – Гамма плюс Альфа. Это сочетание было, дружеское ли, безразличное ли, но было.

– Извини, не удержал… – Это он говорит, спокойно так… о чем? – Сидела на подоконнике, засмеялась, отклонилась назад…

Это он – О НЕЙ?! Вот так?! ЗАСМЕЯЛАСЬ! Смех ценою в жизнь. Но ведь он, Гамма, тоже знал, как она смеялась – запрокидывалась назад и рассыпалась на бусинки смеха. Знал и рассмешил – ее, сидевшую на подоконнике! Случайно, он говорит, случайно. Что там мы в детстве говорили по поводу «случайно»?…

Зовут в зал. Скрипит железный шкаф. Белая простыня, и под нею… Рука уже не торчит. Да, не торчит – она скобкой охватила голову. Так она тоже спала, Бета… Бета спит. Проснись, Бета! Она как живая. Она живая!!! Нет, затылок разбит. Ей больно. Обнять ее… Больше ничего не помню…

3

Нет, помню – как я несу к урне найденные три рубля. Трешка зеленая и соблазнительно хрустит. Надо успеть дойти до урны. Я бы побежал, но я слишком мал, чтобы бежать. Я просто быстро переставляю ноги.

Погоня уже настигает. Бабушка тоже слышала приятный зеленый шелест.

– Три рубля! – тихо кричит она. – Это же деньги! Стой!

Я быстро иду к урне. Бабушка тоже быстро идет: бежать неудобно – кругом люди. Но вечером в парке их мало. Никто не смотрит, как я совершаю первый свой подвиг. Бабушка догоняет, расстояние неумолимо сокращается, но вот она, урна! И, как баскетболист в корзину, я укладываю зеленую бумажку точно в цель – в черное отверстие.

– Ах, поганец! – в сердцах говорит бабушка и достает, достает деньги из урны.

Я внутренне улыбаюсь, как буду часто улыбаться, когда вырасту. И вот меня, как пойманного преступника, ведут по аллее кисловодского парка…

4

Нет, не по аллее, по Пироговской улице к метро. На карнизах серых сталинских казармодомов беснуются голуби. Это Гамма меня ведет. Гамма плюс Альфа. А Бета… Ох, Бета!..

Я останавливаюсь, меня трясет.

И мы идем. В Ново девичьем бьет колокол… или мне показалось? Никогда не спрашивай… И так ясно, что по тебе…

Дома – Бетины вещи, белье… Господи!

И ведь всего за три года так привык, вжился, хотя и жила она не здесь, бывала наездами… Я, я лежал там, где был меловой самолет, и он унес нас обоих. Вбил в асфальт.

5

Милиция. «У нас есть сведения, что ваши тексты…» – «Какие тексты?» Изобразить изумление. Знаю, знаю, какие тексты, но и они тоже знают… Пусть! Главное – не признаваться. Как шпиону из детской книжки. Виноват, как доблестному советскому разведчику. М-да, шпиону… Для них говорить, что думаешь, – все равно что быть шпионом. Видели бы они, как мы поздно вечером раскладывали по почтовым ящикам листовки во времена чешских событий! Если кто-то входит в парадное, поднимаешься на один этаж выше и ждешь, стараешься не дышать, пока не уехал лифт, потом спускаешься и продолжаешь. Как шпион… Главное – не признаваться. КПЗ, решетки на окнах. Хорошо хоть, у меня сапоги не на шнуровке, иначе и шнурки бы забрали. К решетке с другой стороны привязывают собаку – огромную овчарку, больше меня. Дразнят ее, потом: «Не хочешь посидеть с ней?» Молчу. Сердце колотится. Пугают. В протокол я вписал все то, что было умышленно пропущено. Только потом подписал. Кажется, потом то же советовал в своей памятке диссидент Есенин-Вольпин, сын поэта Есенина. Следователь взбеленился, поэтому и собакой пугали. Все равно ничего не докажут!

– Как давно вы знали Елизавету Осипцеву?

Ах да, это уже не тогда, это сейчас. «Елизавету…» Я никогда ее так не звал, даже забыл, что она Елизавета. Милиционер тем временем листает страницы в деле.

– Ах да, здесь записано, три года… – говорит он. – А что вас связывало?

Молчу, смотрю на милиционера. Красивое грубое лицо, красное, с бачками. Такой не понимает психологических тонкостей. Тогда, больше десяти лет назад, был другой, бледный и въедливый очкарик, похожий на ученика-отличника. «Вы ведь нам не сочувствуете?» Что тут ответишь? Я сказал: «Наверное, вы сами понимаете».

Краснорожий решает конкретизировать свой вопрос:

– Говорят, она вам была почти жена.

Почти! Она была больше, чем жена, она была половиной меня, причем лучшей половиной. Но я отвечаю:

– Мы хотели пожениться.

Милиционера это устраивает: готовая формула. Наверное, так и следует отвечать – готовыми формулами, клише. Если бы только каждый вопрос не порождал во мне внутренних диалогов!..

Спрашивает про Гамаюнова. Ну, что я могу сказать – школьный приятель Гарик Гамаюнов по прозвищу Га-га. Это позже, уже в старших классах, Бета придумала нас с ней называть Альфа и Бета, Гарик же – пришлось к слову – получил имя Гамма. Замечательно умел списывать, сдувал у Беты все по естественным предметам, у меня – по математике и по физике. И главное, с ним было легко, даже лицо у него было улыбчивое, круглое, как блин, борода не росла.

– Значит, школьный приятель? Весельчак? А с вашей невестой у него ничего не было?

Я так возмущен, что милиционер извиняется:

– Я хотел сказать, совместной работы, например…

Совместная работа была, вернее, хобби: Бета преподавала в училище имени Гнесиных, а порою приходила играть на скрипке в любительском оркестре Дома ученых. Иногда в том же оркестре играл и я – на фортепиано, которое изредка используется как оркестровый инструмент. Гарик же, с трудом окончивший музыкальную школу по классу баяна, неожиданно для нас виртуозно освоил игру на треугольнике – есть такой странный оркестровый инструмент в виде согнутого стального прутика, который подвешивают и бьют по нему металлическим стерженьком. Можно ли это считать совместной работой, когда Бета сидит в первых скрипках, рядом с концертмейстером, а Гамма – где-то позади и между ними много людей? Впрочем, они делают одно дело, и я тоже делаю то, имя чему – рождение музыки.

– Мы все втроем играли в любительском оркестре, – говорю я.

– Да, понятно, дуэт там не сыграешь, – глубокомысленно замечает милиционер. – Ну да ладно, если что-нибудь вспомните – позвоните.

И дает мне визитную карточку: «Следователь Волов». Фамилия-палиндром, вполне обтекаемая как прямым, так и обратным течением.

6

Возвращаюсь домой и снова хожу кругами. Что-то меня тревожит, что-то не так. И я сам не могу понять что. Какую-то фразу Бета мне сказала незадолго до смерти. Какую-то фразу… Нет, не помню.

Мебель у меня в комнате стоит по периметру. Когда-то я придумал при игре в «морской бой» ставить корабли по краям – и у всех выигрывал: больше оставалось пустого пространства. Четырехклеточный корабль в моей комнате – кровать, трехклеточные – шкаф, пианино и письменный стол, двухклеточные – книжные шкафы, одноклеточные – стулья. С кем мне сыграть в «морской бой», квартира на квартиру, чтобы предметы выламывались из моей жизни? В моей жизни много предметов и мало людей. А теперь… Но не думать, не думать об этом «теперь», и о Бете не думать, иначе разум мой не выдержит… Что же все-таки она сказала?

7

Я не хочу жить. Но как это сделать – не жить? Я подхожу к окну. Как нарочно, этаж у меня первый. Если бы это было то самое окно! Что еще можно сделать, чтобы не жить? Какие у меня есть лекарства?…

Раскопки в коробочке с лекарствами прерывает пронзительно-наглый телефонный звонок. Опять забыл отсоединить провод…

В трубке звучное:

– Ало-о!

Это Васса, старая флейтистка из нашего оркестра. Дама с гримасой, как на рекламе западного слабительного, шутила Бета. Эту гримасу, растягивающую накрашенные губы, Васса, очевидно, считает улыбкой. Конечно, она человек мне малосимпатичный, но я занимаюсь с ее мальчиком, учу его играть на фортепиано: сама Васса – любительница, она не может. Но сейчас она не по поводу мальчика.

Соболезнует, хочет узнать подробности. Противная старая сплетница в кошачьей шали. Нет, никаких подробностей она от меня не дождется.

– А вы уверены, что там нет какого-нибудь подвоха?

Что она имеет в виду?

– Ну, что это несчастный случай. Все ли вы знаете? Может быть, это не случайность?

Адресую ее к любимому ее собеседнику – Гамаюнову. Как-никак он при этом был. При этом…

Волна боли ударяет мне в сердце, как в борт суденышка, и я теряю нить разговора.

– Ничего, не переживайте, – говорит Васса.

Ничего себе не переживайте! Я в возмущении кладу трубку и хожу, хожу по комнате. «Не случайность»! Что же, Бета сама выпрыгнула? Глупости! Такого быть не могло. Только не она…

8

Во сне приходит Бета – с собакой, как тогда. Мы все идем гулять в лес, в весенний лес трехлетней давности, и Бета садится на пригорок, между желтыми огоньками мать-и-мачехи. Собака – это большой, добродушный, немного дурашливый эрдель-терьер, почему-то похожий на одного моего питерского знакомого, поэта Женю Рейна, – прыгает на Бету, и она, смеясь, валится навзничь, блузка ее задирается, обнажив белую полоску живота. Как я любил ее тогда! Но ничего не сказал, молчал – потому что не надо было говорить, потому что еще не говорилось, но – подразумевалось.

Потом мы идем с Бетой домой – и не можем вернуться. «Где наш дом, Бета?» Но нет, нет нашего дома, и мы дотемна ходим по городу, а потом наступает тьма, и вот я уже не вижу Бету. «Бета!» – кричу я.

Нет, шепчу, потому что я уже проснулся. Вокруг темно и холодно. Полная тьма. Во тьме я всегда боялся смерти – что-то накатывало, и я ощущал отсутствие меня. Это было настолько страшно, что я тотчас включал свет и пытался отвлечься. Сейчас во тьме я понял, что не боюсь смерти, что я хочу умереть и властен сотворить что-нибудь над собой в любую минуту. Как ни странно, это принесло мне облегчение: насколько проще не бояться небытия!

С этой мыслью я снова куда-то проваливаюсь.

Теперь Бета играет мне на скрипке, Брамс, «Скерцо». Быстрое и тревожное «та-та-та-таам» – почти как у Бетховена в Пятой симфонии. «Та-та-та-таам» – и скрипичный голос взволнованно рассказывает мне о чем-то.

Я просыпаюсь и удерживаю в памяти самый хвостик от этого сна – Бета, опускающая скрипку, и «та-та-та-таам». Да, она ведь говорила мне что-то о скрипке. Что?

Вспоминаю: советовалась со мною – что делать со вторым инструментом. Дело в том, что год назад умерла Бетина мать, тоже скрипачка, – сгорела от рака, – и Бете осталась еще одна скрипка. Оба инструмента были итальянскими, не фабричными, а приличных мастеров, хотя и не самых лучших, и потому стоили немало. Бета привыкла к своему инструменту и на другом не играла. Как-то она взяла в руки другую скрипку, настроила ее, заиграла прелюдию Баха – и вдруг оборвала, чуть ли не бросила скрипку на диван и зарыдала – вспомнила мать. Бета ее любила; она была воплощением маминой мечты, прекрасной скрипачкой, хотя и не стала солисткой. Однажды Бета с матерью исполняли для меня двойной ре-минорный концерт Баха. Бета, конечно, играла первую скрипку, и мать очень гордилась чистым ее звуком.

Я тогда сказал Бете: пока нам ведь не нужны деньги, вот если поженимся и захотим поехать в свадебное путешествие – тогда, может быть, и продадим. Бета рассмеялась, и мы больше об этом не говорили.

9

Просыпаюсь. Утро. Надрывается телефон. Звонит тетя Маня, Бетина тетя. Похороны послезавтра. Знаю ли я, что в Бетиной квартире на пианино лежит мой паспорт?

Не знаю, не хочу ничего знать. Тетя Маня настаивает – она бухгалтер, она пунктуальная: человек должен иметь при себе свой документ, солнце должно восходить на востоке, в троллейбусе надо платить за билет. Если когда-нибудь она забудет заплатить и ее оштрафуют, она, наверное, сойдет с ума. Слава Богу, Бета была другая. Была… Тут я перестаю воспринимать что-либо…

Тетя Маня не отстает: сходим сегодня к Бете на квартиру, чтобы мне забрать паспорт. Хорошо хоть квартиру не опечатали: там еще прописана Бетина бабушка, она квартиросъемщик, хотя постоянно живет у тети Мани.

«После работы», – запомнилось мне, хотя я и не представлял, до какого часа тетя Маня работает. Мне казалось, что работает она всегда, – она из породы тихих и подвижных старушек, маленьких, сухоньких, с цепким внимательным взглядом, которые все время что-то делают, на работе или дома, их не увидишь с книгой в руке или у телевизора. По-моему, на таких держится мир. Во всяком случае, общественная жизнь. Не держаться же ей на таких отшельниках, как я!

10

Паспорт действительно лежал на пианино. Это не удивительно – все что угодно мое могло оказаться здесь и, наоборот, Бетино – у меня. Этакое взаимопроникновение, диффузия, как говорят ученые. Вот уже тонкий слой пыли лежит на всех вещах – на столе, на пианино, на скрипичном футляре… Скрипка – как живая Бетина душа, и сейчас она поникла – футляр не стоит, как обычно, в углу, а лежит на журнальном столике. Переживает. Одна. А где ее подружка?

В самом деле, где другая скрипка? Ищу инструмент по всей квартире, но его нет. Тетя Маня тоже ничего не знает. Кто мог взять? Кто здесь был последним? Гамаюнов. В тот день. Неужели он прихватил?

Вечером звоню ему.

– Ну что ты, старик, как ты мог подумать? Потом, я ведь даже играть на ней не умею…

Мне становится стыдно.

– Может, она кому-то дала на ней поиграть?

Это гамаюновское предположение отнюдь не лишено оснований: Бета была человеком до такой степени не жадным, что могла одолжить скрипку – и даже не слишком хорошо знакомому человеку.

Я подумал: не исключено, что мы так и не узнаем, куда делась скрипка. Наследует Бете ее бабушка, а та слишком стара, чтобы выяснять, что сталось с частью ее наследства.

Говорю Гамме, что завтра похороны.

– Обязательно буду, – отвечает он и – по-деловому: – Есть кому нести гроб?

Я до сих пор думаю о Бете как о живом человеке, и это слово «гроб» припечатывает меня к земле.

11

О похоронах – не буду. Это свыше моих сил. Как-то я все это выдержал, но как – словами не расскажешь.

Скажу только, что Гаммы все-таки не было, и я нес гроб, и опять – в последний раз – было «Альфа плюс Бета».

У Гаммы случился гипертонический криз. Верно, не просто так у него румянец – кровь приливает к голове.

Бета ушла куда-то в подпол, а затем, наверное, в небо. Когда мы возвращались, труба крематория исправно зачерняла небо густым жирным дымом.

12

Насчет Бетиной скрипки неожиданно все выяснилось довольно скоро.

Узнав о смерти Беты, дирижер оркестра Дома ученых разболелся. Я потом понял: привык видеть ее перед глазами, она ведь сидела за первым пультом.

Дирижер этот был человеком примечательным: Леонид Пятигорский, брат знаменитого американского виолончелиста Григория Пятигорского. Был у них и еще один брат-музыкант, взявший фамилию Стогорский, но, как кто-то пошутил, качество исполнения от количества гор не зависит. Наличие легендарного брата-эмигранта создавало вокруг Леонида, скромного дирижера любительского оркестра, некий романтический ореол. К тому же он хромал, но не слегка, как лорд Байрон, а довольно сильно. Какая-то была у него серьезная болезнь, и ему сказали, что он рано умрет. Но он все держался на плаву. Музыкантом он был талантливейшим, и только эта болезнь помешала ему возглавить хороший профессиональный коллектив. Чувствовал ли он себя неудачником? Может быть; во всяком случае, в этом была одна из причин его раздражительности.

Особенно яростен он был, собрав оркестр на репетицию через две недели. Пошел и я – мне позвонили, и я неожиданно для себя собрался. Не могу сказать, что я уже пришел в себя, но все же мог что-то делать, хотя и механически. Пятигорский буйствовал, всех ругал, первым и вторым скрипкам, игравшим piano, крикнул: «Что вы там чешете? – и потом добавил зло, обращаясь к кому-то: – Ну что, не помогает новая скрипка?»

Я навострил уши. После репетиции я подошел к концертмейстеру, старику Крону, и спросил, у кого это новая скрипка. Скрипучий Крон повернулся всеми шарнирами своего негнущегося профессорского торса, уставил на меня слепые стекла узких очков без оправы и наконец показал смычком куда-то в глубь: «У Марианны».

Марианну я знал. Ее знали все. Не потому, что она хорошо играла, как раз наоборот. Но она старалась. Эта приземистая полная женщина всегда и во всем прикладывала максимальные старания, играла закусив губу, и капельки пота блестели у нее на лбу. Вот так же старалась она не так давно выйти замуж, и перипетии этой истории обсуждал весь оркестр. Наконец событие совершилось, однако с новым мужем Марианна не очень ладила, они то ссорились, то мирились.

Услышав мой вопрос про скрипку, Марианна запрокинула голову и закокетничала:

– Ах, вы уже знаете… Вы, должно быть, не сводите с меня глаз…

– Ну, так все-таки у кого вы ее купили?

– У Беты, – сказала она обиженно. – За день до того, как… И что тут такого? Я все заплатила сполна!

Извинившись, я направился к выходу. Понятно: они с мужем в очередной раз помирились и он дал ей денег на скрипку. А она, бедная, думает, что на хорошей скрипке начнет хорошо играть…

Но Бета… Зачем она продала инструмент? Понадобились деньги? Или скрипка навевала болезненные воспоминания о матери? И мне почему ничего не сказала?

13

А кстати, где деньги? Тетя Маня в квартире ничего не нашла. Неужели Бета успела положить их на сберкнижку? Не похоже на нее – вряд ли можно назвать ее предусмотрительной. Но не потеряла же она их?! Ничего не понимаю. Или не хочу понять?…

И живу где-то внутри себя, соблюдаю обычный свой дневной распорядок, по воскресеньям хожу на репетиции оркестра, занимаюсь с Вассиным Васей. Боли уже не чувствую, потому что ее нельзя чувствовать, если целиком состоишь из боли.

Однажды – больше чем через месяц (у меня теперь один отсчет времени, вернее, невремени) – Васса спрашивает:

– Ну, вы уже, конечно, разобрались, в чем там было дело?

Я говорю, что нет.

Она долго смотрит на меня и спрашивает:

– Вы не понимаете, как все произошло?

– Не понимаю.

– Нет-нет, вы понимаете.

Ночью, ворочаясь, прежде чем заснуть, я отдаю себе отчет: я действительно понимаю. Понимаю то, что в голове не укладывается: я вполне уверен, что Гамма после несчастного случая обшарил квартиру и взял деньги.

14

Но не могу же я донести на него! Что бы он ни сделал, не могу.

Однако, когда вижу его в очередной раз на репетиции, не выдерживаю:

– Знаешь, я хочу с тобой поговорить.

– Говори, – легко улыбается он.

– О деньгах.

Он удивлен: такого ответа он меньше всего мог ожидать от меня, бессребреника с самого детства, с той самой кисловодской трешки.

– О Бетиных деньгах, – конкретизирую я.

Он долго смотрит на меня и соглашается:

– Давай поговорим. Но не здесь.

– После репетиции.

– Нет. Этот разговор возможен только в одном месте – у Беты.

Теперь уже удивлен я.

– Потом поймешь, – поясняет он.

Говорю ему, что надо взять ключ у тети Мани.

– Возьми. Я тебе позвоню.

Он удивительно спокоен, почти безмятежен. Только вот улыбка хитроватая – с такой улыбкой он обычно обыгрывает меня в шахматы.

15

Внешние люди – это совсем, совсем не то, что внутренние люди. Внешние говорят для других, а слышат лишь самих себя. Внутренние же люди не говорят ничего, они слушают ветер и ветви, ручьи и руки, осень и озимь, а потом складывают это все в дальней комнате. Для слов во внутреннем человеке есть другая комната, ближняя. Холодные слова там хранятся в холодильнике, теплые – вокруг сердца. Потому что у внутреннего человека есть сердце – маленькое и зябкое, как все сердца. И оно не греется у костра трескучих слов, как сердце внешнего человека.

Иногда эти двое встречаются, внешний и внутренний человек, и люди думают, что им хорошо друг с другом: внешний человек может поговорить, внутренний – помолчать и послушать. Они не знают, что внутренних людей переполняют слова, невысказанные слова, и от этого болит у каждого из них его маленькое зябкое сердце.

16

В троллейбусе у меня действительно начинает щемить сердце. Хорошо еще, щемит, а не болит непрерывно, как совсем недавно, после…

Вспоминаю, как переживала Бета, когда однажды такое случилось со мной при ней, и тоже в троллейбусе. Вернее, тогда у меня ничего не болело и не щемило, но Бета вдруг спросила:

– Тебе плохо?

– Вроде бы нет. А что?

– Да у тебя губы синие!

Я прислушался к себе и ощутил некоторую неуверенность: а вдруг со мной и в самом деле происходит что-то страшное? Мне стало немного не по себе.

– Синие? – переспросил я.

– Теперь уже почти фиолетовые. И щеки совсем белые.

Тут у меня действительно закололо сердце – наверное, со страху. Я бы посмотрелся в зеркало, но зеркало в троллейбусе лишь одно, сбоку – перед водителем. Я не стал останавливать троллейбус и просить водителя дать мне взглянуть на мои губы и уши.

– А что у тебя с глазами! – почти вскрикнула она. – У тебя же зрачки широкие, как у покойника…

Очнулся я на полу троллейбуса. Какая-то полноватая дама, как оказалось, медсестра, энергично прижимала мою голову к моим же коленям.

– Я тебя, кажется, напугала, – смущенно сказала Бета. – Извини…

И потом еще много раз извинялась.

17

И еще один эпизод, связанный с троллейбусом. Правда, этого я почти не помню, да и не удивительно: по времени это относится к самому раннему моему детству. Родители мои незадолго до того развелись, я же пока еще не начал говорить – наверное, накапливал впечатления.

И вот в полупустом вечернем троллейбусе я вдруг вышел из безмолвия – и громко произнес вслух мои первые, исторические слова:

– Мой папа дерется стульями. Нехорошо драться стульями!

Пассажиры сдержанно захихикали. Опешившая от таких семейных реминесценций мать спешно схватила меня за руку и на ближайшей остановке вытянула из троллейбуса.

Так я начал говорить. Так зародилась моя склонность к обличительству, из-за которой я сегодня доставил Гамме несколько неприятных минут.

Что же до родителей, развод, наверное, был неизбежен. Отец, конечно, на то и был майором с зеленым околышем НКВД, чтобы покорить в меру диссидентствующую даму, однако как терпеть чужой дурной характер, когда твой собственный – не менее дурной?

18

Ночью – опять снится Бета. Как будто мы с ней путешествуем и она повсюду берет с собою дождь. И дает мне уроки смелости.

– Тебе нравится погода? – спрашивает она меня.

– Нравится, – отвечаю я, приглаживая мокрые волосы.

Что-то сверкает, и молния ударяет в дуб, под которым мы сидим.

– И сейчас нравится? – спрашивает Бета.

– И сейчас, – отзываюсь я сквозь звон в ушах. – Люблю сидеть у костра.

Перед нами действительно догорает дуб.

Бета улыбается своею новой, смелой улыбкой, запрокидывает голову назад и распускает свои золотистые волосы.

Грохочет гром, с такой силой, что обрушивается наш дощатый домик.

– Тебе его не жалко? – спрашивает Бета. Чудные глаза ее блистают зелеными искрами.

– Не жалко, – отвечаю я, потому что не могу ответить иначе.

– Тогда пойдем гулять по тучам, – говорит Бета и прыгает на ближайшую тучу.

И мы гуляем с нею по мрачному небу так долго, что я теряю счет времени. А потом теряю и ее за каким-то облаком.

Я ищу ее в небесах и на земле, но не нахожу. Тогда я просыпаюсь и вспоминаю: в жизни Бета была ужасная трусиха.

19

Вот если бы и мне набраться смелости… Как мне говорить с Гаммой? Бросить ему обвинение прямо в лицо? А вдруг я ошибаюсь? Но нет, Гамма что-то знает. По улыбке видно. Знает и держит в себе – как воздушный шар. Как румяный воздушный шарик… В конце концов, можно же его не прокалывать, а просто развязать – и тогда узнается, что за воздух внутри…

Это я советуюсь с моей комнатой, где свет горит и днем, и ночью. Днем он кажется желтоватым, ночью – синеватым. И куст смородины заглядывает с улицы в окно.

Помню, как друг-художник подарил мне картину, как я нес ее домой, как продумывал каждый свой шаг. Шаги были мелкие, осторожные – нелегко идти, когда несешь Красоту! Красота жила на картине – яркой, солнечной, я нес ее в свою комнату с окнами на север и думал, что несу Солнце. Настоящее же Солнце никогда не заглядывает в мое окно – наверное, не интересуется тем, что за ним происходит. Ох, многое там происходит – на бумаге!

Перехватив картину поудобнее, я нес ее теперь перед собой, как некий щит, и людской поток разбивался о нее, словно о волнорез. Художник заключил картину под стекло, и я подумал: это правильно, пусть она всегда будет такой, как сейчас, и никогда не соприкасается с лишенным гармонии миром. С миром, в котором Хиндемит еще имел смелость углядеть некую «Die Harmonie der Welt» («Гармонию мира»)… Шагов до дому было уже меньше. Интересно сколько, думал я, отдыхая, затем взялся за веревку и пошел дальше, неся картину наподобие портфеля. Тут я чуть было не уронил свою ношу – развязался один из узлов, завязанных художником, и картина стала падать. Я успел подставить ногу и одновременно поймать рукой верх картины. Ничего страшного не произошло, только угол стекла чуть царапнул по асфальту. Лишь сейчас ёкнуло сердце – я понял: могло произойти непоправимое!

Теперь я завязал узел крепко, но все равно не доверял больше веревке и снова нес картину перед собой.

Вот наконец дом. Входная дверь и дверь моей квартиры неохотно пропустили новую жилицу. Вот сняты веревки, вбит гвоздь, вот картина уже висит над пианино…

Да, картина заняла новое место. Первым делом она осмотрелась, поискала солнце, не нашла его и вобрала в себя белые лучи люстры. Тогда картина избрала себе новый колорит и решила: «Буду отстаивать его».

Я отошел подальше, глянул на картину и удивился: вместо солнечного полудня на ней был вечер.

20

Устав разгадывать загадки вечности, я говорю сам с собой о завтрашнем дне, но сфинкс все еще громоздится в моем сне и задает мне беззвучные вопросы. Они раскалывают тишину как шлепки подошв по мраморному полу. Я подобен песчинке под ногами времени, я уже не надеюсь найти ответы. Все, чего я хочу, – это уйти достаточно далеко от самого себя, и я бреду по залитой солнцем пустыне, среди кактусов и вопросительных знаков. Вдали вырисовывается еще один темнокаменный сфинкс, и я знаю, что это не мираж, а может быть, уже и не сон.

И вот настает полдень следующего дня, правда бессолнечный, и надо звонить тете Мане.

– А что вы будете там делать, в Бетиной квартире? – задает она мне вполне резонный вопрос.

– Поговорим. Может быть, выяснится, где деньги.

Тетю Маню, как человека практичного, деньги волнуют гораздо больше, чем проблемы дружбы и предательства. Мы встречаемся с ней у метро, и ключ оказывается у меня.

Звоню Гамме:

– Ключ взял. Сегодня?

– Нет, я еще не готов. Завтра с утра. В десять.

Соглашаюсь и вешаю трубку. К чему это он не готов? По-моему, он готов всегда и ко всему, к любым неожиданностям. И всегда выходит сухим из воды.

21

Как мне говорить с ним? Не люблю таких разговоров, да и он для меня в последнее время – не самый приятный собеседник. Нет, не только в последнее время – раньше, много раньше. С тех пор как его ум раздружился с сердцем.

Вообще, если не считать Бету, нет и не было у меня в жизни собеседников, с которыми можно было бы говорить как с самим собой, не мимикрируя. Человеческий характер для меня – мозаика. Люди видятся мне растрескавшимися амфорами. Каждый распадается на черепки, которые порою очень красивы: с одним человеком хорошо поговорить о книгах, с другим – помолчать о музыке, с третьим – сыграть партию в шахматы, с четвертым – отправиться в поход куда-нибудь на край света. Иногда я жду, что навстречу мне выйдет некто, обладающий всеми приятными мне свойствами. Но нет, такого не случается. Все же, надеюсь, я когда-нибудь увижу этого некто – ведь имя тому, в ком собрано лучшее, что есть в людях, – Бог… Или все-таки Будда?

22

Тихое солнечное утро. Москва плавает в тополином пуху. Сижу на детской площадке перед Бетиным домом, стараюсь не смотреть на окно, на то самое окно. Качели возле меня сломаны, они без сиденья, и я пытаюсь понять, можно ли на них качаться. Наверное, можно – если ухватиться руками за железные перекладины…

Гамма подходит неслышно, трогает меня за плечо:

– Пошли?

Поднимаемся на лифте на десятый этаж. Я отпираю так хорошо знакомую мне дверь.

Пыли нет – тетя Маня недавно приезжала убираться. Солнце исчертило стены, шкаф, пианино, высветило циферблат давно, наверное, остановившихся стенных часов. Духота невыносимая, и Гамма открывает окно.

Мы садимся за стол, который Бета всегда накрывала белой, вышитой гладью скатертью. Теперь скатерти нет, и посреди круглой коричневой лакированной столешницы голубеет след от утюга.

Гамма ставит рядом почти того же оттенка голубоватую бутылку боржоми и открывает ее брелоком от ключей. Я приношу с кухни два стакана.

– Ну вот, теперь можно поговорить, – начинает Гамма. – Впрочем, я, кажется, знаю, что ты хочешь сказать. Ты думаешь, я взял деньги.

Я молчу, но взгляд у меня, наверное, достаточно выразительный.

– Я тебя сейчас удивлю, – продолжает Гамма. – Знаешь, где деньги? Они здесь. В квартире.

– Мы ничего не нашли, – возражаю я.

– Вы не знали, где надо искать.

С этими словами Гамма подходит к пианино, открывает дверку внизу, над педалями, и залезает куда-то в самую душу инструмента, откуда извлекает пухлый коричневый конверт.

– Вот они, – говорит Гамма и кладет конверт в самый центр стола, рядом с бутылкой, как бы между нами, после чего спокойно начинает отряхивать приставшую к рукаву паутину.

– Как они там оказались? – несколько ошеломленно спрашиваю я.

– Разумеется, я их туда и положил. Не хотел рисковать – вдруг какому-нибудь дураку-милиционеру пришла бы в голову идея меня обыскать.

– Значит, ты хотел их унести?

– А они для меня и предназначены. Зачем, по-твоему, Бета продала скрипку?

– Деньги – для тебя?

– Ну да. Я машину покупаю, мне не хватает.

– И Бета вызвалась помочь?

– Не совсем так. Я ей сказал, что у меня мать больна и нужны деньги на лечение.

– Ты ее обманул!

– Да, обманул, – легко соглашается он.

Я молчу. Кажется, барабаню пальцами по крышке стола.

– Почему ты мне это рассказываешь?

– Но ты ведь хотел знать про эти деньги.

– А ты меня не разыгрываешь? – начинаю сомневаться я и беру со стола конверт.

Он не запечатан, и в нем действительно купюры. Много купюр.

– Не разыгрываю, – улыбается Гамма. – Она действительно погибла из-за этих денег.

23

В первый момент я даже не понимаю, что он сказал. Потом смысл постепенно до меня доходит, пока не отпечатывается в моем сознании так же отчетливо, как след от раскаленного утюга на столе.

– Как она погибла? – наконец спрашиваю я.

Конверт жжет мне пальцы, и я бросаю его на стол.

– Какая тебе разница? Ну, скажем, она сидела на подоконнике и потеряла равновесие. Даю тебе на выбор два варианта: либо она сама потеряла равновесие, либо я ей слегка помог.

– Ты убил ее, мерзавец!

Вскакиваю с места и хочу запустить стаканом в эту круглую улыбающуюся румяную рожу, однако Гамма как-то успевает перехватить мою руку.

– Сядь! – повелительно говорит он, и я действительно сажусь – кажется, все мои силы ушли на последнюю вспышку. – Ну, предположим, я и в самом деле ее убил, – продолжает он. – Ты пойдешь на меня заявлять?

Молчу.

– Ну, вот то-то же. Не пойдешь. Что бы я ни натворил.

– Господи, ну почему ты такое чудовище?! И зачем ты это сделал – деньги ведь уже были у тебя…

– Удобный случай. Она действительно сидела на подоконнике, и я подумал: можно ведь деньги и не возвращать. Если сделать одно неосторожное движение…

Меня охватывает холодное бешенство.

– Нет, я на тебя заявлю. Вот прямо сейчас пойду и это сделаю. Не думай, что ты совсем лишил меня воли.

– Не думаю, – обезоруживающе улыбается Гамма. – Конечно, заяви. Можешь, кстати, начать прямо сейчас – я при исполнении.

И он достает из кармана красную книжечку, машет ею, и золотые колосья герба прочерчивают блестящий ручеек перед моими глазами.

24

Наливаю себе боржоми и выпиваю полстакана. Такого я, признаться, не ожидал.

– Не бойся, вода не отравлена, – отпускает Гамма милую шуточку.

– Кто тебя знает… Но скажи, почему ты с ними? У тебя же мать филолог, ты из интеллигентной семьи…

Вот тут он наконец начинает злиться.

– А что ей толку от ее интеллигентности? Всю жизнь прожила в коммуналке, учила школьников за гроши. Мне хотелось другого. Власти, влияния… Страна сейчас наша, а не ваша, и это надолго, если не навсегда. Думаешь, у нас только приезжие и пэтэушники? Нет, везде нужны мозги, а у нас – особенно… Как по-твоему, зачем я ходил играть в оркестр?

– Теперь уже не знаю.

– А ты вспомни, что это за оркестр. Дома ученых, верно? Как ты думаешь, интересует нас, о чем говорят ученые?

– Ах, вот оно что!.. М-да, и ведь никто в оркестре не догадывался…

– Бета догадалась. Она прямо меня спросила в тот день, когда передавала мне эти деньги.

Вот почему она погибла, понял я. Ведь Бета всем бы рассказала, а тогда…

– Зачем ты мне это говоришь? Думаешь, я буду молчать?

– Надеюсь, что да. Я и те двое на улице об этом позаботимся.

Подхожу к окну. На детской площадке обретаются двое мужчин. Один читает газету, другой инспектирует сломанные качели. Когда я появляюсь в окне, оба дружно таращат на меня глаза.

И тут Гамма сзади на меня набрасывается.

25

Не могу сказать, что я этого не ожидал. Еще когда он заявил мне позавчера, что пока не готов со мной встретиться, я почувствовал: что-то затевается. Ну конечно, вот свидетели, готовые подтвердить, что я выбросился из окна. Гамме не обязательно даже обозначать свое присутствие: когда я буду уже лежать на земле, он просто уйдет, как будто его здесь и не было. Отпечатки его пальцев потом сотрут…

Все эти мысли вертятся у меня в голове, пока мы с ним боремся, обхватив друг друга, у открытого окна. Не то чтобы я очень хотел жить, но погибать по вине этого негодяя у меня нет никакого желания. Я сопротивляюсь инстинктивно, вернее, сопротивляется мое тело. Машинально я вывертываюсь, когда он обхватывает меня сзади, машинально удерживаю его за плечи.

Но он все-таки сильнее меня. Он толкает, толкает меня к подоконнику, и вот я уже прижат к нему, голова моя снаружи, мне видно ограждение крыши, и солнце бьет мне в глаза. Гамма тоже сидит на подоконнике и пыхтит, силясь оторвать мои ноги от пола. Вот еще немного – и…

И звонит телефон. Гамма, кажется, ослабляет хватку. Явно у него рефлекс: слушать. Да, он действительно ослабляет хватку и даже на мгновение теряет равновесие, хватается за воздух… Нет, сейчас он ухватится за раму, а потом выбросит, обязательно выбросит меня из окна. И я чуть-чуть толкаю его плечом в сторону от рамы. Он все-таки пытается до нее дотянуться, промахивается – и перед моими глазами мелькают его серые брючины и – не в тон – дорогие коричневые штиблеты. С диким воплем он летит вниз.

26

Плотный удар – и вопль обрывается. Я в это время переворачиваюсь на подоконнике и смотрю уже не на крышу, а вниз. Гамма лежит на асфальте, разбросав руки в стороны, как будто пытается обхватить весь земной шар. Он не шевелится. Не двигаются и те двое, они в шоке: не понимают, что произошло. Больше на улице никого нет. Телефон все звонит, звонит…

Потом, как по команде, все начинают движение: двое оперативников бегут к телу, я закрываю окно и выбегаю из квартиры. По дороге я не задумываясь хватаю конверт с деньгами. Захлопнув дверь, я делаю несколько шагов вниз по ступенькам, но останавливаюсь: на улице оперативники, спускаться нельзя. Куда же мне деваться?

И я поднимаюсь по лестнице на один этаж, потом еще. Позвонить в какую-нибудь квартиру? Но они обязательно пройдут по квартирам и найдут меня. И я продолжаю подниматься. Вот уже последний, четырнадцатый, этаж и – обитая жестью дверь на чердак.

Неужели закрыто? Толкаю раз и еще раз – поддается, со скрипом открывается. Чердак огромен, здесь пусто и пахнет сыростью. На дальней стене узкие окошки, похожие на бойницы; в них просачивается свет. Закрываю за собой дверь. Но ведь и здесь найдут! Вот если бы запереться изнутри! Осматриваю дверь. Она открывается внутрь; вижу сломанную щеколду без стержня. Конечно, она сломана – кому нужно запираться на чердаке?… Мне, мне нужно! Но как?

Осматриваюсь. Под ногами битые кирпичи, пыль, песок. Вижу гвоздь, правда, кривой. Вот если бы потолще… А вот и потолще, и даже не искривленный, выпрямлять не надо. Вставляю его в щеколду вместо стержня, пробую открыть дверь. Держится! Можно, конечно, выломать, но не сразу же они станут ее ломать! Кажется, я получил передышку.

27

Сажусь на сломанный ящик, стоящий у стены, и пытаюсь унять дрожь в пальцах. Приходит мысль: я ведь только что выбросил человека из окна. Но почему-то никаких угрызений совести не возникает. Получается, что я отомстил за Бету. Неужели и во мне где-то глубоко сидит первобытный принцип «око за око»?

Кто же все-таки звонил? Наверное, тетя Маня. Или кто-то ошибся номером. Кто бы это ни был, он спас мне жизнь. Хотя, наверное, ненадолго. Если эти двое меня здесь поймают, они не сдадут меня в отделение, они меня убьют.

Иду к двери, чтобы еще раз проверить самодельный запор, но слышу на лестнице голоса. Совсем близко.

– Нету его. Может, на чердаке?

И кто-то сильно толкает дверь. Я успеваю всем телом налечь на дверь с другой стороны, и она выдерживает.

– Не поддается. Заперто, что ли?

– Ну-ка давай вдвоем.

На сей раз толчок сильнее. Дерево трещит; еще одного толчка щеколда не выдержит. Но нет, они больше не пытаются открыть дверь.

– Позвони в домоуправление, чтобы ключ принесли, – слышно мне. – Я пока пройду по квартирам.

Кажется, непосредственная опасность миновала. Я отхожу от двери и решаю осмотреть чердак. Дом большой, многоподъездный – может быть, отсюда можно попасть на другую лестницу?

Я иду направо. Действительно, там две двери, но обе заперты. Возвращаюсь, иду в другую сторону. В доме, насколько я помню, восемь подъездов, значит, надо проверить еще пять дверей. Три из них оказываются заперты, четвертой же вообще нет – проем забит листом фанеры. Проламываю дырку – и я уже на лестнице. Вызываю лифт, но потом почему-то решаю, что это опасно, и бегу вниз по лестнице, постепенно сбавляя темп. На третьем этаже останавливаюсь – на площадке второго кто-то курит. Оглядываю свою одежду – не слишком ли она растерзана? Вроде бы ничего, на рубашке нет верхней пуговицы – наверное, отскочила, когда мы с Гаммой боролись, но сейчас жарко – мог же я не застегиваться? Отряхиваю с брючин опилки, принимаю деловой вид и спускаюсь. На площадке дымит сигаретой тощий подросток в голубой динамовской майке. На меня он не обращает ни малейшего внимания. Очевидно, я уже не так близко к месту происшествия и сюда тревога еще не передалась.

Выхожу на улицу. После полутемного чердака солнце меня ослепляет. Я не сразу соображаю, в какую сторону идти. У Бетиного подъезда уже собрались зеваки, подъезжает милицейская машина. Иду в другую сторону, кружным путем выбираюсь к автобусной остановке, жду, наконец решаю идти пешком, но тут появляется автобус.

Добираюсь до метро. На часах – половина первого. Я думал, мое сидение на чердаке продолжалось вечность! Еду домой и думаю: у меня всего минут пятнадцать на сборы.

Дома меняю рубашку, надеваю пиджак, кладу в карман деньги – полученный недавно гонорар за книгу, бросаю самое необходимое в саквояж, потом спохватываюсь и кладу сверху партитуру «Летучего голландца».

28

Надо быстро выбираться из города. Уже всем, кому надо, прекрасно известно, кто выбросил из окна оперуполномоченного Гамаюнова. Известно и где этого человека искать. Счет идет на минуты.

Запираю за собой дверь. Прощайте, музыковед Алфеев Константин Борисович!

По дороге – еще одно дело. Заезжаю к тете Мане. Дом у нее старый, и почтовый ящик по старинке прибит к двери; бросаю туда конверт с деньгами, в который я еще раньше положил ключ от Бетиной квартиры, звоню в дверь, но не жду – некогда – и сразу же спускаюсь. Внизу слышу, что дверь отпирают. Надеюсь, тетя Маня не обидится и поймет – она всегда меня хорошо понимала. Надеюсь, они с Бетиной бабушкой догадаются заглянуть в почтовый ящик…

Догадались. Уже на улице вижу в окне тетю Маню с конвертом в руках, она делает рукою прощальный жест. Скоро, сегодня же она узнает, что произошло, – ее вызовут, когда милиция захочет осмотреть Бетину квартиру, а без этого, разумеется, не обойдется.

Я снова в метро. Половина второго. Решаю сесть в электричку не на вокзале, а на самой окраине города. Покупаю себе билет до самой дальней станции. Ехать больше двух часов. Но будет еще не очень поздно, я успею забраться куда-нибудь поглубже и найти себе пристанище. К окошку кассы подхожу так, чтобы лица не было видно.

Вот она, электричка. Полупустая. Через пять минут я уже оказываюсь за окружной дорогой, за чертой Москвы. Даже интересно, куда меня заведет мой инстинкт самосохранения.

29

Народу в вагоне мало. Я еду и разговариваю сам с собой. Молча.

«А ведь ты бежишь, – говорю я себе. И еще я говорю себе: – Бежать стыдно. От кого ты бежишь?»

«От плохих людей».

«Плохих людей много».

«От самых плохих людей».

«Разве это так страшно – плохие люди?»

«Страшно, если они – власть».

«Власть – это всегда дурные люди. Что же, всем бежать?»

«Не всегда власть – это дурные люди. Но даже если так, не всегда дурным людям дана такая свобода творить зло».

«Куда же бежать от власти? Она везде».

«Я бегу внутрь себя. Я бегу в никуда».

«Тогда тебе придется стать никем».

«А я уже Никто».

И я прощаюсь с прежним своим именем. Беты и Гаммы теперь нет. Не будет и Альфы. «А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало. Кто остался на трубе?»

Услышав как-то раз это на перемене, румяный малолетний хулиган Га-Га грубо загоготал, оправдывая этим свое звукоподражательное прозвище, и дал собственный вариант ответа: «Ка-Ге-Бе».

30

На соседнем сиденье устроился потертого вида торговец с прозрачным пакетом, полным завернутых в полиэтилен матрешек. Он бережно держит пакет на коленях. Вагон вздрагивает на стыках шпал, и матрешки, сталкиваясь боками, рождают странный деревянный звук.

Вообще, матрешка – интересный символ: в животе ее живет завтрашний день. Но в этом завтрашнем дне – не реальная персона, а всего лишь другая матрешка. В новой кукле, вымечтанной днями, меньше субстанции, но больше смысла. Иногда меняется одежда, порою возраст, изредка даже пол. С течением дней смысл сгущается в маленькую бесполую куколку, беспомощную деревянную святую, которую нельзя открыть и которой уже ничего не нужно, кроме внутриутробного покоя, потому что она – итог всего. Цельнокройная куколка смотрит на хозяина пустыми плохо нарисованными глазами. Хочет ли она сказать, что сомневается в том, настанут ли иные времена? Вокруг разбросаны половинки матрешек из вчерашнего дня. Их можно сложить вместе и отдать кому-то другому, кто еще не постиг великой конечной истины и не испытал деревянный ужас безысходности.

Говорят, у человека матрешечный мозг, но ведь и государство – та же матрешка, внутренняя куколка которой думает: государство – это я. И ведь куколка-то права, каждое государство настолько хорошо – или настолько плохо, – как человек, что его представляет. Потому что оно, государство, решает, что этой куколке дозволено, а что нет…

На очередной станции кто-то входит, садится напротив меня. Мужчина моего возраста, черноволосый, еврейско-интеллектуального вида. Почему-то мне кажется, что я его знаю. Неужели знакомый? Или мне показалось? Время от времени посматриваю на него.

Наконец он с улыбкой говорит:

– Нет, мы с вами незнакомы.

– Может быть, где-то встречались? – предполагаю я.

– Вряд ли, – отвечает.

– Не понимаю, что же между нами общего, – думаю я вслух. – Вы ведь ощущаете, что между нами есть что-то общее?

– Да, есть, – говорит он. – Мы с вами оба в желтых рубашках.

Часть III

Adagio

1

Корабль дышит парусами. Есть корабль, где паруса темно-красные и пергамента с письменами прибиты к мачтам. Письмена о достойной жизни…

Но достойная жизнь ушла налево по географической карте, просочилась на Запад между пунктирными штрихами государственной границы. И остались квадратные метры, прозрачные литры, размер аванса и несущественные даты – даты несуществования. А по улицам плывут корабли и кораблики, заплывают в затхлые заводи, целуются с илом или бьются бортами о тот самый пунктир, сквозь который можно просочиться, но не проплыть.

Парусов много – на каждом балконе. Желтые, белые в голубоглазый горошек, розовые к свадьбе… Не каждый – для плавания. С красными и багровыми – точно поплывешь, и корабль твой будет страшен, как страшна даже чужая трагедия, потому что, где бы ты ни был, она плещется близко.

2

Паруса принесли еще один день, и опять надо было что-то делать, потому что его построенная на самодисциплине жизнь держалась прямо по курсу, передвигалась поступательно и, попросту говоря, наплывала да еще смотрела на него сверху укоризненными глазами якорей.

H. усадил себя писать. Почему-то ему захотелось написать сказку – для жившего внутри него ребенка. На чистом листе обнаружившегося на полке блокнота, вобравшего в себя желтизну вечернего подпотолочного солнца мощностью в сорок ватт, он написал слова «Королевство Звездных Глаз» – и в это самое королевство тотчас же и попал.

В Королевстве Звездных Глаз ветер каждый вечер считал цветы. Если цветов было мало, ветер сердился и считал шляпы прохожих. Прохожие тоже начинали сердиться, но особенно долго предаваться этому занятию не могли – им ведь надо было ловить свои шляпы!

Дружила с ветром лишь Прозрачная Принцесса. Прозрачными у нее были не одежды, как вы могли бы вообразить, а мысли: посмотришь на нее – и понимаешь, о чем она думает. Звали принцессу Бланка, что значит светлая – такою должна была стать ее дальнейшая судьба.

Король, отец принцессы, обитал под куполом дворца, где стоял могучий телескоп. Король наблюдал жизнь светил. Почитая себя также светилом, не хуже прочих, он очень интересовался бытием своего круга. В глубине души у короля не было сомнений в том, что он настоящий ученый, тем более что подданные охотно подтверждали это.

На одежду свою король нашил звезды, голову покрывал высоким колпаком и прозывался поэтому Король-Звездочет. Подданные говорили о нем, что он скорее житель неба, чем земли. Это ему льстило – приятно ведь при жизни считаться небожителем! Пребывая где-то среди небес, он в юности однажды чуть не проморгал королевский престол, но все-таки успел вовремя его занять. Достоверно известно, что еще по крайней мере раз король спускался с небес на землю – тогда он женился на посетившей его королевство иноземной принцессе.

У супругов сразу обнаружилось несходство привычек – королева совершенно не интересовалась астрономией, она коллекционировала звуки и запахи. Собрание ее духов раз в год, по самым большим праздникам, бывало открыто для обнюхивания посторонними. Самым популярным был Запах Сытного Обеда, в коллекции предпоследний. На закуску же посетителям предлагался Запах Безбедной Старости. Он производил на них такое впечатление, что они выходили из дворца нетвердой походкой.

Над городом в такие праздничные дни плыла лучшая фонограмма коллекции: «Восклицания Избытка Молодости». Горожанам, которые не привыкли что-либо восклицать, очень нравилась столь экспрессивная манера выражения чувств. Во время Общеобязательных Праздников запрещались две вещи: не улыбаться и работать. Если людей заставали за тем или за другим занятием, их награждали почетным званием Рыцарь Труда и отправляли оправдывать его в каменоломни.

Однажды в самый разгар праздничных улыбок во дворец прибыл заезжий скрипач-виртуоз Пимпинелло. Он никогда и ни от кого не скрывал, что именно он – лучший в мире музыкант; наверное, поэтому многие с ним соглашались. Само собой, он играл для королевы, само собой, нюхал ее духи – она в тот день демонстрировала ему Запах Местной Культуры.

Провели скрипача и в покои Короля-Звездочета. Пимпинелло заглянул в телескоп, а поскольку у них с королем было разное зрение, увидел там лишь облачко тумана. Признаваться же, что видит по-другому и нуждается в корректировке изображения, виртуоз не стал. Вместо этого он дал королю совет еще выше устремить объектив своего телескопа и изучать наиболее отдаленные миры – не подметит ли он там что-нибудь полезное для своего народа?

С этой минуты виртуоз мог быть спокоен за свою судьбу при дворе: король обожал слово «народ» и считал себя благодетелем этого самого народа. Совет же обозревать дальние миры вообще попал в точку – король страшно не любил советчиков, убеждавших его направить телескоп вниз и пристально вглядеться в жизнь подданных. Король-Звездочет в таких случаях отвечал, что кому же, как не ему, королю, знать жизнь его подданных, да и телескоп, говорил он, имеет такую особенность, что никак не может быть обращен вниз.

Ветер в эти дни старался обходить дворец стороной. Хотя король ничего против него не имел – ветер ведь не мог пошатнуть ни телескоп, ни небесные тела, которые в него видно, для королевы малейшее дуновение могло нарушить очередную мозаику запахов и звуков, а потому ветер был объявлен во дворце злейшим врагом. Лишь Прозрачная Принцесса оставляла обычно в окне щель – и ветер прилетал к ней с тишиною лесов и серебром рек.

Принцесса Бланка дружила не только с ветром, но и с цветами, и сердце ее переполняла музыка. Не музыка виртуоза Пимпинелло, а музыка добрых глаз. Принцессе хотелось заглянуть в глаза жителям города, всем одновременно.

И вот, когда виртуоз Пимпинелло тешил обитателей дворца наиболее изощренными пассажами своей музыки, а затем и своего душноватого остроумия, принцесса сделала то, что ей было категорически запрещено: пробралась в отцовскую обсерваторию и, с трудом поворачивая тяжелые винты, все-таки обратила телескоп вниз…

Сперва она не увидела ничего. Потом поняла, что темное пятно перед ее глазами – почва, и даже на миг увидела ее мелкомуравчатую жизнь. Вот она чуть повернула винт и заметила людей – они шли по улицам города, и лица их светились не праздничными, а настоящими улыбками. Глаза же… тут Бланка вскрикнула, потому что ей наконец открылось, откуда у их страны такое странное название: у людей были сияющие, звездные глаза!

На крик прибежали испуганные придворные, телескоп был снова повернут вверх. Провинившуюся же принцессу привели к отцу.

– Что ты видела в телескоп? – заинтересованно спросил Король-Звездочет.

– Я видела будущее, – ответила Прозрачная Принцесса.

– А был ли в этом будущем я? – заволновался король.

Придворным хотелось спросить: «А я? А я?» – но они благоразумно молчали.

Прозрачная же Принцесса не умела, да и не пыталась скрывать правду.

– Я видела глаза всех жителей будущего города, – сказала она. – Твоих глаз я не видела.

– Что же, тогда жди своего будущего взаперти! – рассердился король и распорядился заточить принцессу в дальнюю башню.

Из этой ли дальней башни или откуда-то еще к Н. пришел заслуженный писательский сон.

3

На второй день слова скучны. Перечитав написанное, Н. раздумал продолжать, но потом все-таки сказал себе: нехорошо бросать начатое дело. В результате сей здравой мысли в блокноте появились следующие строки:

Я вновь прибыл в Королевство Звездных Глаз через много лет. Что сталось с принцессой, навещал ли ее в неволе друг-ветер, долго ли продлился гнев отца, мне не ведомо. Рассказывают, в недавние годы у одного актера начал расти плащ и накрыл было всю столицу этой страны, но зацепился за телебашню и порвался. После этого он был перелицован в пижаму. Есть такой фасон – пижама с карманами, полными воспоминаний, он предназначен как раз для подобных случаев.

Сейчас здесь нет ни королей, ни подданных, есть лишь красивые женщины и мужчины со звездными глазами, и взор у каждого светел. Я спрашивал, которая из женщин – бывшая принцесса, но горожане только улыбались и переводили разговор на другое. Например, на цветы: их теперь здесь много, и ветер не сердится и не считает шляпы прохожих.

4

На второй день слова скучны, а вещи грязны. И ничего не сделаешь, даже если сделаешь новые вещи. Их грязность задана наперед, равно как и скукотворность слов.

В деревенском доме стиральная машина – это таз, дурно пахнущее хозяйственное мыло и красные, разъеденные человеческие руки. Так что машина – трехкомпонентная. Она делает грязные вещи менее грязными, но более мятыми. Человека это устраивает. Но нет машины, чтобы слова, скучные уже со второй попытки, снова превращать в первозданные. Нет для слов таза и хозяйственного мыла, есть лишь руки – чтобы вовремя прикрыть рот.

Вся терраса, обращенная к милиции и подзорной трубе, оделась парусами рубашек и простыней. Ветер трепал их основательно, до дрожи оконных стекол.

Подзорная труба, нейтрализованная многими парусами, разочарованно отвернулась.

Н. вышел в сад и взглянул на дом со стороны. Дом ответил ему гордым парусным трепетом. На верхушке пронзившей террасу мачты болтался неведомо как туда попавший и неизвестно когда и кем постиранный оранжевый плащ, новенький и яркий, как флаг.

5

Сад задерживал его в себе и проникал в него через все поры. Н. стоял под деревом и впитывал в себя Вселенную. Трудно было уйти, даже если никуда уходить было не надо.

А затем произошел дождь в дожде. С белесой – солнышко подсвечивало с исподу – глади высеивалась дождевая пыль, а сквозь нее вдруг прорвался из сумрачных, низко нависавших туч крупный косой дождь.

Пришлось вернуться в дом. В прихожей Н. взглянул на себя в зеркало и увидел, что на голове у него старинная широкополая шляпа. Когда он успел ее надеть и откуда она здесь взялась? Впрочем, он давно уже отучил себя удивляться имевшимся в доме предметам.

H. снял шляпу, стряхнул с нее дождевые капли и повесил ее на ветвившиеся на стене оленьи рога.

«Хоть рога похожи на ветви, они обычно не цветут, – тронулся с места поезд его причудливых мыслей. – Однако рога Кернуноса, оленьего бога, – это древо природы. И потому на них вздуваются почки, а летом зеленеют листья».

Он закрыл глаза и увидел бога Кернуноса, обходящего свои владения. Бог тряс юной головой, он был проникнут сознанием собственной значимости и в этом похож на человека. Как и человек, Кернунос любил оглядывать пройденный путь. Рога прочно сидели на его голове, листья на них зеленели, их нежно вылизывали козочки. Лето еще не утонуло в осени, и никто пока не думал о закате богов, когда опадает листва, отламываются рога и божественное стекает на землю дождевой водой, обнажая данное природой тело. Или это нагота морального величия?

Пока же Кернунос был неколебим в своей грандиозности. Пока он был богом, обходящим свои владения – царство разума. За ним неотступно следовали его подданные – лев, волк и змея, пока что покорные наблюдатели. Они ждали, когда придет их час.

6

Уберите человека с портрета, и вы получите пейзаж, уберите пейзаж, и вы получите голый холст, уберите холст, и можете тогда рисовать что угодно пушистыми кистями своего воображения.

Вечером Н. раскрыл укоризненно желтевший блокнот и начал заполнять его страницы, годами жаждавшие чернил, трактатом о роли лентяя в истории. Лентяй – это джокер, писал он, и джокер этот может оказаться на месте любой карты. Джокер вроде бы и на лицо хорош, и аккуратен, и улыбка приветливая, только он не карта, он пустое место и ни черта не может. И когда надо ходить, или брать взятку, или собрать урожай, джокер ложится тем самым камнем, под который вода не течет, и камень этот своим весом придавливает к земле все – пробивающуюся траву, даже и мыслящую, а еще – разную несознательную мелконасекомую живность. Джокером, то бишь камнем, любят оканчиваться монархии. У таких джокеров громкие прозвания из имени и цифры: Людовик XVI, Николай II. Империи порой тоже кончаются джокерами, только помельче, этакими маршалами Груши. Но беда, коли после джокера ложится и невинными глазами смотрит в небо еще один джокер. После Николая II – какой-нибудь Керенский, с усиками валета или с королевской бородкой. Два джокера – это к мелкой игре, к игре шестерок.

Так что взглянем в небо, господа, уверимся, что сие – небо, а не рубашка некоей тяжелокаменной карты со златозвездными планками самонаград.

7

Голубая вода сна так и звала в себя. Н. разбежался и прыгнул. И больно ударился – море оказалось нарисованным на полотне.

Сон окончился. Начался сон во сне. Где-то в дальних пределах его беспредельности Н. сидел и читал некую книгу Мерос – и удивлялся тому, что она не только была уже ранее прочитана, но даже осмыслена, без всякого его участия. Такая это книга.

Что известно человечеству о таинственной книге Мерос? Это папирусный свиток, найденный в свое время в пустыне непредсказуемого; он сделал бессмысленным с той поры занятие летописца. На бесконечных витках книги Мерос, каковое название проставлено чьей-то неуверенной рукой вверху свитка, скачут всадники, звенят мечи, летят колесницы, рушатся города. Свиток поглощает все происходившие в прошлом события, вплоть до настоящего момента. Книга Мерос становится все больше, то есть длиннее, память же человеческая – все короче. Скоро свиток догонит течение времени, а затем, наверное, обгонит его, и люди будут по утрам читать, что им предстоит совершить в течение дня. Что они станут делать, когда будут знать, что сделают, – вот в чем вопрос.

Сон его тоже догнал течение времени, и ровно в полночь в него просунулся отсвет оранжевого плаща, а может быть, рыжий луч из завтрашнего или, скорее, уже сегодняшнего дня. Луч вымечтанного в темноте солнца… Впрочем, это был не отсвет и не луч, это оказался рыжий лис. Лис этот удобно расположился на своем седалище в углу комнаты, заботливо приземлил свой хвост и издал ознакомительный лай.

Н. внимательно на него посмотрел, но ничего не сказал. Рыжий лис зато сказал:

– Хэллоу!

Н. воззрился на него удивленно и спросил:

– А ты… а вы по-русски не говорите?

– Кафарю, – с ужасным английским акцентом пролаял лис. – Я кафарю по-русски с английским акцентом, а по-английски – с русским.

– Почти как некоторые наши эмигранты, – улыбнулся Н.

– Каждый куда-то эмигрирует, – вдруг энергично заявил лис, без малейшего акцента. – Кто-то в собственный желудок, кто-то еще ниже, а кто-то и в чисто головную жизнь, без всякого телесного низа.

– Я как раз в этой точке координат и обретаюсь, – просто ответил Н.

– Я знал, – радостно тявкнул лис. – У меня прямо-таки бакалейный нюх. И еще я знаю, что каждый сам себя помещает туда, где он есть. Вот вы не хотите переместить себя куда-нибудь еще?

– Мне и здесь не так плохо, – задумчиво проговорил Н. – Но конечно, где-то еще мне могло бы быть лучше.

– Разумеется. Я даже знаю где.

– Надеюсь, это не могила.

– Ну, в могиле нам всем будет хорошо и спокойно, – изрек лис. – Но я не это имел в виду. Я хотел сказать, что все зависит от вас. Ну, зачем вам идти на рожон? Покайтесь, помиритесь со злом, глядишь, вам и жизни кусочек отломится.

– Если бы я и хотел мирится, все равно я сделал кое-что, чего мне не простят.

– А вы тихонько, без нажима. Найдите кого-нибудь, с кем можно поговорить, глядишь – все и простится. Посмотрите-ка на вашего давешнего знакомца, ему тоже очень многое простили. Кстати, он вам подсказать может, с кем лучше поговорить…

Упоминание о Порождественском заставило Н. передернуться – он буквально физически почувствовал отвращение, даже во сне. Почти проснувшись, он подумал, что в результате этого движения непременно упадет с кровати, однако он просто перевернулся на другой бок – и ему стало сниться, что он самолет. Он взлетел под издевательский свист воздуха: «Рыжий лис-ссс… компромисс-ссс…»

Но дальше было легче. Как легко летится, радовался он, как замечательно, когда пробиваешь собой облака и уходишь в голубое великолепие солнечных дворцов! А ведь сколько людей облака эти и считают небом, а другого не видали!..

Однако потом – недолог оказался полет – он ударился о землю и проснулся в холодном поту. Рядом был голос. Родной голос.

И начался разговор:

– Почему ты не спишь?

– Я сплю.

– Нет, ты говоришь со мной.

– Я только слушаю.

– Ты помнишь все?

– Да.

– Ни о чем не жалеешь?

– Ни о чем.

– Мы скоро увидимся.

– Где?

– Вот смотри.

И перед его взором поплыл маленький зеленый фосфоресцирующий кораблик, размером с тетрадный лист. Куда бы он ни смотрел, кораблик оказывался у него перед глазами. Он попытался схватить его рукой, но маленькое сияющее зеленое чудо ускользнуло между пальцами. На ладони остался зеленый звездный свет.

8

Н. проснулся рано и встречал восход на скамейке в саду. Мачта указывала оранжевому шару точку, куда ему следует стремиться.

«Утро неблагополучного человека, – разговаривал с собою Н. – Благополучные в это время спят. А ведь как легко у нас нырнуть в неблагополучие… "Царство зимних вьюг" сорит людьми, и для них поставлены мусорные ящики. И, что хуже всего, в ящиках этих "всюду жизнь"!»

Н. взял блокнот, «Летучий голландец» поплыл по нотным и блокнотным линейкам. «Работа спасает, – сказал он себе во время недолгой паузы. – Кто бы еще спас плоды нашего труда. Вот, например, для кого это все пишется? Теперь ведь попаду в черный список?»

Он отогнал от себя эти мысли и продолжал писать. Перелистнув очередную страницу партитуры, он обнаружил листок с записями. Послание из прошлого – к самому себе:

Вот здесь я жил. И здесь я жил. И вон в том доме. Я хожу мимо бывших своих окон и заглядываю. Нет там меня!

А где я есть? Там, где мне быть не хочется. Потому что тесно, потому что шумно, потому что слишком людно наедине с собой.

И я рисую без карандаша домик, где хочу жить, и сад вокруг него, и родник с головой льва, и выложенный камнями грот, и моцартовское andante, тающее в пространстве

И я попадаю туда, где этот дом. Вот он, я иду к нему. Прохожие на улице почему-то смотрят вверх. Там парят в воздухе медленные лирические люди.

Вы спросите, почему они там парят. Отвечаю: потому что как же можно жить в нашем отечестве – и не писать о летающих человеках?

9

«Да, есть полет, а есть и окна для полета, – продолжил разговор с собою Н. – Такая вот особая разновидность окон».

О существовании ее Н. узнал в детстве, когда из окна на его лестнице выпал шестнадцатилетний подросток. Он на спор оседлал подоконник, свесив ноги на улицу – одну ногу, а потом и вторую, – и то ли его подтолкнули, то ли он выпил слишком много… Это было окно третьего этажа, и его увезли в больницу залечивать переломы. Вскоре в доме вместо окон на лестнице появился навесной лифт, но Н. знал теперь, что есть такая разновидность окон – окна для полета.

Во сне он много раз летал из окна своей комнаты – с улицы он определил, что оно – ближайшее к тому самому окну. Было ли оно тоже окном для полета, оставалось неизвестным, зато он потом видел другие такие окна. В одно выбросилась старая женщина, чье приземление было потом увековечено идеальной соразмерности надгробной плитой, в другое выпал после концерта музыкант, которому взбрело в голову, что он умеет летать.

«А может, он действительно сейчас летит где-нибудь среди звезд и звуков своей бесконечной мелодии? – размышлял Н. – Вот мы пускаемся в полет, а книга остается недочитанной, посуда невымытой, а жизнь непрожитой. Собственно, мое окно – это тоже окно из непрожитой жизни в нежизнь, в какое бы окно я ни выглядывал. И я не отправлял себя в этот полет, который длится лишь секунду, хотя она и длиннее, чем вечность. Что толку думать о приземлении? Внизу ждет небытие или инобытие, и уж точно – забвение. Вот туда-то я и лечу. Люди с подзорными трубами вперились в мое окно, даже если меня в нем не видно. Они тоже знают, что мое окно – это окно для полета».

10

Оранжевый плащ из шкафа исчез. Ушел? Не пришло ли что-нибудь вместо него? Самое забавное будет обнаружить внутри шкафа еще один шкаф…

Но Н. обнаружил в нижнем ящике старинное распятие, взял его в руки. Крест из красного дерева, бронзовое литье…

«Кресту не интересно, кто на нем распят, – говорил себе Н. – Он не спрашивает, христиане ли распинаемые или распинающие. Ему неприятно, когда в него вбивают гвозди и когда их вытаскивают. Он пропитан кровью, он устал от закатного солнца, ему хочется свободы. Ему не хочется даже быть крестом. Возвращаясь к своей этимологической сущности, он распадается на два деревянных бруса, которые с той поры покоятся на стройплощадке времени. Они ждут, когда их славное, оно же бесславное, прошлое воспылает костром, рождая теплую зарю новых заблуждений».

Н. собрался было задвинуть ящик, но потом понял, что в нем есть что-то еще. Засунув руку поглубже, он выкатил что-то большое и круглое. Голову. Это была резная женская голова, дерево от времени потемнело, но суровая, почти мужская красота изображения не изгладилась. Интересно, когда женская красота приближается к мужской, это что, вырождение или нет? В обратном случае все более определенно: мужское женоподобие обычно сочувствия не встречает. Он вспомнил давнюю гамаюновскую шутку: вырождение – это когда в древнем дворянском роду из четырех сыновей один картежник, один пьяница, а остальные девочки. «Что же, отступление от эталонов пола – вырождение? Но как красива эта резная голова…»

Под подбородком у головы была щель. Н. засунул в нее руку и нащупал какую-то бумажку, старинную, полуистлевшую. Развернув ее, он увидел: это страница из старой книги, на ней портрет рыцаря и под ним надпись по-испански. Он однажды учил этот язык по самоучителю – в те далекие годы, когда писал монографию о Мануэле де Фалье. Сейчас забытые слова начали возвращаться, и мозаика полуугаданных фраз постепенно раскрыла ему свой смысл.

Дон Мигель был великим воином против часовых стрелок. Он взбирался на башенные часы, цеплялся за длинную стрелку и надеялся, что время от этого ползет медленнее. Его невскоре разубедили; тогда он застыл в позе «шесть часов»: ноги вместе, руки по швам.

«Этот человек все-таки остановил время», – написано на могильном кресте, перекладины которого подозрительно напоминают те самые часовые стрелки.

11

На зверя и ловец бежит, на непокупателя – продавец, на непродавца – покупатель. Н. еще не убрал в шкаф найденную голову, когда в дверь кто-то торопливо постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Порождественский. Давненько он не появлялся…

Увидев на столе голову, гость обомлел, после чего не сразу пришел в себя, но, когда пришел, схватил голову и стал вертеть ее перед глазами, обдавая эмоциями, словно лаком. Было очевидно, что он имеет некоторое желание не расставаться с нею вообще.

– Не мое, – коротко сказал Н.

– А чье? – загорелись детским жадным блеском глаза Порождественского при мысли о возможной покупке: это была бы очень престижная покупка, а для детей и коллекционеров престиж – не пустой звук.

– Наверное, хозяина.

– Поговорю с ним, когда вернется. Этакая красотища!

«Он так чувствителен к красоте, – покачал головой Н. – Почему же тогда он геронтолог, изучает стариков? Провидит гармонию в немощи? Или, как все у нас, занимается не тем, что любит, потому что так надо? Наверное, у него есть какая-то отдушина, которую он затыкает – чем? Собой…»

И тут отдушина обнаружилась. Порождественский позвал его слушать музыку. Он, оказывается, затем и пришел.

– Приезжает известный бард Багрюжа, – сообщил посетитель. – Концерт будет в лесу. Неподалеку от того места, где собираются книжники, только еще дальше.

– А что он делает, этот бард Багрюжа? – поинтересовался Н.

– Песни поет под гитару. На хорошие стихи – Цветаева, Мандельштам.

– Музыку сам пишет?

– Нет, музыка его друга, одного самодеятельного композитора.

– Не понимаю. Стихи не его, музыка тоже… Тогда при чем здесь он? Он что, профессиональный певец или гитарист?

– Да нет, он человек трудной судьбы. Сидел, и все такое. Вообще-то он слесарь. Но стихи хорошие выбирает.

– Для себя я, скорее всего, выберу другие.

– Неужели не пойдете?

– Не пойду, – твердо отказался Н.

– Зря. Там будет много интеллигентной публики.

«А наш псевдоанглийский джентльмен, оказывается, заразился шестидесятническим сплином, хоть и человек совсем не протестный, – улыбнулся Н., когда гость, по-детски надув губы, ушел. – Бедное наше поколение! Поколение, не создавшее позитивной эстетики, умеющее только бороться, да и то не с собой. Чего доброго, еще победит…»

12

Появление Порождественского напомнило ему об их поездке на велосипедах, и, может быть, поэтому в его сон опять пришла Бета и сказала ему:

– Поехали на велосипедах через весь город?

Он улыбнулся ей и ответил:

– Поехали.

Весь день ушел на сборку велосипедов – они были складные и без колес. Колеса, самых разных размеров, но все сдутые, лежали на шкафу. К полуночи велосипеды были наконец собраны. Привязав к багажникам рюкзачки, они вышли из дома.

Город его сна, по всей видимости, был Москвой. Может быть, он даже так назывался – во всяком случае, когда они выезжали. Ночью город был похож на любой другой город, и на многое другое, и даже на свернувшегося в клубок волка, спящего в клетке. Временами волк сонно порыкивал урчанием грузовиков. В них сидели люди с дубинками и пели злые песни.

Бета подала ему знак, и они направили свои велосипеды на более укромные улицы. Здесь строили баррикады, им временами приходилось слезать с велосипедов и пробираться дворами.

Когда они проезжали Кремль, там уже сменилась власть. С башен сбрасывали рубиновые звезды, а металлические заборы разбирали на пики. Когда они проезжали Дом правительства, власть поменялась еще раз и в реке топили то самое правительство. Волк, очевидно, проснулся уже совсем.

Они ехали мимо Бородинской панорамы. На окрестных улицах развернулась другая, живая панорама боев на Красной Пресне, хотя Красная Пресня осталась далеко позади. Промчавшись под Триумфальной аркой, они набрали скорость и, не останавливаясь, ехали, ехали на запад.

– Москва большая, – сказал он Бете, когда они въезжали в Варшаву.

И тотчас же проснулся в другом сне. Опять с ним была Бета, а еще – их маленькая дочка, которой никогда не существовало. Втроем они пришли на стадион, приблизились к турникету.

– Вам полагаются сувениры, – сказали им веселые молодые люди. – Шапки. На ваш билет – черная, а даме и девочке – по красной.

– А без сувениров никак нельзя? – спросил Н., хотя девочка дергала его за рукав – не хотела с шапкой расставаться.

– Нет, – ответили ему молодые люди с безошибочно русскими румяными лицами. – Это обязательные сувениры.

Они втроем заняли места на трибуне и смотрели на гимнастов, которых вместо белок запустили в колеса.

– Белки интереснее, – сказала девочка.

– А теперь все дружно надеваем шапки, – объявил по стадиону радостный женский голос.

Они надели бумажные головные уборы.

Грянул марш, на большом экране показали их трибуну. И они увидели, что их шапками черным по красному образована огромная надпись: «ЗИГ ХАЙЛЬ!»

13

У кошмара тоже есть свой кошмар. Порою стихийный, порой окультуренный, хорошо пригнанный, уютный. Но и страшный, конечно, пугающий своей повседневностью. Противоположности сталкиваются, но два кошмара не поглощают друг друга, как можно было бы подумать, а свиваются в одно серое безвидное место, в котором никому не хочется быть, но кому-то все-таки приходится. Кошмар порою перетекает в реальность, пытается ее затопить. Если не удается, он отгораживается от реальности, основывает свою собственную хмурую цитадель и суверенно приглашает ее посетить. Окна из кошмара в некошмар – это сны. И еще стихотворения.

В ранний утренний час Н. разбудил стук, негромкий, но явственный. Кажется, стучали в потолок. Невыспавшийся и потому сердитый, Н. пошел искать корень зла.

На чердаке никого не оказалось. Стук раздавался где-то близко, кажется, слева. Н. посмотрел, но там уже была наружная стена. Он выглянул в окошко – снаружи тоже никого. Но в обшивке стены несколько досок было новых, некрашеных, этакие белые прямоугольники на зеленом фоне…

Стук перебросился на другую стену. Работали хорошо, споро. Кто? Неизвестно. Н. улыбнулся: ему вспомнились стихи из тамиздатской, «посевовской» книжки Ивана Елагина:

Строится где-то, строится где-то

Дом для меня, дом для меня.

Там, за углом, за углом света,

Там, за углом, за углом дня.

Затем нерешительно началась гроза, и кто-то порвал наволочку неба. Просыпался раскатистый гром, разогнался сильный ветер. Н. пошел закрывать доступные ему окна и закрыл почти все, но тут попал в комнату, где еще не был.

Здесь отсутствовала мебель и царил полумрак, но вот молния бледно высветила сложный геометрический узор на полу и лежащую в центре книгу. Н. попробовал войти внутрь узора, но тот не пускал. Н. стал обходить его и наконец смог войти – со стороны окна.

Книга оказалась слишком тяжелой. Н. все-таки поднял ее – и вздрогнул: под ней остался прямоугольник пламени. Заглавия на толстом кожаном переплете не было.

H. тем же путем вышел из узора, затем из комнаты. «Что это за узор? – пытался сообразить он. – Круглый квадрат? Квадратный круг?»

14

В коридоре книга стала чуть легче, на светлой террасе – совсем легкой. Н. сел за стол, раскрыл книгу. На титульном листе значилось: «Каталог самоубийств».

Взыскующим небытия трактат сей станет спокойным спутником в последнем путешествии, проводником в страну вечного отдыха, – читал Н. – Отправиться в это путешествие никогда не поздно и никогда не рано; надо лишь, чтобы существование здесь, по эту сторону незримого барьера, стало невыносимым. Зная эту жизнь и людей, населяющих мир, трудно сомневаться в том, что для многих оно уже таковым стало.

Далее разбирались все достоинства и недостатки яда, петли, холодного и огнестрельного оружия, падения из окна, гибели под колесами движущегося экипажа, на поле боя и в пасти дикого зверя.

Был раздел «Медленные самоубийства». К ним причислялись: работа, безделие, семейный быт, одинокий быт, винопитие, воздержание, радости плоти, умерщвление плоти.

Был и раздел «Самые медленные самоубийства». В нем содержалось одно лишь слово: «Жизнь».

15

Днем Н. принялся за раскопки в своем чемодане, к которому он до сих пор редко притрагивался. Ему попалась под руку коричневая клеенчатая тетрадь, которой, по идее, в чемодане не должно было быть. И почерк внутри не его…

Вдруг он вспомнил: это дневник Бетиной лучшей подруги, Ирины. Она умерла от сердечного приступа в сорок с лишним лет. Бета дала ему читать эту тетрадь и сказала:

– Мне иногда кажется, что музыка подобна Минотавру.

– Тому самому, с острова Крит? Которому обязательно нужно, чтобы ему приносили в жертву девушек?

– Если бы только девушек… но в том числе и их. Вот один хороший пример, – кивнула она в направлении тетради, которую он уже держал под мышкой. – Здесь жертва была принесена рано, но принята поздно.

– Когда Минотавр уже успел воспользоваться ее плодами…

– Именно. Жаль только, что талантливому человеку не дали развить свой талант. В этой жертве могло быть больше смысла…

– Как будто в жертвах есть какой-то смысл… – устало сказал он. – Хотя, конечно, бывают и невольные жертвы – потому что никогда не известно, из-за какого угла выгромоздится этот самый Минотавр…

– И в чьем обличий… Кстати, ты знаешь главного героя этой истории – он твой приятель, вы с ним вместе статью о вагнеровском «Лоэнгрине» написали.

– Ах, вот ты о ком, – несколько удивленно отозвался он. – Мне как-то трудно его себе представить в качестве Минотавра. Впрочем, кто его знает… Да, интересно. Обязательно буду читать.

Но он так до сих пор и не прочитал, потому что получил тетрадь совсем незадолго до того, как… А потом он похоронил эту тетрадь во внутреннем кармане своего чемодана.

Сейчас, держа ее в руках, он ощутил томительный запах казеинового клея. «У каждого человека в этой стране есть своя потайная клеенчатая тетрадь, – сказал себе Н., – и ведь потом всё найдут и опубликуют – как исторические документы. Чтобы следующие поколения знали, через что мы прошли, как мы убивали себя – пытаясь выжить. Убивали себя жизнью. Самое медленное самоубийство…»

Он стал читать. Первая запись была датирована летом 1964 года.

16

Поступаю в Гнесинское училище на заочное отделение. Перед экзаменом по истории музыки мы толпимся в коридоре, ждем преподавателя. Наконец он приходит, представляется, его зовут Сергей Борисович.

Что было на экзамене, почти не помню. Мне говорят:

– Нам очень понравилось, как вы отвечали.

Это, очевидно, означает, что меня приняли. Наверное, краснею, это со мной бывает в таких случаях. Сергей Борисович сидит, заложив ногу на ногу, курит и поглядывает на меня. Когда он отворачивается, украдкой его разглядываю. О таких говорят: интересный мужчина; значит ли это, что он интересный человек? Надо подождать, пока он повернется в профиль. Если вы хотите понять, что представляет собой какой-нибудь человек, попросите его повернуться к вам боком, под любым предлогом. Его профиль расскажет вам о нем гораздо больше, чем его слова.

17

Зима, экзамен по музыке Генделя и Баха. Мы берем билеты, готовимся. СБ. экзаменует другую группу – в той же аудитории, играет им музыку – дает определить на слух, что это такое. Звучит «Карнавал» Шумана. Тему отгадываю сразу; не удержавшись, тихо говорю вслух: «Кьярина», что отдается где-то в углах зала эхом: «Рина… Рина…» СБ. с тех пор так и зовет меня Риной. Странное имя…

Я смотрю на пианино, и мысли уносятся в миры каких-то других гармоний. Задумаешься невзначай – и прощай, реальность, и здравствуй, незнакомая страна, где сбываются мечты и люди делают то, для чего они родились. Козьма Прутков прав: почему бы не выдумать порох непромокаемый?

Как отвечала, не помню; кажется, музыку всю угадала. Потом долго вспоминала, как СБ. на меня смотрел, вкладывая себя в этот взгляд, все свое внутреннее содержание, только вот какое у него внутреннее содержание?

На уроке у Ермоловой:

– У нас вчера было совещание. Сергей Борисович так вас хвалил, так хвалил! Говорил: «Нам нечему ее учить!»

Но кому всегда есть чему нас учить, так это жизни. Идешь по раз и навсегда познанному миру, смотришь вокруг умно-учеными глазами, а потом из-за угла вдруг вылетает учебное пособие под названием грузовик, и поди от него увернись…

СБ. играет для нас бетховенскую «Аппассионату». Я сижу, прислонившись к боковой стенке пианино – мое любимое место; спинка вибрирует. СБ. играет appassionato. Страна непромокаемого пороха снова зовет в свои вымечтанные просторы…

В класс заглядывает молодая женщина, довольно миловидная. СБ. встает и выходит в коридор.

Артем шепчет:

– Это называется жена.

Она красива, но лицо злое, черты мелкие. Этакая маленькая змейка, «хозяйка медной горы».

Надя наклоняется ко мне:

– Как Сергей Борисович похож на кота!

Удивленно смотрю на нее, и она поясняет:

– На кота, который ночью ходит по крышам.

Я ничего не отвечаю. Смотрю на СБ., сходство и впрямь разительное. На нем светлые замшевые ботинки, и он ходит в них неслышно, как кот. Ботинки, кстати, отнюдь не маленького размера. Большой, матерый котище!

Может, это у него просто-напросто первородное кото-подобие? Ну, бывает же обезьяноподобие – как некое воплощение первородного греха? Так сказать, ab ovo.

Некто безымянный выпал из времени. Время прогрохотало вдали и скрылось за горизонтом. Некто барахтался изо всех сил, пока наконец не ощутил под ногами твердую почву.

Облегченно вздохнув, он собрался было прикорнуть на берегу, но тут, откуда ни возьмись, случился любознательный прохожий.

– Что было раньше, курица или яйцо? – стал допытываться прохожий.

– Откуда мне знать? – зевнул некто и укрыл голову крылом.

– Кому же знать, как не тебе, – ты ведь цыпленок!

– Ну и что? – ответил, засыпая, цыпленок, потому что это действительно был цыпленок. – Я ведь не спрашиваю тебя, что сделала раньше обезьяна, от которой ты ведешь род: обзавелась потомством или назвала себя Адамом.

18

Сижу возле рояля лицом к СБ. За окном особняк венгерского посольства, очень красивый. Урок еще не начался, смотрю в окно – и задумываюсь, вспоминаю человека, которого любила когда-то давно, в юности. Грустные это воспоминания. В сущности, любовь – это когда любишь другого человека, каким его представляешь, то есть любишь идеал человека, то есть идеал, как себе его представляешь. Отпечаток другого на себе. Получается, любишь себя. Как ни играйся с идеей жертвенной любви, любовь эгоистична. Но какой бы она ни была, она лучше, чем неспособность любить. Даже безнадежная любовь лучше, чем ничего, потому что в каждом доме должно быть окно, даже если там нет двери и никому нельзя ни войти, ни выйти…

В этот момент ощущаю на себе взгляд СБ. – внимательный, изучающий. Тоже, что ли, присматривается к моему внутреннему содержанию?

На следующем занятии СБ. дает нам слушать фрагменты вагнеровской оперы «Лоэнгрин». Рассказывает о любовном дуэте и сцене Эльзы и Лоэнгрина, говорит, как важно доверять близкому человеку: Эльза потому и не удержала Лоэнгрина, что не поверила ему на слово и стала выпытывать тайну, которую он не мог ей открыть. До этого СБ. приглашал всех нас сесть ближе к роялю, чтобы легче было обсуждать. Многие так и сделали, я же осталась где была, но после слов о доверии все-таки пересела поближе к роялю. Кто не ловился, как рыбка, на красивые слова, насаживая свою душу на стальной крючок, которого пока нет, в помине нет, но все равно он появится и вонзится…

19

Проходим Равеля, СБ. дает нам слушать его музыку.

Тут вдруг высказывается Паша, «простая душа»:

– Подумаешь, Равель! Какой-то жалкий шоферишка! Что это за музыка?!

СБ. молчит, но мне за него обидно. Я ведь уже знаю, что он «дебюссист и равельянец», так что подобное замечание должно быть ему очень неприятно.

Когда в благоухающий розарий заходит очень уверенный в себе посетитель, принюхивается и говорит, что ощущает только легкий запах дыни, – остается лишь возблагодарить Бога за несколько иное устройство своего органа обоняния.

Я сижу очень близко к СБ. и украдкой за ним наблюдаю. Какой он старый! Замечаю коронки на зубах и морщины на лице, которых множество, потом перевожу взгляд на стену, чтобы СБ. не заметил, что я его разглядываю. Стена тоже старая, покрашена масляной краской оливкового цвета, по ней трещины расползаются, да еще карандашные надписи паутинятся – Бог знает, с каких времен. В этих декорациях уже происходила жизненная игра, моя дорогая, а ты опоздала, теперь придется повторять за теми, кто покинул сии пределы, их полустертые роли.

20

Приснилось, что я разговариваю со своей кошкой Машкой.

– Не подлизывайся! – сказала мне кошка и стала тереться о мою ногу.

– А сама? А сама? – улыбнулась я.

– Это помимо моей воли, – заявила кошка. – Я точно так же о скамейку трусь.

– Ну и трись себе о скамейку, – обиделась я и убрала ногу.

– Ты мягче, чем скамейка, – пустилась в объяснения кошка, – да и потом, у тебя за это можно куриный хрящик получить.

– Ну, на, держи свой хрящик, – вздохнула я и дала ей то, что она просила. – Мне-то казалось, любовь – это нечто бескорыстное.

– Разумеется, – мурлыкнула кошка, – но с хрящиком оно как-то лучше получается.

Я проснулась с мыслью, что я ей верю. Знать бы только, кому какой хрящик припасать!

На следующий день возвращаюсь из загородной музыкальной школы, где я подрабатываю, еду на метро домой с Павелецкого вокзала, усталая, в руке футляр с виолончелью. На станции «Кропоткинская» стоит у разменных автоматов какой-то высокий человек. Такое впечатление, что он ждет именно меня – настолько пристально он разглядывает меня и мою виолончель. Потом он утвердительно кивает головой, поворачивается и идет за мной. Неподалеку от моего дома вдруг исчезает. Реальность тоже может развеяться, как мираж…

Кажется, этому человеку поручили высмотреть меня и что-то проверить, и он это сделал. Высмотрел, унюхал. Мир смотрит на нас, когда мы думаем, что мы разглядываем мир. Гончих уже спустили с поводка, так что не прячься под маской своего лица, а беги. Вот только гончие уже знают, куда ты побежишь…

21

Читаю учебник у себя в комнате и вдруг замечаю в окне дома напротив голову человека, очень похожего на СБ. Он сидит вполоборота и на меня не смотрит. Вот наконец голова исчезает…

Раньше я никогда не интересовалась, кто там живет. Достаточно было знать, что ну просто кто-то живет, кто-то гипотетически неинтересный и мною, слава Богу, не интересующийся. Ошибка моя в том, что человека по имени некто не существует, и гипотетический некто каждый раз оказывается кем-то, а порою даже и тем, кого ты и вообразить не можешь.

У нас на квартире ремонт. Мы с матерью живем в гостиной, здесь же вся мебель, у окна стоит шкаф. Я только что пришла домой, переодеваюсь. Вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Подозрительно смотрю на окно дома напротив, никого не вижу, но белая занавеска чуть колышется. Открываю дверцу шкафа и раздеваюсь, спрятавшись за ней, чтобы меня не было видно. Но взгляд, кажется, проникает и сквозь дверцу. Переодевшись, выхожу из комнаты. Кошка Машка королевой выплывает следом, в мантии своей серой шкуры, хвост держит трубой – скипетр.

Во время занятия входит кто-то из преподавателей и говорит СБ. о какой-то книге, которую тот должен был вернуть. СБ. извиняется:

– Сегодня не принес, она у меня на другой квартире.

Неужели он действительно снял квартиру в доме напротив и подглядывает за мной? Это невероятно, но это, кажется, так, потому что, как писал Уистан Хью Оден:

Невероятное как раз с тобою и произойдет —

конечно, по случайности по чистой.

Реальность – то, что оглушит тебя абсурдом.

И если не уверен ты, что спишь,

ты в самом сердце сновиденья.

И если не вскричал ты: «Здесь ошибка!» —

ты сам ошибку эту допустил.

22

Я окончила училище по классу виолончели и одновременно перешла на четвертый курс Гнесинского училища по теории музыки. Решаю попробовать свои силы и поступать в Гнесинский институт как виолончелистка.

Нам, как положено, дают репетиции с концертмейстером. После одной из них я с кем-то разговариваю в коридоре. Подходит СБ., объявляет, что он теперь преподает историю музыки в Гнесинском институте, потому-то он и оставил нашу группу. После этого мне почему-то расхотелось поступать туда по классу виолончели.

На экзамен через несколько дней я опоздала, играла нехотя, без всякого настроения, да меня почти ничего и не спрашивали – дали сыграть лишь несколько тактов партиты Баха и самое начало «Пеццо-каприччиозо» Чайковского. Получила двойку. На обратном пути, ничуть не расстроенная, купила интересную книжку – «Оберман» Сенанкура – и весь вечер ее читала.

Как, наверное, радуется паровоз, когда сходит наконец с запасного пути и бежит по рельсам, преследуемый другими поездами, бежит из своего прошлого в свое будущее, если, конечно, оно у него есть.

Иду на занятие – и вижу в конце коридора СБ., он как раз направляется в мою сторону, идет и на ходу кусает губы. Вид у него совершенно расстроенный, и мне становится его жаль. Я хочу остановиться, заговорить с ним, но вместо этого просто здороваюсь и прохожу мимо. Может, у него какое-то горе, а я вдруг пойду к нему со своей дурацкой, никому не нужной жалостью! Нет, не стану этого делать. Люби или давай себя любить, но никогда никого не жалей и не позволяй никому жалеть себя. Кто с жалостью придет, от жалости и погибнет.

Вхожу в класс. Занятие уже идет, я опоздала, Ратнер злобно ворчит, а у меня в глазах стоят слезы, я еле удерживаюсь, чтобы не дать им волю. Но приходится удовлетвориться невысказанной моральной поддержкой. И почему я все связанное с ним принимаю так близко к сердцу? Почти по Сент-Экзюпери: мы в ответе за мужчин, которых мы приручили!

Возвращаюсь домой вечером, иду по сумеречному Гоголевскому бульвару; клены шепчутся с вязами и наводят порядок в канцелярии своих листьев. Наконец выхожу на Метростроевскую улицу. Передо мной шагает довольно высокий мужчина в очень даже хорошо знакомых мне замшевых ботинках. СБ. ли это или его двойник, эманация моих мыслей во вполне реальном пространстве, среди припаркованных домов и смежно-изолированных автомобилей?

Вот он останавливается в нерешительности. Прячусь за газетным стендом, жду. Наконец он переходит улицу и скрывается в винном магазине, покидает мое жизненное пространство, которого всего-то около метра в окружности – как же мало дается человеку, чтобы вокруг него не толпились посторонние тела, хотя никто не может запретить там толпиться объектам менее телесным – таким, как тени его предубеждений и призраки предпочтений.

23

Училище позади, поступаю в институт. Специальность прежняя – теория музыки. Потом узнаю, что получила высший балл. Держимся, пока держимся на плаву!

В коридоре встречаю Пашу, стоим, разговариваем. Он, оказывается, все никак не может окончить училище. Говорит:

– Я сдаю экзамены, а они не сдаются – как красноармейцы. – Потом ни с того ни с сего добавляет: – Пойдем поищем, где наш незабвенный.

Имени он не называет, но намек мне сразу ясен.

– Зачем он тебе?

– У меня денег нет, займу у него рубль.

– Если только для этого – вот тебе рубль, успокойся.

Даю ему рубль.

24

Я на втором курсе института, сдаю экзамен по музыкальной литературе. Берг внезапно заболела, и экзамен принимает один СБ. Передо мной сдает Вика.

Вот она выходит и делится впечатлениями:

– Он меня буквально раздел! Такие вопросы задавал – выведал все, что я знаю, чем я дышу. – Потом, обращаясь ко мне, добавляет: – Главное, не молчи, говори что-нибудь. Он так внимательно слушал все, что ты говорила в классе, он явно тобой увлечен!

Уж не знаю, по каким приметам она об этом догадалась. Впрочем, все мы живем в витрине и пытаемся продать себя подороже, а за это надо платить – часами и днями выставления себя напоказ. Потому что у праздности есть глаза, и у скуки есть глаза, и глаза эти немиганные, без век, и взгляд их мертвый, но все равно слишком живой – как у людей на фотографиях, или как у черно-бурой лисы на воротнике старого пальто моей матери. Откроешь шкаф – и вот он, этот желтый стеклянный безразлично-любознательный взгляд.

На экзамене СБ. задает мне вопросы о Третьей симфонии Бетховена. Рассказываю о музыкальном развитии первой части – и вспоминаю, что эту симфонию недавно исполнял наш оркестр на юбилейном концерте в Доме ученых. Я тогда все время ощущала на себе чей-то пристальный взгляд из зала – уж не был ли СБ., вездесущий, на том концерте? Или там был только его взгляд, отделившийся от хозяина, заживший своей жизнью, мелькающий в музыкальных эмпиреях, как улыбка Чеширского кота?

25

В конце второго курса Вика говорит мне:

– Почему бы тебе не попроситься к Сергею Борисовичу в индивидуальный класс? Педагог он хороший, и к тебе прекрасно относится. Поговори с ним.

Совет, кажется, неплох. Спрашиваю СБ., он отвечает уклончиво:

– Знаете, я уже обещал двоим. На днях должно решиться, смогу ли я взять третьего человека. Позвоните мне домой. Запишите мой телефон. Только не откладывайте надолго, я скоро уезжаю.

Как назло, не могу найти ни ручку, ни записную книжку. Говорю:

– Я запомню.

– Он довольно трудный: 222 59 74.

У меня в голове мелькает: не такой уж трудный: три двойки – это совсем легко, а последние четыре цифры – это номера опусов бетховенских квартетов.

– Я запомню.

Вижу, на лице СБ. расползается до ушей улыбка. Не нравится она мне – какая-то неприятная, гаденькая, как будто бы он хочет сказать: «Ну, вот я и взял над тобою верх». Зачем он вообще в такой ситуации улыбается, что здесь смешного?

Звоню несколько раз, но его всякий раз нет дома. Наконец решаю позвонить утром, до ухода в институт. Занято. Набираю номер еще раз, потом еще, все время занято. Ну, думаю, еще один, последний раз. Тут же соединилось, в трубке женский голос. Вызываю СБ. В ответ молчание, затем слышна перебранка – и кто-то вешает трубку. Перезваниваю, снова занято. Я сержусь: «Звоните, звоните!» Попробуй до него дозвонись! И вообще, это унизительно – так его добиваться, особенно после той его улыбочки.

Нет, больше звонить не стану, подам заявление в его класс. Получится – хорошо, нет – так тому и быть. Упрашивать его я не стану – хотя бы потому, что на каждой сцене есть боковая дверь, так что почему бы не выскользнуть из предназначенной тебе роли, особенно если это не твоя роль!

26

Подаю заявление. Сессия кончается, ответа пока нет, понемногу все забывается.

Но вот через месяц случайно встречаю в коридоре Рахманову. У нас ее за глаза зовут Старая Дама – она из бывших дворян. Недавно преподавала нам советскую музыку, прочитала лишь одну вступительную лекцию, дала список литературы – и больше мы ее не видели. Мы приходили на занятия, ждали ее часами, но она не появлялась. Так продолжалось полтора месяца, потом кто-то не выдержал и пошел на нее жаловаться в учебную часть. На следующее занятие Рахманова пришла и устроила нам Перл-Харбор: она ведь так о нас заботится, а мы, неблагодарные, посмели на нее жаловаться. Да кто мы такие?!

Так она с нами и не занималась, и никто с ней ничего за это не сделал. Перед сессией нам к тому же пришлось купить ей дорогой букет чайных роз, иначе за Перл-Харбором последовала бы Цусима. Впоследствии я узнала, что Рахманова, Ратнер и СБ. очень дружны, и многие говорят, что он находится под влиянием этих двух женщин.

Теперь Старая Дама заведует кафедрой. Стуча каблучками, она подходит и говорит:

– Вы мне очень нужны. Хочу побеседовать с вами относительно распределения. Зайдите ко мне в класс.

Захожу.

– Дело вот в чем: у меня тут лежит ваше заявление, вы просите определить вас в класс Сергея Борисовича. Этого я сделать не могу. Он уже обещал двоим, а третьего взять не может. Сейчас поговорить с ним не удастся – его нет в Москве. Так что у вас есть лишь две возможности: идти к Скворцову или к Берг. Можете выбирать, как невеста.

Эти последние слова и тон, которым они были произнесены, мне не нравятся. Чувствуется, здесь скрыт какой-то подтекст.

– А подумать можно? – спрашиваю.

– Только до завтра. Запишите мой телефон.

Иду домой, так ничего и не решив.

Дома возмущаюсь: неужели СБ. перед отъездом не мог оставить для меня место? Скворцов ведь оставил! Была ли это своеобразная месть: дескать, я тебя добивался, теперь твоя очередь? Ну уж нет, мне после этого даже видеть его было бы неприятно, не то что у него заниматься.

К кому же идти? Берг – суматошная старуха типа моих еврейских родственников с материнской стороны, она мне антипатична еще со времен вступительного экзамена. Значит, Скворцов. Но он тоже мною увлечен; если я буду у него заниматься, снова начнутся многозначительные взгляды и разговоры, придется все время быть настороже; словом, повторится то же, что было с СБ. Устала я от этого!

Может быть, вообще уйти на другую кафедру? Вот ведь есть хороший педагог на кафедре гармонии, я у него занималась в училище. Но делать гармонию своей специальностью я не хочу, да и не так уж хорошо я ее знаю.

И вдруг меня осеняет: Денисова с кафедры сольфеджио – ведь она тоже помнит меня по училищу. Человек она умнейший и остроумнейший, вот с кем я смогу найти общий язык! Я тут же звоню ей – и она сразу же соглашается взять меня к себе в класс. Тотчас же перезваниваю Рахмановой и говорю, что вообще ухожу на другую кафедру. Она интересуется куда, потом презрительно говорит:

– А-а, так вы, значит, решили стать сольфеджисткой?

27

Весной мне сказали, что СБ. взял в свой класс Вику. Значит, у него все-таки было место для третьего человека!

Потом я стала думать, что СБ., может быть, не очень и виноват – кто знает, может быть, он взял Вику в свой класс в последний момент, случайно. Мало ли что могло произойти… Всегда ведь хочется найти оправдание для другого человека, видеть светлую сторону жизни, и так далее, и тому подобное, имея в виду полную возможность и даже вероятность совершенно противоположных вещей.

Вика потом долго допытывалась у меня, почему это я вдруг решила заняться сольфеджио.

Мне же теперь трудно заставить себя здороваться с СБ. как ни в чем не бывало. Я стараюсь избегать его, хотя это и не всегда удается. Изменилось ли что-нибудь в его отношении ко мне, не знаю; очевидно только, что он раздосадован. Он сейчас похож на генерала, открывшего огонь по врагу из всех орудий и накрывшего картечью и ядрами собственный авангард. Самому стыдно, другим больно, а главное, никуда не денешься от мысли, что сделал что-то катастрофически неправильное, то, избегать чего не учили ни в каких академиях, кроме одной, которую он еще не окончил: той самой, где обучают искусству идти прямым путем.

28

Третий курс. Оба читают нам лекции – СБ. по современной музыке, Скворцов – по русской; с обоими мне видеться тяжело. Скворцова я, конечно, обидела: он вообще не понимает, почему я отказалась у него заниматься.

Накануне экзамена сижу в Ленинской библиотеке и изучаю партитуру «Порги и Бесс» Гершвина, что-то неслышно пою. Вдруг подходит Ратнер, заводит беседу. Ничего особенного она не говорит, однако общаться с нею неприятно: разговор ее золотится лимонадом, но на вкус – чистая желчь. Есть доброжелатели, которые желают добра исключительно себе, а чего они желают тебе, лучше не спрашивать, потому что и так ясно, что ничего хорошего.

Сдаю экзамен, на очереди Надя, она входит в класс. СБ. выглядывает и смотрит прямо мне в глаза, так пристально, что мне становится не по себе. Вот экзамен сдан, я спускаюсь в библиотеку и сажусь заниматься – надо готовиться к очередному экзамену, но спина все равно чувствует на себе тот взгляд, и спине неспокойно, и уши горят, а глаза слезятся, или на мокром месте, или я на этом месте стою, или вообще все это было никому не нужно, и меньше всего – мне самой.

Удивительная вообще вещь – человеческие чувства и предпочтения. Вот ты (гипотетический «ты»!) хочешь быть со мной, а я хочу быть тобой. Да-да, тобой, с твоими знаниями и жизненной легкостью. А с тобой я быть не хочу, ни за какие коврижки, даже и не проси, потому что понимание и родство душ – это жемчужина сказок, горные пики абсурда, и мы любим то, что мы ненавидим, и ненавидим то, что любим, и любить трудно и не хочется, а ненавидеть легко, но скучно, и потому не хочется даже этого…

Наконец позади последний экзамен за третий курс. Вскоре я уже дома. Продолжение кошачьей темы: голодная Машка встречает меня у дверей и вьется вьюном вокруг моих ног. Ей, в сущности, так немного надо! Кошка – она и без диплома кошка, а булка и без начинки булка, только человеку нужна начинка, без нее он черствеет, коричневеет, становится сухарем и крошится, а потом прилетают птицы, все склевывают, и – смотрите – гладкое место, как будто ничего и не было.

29

Четвертый курс института, СБ. читает нам лекции по современной музыке. Смотрю в окно – отсюда тоже видно венгерское посольство. Машинально записываю лекцию, потом перевожу взгляд на СБ. Он продолжает говорить, но стоит лицом к окну и тоже смотрит на венгерское посольство, а венгерское посольство смотрит на него, и вполне даже невинно.

После лекции мы с Викой случайно встречаем в коридоре Рахманову. Та с презрительной полуулыбочкой оглядывает меня с головы до ног:

– А вы похудели!

Вика говорит ей:

– Мы теперь учимся в одной группе.

Рахманова – мне, ехидно:

– И все еще у Сергея Борисовича?

– Нет, я у Денисовой.

Вика добавляет:

– Это я у Сергея Борисовича.

Улыбочка Рахмановой превращается в брезгливую гримасу. Старая Дама обрывает разговор и отворачивается от нас.

30

Перед зимней сессией вывешивают вопросы по советской музыке. Думаю: может ли музыка быть «советской» – или «британской»? Вот русской она быть может или, например, украинской, татарской, английской, шотландской. Если она «советская» или «британская», это не музыка, а что-то еще. А ведь многие подразумевают под «советскими композиторами» Прокофьева и Шостаковича – наивные! Вот нескончаемый, по-каучуковому растягиваемый Гимн Советского Союза, сработанный неким заслуженным резинщиком и вулканизатором шестой части суши, – это советская музыка, музыка империи – хотя бы потому, что под нее хочется лечь на залатанный надувной матрас и забыться внеисторическим сном на волнах фонтана на Пушкинской площади.

Приснилась комната смеха и человек, стоящий перед дверью. На двери табличка: ЗДЕСЬ СМЕЮТСЯ.

Он входит.

– Да-да, сюда приходят смеяться, – подтверждают служители. – Эта комната для того и предназначена. Стены здесь обтянуты черным полотном; на фоне черноты белеют гипсовые маски с улыбками до ушей. Смотрите на них и веселитесь.

Но он начинает плакать.

– Что вы?! – начинается всеобщий переполох. – Это ведь комната смеха!

– Мир праху его, – молвит посетитель, утирая слезы.

31

Десять дней до окончания института. Вика рассказывает мне о своих занятиях с СБ.:

– А он меня любит! Он меня за ручку берет!

Тон у нее какой-то странный: похваляется, конечно, но и как бы некоторую жалость ко мне выказывает. Жалость особи, освоившей прыжки по кочкам, к перманентно тонущим представителям рода.

По ночам нескончаемые сны из страны несбывшихся надежд и солнечных зимних дней посреди лета, затуманенных глаз утреннего неба и мерных шагов подступающей ночи. И вот уже начитается жизнь во сне – или сон о приснившейся жизни. Все время вижу СБ. – он что-то говорит, ходит за мною по пятам, заходит прямо в квартиру. Я в это время застилаю постель, потом поворачиваюсь, чтобы взять с кресла покрывало, – и застываю на месте: он стоит за моей спиной совершенно голый! Проснулась в холодном поту…

Как сказал Макробий, некоторые сны – это всего лишь сны. Знать бы еще, что такое реальность…

Искушение – незнакомый квартал знакомого города. Здесь темно и хорошо устраиваются судьбы. Здесь многозвездно, как во время лунного затмения. При изобильном зеленом мерцании видишь улицы черно-белого сна, подгадываешь себе это – идти до предела, каков бы ни был предел, а потом – целовать целлофан. Целовать целлофан. Целовать целлофан. Даже если не идешь до предела, все равно приходится целовать целлофан.

Кстати, так ли уж все здесь просто – искушение и его преодоление? Потому что преодолеешь что-то одно, а тут тебе и другое открывается, заманчивое – переступишь ли и через это? Вот ведь в церкви тоже говорят об искушении и его преодолении. В сущности же, все зависит от способности людей мыслить и вдобавок отстаивать свою правоту. Иначе начинается охота за ведьмами, а потом все ведьмы охотятся за теми, кто на них не охотится, то есть за остальными, за всеми нами, и куда, скажите, от них деваться? Такой вот хиндемитовский «концерт ангелов», которые при ближайшем рассмотрении оказываются вовсе не ангелами…

32

Наконец многолетняя история без истории закончилась – как я и предполагала, ничем. Однако всякое завершение – это праздник, даже завершение жизни, а уж окончание института – праздник из праздников. Хотя награда – всего лишь диплом в моей сумочке, лист бумаги – взамен стольких ушедших лет!

СБ. не хватило смелости даже поговорить со мной на прощание. Сколько лет он не давал покоя ни себе, ни мне – а, в сущности, зачем? Как он сдал за эти десять лет: облысел, ссутулился, стал казаться ниже ростом… Мое отношение, конечно, тоже повлияло. Он привык к поклонению и покорности, он любовался собой и своим «ненавязчивым ухаживанием». Нарцисс, вот кто он такой. Я давно уже рассмотрела его в профиль, у меня было для этого достаточно времени. Длинноват нос, коротковат подбородок, черты лица мягкие, тип вечного исследователя, наслажденца. Какие уж там сильные чувства и длительные привязанности! Они для него как текст на незнакомом языке. И вот он встретил женщину, которой надо было добиваться. Это было ему в новинку, но он, видимо, решил, что это ненадолго, а потом будет все то, к чему он привык, – надо лишь проявить некоторую настойчивость – в небольшой, гомеопатической дозе.

Однажды я встретила его в метро, он смело пошел вперед, прямо на меня, но, когда мы поравнялись, опустил глаза и смутился. Он явно надеялся, что против его взгляда устоять невозможно и конфузиться придется мне, но не тут-то было. А когда он понял, что подобные уловки ему не помогут, он мне отомстил.

Нарциссы – они обидчивые, даже цветы такие, пальцем не тронь – сожмутся, скукожатся, уберут в глубь себя свой любимый облик и будут его обожать внутри себя, а чуть не по их выйдет, даже пахнуть от обиды перестанут, хотя от них и так запаха немного. Что уж говорить о нарциссах-людях!

– Отдай мне немного солнца, – попросило Солнце у лужи.

– Бери, – беспечно плеснулась лужа.

– Беру, – сказало Солнце.

– Ты уже? – спросила лужа.

– Уже, – ответило Солнце.

– А по тебе не видно, – вздохнула лужа.

– Зато по нам с тобой видно! – обидой затрепетало в луже побледневшее отражение Нарцисса.

33

Я надеялась, что после окончания института передо мной раскроются какие-то радужные пределы: меня ведь так хвалили в годы учебы! Но ничего-то мне не предлагают, не звонит в моей квартире телефон. А вот Вика и Надя поступают в эти дни в аспирантуру, им предложили, им помогают, и я уверена: они поступят. Мне же выкатили воз целый пузырей, кто знает почему…

Впрочем, я знаю. Потому что весна одалживает себя у зимы и лето у весны. Иначе не было бы ни весны, ни лета, а были бы наши сбывшиеся худшие ожидания. То, на что имеешь полное право, приходится выпрашивать у мастеров чужого бесправия, а они отвечают сухим костяным стуком, как будто заимствованным из симфонии Шостаковича. Себя одалживаешь не по пустякам, себя одалживаешь по кусочкам, куртуазно и с ритуальными поклонами, ведь иначе не отдадут. Вот когда собрал себя и убедился, что обратно не распадешься, можешь распрямляться. Но мне меня не отдали…

А может быть, так вышло не только из-за моего независимого характера, но и потому, что я дочь бывшего политзаключенного? Мой отец-сибиряк, переживший лагеря, уже в могиле, у нас на дворе семидесятые, знаменитая «оттепель» давно уже расквасилась слякотью, а потом подмерзла, и жить стало скользко. Тот, кто лежит в Мавзолее, все еще «живее всех живых», и убранный из Мавзолея тоже, а живые мертвее мертвых

Ну да ладно, будем возделывать свой сад и питаться тем, что в нем произрастает. В моей дипломной работе я писала, что есть два типа людей, по-разному воспринимающих учебный материал, поэтому нужны два разных подхода к преподаванию сольфеджио. За эту работу я получила высший бал, мне сказали, я сделала научное открытие. Еще бы мне дали над этим работать… Но нет, моя тема – на стыке музыки, педагогики и психологии, а это те самые белые поля, что есть у любой карты: несущественная территория – или территория несуществования?

Я начинаю понимать, что для меня припасло будущее. Научной работой мне заниматься будет негде, а это ведь то, для чего я лучше всего приспособлена. Придется работать в одиночку, потому что с коллегами-исследователями тоже не пообщаешься. Даже публиковать статьи будет почти невозможно – кому интересно, что пишет педагог музыкальной школы?

Несмотря на все красиво-газетные слова, немногого достигнешь только за счет своих способностей. Ну, были, конечно, исключения, кому-то отчаянно везло. Наполеон вот спрашивал перед тем, как кого-нибудь кем-то назначить, везет ли ему, однако что же делать невезучим или тем, кто не попался на глаза Наполеону? Дашь кому-нибудь из таких возможность – и его талант даст отростки и побеги, и разрастется крона, и как же теперь тебе самому, малорослому, ловить иссякающие в вышине солнечные лучи?

– Пошли к майскому шесту, – позвали меня.

Я пришла к майскому шесту. Там девушки вокруг этого самого шеста водили хороводы, держась за свисавшие с верхушки ленты.

– Пора выбирать королеву красоты, – объявил директор моей музыкальной школы и добавил, обращаясь ко мне: – Вы в жюри.

Все стали наперебой предлагать своих невест или дочерей.

Я же взобралась на шест (во сне это дается легко!), осмотрелась – и кричу:

– Я ее вижу, королеву красоты! Она далеко и не скоро еще придет, но даже издали заметна ее неземная красота!

Не успела я слезть, как кто-то стал подпиливать шест, приговаривая:

– Очень нам нужна неземная красота!

Королевой красоты выбрали какую-то разбитную девку. Подпиленный майский шест упал вместе со мной. Наступил июнь. И я проснулась.

34

По случаю окончания Института имени Гнесиных – с отличием, кстати – меня улыбчиво выгнали с работы. В заурядной загородной музыкальной школе для меня не нашлось места. Мне сказали спасибо, угостили чаем и поцелуйно-обнимающе пожелали всех благ. Можно подумать, я плохо работала! Так нет же, моя вина в том, что я «заметила»: в ведомости у директора «мертвые души» и он сам получает за них зарплату.

В институте нас учат те, кто умеет учить, после его окончания нас учит жизнь, то есть случайные люди, которые не умеют ничего или умеют что-то такое, за что им спасибо не скажешь. Что ж, теперь надо думать, как найти хоть какую-то работу. Все снова так же, как в самом начале пути. Не выходи из дому, ибо куда бы ты ни шел, ты идешь домой, и от своего проклятия никуда не денешься, потому что твое проклятье – это ты сам.

Ценитель искусств откопал в огороде древнегреческую статую. Это была прекрасная женщина с крыльями за спиной.

– Как вас зовут, la belle dame? – поинтересовался он.

– Ника, – последовал ответ.

Обозрев статую с разных сторон, ценитель искусства объявил:

– Что-то в вас мне не нравится. Нарушает гармонию.

– Может быть, крылья? – предположила статуя.

– Скорее, руки.

Статуя погрустнела, и руки у нее отвалились.

– Так лучше? – спросила она.

– Лучше, – ответствовал ценитель искусств. – Но как-то странно получается: рук нет, а голова есть…

У статуи отвалилась и голова.

– Гениально! – восхитился ценитель искусств.

Он поместил статую в музей, и там к ней привесили табличку: Ника. Богиня победы. А другой, оставшийся неизвестным ценитель искусств углем дописал: Над собой.

35

Первое сентября, я снова преподаю за городом, теперь в другой музыкальной школе. Добираться до нее еще труднее, чем до той, где я работала раньше. Все те же болотоподобные улицы, бездомные собаки, которых то и дело давят машины на шоссе, пьянь в электричках, тряская лестница над путями на станции. Это никогда не кончится, это тот самый крест, который ты несешь и несешь, а потом на нем и оказываешься.

Что же до моих сокурсников, Артем устроился преподавать в московскую музыкальную школу, Вика и Надя поступили в аспирантуру. Вика теперь обретается среди музыковедов – слушает, что они говорят, все запоминает, дома записывает и таким образом собирает материал для будущей диссертации. Таня и Лена стали научными сотрудниками музея и публикуют статьи в журнале «Советская музыка». Печатается даже наш гуляка и неуч Паша. А я как работала за городом, так и работаю, и даже опубликовать мне пока ничего не удалось.

Как мне много раз говорили мои институтские педагоги, я была способнее и умнее остальных – и вот я чуть ли не единственная осталась ни с чем. Кто-то мне сказал, что у гончаров есть правило: когда лепишь женщину, надо прежде всего свернуть ей шею…

Приснилось, что я написала книгу и она вышла в красивом издании. Все меня поздравляли, а я лихорадочно пыталась вспомнить, о чем же эта книга. Почему в нашем «счастливом» отечестве сны у людей интереснее, чем их жизнь, даже смерть интереснее, чем жизнь?

Жизнь состоит… А из чего, собственно, она состоит? Родился (плюс). Учился в школе (плюс). Ходил на работу (плюс). Учился в университете (плюс). Снова ходил на работу (плюс). Женился (плюс). Женил детей (плюс за каждого). Еще и еще ходил на работу (плюс и еще плюс). Воспринимал окружающее, как оно есть (большой плюс).

Ваша жизнь состоит из одних плюсов. Вы счастливы? Нет? Вы должны быть счастливы!

Хлеб едят, из снега лепят снеговиков. О, что будет, что будет, если есть снег и лепить снеговиков из хлеба!

36

Прошло три года после окончания института. Безрадостным октябрьским утром иду по Чистопрудному бульвару в редакцию «Приложения к "Вечерней Москве"». Хочу дать объявление о продаже виолончели – я ведь теперь на ней не играю, а деньги нужны: у матери диабет и мне все время приходится покупать для нее лекарства. Бульвар неживой и почти безлюдный, под ногами сухой шепот листьев. В бледном окне ресторана, что расположен прямо посреди бульвара, отблески отблесков, рябь утреннего пруда.

На углу встречаю Людмилу, бывшую ученицу СБ.

– Замечательный он педагог, – говорит она. – Ему надо бы писать книги, он зарывает в землю свой талант.

«Может, и зарывает, – думаю, – только где же та земля? Не спрашивайте, на какой почве, потому что на датской».

– И какой интересный человек, – продолжает Людмила, – его можно слушать часами. Все вспоминаю его рассказы о том, как он ездил в Париж…

Кто-то за границу катается… А меня вот из страны не выпустят, я дочь бывшего «врага народа», то есть человек невыездной.

Вообще, я бы хотела другие страны посмотреть, увидеть, например, алтарную живопись в церкви в Изенхайме работы того самого «художника Матиса» – Маттиаса Грюневальда. Нам душно и тесно здесь, в затхлом пруду беспорядочной страны с бездарными правителями, но, может быть, эта «жизнь внутри» – в сущности, благословение для многих из нас. Потому что если разбить плотины и разомкнуть затворы, вся Россия покинет Россию и выбросится на отдаленные берега, подобно исполинскому киту, и океан будет бунтовать, а мелкая рыба плескаться.

В воскресенье, как всегда, иду за продуктами. Спускаюсь на улицу, и в этот момент на крыльце дома напротив возникает Вика. Одета хорошо, на плечи небрежно наброшено модное бежевое пальто. Меня не замечает, переходит на другую сторону улицы и улыбается. Явно идет от СБ.; выражение лица сексуально удовлетворенное… Что ж, по отношению к жизни пара подходящая. К тому же СБ. ей нужен, чтобы с его слов записать пару страниц своей диссертации.

Я все могу понять и простить, вот только почему он приглашает ее и, кажется, не только ее, в эту квартиру, которую когда-то снял ради меня? Какая изощренная месть! Он и сейчас иногда машет мне занавеской и подглядывает за мной через окно – после стольких лет…

Боже, до чего все это отвратительно! Он ведь любит гармонию в искусстве, почему же он не может создавать подобную гармонию в собственной жизни? Почему он пишет свою жизнь нерадиво, неразборчиво и фальшиво, как будто это задание по гармонии из-под пера недоучки Паши?

37

Семь лет после окончания института. Моя мать умерла, я осталась совсем одна. Так странно жить в квартире, где не слышатся ничьи голоса и молчание наращивает ватные слои! Говорят, вот в таком же молчании и одиночестве существовал Глен Гульд и ему нравилось такая жизнь. Впрочем, ничего странного: в этой сгустившейся тишине он разговаривал с Бахом!

Типичная последовательность событий: некто при жизни стал богом. Газеты объясняли, почему он бог, потом рассказывали, как он стал богом… Кто-то злобный написал: «Он не бог!» Тут все, у кого еще оставались сомнения, поняли, что он все-таки бог. Потом один умный человек напечатал статью «Всегда ли он бог?». И все поняли, что богом он был не всегда, что часто он им не был, а был вообще неизвестно кем…

И что вы думаете, он перестал быть богом? Да ничуть! Ибо тот, кто был богом хоть на мгновение, уже бог; тот же, кто был человеком хоть на одну слезинку, – еще не человек, но близко, близко…

Приснилось: я в магазине жизненных успехов. Присматриваюсь, навожу справки о ценах. И мне говорят, по-советски, по-магазинному:

– Идите к черту.

И я иду к черту. Шагаю по улице с весьма независимым видом.

– Ты куда? – спрашивают друзья.

– К черту, – отвечаю.

– Зачем же так грубо! – обижаются они.

– Я на самом деле к черту.

– Зачем?

– Послали.

– А-а, ну, тогда надо идти.

И я иду. Иду, иду и иду. И все дорогу уступают.

Написать, что ли, манифест нежизни? Он будет примерно таким: «Дети, я учитель. Я никого не люблю. Никем и ничем не увлекаюсь. Ни к чему не стремлюсь. Ничто не может доставить мне настоящую радость. Единственное, что я умею, – работать, работать, работать. Не берите с меня пример».

И снова все та же ожившая брейгелевская картинка: зима, пригородная электричка, шаткая лестница над путями, детские улыбки и недетские детские шалости. Все равно в присутствии детей я могу выбраться из своего «я», а это уже много… После работы же – безрадостный путь домой, в мою камеру одиночного самозаточения, по которой я хожу туда и обратно, хотя там нет ни обратно, ни туда. Напрашивается ассоциация с волком в клетке, тем более что ни я, ни волк клетку для себя не выбирали. «Для себя» тоже звучит странно. Жить «для себя» я не могу; когда работаю – живу «для других», в другие же часы охотно эмигрирую в мир книжных героев и благоустроенных судеб. Вот там как раз можно жить ни для кого, что меня вполне устраивает… Какая трудная задача – прожить свою жизнь; не важно как – просто прожить.

Часть IV

Grave

1

Прежде нас жили на свете волоты, великаны, после нас будут пыжики, то есть карлы. Так говорят староверы. За норму, естественно, они принимают себя, то есть всех нас. Людей невеликих, но и немалых.

Н. счел себя именно таким и все-таки избрал самый обычный, самый медленный способ самоубийства, именуемый жизнью. «Я одинок», – сказал себе он. «У нас страна одиноких людей», – ответил он себе. «Издержки декларированного коллективизма», – думали оба его внутриголовных собеседника. Газеты думали иначе. Что думал народ, знает только сам народ…

В дверь постучались. Н. открыл – и сперва никого не увидел, но потом посмотрел вниз.

«Карлы, – мелькнула у него сумасшедшая мысль. – Уже пришли!»

Гость, собственно, наличествовал всего один, да и тот оказался не столько маленьким, сколько горбатым. Одет он был довольно пестро, и лохмотья его почему-то смахивали на театральный костюм. Изгиб спины напоминал букву «г», голова, венчавшая верхнюю перекладину сей буквы, обреталась где-то на уровне пояса. Глаза смотрели цепко, исподлобья, снизу.

– Вам еды? – спросил Н.

– Воды, – зло ответил горбун, и чувствовалось, что реплика давно заготовлена и весь эпизод играется как хорошо срежиссированный спектакль.

Горбун получил, разумеется, и еду, и воду, и участливые взгляды, и возможность излить свою злость.

– Я поэт, – объявил он. – Я бывший интеллектуал.

Н. осторожно выразил сомнение, можно ли перестать быть интеллектуалом.

– Можно, – ответил гость. – Если захотеть.

Захотел он, когда его старого учителя отправили в тюрьму, а потом на поселение в Сибирь, а его самого, осмелившегося на каком-то союзписательском собрании вступиться за учителя, на следующий день избили железной трубой неизвестные и не разысканные органами правопорядка хулиганы. Результатами явились горб, бродяжничество, больные легкие и вселенская злость. Вполне понятная.

– Интеллектуалы теперь не нужны, – заявил горбун. – Нужны работники искусств.

– Это кто такие? – полюбопытствовал Н.

– А те, для которых открыли Дом работников искусств.

– Ну вот видите, дом культуры открыли, хорошее дело сделали, – решил поддразнить собеседника Н.

– Как будто в домах культуры есть культура, – сердито пробурчал гость.

– Ну, подождите немного, будет у нас в стране более гуманистический режим, найдется место и для культуры.

– А вы действительно верите, что в такой стране, как наша, когда-нибудь в обозримом будущем установится гуманистический режим? – удивленно воззрился на него горбун. – Ну, и сколько, по-вашему, он сможет просуществовать? Я бы дал ему девять месяцев – промежуток между двумя революциями в 1917 году.

– Ну, это уж очень пессимистично.

– Хорошо, дадим ему несколько лет. Потом обязательно придет кто-то в погонах – или на худой конец с коллекцией медалей на груди.

В благодарность за еду гость стал читать собственные стихи.

– Это старые, – сказал он и закашлялся. – Теперь я не пишу. Не нужно это.

В стихах бились о каменный пол аквариумы и бокалы с багровым вином, уроды из кунсткамеры исполняли стриптиз на осколках стекла, букеты ядовитых цветов хрустели мутным целлофаном. Горбун смаковал каждое слово как сочную маслину. Особенно поразило Н. стихотворение о том, что души умерших – это летучие мыши, парящие над землей.

– Вы действительно в это верите? – спросил Н.

– А по-вашему, они все еще прописаны в своих квартирах? – съязвил гость. – Да, я в это верю. И даже в то, что с ними можно общаться. Вам это еще предстоит.

С этими словами горбун стал убирать в котомку остатки еды со стола.

– Хотите – живите здесь, – предложил Н. – Места хватит.

– Нет, такие, как мы, не должны собираться по двое. Это уже гнездовье, заговор и повод для ареста.

2

Гость ушел в ночь и, видимо, впустил часть ее в дом. Н. начал наигрывать на воображаемой клавиатуре, а на самом деле на столе финал Седьмой бетховенской сонаты. Пальцы просили звуков, но рождали только лишь сухой стук.

«Что останется от меня? – лилось леево его мыслей. – Что не проглотит Минотавр? Музыка останется? Но я не пишу музыку. Любовь? Она изгладится вместе со мной. И что же останется от моей любви – к Бете, к музыке? Чужая музыка. Ничего более».

Стуку пальцев по столу аккомпанировало старательное шуршание где-то в недрах дома. Оно продолжалось и ночью, мешало спать.

Преодолев наконец эту преграду, Н. проник в сон, а во сне читал газету, что наяву делал довольно редко. В газете ему попалось на глаза объявление: «Хотите стать персонажем великой картины?»

Он посоветовался со своим внутренним голосом и решил, что идея неплохая.

Художник, с трудом разысканный в своей загородной студии, почему-то носил белый медицинский халат.

– Ну и в какую картину мы вас трансплантируем? – весело спросил он.

– Вы меня что? – не понял Н.

– Ну, переселим. Я делаю копии известных картин, а лица изображаю другие: лица заказчиков.

Н. осмотрелся. Картины в самом деле были занятные: «Слесарь Иванов убивает собственного сына», «Переход туристов Своровых через Альпы» и даже «Явление оперуполномоченного Кристального народу».

– А в «Три богатыря» можно? – неуверенно сказал Н.

– Хорошая идея, – обрадовался художник и изобразил богатырями Н, самого себя и министра культуры.

Картина попала на выставку в Третьяковской галерее.

– Такими и должны быть настоящие интеллигенты, – сказал искусствовед на вернисаже.

Н. с некоторым отвращением вышел из этой комнаты сна – и оказался в другой. Это была не комната, а огромная зала, и в ней был магазин, называвшийся «Почетный гость». При входе ему дали тележку на колесиках, и он легко катил ее – пока пустую – перед собой.

В ближнем к нему ряду продавались мундиры с эполетами, фраки, вечерние платья, ювелирные украшения. Несколько удивила его витрина с выставленными на продажу орденами и медалями, но потом он подумал: почему бы и нет? Будем считать, что я отстал от жизни…

Вот он завернул на другую линию. Товар здесь был не вполне заурядный: продавались должности, от низших до самых высших – чиновничьи, генеральские, президентские. Приказы с пробелами на месте имен лежали в раскрытых ларцах. Продавались даже дипломы нобелевских лауреатов.

Он удержался от искушения уложить в тележку какой-нибудь из этих ларцов, не полагая себя достойным таких отличий, однако вскоре соблазн его все-таки одолел. Увидев в каком-то дипломе слова «мастер стиля», он не удержался, и в тележке его появился ларец.

– К ларцу полагаются фрак и мантия, – улыбнулся ему невесть откуда взявшийся продавец.

Н. зашел в кабинку, снял свою незамысловатую одежду и облекся в белую сорочку с бабочкой, а затем во фрак. На плечи ему продавец накинул пурпурную мантию до самых пят.

Выходя из кабинки, он чуть не столкнулся с важным багроволицым старцем, с трудом толкавшим перед собой тяжело груженную тележку. Старец пожелал стать и генералом, и академиком, и писателем. «Хотел бы я знать, почему он не взял президентский ларец, – подумал Н. – Возрастной ценз, что ли, ему помешал?»

В мантии и с тележкой Н. направился к кассе. Старик брел впереди него. «Интересно, сумеет ли он расплатиться?» – вертелось в голове у Н.

Продавец встретил старика более чем уважительно. Ларцы из его тележки были выгружены на прилавок. Продавец достал антикварные счеты из красного дерева и начал на них что-то высчитывать. Н. присмотрелся. Костяшки были выточены в форме черепов.

Наконец итог был подведен. Расплачиваться старика пригласили в кабинку рядом с кассой. Кабинка со стальной рамой и парчовыми занавесками на кольцах напоминала примерочную. Продавец со старцем зашли внутрь, черная завеса за ними задернулась.

Охваченный любопытством, Н. незаметно оттянул край занавеси с противоположной стороны и стал наблюдать. Продавец помог старику снять мантию, и тот остался в черном фраке. Пододвинув ему стул, продавец сказал:

– То, что вы выбрали, весит три жизни. Присядьте, пожалуйста, мне надо проверить, выдержите ли вы этот вес.

Старец сел на стул. Продавец хлопнул в ладоши – и старец вдруг исчез. Продавец снял со стула черный коврик и, перевесив его через свою руку, словно полотенце, поставил стул на место. Коврик очертаниями напоминал человеческое тело. Тут Н. понял, что коврик – это и есть старик, вернее, то, что от него осталось. Продавец аккуратно завернул коврик в пурпурную мантию.

Все это время Н. в некотором смятении глядел в щелку. Продавец вышел из кабинки с другой стороны.

– Друг мой, где вы? – позвал он. – Я к вашим услугам.

Н. вдруг сорвался с места. Схватив ларец, он помчался в глубь рядов. Продавец бежал за ним по пятам и, наверное, настиг бы его, если бы не мантия, соскользнувшая с плеч Н. прямо ему под ноги.

Н. поставил ларец на место и сразу же понесся дальше, на бегу сдирая с себя фрак и белую сорочку. В отчаянном прыжке перемахнув через прилавок, он в одном нижнем белье выбежал на улицу – и рассветное солнце плеснуло даровым золотом ему в глаза, в результате чего улица свернулась улиткой и исчезла, а вместо нее стены комнаты, освещенные все тем же неизбежным солнцем, раскрыли веером свой утренний пасьянс.

Наконец Н. совсем проснулся – и ощутил резкий запах смолы. Ужасно болела голова. Н. спустился по ступенькам в задумчивый утренний сад и с некоторого расстояния оглядел дом. Тот был просмолен и проконопачен, как корабль в доке.

3

От кого что останется… От мыслей тополиный пух, от поступков ветер в кронах берез. Память капризна и коротка, вечное уходит в вечность, преходящее переходит в исчезнувшее. Вечность же состоит в актерской гильдии, и она смеется над зрителями, которым не дают досмотреть даже один акт пиесы. Зато вечность может обходиться без аплодисментов, потому что дает представления исключительно для самой себя.

«Что останется? – описав полный мыслительный круг, вернулся к давешним размышлениям Н. – Вот что уж точно останется, так это рукопись книги о "Летучем голландце". Книга закончена, и, хороша она или плоха, как-то совершенно не хочется, чтобы она попала в недружеские руки. Но что с нею делать? Отправлять по почте в Москву, издателям? Дойдет ли – или закончит свой век в лубянском подвале? Но попробовать надо…»

Он вспомнил про «рыбью почту» и улыбнулся: вот бы сейчас ею воспользоваться! Знать бы только, как почтовую рыбу подманить…

Но пришлось отправляться на самую обычную сельскую почту – с утра пораньше. Солнце выкатило по верхушкам деревьев свой огненный августовский шар, и Н. порадовался, что надел найденную в гардеробе соломенную шляпу хозяина. Вид у него в этой шляпе был, как у чеховского «дяди Вани» на сцене провинциального театра, но что делать?

Когда он проходил мимо одного из домов, из открытого окна вдруг вывинтилась стайка звуков: «Roll over Beethoven»…

«Смело, конечно: рок-н-ролл у нас скорее в статусе «нельзя», чем «можно»… А в сущности, "Перекатимся через Бетховена" – какой в этом смысл? Глупцы, Бетховен перекатится через вас и подомнет под себя все ваши песенки и мотивчики…»

Неожиданно чей-то сыто-колбасный бас пророкотал:

– Эй, фраер, выключи эту ерунду! Тоже мне, стиляга деревенский. При Сталине мы знали, что делать с такими, как ты.

Музыка сразу захлебнулась.

«Инкапсулировался, что ли, сталинизм в некоторых наших головах, как недолеченный гнойник?» – покачал головой Н.

Двери почтовой конторы были раскрыты настежь. Н. взошел по покосившимся деревянным ступенькам и оказался в комнате, часть которой была отделена прилавком. На прилавке этом уютно обретались чьи-то ноги в огромных сандалиях. Голени были покрыты золотившимися на солнце соломинками волос. Ничего, кроме ног, видно не было.

– Э-хм, – солидным профессорским голосом прокашлялся Н.

Ноги как-то сразу скрылись, и откуда-то снизу, из-под прилавка, появилась очкастая блондинистая голова, вся в веснушках.

«Студент Голодрыга. Придурковатый», – вспомнились Н. слова продавщицы.

– Ох, извините, – сказала голова. – Сюда обычно никто не заходит.

– Никто как раз и зашел, – с улыбкой сказал Н.

– О, вы определяете себя как отсутствующий элемент общества, – заинтересовался студент.

– Необходимость определяет себя как случайность… Кажется, это из Гегеля?

– Ну, Гегель просто сказал, что всякая случайность хорошо обоснована. Дальнейшее – это уже ваша разработка… Вы, наверное, философ?

– Нет, музыковед, – машинально сказал Н. и тут же подумал: зря это я.

Но студент Голодрыга выглядел вполне невинно, и Н. успокоился.

– Я хотел кое-что отправить по почте, – продолжал он. – Но у меня нет ни конверта, ни марок.

– Это поправимо, – улыбнулся студент. – Вы не поверите, но у меня тут полный порядок. Я, правда, это хорошо маскирую.

– Маскируете? Зачем?

– Принцип Гамлета. В таком обществе, как наше, интеллект нужно от окружающих прятать. Я вполне освоился с ролью придурковатого студента, которого чуть не выгнали из института.

– А что, действительно чуть не выгнали?

– А что вы думаете, они затруднятся выгнать человека, у которого нашли «Приглашение на казнь» Набокова?

– Вот это вы неосторожно, сударь.

– Один приятель подвел… Вот тогда я и стал притворяться дурнем. Кстати, работает прекрасно.

– Охотно верю, – не удержался от улыбки Н. – Мне вот, правда, это не поможет… Но к делу. Я хочу отправить рукопись в Москву… Скажите, досматривают ли почту?

– Здесь нет, – сказал студент. – Но в районе – очень может быть.

– Я на всякий случай не поставил на обложке свое имя, но они и так поймут, кто отправитель.

– Ну, если вы хотите, чтобы я передал из рук в руки, я могу. Только скажите, кому надо передать.

– Вот здесь имя на карточке проставлено. И адрес.

Н, собственно, записал адрес на карточке для самого себя – на свою память он не слишком полагался, а записную книжку брать с собой не хотел. Но удачно получилось – теперь можно просто отдать карточку.

– Передам обязательно, – сказал студент. – Правда, не очень скоро: я в Москву только в сентябре вернусь.

– Скорость тут роли не играет. Спасибо огромное!

4

По дороге домой он думал: ну вот, корзинка спущена на воду и отплывает, и младенец в ней; к каким же берегам ее вынесут волны? На карточке были имя и адрес человека, который в недавно прочитанном дневнике был назван СБ.

«Больше некому, – убеждал себя в правильности своего выбора Н. – Приходится рисковать. Странно: он держал в руках судьбу одного человека, Бетиной подруги, а теперь от него зависит… ну, не моя судьба, конечно, но судьба моей книги. Не подведет ли он меня? Он ведь тоже, как Порождественский, за рубеж раскатывает. Может быть, большевики были правы насчет гнилой интеллигенции? И в таком случае, как эту самую степень гнилости вычислять? Но все-таки надо надеяться на лучшее, потому что не на что больше надеяться. Что же, рукопись начинает самостоятельную жизнь, а я начинаю жизнь без нее…»

Из раскрытого окна снова донеслись раскаты рок-н-ролла.

«Поди запрети, – улыбнулся про себя Н. – Наше упрямство – это наш последний рубеж обороны… Интересная история в дневнике, кстати. Кажется, это та самая девушка, о которой рассказывали, что у нее был роман с голландским виолончелистом, участником конкурса Чайковского. Этот полнолицый молодой человек с открытой улыбкой тогда уехал домой без нее, потом через год вернулся. Все думали, что на этот раз он заберет ее с собой, но он опять уехал без нее и больше не приезжал. Что там у них произошло, никто не знает, но общее мнение было, что он не так уж хорошо с нею поступил. Вот ведь она пишет в дневнике: "Вспоминаю человека, которого любила когда-то давно, в юности. Грустные это воспоминания…" О том ли это виолончелисте? Кто знает… А потом вступает своей неслышной походкой СБ. – и начинает свои кошачьи игры и околомузыкальные экивоки. Сначала один, потом другой, и от них обоих действительно можно запереться в комнате с окном в никуда и наигрывать «Пеццо-каприччиозо» для всех окрестных призраков…»

5

Чиркнул спичкой и зажег солнце, вынул из кармана связку ключей и зазвонил в колокола, сказал слово и зашелестел конференциями, публичными чтениями стихов, молитвами, симпозиумами и заседаниями книжных клубов, из чего следует, что чиркать спичкой и вытаскивать ключи из кармана лучше в полной тишине, не произнося при этом ни единого слова.

Тишина сочилась из всех щелей полудня. Возвращаться в дом не хотелось, и Н. расположился на скамейке в тенистом уголке сада. Постепенно он просунулся в оборвавшийся утром сон, а может быть, проснулся в собственном сне. В сон этот попали голубое небо, дом, чердак, шкатулка и бронзовый ключ. Голубое небо позвало его из дома, и он шел и шел, пока не вошел в лабиринт. Н. никогда раньше не бывал в лабиринте, если не считать лабиринтов мысли, поэтому он решил идти напрямик – и будь что будет. И тотчас вышел с другого конца.

«Это слишком просто», – сказал себе Н., и снова вошел в лабиринт, и опять прошел его насквозь. Решив, что все это очень странно, Н. решил вернуться домой – и заблудился. «Где мой дом, где мой чердак?» – ворочались в его голове неожиданно грустные мысли. Как-то незаметно Н. начинал любить свой всегда ненавидимый дом. Наконец он нашел свою улицу и даже то место, где должен был быть его дом, – но никакого дома там не было, на его месте любовались собой очень красивые нарциссы.

«Может быть, сегодня – это замаскированное завтра?» – мелькнула у него мысль. Он решил идти жить в лабиринт, но не нашел даже его. Тогда он стал соображать, что следует делать в таких ситуациях, и на всякий случай принялся шарить у себя в карманах. В одном из них обнаружился большой бронзовый ключ, который Н. всегда хранил в особой шкатулке, но сегодня почему-то взял с собой.

«Я сейчас пойму, для чего предназначен этот ключ», – обнадежил себя Н. – и тут заметил, что стоит перед медными, зелеными от времени воротами. Он был не один, а в толпе самых разных людей в причудливых костюмах, от римского легионера до левантийского торговца. Ворота были закрыты, и толпа бурлила, кого-то топтали, слышалась многоголосая и многоязыкая брань.

Наконец вышел человечек, небольшой, но кругленький, виновато улыбнулся, взял у Н. бронзовый ключ – и отомкнул дверь. Толпа хлынула, перекатилась через человечка, как через камень, – и он ушел в подводное, подчеловеческое царство. А человеческая река текла во все стороны сразу, безостановочно. И вот уже по ней плывут сорванные зеленые створки ворот, и кто-то стоит на них, как на плоту, и машет руками.

«Почему плывут? – удивился Н. – Створки же медные!»

А потому и плывут, ответил ему его сон, что надо помнить о том, как люди стояли перед этой запрудой!

6

В детстве он стоял перед запертой дверью инфекционного корпуса. Так хотелось на улицу! Как-то невзначай он весело пожелтел и стал задумчивым, как лимон. Теперь нельзя было есть ничего вкусного, зато никто не мешал весь день читать книжки.

«Из прочитанных мною книг можно построить Китайскую стену, – собирал Н. кирпичики мыслей. – А написанные книги – это возраст. Мне не сорок с лишним лет, а три книги. Ну, три с половиной, если считать за половину пару тоненьких детских книжек о музыке… Впрочем, мне хорошо так думать, а что на самом деле? Ведь внутри нас живут прожитые годы, застывшие узором колец. Все эти кольца потом у нас на шее оказываются, и их все прибавляется. Кто-то ловкорукий и жонглировать ими умеет, но они все равно рано или поздно оседают на шею – и там наливаются свинцовой тяжестью, пригибают нас к земле. Если нас спилить, сколько годовых колец будет у нас на срезе? Конечно, не столько, сколько у московского дуба, который современник Пушкина. Дубы живучие. Дубам у нас раздолье, дубам у нас почет…»

Инфекционная больница была на Соколиной Горе. Что-то есть в этих названиях… Соколиная Гора. Фалькенберг. Седой желтолицый капитан…

7

«Чем больше хочешь быть счастливым, тем меньше счастья; чем больше честь, тем больше желания от нее отказаться, – записывал Н. в блокноте. – Так и утешаешь себя, сидя в сомкнувшейся тишине. Вот недавно Город Преждевременных Людей звал там жить в качестве почетного гражданина, но я не поехал. Не считаю я себя преждевременным человеком, да и вообще не люблю прилагательных к слову "человек"».

Потом он решил, что в написанном больше эмоций, чем мыслей, перелистнул страницу и начал писать заново. Он все утро думал о своем ночном госте, и потому текст в блокноте на сей раз получил название «Трактат о человеческом измерении».

«Прибор, называющийся «ростомер», измеряет совсем не то, что нам кажется. Человек становится в закуток для ног, умственный рост его возвышается, возвышается. Тут на голову человеку опускают планку, то есть доску. Дальнейшее зависит от того, как сильно давить на доску. Таким образом, рост человека – это то, что остается от его высоты после употребления прижимающей доски.

Доски же в различных странах разные. Где-то из легкого липового дерева, где-то стальные или даже свинцовые. Бывают и доски на пружине. Поэтому некоторые высокие люди в своей стране считаются карликами, и наоборот.

Профессия измерителя – это почетная профессия. По главным измерителям судят о высоте государства. Высоту же самих измерителей никто никогда не мерил; оттого мы не знаем, как отличать их в толпе, если они, конечно, позволяют себе оказаться в толпе».

Вечером он зажег свет во всех комнатах, вышел в сад, сел на скамейку и стал любоваться иллюминацией. Вот если бы еще в каждом окне что-нибудь показывали…

И ему тут же все показали. Ссоры хозяина со сбежавшей хозяйкой, газовщика, испугавшегося водорослей, горбуна, читающего стихи, его собственные беседы с Порождественским. А вот и еще… Это, позвольте, кто?

И никто не сказал: ах, извините, этого вы видеть не должны. И он стал наблюдать за двумя странными персонами. Один был в черном камзоле с кружевным брабантским воротником и в рыжих ботфортах с отворотами, другой – в матросской робе и дырявых сапогах. Эта далекая от российских стандартов парочка стояла у здания с надписью «Продмаг», явно намереваясь в него войти.

«Интересная картинка, – размышлял Н. – Собственно, если видеть в окошках этого калейдоскопа то, что только и может там быть, это означает пребывать в реальности. Искусство начинается с некоего сдвига: в окошках видишь не то, что ожидаешь».

Пошел дождь и размыл все картинки.

«Это уже импрессионизм», – констатировал Н.

Он не видел, как в мокрых кустах перед самой колючей проволокой мыкается с биноклем младший сержант милиции Василий Сафонов. Полчаса назад капитан Меринос оторвал его от ежевечернего забивания «козла» и велел выдвигаться на передовые позиции.

– Окна там у него все светятся, – сказал помрачневший капитан. – Боюсь, не сходка ли…

Сержант бросил на стол костяшки домино, сплюнул и пошел на пост, предварительно выговорив себе за это два отгула.

Если бы Н. увидел его с биноклем в кустах, он размышлял бы теперь не об импрессионизме, а о социалистическом реализме. Или о сюрреализме?

8

Картинка оказалась из будущего, из завтрашнего дня, когда ровно в полдень человек в камзоле и человек в матросской робе стояли перед домиком с надписью «Продмаг» на пыльной солнечной улице маленького городка со странным названием ВИЛ, каковое оказалось не на ассирийском и не на арамейском языке, а просто увековечило собой аббревиатуру имени, отчества и фамилии незабвенного вождя. То, что произошло после этого, повторялось в последующие дни во всех окрестных магазинчиках. Странная пара зашла внутрь и попросила продать им брезент, сколько есть.

Где-то им предлагали раскладушку, где-то – туристическую палатку, где-то говорили все то, что так любят говорить российские продавцы закаленным в словесных баталиях покупателям. Однако парочка терпеливо все выслушивала, покупала и палатки, и раскладушки, и рулоны брезента, если это имелось в наличии, а потом исчезала вместе с покупками.

Через два дня к капитану Мериносу снова прибежала знакомая уже нам продавщица.

– Иностранцы! – выдохнула она. – Иностранцы!

– И-где? – то ли зевнул, то ли икнул рыжий капитан, хорошенько заложивший вчера за милицейский галстук.

– Да здесь, у нас. В магазин зашли, раскладушку купили.

– Туристы, верно. Прибалты какие-нибудь… – лениво проговорил Меринос. – А откуда у тебя раскладушки?

– Свою отдала. Они уж очень просили… И вот что мне за нее всучили.

На потную веснушчатую мясистую ладонь капитана тяжело легла желтая монета с изображением несимпатичного горбоносого мужчины.

– Золото! – проблеснуло наконец нечто осмысленное в зеленых водянистых глазах Мериноса. – Неужто клад нашли? Тогда должны в милицию сдать, им только проценты положены.

– Золото! – ахнула продавщица. – А я-то думала, фальшивая.

– Где они остановились-то, не сказывали?

– Да нет.

– Вот что. Позвони в другие магазины, узнай, были ли у них. Если не были, предупреди. Увидят – пусть в милицию звонят.

Продавщица взволнованно убежала.

– Ну дела, – вздохнул окончательно проснувшийся Меринос и стал накручивать телефонный диск.

9

Ночью дождь усилился и лился в голубое небо сна, по которому сновали мелкие кораблики, каждый в свою сторону. И не было у корабликов портов приписки, и каждому было хорошо плыть и в море, и вблизи берега, и берега были гостеприимны.

И лунный человек смотрел на это и одобрял, хотя многие считают его пятном. «А может быть, он и есть растекшееся пятно? – разливалась млечность в мыслях у Н. – Легко ли все время наблюдать за чужим бытием, существуя в небытии?»

Наутро дождь, приостановившийся было на рассвете, зарядил снова. Безбилетный августовский дождь. Действительно безбилетный: явился из осени, в лето не пускают, но он просочился и все сочится: на чердаке сыро, в саду не посидишь, даже в доме холодно. Осень? Вроде бы рано.

Н. лежал под двумя одеялами. Одиноко краснел маленький круглый рефлектор, дело шло к полудню, но вставать не хотелось.

«А может быть, мне не хватает внутренней энергии? – спросил он себя. – Бодроэнергичные люди встают в шесть утра, делают зарядку, а потом куда-то идут. Некоторые даже идут во власть…»

Но потом ему пришло в голову, что с хождением во власть не все так просто, обычные люди этого не делают. «"Власть народу" – совершенно бессмысленный лозунг. Народу власть не нужна, обычные люди не знают, что с ней делать, они ею гнушаются, даже боятся ее. "Власть народу" обычно кричат те, что этой самой власти домогаются. Революция – это, в сущности, смена одной элиты на другую, порою менее наглую или менее жадную, что эту самую революцию в подобных случаях оправдывает. Такие, как я, во власть не пойдут; даже такие, как Порождественский, не пойдут – эти занимают позицию около, чтобы им что-то перепадало, а потом даже и гордятся собою за то, что не до конца продали дьяволу дьяволово. Но есть и другие люди…»

Н. взял блокнот, написал заголовок: «Тишина» – и стал слушать эту самую тишину. Потом блокнот принял в себя такой текст:

«Я лежу в постели. Тишина. Я знаю, что в доме родные, что они любят меня. На столике перед кроватью стоит стакан с горячим чаем. Рядом телефон – я могу позвонить друзьям. Тишина. Я засыпаю.

И оказываюсь в море. Тишина. Ласково светит солнце. Вокруг никого и ничего. Километры и километры пустоты. Даже птиц нет. Я пытаюсь плыть, но куда здесь доплывешь?

Усилием воли я просыпаюсь. Я лежу в постели. В доме родные, они любят меня. Тишина. Я засыпаю. И опять оказываюсь в море. Этот сон теперь неотступен.

И вот однажды все меняется. Я в море. Тишина. Ласково светит солнце. Вокруг никого и ничего. Теперь, когда я закрываю глаза, мне снится дом, родные, телефон у кровати. Я открываю глаза. Километры и километры пустоты. Даже птиц нет.

Вот я замечаю на горизонте огромный белый океанский лайнер. Он гордо проплывает мимо. Звучит далекая музыка, на палубе видны черные точки – это люди. Я машу рукой, пытаюсь плыть, но пароход ускользает – медленно и неотвратимо. Я остаюсь один среди безмолвной голубой глади».

10

Найти иголку в стоге сена не так трудно. Милиция вам ее найдет; уколется, но найдет. Труднее искать соломинку в стоге сена или иголку в груде иголок, особенно если не знать, какую именно иголку ищешь.

Милиция нашла целую пригоршню золотых монет – продавцы сами их приносили, – но те, кто монеты эти раздавал, как будто сквозь землю провалились.

– Где же они могут прятаться? – возник вполне резонный вопрос у капитана Мериноса.

А у младшего сержанта Сафонова возникла и попытка ответа:

– Не в доме ли у реки?

И в дом у реки был нанесен визит. Правда, бывшего «газовщика» Меринос с собою не взял.

Н. в это время занимался вполне прозаическим делом – чистил картошку, поэтому являл собой несколько странное зрелище, когда открыл дверь: он был в клеенчатом фартуке и с ножом в руке.

– Вы здесь один? – спросил с порога капитан, покосившись на нож.

– Физически да, метафизически – не знаю, – ответил Н., с любопытством наблюдая, как под мышкой у милиционера, только недавно надевшего совершенно новую голубовато-серую рубашку, расползается полукружие пота.

– Физически, метафизически… – проворчал Меринос и про себя подумал: «Чертов умник», однако вслух сказал: – Можно осмотреть дом?

– Можно, – последовал ответ. – Если он этого захочет.

– Кто «он»?

– Дом.

«Безумец какой-то», – подумал капитан, после чего протопал сапожищами по всем открывшимся ему комнатам.

– М-да, интересные у вас зеркала, – задумчиво сказал он, вернувшись на террасу. – Вижу, посуды что-то многовато, да и одежды по шкафам… Здесь никто больше не живет?

– Не живет, – эхом откликнулся Н. и тут же подумал, что Никто здесь как раз и живет.

Но ему недолго позволили играть в этого самого Никто. Уже прощаясь, Меринос как бы спохватился:

– А документик, извините, у вас имеется?

H. вздохнул и извлек из висевшего на гвозде пиджака потрепанный свой паспорт.

– Ага, Алфеев Константин Борисович. Гм, Москва, улица… Ну-ну… Кстати, вы здесь надолго? А то надо бы временную прописку проставить.

– До конца лета.

– Так ведь лето почти кончилось. Неделя осталась.

– Да? – удивился Н. – Значит, уже скоро…

– Ну, раз вы скоро уедете, прописку проставлять не буду…

Капитан ушел прямо в моросящий дождь, а по дороге безуспешно отгонял от себя воспоминания, как в комнате с зеркалами видел себя в старости, седого, ссохшегося и никому не нужного.

11

Дождь принял в себя и Н., вышедшего из дома, который, пусть на время, стал ему не домом, не уберег его безличия. Дождь поразил его своей неизбежностью, уверенностью в собственной правоте.

«Я не знаю, куда идти, а дождь – знает, – говорил со звуками дождя Н. – Дождь доверяется собственному весу».

Вечерело. С реки поднималась сиреневая дымка. Скоро сентябрь. Осень. Это трудно было себе представить.

«Будет ли эта осень во мне? – спросил себя Н. – И буду ли я в этой осени?»

Он закрыл глаза и увидел луноликое древо смерти, политое голубой каучуковой влагой. Острая верхушка пронзала ночное серебро, ветви роняли глянцевитые листья с узором млечных жилок, корни опутали планету, трепетавшую, как яйцо в суме птицелова. Лунно-голубые тени этого древа уже давно холодили его кожу, во сне и наяву.

Наконец дождь устал и сник. Стемнело. Н. хотел вернуться в дом, но с реки запахло гарью. Н. решил пойти взглянуть. По узкой тропинке, раздвигая брючинами темную мокрую траву, он спустился на берег.

Прямо на песке горели костры, желтое пламя освещало большие чаны, в которых что-то кипело и плескалось злыми брызгами. Рядом никого не было.

Н. подошел, прикрыв лицо воротником, и осторожно заглянул в один из чанов. Жидкость внутри оказалась багрового цвета, в нее была погружена какая-то плотная ткань. Парусина.

Вечером он раскрыл блокнот и написал заголовок: «Прощание симфонии с дирижером». Ниже ничего, кроме симфонии тишины, не воспоследовало. Потом окно позвало его к себе, он подошел и долго смотрел на темные тревожные деревья. Чуть позже на той странице блокнота все-таки появилась запись:

«Перед тем как уйти, попрощаемся с вещами. Они ответят, хотя и неощутимо, – колыханием травинки, чуть брезжущим светом в безлунную ночь. Вещи давно привыкли подолгу прощаться с нами, привыкли и к тому, что прощальные их знаки всегда остаются безответными. Уходя, ответим на вечное прощание природы».

12

Наутро сонный Меринос снова медведем навалился на телефон и толстым пальцем накручивал диск.

– Алфеев. Александр, Леонид, Федор… Да, правильно. Зовут Константин Борисович. Из Москвы. Проверьте на всякий случай.

Перезвонить, если что, обещали на следующий день. И таки перезвонили.

– Знаешь, твоим Алфеевым комитетчики заинтересовались. Вроде бы их клиент.

– Да ну? – изумился Меринос. – Что же он такого натворил?

– Не знаю. В общем, жди гостей.

Почти сразу последовал еще один звонок.

– Фаддей Савостьянович? – глухо, как из унитаза, прозвучало в трубке. Меринос, который терпеть не мог, когда его называли по имени-отчеству, молча страдал. – Это из Комитета государственной безопасности говорят. Какой там у вас Алфеев?

– Зовут Константин Борисович.

– Пожилой?

– Средних лет.

– А как выглядит?

– Он не улыбается. Не умеет улыбаться.

– Да, это он.

Получив наказ неусыпно следить за обитателем дома у реки, Меринос сразу же выдал под расписку сержанту Ваське плащ-палатку, спальный мешок и примус. Сафонову было велено занимать позицию у колючей проволоки и – бдить.

– Смотри, чтобы на лодке не уплыл, – беспокоился капитан.

– У меня не уплывет, – заверил его Сафонов. – Долго мне бдить-то?

– До завтра. Кажется, завтра его у нас заберут.

13

На следующий день было наводнение. Уже ночью река, собравшись с силами, затопила низины, а утром еще напиталась дождями и уже лизала траву у самого дома. Обращенная к реке терраса скоро оказалась затоплена.

Всю ночь в доме было неспокойно, слышались тяжелые шаги, откуда-то доносились голоса. Невидимые обитатели дома как будто собрались вместе – то ли на совет, то ли делать какую-то общую работу. Н. спал плохо – кровать под ним дрожала, дом как будто вздрагивал, трясся мелкой дрожью. Рядом с кроватью белела какая-то фигура.

– Ты Смерть? – одними губами спросил ее Н, не понимая, во сне это все или наяву.

– Я не Смерть, потому что я не могу прийти к тебе.

– Значит, я проснусь?

– Ты проснешься, если захочешь проснуться. Если же нет, ты останешься в этом сне.

– Но скажи, если ты не Смерть, кто же ты?

– Любовь.

– Да, любовь теперь не может ко мне прийти.

– Я – твоя любовь к земной гармонии, твое приятие сущего. И я прощаюсь с тобой.

– Ты меня покидаешь?

– Нет, ты покидаешь земную свою оболочку.

– Да, но что за ней?

– За ней? Белизна.

И фигура взмахнула полами своего одеяния – и сон стал ослепительно белым.

14

Но все же он захотел проснуться. Дождь позвал его оконной дробью. Стекла снова были заплаканными, и ему почему-то показалось, что дом качается.

Н. подошел к окну. Что-то подсказывало ему: сегодня. Он уже был на той ничейной земле между жизнью, музыкой и литературой, которая суть литораль, граница между водой и сушей в море, то есть ни море, ни суша, полсуток море, полсуток суша и – камни, камни… Под окном была вода. Под всеми окнами, под полом. Наводнение.

«Бежать?» – стал решать Н. и сразу решил: не бежать. Он сросся уже с этим домом, он теперь человек-дом. Будь что будет.

Река разлилась, разрослась до целого мира. Речной мир заместил собой все другие.

«А если мой внутренний мир выйдет наружу – вместо того внешнего, что царит? – задал себе вопрос Н. – Ох, сумасшедшая тогда начнется жизнь! Но зато полная музыки…»

Однако и мысли о музыке показались ему неуместными. За окном – потоп, вселенская катастрофа. Что вырвется на свободу? Молчание? Крики? Умиротворение? Ах, если бы…

15

От сумы и от тюрьмы… А кто, собственно, идет в эту самую тюрьму? Те, что не делятся обилием себя с государством. Государство не любит пустоты, восторгается обилием и скрежещет железным языком: «Мне тоже!», с тройным жаберным «ж». И оно получает запрашиваемое, потому что как откажешь? Конечно, те, у кого обилие себя вышло за пределы Солнечной системы, являются исключением из правила, потому что они и есть государство…

Позднее в то же утро к зданию милиции подъехала черная «Волга». Милицию не затопило. Милиция непотопляема.

Машина исторгла из себя вонючие выхлопные газы, а потом – двоих мужчин в мышиных пиджаках, с незапоминающимися лицами. Двое вышли из машины одновременно, дверцы захлопнули тоже одновременно. Они вообще были одновременные люди.

Коридор в здании оказался достаточно широким, чтобы посетители прошли по нему бок о бок. Некоторые затруднения представляла собой дверь кабинета, где обосновался Меринос, но эти двое как-то плавно и как всегда одновременно втекли внутрь.

– Здравствуйте, Фаддей Савостьянович, – проворковали они голубиным дуэтом.

Меринос, спросонья смотревший на них одним глазом, ответил несколько брезгливо и по-военному четко:

– Здравия желаю.

Впрочем, здравия у этих двоих и так было хоть отбавляй.

– Как там наш подопечный? – сладко спросили они.

– Пока не утонул.

Такой ответ настолько удивил посетителей, подъехавших сюда по мокрой, грязной, но отнюдь не затопленной дороге, что они впервые утратили синхронность.

– То есть как? – спросил один, в то время как второй вдруг закашлялся.

– А вы посмотрите, что тут у нас делается, – сказал Меринос и подвел их к окну в коридоре, откуда младший сержант Сафонов так любил озирать окрестности.

Из окна была видна вода. Она начиналась уже шагах в двадцати от здания милиции, и водная гладь уходила так далеко, что казалась бескрайней. Час назад вернулся мокрый до нитки Сафонов и доложил: вода заливает все и дошла почти до верха колючей проволоки. Теперь младший сержант, переодетый в чистое и, главное, сухое обмундирование, грел негнущееся туловище у рефлектора в дальней комнате.

– Дом-то еще стоит? – спросили посетители, к которым вернулся дар одновременности.

– Да вон он.

Казалось, что расстояние между домом и милицией сократилось – его съела водяная пустыня, из которой торчали редкие верхушки деревьев. Другие деревья, росшие ниже, у воды, прикинулись невысоким кустарником.

– И как туда добираться?

– Как? На лодке, – ответил Меринос.

16

И в окно постучалась лодка. Вернее, человеческая рука, протянувшаяся из лодки. Вода уже подступала к подоконнику.

Н. вышел из оцепенения, выглянул в форточку. В лодке сидел один человек. Порождественский. Брезентовая рыбацкая куртка придавала ему вид театрального заговорщика.

– Можно войти? – сказал он.

– Еще немного – и вы вплывете, – ответствовал Н.

– М-да, я сегодня в роли этакого деда Мазая. Кстати, я за вами. Изобразите, пожалуйста, одного из зайцев и извольте сесть в лодку.

– Зачем?

– Я отвезу вас в безопасное место. Вами тут кое-кто интересуется.

– Мною все время кто-то интересуется.

– Вы не поняли. Люди специально приехали из Москвы ради вас.

– Ах, вот как… – задумчиво протянул Н. – В таком случае вот он я. Если интересуются, пусть приходят…

– Вы не хотите бежать? – удивился Порождественский.

– Некуда бежать, – спокойно сказал Н. – Ведь до Финляндии мы с вами не доплывем?

– Не доплывем.

– Тогда не стоит и пытаться.

– Это ваше последнее слово?

– Можете даже считать, что это мои последние слова.

И лодка, привязанная, как конь, к наличнику, снова приняла своего одинокого седока.

Н. стоял на чердаке у окна и наблюдал, как Порождественский неуклюже работает веслами.

«Интересно, куда же он направится, – предвкушал некоторое развлечение Н. – Вот он, момент истины. Не ошибся ли я в этом человеке? Не лучше ли он, чем я думаю?»

Для верности Н. взял подзорную трубу. Порождественский медленно, но верно выгребал в сторону милиции.

17

Разрывы бывают во времени, в пространстве и в мыслях. В сущности, наша жизнь – разрыв в небытии, наши пути – разрывы в нехоженом, а наша философия – разрыв между началом, то есть творческим актом, и отдаленными последствиями. Каждый из нас – это отдаленное последствие, и эпоха наша – тоже отдаленное последствие. Мы пытаемся оторваться от своей эпохи, потому что она нам не нравится. И прошлые эпохи нам не нравятся. Нам нравится только будущее, и мы не хотим даже думать о том, что это не наше будущее, а чужое. Нам хорошо там, в чужом будущем, потому что нас там нет. Если мы туда попадем, это назовут научной фантастикой. Если мы живем в будущем предыдущей эпохи, которое для нас – настоящее, это называют реальностью. Если же мы скажем этому настоящему «прощай», то кто нам помешает выстроить себе иное настоящее – в пределах дома, квартиры, комнаты, Диогеновой бочки – и не допускать туда повседневность? Нет, правда, кто нам помешает? Только лишь эта самая повседневность.

Поэтому Н., предварительно надев свой серый шерстяной свитер, раскрыл в доме окна с двух сторон. И сквозняк выгнал оттуда весь воздух повседневности, который там оставался от давешних и вчерашних незваных гостей. Вместо него пришли мелкая дождевая моросьба, запах сонных сосен и пряность прелых листьев. Залетели и заняли дом два тихих слова: конец лета.

18

Мы не знаем, что нужно делать. Нам сказали, что нужно читать Цветаеву и Набокова, – и мы читаем. То, что нужно слушать Баха, было сказано через полтора века после самого Баха. И мы слушаем Баха. А раньше не слушали.

Теперь нам сказали, что нужно верить в Бога. И мы верим. А раньше нам говорили, что нужно верить не в Бога, а в пятилетний план, генеральную линию и моральный кодекс строителя коммунизма. И мы верили во все это, а заодно – на всякий случай – и в Бога. А Бог написал для нас в небе три слова: «Не каждый верующий». И без всяких там тире или других знаков препинания. Слова повисели-повисели в небе, а мы их не заметили. Дети только сказали: «Смотрите, какой красивый самолетный след!» Мы доделали неотложные дела и посмотрели. В небе расплывались туманные облачка.

Порождественскому сказали, что нужно сделать. Он честно пытался, но не удалось. Поэтому возвращался он с обиженным видом, как ребенок, которому обещали мороженого, а в последний момент сказали: после зарплаты.

19

«Человек, который не знает, что он дурак, и есть дурак», – припечатал Меринос своего посланца увесистым эпитетом, когда лодка вернулась, – правда, так, чтобы тот не мог слышать. Поразмыслив, он решил, что тайна сия велика есть и не следует открывать ее посторонним.

Теперь в лодку загрузились одновременно с двух сторон двое московских людей, а с ними младший сержант Васька, севший на весла. Меринос стоял на пригорке и наблюдал за этой своеобразной водной охотой. Поглазеть на диковинное зрелище прибежала и продавщица из магазина. Осенний дождь безжалостно поливал их сверху.

Одновременные люди решили посмотреть, куда они плывут, и одновременно навалились на правый борт, в результате чего лодка чуть не перевернулась. У Мериноса мелькнула мысль: не выйдет ничего путного из этой затеи. Но потом он подумал: а что тут сложного – сплавать туда и обратно?

Лодка была уже на полпути к цели, когда что-то случилось: со стороны дома, островом торчавшего из мутной воды, раздался негромкий, но отчетливый звук лопнувшей струны. И дом приподнялся над водой, как будто оборвалась якорная цепь. Теперь он еще больше стал похож на корабль. Течение подхватило его, и он медленно прошел между наполовину торчавшими из воды деревьями.

– Он починил корабль! – воскликнул Меринос.

– А разве это был корабль? – удивилась продавщица.

– Не знаю. Говорят, старая речная баржа без носовой части.

Расстояние между плавучим домом и лодкой перестало сокращаться.

– Уйдет! – в отчаянии воскликнул милиционер.

Но видимо, дом оказался негодным плавучим средством. Его посадка постепенно становилась все более низкой: дом явно забирал воду. Вот он уже погрузился до окон.

– Лучше бы этот умник выбрался оттуда прямо сейчас, – тихо сказал Меринос.

Но ничего не происходило, никто не показывался из окон. Дом тихо тонул. Вот в окна хлынула вода – и бывшая баржа, как умирающее животное, завертелась на месте.

– Он же утонет! – отчаянно взвизгнула продавщица и, сбросив туфли, метнулась к воде.

– Да стой ты! – еле успел поймать ее за рукав Меринос.

Уже ничего не было видно над поверхностью воды, только воронка указывала место, где скрылся дом. Лодка приблизилась, насколько возможно, но спасать было некого. Не всплыло ничего, ни единой щепки.

Дождь лился в серую воду, оплакивая человека, так любившего эту речную сырость, этот пряный аромат тихого, щемящего восторга, изредка переполняющего одинокие души. На берегу, закрыв лицо руками, рыдала продавщица.

20

Открылась дверь, и вошел матрос. Самый настоящий – в рваной робе и дырявых сапогах. Вместе с ним заглянул лучик солнца.

– Доброе утро, капитан. Ждем ваших распоряжений.

H., очнувшийся от самоуглубленного оцепенения, дико воззрился на вошедшего, затем, отстранив его, выбежал наружу.

Он стоял на мостике большого трехмачтового судна. Солнце светило бешено, слепило глаза.

– Гип-гип-ура нашему капитану! – донеслось с палубы. – Да здравствует капитан Фалькенберг!

Н. посмотрел вниз, на этот разношерстный сброд в самых фантастических одеяниях, и подумал: «Я – "Летучий голландец"?! Да вы все с ума посходили. Какой из меня капитан – я типичный домосед, книгоед, не умеющий отличить брамсель от стакселя. Хотя, конечно, мои мысли – они и в самом деле летучие…»

– Капитан, мы нашли фарватер.

Этот почти рембрандтовский здоровяк в черном камзоле с кружевным брабантским воротником… Неужели тот самый Дирк Слоттам? Такая преданность светится в его глазах…

– Пассажиры хотят вас видеть! – говорит он, подавая капитану фуражку и накидывая ему на плечи оранжевый плащ.

21

Солнце, солнце не дает ничего разглядеть. Кто это там, на корме? Ведь это… да, это горбун, а рядом… Бета! Не может быть! И с нею – ее подруга Рина и его давно умершие родители. Все, все на этом корабле, все спасены! А в отдалении – Гамаюнов, живехонький, улыбающийся своей кривой улыбкой, и рядом с ним какие-то совсем уж мифические фигуры, отливающие грязно-бронзоватым блеском, – неужели Вагнер, Гамсун и Геббельс? Вот уж действительно, все спасены. А может быть, так и было задумано – чтобы спаслись все? Чтобы «смерть при жизни» не слишком отличалась от этой самой жизни? И один ли я на судне этом капитанствую, или все проще, и таким образом приветствуют всех новоприбывших, посвящают их в капитанский сан? И куда же на корабле таком плыть? Однако все это потом, потом…

Не обращая внимания на собственные сомнения и на смутные фигуры у противоположного борта, он бросился к своим любимым и не помнил уже больше ни о чем. А трехмачтовый барк плавно скользил в золотистом сиянии, и темно-красные паруса несли его по воде. И эпоха тоже отплывала на этом корабле, хотя за деревьями ее еще долго было видно. На горизонте же громоздилась последняя империя Европы – рушилась, перестраивалась, скрежетала стеклом и бетоном. Корабль обратил к ней резную женскую голову, но потом лег на другой галс, и серые громады остались где-то сбоку, а бушприт теперь пронзал самую сердцевину Солнца.

У руля стоял горбоносый человек в черном плаще. Он тоже улыбался, король Филипп Второй со старинного испанского портрета, в свое время мастерски написанного придворным живописцем по имени Хуан Пантоха де ла Крус.

Москва, Дублин, 1997 – 2010

Примечания

1

Здесь и далее «Сказание о Старом Мореходе» С. Колриджа цитируется в переводе В. Левика.

Content

Анатолий Кудрявицкий
Летучий Голландец

Часть I Andante

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Часть II Allegro. Adagio. Allegro

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть III Adagio

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Часть IV Grave

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания