Пол Клеменс

Снятие с креста

Глава первая

– Меня не интересует ваше прошлое, пан Раковский, – растягивая слова, произнес посетитель. – Оно предельно доходчиво изображено на вашем лице. Я пришел поговорить о вашем будущем.

Человек, представившийся мистером Гергертом, закинул ногу на ногу, обхватив колено сомкнутыми ладонями. На указательном пальце блеснул изумруд. Он безукоризненно говорил по-польски и имел мефистофельскую внешность. Высокий лоб, гладкие, зачесанные назад черные волосы, переливающиеся глубоко посаженные глаза.

Посетитель покосился через плечо: под стеклом на верхней полке стояли шесть африканских статуэток. Жрец, Мудрец, Колдун, Оракул, Предок, Обезьяна…

– Вам обещали полную безопасность, – вкрадчиво начал нежданный гость. – Но этого не случилось. Эти ребята, – он снова кинул взгляд на полку, – исподволь выматывают вашу душу. Пару месяцев назад вы пережили нападение. Коллекция уцелела, божки умеют за себя постоять. Тот, кто пытался снять их с полки, умер на месте – внезапная сердечная атака. Второй доковылял до порога, где и скончался от приступа удушья. Вы получили от грабителей по голове и неделю лечились. В вашем доме царит убийственная аура. Вас поддерживает только ваш друг Павел Айзик – и тот, приходя в ваш дом, может находиться лишь на кухне. Ваша девушка сбежала в Лондон – устала вздрагивать, глядя на эту чертову дюжину глаз. Вы потеряли ее – на днях она выходит замуж. Недолгое время вы снова жили со своей прежней подружкой Алицией Квятковской. Девушку также не прельщала перспектива стать героиней картины «А поутру они не проснулись». Она настойчиво убеждала вас избавиться от коллекции. Грозилась, что сама ее выбросит. Вы колебались. Алиция погибла под колесами машины, и теперь вы каждую пятницу приходите к ней на могилу и напиваетесь в одиночестве. Не сжимайте кулаки, мы не имеем к этому никакого отношения. Вы знаете, кто это сделал. Вы распродали за бесценок почти все свои картины. Новых не создаете, пьете, опускаетесь, теряете интерес к жизни. Мимолетные связи с женщинами не приносят удовольствия. Вы купили новую квартиру, но и это не помогло. Божки переехали вместе с вами. Недавно вы надрались в ресторане и чуть не замерзли в сугробе. Спасибо Павлу Айзику – он на себе притащил вас домой. Вы не боитесь, что однажды вас таки умножат на ноль?

Анджей сглотнул:

– Выражайтесь точнее.

– Хорошо. Есть силы, готовые взять на себя функцию бога и отправить вас в Страну Вечной Охоты. Устроит такая формулировка? Будем искушать судьбу? Вы слишком мелкая персона для этих… уважаемых господ, – посетитель в третий раз покосился на африканские реликвии. – Им тесно в вашем однообразном мирке. Они хотят большего. Они раздражены вашим невниманием. Им требуются почести и жертвоприношения – вы не в состоянии им этого дать. Не за горами большая беда. Будем дожидаться ее прибытия?

Анджей молчал.

– Да, коллекция воссоединилась, – размеренно вещал Гергерт. – Но мира и гармонии по-прежнему нет. Ни на планете, ни в доме варшавского живописца. Слишком долго эти ребята находились порознь. Полагаю, вы в курсе, что они успели натворить. Красные кхмеры в далеких семидесятых разграбили дворец принца Сианука, и статуэтка Мудреца попала к Пол Поту. Эти двое весьма понравились друг другу. Скажите, может ли такая милая идея забить мотыгами половину собственного населения прийти в голову человеку, получившему приличное образование в Парижском университете? Или кто-то подсказал? Декабрь 2004-го – Колдуна упаковывают в багаж и доставляют самолетом из Джакарты на Маскаренские острова. Божка уязвили условия перевозки – под крылом самолета разломилось океаническое дно, и разрушительное цунами смыло половину прибрежной Азии. Самолет с идолом долетел благополучно… Декабрь 1908 года. Прекрасный сицилийский город Мессина, изобилующий шедеврами архитектуры, в том числе античной. Местный купец Джованни Лоприччи выиграл в карты у заезжего офицера африканскую статуэтку. Обезьяна оскорбилась до глубины души – ее еще никогда не выигрывали в карты. 28 декабря в Мессинском проливе произошло сильнейшее землетрясение. Города Мессина и Реджо-Калабрия обратились в прах. Погибли сотни тысяч людей. Не приди на помощь моряки российского флота, проводящие поблизости учения, жертв под завалами было бы больше… – Гергерт откашлялся. – Форт-Райли, штат Канзас, январь 1918 года. Подполковнику Гарри Шерману, начальнику штаба экспедиционного корпуса США, смертельно надоел своенравный божок, оставшийся после смерти супруги. Он выбросил Оракула на свалку, понимая, что с этой статуэткой что-то нечисто. Симптомы гнойного бронхита начались через несколько дней. По прибытии экспедиционных частей во французский Брест подполковника госпитализировали. Но поздно – Шерман захлебнулся собственной кровью. На следующий день пандемия распространилась по всему городу. Через месяц – по миру. От свирепого гриппа, прозванного испанкой, умерло до ста миллионов человек. Переболела без малого треть населения планеты. Мораль ясна – не стоит выбрасывать богов на свалку, – посетитель цинично усмехнулся. – Божок по прозвищу Оракул в 1915 году трясся в багаже некоего Джевдет-бея – наместника Ванского вилайета Османской империи. Он не стал губить своего владельца, действовал с ним заодно, всячески укрепляя «боевой дух». «Батальоны мясника» с особым удовольствием уничтожали города турецкой Армении. Армян истребляли под корень – в Битлисе, Муше, Сасуне, – резали, жгли заживо, топили в Тигре. Подчиненные Джевдета погубили десятки тысяч ни в чем не повинных мирных жителей; лично Джевдет с садистским упоением резал и расстреливал людей, особое удовольствие ему доставляло умерщвлять детей… Зимой 1664 года лондонцы увидели в небе яркую комету и решили, что она предвещает что-то ужасное. На самом деле что-то ужасное предвещало ограбление особняка в Уайтхолле – у лорда Квингейта, славящегося дурным нравом, вор в числе прочего украл статуэтку африканского божка по имени Жрец. Вор скончался в муках, реликвию прибрала шустрая проститутка, от шлюхи она перекочевала к группе нищих маргиналов, от маргиналов – к полицейскому офицеру и снова к лорду. Но за время блужданий успела сделать черное дело. От Великой эпидемии чумы в Лондоне умер каждый пятый житель – порядка ста тысяч человек. Официальная причина эпидемии – тотальная антисанитария и чумная палочка, переносимая крысиной блохой. С этим, собственно, никто и не спорит. Если хотите, давайте считать это совпадением… Это лишь несколько известных фактов, пан Раковский. Не разлучи коллекцию умбара в XV веке, мир не столкнулся бы и с половиной своих несчастий…

Анджей застыл в унылом оцепенении. За окном стоял «кислотный» варшавский январь – твердый ноль, каша из грязи и снега. Пять месяцев назад реликвии вымершего племени умбара прописались в его квартире-студии на Бялоленке. Пожелание покойного Ангерлинка – председателя тайного европейского судилища – выполнялось неукоснительно. Где обещанное благоденствие?

– Итак, повторяю, пан Раковский, вы слишком мелкая персона для этих реликвий. Господин Ангерлинк явно переоценил ваши возможности. И ваше похмельное состояние тому подтверждение. Впрочем, вы не виноваты…

Екнуло сердце.

– Господин Ангерлинк?… Позвольте, вы тоже имеете отношение к организации…

– Обойдемся без названий, – улыбнулся мистер Гергерт. – Повторюсь, наши люди не имеют отношения к вашим неприятностям. У меня имеется деловое предложение.

– Вы слишком дипломатично подъезжаете, – усмехнулся Анджей.

– Я не дипломат, – посетитель сухо улыбнулся. – Дипломат – это тот, кто может убедить жену, что «вон тот голубенький кабриолет» ее полнит. Вас убеждать не надо. Результат налицо. Итак, предложение. Вы отдаете коллекцию умбара в добрые руки…

– Запрещено, – перебил Анджей. – Коллекцию нельзя дарить, красть, выбрасывать, давать поносить…

– Коллекцию можно продать за приличные деньги, – возразил Гергерт. – А деньги – всеобщий эквивалент стоимости товара. То есть вместо денег вам могут предложить неплохой товар. Коллекция умбара бесценна. Увы, вам не предложат в обмен что-то равнозначно бесценное. Но товар дорогой. Как вы отнесетесь к приобретению, скажем так… музея?

Вроде не ослышался. Трудно придумать слово, созвучное со словом «музей».

– Музей… – пробормотал Анджей. – Хм. Надо же, до чего дошли товарно-рыночные отношения.

– Мусейон, как говорили древние греки и их плагиаторы – аналогичные римляне. Вы не ослышались, Анджей. В это слово вложен именно тот смысл, что и должен. Разумеется, музей не государственный. Можно продолжать или встать и уйти?

– Продолжайте, – разрешил Анджей.

– Вы любезны. Не будем касаться технической стороны вопроса: как это может произойти и может ли вообще. Может. Для людей с деньгами и связями – любая сделка осуществима. Представьте север Франции. Пролив Па-де-Кале. Побережье пролива, несколько западнее Дюнкерка. Городок называется Шантуа. Двести пятьдесят километров от Парижа. Полчаса езды до Фландрии… вы понимаете, о чем я? Фландрия – одна из провинций Бельгии, подарившая миру плеяду выдающихся живописцев. Поместье Гвадалон переходит в вашу безраздельную собственность. Находится на берегу, несколько на отшибе. В некотором роде это замок.

В горле пересыхало – видно, от пинты зубровки, уничтоженной накануне. Он откашлялся, хотел что-то сказать, но передумал.

– Местечко не уединенное, отнюдь. По соседству еще несколько поместий, где живут люди. Отличные дороги, десять минут езды до центра Шантуа. Буду откровенен: поместье требует ремонта. Не кардинального, не везде, но тем не менее. Площадь замка Гвадалон – порядка полутора тысяч квадратных ярдов, не считая чердака и подвалов, плюс прилегающая территория – около пяти акров. Сад, беседка, подсобные строения.

– Местечко явно не туристическое, – пробормотал Анджей.

– Согласен, – кивнул Гергерт. – Не всякий турист доберется до Шантуа. Вас это сильно шокирует?

– Нисколько.

– Я так и думал. Но ландшафты, уверяю вас, славные. До недавнего времени хозяином поместья был некто Венсан Перель, обладатель крупного текстильного бизнеса, почетный гражданин города, посвятивший время пребывания на пенсии благотворительным программам. Он скончался четыре года назад, после чего поместье на законных основаниях, вместе с содержимым, переписали на баланс одной известной вам организации. Сделка кристально чистая, ничьи права ущемлены не были…

– Причины смерти?

– Помилуйте, Анджей. Господину Перелю на момент смерти было восемьдесят два года, он участник французского Сопротивления и сноса Бастилии…

– Хорошо, я понимаю. Вы что-то говорили про музей?

– Разумеется. Упомянутое содержимое поместья. Будучи небедным человеком, Венсан Перель всю жизнь коллекционировал картины. Считал себя законченным патриотом, увлекался только французской живописью. Коллекция Переля содержит порядка полутора сотен полотен. Антуан Ватто, Франсуа Буше, Жан Батист Симеон Шарден, Оноре Фрагонар, Клод Шандемо и многие другие. Вероятно, эти имена вы слышите не впервые. О коллекции широко известно не только в Шантуа, но и за пределами города. Под музей и запасники отдана западная часть замка, где еще в 92-м году произведен капитальный ремонт и созданы все условия для хранения и экспозиции полотен. Специальная сигнализация, влажность, температурный режим. Несколько дней в неделю музей открыт для посетителей: всего за пятнадцать евро любой желающий может насладиться высоким искусством под надзором работников охранного агентства. На жилую территорию посетителей музея не пускают, для них существуют отдельные дорожки. Договор с охранной фирмой заключен вплоть до 2015 года. Доход от… гм, ценителей живописи, а таких во Франции немало, окупает содержание замка и прислуги. Соблазнительно, пан Раковский? Представьте, сколько стоит коллекция, не говоря уж о стоимости замка. Не ищите подвох. Его нет.

«Нет, есть, – подумал Анджей. – За что такой роскошный подарок? Они прекрасно понимают, что от божков я отрекся бы и за более скромное подношение».

– Вы согласны?

– Что с меня требуется?

– Принципиальное согласие. В Шантуа у вас будет собственный юрист и собственный… скажем так, искусствовед. Учите язык. Если знаете английский, осилить основы французского сможете за месяц. Лучше, чем беспробудно пьянствовать.

Анджей закрыл глаза. В колледже он брался осваивать французский. Даже вызубрил основы – преподаватель считал, что у него способности к языкам. Но потом это стало бесперспективным, бросил.

– Запишитесь на ускоренные курсы, хорошо заплатите: вам предоставят не только толкового педагога, но и одолжат носителя языка. Для начала виза во Францию, скажем, на полгода. Потом продлим. Каким образом будут оформляться документы, не ваше дело. Все имущественные вопросы решат без вас, нужно лишь поставить несколько подписей. Обмана не будет, сами понимаете… это в наших интересах, – посетитель настороженно покосился на коллекцию статуэток. – Распоряжайтесь новой собственностью по своему усмотрению. Хотите, живите во Франции, не хотите – совершайте туда визиты. В Гвадалоне имеется управляющий. Месяца через полтора-два мы подпишем контракт, и вы сможете посетить свое «родовое» гнездо. Ваше слово, пан Раковский?

– Скажите, – Анджей помялся, – все, что вы наговорили за последние десять минут, – не глупый розыгрыш?

– Нет.

– Почему вы хотите снять с баланса… вашей организации поместье Гвадалон?

– Это самое адекватное, что мы можем предложить за божков. Не ищите потаенный смысл. Нам не выгодно приобретать реликвии умбара за бесценок.

«В этом он, пожалуй, прав, – допустил Анджей. – Один из немногих случаев, когда выгодно невыгодное».

Он молчал, прислушиваясь к ощущениям и предчувствиям.

– Итак, месье Раковский, – господин по имени Гергерт иронично прищурился. – Какие будут распоряжения?

– Будут, – вышел из оцепенения Анджей. – От вашего предложения трудно отказаться, пусть оно и сулит… непонятно что. Но чтобы неожиданностей было меньше… давайте поступим так, – он поразился собственной наглости. – Законсервируйте замок до моего появления. Закройте музей. Сократите прислугу до необходимого минимума. Не скупитесь на охрану. Замените сигнализацию на более совершенную. Через месяц подпишем договор о купле-продаже, я прибуду на место и разберусь, что представляет собой это чудо. Расходы за месяц оплачу из собственного кармана.

Брови элегантного господина понеслись ввысь.

– Странное условие, пан Раковский. Впрочем, воля ваша. Нам же меньше хлопот. Надеюсь, с сегодняшнего дня вы бросаете общение с крепким алкоголем и приступаете к изучению языка?
– А вот здесь я подумаю…

Глава вторая

Эта история сильно смахивала на галлюцинацию. Уже в самолете, под гул моторов, он прокручивал в памяти события последних сорока дней. К спиртному за это время он не притронулся. Как отрезало. Не мог ли господин с пронзительным взглядом вложить в него установку? Нетерпеливый зуд во всех конечностях. Проститься с миром, где потеряно все, кроме денег, окунуться в новое, не связанное с прошлым… Преподаватель французского демонстрировал чудеса педагогики, заочно знакомил с одной из прекраснейших стран Старого Света. «Не могу поверить, – ворчал Павел Айзик. – Бросить все и уехать в какую-то глубинку. Смотри, не перемудри, Анджей. Кстати, тебе не нужен в далекой Франции верный компаньон и секьюрити? Звони в любое время, подскочу». Подписание контракта. Хмурые мужчины вынесли из квартиры опостылевшую коллекцию умбара. Еще один акт имущественной сделки – в кругу серьезных людей, из которых запомнился лишь один – месье Буржа, седой, представительный, с длинным клювом. «Желаете ли проведать ваше поместье, месье Раковский?» – «Да, пожалуй, месье Буржа. Думаю, в конце марта я совершу ознакомительную поездку в Шантуа»…

Его ничто не держало на родине. Квартира закрыта, деньги переведены в парижский банк. Виза на три месяца, и нет оснований ее не продлить. «Уважаемые дамы и господа, наш самолет совершает посадку в аэропорту Шарль де Голль Руасси. Сегодня двадцать первое марта, среда, девять утра по местному времени, температура в Париже плюс восемь градусов, ожидается небольшой дождь…» Он не испытывал желания болтаться по Парижу. Слишком людно. Подождут и Лувр с Версалем, Венсен и Фонтенбло, национальный музей Огюста Родена, музей истории Парижа, Консьержери, Дом Инвалидов, прочие palaises и musees…

Площадь перед аэропортом бурлила. Анджей понимал французскую речь. Плотная зубрежка, утомительные диалоги с «носителем языка» не пропали даром. Он отправился на огороженный участок площади под табличку «La station de taxis». Двести пятьдесят евро, и вопрос транспортировки тела успешно разрешился…

Еще один «носитель языка» трещал как заведенный, но взаимности не требовал, удалось поспать. В Шантуа прибыли в начале первого. Местечко располагалось в обширной низине, опоясанной пологими лесистыми холмами. Дубравы спускались к предместьям, просачивались ручейками в город. Пестрели разноцветные домики с резными окнами и карнизами, лавочки, кафе, магазинчики. Блестела брусчатка, умытая дождем. Вывески рябили в глазах: булочная, бижутерия, пресса, греческая кухня, китайская кухня. Степенно прохаживались люди, парковки были забиты машинами…

– Une facture, месье? – осведомился таксист.

– Простите? – не понял Анджей.

– Вам квитанцию выписать?

– Зачем?

– Ну, мало ли, – пожал плечами шофер. – А вдруг фирма возьмется оплатить ваши расходы?

Анджей засмеялся. Он распрощался с таксистом на центральной улочке Парлеву, запахнул куртку из горного архара, взвалил на плечо спортивную сумку. Постоял у витрины кулинарного заведения «Шангино», где было выставлено меню. Кормили в заведении на убой. Устрицы, крабы, ножки лягушек, марсельский суп из рыбы, тушенная в рислинге капуста. Он рискнул зайти и сделать заказ. Мучительно долго разглядывал сырное меню, боясь решиться. Выбрал блё де брэс с «веснушками» из зеленой плесени, решив, что в этой жизни уже ничего не страшно…

Отяжелевший, в принципе, довольный, он вышел из заведения. Ощущалась близость моря, вдоль улицы дул резкий ветер с изморосью. Он двинулся по улочке на север, логично рассудив, что где-то там должно быть море…

Никто не обращал на него внимания. Пробежала ватага губастых юнцов, тряся дредлоками – свалявшимися косичками, кто-то пританцовывал в стиле Майкла Джексона. Пенсионеры с тросточками, стайка крашеных блондинок. Машины ехали со скоростью пешеходов, водители с мазохистским удовольствием за полквартала уступали дорогу пешей публике. Дорога уходила под уклон. Вывесок становилось меньше, народу убавилось. Он постоял у витрины книжного магазина, зашел в офис сотовой компании, где приветливая девчушка любезно приняла плату и уверила, что месье из Польши незачем волноваться – все его звонки будут тарифицироваться как местные и номер не изменится. Он посидел в уютном подвальчике с бокалом горячего грога, разглядывая ноги снующих над головой прохожих. Уточнил маршрут у хозяина и зашагал дальше – мимо ресторана быстрой еды, АЗС, пункта техобслуживания автотранспорта.

– Послушайте, месье… – Из переулка вывалился грязноватый субъект в затертой кожанке.

Анджей оглянулся – позади никто не шел, обращались к нему.

– Послушайте, месье… – повторил человек. Он плохо выглядел. Опухший, рыхлый, с взъерошенной шевелюрой. Нижнюю часть лица прикрывала клочковатая рыжая борода.

Он решил, что это нищий, и по привычке пустился в обход.

– Минуточку, месье, – бородатый схватил его за рукав. – Мне не надо от вас милостыни… – забегали вороватые глазки.

– Эй, приятель, ты слишком назойлив, – пробормотал Анджей, вырвал руку и слегка придавил приставале плечо.

– О, черт… – тот вздрогнул от боли. – Какого дьявола… Подождите, месье, вы неправильно меня поняли! Меня зовут… Впрочем, неважно, как меня зовут. Вы новый владелец поместья Гвадалон, правильно? Вы приехали из Польши?

Анджей оторопел от такого откровения.

– Ты кто такой, дружище?

– Это не имеет значения, – бормотал бородач. – Напрасно вы приобрели это поместье, месье. Вас ожидают серьезные неприятности. Эти люди не остановятся. Они уже убили Мишель, они убьют любого… – Незнакомец тяжело дышал, на прыщавом лбу проступили бусинки пота.

«Наркоман, – догадался Анджей. – Ломка начинается…»

Усиливался дискомфорт. Распахнулись двери соседнего заведения, вышли, громко смеясь, два парня в комбинезонах – видимо, работники автозаправки. Собеседник дернулся.

– Как вы узнали, что я здесь пойду? Откуда вам известна моя внешность?

– Да какая, боже, разница! Вы не понимаете… Послушайте, я знаю, что все это звучит дико и вряд ли вы тут же развернетесь и уберетесь в свою Польшу. Но будьте хотя бы осторожны. Если что, ищите меня. Мое имя… Черт, только этих ищеек тут не хватало… – Странного типа охватил страх. Он отпрянул, исчез в той самой подворотне, откуда так беспардонно вылупился. Анджей перевел дыхание, сунул нос за угол. Проход между ободранными стенами загромождали мусорные контейнеры – изнанка парадной жизни. Парень уже смылся…

Сработали тормоза. У тротуара остановился старенький «Рено». Неторопливо вышли двое. Мужчина и женщина. Мужчина в штатском – относительно молодой брюнет с крючковатым носом, женщина – в форменной куртке с утеплителем. Последняя продемонстрировала жетон.

– Добрый день, месье. Уголовная полиция.

«Хорошенькое начало», – подумал Анджей. Работница полиции была плотно сложена (а может, утеплитель ее утолщал), невысокая, с внимательными серыми глазами и курносым носом. Пепельные волосы были собраны на затылке в пучок.

– Добрый день, господа, – Анджей всмотрелся в жетон. – Уже можно бояться?

По губам мужчины пробежала ухмылка. Дама осталась серьезной.

– Лейтенант Катрин Дюссон. Сержант Арман Жулье. Вы с кем-то разговаривали, месье?

– Да не особо, – Анджей пожал плечами и решил не выделываться. – Обычный сумасшедший. Сказал, что я зря приобрел поместье Гвадалон, и быстро исчез, забыв представиться.

– Я же говорил, что это он, – обрадовался сержант. – У меня прекрасная память на лица.

– Да, ты прав, Арман, – пробормотала женщина, прищурив глаза. – С меня два обеда. Это тот самый человек, который приобрел поместье Гвадалон.

«Известность бежит впереди меня», – подумал Анджей.

– Добро пожаловать, месье, в наши прекрасные земли, – сказала лейтенант. – Мы уверены, вам здесь понравится.

– И каким же образом вы приобрели поместье Гвадалон? – недоверчиво спросил сержант Жулье.

– Общедоступным, месье. Я его купил. А вы думали, я его украл?

– Странно, – пожала плечами женщина. – Вы не производите впечатления человека, покупающего поместья. Идете пешком…

– Я прогуливаюсь, – Анджей покосился на свои запылившиеся ботинки. – В принципе, я не беден. Когда вы в последний раз видели Билла Гейтса? Этот парень тоже не производит впечатления богатейшего человека планеты. Старый свитер, тертые джинсы. Это допрос третьей степени, лейтенант?

– Вы шутите, – кивнула женщина. – Понятно. Простите, месье, если мы вас потревожили.

– Можно продолжать движение? Хотелось бы поскорее дойти до своего замка и немного отдохнуть.

– Мы можем вас подбросить, – предложил сержант.

– О, не утруждайтесь. Я люблю ориентироваться на местности. Думаю, у полиции в этом городе найдутся и более важные дела.

– Скажите, вам знакома эта женщина? – лейтенант Дюссон извлекла из внутреннего кармана две фотокарточки и сунула Анджею под нос. Первая была увеличенной ксерокопией водительского удостоверения и изображала интересную брюнетку с большими коровьими глазами. Диссонанс составлял кроваво-красный рот. Он выглядел вульгарно. На второй фотографии брюнетка уже не казалась такой интересной. Волосы в грязи, лицо перекошено, покрыто пятнами, в открытом рту виднелся кончик серого языка…

Анджей поморщился, но постарался не выдать растущего беспокойства.

– Впервые вижу, лейтенант. Боюсь, во всей Франции на сегодняшний день я знаком только с вами двумя. Но вы неспроста показали мне это некрофильское фото, нет?

Полицейские переглянулись.

– Неспроста, – кивнула Кэтрин. – Эту женщину именно в таком виде обнаружили в воскресенье в поместье Гвадалон. Лежала у беседки в саду. Ее зарезали. Охрана без понятия, кто она такая.

– А кто она такая, лейтенант?

– Некая Мишель Одрэ – если верить водительскому удостоверению. Права получила в Нанте четыре года назад. Но департамент дорожной полиции уверен, что документ на данное лицо не выдавался. Подделка. Других документов при даме не обнаружено. Никто ее не знает. Вам есть что сообщить, месье Раковский?

Наблюдательная особа. Самое место таким в полиции. Он вспомнил слова мужчины с внешностью бродяги: «Они уже убили Мишель, они убьют любого…» Этот тип, похоже, знал покойную.

– Простите, лейтенант, – он заставил себя улыбнуться. – Я в этом городе меньше часа. Не пытайтесь что-то прочесть по моему лицу.

– Хорошо, извините, – женщина миролюбиво улыбнулась. – Не будем вам докучать, месье. Но уверена, инспектор Филибер Шовиньи изъявит желание с вами познакомиться. Не будете возражать, если завтра вам нанесут визит?

– Ни в коем случае, лейтенант. Это будет так мило со стороны закона…

Полиция забралась в потрепанный «Рено». Арман Жулье включил зажигание: мотор чихнул и встал в позу. Он раздраженно ударил по рулю, выбрался из машины, мстительно хлопнув дверцей, и открыл капот. Лейтенант Дюссон с лукавинкой глянула из окна.

– В нашем департаменте не очень охотно финансируют полицию, месье. Рядовое дело.

– Сочувствую, – пробормотал Анджей.

Сержант полиции с подозрительной фамилией Жулье прыгнул на сиденье. Мотор со скрежетом завелся. Машина завернула в ближайший переулок, корябая бампером брусчатку. Он проводил ее глазами, постоял на ветру, охваченный оцепенением, пробормотал в пространство:
– Даже не надейся, что человек, совершивший ошибку, и ты – это разные люди, – поднял воротник и зашагал на север.
Городок оборвался внезапно – едва проплыли гаражи станции техобслуживания. Последнее здание – невзрачный домик на непропорционально мощном каменном фундаменте. С моря дул сильный ветер, насыщенный парами йода. Облака, покачиваясь, плыли из туманного Альбиона – от английского города с французским названием Дувр. Он встал на перепутье, воткнув сигарету в зубы. Главная, хотя и узкая, трасса делилась на три ветки. Направо – Дюнкерк, налево – Кале. На север, за скалистую возвышенность, убегала безымянная дорога из плотно подогнанных плит. По ней и отправился Анджей, пропустив какой-то хищный «танкенваген» цвета безлунной ночи.

Он с любопытством озирался. Причудливые скалы раскрашивала зелень можжевельника. Матово поблескивали пластинки слюды. Попадались редкие деревья, прибитые к земле, моховые островки. Дорога петляла между серыми глыбами. В отдельных местах утесы нависали над головой, обочины устилали обломки, отколовшиеся от вершин. Таблички извещали о возможном камнепаде. Он обогнул приземистую скалу и выбрался на очередное распутье. Дороги разбегались, как струйки фонтана, и резко падали вниз. Распахнулся пролив Па-де-Кале, затянутый плотной пеленой измороси. Покачивалась масса серой воды, отделенная от материка полоской рифов. Зеленели островки ельников. Под ногами разверзлась ликующая красота водопада: узкая речка выворачивала с юго-востока, неслась по гладко отполированному желобу и красиво падала с уступа, разбиваясь о камни. Он вспомнил, что в этой местности должна быть река Неж, где ловится, по уверению Гергерта, вкуснейшая форель. Дорога, убегающая вправо, переходила в каменный мостик и на другой стороне терялась в скалах. На указателе французским по белому было выведено: «Бруа». На той, что по дуге спускалась влево, указатель выцвел, но читался: «Гофрэ». Вскрылась еще одна ячейка в памяти. «За пределами Шантуа есть три обитаемых поместья. Гвадалон, Гофрэ и Бруа. Везде проживают приличные люди, вряд ли они доставят вам беспокойство». Он быстрым шагом пересек развилку, зашагал по дороге, ведущей на север. Указатель красовался за ближайшим поворотом – фиолетовый щит с лаконичной надписью: «Гвадалон». Чуть ниже – извещение для непонятливых: «Propriete privee» (частная собственность). Скалы делались пологими, поднималось русло реки. Течение благодаря покатостям рельефа замедляло бег. Метрах в ста от указателя Анджей обнаружил постороннего. Сутулый мужчина в прорезиненной штормовке, с натянутым на голову капюшоном удил рыбу. Он расположился на узком пятачке над массой воды и ловко манипулировал телескопической удочкой. Забрасывал навстречу течению, вел удилище по дуге, а когда леска натягивалась, выдергивал крючок с наживкой. Анджей остановился, повертел головой. Не самое райское местечко. Безжизненные глыбы песчаника, дорога пропадала в лабиринтах мегалитов. Ветер разгулялся не на шутку, шевелил ползущие по камням отростки можжевельника. Такое ощущение, что сейчас пробежит Стэплтон с сачком, а из расщелины с рычанием вылупится его детище, сверкая воспаленными глазами…

Он поежился. Помимо одинокого рыбака, никого в округе не было. Рыбак внезапно дернулся, вскинул удочку. Блеснуло рыбье тельце, шлепнулось мужчине под ноги. Он выдрал из пасти крючок, поднял садок, в котором уже томились несколько рыбин, и всунул пойманную форель головой вперед. Разогнулся и обнаружил наблюдателя. У рыбака было добродушное широкоскулое лицо, небритые щеки, зарубцевавшийся шрам на подбородке.

Анджей приветливо помахал рукой.

– Привет. Вы неплохо проводите время. Увлекаетесь спортивной рыбалкой, месье?

– Я ем ее, – охотно отозвался рыбак, пристально разглядывая художника. У него были внимательные цепкие глаза.

– Не скучно вам тут?

– Скучно, – признался рыболов. – Руку некому пожать.

Анджей спустился, протянул руку.

– Раковский.

Рыбак ответил на рукопожатие. У него была широкая лопатообразная ладонь, короткие пальцы с обрезанными под корень ногтями.

– Пьер Вассаль. Если вы из Шантуа, то проходили мимо моего дома. Он на краю, за станцией техобслуживания. Несуразная штуковина, вы должны были обратить внимание. Раньше там была городская мельница, но дерево не вечно, развалилось лет сто назад – помог большой пожар, а фундамент сохранился. Мой отец выкупил участок, построил на фундаменте смешное зданьице. Вы сказали, ваша фамилия Раковский? – рыболов нахмурился.

– Говорил, – согласился Анджей.

– Так это вы приобрели поместье Гвадалон? Художник Раковский из Польши?

Анджей кивнул.

– Об этой новости, похоже, знает весь город?
– А что вы хотите, Шантуа небольшой городок, интересные новости разлетаются со скоростью пули. Я до выхода в отставку служил в полиции, сохранил связи, о многом узнаю раньше прочих. Вы не в претензии, что я на вашей практически территории ловлю рыбку?
– Нисколько, – улыбнулся Анджей. – Буду рад, если это занятие доставит вам удовольствие и хлеб насущный. А кем вы работали в полиции, если не секрет?

– Следственный отдел. Двадцать два года безупречной службы. Небольшие расхождения во взглядах с новоизбранным господином бургомистром, и образовалась дилемма: переквалифицироваться в постовые или удалиться в отставку. Свобода подразумевает выбор, что поделаешь.

– Однако выбор подразумевает ограничение свободы, – сумничал Анджей.

Рыбак засмеялся. Запустил короткопалую конечность в широкий карман, выудил плоскую фляжку.

– Выпьем за знакомство, господин Раковский?

Анджей из вежливости отхлебнул. Напиток по вкусу напоминал коньяк – незатейливый, грубоватый, крепкий. Вроде изысканного сыра шевро, беспощадно разящего козой, навозом и прочей деревней.

– Недурственно, месье Вассаль… – Многолетний опыт потребления крепкого алкоголя не позволил оконфузиться.

– Будем считать, что я втерся к вам в доверие, – засмеялся Вассаль и тоже сделал глоток. – Очень болезненно, знаете ли, переносится здоровый образ жизни. Неоднократно пытался отказаться от пагубной привычки, но… стоит ли? Мир делается плоским, теряется ощущение контрастности.

– Не стоит, – улыбнулся Анджей. – Если в меру и с хорошим настроением. Позвольте уж и мне втереться к вам в доверие, месье. Инспектор Филибер Шовиньи – вам знакомы эти три слова?

Мимолетная тень пробежала по добродушному лицу рыболова.

– Да, а почему вы спрашиваете? Следственный отдел местной криминальной полиции. В принципе, уважаемый человек…

– Лейтенант Катрин Дюссон, сержант Арман Жулье.

– Следственный отдел, – повторил Вассаль. – Только не говорите, что эти люди уже успели вас прижать. Впрочем, они ребята беспардонные…

Он рассказал про человека с внешностью бродяги, про внезапное появление полиции, вынудившее бродягу ретироваться. Отставной полицейский задумался.

– Признаться, вы меня удивили, месье Раковский. Описание человека, которого вы приняли за бродягу, совпадает с приметами некоего Антуана Кассара – лоботряса и наркомана. Работал санитаром, чернорабочим, подсел на героин, покатился под горку. На работу не берут, да он и не рвется. Живет в каком-то притоне. Любопытно, что он был знаком с погибшей Мишель Одрэ… Думаю, вам стоило сообщить об этом полиции.

– Я исправлю упущение, – уверил Анджей. – С полицией я еще наговорюсь. Вам что-нибудь известно об обстоятельствах гибели девушки?

– Понимаю, – скорбно кивнул Вассаль, – не успели добраться до замка, а уже такая досада. Не стоит волноваться, месье. Полиция разберется. Обычное сложное дело. Я беседовал с Жозефом Арманжем – он выезжал в числе прочих на место происшествия. Труп нашли утром в воскресенье 18 марта. Проникнуть на территорию посторонние не могли, там сигнализация, поэтому непонятно, как туда попала сама покойная. Задушена в перчатках – никаких следов. Оба охранника в недоумении, прислуга в трансе. Ночью в замке присутствовали управляющий поместьем Огюст Шавр, дворник Йозеф и служанка Луиза Гурден. На роль убийцы никто не тянет. Но автоматически вся троица остается на подозрении. Вы можете, конечно, эту публику мгновенно уволить…

– Неприятно, – пробормотал Анджей. – Потайные ходы?

– Почему бы нет? – пожал плечами Вассаль. – Здание строили еще во времена инквизиции. Но для подробного обследования замка требуется разрешение его владельца. Так что ждите гостей.

– Хорошо, – кивнул Анджей. – Еще один вопрос, месье. Вернее, просьба. Опишите, пожалуйста, живущих по соседству. Ведь, как ни крути, они и ваши – пусть отдаленные – соседи.

– Несложно, – покладисто согласился отставник и подмигнул. – Люблю посплетничать, месье. На западе от ваших владений – поместье Гофрэ, на востоке – Бруа. Старинные рыцарские поместья, изрядно, впрочем, обветшавшие и перестроенные. С башни замка вы можете любоваться на них сколько угодно. Об обитателях Бруа и Гофрэ ничего дурного сказать не могу, – Вассаль засмеялся. – Но постараюсь. В Гофрэ еще недавно хозяйничал некто Жюль Фанкон – сварливый, егозливый старичок. Впрочем, его уже отпели. Обожал поколачивать прислугу и швыряться севрским фарфором – уверял, что это необходимо для душевного здоровья. Единственный человек, кого он боялся, – его управляющая: надменная неприступная глыба по имени Герда. Когда она впадала в ярость, то начинала ругаться на родном языке… а это такой странный язык, словно говорят с горячей картошкой во рту. Шведский, датский… не знаю, чем они отличаются.

– Шведский – это датский, прокрученный обратно, – объяснил Анджей.

– А вы весельчак, – хохотнул Вассаль. – Поместье год назад унаследовал сын покойного, Доминик Фанкон. Сочиняет детективные сценарии – не сказать, что процветает, но серьезных финансовых затруднений избегает. Из поместья почти не выходит. Привез с собой молодую жену – Элизу. Симпатичная пара. Влюблен в нее без ума, – Вассаль похмыкал. – Это правильно, лучше быть без ума от женщины, чем от природы, как его папаша. Болтунья – страшная. Впрочем, для женщин это не является недостатком. Им не нужен повод, чтобы начать говорить.

– Зато необходим, чтобы замолчать, – кивнул Анджей. – И эти люди уживаются с глыбой Гердой?

– Пытались. Недавно ее с треском уволили. Взяли новую. Некая Диана Ормель, темная лошадка, молчунья. Хм, молчащая женщина неуязвима, сказать о ней нечего. Сочетает обязанности управляющей с приборкой по дому. Садовника и повара Фанконы не держат, Элиза Фанкон справляется самостоятельно: продукты привозит из города, возится в саду, что-то пересаживает, перестраивает. Кстати, по профессии она ландшафтный дизайнер, числится в конторе «Монжене», но работать предпочитает на дому, что в принципе удобно…

Собеседник попался тоже не из молчунов.

– А в Бруа?

– Там население плотнее, – отставной служака принялся загибать пальцы. – Старик Луи Фортиньяк – сучковатый бука, прослужил всю жизнь в танковых войсках, вышел в отставку в звании полковника лет пятнадцать назад. Замок унаследовал от покойной супруги. Кстати, сестра этой самой супруги – милая и безвредная старушка Антуанетта – проживает вместе с ним. Оба имеют право на проживание в Бруа. Какие-то приходящие садовники, водопроводчики, служанка Николь Пуатье – чертовски сексуальная малышка…

Он так мечтательно посмотрел на небо, что стало ясно: давно не осуществлялась стыковка.

– Несколько месяцев назад к старику приехал племянник Анри Жюбер – с этим денди у вас еще будет возможность познакомиться. Как и с его подругой Ирен Маклассар, знойной блондинкой и весьма утонченной садисткой. В хорошем смысле этого слова, – добавил Вассаль, заметив непроизвольную реакцию собеседника. – Несколько минут назад вы могли увернуться от их черного «Фольксвагена», следующего в Шантуа. А могли и не увернуться.

– Благодарю вас, месье. И краткий перечень лиц, имеющих отношение к Гвадалону.

– Расчудесно, месье, – захохотал Вассаль, прикладываясь к фляжке. – Посторонний консультирует хозяина поместья, кто живет в его доме. Простите, я понимаю, что вы человек новый. Итак, управляющий поместьем Огюст Шавр. Вы можете уволить его к чертовой бабушке уже сегодня. Служанка Луиза Гурден – очень скромная и целомудренная. Старый хрыч Йозеф, из которого, бьюсь об заклад, вы и трех слов не вытянете. Не знаю, что за личности владели Гвадалоном после смерти всеми любимого Венсана Переля, но часто туда наведывался адвокат Фредерик Лежа – партнер юридической конторы «Лежа и Вронски». Охранная фирма «Голиаф», сотрудники которой постоянно находятся в Гвадалоне. Субтильный господин Франсуа Винье – знаток французской живописи, искусствовед, хранитель ваших бесценных сокровищ, окончил Цюрихский университет. Поддерживал в надлежащем виде картинную галерею замка, выступал в качестве гида перед посетителями – до тех пор, пока какой-то умник не распорядился закрыть выставку и полностью исключить появление в замке посторонних.

– Благодарю вас, месье, – лучезарно улыбнулся Анджей. – Надеюсь, мы продолжим знакомство.

Он продрог, как суслик, стоя с Вассалем на промозглом ветру. Теперь почти бежал, стуча зубами от холода. Река осталась за громадной скалой, дорога огибала ее слева. Он шагал по центру проезжей части, за порывом ветра не услышал гудение мотора и чуть не попал под колеса серого «Шевроле», вынырнувшего из-за поворота. Он отпрянул в сторону, едва не вывихнув лодыжку. Завизжали тормоза. «Шевроле» пошел боком, проехал несколько метров и встал.

Из машины, хлопнув дверью, выскочила стройная шатенка в серой куртке.

– О боже, с вами все в порядке? – подлетела она к Анджею.

– Увы, мадам, вы промахнулись, – пошутил Анджей, выпрямляя спину. – В следующий раз будьте точнее.

– Слава Иисусу, – она облегченно вздохнула. – Садитесь в машину. Я отвезу вас в Гвадалон.

– Неужели? – насторожился Анджей. – Полагаете, за это вам простятся грехи и обеспечится спасение на небесах? Спасибо, мадам, езжайте по своим делам, доберусь уж…

– Вы не понимаете, – перебила женщина. – Вы же из Польши? Нам пришел факс с вашим фото…

– В принципе, из Польши, – допустил Анджей. – Но отчасти цивилизован. Кстати, полминуты назад вас чуть не сподобило на окончательное решение польского вопроса.

Она поняла шутку, рассмеялась.

– Я еду за вами, месье. Меня зовут Селин Шаветт, я работаю в охранном агентстве «Голиаф», занимаюсь обеспечением безопасности в поместье Гвадалон. Двадцать минут назад позвонила лейтенант Катрин Дюссон из полиции Шантуа, сообщила, что видела вас на улице Парлеву. Я решила вас встретить. К сожалению, проблемы с машиной не позволили выехать вовремя, – она неприязненно покосилась на переднее колесо, подозрительно смахивающее на запаску.

– Ничего страшного, мадам, – успокоил ее Анджей, забираясь в машину. – Я содержательно провел эти двадцать минут, познакомился с местным рыболовом…

У дамы был весьма привлекательный профиль, но машиной она управляла неважно: резко дергала рычаг, пережимала акселератор.

– Хорошо добрались? – она быстро посмотрела на него.

– Нормально, – пожал плечами Анджей.

– Мы думали, что вы прибудете поездом, о чем сообщат заранее. Вас бы встретили на вокзале в Кале. А вы решили своим ходом…

– Не берите в голову, – отмахнулся Анджей. – Бесплатная доставка, установка. Кстати, мадам, у вас имеется версия, каким образом постороннее мертвое тело оказалось на охраняемой территории?

Женщина за рулем поморщилась.

– Это просто недоразумение, месье.

– Неужели? – изумился Анджей. – Ветром надуло?

– Не знаю, – она поджала губы. – Вы можете, конечно, расторгнуть договор с агентством «Голиаф», но уверяю вас, наши работники четко следуют инструкциям. А меня в ту ночь вообще в поместье не было… – она замолчала.

– То есть версий нет, – заключил Анджей. – Хорошо, мадам Шаветт, не будем усугублять ситуацию, в которой все равно мало что смыслим. Я правильно к вам обращаюсь?

– Как хотите, – она опять пожала плечами и бросила на него быстрый взгляд. – Я была когда-то замужем. Но так давно…

Оборвались морщинистые пласты серо-желтого песчаника. Распахнулись мутные воды пролива. Речушка Неж вырвалась из плена каменного ущелья, неслась навстречу большой воде. Аккуратный мостик, открытые ворота с ажурной вязью, предупреждающая табличка «Stationnement interdit» (стоянка запрещена). Двор мостили плиты с правильно подогнанным рисунком. При виде здания в глубине двора он испытал некоторое разочарование. Воображение рисовало что-то величественное, помпезное, сохранившееся до наших дней чуть не с династии Каролингов. Возможно, так и было, но со времен мрачного Средневековья уцелело немного. А то, что осталось, подвергалось ремонту и модернизации. Облицовочные плиты, стыки в каменной кладке замазаны раствором. Но не всё растворилось во мгле веков. Двухэтажное каменное здание, ярусы открытых галерей с арками, обрамленными полуколоннами. Прямоугольные пилястры, потертый барельеф. Приземистые башни по сторонам фасада, окна со стрельчатыми венцами, полукруглые аркбутаны, алтарные выступы, кружево орнамента по фасаду – все это свидетельствовало о том, что здание все же относится к готической архитектуре. Крыша замка гармонично завершала конфигурацию: декоративные башенки-пинакли по углам; усеченная черепичная пирамида, переходящая в закрытую смотровую башню; и острый, как игла, шпиль, увенчанный крестоцветом.

– Этот замок построен в пятнадцатом веке, – проинформировала Селин, открывая дверь машины. И усмехнулась, позволив некоторую вольность. – С чем вас, собственно, и поздравляю. Прекрасная головная боль. Пойдемте, месье, «гарнизон» уже построен, не считая Франсуа Винье, который должен прибыть с минуты на минуту. Надеюсь, с документами у вас все в порядке?

Он старался сохранять невозмутимость, озирая свои владения. Обширная «приусадебная» территория. Невзрачные легковушки под навесом. Сад, каменные дорожки, фруктовые деревья, цветочные клумбы, закрытые пленкой – до буйного цветения оставались еще два долгих месяца… Парадное крыльцо, аккуратно подметенное, но явно требующее сноса. Слева вторая дверь – в картинную галерею. Табличка читалась за версту: «Ferme». Музей был закрыт. Парадное крыльцо хранило следы напыщенности и помпезности. В глубину сужалась арка с разрисованными архивольтами – обрамлением арочного проема. Углубление украшал жутковатый барельеф: люди с ослиными ушами и хвостами змей, звериные морды. Мальтийский крест на остроконечном завершении фронтона – позднее дополнение к фасаду. Знакомство с «гарнизоном» состоялось как-то сумбурно. Управляющий имением Огюст Шавр – пухленький человечек в потертом смокинге (по совместительству дворецкий) припал к Анджею с такой страдальческой миной, словно уже принял муки за грехи всего человечества. Театрально-напыщенная речь – даже Селин поморщилась. Как прекрасно, что вы уже прибыли, мы ждали, мы вас уже любим, надеюсь, вам понравится эта скромная обитель (где изредка случаются незапланированные убийства)… Дворник Йозеф оказался здоровенным детиной лет пятидесяти, насилу выведенным из спящего режима. Такие фавны неплохо смотрятся в каменном виде, поддерживая балконы. Скромная femme de chambre – горничная Луиза Гурден – состояла из угловатостей (а может, намеренно играла неловкость), была подчеркнуто без косметики, без украшений в ушах (хоть уши и проколоты), волосы собраны в пучок и так натянуты, что кончики глаз вылезали на виски. Такая не бросится исполнять мужские фантазии, если они не связаны, конечно, с ликвидацией пыли или походом в прачечную. Два охранника – Жак и Жан, – учтивые, немногословные, в чьи обязанности входит оберегать от внешних воздействий музейную коллекцию и прочий замок…

– Охрана меняется через сутки, – объясняла Селин. – Картинная галерея – под сигнализацией. По договоренности с господином Фредериком Лежа и представителем прежнего владельца Аланом Дюпре у меня есть комната на первом этаже, в которой я могу находиться неограниченное время. Но, сами понимаете, я не всегда бываю в поместье, поскольку в мои инструкции входит лишь контроль над сотрудниками и проверка охранной системы. Возьмите ключи, месье, – она протянула увесистую связку. – От башни, чердака, подвала, ваших апартаментов в северном крыле второго этажа. От картинной галереи ключи отдельно, они хранятся на пульте. Если желаете…

– Спасибо, Селин, пока не надо, – покачал головой Анджей. – Снимите галерею с сигнализации и откройте. Я приду позднее. А пока, если не возражаете, хотелось бы в одиночку осмотреть замок.

– Удачи, месье, – Селин улыбнулась серыми глазами. – Горничная навела порядок в ваших помещениях. Если желаете отдохнуть с дороги или, скажем, поесть…

Она задумалась.

– Что-то не так? – насторожился Анджей.
– Да нет, месье, все в порядке. Управляющий вызвал кухарку. Просто вы приехали так внезапно… Дело в том, что, пока в Гвадалоне не было хозяина, никто не устраивал застолий. Прислуга питалась привезенным из дома, охрану подкармливали. Но вы, наверное, не очень голодны? Лейтенант Дюссон сообщила, что вы поели в Шантуа…
В холле под сумрачными сводами царила густая тишина. Он опасливо озирался. Настенная роспись, в нишах статуи в струящихся каменных одеждах – то ли библейские цари, то ли французские монархи. Гранитную лестницу на второй этаж окутывала полумгла – две закрученные спирали, заключенные в восьмигранник столбов. Он шел медленно, как сапер, которого лучше не обгонять. Обходная галерея вдоль восточной стены упиралась на северной стороне во вторую лестницу – скромную, деревянную, со скрипящими ступенями. Он повернул обратно, миновал галерею, заглядывая в комнаты. Небольшие закутки – для горничной, дворника, кухарки, примитивная мебель и отделка. Переносной телевизор, DVD со стопкой дисков. Коллекция метл, скребки, грабли, мешки с удобрениями. На западной стороне холла – более просторные помещения. С мебелью напряженно, но это неплохо, можно оборудовать по собственному усмотрению. В одной из комнат сделать бильярдную, в другой реанимировать камин, открыть гостиную, «кабинет благоуханий», «домик удовольствий», в котором коротать часы тоскливыми зимними вечерами…

Короткий коридор завершался массивной железной дверью с табличкой «Ferme». Еще один вход в картинную галерею – для внутреннего пользования. Он подавил желание припасть к сокровенному. Услышал гулкие шаги, встал за винтовую лестницу. Вошли Селин и охранник. Скрылись в нише. Сработал тумблер. Бряцали ключи, скрежетала стальная дверь – выполнялось распоряжение Анджея об открытии выставки. Селин что-то тихо произнесла. Охранник ответил. Оба сдержанно засмеялись. Вышли из ниши и направились к выходу. Анджей дождался, пока они удалятся из здания, оторвался от лестницы, посмотрел наверх, куда уводила спираль. Возникло скользкое чувство, что он совершает что-то постыдное, недозволенное…

Планировка первого этажа не отличалась симметрией, но там все было понятно. На втором он чуть не заблудился. Клубок коридоров, голый потолок, такой же пол. Стены кое-где облицевали плиткой с изразцами, но особо не преуспели. Сухая штукатурка со шрамами от мастерка, голая проводка, лепешки разводных коробок. Становилось понятно, что имел в виду Гергерт, сообщая, что отдельным местам в замке не повредит ремонт. Он стоял посреди плетения коридоров, слушал звенящую тишину. В душу вкрадывалось что-то тяжелое. Он тронулся в северном направлении, вышел на галерею, где и обнаружил запертую дверь в собственные апартаменты. Один из ключей легко вошел в бронзовую скважину…

Это был не люкс, но для начала неплохо. Просторный зал выходил стрельчатыми окнами на пролив и запущенный сад в северной части поместья. Огромная кровать с «правильным» расположением изголовья – на восток. Ковер, хрустальная люстра, старомодные платяные шкафы, комоды, пустая птичья клетка. Отдельная дверь в санузел с ванной. На стене напротив кровати – увесистая картина, писанная темперой. Не такой уж шедевр, если в спальне, а не на выставке. Величественный замок-остров возносился шпилем к небу…

В шкафы он не полез, побоявшись, что оттуда посыплются скелеты. «Это что за скелет, Бэрримор? Его кто-нибудь уберет?» – «Это скелет уборщицы, сэр. Его некому убрать». Он притворил за собой дверь, прошелся по залу, глянул в санузел. Неплохое место для оргий. Особенно тронул бронзовый Христос, укоризненно взирающий на дно белоснежного джакузи. Какие-то баночки, флакончики, гели, муссы для умывания с освежающим эффектом, одеколон со странным названием «Ъ». В комнате было не лучше. Он опасливо выдвигал ящики комода. Целая свалка бесполезных в хозяйстве предметов. Почему их не выбросили? Потрепанные игральные карты, выполненные в старомодной гламурной манере, сломанный увлажнитель воздуха, фигурка слона из слоновой же кости, позолоченный набалдашник трости, хромированный портсигар, тренога для телескопа, ножны для охотничьего ножа, полевой бинокль с восьмикратным увеличением. Блестяще. Не хватало подшивки «Трибуна люду» за 74-й год… Только бинокль представлял прикладной интерес. Он повертел находку, приложил к глазам, проверил на всякий случай с обратной стороны и подошел к картине.

Замок рисовали с фотографии – размашистыми мазками, а уж поверх прорисовывали тонкие детали. Багровое светило погружалось в море. Черные тучи наступали с востока. Огромный скалистый остров, окруженный крепостной стеной. За стеной – средневековый город, а на вершине холма – громадный готический замок – монастырская церковь – с лесами кровель, трубами, увенчанная острием шпиля. Знаменитая церковь Мон-Сен-Мишель в Нормандии. Любимое место отдыха инквизиторов. Мекка западного мира, куда стекались (да и продолжают) миллионы паломников. До пятого века – мрачная необитаемая скала, называемая Могильной Горой, которую кельты использовали для своих захоронений. Сюда друиды приходили поклониться заходящему солнцу, здесь тайно погребен Юлий Цезарь (неплохая сказка). В пятом веке часть горы погрузилась под воду, образовался остров, где построили часовню, а позднее замок – приют монахов-бенедиктинцев. Сюда тысячами стекались верующие, чтобы заслужить покровительство архангела Михаила. В Столетнюю войну англичане не смогли взять его штурмом. Сен-Мишель вдохновлял на подвиги Жанну д’Арк. С именем Сен-Мишеля связаны необъяснимые массовые паломничества детей. Бросая дома, родителей, маленькие дети отправлялись в поход к Могильной Горе. Таинственный небесный зов гнал их со всей Европы – из Польши, Фландрии, Швейцарии, Германии. Шли колоннами, через всю Францию, скандируя лозунги о том, как во имя Господа они шагают к Сен-Мишель. Им боялись мешать, такая одержимость исходила от нескончаемых мальчишек и девчонок! Тысячи гибли в пути, от холода, голода, но живые упрямо шли на запад, повергая в ужас взрослых. В пятнадцатом веке Людовик XI разместил в одной из камер монастыря железную клетку для особо выдающихся преступников. Адская штука – частокол заостренных прутьев, окованных железом, – висела на цепях у самого свода. При каждом движении заключенного клетка начинала раскачиваться. Кто не умирал сразу, сходил с ума, умирал постепенно. Триста лет эта клетка добросовестно служила людям. Одним из последних в ней качался журналист Виктор Дюбур, осужденный за памфлет на Людовика XV…

Резко, с дребезжанием, открылась дверь. Спина покрылась гусиной кожей… Анджей похолодел. Что за чертовщина! Он медленно обернулся, преодолевая чугунное сопротивление шеи. Никого. Дверь закрыта. Он сам ее закрыл.

Он повертел головой, сбрасывая оцепенение. Не могло померещиться. Он сделал шаг к двери. Что-то сорвалось со шкафа, пронеслось, хлопая крыльями, по комнате. Не успел он моргнуть, а в клетке на жердочке уже сидел здоровый красно-зеленый попугай, раскачивался и с любопытством смотрел на него. Он подбежал к клетке, запер дверцу. Попугай встрепенулся, что-то возмущенно проорал.

– А ты еще кто такой, приятель?

Попугай перепрыгнул на прутья, смешно завис вниз головой и, не спуская с Анджея внимательных бусинок, повторил тот звук, от которого кровь застыла в жилах. Вот поганец!

– Ладно, птица, мы с тобой позже разберемся, – пообещал Анджей, сдернул с кровати покрывало и набросил на клетку.
Он добрался до порога, распахнул дверь… и вновь страх вцепился в горло. Что-то мелькнуло в глубине коридора. Подул растревоженный воздух. Задребезжали плохо закрепленные перила…

Глава третья

Становилось не скучно. Он стоял на пороге, слушал. Царила тишина. Пока никто не объяснял, как в этих краях обстоят дела с привидениями. Машинально сжав тяжелый бинокль, он вышел в коридор, запер дверь.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал он, выбрасывая из головы остатки наваждения. – Мыслим мы, конечно, неплохо, но вот соображаем туго…

Он бродил по лабиринтам второго этажа, пока не начал худо-бедно ориентироваться. Большинство комнат пустовало, кое-где разобрали пол, стены, отсутствовали осветительные приборы вместе с проводкой. Мглистые тени струились по углам…

– Хватит, – прошептал он. – Пора изучать взаимосвязь архитектуры с окружающей ее природой…

Лестница в башенку, исходя из элементарной логики, должна была находиться посреди этажа. Но посреди этажа ее не было. Элементарная логика архитектору была неподвластна. Он обнаружил дверь в западном крыле, подобрал ключ, щелкнул выключателем – осветился извилистый коридор. На цыпочках, чтобы не вспугнуть отдыхающих призраков, он добрался до винтовой лестницы, по которой и выбрался на крышу.

В башне не было абсолютно ничего, кроме узких окон. Квадратное помещение со срезанными углами. С верхней точки Гвадалона открывалась впечатляющая панорама. Над проливом висела плотная водяная дымка. Проступали замысловатые прибрежные скалы, каменные островки, нагромождения булыжников в уютной естественной бухте. Кривые деревья вцепились корнями в трещины и расщелины. Пенно накатывались волны…

Он перебрался на южную сторону и обнаружил под собой ворота и фрагмент садово-парковой зоны. Так называемый регулярный (или французский) порядок: зеленые насаждения аккуратно пострижены, аллеи пересекались под прямым углом, цветники образовывали правильные геометрические фигуры. Угрюмый Йозеф размашисто шаркал метлой. Проплыла femme de chambre – под мышкой увесистый тюк, из которого что-то вываливалось. В стайке подержанных машин объявилась еще одна – черный «Ситроен» начала девяностых с обрубленной кормой. Вероятно, прибыл хранитель искусств Франсуа Винье. Анджей насторожился: в поле зрения объявилась ответственная работница агентства «Голиаф» Селин Шаветт. Подошла к охраннику, что-то сказала. Тот кивнул, удалился. Селин осталась одна. Нахмурилась, погрузилась в мысли. Появилась неплохая возможность ее рассмотреть. Безусловно, интересная женщина. Немного за тридцать, густые волосы, щедро политые лаком, практически не чувствительны к ветру, правильное лицо с глубокими глазами. Умна, сообразительна, деловита…

Она вдруг вскинула голову. Анджей отшатнулся, обругав себя последними словами. Он имеет право рассматривать все, что ему хочется… Интересно, успела она его засечь?

До западных соседей было метров триста. От ворот на северо-запад убегала пешеходная дорожка, упиралась в Неж. Виднелись поручни еще одного мостика над бурными водами. За мостом тропа стелилась ровнее, терялась в скалах. Поместье Гофрэ имело вытянутую форму. Двухэтажное здание с двускатной кровлей, от которого ответвлялось еще одно – продолговатое, низкое, усеянное каминными трубами и слуховыми оконцами. Парадное крыльцо располагалось во втором здании – нарядный портал, обрамленный колоннами с капителями. Виднелись часть пешеходной дорожки, фруктовый сад, производящий в марте не самое аппетитное впечатление, два джипа на парковке – серый и белый…

Что-то шевельнулось на крыльце. Анджей отодвинулся в глубь башни, поднес к глазам бинокль. На крыльце объявилась симпатичная женщина с распущенными русыми волосами. Элегантные сапожки, белая курточка со шнурками-перетяжками, как на гусарском мундире. Блестели глаза. Она без остановки что-то говорила. «Элиза Фанкон, – догадался Анджей. – Новая хозяйка Гофрэ». За женщиной возник мужчина лет тридцати пяти – обладатель неотразимого сексуального обаяния. Доминик Фанкон – сценарист. Он свел женщину под локоток с крыльца, подвел к белому джипу. Обнял за плечи, развернул к себе. Она доверчиво потянулась к нему мордашкой. Произошел исполненный страсти и чудовищного эротизма французский поцелуй, которым обе стороны остались довольны. Женщина села в белый джип, завела мотор. Мужчина стоял рядом. Произошел еще один поцелуй (контрольный), после чего машина тронулась, мужчина помахал рукой, послал воздушный поцелуй (явно излишний) и неторопливо зашагал в дом. Сценарий сочинять.

Анджей переместился к восточному окну. Бруа ютилось под пятой огромной скалы, возвышающейся над проливом. Башня, похожая на ладью, под башней строения поменьше, словно сметенные гигантским веником. Перед крыльцом, затейливо орнаментированным готическим барельефом, располагалась теннисная площадка. И здесь в районе крыльца что-то шевелилось. Он приставил к глазам бинокль.

Увеличение – потрясающее, мороз по коже. Рассерженное лицо худощавого старца. Он что-то выговаривал стройной блондинке. Блондинка была недурна. Молча выслушивала старика, смотрела под ноги. Старик – а это был, по-видимому, Луи Фортиньяк, хозяин поместья – прекратил наезжать, перевел дыхание. Блондинка, воспользовавшись паузой, что-то сказала. Старик презрительно фыркнул, оба дружно повернули головы и уставились на поместье Гвадалон. Анджей не дергался: движение могут уловить, а вот застывший объект в глубине проема – вряд ли.

Старик поднял голову. Блондинка проследила за его взглядом. Отворилась балконная дверь над головами, и выплыла щуплая большеглазая старушка, закутанная в шерстяной платок. Мадам Антуанетта – сестра покойной супруги. Взялась костлявыми руками за перила, посмотрела вниз. Старик прекратил браниться и, похрамывая, удалился в дом. Удалилась и старушка, бросив неприязненный взгляд на блондинку. Блондинка осталась. Послышался шум мотора, на территорию въехал знакомый черный «Фольксваген». Блондинка досадливо поморщилась. Но сменила гнев на милость, вымученно улыбнулась. Из джипа высадился жилистый молодой человек в цветастой курточке, чернявый, кудреватый, со щеточкой усов под носом (Анри Жюбер, племянник Луи Фортиньяка), и плавно заструился к блондинке. Толкнул что-то разухабистое, заржал, как конь, и без галантных глупостей притянул даму к себе. Та позволила чмокнуть себя в лобик. Потом у нее нашлись неотложные дела, она отделалась от щеголя короткой фразой, взбежала на крыльцо. Анри завертел головой. Снова отворилась парадная дверь, появилась особа в чепчике, распахнутой куртке и фартуке поверх неприлично декольтированного платья. Она несла корзину с грязным бельем. Покосилась на молодого бездельника, игриво улыбнулась, побежала через двор – в прачечную. Прежде чем войти, повернулась, демонстрируя, что в одежде девушки обязательно должно иметься специально отведенное место для нескромных взглядов. Скрылась в проеме. Бездельник задумался. Глянул на окна второго этажа и, как-то ритмично подергиваясь, словно репетировал самбу, завальсировал к гостеприимно открытой прачечной.

– Вперед, сыны Отечества, день славы настает, – пробормотал Анджей. – Гнездо разврата какое-то.

Тьма поглотила Анри Жюбера. В окне второго этажа объявилось сморщенное лицо старухи. Она очень пристально смотрела на прачечную…

Замысловато как-то. Без глубокого проникновения в ситуацию не разобраться. Он напряг память. Блондинка, получающая нагоняй от Фортиньяка, – Ирен Маклассар, подруга молодого Анри. Ловкая субретка-горничная – некая Николь Пуатье, недавно принятая на работу. Впрочем, не субретка – последняя занимается сводничеством, а вовсе не достраивает любовный треугольник.

Послышался шум мотора. Он вернулся к западному окну. В Гофрэ тоже происходили занятные события. На территорию поместья въезжал синий джип. Явно не Элиза Фанкон – та убыла на белом и вряд ли за десять минут успела его перекрасить. Джип издал нетерпеливый гудок и припарковался рядом с серым. Две двери хлопнули одновременно: из дома выбежал Доминик Фанкон, из джипа – крепенькая женщина с распущенными волосами – вероятно, управляющая поместьем Диана Ормель. Лица обоих были искажены животной страстью. Они упали друг другу в объятия, произошел исполненный потрясающего эротизма французский поцелуй. Детям до пятидесяти такое лучше не смотреть. Анджей зажмурился. И здесь многотрудная деятельность на службе у порока… Когда он вернулся к наблюдению, энергетический обмен был в самом разгаре. Диана умирала от страсти, Доминик напористо покрывал ее поцелуями, расстегивал куртку, серый жакет.

Диана опомнилась, повлекла Доминика в дом. Он засеменил за ней, не вылезая из ее жакета. Явно не любители тантрического секса. Кажется, Мэрилин Монро однажды сказала: мужья хороши в постели лишь тогда, когда изменяют своим женам.

Франция непобедима. Он вздохнул и поволокся из башни.

Спуск на первый этаж обошелся без приключений. В холле он столкнулся с управляющим Огюстом Шавром. Маленький человечек расплылся в медоточивой улыбке и залебезил, глядя на него, как на «Сикстинскую мадонну» Рафаэля:

– Вы уже осмотрели здание, месье Раковский? Ну и как, вам понравилось? Конечно, некоторые помещения требуют косметического ремонта…

– Требуют, да, – он сухо кивнул. – Думаю, на следующей неделе я составлю список необходимых ремонтных работ.

– Ой, месье Раковский, а правда, что вы художник? – не отставал управляющий. – Мне сказали, вы рисуете очень выразительные картины.

– Правда, месье Шавр. Простите, мы с вами позже поговорим.

Он остановил служанку Луизу Гурден, которая, обнаружив, что их траектории пересекаются, начала сложно маневрировать. Но общаться с хозяином пришлось.

– Минуточку, Луиза, – сказал Анджей. – В моей комнате обнаружился неопознанный попугай с замашками провокатора. Это нормально?

– О, да, месье, – девушка потупилась, наложила на мордашку церковную святость. – Это Арчи, ему уже восемнадцать лет. Это был любимый попугай господина Переля. Когда он скончался…

– Вы уверены, что он скончался? – перебил Анджей. – Он летает и орет, как недорезанная ворона.

– Когда скончался господин Перель… – девушка зарделась, – тогдашняя прислуга не решилась отдавать его в чужие руки. Старый какаду живет в замке, мы его подкармливаем – то я, то Йозеф, то кухарка Сабина…

– Надеюсь, господин Арчи не говорящий?

– Да как вам сказать, – пожала плечами горничная. – Он знает несколько непристойных слов, но применяет их лишь тогда, когда долго не получает корм.

– Ну, это нормально, – улыбнулся Анджей. – Я тоже применяю непристойные слова, когда долго не получаю корм. Так и быть, Луиза, не будем покушаться на вашу дичь. Но учтите, если он еще раз изобразит скрип двери, я прикажу вам сделать из него жаркое.

Холл опустел. Он постоял несколько минут. В холле экономили на электричестве: винтовая лестница тонула в полумраке. Глубокая ниша, ведущая в картинную галерею, слева в стене – приоткрытая дверь. «Времянка» Селин Шаветт. Он покосился по сторонам, приблизился к двери, постучал. Никто не предложил убираться к черту. Он открыл пошире, сунулся в комнату. На вешалке висела серая куртка Селин. Обстановка спартанская – деревянная кушетка, кресло, стол со стопочкой скоросшивателей, закрытый ноутбук, сумочка, кошелек. Откуда такая легкомысленность в трех шагах от места убийства?

За дверью в углу помещения работал душ. Женский голос что-то напевал. Дама решила расслабиться в свободную минуту. Он смутился, хотел выйти, но что-то заставило отправиться в другую сторону. Он подошел к двери. Селин мурлыкала песенку из репертуара Ин Грид. Воображение рисовало захватывающую картину… Внезапно скрипнул кран, оборвался напор воды. Шлепнула босая ножка о кафельный пол. Анджей попятился, застигнутый врасплох. Зацепил ногой стул, который перевернулся. Выбрался из комнаты в крайнем смятении, забыв, зачем сюда пришел, свернул в полутемную нишу…

Он до последнего оттягивал посещение галереи. Было что-то тревожное. Но он уже не мог терпеть. Медленно отворил тяжелую дверь, вошел в вестибюль, озаренный мерцанием красноватой лампы. И сразу понял тонким чувством, что в западном крыле он не один…

Он на цыпочках прошел полутемный зал. Иллюминация не работала, тусклый свет поступал из окна – через неплотно задернутые шторы. Просторный зал с крестовым сводом (в начертательной геометрии это что-то вроде пересечения двух полуцилиндров). Мягкий ковролин заглушал шаги, на стенах проявлялись прямоугольники полотен. Экспозиция закрыта для посетителей, полотна затянуты пористой пленкой, чтобы предохранить их от ненужных воздействий. Все строго, красиво. Ажурные карнизы под потолком, расписанным затейливыми узорами. Датчики объема по всей протяженности зала, приборы, контролирующие температуру, самозаписывающий аппарат в стеклянном футляре, почти незаметный в углу – психрограф, регистрирующий влажность воздуха…

Галерея представляла небольшую аркаду. Дверной проем имитировал готическую арку, за проемом распахнулся аналогичный зал – здесь экспонаты висели плотнее. Он отогнул на одной картине край «покрывала», прикоснулся к шершавому полотну. И вдруг различил глухое покашливание. Отдернул руку, прислушался. Тронулся дальше, одолел еще один проем, вышел в продолговатый зал, на котором экспозиция обрывалась. В дальней стене за волнистой пурпурно-лиловой драпировкой виднелась приоткрытая дверь. Он тихо пересек зал, просочился внутрь. Узкий проход изгибался вправо. Приглушенно работал кондиционер.

«Запасник музея, – догадался Анджей. – Экспонаты, по тем или иным причинам не участвующие в экспозиции…»

Он на цыпочках добрался до поворота, спустился с небольшой лестницы и оказался в низком помещении без окон. Здесь было много шкафов, деревянных стеллажей, заваленных любопытными предметами, стол с настольной лампой. Абажур целился в спину тщедушного человечка. Он сидел на коленях в дальнем углу и выуживал с нижней полки стопку холстов, переложенных пленкой и фанерными щитами. Силенок человечку не хватало. Он тужился, чертыхался культурными французскими оборотами. Сделал передышку, нагнулся, приподнял за угол верхний щит, стал водить подслеповатыми глазами по холсту.

– Определенно, это то, что нужно… – донеслось приглушенное бормотание. – Сейчас мы вас, ребята, как миленьких…

Он опять завелся, закряхтел.

– Помочь? – спросил Анджей.

Человечек подпрыгнул. Вперился, часто моргая, в нежданного посетителя. С лысоватой макушки стекал пот. Стекла очков запотели от волнения. Он снял их с носа, стал усердно протирать носовым платком, выуженным из штанов. Нацепил на нос.

– Вы меня испугали, месье, – человечек непроизвольно сделал жест ногой, словно собирался задвинуть полотна обратно.

– Вы меня тоже. Можно поинтересоваться, почему вы находитесь в моей галерее?

– В вашей галерее?… Боже ты мой, – человечек хлопнул себя по лбу. – Так вы господин Раковский?

– Да, – подтвердил Анджей.

– Извините, незнаком с вами лично… – Субъект нездорово засуетился, полез к Анджею с протянутой ладонью. – Спешу представиться, Франсуа Винье, хранитель, так сказать, вашего музея. Искусствовед, гид, проживаю в Шантуа на улице Коммунаров, дом шестнадцать, разведен в прошлом году… Правда, с того дня, как вы распорядились закрыть музей, я в некотором смысле без работы. Но это ничего, месье, я не в обиде…

– А что вы здесь делали? – нахмурился Анджей.

– Месье, вы не понимаете, – человечек начал успокаиваться, заговорил с укором. – Я уже много лет работаю с коллекцией Венсана Переля. Я обязан следить за ее состоянием. Помещения музея были закрыты целый месяц, это недопустимо! Разумеется, в залах поддерживается микроклимат, но это ничего не значит! Старинные картины живут своей жизнью! Они коробятся, сохнут, образуются трещины, осыпается краска, ветшают холсты, разрушается грунт… Я должен выявлять все случаи порчи материала и давать распоряжения – с вашего, разумеется, разрешения – на переправку под охраной картин в реставрационную мастерскую при Художественном музее города Кале. В этом году мы уже отправили на реставрацию две миниатюры Жана Фуке, бесценное полотно Антуана Гро «Наполеон направляется в Аустерлиц»… Я позвонил госпоже Селин Шаветт, она сказала, что по вашему распоряжению открывает галерею. Я немедленно примчался сюда, в этом нет ничего необычного, месье…

– Вы не ответили, что вы здесь делали, – Анджей выразительно посмотрел на стопку, торчащую с нижней полки.

Но человечек присел и положил руку на соседнюю.

– О, месье, это сытая бюргерская Пикардия, увековеченная ее художниками. Картины писаны по дереву. Художники сами подбирали дощечки, чистые от сучков, – кусочки липы, груши, дуба. Их просушивали, склеивали, шлифовали до шелковистой гладкости, пропитывали маслом, опять сушили – ведь если останется капелька влаги, она покоробит доску, по краскам побегут морщинки, а живопись не должна стареть… Но разве можно полагаться на то, что было сделано четыре века назад?

– Вы работали с другой стопкой.

– Ах, это… – Месье Винье проследил за его взглядом, покраснел, как знамя Парижской коммуны. – Это Клод Шандемо, месье. Семь полотен выдающегося мастера. В прошлом году их вынули из рам, которые вконец расшатались, и заказали новые. Обещали изготовить к концу марта. Разумеется, мы не можем их пока выставлять. Но я должен проверять состояние холстов регулярно…

Он решил не упорствовать. С Шандемо он разберется позже.

– Хорошо, месье Винье, – миролюбиво сказал Анджей. – Разумеется, вы имеете право здесь находиться. Оставим в покое Шандемо и начнем знакомство с экспонатами галереи. Наверное, несложно снять с картин чехлы?

Невзрачный человечек оказался классным специалистом. Он знал о живописи практически все. Они ходили от экспоната к экспонату, искусствовед вдохновенно вещал. О каждой картине он мог говорить часами! Анджей холодел от мысли, что вся эта красота – его собственность. Нет, здесь не было представителей импрессионизма Эдуарда Мане, Эдгара Дега, Гогена, Ренуара, фовиста Матисса, кубиста Пабло Пикассо, романтика Эжена Делакруа, многих других уважаемых французов. Коллекционер Венсан Перель ценил классическую живопись. Несколько полотен Жоржа де Латура – живописца из Лотарингии, которая в XVII веке была центром развития французской живописи. Забытый мастер – только в начале XX столетия его открыли заново. Знаменитые жанровые сцены Латура – на тему, как молодой, прилично одетый человек становится жертвой уличных гадалок или карточных катал. Никому не известная «Сделка» – противопоставление темного пространства потоку яркого света. Напряженные сухие лица договаривающихся граждан, молчаливая игра взглядов, сонм сомнений, тревожная, буквально вибрирующая атмосфера… Жан Калло – еще один график из Лотарингии, увлекавшийся трагическими сюжетами. Бессмысленные, страшные события, удивительные персонажи, преувеличенная острота видения. Заскорузлые попрошайки, вандалы, вскрывающие могилы, казненные преступники, деревья, на которых высыхают повешенные… Несколько полотен знаменитого Луи Ленена, предвосхитителя идей Жана Жака Руссо – абсолютно иные сюжеты: тщательно прописанные картинки крестьянского быта, ежедневный труд. Молочницы, пахари, плотники… Нормандец Никола Пуссен, почитатель Гомера и Овидия, посвятивший творчество античной тематике. Мягкие колориты, обнаженные фигуры в естественном движении. Никому не известные «Богиня Победы возносит Геракла с костра на Олимп», непристойный «Проход аргонавтов между Сциллой и Харибдой», «Похищение Елены Тесеем и Пейрифоем»… Гламурный Шарль Лебрен того же XVII века, получивший звание первого живописца короля и усердно прославлявший мощь монархии и величие короля-Солнце. Блестящий пейзажист из Лотарингии Клод Лоррен с безупречной игрой тонов. Остроумные, «галантные» сцены неповторимого Жана Антуана Ватто – автора знаменитой «Вывески лавки Жерсена», которая должна была служить рекламой антикварной лавки, но когда ее купили, то разрезали пополам, и получилось две картины… Безупречная нагая натура Франсуа Буше в водопаде, гармонично вписанная в пейзаж. Библейские мотивы Эжена Моруа…

– Я вижу кое-где пустые места, – подметил он зорким глазом.

– И это неудивительно, – с готовностью отозвался Винье. – Несколько полотен я лично убрал в подвал: «Портрет гувернантки» Жана Батиста Симеона Шардена, «Чаепитие в беседке» Оноре Фрагонара, «Натюрморт со шляпой» того же автора. Вовсе не за тем, что мне не хочется показывать их людям, нет. У натюрморта осыпается грунт, гувернантка поблекла, чаепитие покрывается кракеллюрами – их видно даже при слабом увеличении. С этим надо что-то делать, месье. Почему бы нам в ближайший понедельник не провести полную ревизию экспозиции и не составить план внеочередных работ? Я могу пригласить эксперта месье Брезака из музея Кале – думаю, он с радостью нам поможет. Мы возьмем перечень экспонатов, он официально зарегистрирован в департаменте по налогам мэрии – вы убедитесь, что вся коллекция в наличии…

– Согласен, месье Винье, – Анджей выбрался из задумчиво-восторженного состояния. – Не сомневаюсь, что вся коллекция в наличии. Горячо поддерживаю идею инвентаризации. Выражаю вам огромную благодарность за экскурсию. Извините, но сейчас я должен вас выпроводить – хочу остаться один. Мы встретимся в другой раз.

Разочарование заблестело в глазах искусствоведа. Человечек опечалился. Но возражать не посмел.

– Хорошо, месье, я удаляюсь.

Он проводил глазами уходящего искусствоведа, закрыл дверь. Вернулся в подвал, спустился к стеллажу и несколько минут смотрел на стопку холстов, которые вытягивал Винье. Зачем они ему понадобились? Проверить состояние? Не убеждало. Слишком суетливо он тут орудовал. Вынести из здания? Непременно попался бы с этой кипой. Да и зачем искусствоведу выносить картины, если подозрение сразу падет на него? Он вспомнил, как тот бормотал: «Определенно, это то, что нужно…» Анджей нагнулся, взялся за кипу. Понятно, почему Винье не мог извлечь холсты по одному. Фактически папка, крепеж – на дальней стороне. Он был моложе и сильнее тщедушного человечка – поднатужился, вытянул стопку. Положил ее на пол. Разжал зажимы, связующие верхний и нижний листы фанеры. Без «обложки» стопка оказалась легче. Он переместил ее на стол под лампу, походил вокруг. Что-то было в этом загадочное… Подборка примерно одинакова по размеру – полметра на семьдесят сантиметров. Полотна явно не эпические. Не только Шандемо – сверху лежал Оноре Фрагонар, произведение бытового жанра, остроумное, как и все у Фрагонара: миловидная кухарка хлопочет по хозяйству, а к ней с любовными ласками пристает молодой бездельник – хозяйский сын. Кухарка не прочь поддаться искушению, но вот дела, дела… Картина писана яичной темперой, что затрудняет мягкие переходы от света к тени, не дает достаточной прозрачности, но состояние очень даже неплохое… Он пересчитал полотна: одиннадцать штук. Если Шандемо всего семь…

Затылок неприятно онемел. Он резко повернулся. Никого. Кто тут появится, если он сам закрыл за искусствоведом? Но неприятное чувство оставалось. В поместье Гвадалон происходят странные события: труп незнакомки, призраки, пугающие новоявленных миллионеров, странные соседи, нервное поведение Винье… Он осторожно выудил из стопки несколько фанерных листов. Стало еще легче. Он сунул холсты под мышку, выбрался из подвала. Одолел аркаду, выключая в каждом зале свет, приоткрыл дверь, прислушался. Из холла не доносилось ни звука. Кто-то разговаривал на улице…

Откуда такое чувство, что он занимается чем-то преступным? Это его картины! Он может нести их даже на костер! Он быстрым шагом пересек погруженный в полутьму холл, взбежал по винтовой лестнице. Заперся в апартаментах, перевел дыхание и положил картины на кровать. Осмотрелся, заглянул в санузел. Погрозил пальцем попугаю, который застыл на жердочке и завороженно наблюдал за его движениями.

– Ты ничего не видел, приятель. Не забывай про жаркое.

Попугай возмущенно фыркнул, повернулся к художнику задом.

Семь картин из одиннадцати действительно принадлежали кисти Клода Шандемо (монограмма из переплетенных «С» и «S»). Остальные, судя по манере исполнения, Оноре Фрагонару – ученику Франсуа Буше и Жана Батиста Симеона Шардена. Озорные «галантные» сцены, из которых то и дело прорываются бурные порывы чувств. Кухарка с любвеобильным барчуком. Страстный поцелуй в беседке, от которого у девушки с томиком сонетов сносит шляпку. Игра в шары с участием знакомого барчука, вожделенно смотрящего на открывшуюся коленку раскрасневшейся леди. Строгая матрона учиняет взбучку юной деве, которая сама кротость, но при этом косит в сторону, и топорщится сбившийся с виска локон…

Картины писались на матерчатом холсте и, в принципе, гнулись. Но он не рискнул, убрал полотна Фрагонара на свободную полку в шкафу, прикрыл рубашкой. Он чувствовал, что дело не во Фрагонаре. Разложил на кровати работы Шандемо, задумчиво на них уставился. Живописец известный, но куда ему до Рубенса, Дюрера, Делакруа. Что он знает о Клоде Шандемо? Хитрец, озорник, плутоватая личность, наделенная даром переносить на холст человеческие мысли и потаенные порывы. Родился в маленькой деревушке под Ипром в последний год XVI века, прожил относительно долгую по тем временам жизнь – целых семьдесят лет. В ранней молодости порвал с родной Фландрией, попал в Париж, брал уроки живописи у разных учителей. Ни у кого не задерживался. Изучал и копировал картины в Лувре. В двадцатые годы поехал во Флоренцию и вернулся оттуда сформировавшимся художником. Из Парижа перебрался в Лотарингию (просто кузница кадров!), где обзавелся нарядным домом, красавицей женой – дщерью крупного городского чиновника. Долго в браке не прожил, супруга попалась немного не в себе, убежала ночью на речку, где и утонула. Больше в браке живописца не замечали. Но женщин не чурался. Считался мастером пейзажа, богедоны (натюрморта, сценок в трактире) и выразительной светотени. Обитал где-то на севере Франции. Писал на заказ, в забвение не погружался, под старость ногой открывал двери начальственных кабинетов. В молодости брал уроки у Жака Калло, написал несколько картин совместно с Якобом Йордансом, Антонисом ван Дейком. Самое знаменитое его творение «Происшествие на дороге» украшает один из залов Лувра – негоциант перевозил товар по горному перевалу и угодил в обвал. Порче имущества, страданиям лошади и сопутствующим чувствам посвящен шедевр…

Он вглядывался в картины, пытаясь схватить за хвост ускользающую мысль. Полотна сохранились терпимо, писаны маслом из льняного семени, дающим глянцевый блеск. Дружная семья на фоне вспаханного поля и дороги тащит воловью упряжку. Вернее, воловья упряжка тащит семью. Отец и три сына. Пот градом, но никто не пропускает уходящую по дороге девушку. Двое смотрят ей вслед, третий со злостью – на братьев. Глубокий потаенный смысл: все люди братья (пока нет сестер). На второй картине каменистая пустыня. Бронзовый закат. Верблюды – корабли пустыни. Караван уходит на закат. С востока приближается песчаная буря, выписанная предельно реалистично, но бедуины ее не видят. Зато видит суслик (маленький торпедный катерок пустыни), улепетывающий от стихии со всех лапок… Две картины – просто пейзаж, свободный от человеческого участия. Лес, поваленный бурей, горное ущелье после схода осыпи. Пятое полотно – типичная богедона. Таверна, где дезинфицируют душу и закусывают мужчины. Дубовые лавки, пол из сучковатых досок. Резкое противопоставление света и тени. Лица пирующих прорисованы условно, свет от масляной лампы падает только на человека, сидящего во главе стола. Бородач с озорными глазами, потрепанный камзол, ворот обвивает и спускается по плечу яркий красно-белый шарф. Можно представить, что художник на этой картине изобразил самого себя. Наверняка себя, на шестой картине – он же в окружении атрибутов искусств – холсты, этюды, портретные наброски, испачканная палитра, рулоны рваной бумаги. Художник сидит перед мольбертом, на котором лишь чистый холст со свежей грунтовкой, опирается на муштабель – специальную тросточку для закрепления творящей руки – и лукаво смотрит на зрителя. Седьмое полотно – пышный портал католического храма. Священник садится в карету. Изможденный бродяга в цепях – клейменый преступник – падает ниц перед служителем культа. «Отпустите грехи, кюре», – умоляют глаза. «Да кто же их держит, сын мой?» – ласково отвечают глаза священника.

Интуиция настаивала, что с одной из картин что-то связано. А если учесть, что Клод Шандемо был не чужд мистификаций и розыгрышей… Он стряхнул оцепенение. Какая ему разница? Он обладатель огромного состояния – из ниоткуда, из воздуха! Не стоит спешить. Он сложил картины, сунул их под матрас безразмерной кровати с той стороны, где не собирался спать, заткнул простыню.
Что ж, даже если сапер ошибся, разминирование он все равно произвел…
Необъяснимая сила тащила обратно в башню, где он оставил бинокль. Оптический прибор лежал на подоконнике, просился в руки. В Бруа у старика Фортиньяка было тихо и безлюдно. Он перешел на западную сторону. Здесь имелось кое-что. На крыльцо, поправляя прическу, выбралась управляющая поместьем Диана Ормель. Бурное свидание со сценаристом, похоже, завершилось. «Верну мужа в семью. Надоел», – говорило ее уставшее лицо. Она подошла к синей машине, зарылась в багажник. В поместье въехал белый джип, остановился рядом с синим, вышла Элиза Фанкон, что-то прощебетала Диане – та приветливо улыбнулась и, увешанная пакетами, побежала в дом. Диана открыла капот. Через минуту объявилась обнявшаяся ячейка общества. На сей раз в дальнее странствие собрался Доминик. Он крепко поцеловал жену, забрался в серый джип и покатил прочь. Элиза махала ему ладошкой. Из капота показалась любознательная мордашка Дианы. Женщины остались одни. «А ведь Элиза просто обязана подозревать Диану», – подумал Анджей. В лице хозяйки действительно что-то изменилось. Она перестала махать и повернула голову. Диана захлопнула капот и распрямила спину. Элиза начала движение. Диана отправилась навстречу. Женщины сошлись напротив крыльца… нежно обнялись и запечатлели долгий французский поцелуй. Чуть бинокль не выпал. Совсем забыл, в какой стране находится… Элиза отстранилась и с любовью посмотрела на Диану. Диана с любовью посмотрела на Элизу. Женщины взялись за руки, взошли на крыльцо и скрылись в доме.

– Франция точно непобедима, – пробормотал Анджей…
День подходил к завершению. Он обнаружил за лестницей в холле незапертую дверь из ударопрочного стекла, вышел в северный сад. За прибрежной территорией, похоже, не следили. Деревья и кусты росли хаотично. Он нашел узкую тропку, выбрался к проливу, постоял на каменистом берегу, наблюдая, как мерно вздымается море, выбрасывая на скалы шипящую пену. В следующие полчаса он совершил обход северной стороны поместья. В лучшие времена его огораживала каменная стена. Но она давно развалилась, поросла мхом, и теперь лишь отдельные фрагменты старой ограды живописно проглядывали в складках рельефа. Западным соседям было не сложно, перебравшись через мостик, минуя ворота, проникнуть на территорию Гвадалона. Чего нельзя сказать о восточных соседях. Старик Фортиньяк бдительно пекся о своих границах: всю его территорию украшала высокая ограда. Она тянулась с южных «рубежей», в районе береговых скал упиралась в бетонный мол, который глубоко вдавался в пролив и служил своего рода фонтаном, о который красочно разбивалась волна…
В замке его подкараулил управляющий Шавр.

– Просим к столу, месье Раковский. Буфету не хватает косметического ремонта, но зато Сабина расстаралась на славу. Холодильники забиты. Чего изволите, месье? Закуски: авокадо под майонезом, цикорный салат в кочанчиках, паштет из зайца. Бифштекс из рубленого мяса с жареным картофелем, отбивная телятина, запеченный окорок с фасолью. А если будут особые пожелания, то можно заказать в ресторане, через полчаса доставят. Безграничный ассортимент, месье, – утка с апельсинами, петух в вине, кролик с кокосовыми орехами, куропатка, перепела, цесарка с черносливом…

«Мамонтятинки бы сейчас, – подумал Анджей. – А этого типа, видимо, придется уволить – уж больно из кожи лезет…»

– Спасибо, месье Шавр, вы очень кстати. Перекусить не мешает.

Кухарка Сабина была приветливой полноватой особой со странными косичками. Но своим искусством владела виртуозно. Он с аппетитом поужинал, поблагодарил, заплатил кухарке за «беспокойство» двести евро, отчего она пришла в полный экстатический восторг, и отправился наверх.

Рухнул на кровать. Сразила дремота. Он очнулся от скрипа двери. Подпрыгнул, со злостью выкрикнув по-польски:

– Арчи, пся крев, а ну прекращай!

Но попугай оказался не при делах. Он прекратил чистить перышки на своей жердочке и удивленно воззрился на хозяина: что за дела, глупый человек? Дверь приоткрылась, явив элегантного седовласого господина в клетчатом пиджаке и с тросточкой. Господин за версту благоухал Cacharel Amor.

– Извините, месье, не думал, что вы отдыхаете. – У него был обволакивающий бархатный голос. – Зайду в другой раз.

– Ну что вы, – Анджей поднялся. – Даже и не думайте. Проходите. Подозреваю, вы работаете в юридической конторе?

Попугай изобразил закадровый смех.

– «Лежа и Вронски», – кивнул господин, покосившись на хамоватую птицу. – Фредерик Лежа, к вашим услугам. Я на минутку, месье. Зашел выразить свое почтение и посмотреть документы, удостоверяющие акт сделки. Пустая формальность.

– Присаживайтесь, – Анджей кивнул на кресло. – Разумеется, месье Лежа. А вдруг я самозванец, который целый день прикидывается Раковским с неизвестной, но коварной целью? Я слышал, месье Лежа, вы были поверенным еще у месье Переля?

– Да, – учтиво кивнул юрист. – Это был достойный и порядочный господин. Работать у него было сущим праздником. После смерти этого уважаемого человека фонд Александра Люкера, которому по завещанию прежнего хозяина отошло поместье, предпочел не искать нового юриста и продолжал пользоваться моими услугами. Нареканий не припомню.

– Фонд Александра Люкера… – усмехнулся Анджей. – А вы не в курсе, чем этот фонд занимается?

– А я должен быть в курсе? – юрист недоуменно поднял брови. – Об этом вам лучше знать, месье Раковский. Вы же купили у них поместье.

– Конечно, – миролюбиво улыбнулся Анджей. – Должен знать. Но не знаю. Поместье приобретено, как это принято говорить, по случаю. Впрочем, о чем я, господин Лежа? Сделка законна, недоразумений, надеюсь, не возникнет.

– Безусловно, – юрист пересмотрел бумаги. – Я думаю, здесь все в порядке. Если найдется на днях свободный часок, зайдите к нам в контору, мы закрепим некоторые имущественные и правовые положения. Позвоните. Вот моя визитка. Я всегда к вашим услугам. Надеюсь, месье Раковский, мы станем хорошими знакомыми.

– Я даже не сомневаюсь, месье, – располагающе улыбнулся Анджей.

Глаза слипались, он плохо помнил, как уходил юрист. Но отдохнуть после сытной трапезы опять не дали. Зазвонил сотовый телефон, о наличии которого он уже забыл.

– Алё, музей? – с фирменной ехидцей осведомился Пашка Айзик – глава детективного агентства «Арчи Гудвин». – Привет господам миллионерам из нищей Польши, все такое. Рассказывай скорее, как дела, чем занимаешься, не пучит ли от лягушек? Знаешь анекдот? Две лягушки прыгают. Вдруг – бац – стрела перед носом. Одна обрадовалась: о, принц. Другая: знаешь, подруга, не всё так просто. Мы вообще-то во Франции…

– Уснуть пытаюсь, – честно признался Анджей.

– Я так и знал, – расстроился Айзик. – С одного бока смазливая служанка, с другого – резвая амазонка из охранной службы…

Анджей вздрогнул. Умение Айзика проникать в потаенные фантазии близких и дальних людей – даже не анекдот.

– Попал, – развеселился Айзик. – Тебя хоть кормят на чужбине? Чем, интересно?

– Кормят, – неохотно признался Анджей. – Что сами едят, то и мне дают. У самого-то как дела?

– Плохо, – подумав, сообщил приятель. – Пришел с работы, сижу на кухне, смотрю на нашу всенародно избранную беду и пытаюсь прожевать котлету. Ева готовит фирменные котлеты – называются «кирпичики». Пойду намекну – с нее еще супружеский долг. За февраль. Послушай, Анджей, что-то я не слышу радости в голосе счастливого обладателя замка-музея. Или ты уже зазнался?

– У меня тут труп, – неохотно признался Анджей. – Девушку прибили за три дня до моего приезда. И вообще, имеется мрачное подозрение, что что-то здесь нечисто…

– Со сделкой накололи? – живо отреагировал Айзик.

– Да нет, со сделкой все нормально. Поместье – мое. Но и скелеты в шкафах – видимо, тоже мои…

– О, как я обожаю эти средневековые страсти… – застонал Айзик. – А у нас в Варшаве как назло закончились преступления. Второй день – ни одного клиента. Франчишек с Изабеллой штаны просиживают в офисе, скоро со скуки сексом займутся. Сам уснул в кабинете, проснулся вечером. А Еве не объяснить, что я там один спал, обиделась… Послушай, Анджей, мне кажется, тебе не помешает спасательная команда. Ты у нас миллионер, денег не считаешь. Предлагаем услуги ангелов-хранителей. Мои услуги тебе обойдутся в ежемесячные четыре тысячи европейских денег, я скромный, Изабелле и Франчишеку хватит двух. На двоих. Всего шесть тысяч в месяц, зато какая компания! Визу мы оформим, имеются у меня нычки…

– Дорого, – буркнул Анджей.

– А думаешь, это легкая работа – из болота тащить идиота? Сколько раз я тебя уже вытаскивал?

– Ладно, не обижайся. Я подумаю над твоим предложением. Завтра позвоню.

– Позвони, – вздохнул Айзик. – Завтра так завтра. Завтра – это быстро. Будь здоров. Пойду делать в спальне сенсационную находку.

Не успел он отбросить телефон на подушку, как тот опять завелся.

– Ты забыл пожелать мне спокойной ночи? – проворчал Анджей.

– Пан Раковский? – после паузы осведомился господин Гергерт. – Я, конечно, не возражаю пожелать вам спокойной ночи…

– Это не вам, – растерялся Анджей. – Добрый вечер, господин Гергерт.

– У вас никаких проблем?

– Да как вам сказать… У меня-то никаких, а вот у девушки, которую убили в этом поместье три дня назад, боюсь, проблемы…

– Минуточку, – перебил Гергерт. – Мы ничего об этом не знали.

– Я вам верю. Это местные разборки, не имеющие отношения к вашей организации. Но осадок, как говорится, остался.

– Подождите, – голос абонента помрачнел. – Полиция расследовала это дело? Преступник арестован?

– Полиция, по крайней мере, в курсе. Здесь неторопливая полиция. Комплекс формальных действий они провели, ждали нового владельца. Боюсь, меня поджидают непростые деньки.

– Мы можем вам помочь?

– Как хотите. – Анджей задумчиво уставился на попугая, которому надоело сидеть взаперти, он отогнул клювом крючок, открыл дверцу и переместился на люстру, которая тут же дала угрожающий крен. – Информацию об этой истории можно получить в полицейском управлении Шантуа. Ознакомьтесь, если появится желание. Может, натолкнетесь на дельную мысль.

– Хорошо, мы проверим информацию.

– А у вас, господин Гергерт, ничего необычного? Как поживает коллекция умбара? Не шалит?

– Справляемся, пан Раковский. Спокойной ночи.

На этом спокойная жизнь в поместье Гвадалон подошла к концу. Одуревший от впечатлений, он спустился на первый этаж, поймал за хлястик управляющего Шавра и настойчиво поинтересовался, не завалялась ли в доме приличная выпивка. «Если скажет, что нет, уволю к чертовой матери», – решил он.

– Вам доставить в номер? – услужливо справился управляющий. – Или сами донесете?

– Донесу, – гордо сказал Анджей. – Озвучьте список.

Управляющий от важности надул щеки.

– Пожалуйста, месье. Коньяк «Наполеон», ликер «Шартрез», бенедиктин, кальвадос, джин, текила, виски, ракия, граппа, аквавит, кир королевский – белое вино с сиропом из черной смородины, мартини, анисовая водка «Пастис», божоле, бордо, «Кот дю Рон», рислинг, белый сотерн, красный сонтемильон…

– А вы мне нравитесь, – Анджей поощрительно похлопал управляющего по плечу.

– Но это не все, месье, – задрал нос мажордом. – Большинство из перечисленных напитков принято употреблять с десертом. Какой вам больше по вкусу? Имеются слоеные пирожные, пирог с клубникой, смесь нарезанных фруктов маседуан, желе, шоколадный мусс, взбитые сливки. Не обойду вниманием и прохладительные напитки: минеральная вода «Виши», «Бадуа», «Перье», сельтерская, оранжина.

– Как мало мы знаем об этом мире, – расстроился Анджей. – Знаешь, дружище, давай не выделывайся, тащи коньяк, фрукты. И эту… ну, которую ты последней назвал.
Последним оказался банальный апельсиновый сок. Он затворил ногой дверь, поставил поднос на подоконник, придвинул кресло… и напился в ужасающем одиночестве, имея перед собой лишь вид на сумерки. Сгустилась темнота, опустела бутылка. Он был вдребезги пьян. Дотащился до кровати, кое-как разделся…
Удивительное было рядом. Он очнулся посреди ночи от противного чувства. Вернее, очнулась часть сознания, малая, остальная была в стельку пьяна. Темнота – глухая. Практически абсолютная. Он был не один в огромном зале. Шорохи, дуновения, кто-то ходил на цыпочках и что-то делал. Будь он в форме, непременно бы вскочил и начал разбираться. На худой конец, просто бы испугался. Но он не понимал, что происходит. Он не мог шевелиться, что уж говорить про извилины?

С этой мыслью он провалился в объятия Морфея. Но тут его щеки коснулась горячая рука. Тепло побежало по телу. Прогнулась кровать, что-то скользнуло к нему под одеяло. Он открыл пересохший рот, чтобы выразить отношение, но как-то не собрался. Горячие губы впились в него, мягкое тело обвилось вокруг скованных мощей. Ловкие пальчики заскользили по груди, по животу. Он напрягся, хотел поднять руки, чтобы потрогать прижавшуюся к нему женщину, и даже поднял одну, но его решительно отстранили.

– Расслабься… – вкрался в мозг доверительный шепот.

Он расслабился. Не все ли равно? Перед глазами была кромешная чернота, он не видел даже контура лица партнерши. Но то, что она делала, было приятно. Кровь потекла по замороженным членам – и то ли по воле случая, то ли закономерно стала поступать именно туда, куда требуется…

Много позже до него дошло: она специально не хотела, чтобы к ней прикасались. Прикосновения создают представление о пропорциях человека. Он плавал в полубреду. На голову набросили одеяло – словно крышка саркофага захлопнулась. Женщина бесшумно соскользнула с кровати. Он приложил титаническое усилие, чтобы не уснуть, стащил с головы одеяло, но все равно ничего не увидел. Видимо, она уже оделась. Или убежала с одеждой в руках. Приоткрылась дверь…
Он вспомнил, что, зайдя с подносом, забыл запереться. Ну и что? Все живы, все довольны… Целая вечность прошла, пока он поднялся, доковылял до двери, заперся, нашел на ощупь остатки сока, выпил, рухнул в койку…

Глава четвертая

Он помнил запах этой женщины. Единственное, о чем она не смогла позаботиться. Он проснулся с этим запахом – дразнящим, волнующим. Запах улетучился, отправился в бездонную копилку памяти. Состояние – сложное. Пошарил глазами по подоконнику – бутылка пустая. Еды не припас. Лучше не начинать заново. Он уперся угловатой частью тела в матрас, начал мучительное возрождение…

Холодный душ подействовал леденящим образом. Он вылетел из него, как пробка из шампанского – с ясной головой, готовый жить активной жизнью. Привиделось? Нет! Некоторые детали туалета утверждали обратное. У кого тут комплекс ночной нимфомании? Он приподнял матрас. Картины Шандемо лежали аккуратной стопкой. Метнулся к шкафу: полотна Фрагонара тоже на месте. Стоп… Рубашку сверху он положил не так. Кто-то ее перевернул. Чертыхаясь, он бросил рубашку на пол, бережно вынул картины. Все целое, но к полотнам кто-то прикасался. Их уже вынимали этой ночью. Какая любопытная нимфоманка…

Клетка с попугаем, накрытая покрывалом, всю ночь молчала. Он приподнял покрывало – птица сидела на жердочке и щелкала клювом. Он тоже сел, задумался. Стоит ли ломать голову? Полотна целы, сам живой (еще и сексом наградили). Вот если бы украли, а его убили…

Выпить все-таки пришлось: голова завыла, как реактивный истребитель. В буфете имелся бар, в баре – множество сосудов с яркими наклейками. Напевая «Дойче зольдатен унд официрен», он бродил по замку, делая мысленные заметки. Тот же самый набор обитателей. Охрана дружно зевала. Нормальное человеческое состояние: треть жизни на работе, треть во сне, многие стремятся совместить эти два занятия. Мертвой зыбью он проплыл мимо управляющего Огюста Шавра, который отчитывал кухарку Сабину за опоздание. Кухарка улыбнулась Анджею. Управляющий, заметив приближение хозяина, втянул голову в плечи. Почуяв запашок, сглотнул.

– Да, – сказал Анджей, уже отойдя на несколько метров. Развернулся. – Доброе утро, Сабина и месье Шавр. Доложите, сколько человек ночевало сегодня в доме?

Кухарка и управляющий переглянулись.

– Как всегда, месье, – доложил Шавр. – Горничная Луиза, я, дворник – у него своя каморка рядом с будкой охраны…

– Мадемуазель Шаветт?

– Точно, – кивнул управляющий. – У мадемуазель Шаветт, насколько я в курсе, неприятности личного плана. Она уехала в город, потом вернулась, вся в расстроенных чувствах, сказала, что поссорилась со своим… молодым человеком и проведет ночь в Гвадалоне. Она имеет право, месье. Больше того…

– Не сомневаюсь, – перебил Анджей. – То есть в доме ночевали две женщины?

– Ну, вроде, – пожал плечами Шавр. – Что-то не так, месье?

– Все отлично, месье Шавр.

Он бродил по мрачному замку, распугивая призраков. Постоял на башне, наблюдая, как в Гофрэ дружная «шведская» семья пытается завести синий джип Дианы Ормель, а в Бруа белобрысая Ирен Маклассар курит дамскую сигарету и думает горькую думу. Проверил наличие картин в апартаментах, освоился в лабиринтах второго этажа. Побродил по галерее первого. Видел, как горничная Луиза вошла к себе в комнату, оставив приоткрытой дверь. Он неслышно подкрался, стал подглядывать. Занятное дело – следить за женщинами, которые не знают, что за ними следят! Угловатая, нескладная, уставшая от утренних приборок, она села в кресло, расслабилась. Потом встряхнулась, вынула из волос шпильки, помотала головой. Пышные волосы свалились на плечи, как пьяный в лужу…

В кресле сидела другая женщина. Не дурнушка, не медвежонок. Глубоко вздохнула, по губам скользнула улыбка. Луиза поднялась, начала переодеваться. Бросила испачканный фартук на кровать, расстегнула платье. Села, рассеянно взяла книгу с прикроватной тумбочки, перелистала…

Селин Шаветт сидела в буфете и задумчиво смотрела в окно. При виде художника как-то смутилась, кашлянула. Он пристально посмотрел ей в глаза.

– Доброе утро, Селин. Вы позволите вас так называть?

– Конечно, – она кивнула.

– У вас проблемы, Селин?

– С чего вы взяли, месье?

– Хорошо выспались?

– Нет, не очень, – она встала, запахнула полы куртки. – Мне не очень хорошо спится весной, месье. Хотелось бы с вами поговорить. Агентство «Голиаф» осуществляет охрану содержимого вашей картинной галереи. За безопасность вне охраняемой территории оно ответственности не несет. Но объект серьезный, поэтому меня и обязуют появляться в вашем поместье. В последние полтора месяца все было понятно: на окнах металлические жалюзи, оба входа надежно заперты, наши парни дежурят на воротах круглосуточно, совершают обход территории, следят за состоянием охранной системы – а тревога, не приведи господь, прозвучит не только в будке, но и на пульте в Шантуа… С вашим же приездом условия работы меняются. Вы можете открыть галерею для посетителей, можете этого не делать. Вчера вы распорядились ее отпереть. В галерею немедленно проник месье Винье, чему мы воспрепятствовать не имели права. Затем туда проникли вы и удалились с экспонатами под мышкой…

Анджей вздрогнул. Селин с интересом поедала его глазами.

– Это ваше право, месье, вы хозяин. Не удивляйтесь, мы обязаны всё видеть. Согласитесь, в таких условиях агентство «Голиаф» должно как-то иначе организовать работу.

– Понимаю, – согласился Анджей. – Никаких проблем, Селин. Мы можем встретиться на днях с руководством вашей фирмы, переписать некоторые условия и… знаете, я не стал бы возражать против третьего круглосуточного охранника. Оплата за услуги, разумеется, по вашим расценкам.

– Прекрасно, месье, – Селин сдержанно улыбнулась. – Это все, что я хотела сообщить. Рада, что вы правильно реагируете. – Она направилась к выходу.

– Извините за вопрос, – решился Анджей. – Почему такая привлекательная женщина работает в охранном агентстве?

Она не растерялась. Улыбка осветила сумрачное помещение.

– Я не просто работаю в охранном агентстве, месье. Я являюсь одним из его учредителей и по мере надобности замещаю господина Сержа Лаплата на посту директора. Надеюсь, со временем это агентство станет моим. Если буду хорошо трудиться. И еще для справки: несколько лет назад я жила в 15-м округе Парижа и работала в контрразведке ДСТ. Почему я оттуда ушла и что я там делала – слишком долгий разговор, и вряд ли он вам будет интересен.

Дворник Йозеф прочистил трещины в бордюрах от прошлогодней листвы, собрал ее в мешок и отнес за сарай. Теперь стоял перед сараем с банкой краски и хмуро, с прищуром, как Микеланджело каменную глыбу, его разглядывал. Здоровый сутулый субъект с седыми вихрами. Комбинезон маленького размера трещал по швам. На ногах красовались разные бутсы – один армейский, с торчащим языком, другой похожий на обрезанный кирзовый сапог с наращнным каблуком. «Не парнокопытное», – подумал Анджей.

Он встал рядом с дворником и тоже принялся критично озирать облезлый сарай. Дворник покосился на него, ничего не сказал. Со скрежетом изобразил дежурную улыбку.

– Предлагаю раскрасить в стиле экспрессионистов, – сказал Анджей. – Хаим Сутин. «Туша быка». Не знакомы? Представлен в Музее изобразительного искусства города Гренобля. Рисуется за два часа.

Дворник ничего не понял и посмотрел на него внимательнее. «В носу бы хоть поковырял, – подумал Анджей. – Вдруг мозги включатся».

– Любезный, вы немой?

Дворник медленно покачал головой.

– Так подайте же реплику.

Йозеф с натугой разлепил рот, хрипло вымолвил:

– С-слушаю вас, м-месье.

Рассмеялся охранник, который стоял неподалеку и прислушивался к «беседе».

– Не обращайте внимания, месье. Из Йозефа проще вытянуть евро, чем слово. Он сильно заикается и стесняется этого. Зато передвигается быстро. Отличные ходовые качества. В прошлом месяце наркоманы из Шантуа тут бродяжили, кому-то вздумалось забраться на частную территорию, так вы бы видели, как Йозеф разозлился! Схватил дубину и гнал их до самой развилки!

«Все равно уволю, – подумал Анджей. – Всех уволю, кроме хозяина Елисейского дворца».

Второй охранник, отвечающий за въезд и выезд, отворил ворота, и на территорию въехал представительный черный «БМВ». Машина встала перед въездом на аллею, из нее вывалился бледный и взволнованный юрист Фредерик Лежа в распахнутом черном плаще. Глаза растерянно рыскали.

– Месье Раковский… – Голос адвоката срывался. – Боюсь, у нас опять неприятности… Я ехал к вам, чтобы передать просьбу городского собрания о возобновлении работы картинной галереи «Гвадалон», а также провести предварительные переговоры о перезаключении договора страхования относительно коллекции. Это обязательно надо делать, если меняется владелец… Не хотелось бы вас расстраивать, но метрах в трехстах от ворот лежит мертвый Франсуа Винье… Похоже, он свалился со скалы… Я мог бы не заметить, проезжая мимо, но этот чертов ботинок…

Кухарка, прибывшая ранее, этот «чертов» ботинок, видно, не заметила. За спиной раздался испуганный вскрик. Управляющий Огюст Шавр направлялся к Анджею (видимо, с приглашением на завтрак), да не дошел.

– Этого не может быть…

Анджей резко повернулся, не скрыв раздражения:
– Вы хотите сказать, он не мог умереть, не предупредив?
На завтрак был визит полиции. Двоих из этой банды он уже знал – лейтенанта Катрин Дюссон и сержанта Армана Жулье. Особой лаской полицейские не отличались. Как и третий – сутулый седовато-плешивый господин, инспектор полиции, отзывающийся на имя Филибер Шовиньи. Помимо трех работников следственного отдела, прибыли несколько в форме и двое с медицинским уклоном. Знаменательная встреча состоялась на месте происшествия – между изгибами дороги, в окружении скал. Несчастный человечек со свернутой шеей лежал между громадными валунами, на один из которых неизвестно зачем забрался. Тело вывернулось самым некрасивым образом, грязный ботинок торчал в небо, очки разбиты, в глазах боль. Из поместья подошли четверо – Анджей, Селин, управляющий и обнаруживший тело юрист. Полиция умудрилась примчаться раньше. Работа уже кипела. Медик колдовал над телом, двое в форме обнюхивали место происшествия.

– Наслышан о вашем приезде, месье Раковский, – протянул руку инспектор. – Будем знакомы. И как вы к этому относитесь? – он кивнул на мертвеца.

– Без восторга, – пробормотал Анджей. – Не поверите, инспектор, но когда я приобретал поместье, мечталось о спокойной жизни с перспективой на безбедную старость.

– А в каком возрасте у вас в Польше начинается безбедная старость? – спросила Катрин.

– Мужчины в среднем живут до семидесяти, – пожал плечами Анджей. – Примерно в этом возрасте и начинается безбедная старость.

– Действительно, зачем мертвецам деньги, – фыркнул долгоносый Арман Жулье.

– Лейтенант, вы слишком пристально меня разглядываете, – повернулся к женщине Анджей. – Вам не нравится запах сивушных масел? Да, я вчера хорошенько выпил. Но это был не повод убивать работника моего музея.

– Вы с ним вчера разговаривали? – помедлив, спросила Катрин.

– И очень долго. Месье Винье был настоль любезен, что предложил моему вниманию продолжительный экскурс по картинной галерее. Не скажу, что Франсуа Винье был похож на человека, собирающегося умереть.

– Хорошо, будем разбираться, – сказал инспектор. Горящий взгляд носителя истины устремился на хмурого юриста. – Сочувствую, месье Лежа, что на вашу долю выпало несчастье быть первооткрывателем. Поведайте нам, любезный, как вы обнаружили горемычного господина Винье.

Французское следствие работало неторопливо, с соблюдением всех процессуальных норм. Кухарка, проезжая на своем разбитом «Опеле», могла не заметить тело. Но месье Лежа, на свою беду, заметил устремленную ввысь ногу. Будучи уверен, что очередной бродяга окочурился от ночного холода, он вышел из машины, вскарабкался на валун. И настроение на весь день оказалось испорченным. Он долго и нудно объяснял, какие неотложные дела привели его хмурым утром в Гвадалон. Была опрошена Селин Шаветт – не слышали ли ее подчиненные подозрительных шумов в ночное время (не слышали; а если слышали, она не в курсе). Был опрошен Огюст Шавр – не имел ли он вчера беседы с пострадавшим (не имел), где провел ночь (в постели). Опросили Анджея Раковского – на предмет причины, вынудившей его приложиться к алкоголю.

Странное занятие – спрашивать у поляка, почему он приложился к алкоголю. Анджей затруднился ответить. Полицейский медик сообщил, что смерть «клиента» наступила ориентировочно в два-три часа ночи.

– У меня алиби, инспектор, – встрепенулся Анджей. – Моя выпивка никак не связана со смертью господина Винье, поскольку проистекала на закате, а часам к десяти я уже спал мертвым сном.

– Вы так торопитесь в подозреваемые, – поморщился Шовиньи. – Надеюсь, вы не просыпались ночью?

Катрин Дюссон рассмеялась. Инспектор посмотрел на нее укоризненно и тоже улыбнулся.

– Ни разу, – твердо сказал Анджей.

– Мадемуазель Шаветт уверена, что вы забрали что-то из галереи и отнесли к себе в апартаменты.

– Это картины, инспектор. Для доподлинного изучения. Скажите, когда вы из своего подвала забираете старый велосипед и относите наверх, чтобы произвести мелкий ремонт в мастерской, вы не получаете повестку в суд?

– Юморист, – хмыкнул сержант.

– Мы с ним не заскучаем, – обнаружила лейтенант.

– Послушайте, инспектор, – окликнул Шовиньи криминалист. – Не исключено, что этот парень сам забрался на камень, поскользнулся и упал. Но при этом обязательно присутствовал добровольный помощник. Следов не осталось, перед рассветом шел сильный дождь. Однако я сомневаюсь, что он свернул себе шею, падая с камня. Думаю, ему свернули шею на дороге, а потом затащили сюда, с глаз подальше. После обеда сделаем вскрытие – возможно, проясним ситуацию.

– На несчастный случай не рассчитывайте, инспектор, – хмуро бросил Анджей. – Франсуа Винье был сильно испуган. Не пытайте, не знаю. Он покинул Гвадалон в районе пяти вечера. Убыл на своей машине. Допросите охрану, она подтвердит. Но зачем-то ночью он опять сюда вернулся – и, что характерно, пешком. С кем-то встречался…

Анджей запнулся, подумав о ночном происшествии в замке. А ведь в этом что-то было.

– Договаривайте, – насторожилась Катрин. – Вы что-то знаете, месье.

Пришлось срочно выпутываться.

– Подождите, – Анджей нахмурился, изображая мучительное рождение мысли. – Не знаю, с кем встречался Винье и кто его убил, поскольку простодушно спал в это время, но… знаете, мне пришлось буквально силой выталкивать его из галереи. Он хотел там остаться – причем без моего участия…

Трудно понять, почему он решил произнести эту фразу. Какой-то внутренний позыв, интуиция. И рассчитана она была не на полицию, а на тех, кто пришел с ним из замка. Люди угрюмо молчали, сбились в кучку – управляющий, юрист, совладелица охранного агентства. Переваривали сказанное. Возможно, кто-то из них – с особым смыслом…

Разгулялся ветер. Черные тучи надвигались с моря. Накрапывал дождь. Инспектор Шовиньи углубился в раздумья, наблюдая, как подчиненные укладывают на носилки тело. Катрин Дюссон потеряла интерес к Анджею и хмуро разглядывала обитателей поместья. Девушка была не проста. Вполне вероятно, она уже сделала определенные выводы, но не торопилась доносить их до начальства.

– Какие картины вы унесли из галереи? – внезапно спросил сержант.

Анджей вздрогнул. Еще один неглупый полицейский?

– Имена Оноре Фрагонара, Жана Франсуа Милле, Теодора Жерико вам о чем-нибудь говорят, сержант? Эти картины лежали в запаснике без рам, я их просто отнес к себе, чтобы… в общем, вам не понять. Когда я покидал свою комнату, картины все еще были там, в чем несложно убедиться.

Сержант предпочел не развивать тему.
– Клавье! – инспектор щелкнул пальцами, подзывая подчиненного. – Выясните, что делал Франсуа Винье после пяти вечера. Насколько я знаю, он холостяк, но существуют соседи, продавцы магазинов по соседству, глазастые горожане. Нам интересны все его вечерние и ночные перемещения. Боюсь, месье, – повернулся он к Анджею, – нам придется пройти к вам в поместье и продолжить работу. Будем откровенны. В городке, где преступления такая же редкость, как шутки не про секс, в течение недели происходят два убийства в непосредственной близости от поместья Гвадалон. Логично допустить, что убийства связаны. Вы не против, если мы познакомимся с вашим «родовым» гнездом, прислугой и мирными соседями?
Вопрос на засыпку: как попала в Гвадалон девушка по имени Мишель? Да, охрана сосредоточена на галерее, но ворота они стерегут, с дороги девушка подойти не могла, а чтобы появиться с обратной стороны, ей нужно было выйти из пены морской или из Гофрэ. А если из Бруа, то никак не посуху (там крепкая ограда). Несложно догадаться, что полиция озадачилась подвалами и подземными ходами…

Он не стал чинить препятствий закону. Глупо обзаводиться новыми проблемами. Он увлеченно наблюдал, как Катрин, сдерживая злость, пытается разговорить дворника Йозефа. Потрясающая информация: спал, ничего не слышал, и вообще в его обязанности не входит следить за всякими грамотеями. Луиза Гурден тряслась от страха, много говорила, но очень мало по существу. Арман Жулье терпеливо записывал показания – прислуги, охранников на воротах, управляющего с юристом. Анджей любезно разрешил полицейским спуститься в подвал и сам туда заглянул. Подвалы Гвадалона не были чем-то жутким, бездонным и завораживающим. Двадцать каменных ступеней, забетонированные пустые боксы, мощные колонны, подпирающие потолок. Повсюду пыль, плесень и запустение.

– Не празднично, месье? – зашел со спины инспектор, рассчитывая испугать. Испугал.

– Здесь нет подземных ходов, инспектор, – вздохнул Анджей. – Ни скелетов, ни призраков.

– Вижу, – согласился Шовиньи. – Имеется еще одна версия гибели Франсуа Винье. Озвученная вашей доброй служанкой. Случайное убийство. Бродяги, наркоманы. Этим маргиналам ничего не стоит убить человека ради горстки евро.

– Как скажете, инспектор, – пожал плечами Анджей. – Эта версия так же правдоподобна, как и то, что Винье вскарабкался на камень, а потом оступился.

– Не скажите, – улыбнулся Шовиньи. – У этой версии больше шансов. В январе в местечке Ланготье – это порядка пятнадцати миль – несколько накурившихся подростков напали на сторожа яхт-клуба. Двадцать пять ножевых ранений. В декабре за автостанцией бездомный изнасиловал в коллекторе мать двоих детей. Мы обязаны проверять все версии. Вы же не рветесь нам помочь? – колючие глаза полицейского вцепились в него крюками.

– Перестаньте, инспектор, – разозлился Анджей. – Не рвался бы вам помочь, не пустил бы сюда без ордера и адвоката.

– Инспектор, извините, что прерываю вашу дружескую беседу, – подошла Катрин Дюссон. – Но только что звонил Клавье. Они опросили соседей и хозяйку минимаркета, где закупаются жители таунхауса на улице Коммунаров. Она их всех знает. В половине шестого Винье подъехал к магазину, купил пачку сигарет, пытался закурить прямо на кассе, то есть был расстроен, рассеян и задумчив. Потом прогулялся по улице, заглянул в магазин интимных товаров, машинально купил какую-то мелочь…

– Надувного Троцкого? – живо влез в беседу сержант Жулье.

– Пачку презервативов. Этот человечек ведет… вел, невзирая на замухрышистый вид, активный образ жизни.

– Ага, – поддакнул Жулье. – Любил доводить любовь до логического конца. Это не ваш образ жизни, инспектор. Прошу меня простить, но вы когда-нибудь погибнете по самой нелепой причине: вас моль сожрет.
– Помолчи, – проворчал инспектор. – Это все, Катрин?
– Потом его видели сидящим в парке. Купил багет и кормил голубей.

– Какая идиллия, – фыркнул Жулье. – А как насчет реализации приобретенной эротической мелочи?

– Никак, – покачала головой девушка. – Патриция Буре – работница архива городской библиотеки… м-м, знакомая нашего покойного, а на ее след Клавье привела хозяйка минимаркета – эту ночь провела в гордом одиночестве.

– Понятно, – крякнул Жулье.

– Консьержка уверена, что Франсуа Винье прошел мимо нее в начале девятого вечера. Подавленный, бледный. В одной руке он держал телефон, по которому приглушенно говорил, в другой – пинту кальвадоса. Если выпил – вскрытие покажет, – Катрин выразительно посмотрела на Анджея.

Тот пожал плечами.

– И у меня покажет… если вскрыть.

Катрин прыснула.

– И что характерно, консьержка не помнит, в котором часу месье Винье выходил из дома и выходил ли вообще. Она отвлекалась, пила кофе, дремала, знакомилась со свежей газетой. Хотя… – работница отдела расследований задумалась, – насчет того, выходил он или нет, двух мнений быть не может.

– Это точно, – важно согласился Жулье.

– Минуточку, – нахмурился инспектор. – Нужно проверить звонки, поступившие на телефон Винье.

– Затруднительно, инспектор, – развела руками Катрин. – У покойного не найдено телефона. А также не найдено бумажника и наручных золотых часов, которые, по мнению опрошенных, у покойного имелись. Пусть бледное, но все же подтверждение версии банального ограбления. Правда, непонятно, что он делал ночью в скалах.

– Он мог идти в Гвадалон, – пожал плечами Жулье. – Мог идти из Гвадалона. Мог бродить по своим сомнамбулическим делам.

– Пора поговорить с соседями, – сделал странный вывод из услышанного инспектор. – Надеюсь, нас не выставят за порог.

– И в животе уже урчит, – поддакнул Жулье.

– Буду рад, инспектор, если вы возьмете меня с собой, – встрепенулся Анджей. – Не уверен, что найду более пристойный повод для знакомства с соседями.

– Ах, какая драма, – сокрушенно качал головой мужчина с удивительно светлыми, лучистыми глазами. – Бедный месье Винье. Как же его угораздило. К сожалению, господа, мы практически не знали этого доброго господина. Виделись пару раз, при встрече улыбались, говорили дежурные любезности…

– Не драма, а детектив, месье Фанкон, – поучительно сказал Шовиньи. – Если убивают в конце – это драма, если вначале – детектив.

– Вы так оптимистичны, инспектор, – хмыкнула Катрин.

– Боюсь, нас ждут большие неприятности, – вздохнул Шовиньи. – В противном случае я полный тупица и не служил тридцать лет в полиции.

– Ах, перестаньте, инспектор, – защебетала русоволосая Элиза Фанкон (если честно, в бинокль она смотрелась лучше, во всяком случае, глубокие носогубные складки были не видны). – Все же понимают, что проклятые наркоманы совсем распустились! Почему полиция не возьмется наконец за эту шпану? Сколько можно терпеть? У нас на работе рассказывают страшные истории! У мадам Живода племянник ушел из дома, живет в наркоманском притоне, совсем опустился! У господина Шеваля – известного в городе антиквара – дочь лежит в клинике для лечения наркоманов! Соседка Мирабель Бонжу заболела простудой, выпила таблетку, которую ошибочно приняла за аспирин, после чего у нее появилось жгучее желание бежать на дискотеку…

Доминик Фанкон пихнул супругу в бок. Но та отмахнулась и трещала дальше. О пагубных последствиях наркомании, алкоголизма и тунеядства, о добропорядочности и глубоком искреннем богопослушании семейства Фанкон и управляющей поместьем Гофрэ мадемуазель Ормель. О переполняющем их горе в связи со смертью месье Винье, которого они толком не знали. О том, что визит полиции она поначалу приняла за одну из карательных мер относительно руководства ее фирмы, которому инкриминируют установку нелицензионного компьютерного обеспечения, хотя, с ее точки зрения, ужасающего криминала в этом нет, поскольку именно благодаря «пиратам» сумма состояния Билла Гейтса еще влезает в какие-то разумные рамки…

По мере ее вербальных испражнений в гостиной стояла тоскливая тишина. Сержант Жулье что-то записывал в блокнот. Катрин с опаской поглядывала на нависающий карниз с фигурой потертого ангелочка. Инспектор сосредоточенно хмурился. Доминик Фанкон нервно теребил ворот свитера и уже не чаял, что супруга заткнется. В глубоком кресле, окруженная зарослями шеффлер, марант и калатей, сидела миловидная невысокая женщина со вздернутым носом и умными глазами. Она сосредоточенно изучала проспект фирмы, занимающейся ландшафтным дизайном, и казалась образцом спокойствия. Нетерпеливость выдавало лишь постукивание носка по полу. Управляющая Диана Ормель.

Анджей с интересом разглядывал это странное трио, где все спят со всеми, и пытался понять, существуют ли в узком кругу интимные тайны. Кто такая Диана Ормель, умудрившаяся соблазнить семейство?

– Всё, – шумно выдохнул инспектор Шовиньи. – Хватит.

Элиза замерла с открытым ртом.

– Хватит?.. Вы о чем, инспектор? Кстати, я забыла вам сказать…

– Дорогая, помолчи, – буркнул Доминик. – Ты сказала все, что можно, и все, что нельзя.

«Нормальное женское состояние», – подумал Анджей. Он где-то читал, что болтающая женщина получает удовольствие, сравнимое с потреблением небольшой дозы героина.

– Не волнуйтесь, месье Доминик, – улыбнулся инспектор. – Мы занимаемся расследованием обстоятельств гибели некой Мишель Одрэ и господина Франсуа Винье. Как раз данную тему ваша супруга деликатно обошла стороной.

– Уверяю вас! – воскликнула Элиза. – Я бы не стала молчать, если бы что-нибудь знала!

Диана Ормель оторвалась от журнала и с тревогой взглянула на Элизу.

– То есть ночью вы ничего не видели, не слышали и сказать что-либо оригинального о месье Винье не можете, – уточнил сержант, занеся карандаш.

– Но это действительно так, – пожала плечами Диана. У нее был мелодичный низкий голос. Не сказать, что всем мужчинам без разбора нравятся такие голоса, но любители есть.

– Вы не видели вчера днем месье Винье? – спросил Анджей.

– Нет, господин полицейский, – покачал головой Доминик.

– Я не полицейский, – сказал Анджей. – Я ваш новый сосед.

– Ах… – сказала Элиза, но супруг вовремя наступил ей на ногу.

– Так вы и есть тот польский художник, который приобрел поместье Гвадалон? – Доминик ослепительно улыбнулся, выбрался из кресла и устремился к Анджею с протянутой рукой. Он поймал заинтересованный взгляд Дианы. Действительно, почему бы не заняться любовью вчетвером?

– Надеюсь, вы еще придете к нам? – спросил Доминик. – Очень было бы лестно за бутылочкой хорошего вина в спокойной обстановке пообщаться с польским художником… Вы знаете, я сейчас задумал сценарий о жизни известного живописца, которому для подпитки творчества нужно обязательно по вторникам убивать женщину, похожую на его жену…

– И кто из нас болтун? – с любопытством посмотрела на него Элиза. Доминик смутился.

– Я думаю, человек с чувством юмора меня поймет…

– Разумеется, – улыбнулся Анджей. – У меня нет жены.

Не находись поблизости полиция и Доминик, в зале раздались бы бурные аплодисменты. Элиза и Диана одновременно вытянули шеи, и Анджей почувствовал себя каким-то незащищенным.

– Приходите в любое время, – вкрадчиво сказала Элиза. – Мы всегда рады интересным соседям.

Диана промолчала, но была солидарна со своей работодательницей.

– Такое ощущение, что нас уже прогоняют, – зевнул Жулье.

– Очень рады становлению добрососедских отношений, – проворчал инспектор. – Но давайте уточним несколько формальных моментов. В Гофрэ проживаете только вы трое. Семья Фанкон и мадемуазель Ормель…

– Управляющая, компаньонка, охранительница и добрый друг, – улыбнулась Элиза, быстро посмотрев на Диану. Этот взгляд успела уловить Катрин Дюссон и как-то озадаченно почесала шелушащийся носик.

– У меня квартира в Шантуа, – сказала Диана. – Но пока она в состоянии ремонта.

– А еще здесь бывают дворники, водопроводчики, электрики, садовники… – затянул Доминик.

– Почтальоны и полицейские, – перебила Катрин. – Мы понимаем, публика приходящая. Кстати, насчет полицейских. В октябре мадам Фанкон, управляя автомобилем в нетрезвом состоянии, сбила фонарный столб на улице Оливер, обрушила рекламный щит своей же фирмы и нанесла тяжелые увечья проходящему прохожему…

– Неправда! – возмутилась Элиза. – Проходящий прохожий оказался обычным уличным бродягой. А полученные увечья вполне сочетались с жизнью. Выпила я всего лишь полтора бокала, в машине отказали тормоза, за что в автосервисе Фредерика Этуаля я получила официальные извинения. Из гонорара заплатила за столб и щит. Суд признал смягчающие вину обстоятельства и приговорил меня к штрафу, включающему выплаты на лечение бродяги, но котором все заросло как на собаке.

– А судья, вот же удивительное совпадение, оказался вашим троюродным дядюшкой по линии почившей матушки, – радостно закончила Катрин. – Что явилось единственным смягчающим обстоятельством в деле.

– Мадемуазель Ормель работает в поместье Гофрэ всего два месяца, – подхватил эстафетную палочку сержант Жулье. – До этого она работала в Руане – административном центре Нормандии – гувернанткой в семье торговца раритетными изделиями Жискара д’Эскибрака. Так сложились обстоятельства, что за месяц до увольнения торговец скончался от тяжелого легочного заболевания. Безутешная вдова, невзирая на длинную вереницу родственников, огребла ВСЁ. У мадемуазель Ормель откуда-то появились деньги, она уехала из Нормандии, купила квартиру в Шантуа и через агентство Фенимора Брумберга получила работу в поместье Гофрэ.

– Ну и что? – нахмурилась Диана.

– Ничего, – пожал плечами сержант. – Скучное перечисление фактов. Попробуйте опровергнуть.

– Даже не подумаю, – пожала плечами Диана. – Факты фактами. А какой вы смысл в них вкладываете, мне неинтересно.

– Доминик Фанкон, – откашлявшись, начал инспектор Шовиньи. – Более-менее известный литератор, обретший нишу в сочинении сценариев для бесконечного криминального телесериала. В позапрошлом году допустил рукоприкладство по отношению к уважаемому книгоиздателю, наотрез отказавшемуся печатать «главный труд» его жизни – маловразумительный эротико-беспощадный триллер, смахивающий на один голливудский фильм, после чего, собственно, и пришлось менять амплуа. Уважаемому издателю пришлось реконструировать челюсть. Суд приговорил господина Фанкона к штрафу и ста часам общественно-полезных работ на глиноземном заводе.

– Инспектор, не надо иронии, давайте не будем ссориться, – вспыхнул Доминик.

– Правильно, давайте лучше подеремся, – предложил Жулье.

Катрин засмеялась. «А господа из полиции неплохо информированы», – подумал Анджей.

– Этот жалкий человек по имени Франц Дермон меня оскорбил, – мрачно буркнул Доминик. – Во-первых, он ни черта не смыслит в литературе, ставя во главу угла лишь коммерческий интерес. Во-вторых, когда я напомнил ему, что «Искусство любви» Овидия тоже запрещали за «попрание моральных ценностей», вкупе с «Улиссом» Джеймса Джойса и «Любовником леди Чаттерлей» Лоуренса, он поимел наглость рассмеяться.

– Не расстраивайтесь, месье Фанкон, – проскрипел инспектор, выбираясь из кресла. – Все великие произведения переживали запреты. Запрещали Библию, Коран, Талмуд…

– «Гарри Поттера» запрещали, – встрепенулась Катрин. – За пропаганду ведовства. До сих пор наш кюре чего-то бурчит.

– Запрещали книгу с прекрасным названием «Стащи эту книгу», – подхватил эрудированный Жулье. – Именно за название. Запрещали Солженицына, Пастернака, «Тома Сойера» – за слишком уж проблемного героя.
Доминик Фанкон насупился. Творческие люди так уязвимы. Еще немного, и ситуация бы завоняла, как американский полосатый скунс. Но инспектор Шовиньи уже выбрался из кресла. Элиза Фанкон и Диана Ормель как-то странно переглянулись…
В поместье Бруа им также не предложили ни выпить, ни закусить. Миловидная темноволосая служанка недоуменно посмотрела на полицейские жетоны и спросила, в чем дело.

– Скажи им, пусть убираются к черту, Николь! – рявкнул с балкона старик Фортиньяк. – Мы ничего не покупаем!

– Это полиция, месье! – крикнула девушка. – Они ничего не продают! Они считают, что здесь опять произошло убийство!

– Тогда пусть заходят, – сварливо бросил старик. – И скажи нашим молодым бездельникам, что пора просыпаться! Мы можем экономить на завтраках, но на кой черт нам тратиться на два ужина?

Разговор проистекал в гостиной, пафосно отделанной кумачом. Горничная Николь Пуатье была сегодня застегнута на все пуговицы, сияла белоснежным фартуком и являла пример кротости и послушания. Старик Фортиньяк, вблизи оказавшийся венозным и морщинистым, злобно смотрел на инспектора. Заспанная Ирен Маклассар явилась в розовом пеньюаре и с ломтиком торта на блюдечке. За Ирен притащился жилистый типчик со щеточкой усов (Анри Жюбер), неприязненно оглядел всех присутствующих и плюхнулся в кресло. Последней нарисовалась старушка – высушенная, маленькая, с пушистыми седыми волосами и большими глазами.

– Инспектор, мы встречались с вами на прошлой неделе в здании городского собрания, – ворчливо сказал Фортиньяк. – Вы пытались набросить удавку на Жака Эспозино, руководящего социальным фондом. Вам плевать, что на его плечах решение бесчисленных городских проблем. Слава богу, что его не дали в обиду.

– Фонд господина Эспозино проблем не решает, – учтиво улыбнулся инспектор. – Он их финансирует. Но мы явились сюда не за тем, чтобы обсуждать мошенничества вашего приятеля. Сегодня утром на дороге в поместье Гвадалон найдено тело Франсуа Винье, искусствоведа. Его убили. С этим господином вы также встречались в городском собрании, не так ли?

Наступило гробовое молчание. Ирен не донесла до рта лакомство, задумалась, уставилась почему-то на Анджея. Анри поморщился. Старик ругнулся. Старушка высокомерно задрала голову, и левая сторона сморщенного личика скривилась в гримасе. Шевельнулась горничная, устремив немигающий взгляд на Анри, словно прося, чтобы он на нее посмотрел. Но Анри смотрел на инспектора.

– Достукались, – процедил старик. – Ну что ж, самое время ставить на городском собрании вопрос о работе нашей полиции.

– Поставьте лучше вопрос о работе наших преступников, – предложил инспектор. – У нас всего два вопроса, месье Фортиньяк. Первый: где находились этой ночью люди, проживающие в Бруа? Второй: имели ли упомянутые люди отношение к убиенному?

– Ничего себе, – почесал затылок пижон Анри. Даже домашний спортивный костюм на этом субъекте состоял из трех взаимоисключающих оттенков. – Признаться, инспектор, не понимаю, о ком вы. Из поместья Гвадалон я знаком только с месье Шавром, с которым однажды играл в казино в карты.

– Кто выиграл? – деловито осведомилась Катрин.

– Заведение, – ухмыльнулся Анри. – И что с того, месье полицейский?

– Ровным счетом ничего, месье подозреваемый, – казалось, инспектора не волнуют ответы на вопросы. Он внимательно изучал реакцию присутствующих.

– Бред, – фыркнул Анри. – Прошлой ночью я беззастенчиво спал. Ирен, дорогая, ты же подтвердишь, что я спал?

– С удовольствием, – проворковала Ирен, занося прожорливый ротик над скоплением белков.

– Часть ночи, – прошамкала беззубым ртом старуха Антуанетта. – Другую часть они скрипели кроватью, бродили по дому, гремели холодильниками и громко смеялись.

– Нас интересует отрезок времени с двух до трех ночи, – уточнила Катрин.

Старушка не растерялась.

– До двух часов эти демонята болтались по дому. Потом сделали вид, что уснули.

– Сделали вид? – насторожился Жулье.

– Уснули, не волнуйтесь, – отмахнулся Анри. – Не слушайте эту глупую Антуанетту. Ирен для нее – девочка-разруха, а я – сплошная пустота и убыток. Не любит она ни меня, ни Ирен, ни… – молодой бездельник повернул голову, воззрившись на изваяние горничной.

– Ни меня, – скрипуче рассмеялся старик. – В этом нет ничего неестественного. Наша добрая Антуанетта так мало видела в жизни хорошего…

– Перестань, Луи, – строго сказала старуха. – Инспектор, надеюсь, вы не станете выяснять, где мы с Луи были прошлой ночью?

– Не станем, – улыбнулся инспектор. – Для граждан преклонного возраста мы сделаем исключение. Николь, если не ошибаюсь? – Он так резко повернулся к двери, что горничная чуть не сбежала.

– Да, месье…

– Слушаю вас.

– Ерунда какая-то, – выдавила из себя горничная. – Разумеется, я спала в своей комнате.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

Горничная покраснела.

– Нет. А зачем?

– Действительно, – отмахнулся инспектор. – Блажь какая-то. И с господином Винье вы знакомы не были?

– А кто это?

Анри не выдержал, рассмеялся. Ирен облизнулась и с интересом уставилась на горничную. Старик Луи нетерпеливо кашлянул.

– Сейчас пойдем, – сказал инспектор. – Уточним лишь некоторые формальные моменты. Месье Фортиньяк – отставной генерал – поселился в поместье, принадлежавшем его супруге, пятнадцать лет назад, после выхода в отставку. Супруга скончалась через год – банальный несчастный случай на воде. Характер месье Фортиньяка – неровный, раздражительный, вспыльчивый. Особой лаской отношения супругов не отличались. В день, когда произошел несчастный случай на воде, в поместье гостила наша милейшая Антуанетта – сестра невинно потерпевшей. После похорон она уехала к себе домой в Лилль. Через три месяца вернулась и прочно осела в Бруа. Любезный месье Луи, отличающийся вспыльчивостью, ксенофобией и социопатией, почему-то не возражал. Не возражает и по сей день.

– К чему это вы клоните, инспектор? – начал багроветь старик.

Антуанетта не изменилась в лице. Анджею даже показалось, что она упрятала в складках морщинистой кожи улыбку.

– Как к чему? – удивился Шовиньи. – Излагаю сухие факты. Уличите меня во лжи, я вас внимательно слушаю. Молодой Анри Жюбер, ваш добрейший племянник, имеет своеобразные представления о жизни. Проживал с отцом в городе Лионе, с трудом окончил школу. Папочка, тогда еще небедный торговец подержанными автомобилями, запихнул сына в престижный математический колледж. Целый год Анри изучал математическую логику. Бросил. Решил изучать женскую. Проматывая папины деньги, вел легкомысленный образ жизни. В итоге папочка поместил Анри в престижный химико-технологический колледж. Попытка номер два тоже провалилась. Что вы узнали за год ученья, Анри? Что таблица Менделеева впервые привиделась ему во сне? Потом папочка разорился, образование стало дорого, и вы решили попробовать невежество. Оказалось увлекательно. Но деньги быстро кончились, квартиру отца прибрали за долги. Вы вспомнили про двоюродного дедушку, проживающего в суровом северном краю, придумали, как подмазаться…

Анри Жюбер не успел взметнуться в справедливом негодовании.

– Первая попытка заполучить свой угол у вас не удалась, – вступила Катрин Дюссон. – Бравый генерал не любит льстивых бездельников. Вы прожили в Бруа месяц, укатили в свой Лион, вскоре вернулись с очаровательной девушкой по имени Ирен Маклассар…

Хорошо, что Ирен уже прожевала свой тортик. Иначе бы она поперхнулась.

– Девушка произвела на Луи благоприятное впечатление. Он разрешил молодым пожить в своем замке. Что они и делают, особенно не наглея. В чем причина такого расположения, Ирен?

Блондинка сглотнула, как-то беспомощно посмотрела на старика. Луи Фортиньяк, как ни странно, молчал.

– Что мы знаем об этой миловидной девушке? – вступил в обличительную беседу сержант Жулье. – Двадцать шесть лет, имеет диплом Лионского гуманитарного университета. Специальность «Живопись мастеров Позднего Возрождения стран Северной Европы».

Анджей тоже чуть не поперхнулся.

– Ирен работала экспертом в архиве Лионского музея. На данный момент уволилась. Средства к существованию не установлены. На человека на грани голодной смерти не похожа. Странно, что у месье Фортиньяка имеются общие интересы с мадемуазель Маклассар. Отставной генерал танковых войск и эксперт по Позднему Возрождению… Интимный интерес, я думаю, тоже исключаются…

– Послушайте, – вставила Ирен, – всем известно, что в полиции работают бестактные и безответственные люди, но, может, вы все-таки будете выбирать слова?

– Ну почему же, очень интересно, куда их заведут эти измышления, – старик скрестил на груди руки и презрительно стал разглядывать гостей, в том числе Анджея, которого никто не представил соседом.

– Прошу прощения, – улыбнулся Жулье, получив от шефа молчаливый карт-бланш. – Мы очень рады, что в поместье Бруа царят мир и согласие. В чем немалая заслуга того, кто содержит его в чистоте и порядке. – Взоры всех присутствующих повернулись к двери, и горничная от такого обилия внимания стала потихоньку облезать. – Николь Пуатье, двадцать четыре года, уроженка маленького бургундского городка, выросла в набожной католической семье. Очень скромное и законопослушное дитя. Сорвалась всего дважды. В возрасте семнадцати лет была задержана полицией за то, что приставала к водителям большегрузных автомобилей, навязывая им свои сексуальные услуги. И в девятнадцать – когда совместно с тремя молодыми людьми была задержана за грабеж супермаркета. К сожалению, благодаря стараниям адвоката одного из задержанных…

– Послушайте, как вам не стыдно?.. – пролепетала девушка. – Мое прошлое осталось в другой жизни. Я никогда его не скрывала. Если вам доставляет удовольствие копаться в старых человеческих ошибках…

– Действительно, Арман, – укоризненно посмотрела на коллегу Катрин. – Ты перебарщиваешь. В чем ее ошибка на нынешнем этапе жизни?

– Я думаю, в ДНК, – ухмыльнулся сержант.
На этом дружественный визит к соседям с треском подошел к концу…
День закончился оглушительной тишиной. Полиция убралась, прислуга попряталась. Он сунул в карман штоф аквавита, поднялся в башню. Камера смартфона последней модели давала шестнадцатикратное увеличение. Качество терялось, но его намерения не отличались взыскательностью. Он снял, как Доминик Фанкон с супругой, гремя цепями Гименея, что-то раздраженно выговаривают друг другу. Диану Ормель, которая куталась в длинные рукава свитера и задумчиво созерцала голые клумбы. Запечатлел Анри Жюбера, бездумно избивающего ракеткой теннисные мячики, горничную Пуатье, трясущую половики. Оставил в памяти камеры Ирен Маклассар, мечущуюся между двумя машинами и что-то шипящую в телефон. Спустился в комнату, распечатал аквавит, плеснул в бокал. Валялся, прокручивая в памяти странное поведение полицейских. Вынул из-под матраса семь картин Клода Шандемо, разложил их на полу, стал прохаживаться, прося подсказку у интуиции. Пейзажи явно ни при чем. Он отнес на кровать две картины. Осталось пять. Воловья упряжка; песчаная буря, догоняющая караван; гулянка в трактире с автопортретом художника в красно-белом кашне; тот же художник за работой в окружении подручных инструментов и аксессуаров; портал католического храма, напыщенный кюре, изможденный преступник в цепях…

Оставлять картины в комнате было неразумно. Отправлять в галерею не хотелось. Он сложил их в стопку, обернул пленкой. Оставил на полу, вышел в коридор, заперся. Через несколько минут, найдя укромный уголок в одном из пустующих помещений, вернулся за картинами, спрятал, застыл, напрягая слух…

Природа погружалась в сумрак, когда он спустился на первый этаж, проследил за горничной, уходящей в свою комнату, и пристроился ей в хвост. Он постучал и распахнул дверь. Девушка ахнула, натянув снятый ранее чепчик.

– Это не налет, успокойтесь, Луиза. Просто хотелось сделать вам предложение.

Какая же горничная не мечтает, чтобы ей сделали предложение? Только мертвая. Она изумленно на него воззрилась, облизнула губы.

– Вы меня испугали, месье…

– Простите. Считайте, провели учения. На вашем месте я не стал бы расслабляться в том месте, где происходят убийства. Скажите, вы очень дорожите своей работой?

– А почему вы спрашиваете? – она попятилась и села на кровать. Анджей молчал. – Да, месье, я дорожу своей работой. В Шантуа очень трудно найти работу. Особенно… – она стушевалась.

– Особенно если не владеете никакой специальностью?

– Да…

– Какое у вас жалованье?

– Шестьсот евро… Вы говорили о каком-то предложении, месье?

Анджей улыбнулся.

– Да. Замуж и переспать не предлагаю, хотя и отдаю должное вашей… – он собрался с силами, – сексуальной привлекательности. Ваш оклад возрастет вдвое, если вы перестанете от меня шарахаться и станете откровенной. Вы часто ночуете в замке?

– Часто, месье. Проще сказать, когда я не ночую…

– А когда вы не ночуете?

– В воскресенье и в понедельник. Я не очень люблю бывать дома – там холодно и скучно…

– А здесь тепло и весело. Понятно. Вопрос такой: вы когда-нибудь замечали на территории поместья посторонних? Особенно в темное время суток.

Она испугалась и побледнела.

– Что вы, месье, откуда здесь посторонние?

– Ваш оклад возрастет вдвое, – терпеливо напомнил Анджей. – Вас никто не уволит – в отличие от некоторых других. Вспомните, Луиза, очень вас прошу.

Вскоре он вытянул из девушки необходимые сведения. Да, история, когда дворник с дубиной гнал из поместья наркоманов, имела место. Но это была попытка проникновения. В конце января в картинной галерее сломалась сигнализация. Ничего странного, все технические устройства когда-нибудь ломаются. Агентство «Голиаф» усилило наружную охрану и на этом успокоилось. В ту же ночь Луиза Гурден увидела привидение… Она проснулась среди ночи и решила сбегать в буфет за минеральной водой. Вышла с обводной галереи в холл… и обомлела. В холле кто-то был! Неясная фигура перемещалась в пространстве, сливаясь с полумраком. Луиза со страху присела за угол. Она не видела, как вошел этот некто, но шел он со стороны парадного входа, который ночью заперт! В привидениях Луиза откровенно не разбирается. Затаив дыхание, она наблюдала за странным феноменом. Привидение добралось до лестницы, повернуло налево, исчезло в нише, в глубине которой находится дверь в картинную галерею. Звуков взлома она не слышала. Назад никто не проходил. Луиза пришла в себя и сделала логичный вывод: померещилось. Ведь у нее в этот день (проклятая мигрень!) ужасно болела голова. Она выбралась из укрытия, добежала до выхода. Дверь действительно была закрыта! Точно привидение, успокоилась она. Недалеко от входа старый камин, которым давно не пользуются, древняя лестница, на которую невозможно пройти, потому что она замурована. Живые люди там не ходят. Негде… Она набралась смелости, заглянула в нишу. Дверь в картинную галерею была закрыта.

– Опишите характерные приметы привидения, – потребовал Анджей. – Рост, пропорции, мужчина, женщина…

Скорее, женщина. Высокая, стройная. Хотя могло и показаться. Никому о своей «галлюцинации» Луиза не рассказывала. Нет, она бы обязательно рассказала, если бы в галерее что-нибудь пропало. Но ничего не пропало! На следующий день вызвали ремонтников, починили сигнализацию, потом пришло распоряжение закрыть и опечатать выставку…

– Вы хорошо знаете соседей?

Она качнула головой.

– Не очень.

– Хорошо, я вам напомню.

Он перечислил всех поименно, описал параметры.

– А теперь подумайте и скажите, кто из перечисленных мог сойти за вашего призрака. Не бойтесь, Луиза, я обещал вас не увольнять…

Уходил он от горничной в кромешной задумчивости. По крайней мере, было главное – интрига. Он нащупал в кармане початый аквавит, выбрался в холл. Нашел примерное место, где горничная засекла «привидение», постоял у замурованной лестницы, у большого камина, выполняющего декоративную роль. Зашагал во двор. Темнело стремительно. Управляющий уехал. У Селин Шаветт нашлись дела в городе, она поставила в известность охрану, что отлучится на пару часов. Кроме горничной, двух парней, спрятавшихся в будке, и дворника Йозефа, в замке никого не было. Он уверенно направился к «голубятне» дворника. Тот недавно поел, валялся на кровати и являл собой точное воплощение народной мудрости, что сытый кот мышей не ловит.

– Вставай, Йозеф, – сказал Анджей, ударяя по столу аквавитом. – И давай делать все, чтобы я тебя не уволил.

Растормошить этого субъекта оказалось непросто. Но, к счастью, дворник был пьющим и после второго стакана начал припоминать все случаи незаконного проникновения в замок. Интерес представляли два. Под католическое Рождество и православное. Зима во Франции была смешная, но ночами морозило. Йозеф проснулся в каменной беседке в глубине северного сада. Выпил с вечера, сморило… в общем, обычная история. Замерз, хотел выбраться из беседки, как вдруг заметил, что со стороны западных соседей кто-то крадется. А там ландшафт сложный, да еще обломки стены торчат, в глазах спьяну троится. Вроде кто-то перелез через огрызок стены. Пока он моргал, этот некто покинул развалины и юркнул в голый кустарник. Йозеф пришел в движение, вывалился из беседки, размахивая кулаками… и пока добрел до кустарника, там уже никого не было. «Выпил мало», – решил добрый человек, сделал кружок вокруг подозрительного места и побежал в свою каморку досыпать. Второй раз, видимо, тоже пригрезилось. Минуло две недели. Сердчишко стало прихватывать. Вышел ночью подышать и вновь заметил постороннего. Охранники так не ходят – согнувшись в три погибели и на цыпочках. Да и не было охранников, храпели в своей будке. Тень перебежала открытое пространство, звякнуло что-то металлическое. Дворник бросился наперерез. Но что такое танк на узком месте? Грохот на всю Пикардию. Пока он добежал, тень расплылась в сизой мгле. Наутро он рассказал обо всем Селин Шаветт. Та обещала принять меры и взяла с него слово, что он никому не скажет…

Странное поведение для работницы охранной конторы.

– Подожди, Йозеф, – окончательно запутался Анджей. – Ты уверен, что попытка проникновения была со стороны Гофрэ, а не Бруа?

– Уверен, – прогудел дворник, простирая мозолистую лапу к дармовой выпивке. – Можете не сомневаться, хозяин.

В пьяном виде он практически не заикался и выглядел почти нормальным человеком.
– Ну, спи, Йозеф… – пробормотал Анджей и покинул дворницкую.

Глава пятая

Он выключил свет, завалился на кровать и стал смотреть в окно. Тучи раздвинулись, блеснули звезды. Он долго смотрел на них, пока они не стали засасывать. «Вселенная не имеет пространственных границ, – сказала однажды Алиция. – Но при этом пространственно ограничена». – «Это как?» – не понял Анджей. «Не знаю, – вздохнула она. – Но есть такое мнение. Подумай сам».

Альки не было на этой земле почти два месяца. Она погибла по его милости. Сейчас она где-то там, среди звезд…

Воя от тоски, он забегал по комнате. Не уснуть этой ночью. Он обулся, застегнулся, вышел из комнаты. В замке было глухо и безлюдно. Он спустился на кухню, покопался в утвари, нашел короткий нож, попробовал лезвие, спрятал в боковой карман. Это не милая сердцу Бялоленка, где можно безнаказанно разгуливать по ночным улицам…

Охранник в будке сделал вид, что он почти не спал.

– Как сигнализация? – строго осведомился Анджей.

– В порядке, – отчитался парень. – Не волнуйтесь, месье, никуда не денутся ваши картины.

– Отворяй калитку, – он кивнул на ворота. – Прогуляюсь перед сном.

– Знаете, месье, – почесал затылок охранник, – будь моя воля, я бы вас не пустил. Но мне положено отвечать за музей, а не за выкрутасы его хозяев. Вы уверены, что вам не хватает адреналина? Может, позвонить мадемуазель Шаветт, она подгонит машину?

– Оставь в покое мадемуазель Шаветт, – поморщился Анджей. – И не паникуйте, если меня долго не будет. Телефон с собой. Прогуляюсь, навещу одного знакомого. Возможно, поживу ночной жизнью Шантуа…

– Не смею вас задерживать, – вздохнул парень. – Но на всякий случай я извещу начальницу…

Он бодро дошагал до первого поворота, свернул… и встал, охваченный предательской дрожью. Дорога перед глазами едва вырисовывалась. Темная ночь, моросящий дождик. Скалы, как молчаливые идолы, со всех сторон. Порывистый ветер забирался за воротник. Черные тучи шли низко, словно загруженные бомбами дирижабли. Голая скалистая местность, ничего живого. Но именно на этой дороге кто-то прошлой ночью прикончил Франсуа Винье…

Он поднял воротник, поправил нож в кармане, чтобы не кололся, зашагал по центру дороги. В затылок давила сверхъестественная сила, дождь стучал по макушке. Он не заметил, как перешел на легкую трусцу, за очередным поворотом сорвался на бег, помчался, как кенийский спринтер…

Приступ малодушия прошел. Он миновал обе развилки, перешел на шаг. До предместий Шантуа оставалось метров двести…

Он добрался до станции техобслуживания, полюбовался закрытыми воротами, погашенными окнами, посмотрел на часы. Скоро одиннадцать. «Хвоста» из скалистой местности он не привел: дорога к морю была пустынной и под горку хорошо просматривалась. Он повернул налево от главной дороги и через минуту вышел к забавному строению, водруженному на фундаменте бывшей мельницы. Других жилых домов в округе не было. Длинный забор, отвалы каких-то пород, островки кустарника, проплешины каменистой почвы. В отдалении свалка… Домик походил на скворечник с верандой. Металлический гараж, опрятный дворик с гравийной дорожкой, квадратная беседка. Собак отставной полицейский не держал. На всякий случай Анджей решил не делать секрета из своего появления: шаркал подошвами по дорожке, кашлянул, взобрался по монолитной лестнице на мощный цоколь, опалубка которого была залита бетоном и устлана досками. За шторами горел приглушенный свет. Звонка он в темноте не разглядел, постучался.

– Месье Вассаль? – крикнул он в косяк. – Это Раковский из Гвадалона! Вы еще не спите?

– Да входите уж, – загремел задвижкой рыболов-любитель. – Так шумите, что вас еще на дороге слышно… – Дверь гостеприимно распахнулась, явив добродушную физиономию полицейского-пенсионера. – Милости просим, месье Раковский. Не поверите, но я действительно рад, что вы забрели ко мне на огонек…

Интерьер домика был полной противоположностью экстерьеру. Пьер Вассаль ценил уют и комфорт. Домик тщательно отделан, уставлен добротной мебелью. Ни одного напоминания о долгой полицейской работе, не считая пушистого черного кота с глазами опытной ищейки. Животное сидело на спинке дивана и испытующе разглядывало посетителя.

– Вы живете совсем один? – Анджей вертел головой.

– Один, – согласился Вассаль. – Жила со мной когда-то родная тетушка – я называл ее тетушка Тортила, она скончалась пару лет назад. Супруга умерла на рубеже тысячелетий, детей не вышло…

– Извините.

– Ничего, я привык. В одиночестве имеется своя прелесть. Вы ведь тоже не женаты?

– Некогда было, – улыбнулся Анджей. – Теперь придется жениться на парижанке.

– Ну, зачем же так сложно? В Шантуа тоже есть неплохие образцы. Вы пешком пришли из Гвадалона?

– Прибежал, – передернул плечами Анджей. – Вы слышали про сегодняшнее убийство?

– Да. Я разговаривал с Арманжем, он держит меня в курсе. Вам нужно обзавестись пистолетом, месье. Великий уравнитель, знаете ли. Впрочем… вы не гражданин Франции, вам такие безделушки не положены. Жалко, – Вассаль засмеялся. – Не помню, кто сказал: если хотите, чтобы желания сбывались, носите пистолет.

– Поговорим, месье Вассаль?

– Разумеется, – хозяин засуетился, выудил из бара бутылку вина, загремел лотками с фруктами в холодильнике. Выставил закуски на поднос. Поднос поставил на странное приспособление, соединяющее первый этаж с мансардой.

– А вы конструктор, – удивился Анджей. – Это приспособление напоминает всемирно известное устройство господина Гильотена.

– Вы про гильотину? Популярное заблуждение. Врач Жозеф Гильотен всего лишь предложил принцип усекновения головы, а придумал и сконструировал гильотину инженер и мастер по клавесинам Тобиас Шмидт.

– Вот так и расстаемся с мифами, – вздохнул Анджей. – Произносил ли Людовик XIV свое знаменитое «Государство – это я», а Людовик XV – не менее знаменитое «После нас хоть потоп»?

– Да кто их знает? – пожал плечами отставник. – Мы при этом не присутствовали. Но достоверно известно, что Генрих VIII, разочарованный отказом папы римского развести его с опостылевшей супругой, провел церковную реформу и женился шесть раз, причем старых жен методично отправлял на плаху… – Он нажал невидимую кнопку. Странное устройство пришло в движение, со скрипом поволокло груженый поднос наверх. – Энергия лени – самая неисчерпаемая, месье. Личное изобретение – чтобы не таскать по лестнице всякие тяжести. Пойдемте наверх – там хороший столик и обстановка…

Они сидели на крохотной мансарде в плетеных креслах, пили сладкое вино. Из старой магнитолы доносилась приглушенная фортепианная музыка. Анджей не стал рассказывать об интересе покойного к картинам Шандемо (или все же Фрагонара?), умолчал о собственноручно произведенном тайнике. Но остальное выложил добросовестно. Очень уж хотелось выслушать мнение специалиста.

– Инспектор Шовиньи в своем репертуаре, – заключил Вассаль. – Провел смотр по полной программе. Надо отдать должное этим ребятам: они неплохо подготовлены. Славно разделали эту публику, согласитесь? И темная история с гибелью супруги Фортиньяка, и грязные пятна биографии Фанконов, и Анри Жюбер, успешно прикинувшийся веревкой. Сочувствую, месье, но все говорит о повышенном внимании к Гвадалону. Кого-то видела Луиза, кого-то Йозеф, мертвая Мишель Одрэ, мертвый Франсуа Винье… Некто пускает слюну на нечто находящееся в замке. А что самого ценного в вашем замке?

– Картинная галерея, – буркнул Анджей.

– Возможно. Но не похоже на банальную подготовку к краже. Картинная галерея в замке была всегда. Украденные картины практически невозможно продать.

– Не похоже, – согласился Анджей. – Здесь что-то другое.

– Не повезло вам, – посочувствовал Вассаль. – Ни одной ниточки. Хотя постойте, – он вскинул голову. – Вы рассказали полиции про Антуана Кассара? Этот тип что-то знает – хотя, возможно, его информация никуда не годна. Но хоть что-то.

– Не сказал, – пожал плечами Анджей. – Забыл, знаете. Совершенно вылетело из головы. Завтра сделаю это обязательно.

– А я помнил, – Вассаль задумчиво посмотрел на задернутую штору. – Хотел найти Кассара вчера, забежал вечерком в город, прогулялся по злачным местам. Очень уж сильное у меня желание сунуть палку в колесо инспектору Шовиньи. В хорошем, разумеется, смысле…

– И что? – вскинул голову Анджей.

– Ничего, – Вассаль разлил по бокалам. – Не нашел. Этот крендель раньше тусовался в клубе «Аделаида» – было там лежбище, но полиция зимой эту лавочку прикрыла. Заглянул в бар «Антуанетт» на улице Легара, в заведение «Милашка» на бульваре Роуз. Бесполезно. Все делают квадратные глаза и хором твердят, что не видели Кассара уже неделю. Врут, по глазам вижу. А ведь, если поразмыслить, этот недоумок в опасности.

– Да, – кивнул Анджей. – Если его информация имеет ценность. Вы считаете, что, если полиция бросит его за решетку, парень будет в безопасности?
– Не знаю, – пожал плечами Вассаль. – Полная безопасность, как известно, только на двухметровой глубине…
От беседы остался неприятный осадок. И вино чересчур сладкое, не понравилось. Неведомая сила тащила его в Шантуа. Дождь утих, он добрел до угла станции техобслуживания… и, словно по команде, повернул налево. Через несколько минут он уже брел по центральной «ля рю», направляясь к центральной «ля пляс». Улица пустая, народа почти не было, магазины и кафе закрыты. Никому не нужные рекламы и объявления в свете уличных фонарей. Он медленно шел по тротуару, размышляя над словами Вассаля. «С местной полицией лучше не связываться, месье. Мой вам совет, не нарывайтесь, сохраняйте добродушные отношения, даже если вам кажется, что они перегибают палку. Инспектор Шовиньи – честный служака, но временами способен на пакость. Если встанет дилемма: отпустить заведомого мерзавца за недостатком улик или затолкать-таки в кутузку, подбросив, скажем, героин, он, не чураясь, выберет последнее. Катрин Дюссон резка, хотя и умеет прикинуться кошкой. Умна, адекватна, вменяема, но во имя успеха в работе может отключать все опции разом и превращаться в свирепую фурию. Арман Жулье – под стать напарнице, ядовит, проницателен, умеет подмечать нюансы. Этим ребятам лучше попусту не врать, если есть возможность сказать правду. Как говорится, сначала подумайте, потом говорите, потом не обижайтесь…»

У фонтана на центральной площади было относительно людно. Хихикала молодежь. Из подвального заведения со странным названием «Боцман Луиджи» доносилась музыка. Низкие частоты ударника его всегда раздражали.

– Ребята, – остановил он разнополую парочку. – Где тут «Милашка»?

– Там, – не тормозя, бросил парень. – На бульваре Роуз.

Он зашагал в указанном направлении. Миновал «Poste. Telegraphe». Неприятности начались, когда он свернул на улицу с красивым названием Роуз. Следующая парочка, у которой он спросил дорогу, оказалась однополой. Голубки ослабили крепкие мужские объятия.

– Там, – показал один в узкий переулок с проблематичным освещением.

– А зачем вам туда, месье? – вкрадчиво спросил второй. – Там же грязно, пьют, дерутся, ругаются. Пойдемте лучше с нами. Устроим небольшое па-де-труа…

«Поздно мне уже переучиваться, – думал Анджей, поспешно убегая. – Сами топайте в свою «Голубую устрицу».

Нужное заведение располагалось в глубине переулка. Но туда еще предстояло добраться. На весь переулок был единственный исправный фонарь. Размышляя о принципиальных отличиях (вернее, их отсутствии) Польши и Франции, он добрался до фонаря. Из щели между домами вывалилась пьяная девица в распахнутой куртке, расстегнутых джинсах и, промямлив: «Кого я вижу…» – рухнула ему на руки.

Из подворотни тут же вынырнули трое хорошо выпивших одноклеточных, один занес кулак и вопросил:

– Ты чего пристаешь к моей девушке?

У парня была пунцовая рожа, и сам он был настроен революционно. Невежливо отвечать ударом на вопрос, но другого не оставили. Анджей ударил локтем под дых и прислонил девицу к стене. Очень кстати. Краснолицый согнулся пополам, растеряв революционный задор, а двое других ловко схватили Анджея за руки. «Пропал», – мелькнула мысль. Трое идиотов – толпа, а закон толпы гласит, что суммарное количество серого вещества в толпе меньше, чем у любого из ее представителей. Продолжая размышлять о тождестве двух наций, он попытался вырваться.

– Стоять, дядя! – гаркнули в ухо. Он повернул голову. Ну и рожа. Гражданину республики неплохо досталось. Рот практически пустой: зуб снизу, зуб сверху. Это уже не рот, а клюв. Краснорожий продолжал сгибаться пополам, хватая воздух, но тут оживилась девица: ощерилась, хищно шевеля пальчиками, вцепилась Анджею в куртку, полезла во внутренний карман.

– Хи-хи, попался, дядя…

«Пострадавшие» от демографического взрыва восьмидесятых решительно не соображали, что творили. Но он стоял, не дергался.

– Какое увесистое портмоне… – уважительно заметила девица, вытягивая кошелек, набитый не только валютой, но и документами.

– Уважаем, дядя, – похлопали его по плечу справа. – Но инвалидом тебе быть.

– А ну уйди, Мари… – со скрипом разогнулся пострадавший, отпихнул девицу и вторично занес кулак. Хватка справа ослабла, он не замедлил воспользоваться случаем. Нетленный «женский» прием – ударил каблуком во взъем стопы тому, кто был справа. Тот заорал, он отпихнул его локтем, уклонился от неумелого удара. Отпрянул второй, он почувствовал свободу, присел, и краснорожий вновь добился, чего хотел – снизу в челюсть. Он пнул по коленке того, что справа, хлестнул ладонью левого и вовремя поймал за хлястик девицу, которая собралась улизнуть с его «накоплениями».

– Стоять, красавица…

– Отпусти, кретин! – завизжала она, завертелась, как юла. Он не стал ее наказывать из соображений гуманности, нажал слегка на руку, та разжалась, бумажник выпал. Девица заголосила, словно ей отрезали руку по самое горло. Он взял ее за плечо, решительно развернул, направив передом к бульвару Роуз, и, учтя вибрацию, поправку на ветер, запустил подальше. Девица помчалась, как стрела из лука.

После этого он приступил к окончательному разгрому. Двое пятились, третий вжался в стеночку, суетливо хлопая себя по брюкам. Что-то щелкнуло, выскочило лезвие. Это только добавило ярости. Он ударил в полную силу, разнося челюсть. Хулиган схватился за раздробленную скулу, выхаркивая кровь, заковылял прочь. Анджей сделал угрожающий шаг. Двое менее пострадавших, отталкивая друг друга, пустились наутек.

– И не вздумайте возвращаться! – гаркнул Анджей. – Через пять минут здесь будет полиция!
Он пнул нож под мусорный контейнер, двинулся к заведению, в неоновом названии которого отсутствовали три буквы. Сделав несколько шагов, обернулся. Уж больно назойливо царапало в затылке. Не будут молодые подонки так смотреть. Их и не было, пустой переулок. На бульваре было черно. Чернота испускала сверлящий, испытующий взгляд…
В сумрачном помещении дым стоял коромыслом. Дышать было нечем. Плавал приторный дух. Похоже, здесь курили все, что угодно, кроме табака. Барную стойку окутывало розовое свечение. Гремела музыка без мелодии и смысла. В дыму клубились неясные фигуры: голые женские ноги, бюсты, далекие от модельных идеалов. Кривлялся парень с лысиной посреди макушки и жирной косичкой. К нему ластилась девица с вываливающимся из-под топа морщинистым животом – живущая явно по принципу: то, что нельзя спрятать, нужно подчеркнуть. Буйная шоколадка, худая, как щепка, трясла косичками, дергалась, изображая припадочную.

Поборов тошноту, Анджей шагнул к барной стойке. Волосатый бармен покосился на него с подозрением. Своих тут узнавали, к чужим относились предвзято.

– Бонжур, – приветливо сказал Анджей, прикидывая, как бы лучше навести переправу. Бармен кивнул, с интересом посмотрел, как в руке посетителя образуется банкнота в пятьдесят евро.

– Выпить желаете?

– Желаю, – кивнул Анджей. – Коньяк. Без сдачи.

Бармен плеснул в стопку.

– Спасибо, – Анджей осушил залпом, покосился через плечо. Шоколадка впадала в «творческий» экстаз. Она теряла контроль над своими ужимками, рухнула на колени, полезла в штаны ближайшему созданию мужского пола. Толстушка терлась морщинистым животом о ее затылок.

– Нравится? – спросил бармен.

– Отчасти, – уклончиво отозвался Анджей. – Послушай, парень, у меня есть еще одна купюра в пятьдесят евро. Ты как?

– Ты что, гомик? – насторожился бармен и бросил взгляд на дверь в подсобное помещение.

– Нет, что ты, – испугался Анджей. – Я даже не из полиции. Мне нужен Антуан Кассар. Это важно, приятель.

Физиономия у бармена сделалась каменной.

– Я не из полиции, – повторил Анджей. – Это важно. Антуан Кассар искал со мной встречи, нашел, но ее прервали. Будь другом, помоги.

– Не было здесь Антуана Кассара, – бармен опустил голову, зыркнул глазами. – Неделю его не видел. Хватит вам уже шататься, господа. Вчера приходили, спрашивали Антуана Кассара, позавчера приходили…

– Вчера приходил Пьер Вассаль, он уже не работает в полиции, – пробормотал Анджей. Как ударило. – Постой. А кто приходил позавчера?

– Откуда я знаю, – бармен опустил глаза, – телка какая-то.

– Какая телка?

– Откуда я знаю, какая, – огрызнулся парень. – Я ее толком не рассмотрел, темно было. Одета, как цаца, рыжая, очки в пол-лица. Увижу еще раз, не узнаю.

– Высокая?

– Да бес ее знает, – бармен пожал плечами. – Но точно не коротышка.

Анджей задумался. Последняя информация ни о чем не говорила. Искать Кассара может кто угодно, вплоть до полиции. Почему бы Катрин Дюссон не облачиться в рыжий парик, не нацепить очки и не провести турне по злачным местам?

– Скажите свою фамилию, месье, – попросил бармен. – И если появится Кассар, я ему непременно передам.

– Раковский, – машинально бросил Анджей.

– Да неужто? – промурлыкали за спиной, и на плечи обрушилось нечто. Он осторожно отодвинул от себя щупленькое тельце и, стараясь не браться за обнаженные места (хотя других практически не было), усадил на соседний вращающийся стул. Бармен отступил в полумрак и вооружился сотовым телефоном. Шоколадка была пьяна в хлам, но инстинкт на мужиков работал исправно.

– Т-ты кто такой? – бухнула она, взгромоздив локти на стойку.

– Прохожий, – решил не нарываться Анджей. – Ищу одного парня. А ты кто такая?

– П-прынцесса, – представилась негритянка, заржала и ловко подъехала вместе со стулом. Девчонке от силы стукнуло восемнадцать. – А кого ты ищешь, красавчик?

– Кассара. Знаешь такого?

Девчонка развеселилась.

– А кто же не знает старину Кассара? А зачем тебе Кассар?

– Нужен. Помоги найти. Проблема у меня.

Афрофранцуженка задумалась. Потом мотнула косичками.

– Не, не канает. Своих проблем вот так, мне твои проблемы, красавчик, как… – она задумалась, сморщив лобик, подыскивая красивое поэтическое сравнение.

– Как удочка в Сахаре, – помог Анджей.

Она засмеялась.

– Точно.

Разговор не пошел. С воплем:

– А ну, не порть мне ребенка! – между ними вклинилась патлатая особь условно мужского пола, отодвинула Анджея и взяла африканку за грудь. – Жиль, организуй-ка пару дринков…

«Схожу-ка я носик попудрю», – подумал Анджей.

– Месье, – окликнул его бармен, когда он слезал со стула. – Вам туда, – и кивнул на зашторенную лесенку в глубине помещения, у которой обосновался невозмутимый громила с плохо вытесанной физиономией. Возникло странное чувство, что приключения продолжаются.

– Ты уверен? – уточнил он.

Бармен пожал плечами.
– Вы сами хотели…
Несколько робея, он поднялся по шаткой лестнице. Громила смотрел неприязненно, но пропустил. Узкий проход, облезлые двери. Если здесь он подвергнется нападению, отбиться будет трудно. Он нащупал в кармане рукоятку ножа, двинулся по коридору. Куда податься? Могли бы объяснить. Он сунулся в одну дверь. Притон. Дым коромыслом, матрасы на полу. В хлам обделанная молодежь, рискующая не дотянуть с такой жизнью до совершеннолетия. Большинство уже в трансе. Шприцы на полу, жгуты, окровавленные тряпки. Какой-то «половой гигант» с козлиной бородкой предпринимал отчаянные попытки взгромоздиться на жидковолосую барышню. Губы дамы коверкала презрительная гримаса, глаза закатывались. «Партнер» отчаялся, сполз на грязный пол. Диагноз. Бывает сексуальное большинство, бывает сексуальное меньшинство, а бывает сексуальное ничтожество…

Антуана Кассара в этом приятном обществе не было. Он закрыл дверь и чуть не врезался в накачанных ребят. Они стояли плечом к плечу и равнодушно на него смотрели.

– Привет, – сказал Анджей, почувствовав, как дрогнул голос.

– Туда, – кивнул подбородком один из парней. Анджей проследил за его взглядом. Облупленная дверь.

– Спасибо…

– И уведи этого муделя подальше, чтобы дорогу забыл, – сказал второй. – Лестница в конце коридора – на задний двор. Мы не хотим из-за него неприятностей. Вчера уже приходили по его душу.

Первый распахнул дверь, второй подтолкнул Анджея, и можно сказать, повезло, что не огрели по затылку. Он вошел в комнату, откуда раздавался богатырский храп. Не хоромы. Обросшее недоразумение по имени Антуан Кассар спало в углу, зарывшись в груду мешковины. Разило перегаром. Это ничего. Это лучше, чем выводить из наркотического дурмана. Он опустился на колени и решительно потряс парня.
– Очнись, чудо…
Он тащил его какими-то задворками, темными аллеями. Бросил на лавочку в маленьком парке недалеко от улицы Маршаль, встряхнул.

– Ну что, стареющий юноша, возродился?

– А вы не промах, приятель, – прохрипел бродяга. – О, Иисусе, голова на куски… Выпить есть?

– Забудь, – он еще раз его встряхнул. – Тебя ищут все подряд, включая полицию (здесь он несколько приукрасил). Быстро рассказывай, что знаешь. Во-первых, как ты меня узнал – тогда, на улице?

– Фото ваше видел, – Кассар взялся за голову и яростно взлохматил шевелюру. – Мишель показала перед смертью… Сам не знаю, где она его взяла… А увидел вас на улице случайно. Пробежал по переулку, обогнал…

– Хм, – Анджей задумался. – Хорошо, зайдем с другого конца. Кто такая Мишель и что вы тут задумали? Повествуй, не бойся, не потащу я тебя в полицию.

– Вы славный парень, месье, – сделал неожиданный вывод Кассар. – Я это еще тогда заметил. Только что вы хотите от меня добиться? Мишель мне сама многого не рассказывала. Такая лиса была…

– Не набивай себе цену, – разозлился Анджей. – Выкладывай, что знаешь.

– Ну, хорошо, – простонал Кассар. – Только, месье, вы должны поклясться, что никому не скажете. Антуан Кассар не преступник, у него были маленькие грешки, но никогда он не опускался до крупного криминала. И Мишель старался угомонить, как мог… Хорошо, хорошо, месье, не скрипите зубами. Я познакомился с ней в Кале, это миль сорок от Шантуа. Я не всегда был никчемным, работал санитаром в больнице. А Мишель Одрэ была мошенницей. Славной мошенницей. Хороша, стерва… Ее привезла полиция с приступом астмы, поместила в отдельную палату, охрану поставили. Звали ее тогда Мари Антуар. Мы общались, болтали по душам. Я втрескался в нее, как последний пацан. Это не я помог ей бежать, сама сбежала. Талантливо разыграла тяжелую болезнь. А прямо перед обследованием и сделала ноги… Потом пришла ко мне, просила приютить. Прожила у меня несколько дней, пока шумиха не утихла. Потом пропала, чертовка… Знаете, месье, я никогда не прыгал выше себя. Тихо сидел на своей жердочке. Всегда считал, что лучше синица в руках, чем на голову…

«Золотые слова», – подумал Анджей.

– В общем, покатился, – вздохнул Кассар. – Она нашла меня в Шантуа дней двадцать назад. Сказала, что теперь она Мишель, поскольку Мари Антуар до сих пор в розыске, и просила называть только так. Мишель так Мишель. Доброе имечко… Я помог ей устроиться на квартиру к одному парню, оградил от происков. Она сдала за эти пять лет, тоже села на иглу, осунулась. Бедная девчонка… Сказала, что бросит, как только провернет одно дельце. Она ведь умная была, много знала, водила знакомства с интересными людьми, могла прикинуться приличной… Не знаю, почему она мне все выложила. Не терпелось, наверное. В общем, Мишель долго расследовала одну цепочку. И в Шантуа собирала информацию. Даже колоться бросила. Ездила к одному архивариусу в Шартарен – он работал в Музее изобразительных искусств, сейчас на пенсии, примчалась от него просто окрыленная…

– Пока не забыли, – встрепенулся Анджей. – Имя архивариуса.

– О господи… – Кассар опять взъерошил шевелюру. – Симон Ле Пьен! Точно, Симон Ле Пьен. Я запомнил, потому что у меня когда-то был…

– Дальше, – потребовал Анджей. – Суть дела.

– Это невероятно, – усмехнулся Кассар. – И очень сложно. Но Мишель была уверена, что информация достоверна. Знаете, месье, хоть извилин и не видно, но когда их нет, это очень заметно. У Мишель этого не было заметно. Речь шла о вашей галерее… – Кассар стушевался. – Простите, месье. В общем, жили когда-то два художника. Оба – на нашей Фландрской низменности. Один – в Шантуа, другой – на территории нынешней Бельгии. Второго звали Питер Пауль Рубенс. Вы, наверное, слышали о таком, хотя давно это было…

В горле пересохло. Анджей кивнул.

– Рубенс был знаменит, а первый – не очень. Хотя и не сказать, что совсем бездарь. Пейзажи у него выходили славно…

– Как звали первого? – слова давались с трудом.

– М-м… не скажу, месье. Вот кабы вы напомнили…

– Клод Шандемо?

– Точно!

Не подвело шестое чувство. Сердце бешено забилось. Действительно, по сравнению с Рубенсом, все, что хранилось в галерее Гвадалона, – полный отстой. Он не знал, что Клод Шандемо после Парижа какое-то время жил в Шантуа. Древний, выходит, городишко…

– Вы неважно выглядите, месье, – подметил Кассар. – Может, все-таки, стоит выпить?

– Продолжай.

– По словам Мишель, этот Рубенс не всегда целиком рисовал свои картины. Поручал знакомым художникам отдельные детали…

Тоже верно. Рубенс не страдал манией величия, сознавал, что с отдельными задачами другие справятся лучше. Цветы и животных на своих полотнах доверял исполнять Яну Брейгелю – сыну Питера Брейгеля Старшего, натюрморты – Франсу Снейдерсу. «Соучастниками» его картин были Якоб Йорданс, Антонис ван Дейк. Выходит, и Шандемо не оставался при нем без работы? Пейзажи, прочая мелочовка…

– Мишель раскопала занятную историю. Рубенс недоделал картину, отдал ее этому Шандемо, чтобы что-то доделать. Ну, он вроде дорисовал. А потом в доме у Шандемо случился пожар, картина сгорела. Якобы сгорела. Темная история.

– И кто-то считает, что Шандемо ее просто припрятал? – осенило Анджея. – Но зачем?

– Да бог его знает, – пожал плечами Кассар. – Давно это было. Может, ревность замучила. Рубенс велик, а этот… так себе. А может, не было этого вовсе. Но Мишель считала, что было. Рубенс вскоре умер. Шандемо припрятал картину, за свою выдавать не стал, поскольку дураком не был, прожил долгую жизнь, натворил всякого… Считается, что Рубенса со стыда он никому не показывал. Уничтожить рука не поднималась. Вывести в свет – не решался. Всю жизнь расплачивался с совестью за грешок молодости. Так и умер со своей тайной. Но подсказку, где искать Рубенса, не оставить потомкам не мог…

– Да уж, известный был плут и затейник… – пробормотал Анджей. – Как называется картина?
– «Снятие с креста», – подумав, выложил Кассар.
Анджей потрясенно молчал. История сомнительная, но основание для нее имелось. Рубенс умер в 1640 году. Лет за тридцать до смерти, будучи еще молодым, он расписывал алтарь церкви Святой Вальпургии в Антверпене. Где и запечатлел на центральном месте свое знаменитое «Водружение креста», посвященное распятию одного небезызвестного персонажа. Обычно художники того времени изображали распятие уже свершившимся. А Рубенс решил соригинальничать. Сделал зрителя очевидцем самой знаменитой в мире казни. Палачи с натугой поднимают крест, Христос уже прибит, всюду мрак. Жутковато. Почему бы перед смертью ему не пришло в голову продолжить популярный библейский сюжет в своей неподражаемой манере? А манера явно неподражаемая, если Шандемо не решился присвоить авторство…

– Он и впрямь был затейник, – продолжал Кассар. – Сделал полотно, на котором изобразил конкретную подсказку, а потом разрезал его на две части, и получились две картины. Вроде разные, но если совместить одну с другой, то получится одна, и всем понятно, где искать Рубенса. Одну из картин продал, понаделал намеков в художественных кругах, спокойно умер… Дурная, в общем, идея. Сколько столетий прошло, можно поручиться, что полотно не сохранилось, а подсказка уже ничего не значит. Но Мишель была одержима. И не только Мишель…

Мысли в голове роились, как пчелиный клубок. Пять картин Шандемо. Или семь? Нет, пейзажи здесь точно ни при чем. Это законченные картины. Опять на ум пришел Антуан Ватто со своей «Антикварной лавкой Жерсена». Сделал картину, изображающую интерьер заполненного посетителями собрания антиквариата, а потом в чью-то умную голову (но явно не художника) пришла светлая идея картину разрезать…

– У Мишель была вторая половина?

– Нет. Но она ее видела. И держала в памяти. У Мишель была отличная память. А еще она говорила, что про Рубенса известно многим, но в основном эти искатели идут по ложному пути. Хотя все и сходится в вашей галерее. Есть только один человек, который действительно представляет опасность…

– Стоп, машина, – очнулся Анджей. – А кто еще одержим этой идеей?

– О том и речь, – неохотно буркнул Кассар. – История темная. Мишель не называла никаких имен. Она была ходячая загадка. Была уверена, что первая половина находится в вашей галерее. Расклад вкратце таков. Мишель знала человека, у которого вторая половина картины. Она общалась с ним, видела картину. Не знаю, шантажировала его или нет. Говорила, что у этого человека в поместье по соседству с вами имеется сообщник, который может провести в замок Гвадалон…

Час от часу не легче.

– Подземный ход?

– Да. Наверное…

– В каком поместье сообщник? По соседству их два: Гофрэ, Бруа.

– Бруа… Точно Бруа. Повторяю, она не называла имен. Решайте сами. Но у этого злодея проблемы. Он заполучил вторую половину картины в начале февраля. При помощи сообщника в Бруа он должен был проникнуть в ваш замок, оттуда в галерею, отключить пустяковую сигнализацию и хорошенько покопаться на складе, чтобы найти нужную вещь. Ее можно даже не похищать, просто приложить одну к другой…

«Они знали, что картина не в экспозиции, – подумал Анджей. – Уж наверняка не раз бывали в музее с экскурсиями».
– …Но тут пришла новость, что фонд, владеющий Гвадалоном, продает свое имущество, а новый хозяин распорядился закрыть музей, усилить охрану и поставить надежную сигнализацию. Всё. Проход в галерею оказался закрыт. Можно проникнуть в здание, наплевать на пищалку, нейтрализовать охрану, но через несколько минут примчится бригада из охранного агентства, а отыскать нужную картину – отнюдь не дело нескольких минут. Вот такая незадача. Пришлось злодею взять тайм-аут и ждать, пока объявится хозяин и распорядится открыть галерею. Вы в опасности, месье…
– Не отвлекайся.

– А Мишель, напротив, эта новость окрылила. Прибежала такая довольная, сказала, что держит сообщника злодея на крючке, что тот даже не пикнет, проведет ее в Гвадалон, злодей останется в неведении, а уж как отключать систему сигнализации, у нее имеется инструкция знающего человека, и мысленно она ее уже несколько раз отключала. Дура редкая, – расстроился Кассар. – Уговаривал не ходить. Не послушалась. А сам не мог с ней пойти – знаете, месье, я не взломщик, не герой. Но уверяю вас, Мишель не могла причинить ущерб вашей коллекции. Она не стала бы выносить половину картины из музея – просто посмотрела бы, запомнила… Утром она не пришла. А потом стало известно, что Мишель нашли мертвой. Злодей оказался хитрее. Не дал ей попасть в галерею. И сам, понятно, не полез…

Выговорившись, Кассар обмяк, сгорбился.

– Заковыристо как-то, – Анджей недоверчиво почесал переносицу. – Неужели Мишель даже не намекнула, кто злодей и его сообщник? Мужчины, женщины?

– Бесполезно, месье. Она и о себе-то частенько говорила в третьем лице… Послушайте, есть кое-что еще… – Кассар натужно сглотнул, как-то поежился. – Даже не знаю, как вам сказать… В общем, Мишель в последний день упомянула, что злодей, имя которого она не хотела раскрывать, возможно, действует и в одиночку, но кто-то его пасет…

– Это как? – пробормотал Анджей, чувствуя, что покрывается мурашками. Не много ли злодеев окопалось в этой местности?

– Без понятия, месье. Мишель сама была озадачена. Она украдкой наблюдала за злодеем и обнаружила, что за ним наблюдает кто-то еще… Это был не один человек, месье. Обстоятельств Мишель не приводила, но сказала, что это, возможно, целая банда или организация. И злодей, похоже, в полном неведении, что все его действия контролируются. Эти люди не вмешиваются, просто следят за ситуацией… А что, очень удобно, месье – можно не светиться, пусть другой сделает работу… – Он поднял голову. – Послушайте, месье, я вам все рассказал. Добавить нечего. Может, у вас найдется несколько купюр во спасение погибающей души? На улице Комиссарже есть круглосуточный магазинчик в подвале…

– А теперь слушай, – скрипнул зубами Анджей. – Ты можешь, конечно, выпить, но тогда за твою жизнь я и ломаного евро не дам. Тебя искал не только я, уясни. Злодей, о котором ты вел речь, не знает, что Мишель не называла тебе его имени. Убьет, не почешется. Мишель – не единственная жертва. Сутки назад убили хранителя моего музея. Подкупили, запугали, заставили проникнуть в музей, но ничего у них не вышло. А когда хранитель стал представлять опасность, от него избавились…

Он замолчал, удивляясь стройности озвученной версии. Все отлично ложилось в канву. Незачем было Франсуа Винье вытаскивать из музея Шандемо. Он мог сфотографировать картины. Чем угодно – телефоном, фотоаппаратом. Не успел. И, видимо, именно Винье испугал Анджея на выходе из апартаментов: хотел подслушать, подсмотреть, нет ли кого в жилище хозяина – и сам испугался, слетел по лестнице. Он еще не знал хозяина замка в лицо… После экскурсии Анджей выпроводил его из галереи. Но тот мог подглядеть, как новый владелец поместья тащит наверх стопку картин. И появление нимфоманки в спальне Анджея не случайно. Имелась у него обоснованная версия. Стройная и логичная. Объясняющая ВСЁ, но позволяющая сохранить кое-кому инкогнито…

– И что вы предлагаете, месье? – глухо вопросил Кассар.

– Держи, – он сунул парню пачку денег. – Тут тысяча или чуть больше. Выходи из города, поймай такси, уезжай куда подальше. Отсидись. Найдешь такое место?

– Найду, – Кассар испуганно сглотнул, схватился за деньги.

– Всё, будь здоров. И не вздумай засветиться.

Давно он не испытывал такого страха. Он сидел в пустынном парке, боясь пошевелиться, сжимал нож в кармане, слушал тишину. Застыли кусты. Деревья, растопырив голые ветви, маячили, словно выхваченные стоп-кадром. «Влип в дерьмо», – стучало по мозгам. Ситуация как всегда: грабли, бумеранг – набор для одиноких мазохистов… Убийцу-одиночку он бы мог пережить, но банду (или целую «организацию») – это уже чересчур. Можно не сомневаться, что под контролем у этих ребят не только загадочный убийца, но и новый владелец Гвадалона. И прекрасная версия, почему они не хотят выходить из тени: знают, что замок принадлежал судилищу покойного Ангерлинка, а где гарантия, что после продажи поместья судилище утратило контроль над этой местностью? Он сидел, не чуя холода, пока не начал лопаться мочевой пузырь. Плюнул на все, вскочил, побежал, как воспитанный человек, за кусты. С мочевым пузырем невозможно договориться. Это не совесть, с которой постоянно приходится договариваться…

Разгулялся ветер. По центральной площади, где не было ни одного живого существа, проехала патрульная машина. За ней летела, подгоняемая ветром, бумажная обертка. Анджей проводил ее взглядом, высунулся из переулка. Страх не проходил. Возможно, он не имел под собой надлежащего основания, а возможно, ровным счетом наоборот…

Пешее возвращение в Гвадалон исключалось решительно. Только сейчас до него дошло, в какую даль он забрался. Но его снабдили «экстренными» номерами. Он выискал в телефоне Селин Шаветт, сыграл вызов.

– Доброй ночи, Селин. Прошу всячески простить, если вас разбудил…

– Доброй ночи, месье… Анджей, – голос работницы «Голиафа» звучал как-то надтреснуто. – Не надо извиняться, я еще не сплю. В моей работе так редко приходится сталкиваться со сном…

– Вы в Гвадалоне?

– Да, я в Гвадалоне, – ответила она после некоторой паузы. – А вы?

– В Шантуа. Понимаю, что доставляю беспокойство, но не могли бы ваши работники забрать меня с площади Авьенна?

– А что вы там делаете? – она ужаснулась.

– Да вот, жизнь заставила.

– Черт… Ну, хорошо, я сама за вами приеду. Ждите.

– Постойте, – спохватился Анджей. – Возьмите с собой кого-нибудь из охранников. Все равно спят.

– Ну ладно, – в ее голосе прозвучало недоумение.

Ждать пришлось довольно долго. Странно, он считал, что из Гвадалона до Шантуа можно доехать за пять минут. Наконец фары осветили выезд с улицы Парлеву. Показался «Шевроле», сделал виток вокруг площади, заскрипел тормозами. Распахнулась передняя дверца.

– Садитесь, Анджей. Вы еще не превратились в соляной столб?

Она сидела за рулем. Никакая дополнительная охрана в салоне не просматривалась.

– Вы одна? – насторожился Анджей.

– Да что с вами? – Она казалась раздраженной. – Вы словно напуганы. У охранника Жана прихватило желудок, толку от него все равно никакого, а оставлять музей без охраны… Вы едете или будете дожидаться до утра почетный эскорт?

– Конечно… – Он сообразил, что паршиво выглядит со стороны. Откуда взялся этот страх? Забрался в салон, сел вполоборота. Она посмотрела на него внимательно, качнула головой, тронулась с места.

– Простите, Селин, приступ малодушия. Обычно со мной такого не бывает.

– Может, объясните, какого черта происходит?

– Пытался провести полицейскую работу. Два трупа не настраивают на мирный лад.

– Вы не верите в случай?

– Бывают случаи, когда случай совершенно ни при чем. А если уж полиция не хватается зубами за работу…

– Странный вы, Анджей. И что же вам удалось выяснить?

– Не поверите – ничего. Некий парень по имени Кассар по прибытии в Шантуа уверял, что я совершаю ошибку. Я не мистик, но хотелось с ним пообщаться.

– Удалось?

– Ерунда, – Анджей махнул рукой. – Этот наркоман ничего не знает. Он был знаком с убиенной Одрэ, но в свои темные дела она его не посвящала. Никчемный, пропащий парень.

– И это все, что вам удалось выяснить?

– Довольно на сегодня. Надоело. Замерз. Спать хочу. Опять же о грустном, Селин, можно вопрос? В районе православного Рождества в Гвадалон наведался некто посторонний со стороны Гофрэ. Йозефу удалось его отпугнуть. Он честно вам доложил. Ваша реакция была любопытна: вы приказали дворнику держать язык за зубами и не приняли никаких мер.

– О, вы начинаете подозревать всех подряд? – Селин рассмеялась, но как-то натянуто. – Помню этот случай. Гвадалон числился на балансе фонда Александра Люкера. Доверенным лицом этих парней являлся Фредерик Лежа. Я поставила его в известность. Наутро охрана внимательно осмотрела так называемое место происшествия. Никаких следов не нашла. Вы считаете, что к словам пьющего дворника следует относиться серьезно?

– Тогда почему его держат в поместье?

– Месье, вы так меня спрашиваете, словно это я распоряжаюсь прислугой. Йозеф много лет преданно служил Венсану Перелю, прилежно выполнял свои обязанности, и не было нужды его выгонять. Если вы считаете, что его вид портит пейзаж, ну что ж… Должна, однако, сообщить, что однажды ночью, когда группа хулиганов…

– Я слышал об этом героическом поступке. Позвольте еще вопрос, Селин? Галерея была открыта до февраля для всех желающих. Частенько наши соседи из Гофрэ и Бруа приходили приобщиться к высокому искусству?

Селин задумалась и едва не повернула на развилке к Дюнкерку. Остановилась, сдала назад, вписалась между скалами.

– А знаете, действительно приходили. На моей памяти… – Она сбавила скорость, чтобы лучше думалось. – Приходил старик из Бруа, шатался с тросточкой по залу, распугивая посетителей. Однажды он пришел с блондинкой – вы видели, наверное, эту блондинку, подругу его племянника… Они ходили по галерее часа два. Взад-вперед, туда-сюда… Мне даже охранник потом жаловался, что у него зарябило в глазах от этой парочки.

– Такая тяга к высокому искусству?

– Не думаю. У охранника создалось впечатление, что они смотрят куда угодно, только не на картины. Но не выставлять же их? А еще приходила парочка из Гофрэ – муж и жена. Изображали из себя тонких ценителей. Подолгу стояли у картин, задавали вопросы Франсуа Винье. Отлично помню, как Доминик Фанкон плющил нос о картины и настойчиво выяснял, когда же из запасников извлекут и выставят другие экспонаты, поскольку эти уже надоели…

С этого места стоило бы поподробнее, но «Шевроле» уперся в решетку. Ворота задрожали, поползли в сторону. В свете фар образовалась щурящаяся физиономия охранника.

– Спокойной ночи, Анджей, – пожелала Селин. – Надеюсь, до утра вас никуда не понесет?

– Уезжаете? – насторожился Анджей.
– Домой пора. Женщины тоже спят…

Глава шестая

Он спал, как хорек, до десяти утра, подпрыгнул, глянул в ужасе на хмурый мир, стал торопливо одеваться…

Ужасных событий за прошедшую ночь не зафиксировали. Горничная гудела пылесосом. Он спустился в буфет, столкнувшись с лицом вероятного противника: управляющий Шавр что-то прятал в бумажном пакете. Противно улыбнулся, убрал пакет за спину.

– Приятного аппетита, – сказал Анджей. – И доброго утра.

– И вам. Вы куда-то ездили вчера ночью? – вкрадчиво справился управляющий.

– Да, у меня были дела в городе. И сегодня, наверное, поеду. Не теряйте, – отделался от скользкого типа, посмотрел ему в спину, пожал плечами. Почему он его еще не уволил?

Он болтался по двору, заглянул в каморку к Йозефу. Жалко, что дневной свет разгоняет тьму, но бессилен против вони. Взъерошенный дворник сидел за столом и с невыразимой скорбью смотрел на пакет молока. С таким лицом уместно получать медаль «Тридцать лет коту под хвост».

– С добрым утром, – сказал Анджей и поспешно обратился в бегство. Опять бродил по замку, удивляясь, почему в крохотной студии в Варшаве он чувствовал себя комфортнее, чем в этой каменной громаде. Решение созрело спонтанно. Он бросился в апартаменты, переоделся, растолкал по карманам деньги, документы, мелкую бытовую мелочь, спустился во двор и зашагал к воротам.

Охранник в будке делал вид, что служба для него – святое.

– А вот скажи-ка, приятель, – Анджей улыбнулся, как добрый полководец простому солдату. – Возможно ли в Шантуа взять в аренду автомобиль?

– Конечно, месье. Улица Коммунаров, девяносто. «Прокат автомобилей Себастьяна Альена». Но вам придется доказать, что вы не перешли ночью нелегально границу. Проще взять в компанию месье Шавра с его раздолбайкой.

– Не люблю раздолбайки, – поморщился Анджей, – люблю красивые представительские машины. А месье Шавр пусть выполняет свои обязанности.

– Будьте осторожны, месье, – предупредил охранник. – На наших дорогах случаются происшествия. Скорость по городу – не больше пятидесяти, на трассе – восемьдесят.

– Разберусь, – кивнул Анджей. – Спасибо. Мадемуазель Шаветт не появлялась?

– Нет.

– А как желудок?

– Чей, месье? – не понял охранник.

– Твой, Жан.

– Я Жак, месье.

– Прости. Как желудок, Жак?

Охранник с опаской покосился на свой впалый живот.

– А что мой желудок?

– Не болел ночью?

– Нет.

– А у Жака?

– Жак – это я, месье.

– Прости. У Жана не болел желудок?

– Нет, месье.

– Отлично беседуем, – восхитился Анджей. – А теперь вспомни, была ли мадемуазель Шаветт вчера ночью в замке? Время – час ночи.

Охранник задумался.

– А должна была, месье?

– А я знаю?

– Не была, – он почесал затылок, гадая, не совершает ли ошибку, говоря правду. – Нет, месье, не была. Приехала с вами в половине второго. И сразу уехала.

– Спасибо, солдат, – он пожал охраннику руку и зашагал в город.

С арендой автомобиля проблем не возникло. Проворный толстяк по имени Себастьян Альен изучил документы и расцвел, как июньская роза. Долго тряс руку.

– Очень рады знакомству, господин Раковский. Очень рады. Польщены, что вы выбрали нашу фирму. Аренда у нас недорогая, автомобили… м-м…

– Уже пользовались успехом, – подсказал Анджей.

– Очень хорошие автомобили, – не понял подначки месье Альен. – Вполне даже крепенький «Пежо» девяносто восьмого года обойдется вам всего в сто зеленых бумажек за три часа. Оформляем страховку – и в путь.

– Сто зеленых бумажек – это десять тысяч евро, – перемножил в уме Анджей. – Несколько дороговато даже для президентского лайнера, не находите?

Толстяк добродушно рассмеялся.

– Неправильно выразился, месье Раковский. Одна зеленая бумажка. Сто евро. Ерунда, правда?

«Пежо» девяносто восьмого года был действительно крепенький. Только крепенькая машина может выдержать несколько столкновений и остаться на ходу. Анджею было безразлично. Лишь бы везла. Он остановился у книжного магазина, приобрел атлас департамента Па-де-Кале и с интересом погрузился в чтение. Затем переместился из машины в телефонную будку, стал листать внушительный талмуд. Набрал номер справочной службы города Шартарена.

– Скажите, мадемуазель, я могу по имени человека узнать его адрес? Человека зовут Симон Ле Пьен, он работает архивариусом в Музее изобразительных искусств вашего города. О, мадемуазель, вы так любезны. Разумеется, я подожду.

Получив информацию, он направился к машине, но телефонный звонок в кармане спутал все планы.

– Господин Раковский? – осведомился официальный женский голос. – С вами говорит лейтенант Катрин Дюссон. Вас не очень расстроит, если мы попросим вас подъехать к нам в управление? Понимаем, что вы чрезвычайно заняты, но мы вам будем так признательны…

– Лейтенант, я просто в восторге, – пробормотал он. – Говорите адрес.

Пришлось возвращаться в центральную часть города. Полицейское управление Шантуа располагалось в старом здании напротив питейного заведения с замечательным (и, безусловно, французским) названием «Блиндаж». Пришлось подниматься на третий этаж, ужасаясь обилию людей в мундирах. Трудились в этом здании, очевидно, законченные патриоты – арку коридора венчало стилизованное трехцветное полотнище.

Из комнаты, куда его настойчиво приглашали, круглолицый ажан вывел экстравагантную девицу – такую же трехцветную, как флаг, в курточке-коротышке и кожаной юбке, неспособной прикрыть даже трусики. Девица брыкалась, фыркала, сквернословила. За парочкой вышел мужчина средних лет, красный от смущения. Анджей посторонился, заглянул в помещение.

– Милости просим, – сказал инспектор Шовиньи. Он сидел за столом и точил карандаш в устройстве, похожем на мясорубку. На подоконнике пристроился сержант Жулье и мечтательно смотрел на дверь. Когда вид сменил новый посетитель, он поскучнел. Раздвинулись папки на столе, показалась смышленая мордашка Катрин. Ехидные глазки устремились на сержанта.

– Ну и как тебе ее одеяние?

– Предпочел бы раздеяние, – фыркнул Жулье, слез с подоконника, включил компактный телевизор и постучал по крышке. Анджей удивился: в этой стране в новостях тоже показывали «успехи» американских войск в Ираке.

– Санитары мира, пропади они… – сплюнул сержант. – Нападают на слабые и больные страны.

Анджей уселся за ближайший стол, взял в руки тяжелый дырокол и стал им баловаться, поглядывая на полицейских.

– Почему считается, что учителя охотно ходят в школу? – пожала плечами Катрин и закопалась в свои папки. Полицейская нервотрепка с новым днем, похоже, приобретала новый характер.

– Как вам это нравится, месье, – сказал Шовиньи, любуясь на остро отточенный карандаш. – Эта девчонка по имени Жозефина Пуарэ влезла ночью в кондитерский магазин, огрела охранника штырем по затылку и была прибрана подоспевшим нарядом. Охранник – на грани жизни и смерти. Месье Амбервилль – ее школьный учитель, – пояснил инспектор. – Пытался вступиться. По-моему, хватит поблажек. Драки, кражи, скверное поведение, нарушения школьной дисциплины, хулиганство. Хватит. Низшее образование получила – можно и в тюрьму.

– Между прочим, месье Амбервилль в прошлом году был лучшим учителем года, – пробормотала Катрин. – А вы его обругали, как последнего двоечника.

– Лучший учитель года – это ремень с тяжелой пряжкой, – возразил сержант. – А все остальное – фикция. Передавайте дело в суд, инспектор, здесь все понятно. Если вы, конечно, не испытываете к этой девице особо нежных, я имею в виду, отеческих, чувств.

Инспектор неприязненно покосился на подчиненного. Анджей щелкнул дыроколом.

– О, месье Раковский, – обратила на него внимание Катрин. – Вы появились так внезапно. А главное, быстро. Вы купили собственный вертолет?

– Он просто находился в Шантуа, – объяснил сержант. – Ходил кругами вокруг полицейского управления, ожидая, что мы его вызовем.

– Вот смотрю я на вас, господа полицейские, – бесстрашно начал Анджей, – и начинают меня охватывать горячие чувства к полицейским моей страны, которых невозможно, конечно, назвать трудягами, но, в сравнении с тем, что я наблюдаю здесь… Будем ждать, пока произойдет третье убийство?

– Вы напрасно думаете, что мы ничего не делаем, – зевнула Катрин. – Мы постоянно находимся в движении и неустанном поиске.

– Ты так говоришь, чтобы не потолстеть? – ядовито осведомился сержант.

Катрин надулась.

– Наша лейтенант переживает, что полнеет, – пояснил инспектор. – Если бы не переживала, была бы еще толще. Мы действительно работаем не покладая рук, месье. Кстати, насчет третьего убийства, – инспектор порылся в ящике и перебросил Анджею несколько фотографий. – Вы были знакомы с этим человеком?

Он почувствовал, как задрожали пальцы. Аппарат криминалиста бесстрастно запечатлел лежащего в жухлой траве Антуана Кассара. У бедняги было перерезано горло, на шее красовался багровый сгусток. Глаза полузакрыты, рот перекошен, пальцы изогнуты крючками. Остальные фотографии изображали то же самое, но с других ракурсов. Деревья, белый бордюр, угол облупленного здания.

– Тело обнаружено в шесть утра господином Фонтеном, совершавшим пробежку, – сказал инспектор, внимательно наблюдая за реакцией художника. – Убит примерно в два часа ночи – там же, где был найден: в тридцати метрах от круглосуточного магазина Ахмеда Ахтара. К бедняге подошли сзади и провели ножом по горлу. Кровь обрызгала все окрестности. Хозяин магазина утверждает, что лично работал ночью, и примерно в час сорок пять отпустил данному господину бутылку кальвадоса. У того была куча денег, он видел, как клиент доставал дрожащими руками увесистую пачку. Но господина Ахтара мы можем оставить в покое. Мотив ограбления исключается, поскольку труп оказался при деньгах. В карманах нашли чуть больше тысячи евро.

– Может, уловка, инспектор? – встрепенулся сержант. – Представьте, у бедняги было, скажем, три тысячи. Грабитель вынул две, остальные оставил, чтобы инспектор Шовиньи исключил мотив ограбления.

Катрин и инспектор так уставились на сержанта, что тот мгновенно стушевался.

– Хотя согласен, впечатление мыслящего человека любезный Ахмед Ахтар не производит…

– Итак, с некоторой долей погрешности мы можем допустить, что произошло третье убийство, касающееся поместья Гвадалон, – торжественно объявил инспектор.

– Вот это масштабы… – восхитился сержант.

– Это тебе не окурки сбрасывать на машину комиссара Жюльена, – подколола Катрин.

– А при чем здесь поместье Гвадалон? – прохрипел Анджей.

– Знаете, месье, – улыбнулся Шовиньи, – когда смотришь на вас, отпадает всякая нужда в детекторе лжи. Давайте не будем юлить. Рано утром, пока вы спали, полицейская облава прошлась по злачным местам нашего города. Особо продолжительную остановку пришлось сделать в заведении «Милашка», славящемся своей терпимостью к наркоманам. Вот же чудеса – покойный Антуан Кассар там прятался две ночи, а в последнюю некий хорошо одетый господин с приметами одного из присутствующих его увел. Через час с небольшим несчастный Кассар был убит. Потеря для общества, прямо скажем, невеликая, но поскольку убивать людей – не самое красивое занятие…

– Вы еще обвините меня в его убийстве, – проворчал Анджей. – А заодно придумайте причину, зачем мне это надо.

– Никто вас пока не обвиняет в убийстве, – заговорила нормальным голосом Катрин. – Но ситуация, согласитесь, двусмысленная. Вы уводите человека из «Милашки», вскоре его убивают. Без объяснений не обойтись, месье Раковский. Итак?

Инспектор был не прав. Анджей Раковский врать умел, и если жизнь приказывала, врал без страха и упрека, производя при этом впечатление кристально честного человека. Нужно лишь собраться. В принципе, он был готов. Он согласен поведать полиции обо всем, что знал, исключая историю про Рубенса. В галерее и так немало картин, за которые нечистоплотный коллекционер выложил бы неплохие деньги. Его рассказ занял не больше пяти минут. Еще примерно столько же полиция осмысливала сказанное.

– Странно, – пожала плечами Катрин. – Он выловил вас по приезде в Шантуа, полез, хватаясь за грудки, чтобы предостеречь от некой опасности. Видимо, он думал, что вы тут же развернетесь и уедете к себе в Польшу.

– Мне показалось, что в глубине души этот парень – порядочный человек, – буркнул Анджей.

– Подождите, давайте разберемся, – задумчиво вымолвил инспектор. – Итак, покойный Кассар связался с мошенницей Мари Антуар, располагающей документами на имя Мишель Одрэ. У последней имелся настойчивый интерес к вашей картинной галерее, но что именно она там хотела найти, Кассар не знал. Особый интерес, по его мнению, представляла подборка картин Оноре Фрагонара и Антуана Ватто. Почему – ни вы, ни он не в курсе.

– Возможно, некий коллекционер заказал ей работы именно этих мастеров? – предположила Катрин. – А обсуждать пристрастия так называемых ценителей искусства – гиблое занятие.

– Возможно, – пожал плечами инспектор. – Злоумышленники мертвы, подтвердить слова господина Раковского некому. Но кто-то параллельно с Мари Антуар работал над той же задачей…

– И продолжает, – хмыкнул сержант. – Причем довольно кровожадно.

– Имеет смысл допустить, что человек, совершающий убийства… если это, разумеется, не месье Раковский, – Катрин учтиво поклонилась Анджею, – имеет к замку Гвадалон определенное отношение. То есть фигура не во мраке. Можно очертить круг.

– Прислуга, управляющий, юрист, соседи… – начал загибать пальцы сержант.

– Вы с ума сошли, милейший, – проворчал Анджей. – Не знаю, как соседи и юрист, но с прислугой и прочими вы мощно задвинули. Стоит ли обитателю Гвадалона обзаводиться сообщником в Бруа, чтобы с его помощью проникнуть в Гвадалон?

Катрин засмеялась.

– Ладно, месье, – отмахнулся инспектор. – Вы тут не вмешивайтесь в ход мыслей моих подчиненных. Идет нормальный рабочий процесс. Когда они обжуют все глупости, в их головах начнут обживаться вполне приличные идеи. Надеюсь, вы не собираетесь далеко отдаляться от Шантуа? – Инспектор подозрительно покосился на свернутую трубочкой квитанцию конторы Себастьяна Альена, которую Анджей безуспешно пытался просунуть в дырокол.

– А вот это, инспектор, мое личное дело, – ехидно улыбнулся Анджей. – Хотите ограничить мою свободу передвижений?

Инспектор переглянулся с Катрин. Последняя озвучила печальную мысль:

– Вы можете поехать, месье Раковский, куда вам заблагорассудится. Дело хозяйское. А полиция того района, где вас могут найти без признаков жизни, обязательно сообщит в Шантуа, и тело привезут в замок. Так что, в сущности, вам нечего бояться, месье.
На этой оптимистической ноте он поспешил распрощаться со жрецами Фемиды.
Пророчества полиции только подлили масла в огонь. Решимости не убыло, но прежде чем отправиться в путь, он решил привести в порядок расшатанные нервы. Сидел в машине на стоянке перед зданием полицейского управления, занимался самовнушением. Сбегал в ларек, купил мороженое. Резко обернулся, возомнив, что из черноты подворотни кто-то смотрит. В проходном дворе шевельнулось непрозрачное тело. Смазанное движение, словно кто-то отступил в темноту. Люди шли по тротуару, катились машины, и эта неподвижная пустота… Заведомая глупость, но нервам уже не прикажешь. Он покосился на управление полиции, чувствуя нарастающую злость. Работнички, чтоб их… Он вывел машину со стоянки, повернул на улицу Шербуньи и покатил из города.

Он не чувствовал дискомфорта за рулем в чужой стране. Машина маневренная, слушалась руля и ехала именно туда, куда просили. Прекрасная дорога, четкая разметка. Трудность состояла в незнании местности. Навигатора в машине не было. В телефоне тоже. Он боялся пропустить важный поворот, поэтому часто останавливался в придорожных карманах, сверяя с картой свое местоположение. Он проехал мимо городка Антиви, деревеньки Леззар, щебеночного карьера, повернул на прямую, как стрела, трассу с четырехполосным движением. Мелькали четкие квадраты полей, аккуратные домики с черепичными крышами, дюны, верещатники, сосновые леса, характерные для Фландрской низменности.

От разговора с полицией еще потряхивало. Эти французы только вино умеют делать. А все остальное – воевать, расследовать преступления… Он вспомнил, как пропала «Джоконда» из Лувра в 1911 году. Какой позор для полиции! Музей открыли для посетителей, картины на месте не оказалось. Персонал в панике. Явился префект с целой сворой инспекторов. Что-то выясняли, обыскивали. Отыскали раму от «Моны Лизы» на служебной лестнице! А толку? Два года искали пропажу, объявили награду, неоднократно ее поднимали – и полное фиаско. А картина спокойно лежала, спрятанная в куче хлама на третьем этаже парижского дома «Сите дю Герон», где жили итальянские рабочие, и спер ее простой стекольщик Перуджи, периодически работающий в Лувре…

Он все же пропустил нужный поворот! Задумался, очнулся, когда мелькнул указатель влево «Шартарен – 8 км», собрался по привычке махнуть через разделительную полосу, но заприметил дорожный пост под грибком. Пришлось тащиться дальше, до ближайшего разворота, который оказался бог знает где, а потом наматывать мили в обратном направлении. Вскоре он въехал в Шартарен – сонный двухэтажный город. Активности в городе не было: редкие машины с полусонными водителями, кафе на тротуарах, пенсионеры с газетками. Унылые собаки подметали хвостами тротуарную плитку. «Зачем такому городу музей изобразительных искусств?» – недоумевал Анджей. Он остановился у тротуара, задумчиво смотрел, как хозяйка цветочной лавки пытается вставить в оконный проем непослушную раму. Вышел, помог приветливой даме вернуть каркас (двумя ударами) на положенное место, спросил, как проехать в этом замечательном городке до улицы Ла Шавель.

– На юг, – улыбнулась сорокалетняя женщина. – Доберетесь до старой водонапорной башни, повернете налево, поедете по улице Мазарини, слева будет храм… О, у нас весьма примечательный храм, месье. По четным дням там работают католические священники, по нечетным – протестанты. Вы же не из этого города?

– Я даже не из этой страны, – уклончиво отозвался Анджей. – И за храмом будет улица Ла Шавель?

– Почти, – кивнула дама. – Доедете до больницы, повернете направо, не пропустите улицу Дьез, по ней заберетесь на холм, а там рукой подать – восьмая или девятая улица будет точно ваша. Это уже загород, месье. На улице Ла Шавель стоят частные дома.

Поездка оказалась запутанной. «Загород» выглядел вполне уютно. Разноцветные дома, ограды, елочки, голые фруктовые деревья…

Он решил пройтись. Оставил машину у истока улицы, отправился пешком и вскоре об этом пожалел. Чугунная голова, вечерний алкоголь, события последней ночи и текущего дня объединились в массированную атаку, неодолимо гнетущую к земле. Он добрел до калитки под номером восемь, позвонил. Полюбовался на резную ограду, венчаемую металлическими сосновыми шишками, попробовал калитку. Дверца поддалась. Возникла странная мысль, что он явился сюда напрасно. Но инерция работала. Держа наготове пару добрых фраз для добрых самаритян, он просочился на дорожку, устремился к крыльцу симпатичного домика, первый этаж которого был выложен мозаичной плиткой, а второй покрашен в белый цвет. Поднялся на крыльцо, постучал. Долго ждал. Толкнул дверь – она тоже поддалась. Показался уютный «аванзал» с репродукциями на стенах.

– Кто-нибудь есть? – спросил Анджей.

Никого. Он постоял, прислушиваясь, отступил, заглянул в сад. И там никого. И тоже тишина (но немного другая). Он вернулся к двери.

– Точно никого нет?
Если кто-то был, то хитро помалкивал. Он вошел внутрь, обнаружив за шкафом лестницу на второй этаж. В проеме, вывернув ноги, лежала некрасивая девушка с красивыми глазами. Вокруг нее было много крови…
Он склонился над несчастной. Посмотрел в глаза мертворожденного олененка. Несчастная кому-то открыла. Убежать не успела, споткнулась о приступку. Страдала, умоляла не убивать. Получила несколько раз ножом. Кровь еще не свернулась, сочилась тонкой струйкой. Он коснулся вывернутой шеи: теплая. Недавно убивали. Как раз к его прибытию…

Лучшего оружия, чем клюшка для гольфа, в прихожей не нашлось. Он сжал ее обеими руками, как саблю, на цыпочках прошел по дому. Тусклый паркет, резные панели, основательно потертая, но неплохая мебель. На втором этаже, за перегородкой, отделяющей подобие кабинета от крохотной спальни, – еще одна жертва: щуплый старичок с цыплячьей шейкой. Убит двумя ударами в грудь. Видно, встал из-за стола, встревоженный шумом внизу, но спуститься не успел, к нему уже поднимались…
Зубы выстукивали рваный ритм. Стараясь ни к чему не прикасаться, он опустился на колено, посмотрел старику в глаза. Увы, бывший архивариус музея изобразительных искусств Симон Ле Пьен был безнадежно мертв…
К воротам подъехал автомобиль. Скрипнули тормоза. Липкий страх пополз по позвоночнику. Он подскочил к окну, отогнул шторку. У ворот стояла машина с неутешительной надписью «Полиция». Из машины выбрались два типа в кокардах и дружно потопали на участок. Один при этом расстегивал кобуру, а второй приложил к губам рацию и что-то сосредоточенно выговаривал. Слишком быстро они шли. К чему бы это?

«Подставили?» – мелькнуло в голове. Но какого черта? Он не убийца!

Что же натворил он своей поездкой в Шартарен? На решение оставались секунды. Кто-то убил двух зайцев. Исключил из игры старого архивариуса, который что-то знает, и временно отстранил Раковского от Гвадалона. Приписать ему жестокие убийства, конечно, заманчиво, но вряд ли возможно технически. Закроют на пару суток, разберутся. Два варианта – выйти навстречу закону или убежать. Последнее победило. Откуда доблестные ажаны? Кто их вызвал? Это не случайный визит – они уверенно топали в дом…

Он бросился на южную сторону – туда, где в ясные дни светит солнце. За правой фрамугой мерцала яблоня. Внизу клумбы, похожие на могильные холмики, вскопанные с осени грядки. Он распахнул окно. Двое в кокардах уже в доме, уже споткнулись о мертвую девушку, рожают мысль – одну на двоих… Он взгромоздился на подоконник, прикинул кривую падения, прыгнул. Ветка подвела: обломилась, едва он повис на ней. Но пока летел, схватился за другую, покрепче. Напоролся на сучок, обжег ребра и в итоге оказался на земле – в какой-то сохлой икебане. На четвереньках подался в кусты – подальше от дома. Не должны его увидеть полицейские (если не обложили, конечно, весь район). Первым делом они пробегут по дому, а уж потом придут в сад. Или не придут. Вызовут подкрепление и сядут передохнуть…

В голове царил полный кавардак. Он должен был успокоиться и проститься с гостеприимным городком. Он прошелся по улочке, заросшей фруктовыми деревьями, выбрался на дорогу, которая привела к арендованному «Пежо», припаркованному у истока улицы Ла Шавель. Отсюда хорошо просматривалась полицейская машина у дома номер восемь. За спиной нетерпеливо прогудели. Он отпрянул, и мимо протащилась еще одна полицейская машина. Он приложил старания, чтобы не выдать страха. Из машины равнодушно покосилась физиономия стража законности. Машина прикорнула к первой, из нее высадились еще трое, зашагали к воротам. Анджей заскрипел зубами. Надо же так засветиться. При нужде этот парень легко вспомнит каменную физиономию «случайного» прохожего…

Он сел в машину, развернулся, покатил по улице, сдерживая дрожь в газующей ноге. Выехал на главную дорогу, остановился у ближайшего заведения, заказал глясе. Голова постепенно освобождалась от ужасов, наполнялась разумным, полезным…

Музей изобразительных искусств оказался на другом конце города. Симпатичный особняк, дорические колонны с «виноградными» капителями, декоративные выступы на фасаде. По краям здания – сквозные арки, ведущие во внутренний двор. День рабочий, он бродил по полупустым залам, усердно делая вид, что не волнуется. Обычный провинциальный музей, хотя и единственный между Кале и Дюнкерком. Залы не поражали вместимостью, ковровые дорожки, стеклянные люстры под хрусталь. К непритязательным экспонатам здесь относились бережно, с любовью. Отдельный зал, посвященный творчеству местных художников, искусство восемнадцатого, девятнадцатого веков, «Каролингский ренессанс». Строители последнего подражали античной архитектуре, миниатюристы копировали римскую живопись, на документах ставили печать с изображением ворот Рима и писали: «Обновленная Римская империя»… Конная статуя Карла Великого, макет капеллы в Ахене. Книжные иллюстрации на библейские темы, древние псалтыри с религиозными песнопениями. Над дверным проемом в соседний зал восседал Христос в окружении старцев и символов евангелистов – льва, тельца, орла, ангела (Марк, Лука, Иоанн, Матфей). Классической живописи было немного – несколько полотен так называемой «Осени Средневековья». Пышные придворные ритуалы, надутые физиономии красноперых рыцарей, галантно поклоняющихся манерным дамам. Несколько портретов в манере Жана Фуке – первого художника французского Возрождения: угрюмые епископы, герцоги, бароны с надутыми плечами и смешными жабо вокруг горла. Купцы и их жены, мореплаватели и корабельные мастера, ученые, офицеры. Миниатюры к «Иудейским древностям» – палестинские пустыни, скудная растительность, огромные массы одержимых людей…

В третьем зале была представлена вполне приличная французская живопись. Но внимание рассеивалось, он больше работал головой, чем глазами. В зале было малолюдно. Чопорная старушка, проявляющая интерес к пейзажам, критично покосилась на обнаженных дочерей царя Левкиппа, которых мускулистые «горцы» забрасывали на круп гнедой кобылы. Старушка покачала сухой головкой и вышла. Телеса у дам, с точки зрения ценителя обнаженного тела, были действительно мешковатые. В зале оставались только Анджей и седовласый работник музея. Тот сидел у окна в глубоком алькове за письменным столом и занимался скучной канцелярщиной. Перед человечком стоял компьютер, но он предпочитал писать перьевой ручкой в потрепанном журнале, периодически окуная ее в пузатую чернильницу.

Столь демонстративное презрение к прогрессу не могло не тронуть. Анджей подошел поближе. Он не знал, о чем говорить с работником музея. Думал, само получится. Только не о пенсионере Симоне Ле Пьене, который когда-то работал в этом музее…

– У вас вопрос, молодой человек? – поднял голову канцелярский работник. У него были живые лучистые глаза, невзирая на пыль, пропитавшую пиджак.

– Скажите, – кивнул Анджей на упомянутую картину, – это похищение дочерей Левкиппа?

– Разумеется, молодой человек. Забавная древнегреческая мифология. Близнецы Кастор и Полидевк – сыновья бога Зевса – всю жизнь соперничали со своими двоюродными братьями. В итоге похитили их невест – дочерей царя Левкиппа. Данный процесс прилежно запечатлен живописцем.

– Но это не Рубенс, – с некоторым сомнением произнес Анджей. – Насколько знаю, Питер Пауль Рубенс в одной из картин обыгрывал похожий сюжет.

– Нет, конечно, – музейный работник засмеялся. – Совсем иная, знаете ли, манера исполнения. Да и способности у живописца несколько… м-м, иные. Картина Рубенса выставлена не в глухом Шартарене, а в Старой пинакотеке города Мюнхена. Данное же творение принадлежит перу Йоса де Момпера, более известного своим «Горным пейзажем с мостиками», – работник музея приподнялся и протянул руку. – Жискар Бернандель, архивариус, работаю в этом музее. Не хочется, знаете ли, просиживать штаны в сыром подвале, вот и выбил рабочее место поближе, так сказать, к первоисточникам. Посетители не жалуются, некоторые считают, что мое присутствие создает даже колорит.

«Это не вы заменили ушедшего на пенсию Симона Ле Пьена?» – уже рвался вопрос, но он вовремя прикусил язык.

– Роберт Брайлинг (чуть не сказал: «эсквайр»), – он пожал протянутую сухую ручонку. – Я иностранец, путешествую по Франции, увлекаюсь живописью фламандских мастеров и не мог, проезжая мимо вашего города, не зайти в музей. А вообще-то я сотрудник страховой компании, расследую случаи похищения предметов старины…

– Вы правильно сделали, уважаемый, что зашли в наш музей, – подхватил архивариус. – Если хотите, могу удовлетворить ваше ненасытное любопытство.

– Я увлекаюсь Рубенсом…

Месье Бернандель посмотрел на него с нескрываемым интересом.

– Ну что ж, месье, в наше странное время еще остались люди, которые увлекаются Рубенсом…

– И Леонардо да Винчи, – поспешил добавить Анджей. – Недавно узнал, что этот блестящий художник оставил потомкам множество рукописей по физике, математике, астрономии, философии. Потрясающе образованный человек. Биография, полная тайн – даже без фантазий Дэна Брауна. Большинство его рукописей написано зеркальным письмом, справа налево, их можно прочесть только через зеркало. А дабы еще больше засекретить свои рукописи, кое-где он писал нормально…

– Скажу вам больше, месье, – подхватил архивариус. – Мы все недовольны нашествием арабов. Леонардо да Винчи, как известно, сын итальянского землевладельца и нотариуса Пьеро и местной крестьянки. Но ученые уже возражают. Недавно они сделали анализ отпечатков пальцев, оставленных Леонардо на своих рукописях. То, что это отпечатки Леонардо, определили достоверно: мастер перелистывал рукописи большим пальцем. Те же отпечатки – на знаменитой «Даме с горностаем». И что вы думаете? Отпечатки да Винчи имеют черты, характерные для представителей арабских стран. Похожие линии находят у шестидесяти процентов населения Ближнего Востока. Выходит, мать Леонардо была не крестьянкой, а восточной рабыней, а сам мастер – наполовину арабом?

– Надо же, – покачал головой Анджей. – Не знал.

– Но, сдается мне, вас больше интересует Рубенс, – хитро посмотрел на него архивариус. – Не так ли, месье?

Отступать было некуда. Он решил рискнуть. Частенько в последнее время приходилось прогуливаться по лезвию бритвы.

– Что вас интересует, месье? Питер Пауль Рубенс – «король живописи и живописец королей» – родился в вестфальском городке Зиген. Отец был протестантом, вывез семью за границу, спасаясь от преследований испанцев. Через десять лет они возвращаются на родину в Антверпен, приняв католическую веру. В двадцать лет он становится членом городской гильдии Святого Луки, который считается покровителем художников, поскольку, по преданию, написал портрет Богоматери с Младенцем… Имеет прекрасный дворец на улице Ваарш. Ведет жизнь блестящую и деятельную. Знается с образованнейшими людьми своего времени. Поддерживает обширную переписку с покровителями наук и искусств. Интересуется трудами итальянского математика и врача Кардано, письмами поэта Гез де Бальзака, книгами голландского юриста Гуго Гроция. Проявляет дипломатические способности: ездит в Мадрид, Лондон, Париж – послом Изабеллы и Альберта. Готовит мирный договор 1630 года между Испанией и Англией. И между тем рисует, рисует… Знаете, месье, у гения была чудовищно успешная биография. Самое сильное потрясение – смерть от чумы любимой жены Изабеллы Брандт. На склоне лет он женился во второй раз – на некой Елене Фурман, которой едва исполнилось шестнадцать…

– Спасибо, господин Бернандель, с биографией Рубенса у меня все в порядке, – перебил Анджей. – Меня интересует сотрудничество Рубенса с другими художниками.

– С которым из них? – живо откликнулся архивариус. – Антонисом ван Дейком? Яном Брейгелем? Франсом Снейдерсом?

– Клодом Шандемо.

Реакции, на которую рассчитывал Анджей, не последовало. Человечек пожал плечами, на мгновение задумался.

– Не думаю, месье Брайлинг, что сообщу вам что-то сногсшибательное. Великий мастер всего лишь дважды доверял молодому живописцу править фрагменты своих картин. Это «Портрет супругов Анжу в вишневом саду», где Шандемо блестяще запечатлел цветение кустарника, и «Инфанта Изабелла с собачкой», в которой молодому художнику была поручена ответственная задача изобразить собачку. 1630 и 1632 годы. Рубенсу уже шел шестой десяток, Шандемо же был зеленым юнцом. Рубенс умер в 1640-м, Шандемо пережил его на тридцать лет, сумев, в принципе, развить свой талант…

– Но, я слышал, был еще и третий случай, когда Рубенс доверил Шандемо принять участие в своем проекте…

– За что и поплатился, – усмехнулся архивариус. – Этот случай, скорее, легенда, чем достоверный факт. Основа истории, конечно, красивая, где-то даже романтичная. Если Рубенс написал «Водружение креста» в 1611 году, то почему на склоне лет он не мог развить тему и не написать «Снятие с креста»? Вы эту картину имеете в виду?

– Да.

– Однако не стоит забывать, что «Водружение креста» – не картина, а роспись алтаря церкви Святой Вальпургии, над которой Рубенс работал два года. Под «Снятием с креста» подразумевают обыкновенное полотно, способное уместиться на мольберте. Слабо верится, что была такая история. Но охотно допускаю, что данный случай имел место. Рубенс по ряду сверхъестественных причин поручил Шандемо приукрасить пейзаж, оставил картину в мастерской молодого автора, где и случился пожар. Картина сгорела, но вряд ли имеет смысл ее оплакивать. Питер Пауль Рубенс подарил благодарному человечеству более трех тысяч картин, этюдов и рисунков.

– Минуточку, месье, – окончательно осмелел Анджей. – В том-то и дело, что существует версия, согласно которой картина не сгорела. Пожар устроили намеренно, а картину из мастерской заблаговременно удалили. Иначе говоря, Клод Шандемо самым наглым образом картину украл…

– Да, я слышал о такой версии, – отмахнулся архивариус. – Совсем недавно, кстати, слышал. И снова не буду ничего отрицать, месье. Шандемо был известный плут. Но доподлинно известно, что ничего подобного он себе не присваивал… то есть мог украсть картину, но не крал авторство. Это слишком разные художники, и любая попытка…

– Подождите, – нахмурился Анджей. – Вы совсем недавно слышали о такой версии? От кого, позвольте узнать?

– Не помню, – пожал плечами архивариус. – Честное слово, молодой человек, не помню. Я общаюсь со многими людьми, и если услышанное не вызывает интереса, я быстро забываю. Да и трудно с возрастом все держать в голове. Я лишь на два года моложе Симона Ле Пьена, которого в позапрошлом году отправили на пенсию…

– Вы совсем не помните лиц? – расстроился Анджей.

– Ну что вы, такие крайности пока не для меня. Я вспомню человека, если увижу его еще раз. А на вопрос о Рубенсе мне приходилось отвечать неоднократно… Любопытно, молодой человек, вы сейчас выступаете в роли ценителя высокого искусства или в роли детектива страховой компании?

– В обеих. – Анджей извлек смартфон. Куча мегапикселей – неплохое разрешение. Лица соседей, запечатленные с башни, можно увеличить, не теряя качества.
– Окажите услугу, господин Бернандель, – учтиво попросил Анджей. – Я прокручу вам шесть молодых людей, а вы уж постарайтесь вспомнить…
Во второй половине дня снова зарядил дождь. Сначала мелкий, потом он начал усиливаться, встал сплошной стеной. Дворники сгребали со стекол потоки воды. Он напряженно смотрел на дорогу, сжимая руль. Традиционный бокаж (что в переводе означает «роща») – квадраты полей, компактные деревеньки, чахлые лесополосы по обочинам. Дорожная полиция попряталась, машин на дороге почти нет, можно не отвлекаться на боковые зеркала, в которые все равно ни черта не видно… Любезный господин Бернандель в предъявленных снимках опознал двоих! Редкостная удача. На такое везение Анджей не рассчитывал. Но все запутывалось, усложнялось, становилось глупым и необъяснимым. Такое ощущение, что к событиям вокруг Гвадалона становится причастной вся округа. Это явно нонсенс. А может, уважаемый архивариус что-то напутал?

«Почему я должен выполнять работу полиции? – со злостью думал Анджей. – Эти пинкертоны только и способны портить отношения с окружающими…»

До Шантуа оставалось несколько миль. Он чуть не просмотрел выезжающую с второстепенной дороги машину. Водитель не знал дорожных правил, был уверен, что Анджей подвинется. Но маневрировать на скользкой трассе – не самое радостное занятие. Он успел разглядеть вылезающий с проселка грязный бампер, заляпанный, абсолютно нечитаемый номер. Какой-то старый развалившийся джип восьмидесятых годов…

– Фермер ты драный! – завопил Анджей. Он резко вывернул руль, уходя от столкновения. «Пежо» метнулся влево, задние колеса занесло, повело вправо. Он бешено закрутил баранку в ту же сторону. Машина удержалась на дороге, но стала выписывать кренделя, вылетев на встречную полосу. Слава богу, на ней никого не было! Он выровнял движение, слегка опустив акселератор. Снижение скорости было очень кстати. Справа что-то заскрежетало, чувствительный толчок – и машину снова понесло за разделительную полосу. Яркий свет фар несущегося навстречу грузовика прорезал стену дождя! Куда же он так несется?! Анджей закричал от страха, снова лихорадочно завертел баранкой. Машина развернулась, едва не встав поперек дороги. С ревом, заполошно гудя, промчался грузовик, окатив водой. Но машина не встала, шла юзом, теперь уже стремясь на правую обочину. Еще один толчок, и «Пежо» неудержимо понесло в водосток. В заднее стекло не видно ни черта, на боковых зеркалах – разводы. Правое колесо уже висело над канавой, когда очередной удар в левую заднюю фару невольно сослужил добрую службу: машина вильнула влево, избежав водостока, покатилась по обочине. Старый джип вырвался вперед, гремя ржавыми рессорами. Проплыла облупленная дверца, стекло, залитое водой, вогнутое заднее крыло. Новый маневр? Не успел он подумать, как поврежденное крыло стремительно наехало, царапнув дверцу. «Пежо» задрожал, но продолжал по инерции катиться. Джип уже прижался, стал выдавливать его с дороги. Анджей скрипел зубами, стараясь удержаться на обочине. Силенок легковушке не хватало. Старый сельскохозяйственный монстр был значительно мощнее. Он полностью сбросил газ, но это уже не играло роли: джип зацепился дверцей за «Пежо», тащил его по диагонали, напрягая все свои недюжинные лошадиные силы…

Хлопок! Обе машины вздрогнули. Он не понял, в чем дело, решил, что выстрел, машинально уронил голову на руль. Но у джипа просто разорвалась перештопанная покрышка! Джип затрясло, он оторвался от «Пежо», виляя из стороны в сторону, помчался параллельным курсом. Анджей плавно выжал тормоз, встал на крайней полосе.

Джип тоже встал – левым боком. Задняя шина спустилась, шлепала лепешкой по асфальту. Между машинами – метров тридцать. По встречной полосе кто-то промчался, окатив брызгами. Прошла минута. Анджей отдышался. Можно врезать по газам, сманеврировать с небольшим выездом на встречную… Он наблюдал, как приоткрылась дверца. Но никто не вышел. Несколько секунд прошло, дверца закрылась. Водитель передумал. Никогда Анджей не был трусом, но тут нерешительность его одолела. Лихорадка еще не унялась. Он мог бы выскочить из машины, добежать до джипа, распахнуть дверцу, выволочь этого мерзавца за шиворот. Но тоже не решался. А если он там не один? А если Мишель Одрэ не ошиблась, и действительно существует некая третья сила, решившая показать свое лицо… Он перевел рычаг трансмиссии на задний ход, сидел, выжидал. В попутном направлении, истошно сигналя, проехал фургон – ему пришлось выскочить на встречную. Джип вздрогнул, тронулся с места на спущенном колесе. Не шевелясь, обливаясь потом, Анджей смотрел, как он удаляется – кривобоко, смешно переваливаясь. Увеличил дистанцию, прибавил скорость, свернул на прилегающую второстепенную дорогу, растворился в лесополосе и складках местности…

Он начал приходить в себя. Вздрогнул, когда очередная попутка пронеслась мимо, возмущенно гудя. Перевел рычаг, дополз до обочины, вывалился из машины…

Достойному Себастьяну Альену явно не понравится такое обращение с арендованной машиной. Задний бампер смялся в двух местах, на левом боку глубокие царапины, содрана краска. К черту Себастьяна Альена! Злость разобрала нешуточная. Он прыгнул в машину, доехал до проселка, куда свернул неприятельский джип, хотел туда сунуться, уперся в глубокую канаву, перевалить через которую способна только машина с высоким клиренсом. Постоял, ругнулся, помчался в город…

И снова навалилось оцепенение. Он остановился у первого кафе, забился в угол с чашкой кофе, чтобы хорошенько все обдумать, провалился в ступор и целый час просидел, нервируя официанток. Что это было? Явно не первый встречный, решивший развлечься. Убили архивариуса Ле Пьена, зная, что Анджей к нему едет, ювелирно точно направили в дом полицию. Происшествие на дороге… Убить хотели? Вряд ли. Убить можно проще. Допросить, выбить информацию. Или временно отстранить от поместья Гвадалон. Неважно, где он проведет это время. В полицейском участке, пока будут устанавливать его невиновность, в больнице после аварии – кто-то успеет за это время провернуть свое дельце…

Нельзя ему долго находиться вне Гвадалона! Он должен быть в замке. Надежно спрятать Шандемо, разложить по полочкам события, позаботиться о спасении себя, драгоценного…

Самое время выписывать из Польши Павла Айзика.

Он возбужденно вскочил, забегал между столиками.

– Простите, мадемуазель, – раскланялся перед растерянной официанткой, побежал на улицу.

Он ворвался в полицейское управление Шантуа, взбежал на третий этаж, вошел без стука в следственный отдел. Инспектор Шовиньи сидел за столом и задумчиво рассматривал перламутровый календарь. Мельком глянул на вошедшего, вздохнул. Как-то ненароком придвинул к себе кобуру с пистолетом, лежащую на столе.

– А, это вы…

– Не забыли про меня? – сквасил ехидную ухмылку Анджей.

– Забудешь про вас, – проворчал инспектор. – Прекрасно помню, что где-то по Франции болтается подозрительный поляк. Вы что-то вспомнили, месье Раковский?

– В некотором роде, да, – согласился Анджей. – После беседы с вами я отправился в Шартарен – нанести визит в тамошний музей изобразительных искусств. Если не верите, поговорите с местным архивариусом по фамилии Бернандель. Он помнит меня как господина Брайлинга. На обратном пути старый фермерский джип с закрашенными грязью номерами пытался вытолкнуть меня под грузовик, а когда не удалось, сбрасывал в водосток…

Он закончил печальную историю, не забыв упомянуть проселочную дорогу и знак через двести метров «Шантуа – 4 км». Инспектор раздраженно вздохнул, сгреб кобуру в выдвижной ящик и уставился на Анджея.

– И что вы думаете по этому поводу?

– Я? – изумился Анджей.

– Конечно, – пожал плечами инспектор. – Разве здесь присутствует кто-то третий? А то, что думает по этому поводу полиция, позвольте не озвучивать, ладно?

– А почему здесь, кстати, не присутствует кто-то третий? – прищурился Анджей. – А также четвертый? Где ваши помощники, месье? Как давно они отсутствуют?

Инспектор Шовиньи задумался. С его лицом стало что-то происходить. Оно сделалось каменным, побелело, напряглись и обострились скулы. Он начал медленно подниматься.

– К чему это вы клоните, месье?

– Вы еще пристрелите меня, – хмыкнул Анджей. – А потом доказывайте, что я оскорбил установленные в государстве порядки. Вы чем-то расстроены, инспектор? Я нажал на больную кнопку?

– Мои помощники отправились в одно «кислотное» заведение, – подумав, решил не применять крайних мер инспектор. – Поступила информация от осведомителя, что там находится сбежавший из тюрьмы в Плисо убийца со странной славянской фамилией Лубянский.

– Действительно странная фамилия, – согласился Анджей. – Вы уверены, что они отправились именно в «кислотное» заведение?

Вероятно, он действительно надавил на больную кнопку. На каменном лице инспектора отразились сомнения. Чуть поколебавшись, он достал сотовый телефон, выбрал абонента, приложил трубку к уху.

– Да идем уже, идем! – прогремел в коридоре ломкий голос лейтенанта Катрин Дюссон. С треском распахнулась дверь. Сержант Арман Жулье пинком вогнал в отдел скованного наручниками длинноволосого субъекта, схватил его за шиворот, развернул и со снайперской точностью вонзил в «лузу» – на одиноко стоящий стул. Арестованный шмякнулся копчиком, взревел от боли.

Появилась Катрин – возбужденная, раскрасневшаяся. Продемонстрировала сотовый телефон.

– Цените, инспектор, я не стала снимать трубку – берегу ваши деньги. Хотя ума не приложу, на кой черт мне это надо. О, месье, – она обнаружила в кабинете постороннего. – Вы уже соскучились по нашей славной компании?

Анджей украдкой усмехнулся. Вспомнил, как однажды ехал в варшавском метро. Стоял, держась за поручень. Слева девчонка щебетала в телефон, и справа девчонка занималась тем же. «Привет». – «Привет». – «Ты где?» – «Я в метро. Проезжаю «Ратуш Арсенал» – «И я в метро. Тоже проезжаю «Ратуш Арсенал». Анджей оторвался от поручня, пошел к выходу. Две девчонки изумленно уставились друг на дружку…

– Коллеги, ваш труд меня облагораживает, – лучезарно улыбнулся инспектор. – Господин Лубянский, как мы рады вас видеть. Надеюсь, вы успели покушать и уколоться? Учтите, в нашем заведении подобные услуги практикуются нечасто.

– Идите к черту, – огрызнулся задержанный, под обоими глазами которого расплывались живописные фонари. – Я буду разговаривать только в присутствии моего адвоката. Ваши люди избили меня без причины, инспектор.

– Как это без причины? – изумился сержант.

– Задержанный наговаривает на правоохранительные органы, – возмущенно фыркнула Катрин. – Этот кекс швырнул в меня табуреткой, то есть оскорбил до глубины души. Пытался пнуть сержанта, вырывался, вел себя одержимо, выражался непристойными словами в присутствии десятка добропорядочных граждан. Он получил по заслугам, инспектор.

– Не сомневаюсь, – с достоинством кивнул Шовиньи, и все дружно посмотрели на постороннего.

– Соскучились по нас, месье? – повторила Катрин.

– Расскажите им свою грустную историю, – попросил инспектор.

Анджей рассказал, исключив из рассказа только два мертвых тела на улице Ла Шавель. Будучи неглупым человеком, он понимал, что рано или поздно об этих убийствах заговорят. Но лучше… поздно. Воцарилось молчание. Даже задержанный со странной фамилией прекратил ругаться и уставился на Анджея.

– Вы уверены, что эта история связана с предыдущими историями? – спросил Жулье.

– А какова вероятность, что она не связана? – спросил Анджей.

– Дурная привычка отвечать вопросом на вопрос, – заключила Катрин. – От нас-то вы что хотите? Мы и так делаем все, что можно.

«Ничего вы не делаете», – подумал Анджей.

– Возможно, в этом что-то и есть, – пожал плечами сержант. – Если инспектор отдаст распоряжение, мы с удовольствием осмотрим повреждения вашей машины, съездим на четвертый километр… Хотя какого черта! – На лице сержанта отразилось раздражение. – Весь день льет дождь! Если там и были какие-то следы, их давно смыло! Джип наверняка угнанный из сельского хозяйства, владелец ни о чем не знает…

– И все-таки съездить надо, – рассудительно изрек Шовиньи.

– Съездим, – Катрин неласково посмотрела на Анджея. – Если зонтики выдадите. А если честно, инспектор, мне очень не хочется связываться лишний раз с господином Раковским. Сержант не даст соврать, месье: этот господин от нас что-то скрывает. Посмотрите на его открытое честное лицо. Оно внушает вам доверие? Держу пари, он знает больше, чем пытается нам скормить. Послушайте, месье, может, вам стоит пригласить меня на ужин? Вы хорошенько выпьете, развяжется язык, да и мне не придется сегодня готовить.

– Еще чего, – насупился сержант. – Невелика доблесть. Каждый может поужинать с девушкой.

– А вот завтрак надо заслужить, – неожиданно заключил Шовиньи.
Гоготнул задержанный. Все вздрогнули и изумленно на него уставились…

Глава седьмая

Он уже не понимал, о чем бормочут эти эскимосы. Голова обрастала чугунной тяжестью, мозги – капустными листами. Ухнул очередной час, пока эксперт осматривал повреждения арендованного автомобиля. Вывод просто потрясающий: таранящая машина лет пятнадцать назад была окрашена краской индиго. Сержант и лейтенант Дюссон, ворча под нос, отправились на четвертый километр и пропали. Он категорически отказался составить им компанию…

– О Иисусе, месье, как прикажете это понимать? – потрясенно вымолвил достойнейший Себастьян Альен, когда перед его взором возникла ободранная машина с тремя зияющими вмятинами.

– А разве она была не такая? – вяло отшутился Анджей.

Но шутка не прошла. Физиономия фирмача в минуту расстройства стала точной копией комика Аткинсона.

– Прошу меня простить, месье Альен, – жалобно сказал Анджей. – Произошел невероятно несчастный случай. Я такой неуклюжий. Все моральные и материальные издержки будут компенсированы. Пришлите счет. Надеюсь, этот досадный инцидент не повлияет на наши теплые отношения?

На теплые отношения, может, и не повлияет, но арендовать машину теперь придется в другом агентстве – он с грустью это понимал. Поймал такси, доехал до замка, промаршировал нахохленным воробьем через двор и побежал наверх…

Спиртное в горло не лезло. Он лежал на кровати, вытянув ноги, приводил в порядок пошатнувшееся мироощущение. Странные вещи творятся в этой стране. Он не шевелился, покрывался пылью. За окном опять темнело. Мысли разбредались по нужным полочкам. Он выстраивал в шеренгу всех людей, имеющих отношение к замку, заставлял их маршировать по плацу, отдавать честь, вставать на колени. Проводил допросы с пристрастием, подвешивал к потолку, бил по почкам. Один из них определенно в теме (хотя почему один?). Нелюдимый дворник, угловатая горничная Луиза Гурден, успешно притворяющаяся дурнушкой, управляющий поместьем Огюст Шавр, безукоризненно одетый и отлично воспитанный адвокат Фредерик Лежа, загадочная и сексуально аппетитная Селин Шаветт, соседи, полицейские… И снова перед взором проплывали пять картин Шандемо, одна из которых (интуиция просто бесилась) определенно является зарытой собакой. Не нужно смотреть на эти картины – он помнил их наизусть, до последней детали…

Откладывать удовольствие не имело смысла. Неизвестно, какие новости принесет день грядущий. Он сел на кровати и, глядя в серый потолок, глубокомысленно изрек:

– В этом деле нужна верная гвардия. И добровольный помощник…

Он взял телефон и совершил ответственный звонок.

– Ага, умный нашелся! – возликовал Айзик. – А ты знаешь, который час?

– Десять вечера уже было…

– Да, согласен, время детское, – допустил Павел. – Мы уже поели. Сижу на кухне, сочиняю объявление в газету: «Куплю сотрудника дорожной полиции…» Достали эти умники! Представляешь, стою себе у входа в Староместную управу…

– А Ева? – перебил Анджей.

– Ева рядом. Солидарна. Ест подаренный торт и думает, что в десять вечера подаренный торт для веса не угроза.

Анджей отвел трубку от уха – повеяло родным и далеким.

– Не обращай внимания, – пресек бабий бунт Айзик. – Это помехи на линии. У тебя опять закономерные неприятности? Ты говоришь таким тоном, словно минуту назад решал сложную задачу: сколько вагонов зубровки можно приобрести за один французский замок.

– Да, мне нелегко, – хмуро сказал Анджей. – Имеется разговор. Твой телефон выдержит десять минут плотного текста?

– Ну, если включить в стоимость моего аванса… – начал кокетничать Павел.

– Включу. Хочу рассказать всю историю от начала до конца, потому что не знаю, куда меня упекут завтра. И наступит ли оно вообще.

Он уложился в восемь минут. Еще минуту Айзик, пыхтя, переваривал этот бред.

– Ну, ты и наворотил, приятель…

– История затейливая, согласен. В ней много неясных моментов.

– А знаешь, что мне больше всего понравилось? – ехидно сказал Айзик.

– Догадываюсь, – скрипнул зубами Анджей. – Неопознанная женщина без лица, проникающая в чужие спальни и лишающая девственности доверчивых иностранцев. С тобой такого никогда не случится, не надейся. Я могу рассчитывать на твою помощь?

– Ты про высадку в Нормандии?

– В Пикардии.

– Пару дней продержишься? Мы с ребятами обязательно подскочим.

– А раньше? – опечалился Анджей.

– Извини, телепорт в ремонт отдали. Сбор личного состава, билеты, сложный двухчасовой перелет до Парижа, напрячь знакомых в околошпионских кругах, дабы не было досадных накладок…

– Ладно, Павел, я все понимаю. Жду.

Он разорвал связь. Но телефон требовал общения, вибрировал, подпрыгивал.

– Месье? – раздался деловитый голосок лейтенанта Катрин Дюссон. – Рада слышать ваш трезвый голос. Несколько минут назад мы с сержантом вернулись в город. Не поверите, но мы нашли автомобиль, который на вас покусился.

– Не слышу радости в вашем голосе, – проворчал Анджей. – Где вы его нашли? На задворках большого фермерского хозяйства?

– На свалке. За деревней Монт. Машину облили бензином и подожгли. Видимо, за лесом преступника поджидала другая машина. Очевидцев нет. Работа продолжается. Учтите, месье, если мы с сержантом подхватим воспаление легких, найдется немало желающих за нас отомстить.

Он не решился пригласить лейтенанта Дюссон на ужин. Женщина – это одно, полицейская женщина – несколько другое.

– Добрый вечер, Жак, – поздоровался он, входя в будку охранников.

– Я Жан, месье, – откликнулся охранник, отодвигая автомобильный телевизор.

– Напряги голову, Жан, – строго сказал Анджей. – Меня интересует время от часа до двух дня. Вспомни, кто в это обеденное время находился в замке…

Он шел вдоль темнеющих скал и недоверчиво размышлял над словами сотрудника «Голиафа». Потешное стечение обстоятельств. После ухода Анджея горничная срочно вспомнила о необходимости оплатить счета за квартиру, вымолила у Огюста Шавра «увольнительную» и ускакала на своей ободранной малолитражке. Вернулась в начале третьего и сразу взялась за выбивание половиков. Минут через десять после ее возвращения вернулся (!) лично управляющий Огюст Шавр, загнал под навес свой «универсал» и в неважном расположении духа прошагал в замок. Момент его отбытия из Гвадалона в перегруженной голове Жана не отложился – видимо, в этот момент он проверял сигнализацию, а на воротах торчал Жак. Селин Шаветт в замке не было вовсе – мадемуазель дама занятая, на ее ответственности в Шантуа несколько объектов. Адвокат Фредерик Лежа тоже не появлялся. Как ни крути, а в момент, когда неустановленная машина кромсала арендованный «Пежо», в замке никого не было, за исключением дворника Йозефа. Этого ксенофоба можно исключить. Впрочем, этого ксенофоба можно исключить в любом случае.

Обе развилки остались за спиной. По холму разбегались гирлянды огней французского городка. Когда он сворачивал за станцию техобслуживания, дежавю захлестнуло, он встал, испытывая странное чувство. Опять темнота, закрытые ворота СТО, накрапывает дождик, он идет за консультацией к отставному полицейскому…

– Зачастили, господин Раковский, зачастили, – впустил его на порог Пьер Вассаль. Добродушный отставник был одет в свою любимую стеганую жилетку, шерстяные брюки.

– Простите, ради бога, повторно вмешиваюсь в вашу личную жизнь…

– Ничего страшного, – отставник засмеялся. – Несложно догадаться, что моя жизнь не бьет струей и не плещет разнообразием. Проходите. Вы вчера меня заинтриговали. Утром я имел разговор с Арманжем и примерно в курсе, что случилось с беднягой Кассаром. Вам не страшно совершать эти пешие прогулки? Наше местечко, конечно, не болота Девоншира, но тоже, признаться, мало приятного.

– Немного страшновато, – согласился Анджей. – Но охрану я поставил в известность, что направляюсь к вам, так что в случае чего они знают, где меня ловить.

– Вот как, – отставник задумался, помедлил. Потом встрепенулся, блеснул глазами. – Что же вы стоите, месье? Так и будем общаться на пороге?

Хотелось верить кому-то в этой стране. Пьер Вассаль производил впечатление порядочного человека. Он взял с него слово, что тот не будет болтать (пока официальная полиция не умножит два на два), и рассказал обо всем, что случилось в Шартарене. А также по пути обратно. А также о пресловутом Рубенсе. Какие, к черту, тайны, если уйма народа обо всем знает?

– Такое ощущение, месье, – пожал плечами Вассаль, – что не успели вы приехать в нашу страну, а уже упорно гоняетесь за смертью. Не надо спешить с этим делом.

– Я буддист в душе, – усмехнулся Анджей. – Смерть – одна из стадий развития личности. А самое страшное, что может случиться с человеком, – это три вещи: красота, слава, богатство.

– Достойное мнение. Всем интересно, есть ли что-то еще, кроме этой жизни, – хмыкнул Вассаль. – Но лично я не спешу проводить эксперимент. Разумеется, месье, я никому не проболтаюсь о нашем разговоре – просто из соображений, что хочу еще немного пожить. История с Рубенсом занятна. А главное, не вижу в ней ничего невероятного. Мы живем в местах, где творили великие. У вас имеются ценные соображения?

– Соображений нет, – покачал головой Анджей. – Хотел попросить вашего содействия. Выстроить беседу с норовистыми господами я смогу, но хотел бы чувствовать спиной поддержку закона. Пусть и отставную поддержку…

Вассаль отвернулся, задумчивость поглотила пенсионера. А когда он повернул голову, по губам его плясала тонкая усмешка.
– Хорошо, месье, я согласен. Пойдемте. Или выпьем для храбрости?
Он не ожидал, что все пройдет так быстро и непринужденно. Правда, бонуса добрососедским отношениям это не прибавило.

– Увы, любезные соседи, – вздохнул Анджей. – Я опять не с добрыми намерениями. Прошу познакомиться – Пьер Вассаль, бывший работник следственного отдела. Не исключаю, что некоторые из вас с ним знакомы.

– Впервые вижу, – сделалась немногословной Элиза Фанкон и отвернулась. Остальные были мрачны, как на похоронах, и явно жалели, что пустили в дом мужчин не с добрыми намерениями. Пьер Вассаль предпочел не садиться, застыл в проеме, скрестив руки на груди.

– Погибла девушка по имени Мишель, – начал перечислять Анджей. – Погиб искусствовед Франсуа Винье. Погиб опустившийся молодой человек по имени Антуан Кассар, водивший знакомство с Мишель и твердо убежденный, что она знает, где искать картину Рубенса, якобы спрятанную в замке Гвадалон.

Вздрогнули все обитатели поместья Гофрэ. Домоправительница Диана Ормель сжала губы. Переглянулись с выражением «валить его надо» супруги Фанкон. Анджей изобразил циничную ухмылку авгура. Про двух покойников в Шартарене он решил не распространяться. Мартиролог и так выходил внушительный.

– Я далек от мысли, что убийства совершает кто-то из проживающих в поместье Гофрэ, – вкрадчиво продолжал Анджей. – Ссориться с вами не хочу. Но решительно отвергать эту версию тоже не намерен. А поскольку опасность с некоторых пор угрожает лично мне, чему имеются очевидные прецеденты…

– Послушайте, любезный, – расклеил губы Доминик Фанкон. – Мы не понимаем, что вы такое говорите. Но если не возражаете, я пристрою все вами сказанное в один из своих синопсисов…

– Дарю, – щедро разрешил Анджей. – Но вам придется приложить усилие, чтобы не закончить свой синопсис в тюрьме. Господа, я пока ни о чем не сообщал полиции. И не в ваших интересах, чтобы я это сделал. Как относится к вам полиция, вы знаете. Она зацепится за любой пустяк, чтобы засадить вас до конца дней.

Он вопросительно посмотрел на Вассаля, требуя поддержки. Отставник с достоинством кивнул.

– Да, господа, полиция в этом городе бесцеремонная. Инспектор Шовиньи может не довести дело до суда, развалить по дороге, развалить в суде, но крови при этом выпьет столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь.

– Но я могу завтра же пойти в управление и привести факты, которых достаточно, чтобы проявить к вам повышенный интерес, – продолжал Анджей. – Посещение музея в Шартарене, где Элиза Фанкон, изменившая характер и прическу, настойчиво интересовалась творением Рубенса, якобы похищенным Клодом Шандемо. Доминик Фанкон, неоднократно совершавший вылазки через западную ограду, что не мог не заметить глазастый, хотя и пьющий, дворник Йозеф. Не спугни он вас, месье Доминик, вы бы проникли в дом, а это уже уголовное преступление.

Последний выстрел был наудачу, но попал в цель. Доминик побледнел.

– Что вы такое несете, соседушка?

– Как говорит наш любимый инспектор Шовиньи, – засмеялся Анджей, – здесь не нужен детектор лжи. Вы попались, Доминик. Откровения дворника Йозефа записаны с его слов и украшены автографом. Устранять дворника не вижу смысла.

– Бред какой-то, – покрутила головой Элиза и жалобно уставилась на супруга. Супруг яростно кусал губы. На обоих укоризненно взирала Диана Ормель и покачивала головой.

– Утерянная картина Рубенса – лакомый кусочек? – продолжал Анджей. – На сколько она потянет? Миллионов сто, двести? Но это на формальных «Кристи» и «Сотбис». А если продать в закрытую коллекцию? Поменьше раза в три, но все равно чувствительно. Можно бросить надоевшую работу сценариста, приносящую головную боль, а не деньги, зажить настоящей жизнью. Да и фантазия уже не резиновая. Сколько в мире детективных сюжетов? Шесть? Семь? И пара десятков их же вариаций. А кушать хочется постоянно…

– Увы, месье, – скрипнул Доминик. – Очень приятно было с вами поболтать, но, похоже, придется расстаться. К сожалению, мы были о вас иного мнения.

– Но факты штука настырная, месье, – подал голос Вассаль. – Вы обижаетесь, что сосед на вас клевещет. Но он тоже может обидеться, что на территорию его жилища украдкой проникают такие приятные с виду люди.

– Неправда, – поморщилась Диана Ормель, и взоры всех присутствующих устремились на безукоризненно одетую женщину, до последнего комментария хранившую молчание.

– Неправда, – повторила женщина. – Замок Гвадалон является жилищем господина Раковского всего два дня. До этого он являлся собственностью фонда Александра Люкера. Можете мне поверить, месье, в последние два дня никто из проживающих в Гофрэ на ваше жилье не покушался.

А раньше, стало быть, покушались? Витиеватое, однако, признание. На женщину, с губ которой могло сорваться что-то непредумышленное, Диана Ормель не походила. Она отдавала отчет своим словам. Открывала тему для дискуссии?

Но супруги к такому повороту не были готовы. Им требовалось время, которого не было. Они со страхом смотрели на свою работницу. Та пожала плечами.

– Диана, проводите, пожалуйста, гостей, они явно засиделись, – пискнула Элиза и заспешила к выходу из гостиной. Доминик растерянно смотрел ей вслед.

– Гм, действительно… Время уже позднее, и нет желания пережевывать этот бред. Спокойной ночи, господа.

Они остались втроем. Диана выжидающе смотрела на неподвижных посетителей.
– Отлично, – улыбнулся Анджей. – Проводите нас, Диана. Желательно до калитки.
Силуэт женщины сливался с темнотой. Поблескивали глаза. На улице было свежо и дискомфортно. Издалека доносился рокот прибоя.

– Я проводила вас до калитки, господа. Что дальше?

Отставник поднял воротник, натянул на уши шапку и деликатно вышел за ворота. Щелкнула зажигалка. Тусклый огонек осветил широкоскулое лицо.

– Не сомневаюсь, Диана, что вы в курсе похождений своих работодателей, – тихо сказал Анджей. – Давайте не будем набивать вам цену. Вы держитесь за свою работу, верно? Вряд ли Элиза Фанкон обрадуется, узнав, что в свободное от работы время вы крутите роман с ее супругом. И супругу не придется по душе новость, что в свободное от романа с ним время вы крутите роман с его женой. Дело личное, не спорю, но все же. В общем, простите за дешевый шантаж.

– Очень дешевый, – выдержав оглушительную паузу, сказала женщина, и глаза заблестели еще ярче. – Абсолютно ненужная ремарка. Я и так собиралась все рассказать… – Она тоже понизила голос. – Хочу вас сразу поставить в известность, что мнение обо мне полицейских – полная дрянь. Да, я работала в Руане гувернанткой у торговца раритетными товарами Жискара д’Эскибрака. Да, он скончался от тяжелой легочной болезни. Да, Вивиан д’Эскибрак удалось подластиться к мужу, и после его смерти она получила ВСЁ, оставив с носом многочисленную родню усопшего. При чем здесь гувернантка? Месье Жискар умер не внезапно, причины смерти популярно описаны в медицинском заключении. Я работала в Руане четыре года, получала неплохую зарплату. У меня имелись другие накопления, что и позволило приобрести квартиру в Шантуа – под чердаком, в районе завода Грегора Монтерре…

– Помилуйте, Диана, – перебил Анджей. – Мне плевать на господина д’Эскибрака, мир его праху. Давайте ближе к делу.

– Хорошо, месье. Элиза Фанкон по секрету призналась… В том же самом мне признался Доминик Фанкон (даже голос не дрогнул у шельмы). Умирая, старый Жиль Фанкон сообщил сыну о картине Рубенса, которую он долго искал, и которая, как показали поиски, находится…

– Отлично, Диана, – обрадовался Анджей. – Опустим подробности поисковой операции. Отметим два пункта. Пропащий Рубенс связан с именем Клода Шандемо?

– Да.

– И вторая половина картины Шандемо…

– Позвольте, месье, какая половина? – В голосе женщины прозвучало неподдельное недоумение. – У старика была информация, что Шандемо похитил у Рубенса почти законченное полотно, позднее осознал свою ошибку, но исправить ее побоялся, наложил поверх картины легко смываемый грунт и написал по полотну новую картину.

Анджей запнулся. Вот так поворот…

– Подождите, – в горле предательски запершило. – Выходит, эти двое считают, что под одной из картин Шандемо, имеющихся в Гвадалоне, спрятан Рубенс?

– Вроде того, месье…

Анджей засмеялся:

– Вот уж точно бред.

– Почему вы так думаете?

Анджей задумался, продолжая смеяться. Действительно, почему он так думает? Кому сейчас подвластны мысли и поступки человека эпохи Возрождения – с «творческими» тараканами в голове? Вот только интуиция вопила, что это бред…

– Но Шандемо оставил много картин, – засомневался он. – Почему именно в Гвадалоне?

– Старик сказал Доминику, что остальное он все проверил.

– Каким же образом?

– Фактически у Шандемо не так уж много полотен. Десятка четыре. А у старика Фанкона выдалась длинная жизнь… Месье, вы говорите со мной таким образом, словно Жиль Фанкон – это я. Поверьте, лично меня мифический Рубенс волнует в последнюю очередь.

– Простите, Диана. Ваши близкие знакомые не правы. Передайте при случае уважаемым супругам, что под Шандемо в моем замке нет никакого Рубенса.

– Вы уверены? – Голос женщины дрогнул.

– Да. И пусть оставят чреватые тюрьмой поползновения. Еще одну попытку я не потерплю. Теперь второй пункт. Что вы скажете о наших восточных соседях – банде уважаемого Фортиньяка?

Диана фыркнула.

– Не имею с бандой никаких дел. Заносчивая блондинка, скользкий щеголь, мерзкие старушата… Ничего не знаю, к сожалению, о прислуге. На вид обычная девушка. Впрочем, подождите… – Диана задумалась.

Анджей молчал, боясь вспугнуть неустойчивую мысль.

– Вспомнила, – потухшие глазки снова загорелись. – Доминик однажды в запале крепко выразился по старику Фортиньяку. Этот генерал и старый Фанкон изрядно недолюбливали друг друга. Дескать, Луи Фортиньяк постоянно вставлял ему палки в колеса и совал свой любопытный нос в чужие дела. Но о Рубенсе ли шла речь или о чем другом, я не поняла.

– Вы сказали всю правду, Диана?

Женщина внезапно приблизилась. Анджей почувствовал, как застучало сердце. От нее исходила упругая волна. Неповторимый запах женщины, дразнящий, щекочущий нос…

– Я сказала всю правду, месье. Но если захотите услышать поправки к этой правде… можете заглянуть завтра, примерно в полдень…

Он выдержал искус схватить ее за плечи. Плавно отодвинулся, невольно покосившись через плечо. Пьер Вассаль стоял за воротами, лицом к дороге, и курил уже вторую сигарету.

– Хорошо, Диана, – он не стал губить отношения (женщины не помнят, что для них делают; но помнят, чего для них НЕ делают). И все же не удержался. – Вы сказали, что в последние двое суток со стороны Гофрэ никакого проникновения в Гвадалон не было. Вы точно в этом уверены? А может, все-таки были? Хотя бы одно?
Она молчала, только глаза посылали загадочные импульсы. Он развернулся, шагнул за ворота…
– Вы уверены, что словам этой хитрюги можно доверять? – спросил Вассаль, когда они свернули у развилки и зашагали к Бруа.

– Поручиться не могу, – пожал плечами Анджей. – Но женщина интересная.

– Куда уж интереснее, – усмехнулся Вассаль. – Я видел спиной, как она пыталась вас соблазнить. Вы же не железный, месье?

– Даже не деревянный. Но не бросаюсь на все предметы, имеющие выпуклости. Давайте ускорим шаг, сосед. Иначе нас не пустят даже на крыльцо…

Но их впустили даже в вестибюль. Старик Фортиньяк еще не изволил лечь, что и спасло положение. Он стоял в длинном махровом халате, прямой, как штык, скрестив руки на груди, и сверлил взглядом припозднившихся посетителей. Пришла зевающая Ирен в коротком пеньюаре, дающем обильную пищу для фантазий. Спустился Анри, взъерошенный, нахохленный, в драной майке и сползающих пижамных штанах. Из кухни высунулась смышленая мордашка горничной Пуатье, вытянулась от удивления.

– Вы – полиция, – выстрелил старик пальцем в Анджея.

– Никак нет, – возразил Анджей. – Я ваш новый сосед.

Старик нахмурился.

– Вы некий Раковский?

– Да.

– Но вы приходили вместе с полицией.

– Приходил, – согласился Анджей. – Отсюда не следует, что я полицейский.

– Хорошо, – ненадолго смягчился старик. – А с вами кто? Впрочем, лицо знакомое…

– Группа поддержки, – объяснил Анджей. – Прошу прощения, уважаемый, за позднее вторжение, мы буквально на минуту.

Больше и не понадобится. Напомнить уважаемому собранию о двух убийствах, рассказать о третьем (если кто не знает), и далее по тексту. Два мэтра фламандской живописи – один великий, другой попроще. Легендарное полотно за бешеные деньги, посещение женщиной, очень похожей на Ирен Маклассар, музея изобразительных искусств города Шартарена, где она настойчиво интересовалась картиной Рубенса «Снятие с креста» и вероятностью того, что Клод Шандемо мог ее умыкнуть у мэтра. А также странное видение, которое было Луизе Гурден: призрак в холле, сравнить который по пропорциям можно только с Ирен…

– Подозреваю, милая девушка, вы находитесь в этом доме под двойным покровительством, и просто так вас не отдадут, – заключил Анджей.

– Сосед, ты того, – Анри Жюбер выразительно постучал кулаком по лбу.

Но все молчали. Анри забеспокоился.

– А почему все молчат? Ирен, дорогая, ты тоже молчишь? Эй, постойте, – Анри начал местами прозревать. – Дядюшка, в этом доме что-то происходит? Кто-нибудь вразумительно объяснит?

Ирен равнодушно позевывала, но в красивых глазках обосновалась тревога. Старик презрительно созерцал разговорчивого посетителя. Из кухни периодически высовывалась любознательная мордашка Николь.

– Отрицать причастность, видимо, глупо, – сказал Анджей. – Полиция очень обрадуется, когда я выложу ей последнюю информацию. А учитывая ее заведомо предвзятое отношение…

– А вы ничего, – критично прошлась по нему глазами Ирен. – Красавчик. Вот только с мозгами у вас, месье, что-то не ладится. В музее я была, что в этом преступного? Живопись – моя работа, увлечение. А дальше – полный вздор. Промазали, месье.

– Не конфузьте меня, Ирен, – улыбнулся Анджей. – Я ни на чем не настаиваю. Я прошу дать исчерпывающие объяснения. Если они меня устроят, полиция ни о чем не узнает. Если нет, то для всего вашего семейства наступят суровые деньки. Итак, месье Фортиньяк, вам нечего сообщить по существу сказанного? Не желаете спокойной жизни на пенсии? С интересом хочется провести так называемый «срок дожития»? Ваши конкуренты в Гофрэ считают, что Шандемо написал свою картину поверх Рубенса, и нужно лишь процарапать всего Шандемо в моей коллекции, и истина с радостью откроется. А вы, месье? Вы тоже так считаете? Или у вас отличное мнение о том, где искать картину всемирно известного художника?

Терпение отставного танкиста лопнуло. Он надувался, аккумулировал ярость… и она плеснула, как цунами на берег!

– Вон из моего дома! – зарычал старик. Глаза налились кровью, жидкие волосенки встали дыбом. Казалось, еще немного, и он бросится с кулаками на бесцеремонного посетителя! Но вместо этого он выстрелил пальцем на дверь.
– Пойдемте, месье Вассаль, – украдкой улыбнулся Анджей молчаливому сообщнику. – В этот дом никогда не поздно вернуться.
– Не скажу, месье, что одобряю ваши действия, – задумчиво поведал Вассаль, когда они вышли из ограды. – Вы нахватались у инспектора Шовиньи. Никогда не приходилось служить в полиции?

– Ни разу, – засмеялся Анджей. – Я преподавал в художественной академии и увлекаюсь живописью.

Вассаль закурил, прикрыв зажигалку от пронизывающего ветра.

– Наживаете врагов. Не стал бы этого делать на вашем месте. Возможно, эти люди в чем-то виноваты, но других соседей у вас не будет.

– С теми, кто ни в чем не виноват, отношения не испортятся, – уверил Анджей. – А прочих не жалко.

– Вам решать, – рассудительно изрек Вассаль. – Пойдемте, месье, пора спать. До развилки нам точно по пути, – он нетерпеливо посмотрел на фосфорные стрелки часов. – Имею глупую привычку ложиться до двенадцати.

– А знаете, не буду спешить, – Анджей обозрел чернеющую в глубине двора громаду Бруа. – Постою тут, покурю. Пройдусь неторопливо, подумаю. Благодарю за соучастие, месье. Доберетесь сами до дома?

– Обижаете, – засмеялся Вассаль. – У меня в молодости был разряд по боксу. И бегал я, как горный козленок. Ладно, не буду вас ждать. Но долго не гуляйте, а то нарветесь на новую неприятность.

Они обменялись рукопожатием. Вассаль сделал несколько шагов, задумался, что-то вспомнив.

– А если не секрет, месье, что вам сообщила Диана Ормель?

Анджей пожал плечами. Скрывать секрет Полишинеля? Он рассказал в двух словах об этой несерьезной истории.

– Глупости, – передернул плечами Вассаль. – А вроде солидные люди. Неужели этот Рубенс может стоить таких бешеных денег? – не дождался ответа на риторический вопрос и растаял во мраке.

Он дождался, пока стихнет скрип гравия, с наслаждением закурил. О чем хотела сообщить интуиция? Ведь чувствовал позыв пару минут назад: останься, куда тебе спешить? Он огляделся. Темень сгущалась. Острозубая башня поместья матово вырисовывалась на сером небе. Зловеще рокотал прибой. Обнаженные деревья казались уродливыми великанами, застывшими в неловких позах. С дождем случился перерыв, но, видимо, кратковременный: с севера приближалась махровая туча. Он докурил сигарету, отбросил ее щелчком, прислушался к внутреннему голосу и медленно тронулся вдоль ограды. Что-то шевельнулось в кустах на той стороне.

– Послушайте, месье… Не пугайтесь, – прозвучал голос пожилой женщины.

Он подошел поближе. Тонкие ручонки обхватили стальные прутья. Старушка Антуанетта. Об этом и пыталось сообщить шестое чувство. Старушки не было в вестибюле, но, по логике вещей, она должна была где-то проявиться.

– Мадам Антуанетта?

– Мадемуазель, – свистящим шепотом возвестила старуха. – Я никогда не была замужем.

– О, мадемуазель, мои сочувствия…

– Скорее уж поздравления. С молодости испытываю к мужчинам идиосинкразию… Подойдите поближе, молодой человек, постараюсь не укусить. – Глаза старухи отливали во мраке тусклым светом. Стоять в темноте с Дианой Ормель было значительно приятнее. Но он подошел.

– Я стояла на лестнице, в тени, слышала ваш разговор. Вы вели себя дерзко, молодой человек, – это правильно, но смутить Луи не так-то просто. Полиция была права: это он убил Агнес.

– Вы имеете в виду… – растерялся Анджей.

– Моя родная сестра, – сухо прошептала старуха. – Она была женой этого чудовища. Они поссорились, он столкнул ее со скалы. Я видела, как это произошло. Написала письмо в адвокатскую контору Бруно Фуржетта, которое просила вскрыть, если со мной что-то случится. Поставила в известность Луи…

– Но вы спокойно переехали в его замок и живете под боком у этого «чудовища» уже больше пятнадцати лет.

– Это не его замок, – возразили старуха. – Это замок моей сестры. Моя квартира в Лилле была продана за долги. Мне просто негде было жить. Луи скрипел зубами, чуть не заработал сердечный приступ, но вынужден был смириться. Но дело не в этом, молодой человек. История с Рубенсом не надуманная, просто никто толком не знает, где его искать. Но все, что характерно, ищут его в вашем поместье.

– Может, ошибаются?

– Нет, не думаю. Знаете, я ведь тоже по молодости увлекалась искусством, ходила по музеям… Но это вам неинтересно. Дело происходило лет шесть назад. Они играли в преферанс в нашей гостиной… Луи, Венсан Перель, Жиль Фанкон и еще один человек по имени Никола Лефрен. Сплошное старичьё… – Старуха закашлялась. – Не помню, чей это был приятель. Большой знаток искусства, исследователь, эксперт по старым рукописям и полотнам. Архивный червь, в общем. Они хорошенько выпили, и этот Никола Лефрен стал рассказывать занятную историю. О Клоде Шандемо, который несколько лет прожил в замке Гвадалон (Анджей похолодел)… О его недолгом сотрудничестве с Рубенсом. О том, что в мастерской на втором этаже случился пожар – в тот момент, когда Шандемо вписывал в картину «Снятие с креста» какие-то пейзажные элементы. Якобы кухарка сильно растопила огонь в печке, отвлеклась, и он вырвался через отдушину. Никола Лефрен скрупулезно исследовал эту историю в архивах. Он нашел несколько писем Рубенса, документы ратуши, предсмертное письмо Шандемо лучшему другу – старшине гильдии суконщиков, до которого оно не дошло, поскольку друг умер, а письмо невостребованным осело в старом сундуке, который закопали в подвале… В общем, он связал одну из картин, написанных им в замке, с якобы сгоревшим творением Рубенса. Лефрен выяснил, что все картины, написанные Шандемо в замке, так и остались в здешней галерее. Так уж получилось. Их не взяло время. Они пережили несколько столетий, две мировых войны… Я помню, как они смеялись над Никола Лефреном, особенно смеялся Венсан Перель, – дескать, замечательная сказка, но как-то поздно в нашем возрасте заниматься «кладоискательством». Потом пришло известие, что Никола Лефрен умер, потом про эту историю забыли. Луи до сих пор не знает, что я ездила в Шарле, чтобы навестить Никола Лефрена на смертном одре…

– Мадемуазель, вы настоящая авантюристка, – отдал должное Анджей. – В хорошем, разумеется, смысле.

– Спасибо на добром слове, молодой человек, – усмехнулась старуха. – Пять лет назад я еще обладала кое-какой мобильностью. Но я просто поехала развеяться. Невозможно постоянно сидеть в этих стенах.
– Хорошо, мадемуазель, давайте самую суть. Не думаю, что вам можно долго стоять на ветру.
– Хорошо. Прапрадед Венсана Переля, а фамилия его была… не хотите ли угадать?

– Уже угадал, – буркнул Анджей, – Шандемо.

– Франсуа Шандемо, если быть точнее. На старости лет живописец повторно женился, родил сына, потянулся род. Так вот, в предсмертной воле Франсуа Шандемо значилось, что все картины в галерее замка должны висеть на одном и том же месте, их нельзя перемещать, понимаете? Их можно снимать, реставрировать, но после реставрации помещать на то же место. Как ни странно, эта воля, насколько знаю, выполняется. Об этом знал Франсуа Винье, но, видимо, не успел вам сообщить.

– Об этом рассказал вам Лефрен?

– Не мне, всей компании, за игрой в преферанс. Об этом знал Луи. И ему взбрело в голову, что тайник с Рубенсом находится в стене под одной из его картин. Технически это, наверное, несложно, там каменная кладка, которую веками никто не разбирал…

– Но сейчас картины Шандемо сняты, – возразил Анджей. – Лежат в подвале.

– Но свято место-то осталось, – усмехнулась старуха. – Луи частенько захаживал в галерею еще в бытность Переля, выучил, где что висит.

Анджей вспомнил слова охранника: старик Луи и Ирен Маклассар частенько приходили в галерею и больше изучали не картины, а обстановку.

– То есть Луи Фортиньяк считает, что Рубенс спрятан в стене…

– Это его право, – усмехнулась старуха. – Пусть считает. Он не прав. Луи терпеть не может племянника Анри, но когда тот привез свою подругу Ирен, отношение Луи к этому нахлебнику изменилось. Он покровительствует Ирен, у них общие интересы. Надеюсь, вы понимаете, какие? Мне смешно за ними наблюдать. Пусть заблуждаются. На вашем месте я бы поискала старый подземный ход, ведущий из Бруа в Гвадалон, и хорошенько его замуровала. Нечего шастать…

– А Фанконы считают, что Шандемо поверх Рубенса написал свою картину…

– Это мнение не Фанконов, а их предшественника – Жиля Фанкона. Он тоже заблуждался.

– Вы знаете правду?

– Да. Я разговаривала перед смертью с Никола Лефреном. Я могу вам сказать, потому что вы – законный владелец Гвадалона. Картина Рубенса находится не в замке.

– Вот как? – Анджей почувствовал разочарование.

– Но где-то в окрестностях Шантуа. Клод Шандемо написал незадолго до смерти безымянную картину, разрезал пополам, кому-то продал одну половину, другую оставил у себя, а уже на смертном одре, в горячечном бреду, поведал другу семьи, что в этой картине имеется подсказка, где найти Рубенса. Но половинки надо приложить, поработать мозгами. Однако друг не смог этого сделать. Через несколько месяцев он умер от холеры…

– Что написано на картине, мадемуазель?

– Об этом никто не знает…

Прекрасное совпадение с версией, озвученной покойным Антуаном Кассаром. Он не чувствовал, как ветер проникает за воротник, скручивает позвоночник, стоял в оцепенении, уносясь мыслями в хмурое небо.

– Это все, что я знаю, месье, – вкрался в мозг зловещий шепот старухи. – Простите, но я замерзла, должна идти. Удачи вам, месье, будьте осторожны. В нашем доме есть человек, который не остановится перед убийством…

Почудилось, что в кустах, примыкающих к беседке, что-то шевельнулось? Он стоял, напрягая зрение, но ничего не видел. Старуха испарилась. А была ли старуха? Кто этот человек, который не остановится перед убийством?

Он прекрасно понимал, что убийца не ночует сегодня в замке Гвадалон (иначе полная лажа), но шарахался от каждой тени. Проник в вестибюль, точно злоумышленник, прокрался на второй этаж, поплутал по лабиринтам коридоров, где царила пыльная тишина. Закрывшись в комнате, поставил телефон на зарядку, включил ночник. Сел на кровать, пробормотал:

– Ну что ж, имеется версия, что на некоторое время тебя попытаются отвадить от замка. А ведь у них это может получиться…

Он поставил будильник в телефоне на четыре утра, завалился спать в одежде. Вскочил от дребезжания, ошалевший, с полной кашей в голове. Словно и не спал. Несколько минут сидел, приходя в себя, вспомнил, зачем завел будильник. Хлебнул минералки, вооружился зарядившимся телефоном (не ахти какой фонарик, но пока сойдет). Через десять минут он выскользнул в коридор. Сделал кружок по второму этажу, убедившись, что, кроме привидений, на хвосте никто не висит. Забрался в пустую комнату, где облюбовал тайник, отогнул стенную панель, осторожно выудил картины. Скрутил в рулон, стараясь не перегибать, обернул дополнительно полиэтиленовой пленкой, которую стянул в подсобке. Спустился в холл, шмыгнул к северной витражной двери, запираемой ночью на засов, просочился в запущенный сад, выходящий к морю…
Перепрятывал картины он основательно, хотя и без особого полета фантазии. То, что на полу в беседке шатаются несколько плит, если на них наступить, он обнаружил еще позавчера. Сел на корточки, заполз под лавку, поднатужившись, оторвал увесистый кусок гранита. Вскрылась полость, обширная, сухая. Он сунул туда картины, проклиная себя последними словами (расстреливать надо за такое отношение к искусству!), задвинул на место глыбу. Опять напрягся, сдвинул массивную каменную лавку, чтобы мощная нога последней встала на плиту. Вытер пот, перекурил, стал просачиваться в замок короткими перебежками…

Глава восьмая

В районе одиннадцати утра замок подвергся массированной атаке полиции. Старенький «Рено» ворвался на территорию Гвадалона, сделал круг почета вокруг фонтана и встал у крыльца. Трое работников следственного отдела с каменными лицами высадились из машины и протопали в дом. На добрые новости вряд ли стоило рассчитывать.

– Кто? – спросил Анджей, спускаясь с лестницы.

– Месье Раковский? – официально вопросил сержант Жулье.

– А что, не похож? – засомневался Анджей.

– Ладно, не выделывайся, Арман, – фыркнула Катрин Дюссон и принялась бурить Анджея взглядом. Ее лицо было серым от усталости и злости.

– Месье Раковский, вам придется ответить на ряд вопросов, – инспектор Шовиньи был хмур, взъерошен и предпочел не вынимать из карманов руки.

– Может быть, я могу предложить вам выпить? – растерялся Анджей. – Или, в крайнем случае, перекусить?

– Было бы неплохо! – рявкнула Катрин.

– С семи утра носимся, как пчелки, – пожаловался сержант.

– Отставить! – прорычал инспектор. – Все остаются на местах. Итак, месье Раковский…

Он сделал жгучую, характерно полицейскую паузу.

– Кого убили, инспектор? – обреченно повторил Анджей.

– Старую Антуанетту, – ответствовал Шовиньи. – Ее тело обнаружено рано утром недалеко от входа в поместье Бруа. Горничная Пуатье вышла на крыльцо, чтобы забрать из прачечной высохшее белье, увидела, что на дорожке между крыльцом и воротами кто-то лежит, подняла галдеж…

– Что с ней случилось?.. – В горле выросла неодолимая преграда.

– Свернули голову, – пожала плечами Катрин. – Ничего сложного, месье. Старушка была дряхлая. Даже вы легко с этим справитесь.

– Умерла в районе полуночи, – сообщил инспектор. – Все обитатели дома имеют собственные спальни, желать спокойной ночи в доме не принято, поэтому никто не знал, что старушка не спит у себя в комнате, а лежит под проливным дождем. Никто, разумеется, ничего не слышал.

– Кабы не один маленький нюанс, – с ядовитой улыбкой сказал сержант.

– Все обитатели Бруа сходятся во мнении, – подхватила Катрин, – что вчера вечером, незадолго до полуночи, в дом пришли некие Раковский и Пьер Вассаль – бывший работник следственного отдела. Вели себя развязно, были пьяны, говорили гнусности. А до этого схожая история повторилась у Фанконов. Итак, месье? Скажите свое похмельное слово.

– Не согласен, – замотал головой Анджей. – Пьяны мы не были, это точно. Даже больше – вообще не пили. Могу пройти освидетельствование. И знаете, господа, в мои планы сегодня меньше всего входило отмахиваться от полиции. Меня в чем-то подозревают?

– Вы не говорили гнусности соседям?

– Говорил, – признался Анджей. – Нисколько не скрываю своих гнусных намерений. Открою истину, господа. Считается, что в замке Гвадалон спрятана неизвестная картина Рубенса. Деньги невероятные. Так считают Фанконы, так считает Луи Фортиньяк со своей шайкой. Имели место проникновения в замок, имел место сбор информации. Именно об этом я и говорил с уважаемыми соседями. Полицию в данную историю впутывать не хочу, так что расслабьтесь. Нет никакого Рубенса. Есть великое недоразумение. Или хотите включиться в поиски?

– А еще есть несколько трупов, – вспомнила Катрин.

– А при чем здесь старая Антуанетта? – не понял инспектор.

– Вы у кого спрашиваете? – удивился Анджей. – Я не убиваю людей в принципе и пожилых женщин в частности.

Он вспомнил слова Кассара о том, что в поместье Бруа проживает сообщник убийцы, который помогает проникать в Гвадалон. Что-то, видно, изменилось в его лице. Инспектор немедленно подметил метаморфозу.

– Что-то не так, месье?

– Все превосходно, инспектор. Что вы хотите от меня услышать?

– Правду, месье, – отчеканил сержант Жулье. – И желательно такую правду, которая поможет раскрыть эти ужасные преступления.

– То есть вы ничего не имеете сообщить по поводу убийства мадемуазель Антуанетты? – спросил инспектор.

– Нет, месье. Для меня это явилось полной неожиданностью.

– А между тем наш бывший коллега Пьер Вассаль показал, что после визита в Бруа вы отказались с ним возвращаться. Он возвращался один.

– Почему вы остались? – спросила Катрин.

Почему, почему… Откуда он знает, почему?

– Вы видели Антуанетту? – буравил его проникновенными глазами сержант.

– Хорошо, господа, – решился Анджей. – От вас не утаишь. Да, я видел Антуанетту. Она подошла незаметно и окликнула меня с другой стороны ограды. Она хотела поговорить со мной. Мы поговорили. Но в поместье я не возвращался и понятия не имею, что происходило с женщиной после того, как мы расстались. Хотя подождите… – он задумался. – Возможно, мне показалось, или в кустах перед беседкой кто-то был…

Полицейские переглянулись.

– Почему бы вам не осмотреть это место на предмет следов? – закончил Анджей.

– Странное дело вырисовывается, месье, – прищурился инспектор. – Посудите сами. Труп Мишель Одрэ на вашей территории… Но ладно, вас еще не было в стране. Франсуа Винье убивают после того, как он имел с вами беседу. Антуана Кассара убивают после того, как он имел с вами беседу. Старую Антуанетту Маршаль убивают после того, как… Словом, тенденция видна невооруженным глазом, не так ли, месье?

– Так, – согласился Анджей. – Тенденция безрадостная. Плюс нападение на трассе. Вам не кажется, инспектор, что меня желают устранить со сцены? Либо временно, либо… навсегда. Неплохой, согласитесь, повод поработать головой?

– Неплохой повод вас арестовать, – поправил Жулье. – Даже если вы невиновны, в другой раз просто не погибнут люди, находящиеся рядом с вами. Что за бред вы несете? Убивают людей в вашем окружении, чтобы устранить вас со сцены?

– Формально нам нечего ему предъявить, – пожала плечами Катрин. – Да и не похож он на злодея. Где мотив? Человек приезжает из другой страны, вступает в права владения недвижимостью и тут же начинает всех убивать? Чужая душа, конечно, потемки, но чтобы вот так…

– Да уж, месье, задали вы нам головоломку, – проворчал инспектор и посмотрел на часы. – Делать нечего. В ногах действительно правды нет. Сейчас вы проводите нас в буфет, где предложите выпить чего-нибудь тонизирующего мне и лейтенанту Дюссон. Сержанту Жулье предлагать не будем, он за рулем… и подробно изложите нам хитросплетения этой странной истории, включая Рубенса, соседей, вашего разговора с последней покойницей…

«Удачи тебе, художник, – с содроганием подумал Анджей. – Ты должен пройти между Сциллой и Харибдой, рассказать полиции всю правду, но ни разу не упомянуть фамилию Шандемо».

– Врать не буду, – начал он. Все насторожились. Он справился с поставленной задачей. Но три энергетических вампира от закона выпили из него все соки.

– Ну и мастер вы заливать, месье, – выслушав предложенный вниманию бред, похвалила Катрин. – И что теперь прикажете? Биться головой об стену?

– Головой нельзя, – рассудительно изрек сержант. – Там мозги. Накрутили вы действительно с лихвой. У меня от вас звуковая карта тормозит. Вы уверены, месье, что в вашем рассказе есть процент правды?

– Не знаю, – пожал плечами Анджей. – Сам в тумане.

– Будет неплохо, если в свободное от безделья время вы зайдете в полицию и повторите свои небылицы под протокол, – инспектор посмотрел на часы. – Ого, пора обедать, а мы еще не работали. Счастливо оставаться, месье. Кстати, вы не будете возражать, если мы захватим вот этот стаканчик? На время, так сказать. На нем так удачно отпечатались ваши пальчики…

Замок замер в тревожном ожидании. Известие о новой смерти повергло людей в уныние. Управляющий Огюст Шавр шатался по замку бестелесной зыбью, смотрел на Анджея со страхом. Горничная куда-то спряталась. Селин Шаветт не появлялась второй день. Охранники придирчиво наблюдали за его блужданиями и тихо перешептывались. Такое впечатление, что убили не старуху где-то в Бруа, а господина Раковского в Гвадалоне…

Мозги опухали от беспрерывной работы. Когда же наконец появится Павел? Он опять с биноклем стоял на башне, поглощенный недостойным подглядыванием. В Гофрэ – тишина и покой, дом заперт, ни одной живой души. В Бруа продолжалась жизнь. Старик Фортиньяк стоял на балконе, опираясь одной рукой на перила, другой на трость, смотрел на море. Ветер ворошил седые клочки волос. По морщинистому челу бегали тени. Он не был расстроен, он был испуган и озадачен. Если Антуанетта не соврала и история с адвокатской конторой Бруно Фуржетта не блеф… Анри Жюбер и Ирен Маклассар на крыльце эмоционально выясняли отношения. Блондинка при этом смотрела на своего молодого человека чуть не с ненавистью. Из-за угла за спорщиками с усмешкой наблюдала горничная Николь. Подъехала машина, вышел напыщенный господин в плаще и черном костюме – представитель похоронной фирмы. Молодые прекратили ссориться, пригласили представителя в дом…

Телефонный звонок отвлек от бесполезного созерцания.

– Добрый день, месье, – сдержанно поздоровался Пьер Вассаль. – Надеюсь, вы не в обиде, что я рассказал полиции о нашем вечернем походе?

– Нисколько, – сухо отозвался Анджей. – Это долг любого законопослушного человека.

– Я тоже так подумал. Ведь если не знаешь, что сказать, то лучше сказать правду, не так ли?

– Безусловно, – подтвердил Анджей. – Обманывать нехорошо.

– Знаете, месье, если честно, мне очень жаль, что… я согласился вчера на этот поздний променад. Вы действительно аккумулируете вокруг себя неприятности.

Анджей молчал.

– А мне ни к чему неприятности, знаете ли… Хочется спокойно пожить на свете, чтобы не докучали. Без этих досадных допросов, подозрений. Давайте оставим полиции ее работу. Любое в нее вмешательство влечет по меньшей мере труп. Надеюсь, вы понимаете меня, месье?

– Отлично понимаю, – согласился Анджей. – Не волнуйтесь, месье Вассаль, я больше вас не потревожу.
Не осталось никого, на кого он мог положиться. Он спустился в буфет, нашел ресторанную картонку с ручками, побросал в нее еды, сверху водрузил бутылку «Мартеля», побрел наверх – коротать время…
Он очнулся среди ночи – муторно, тоскливо. Выбрался из кровати, посмотрел на часы – половина третьего. За окном свирепствовал ливень, капли воды барабанили по карнизу. Тучи проносились над замком – сомкнув ряды, изрыгая безумные потоки. Дождь в эту ночь его волновал в последнюю очередь. Он задернул шторы, включил ночник. Порылся в комоде, где в груде хозяйственного хлама нашел фонарик. Батарейку вытащил из напольных весов, которые непонятно зачем обретались в нижнем ящике. Фонарь испускал желтоватый мерцающий свет. Надолго ли хватит этого пролежавшего целую вечность разряженного источника питания?

Он спускался по лестнице, замирая через каждую ступень. Тишина напоминала твердеющий бетон. Остановился у подножия, слился с монументальной шестигранной опорой. С улицы не доносилось ни звука, тишина в окружающем пространстве была абсолютная. А почему он таится? – всплыла интересная мысль. Не в гостях же, в собственном доме. Перед кем собрался оправдываться? Он медленно пересек холл, выбрался на восточную обводную галерею, двинулся по ковровой дорожке. Из-за двери управляющего доносился густой сочный храп. Можно не задерживаться. Добрался до следующей двери. Пришлось постоять, прижав к ней ухо. Горничная не храпела. Но вот перевернулась на другой бок, тяжело вздохнула, скрипнула кровать…

Он вернулся в холл, пересек насыщенное мраком пространство, приблизился к комнате, предоставленной для рабочих нужд Селин Шаветт. Дверь заперта, за дверью монотонно тикали настенные часы. Похоже, женщина и сегодня не появлялась в замке. Интересные представления о работе у некоторых сотрудников «Голиафа». Кто остался? Два охранника? В ночное время они имеют право входить в здание, проверять сигнализацию на двери в картинную галерею. Значит, имеют ключи от входной двери. Он услышит, если они войдут…
Анджей восстановил в памяти взволнованный рассказ горничной. Если исключить входную дверь (а ее уверенно можно исключить), имеем лишь один закуток. Бормоча под нос: «Когда, надев мужской наряд, богиня чешет в маскарад…», он прошел на восточную сторону холла, включил фонарь. Каменная стена на своем веку повидала, наверное, всякого. Ее не закрывали декоративными панелями (и он не станет), она стояла в первозданном виде уже много веков. Отшлифованные плиты, скрепленные прочным раствором – плотно подогнанные, расположенные строго в шахматном порядке. Небольшой диссонанс – замурованный кладкой проход на демонтированную лестницу. Здесь строители не утруждались – заложили проем кирпичом, выдержав только цветовую гамму. Он провел рукой по стене: никаких секретов, обычная кирпичная кладка. Сместился к камину, и вот здесь начиналось интересное. Других вариантов не было, этот старый, неработающий, но обязательный элемент любого приличного дома стоило обследовать с особой тщательностью. Камин выступал из стены практически на метр. Ниша, образованная мраморным аркбутаном, опирающимся на толстые контрфорсы, уходила в стену. То, что лаз расположен в дымоходе, он отверг сразу. Это нынче камином не пользуются, но ведь когда-то пользовались! В плане спортивного интереса он все же перелез через чугунную оградку. Под ногами плита – на ней давно ни золы, ни дров, ни торфа, и поднять ее можно только подъемным краном. Он осветил дымоход в глубине ниши. Обложенное кирпичами квадратное отверстие. Зацепиться не за что: холод, грязь, густые лохмотья пыли. Их бы не было, появляйся в дымоходе человек. Чертыхаясь, он начал отряхивать руку. Посветил под ноги – аккуратно подметено. Значит, горничная иногда чистит камин. Он внимательно обследовал потолок, дальнюю стену. Гарь впиталась в камень на века. Стены незыблемы – что левая, что правая. Он ощупывал их, не доверяя жидкому свету. Скорчился, чтобы втиснуться в узкое углубление с правой стороны, практически неразличимое снаружи. Тоже стена – вернее, небольшой ее участок площадью в четверть квадратного метра. Несколько выпуклых плит, сцепленных раствором. Бесполезно. Он подтянул ногу, стараясь перенести вес, – вторая затекла от неудобной позы. Поскользнулся, ударился плечом об узкий фрагмент стены, который неожиданно поплыл…
Он чуть не вскрикнул от испуга, выбросил затекшую ногу, а рукой ухватился за выступ над головой. Подобрал выпавший фонарь, пересел на колени. Несколько плит отошли в сторону – плоский тесаный камень, вцементированный в стальную раму. Получилась узкая дверца в полный таинства мир…

Электрический свет тускнел, батарейка садилась. Он выключил фонарь, протиснулся, развернувшись боком. Слишком узкое отверстие. Для женщины – в самый раз. А человек упитанной комплекции не пролезет. Если Павла Айзика месяц кормить, не выпуская из дома, то точно не пролезет… Он активировал телефон, озарилась земляная стена, уходящая под углом вниз. Он пролез на корточках, оказавшись в узком мешке, спускающемся под землю. Поднялся, уткнувшись макушкой в потолок. Земля посыпалась за шиворот. Он завертел головой, чуть не поскользнулся. Ступени под ногами отнюдь не каменные – трухлявые доски на ровных уступах. Адски холодно. Воздух сперт, воняет гнилью. Он растерянно обернулся. Можно вернуться. Сделать вид, что ничего не видел. Объяснить свой страх клаустрофобией. Но разве он не это искал?

Анджей осторожно прикрыл тяжелую дверцу. Добро пожаловать в нереальный мир. Если это подземный ход, то рыли его никак не в Средние века. По крайней мере, дверцу устанавливали в новейшее время, когда узнали, что такое сварка. Нужно выяснить на досуге, чем занимались обитатели замка в годы Второй мировой войны.

Он начал погружение. Мерклый свет выхватывал из густого мрака низкий потолок, покрытый засохшей земляной коркой, изъеденные червями стропила, под ногами поскрипывала трухлявая рассохшаяся древесина. Пятнадцать ступеней, и начиналась горизонтальная шахта. Пространство объемнее не стало, напротив, стены сузились, давили на плечи. У подножия лестницы его настигла интересная мысль. Если лазом пользовались недавно, то должны остаться следы. Он рискнул включить фонарик, сел на корточки. Водил дрожащим светом по земле и сгнившей древесине. Явно ходил человек – совсем недавно. Отпечаток крупной кроссовки, рифленая узорчатая подошва. Некто шел навстречу. А потом тот же некто шел обратно…

Он прокручивал в голове список кандидатов. Убиенная Мишель Одрэ (в «девичестве» Мари Антуар), Ирен Маклассар, убийца шести человек, сообщник убийцы в Бруа – если кто-то из двух последних не откликается, конечно, на имя Ирен Маклассар…
Страх мешал нормально думать. Тряслись поджилки. Никто не может поручиться, что через несколько минут не произойдет знаменательная встреча на Эльбе. Он медленно тронулся дальше. И чтобы не загнуться от страха, стал считать шаги…
Четыреста восемь шагов, два крутых поворота (возможно, копатели, роя нору, уткнулись в скалу). Подъем, проход превратился в пролаз, пришлось опуститься на корточки и остаток пути ползти на четырех конечностях. Тяжелая дверца на массивных петлях, петли смазаны маслом. Он брезгливо отдернул руку, вытер о штаны, понюхал. Подсолнечное масло…

Повод для удивления, очевидно, имелся. Дверца податливо отодвинулась, и он выбрался… в камин. В старый каменный камин, которым много лет не пользовались. Но если бы пользовались, особых трудностей подземным скитальцам это бы не доставило: предмет интерьера имел вытянутую форму, а дымоход располагался в другом конце. Видимо, конструировали эту штуковину уже с учетом лаза.

Он вылез за дверцу, оступился, лбом плюхнулся в грязь. Пыль забила нос, он чихнул, чуть не треснувшись головой о ржавую кочергу. Напрасно он собрался увольнять свою горничную. Таких прилежных горничных надо поискать. А вот Николь Пуатье давно пора гнать дубиной… Дальше еще хуже – он оцарапал ладонь об острую крошку, ушиб плечо, чуть не вывернул лодыжку. Посидел минуту, изображая потухший костер, мысленно чертыхаясь, высунулся из камина.

Определенно, он находился в Бруа. Огромный холл с купольным перекрытием. Тишина. Мерцающий свет испускала лампа в закрытом плафоне на узорчатом выносном кронштейне. Еще одна освещала продольный неф, прорезающий вытянутое крыло здания. Входная дверь с пышным витражом, широкая лестница, охраняемая каменными ангелочками с крылышками…

Вступать в ночные разборки явно не стоило. Он должен оставить этот козырь на вторую половину игры. Анджей сел на колено, стиснув зубы от боли, когда острый камень вонзился в кость, повернулся, подался обратно в черноту. Пролез наполовину, когда услышал посторонний звук. Застыл, мурашки побежали по коже. Уши работали, как локаторы…

Кто-то вытирал ноги о стальную решетку у входа. Скрипнула входная дверь, приоткрылась. Тихий женский голос – он, кажется, узнал горничную Пуатье. Анджей лихорадочно заработал конечностями, протиснулся в дыру, потянул на себя дверцу. И прежде чем она вошла в створ, различил в холле приглушенные шаги и свистящий шепот…

То, что горничная кого-то привела, он осознал, лишь удалившись шагов на тридцать. Как табуреткой по затылку. Вот оно что! Он добрался до первого поворота, сел на корточки. Извилины в мозгу дымились от напряженной работы. Почему так мало у него этих извилин?.. «Ты в двух шагах от разгадки», – мелькнула мысль. Нужно вернуться, посмотреть. Поздно. Донесся приглушенный скрип: отворились врата в подземный мир…

Он чуть не задохнулся от волнения. Кто-то протискивался в лаз, кряхтел, тяжело дышал. Двое. Первая – Николь, а с ней…

В нем бились насмерть два противоречивых чувства. Бежать в Гвадалон и встречать врага на собственной территории. Остановиться, поразить внезапностью, принять бой. Понять, кого там несет. Кто бы ни был, а в узком пространстве он не развернется, не сможет эффективно применить кулак или нож…

Пока он думал, двое уже выбрались из желоба, шли по узкому коридору. Поздно бежать в замок, они поймут, что впереди кто-то есть. Сбегут, и опять он останется с носом. Он принял компромиссное решение: бежать дальше и встретить врага за следующим поворотом. Он поднялся, двинулся вперед, ощупывая стены. Оглянулся. Паника ударила в затылок: мерзлые блики от мощного фонаря уже плясали по стенам. Он ускорил шаг, и когда те двое подходили к повороту, он уже скрылся за следующим, прижался к стене, сжал фонарь.

Тяжелое дыхание приближалось, поскрипывала крошка под ногами. Кто-то споткнулся, упал. Послышалась возня. Резкий удар, вскрик. Неустойчивая тишина.

Еще один удар – он сопровождался треском и подозрительным чмоканьем. Рухнуло тело. И снова настала тишина.

Анджей затаил дыхание. Странно как-то. Опять возня, прерывистое дыхание. Словно кто-то опустился на корточки, затем поднялся. Звуки шагов удалялись. Клочок стены, где плясали электрические блики, утонул во мраке…

Накатило предательское оцепенение. Он не мог стронуться с места. Голова плавала в молочном киселе. Он очнулся, когда где-то за поворотами закрылась дверца. В подземелье царила оглушительная тишина. Он оторвался от стены, вылез из-за угла. Машинально двинулся вперед, забыв включить фонарь. Сделал десять шагов, споткнулся о чьи-то ноги. Попятился, перевел рычажок.

Вдоль прохода, выпучив глаза, лежала Николь Пуатье. Старые трико, рваные кеды, занюханная курточка. Самая приличная униформа, чтобы лазить по грязным норам. Под головой расплывалась густая лужа – явно не вода. Били по затылку мощным фонарем. Лишили чувств и, пока она не успела упасть, разнесли вдребезги череп…

Он тупо смотрел на мертвое тело. Еще одна ошибка? Целая катастрофа! Убийца заметал следы, ликвидировал сообщников. Заманил горничную в лаз под «благовидным» предлогом, не зная, что в подземелье посторонний. Очень удобно – Николь не будет найдена мертвой, ее сочтут пропавшей…

Он мог бы перелезть через тело, броситься вдогонку за убийцей. Но где он, убийца? Не будет ждать, уже несется где-то по дороге в Шантуа…
Он нагнулся над телом, убедился по отсутствию пульса в отсутствии жизни, поднялся, начал пятиться. В голове было пусто, как в дырявом корыте…
Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Была же светлая мысль насчет звонка в полицию. Об убийстве следует сообщать в любое время суток! Но, видимо, прилег, голова от контакта с подушкой просто выключилась. Он очнулся в девять утра, вскочил, растрепанный, немытый, в грязных ботинках, потянулся к спасительной бутылке, которая очень кстати оказалась на тумбочке. Стащил покрывало с клетки, распахнул дверцу – пусть летает, а то совсем заскучала птица…

В девять утра, провожаемый недоуменными взглядами невыспавшихся ажанов, он вошел в полицейское управление, поднялся на третий этаж. Лейтенант Катрин Дюссон сидела за рабочим столом инспектора, грызла ручку и смотрела в потолок. Перед ней лежал «карт-бланш» – чистый лист бумаги.

– Доброе утро, – сказал Анджей.

– Сомневаюсь, месье, – с подозрением покосилась на него Катрин. – Ваше появление по определению не может принести ничего доброго. Что на этот раз?

– Да, – Анджей смастерил скорбящий лик. – Не будем нарушать устоявшуюся традицию. Прошлой ночью я обнаружил подземный ход, связующий поместья Гвадалон и Бруа. А в подземном ходе – мертвую служанку Николь Пуатье…

Катрин закашлялась. Анджей хотел добавить что-то еще, но она сделала предостерегающий жест – мол, хватит пока. Прокашлялась, посмотрела на него сначала с ужасом, потом с ненавистью, потом ее кулачки начали сжиматься. Потом разжались. «Правильно, – подумал Анджей. – Никогда не бей слабого. Тем более, сильного».

– Что вы хотите этим сказать? – в ее голосе прорезались аденоидные нотки.

– Я хочу сказать, что обнаружил очередной труп, – вздохнул Анджей. – Сожалею, что не смог поставить полицию в известность своевременно. Здоровье шалит, знаете ли. Но то, что это труп, – неоспоримый факт.

– Господи, пойдемте, – Катрин подпрыгнула так резко, что откатился стул к окну. Зашарила ручонками по столу, наткнулась на телефон, схватила трубку, отстучала номер. – Черт… инспектор пропал, дома нет, до работы еще не добрался…

– Может, его тоже… – мягко начал Анджей.

– Да идите вы к черту! – заорала Катрин, сверкая глазами. – Он говорил, что перед работой зайдет в информационную службу! А телефон опять сестра ему забыла положить в пальто… Подождите, сейчас позвоню сержанту, он где-то в округе… – Она схватила мобильник. – Дьявол, и этот бездельник заблокирован… Пойдемте, месье, я вызываю группу и машину…

«А вот теперь по законам жанра труп горничной должен пропасть, – тоскливо подумал Анджей. – И тогда полиция сожрет меня на обед».

Но, в принципе, он понимал, что беллетристика здесь ни при чем. Трупом больше, трупом меньше. А вот неприятностями он обзавелся по самое горло.

Но гонка не успела стартовать. Вкрадчиво ступая, в помещение вошел сержант Жулье и остановился на пороге. Он был собран, насторожен, неглупые глаза сузились в щелочку.

– Здесь что-то происходит?

Катрин застыла, словно ткнулась в прозрачную стену. Жалобно взмахнула руками, открыла рот.

– Вы были в дымоходе? – внимательно посмотрел на Анджея сержант.

– И там тоже, – вздохнул Анджей. – Простите, привести себя в порядок как-то не удосужился.

– Ты где был? – вскричала Катрин. – Господин Раковский повесил на нас новое убийство, и я одна должна выкручиваться? Что происходит? Где инспектор?

– Не знаю, – медленно сказал сержант. – По идее, он должен быть в информационном отделе, а я выходил за сигаретами… А что мы медлим? Мы уже никуда не торопимся?
Вырезать бы этот день из памяти. Поместье Бруа, поместье Гвадалон, испуганные лица обитателей, полиция, труп Николь Пуатье, никуда не пропавший и порядком окоченевший. Составление протоколов, опросы, опросы. Медэксперты ползали по подземному ходу, составляя, как пошутил сержант, «психологический портрет преступника». Выплыл из тумана инспектор Шовиньи, злой как крокодил и явно неровно дышащий к Анджею. Больная голова, отчуждение от печальных событий…
В итоге его погрузили в машину и отвезли в полицейское управление. Серая комната, стол, настольная лампа. В комнате было жарко, полицейские сняли пиджаки, сержант Дюссон стянула заколку, вытерла пот со лба. Он опять отметил, как изменения в волосяном покрове меняют лицо. Женщина неброской внешности преобразилась в привлекательную особу, не страдающую, впрочем, повышенным участием к задержанному.

– Это комната для допросов, месье, – возвестил инспектор. – Очень жаль, но теперь нам придется общаться в этом местечке пониженной комфортности. И лучше сразу оставить надежды…

– Мне кажется, я объяснил… – начал выпутываться Анджей. – По словам Антуана Кассара, у убийцы в Бруа имелся сообщник. Кто же это, если не Николь Пуатье? Служанка убивает старушку Антуанетту, поскольку ей показалось, что ночью у ограды старушка поведала много лишнего, но, увы, что-то не сказала – очень важное… и та решила от греха подальше взять грех на душу. На следующую ночь убийца пришел к сообщнику – читай, Николь Пуатье, между ними что-то произошло, а может, настало время устранять излишне информированных…

– Какой бред… – взмолилась Катрин, задрав глаза в потолок. – Месье, неужели вы не отдаете себе отчет, что это звучит сложно, надуманно, чудовищно, лживо? Почему вы постоянно держите нас за идиотов? Как вам не стыдно, месье?

– Ни угрызений, ни совести… – прошептал Шовиньи.

– А вот то, что практически каждая смерть происходит при вашем косвенном участии, остается фактом, – выложил безрадостную истину сержант.

– То есть, по-вашему, утверждение, что я убил пятерых, включая Мишель Одрэ – причем последнюю, не выезжая из Польши, – звучит несложно, логично и правдиво? – возмутился Анджей.

– Давайте по порядку, – процедил инспектор, сверля художника колючими глазами. – Расскажите заново, со всеми остановками, о событиях последней ночи. А мы постараемся внимательно вас выслушать и не распускать руки. Итак, месье?

Он собрался с духом и начал по второму разу. Когда он закончил, сержант Жулье и Катрин переглянулись.

– Потерпевшую ударили по затылку, – добавил Анджей. – Я находился перед ней, когда она шла навстречу. Я не мог этого сделать даже при сильном желании. В подземелье, если вы заметили, очень узкий проход. Ее ударили сзади.

– Это вы так говорите, – усмехнулся сержант. Он стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, и внимательно следил за развитием событий. – Можно допустить, что никакого «сообщника» не было. Вы шли за Николь и благополучно тюкнули ее по затылку. Орудие убийства выбросили в море. Или зарыли под сосной.

– Честно говоря, я не сторонница взваливать на господина Раковского все эти жуткие преступления, – призналась Катрин. – Но должна признать, что ведет он себя подозрительно, концы с концами не сводит и имел прекрасную возможность избавиться от служанки. Правда, ума не приложу, зачем это ему надо.

– Отсутствие мотива – еще не повод не совершать преступление, – глубокомысленно изрек сержант.

«Прекрасная фраза, – подумал Анджей. – Она должна стоять эпиграфом во всех пособиях по криминалистике».

– Инспектор, я могу наконец быть свободен? – раздраженно спросил Анджей. – Хорошо, я веду себя подозрительно, не свожу концы с концами, имел прекрасную возможность избавить этот городок от излишков населения и вряд ли остановлюсь на достигнутом. Но вы же трое прекрасно понимаете, что я этого НЕ ДЕЛАЛ. Может, хватит заниматься глупостями, а обратим энергию на поиски реального преступника?

Катрин и сержант вновь обменялись недоуменными взглядами. А инспектор произвел кролика из рукава. Не спуская глаз с подозреваемого (как будто тот мог сбежать), он повернулся к пиджаку, висящему на спинке стула, и извлек несколько фотографий.

– Рад бы потворствовать вашему мнению, месье, но реальность вынуждает усугубить ваше положение. Вы узнаете себя на этих снимках?

Катрин вытянула шею. Сержант оторвался от стены, подошел, выражая любопытство. Анджей угрюмо уставился на фотографии. Он сам, собственной персоной. Отходит от машины, направляясь к решетчатой ограде. Поднимается на крыльцо. Протягивает руку к двери. Открывает. Последний снимок – из укромного местечка где-то в переулке: на лице страх, он лезет из окна, чтобы прыгнуть на яблоню…

От полицейских не могло укрыться, как смертельно побледнел «подозреваемый», холодный пот хлынул со лба.

– Узнали, – удовлетворенно кивнул Шовиньи.

– А что это? – сглотнула Катрин.

– А вы неплохой спортсмен, месье, – хмыкнул сержант. – Как много мы о вас, оказывается, не знаем.

– Фотограф пожелал остаться неизвестным, – с расстановкой сообщил инспектор. – Фотографии пришли на адрес управления еще вчера, с пометкой, отпечатанной на компьютере, что сделаны в Шартарене. Почтовая служба не придумала ничего другого, как отдать их в аналитический отдел. Но там быстро разобрались и попросили меня зайти. Что мы имеем, месье? На снимках стоит дата и точное время, когда вас сняли. Были сопоставлены некоторые факты, просмотрены сводки по Шартарену за позавчерашний день. В собственном доме убиты бывший архивариус Музея изобразительных искусств Симон Ле Пьен и его племянница. Ориентировочное время смерти совпадает со временем на снимках. Прибывшая по вызову анонимного источника полиция, кроме трупов, никого не нашла. Да, месье, вы говорили, что были в тот день в Шартарене, но как-то позабыли упомянуть, что заходили к господину Ле Пьену. Это неспроста?

Его помощники озадаченно молчали.

– Неужели не понятно? – прохрипел Анджей. – Раз меня снимал анонимный фотограф, значит, сознательно подставлял. Особенно последний снимок – ему ведь пришлось сменить позицию. Не забывайте, что после этого события кто-то на джипе пытался сбросить меня с дороги…

– Не согласен, – покачал головой инспектор. – Сделать снимки мог любой добропорядочный человек, проживающий в округе. А если он ловкач, то сподобился бы и на последний. А если он скромняга, то пожелал остаться неизвестным. Кому нужны заморочки с полицией? – Но тот, кто сделал эти снимки, прислал их в Шантуа, а не в полицейское управление Шартарена… – недоверчиво промолвила Катрин. – Выходит, он знал, что в Шантуа этим событием заинтересуются больше…

– Странностей много, согласен, – допустил инспектор. – И все же господину Раковскому придется многое объяснить.

– Я объясню… – прохрипел Анджей.

– А после того как вы объясните, вам все равно придется задержаться в нашем гостеприимном доме, – огорошил Шовиньи. – Было бы странно, месье, если после всего, что случилось, мы позволили бы вам болтаться на воле…

Он лежал на жесткой пластиковой полке, смотрел в потолок и представлял, как приходит польский посол, всех посылает к шайтану и распахивает тюремную дверь. Камера была двухместная и очень напоминала аквариум. С той лишь разницей, что вместо стекла была прочная решетка, а корм насыпали не сверху, а подавали на подносе в узкое окошечко, которое Анджей мысленно окрестил кассой. Он лежал и размышлял о зигзагах человеческих судеб. Есть и спать не хотелось. Мимо «аквариума» бродили полицейские с дубинками, деловые люди в штатском. Пару раз продефилировала Катрин Дюссон и показала язык. Анджей вытаскивал руку из-под головы и приветливо ей помахивал. Очнулся сосед по камере – худой, скрюченный, как оглобля, наркоман, которого замели с дозой героина, намного превышающей «прожиточный минимум». Поднялся, почесал оба уха, провел ногтями по лбу, оставив на коже красные борозды, и, тоскливо глядя в потолок, высказал пожелание:

– Эх, уколоться бы сейчас…

– Не говори, – вздохнул Анджей. – Было бы замечательно.

– Правда? – обрадовался наркоман. – Это круто, приятель. Рад единомышленнику. Слушай, а за что тебя забрали?

– За семь убийств, – не стал скрывать сермяжную правду Анджей.

– Ох, мама мия… – наркоман позеленел от страха, стал искать, куда бы спрятаться. Забрался обратно на полку, отвернулся к стене, обнял колени. Через минуту повернулся:

– Слушай, а ты меня не убьешь? Тебе ведь без разницы – семь пожизненных или восемь…

– Это пожелание? – не понял Анджей.

– Не-е, – протянул собеседник. – Опасение.

– Посмотрим, – не стал зарекаться от соблазна Анджей. – Если не будешь докучать, имеешь шансы.

Окон в камере не было – впору писать в Гаагский суд о нарушении прав заключенных. Часы отобрали, приходилось ориентироваться по биологическим часам, которые сломались после трех часов отсидки и все последующее время твердили, что сейчас ночь. Он задремал. Очнулся от лязга запоров, поднял голову. «На эшафот поведут?» – мелькнула невеселая мысль. Полицейский открыл дверь. За решеткой появилась сутулая фигура инспектора Шовиньи. Красные от недосыпания глаза часто моргали.

– Приветствую вас, инспектор, – пробормотал Анджей и сел. – Вы ко мне? Ну что ж, входите, присоединяйтесь, вместе посидим.

– Нет уж, месье Раковский, – усмехнулся полицейский лис. – Давайте лучше вы к нам. Выходите. Не волнуйтесь, это ненадолго. Скоро вернетесь.

– А как насчет адвоката? – вспомнил Анджей. – В современном кинематографе очень популярна фраза: «Я буду разговаривать только в присутствии…»

– Но вам же хочется сменить обстановку? – перебил инспектор. – Прогуляетесь, разомнетесь. Ваш адвокат Фредерик Лежа, по данным из компетентных источников, уехал по делам в Руан – он просто не знал, что вы загремите в кутузку. Раньше завтрашнего дня и не ждите. Ну что, месье, не желаете поговорить? Вам сегодня скучно, и мне на дежурстве скучно.

– Ладно, но при условии, что будет кофе и не будет избиений. – Анджей запахнул куртку и побрел из камеры.

Разговаривать пришлось в той же комнате для допросов, но уже тет-а-тет. Заспанный сержант принес кофе, какой-то замороженный круассан на блюдце. Инспектор с трудом усмирял зевоту.

– Предлагаете повторить? – полюбопытствовал Анджей.

– Предлагаю рассказать историю еще раз, – кивнул инспектор. – С добавлением недостающих деталей, от которых она будет звучать более правдоподобно.

– Знаете, инспектор, я долго думал, – сказал Анджей. – И решил, что не случится ничего страшного, если расскажу вам всю правду. И ничего, кроме правды. Вы обеспокоены?

– Вы плут, месье, – покачал головой инспектор. – Ну, хорошо, давайте попробуем. Но не рассчитывайте, что я категорически вам поверю.

– Ну, еще бы. Категорически вы можете поверить только в то, что я прикончил семерых.

Он рассказал инспектору все, на одном дыхании – от начала до конца. Чистую правду. Почти. Он поведал даже о том, что, по мнению ныне покойной Мишель Одрэ, убийца сам находится у кого-то на крючке (впрочем, данная информация, похоже, не осела в голове инспектора). Перевел дыхание, допил остывший кофе, совершенно не заботясь, какой эффект произвел его рассказ на инспектора.

– Ага, – задумался инспектор. – Шандемо, Шандемо… Где-то я слышал эту фамилию…

– В уголовной сводке, – поддел Анджей. – Возможно, вы и про Рубенса слышали.

– Немного, – кивнул инспектор.

– Скажите, инспектор, вы хоть раз посещали галерею замка Гвадалон – не по работе, а ради утоления естественных потребностей в прекрасном?

– Признаться, нет, – проворчал инспектор. – Естественные потребности предпочитаю утолять в другом месте. Каждому свое, месье. Позвольте уточнить, вы действительно не знаете, куда пропали из замка семь картин Шандемо? Кто их видел в последний раз? Существовали ли они на самом деле?

– Не ко мне, инспектор, – Анджей решительно качнул головой. – Когда я в первый раз посетил собственную галерею, то застал Франсуа Винье за неблаговидным занятием. Он украдкой ковырялся в полотнах и не мог найти этого самого Шандемо.

– Сомневаюсь, что он в этом вам признался, – инспектор прищурился, собираясь подловить арестанта.

– В этом не надо было признаваться. Человек роется в старых полотнах, не видя, что я стою в проходе, и бормочет: «Где же этот чертов Шандемо? Он точно был…» Потом он ловко увел беседу, покинул галерею, и больше я его в живом виде не видел. Покопавшись в запаснике, я тоже не нашел ничего похожего на Шандемо. Второй раз имя этого живописца я услышал от покойного Кассара…

– Неувязка, месье, – опять поймал Шовиньи. – Уходя из галереи, вы уносили стопку картин.

– Не стопку, а всего пять, – не растерялся Анджей. – Оноре Фрагонар. Его манера исполнения отдаленно напоминает Шандемо, но, увы, это не Шандемо. Картины до сих пор лежат в шкафу. Надеюсь.

Ловить больше было не на чем. Инспектор вытряс из пачки последнюю сигарету, перехватил требовательный взгляд арестанта, вздохнул, отдал ее Анджею. Извлек из пиджака новую пачку, зашелестел оберткой. Закурили.

– Вы согласны пройти тест на детекторе лжи?

– Как угодно, – пожал плечами Анджей. – Но прошу учесть, что у меня повышенная потливость, необузданные нейроны и возбудимость по любому поводу.

Инспектор не сдержал улыбку.

– Хорошо, месье, будем условно считать, что вы сказали правду. Преступник ищет одну из картин Шандемо, и вы не знаете, куда они подевались. И были ли вообще.

– Франсуа Винье был уверен, что были. Надо хорошенько осмотреть галерею, полазить по всем углам. Картины вынуты из рам…

– Хорошо, хорошо, – поморщился Шовиньи. – У вас имеется бледная версия происходящего?

– Почему же бледная? – удивился Анджей. – Яркая, живая версия. Убийце не нужен Шандемо, ему нужно знать, ЧТО запечатлено на картинах. Сойдет и цветной фотоснимок. Мишель Одрэ знала убийцу, пыталась вставлять ему палки в колеса, не догадываясь, что он убийца. Франсуа Винье он просто запугал – тот должен был найти картины и сфотографировать. Искусствовед дал оплошку, что произошло между ними, неизвестно, но финал плачевен. Антуан Кассар слишком откровенничал насчет Мишель и Шандемо. Прикончить ЕГО оказалось для убийцы сподручнее, чем прикончить МЕНЯ.

– Почему?

– С моей смертью галерею опять могут заблокировать, при живом же Раковском есть шанс попасть туда в неурочное время.

– Но как же инцидент на дороге?

– Бросьте, – отмахнулся Анджей. – Тут задумка не прикончить, а отправить меня на больничную койку. Убийце безразлично, куда меня отправить: на койку, в камеру… Вы в курсе, инспектор, что играете ему на руку, держа меня здесь?

– Вы думаете, в данный момент он пытается проникнуть в Гвадалон? – инспектор приподнял густые брови. – Но если там нет Шандемо, как вы уверяете…

– Плохо искали, – буркнул Анджей. – Вам, конечно, не пришло в голову отдать приказ замуровать подземный ход?

– Мне? – изумился Шовиньи. – Это прерогатива полиции? Или все же хозяев обоих поместий?
– Извините, не подумал, – ядовито вымолвил Анджей. – Так и быть, отсижу семь пожизненных сроков, а потом мы обсудим эту тему с Луи Фортиньяком. Но мы отвлеклись. Убийца начал послеживать за мной. Он был в курсе, что Кассар рассказал мне об архивариусе Симоне Ле Пьене, который слишком много знал. Увидев, что я отправляюсь куда-то за город на арендованной машине, он допустил, что я могу двинуть в Шартарен, и пристроился следом. Я пролетел нужный поворот, но не стал нарушать правила движения. Он повернул в Шартарен, у него было несколько минут в запасе, пока я развернусь в положенном месте. Дальше объяснять, инспектор? Он бросает автомобиль на соседней улочке, идет к архивариусу, убивает его заодно с племяшкой, удаляется, занимает выгодную позицию, а когда я вхожу в дом, вызывает полицию. Уходит в боковой переулок, не исключая, что я попытаюсь бежать, делает снимок, как я падаю на яблоню… Смалодушничал, инспектор, простите. А последние два убийства я уже обосновал: Николь Пуатье проявляет самодеятельность, убивая старушку Антуанетту. Она слышала финальную часть нашего разговора, в которой старушка недвусмысленно намекала, что знает о неказистой роли Николь. Убийце самоуправство помощницы не понравилось. Он решил, что наличие посвященных и таких самостоятельных становится опасным… Инспектор, вы так заразительно зеваете, что я с вами тоже выверну челюсть. Может, отпустите меня спать, если уж не хотите отпустить домой?

Глава девятая

За ним пришли на следующий день: двое хмурых, молчаливых. «Точно на эшафот», – подумал Анджей.

– Вещи захватите, – бросил чернявый полицейский астенического сложения.

– Дарю, чего уж там, – Анджей покосился на скрученную куртку, которую использовал в качестве подушки – ее осталось только выбросить.

Деловитый служащий выложил часы, документы, телефон, пачку дензнаков, заставил расписаться и поставил в известность:

– На ваш телефон поступили несколько звонков. Я отвечал, что это тюрьма.

– Спасибо, – буркнул Анджей. – Вы оказали неоценимую услугу, – экран телефона не светился – видимо, «каптер» выдавил из него последние крохи энергии.

– О, святая Магдалина, с вами все в порядке? – встретил его в коридоре адвокат Фредерик Лежа. Он был элегантен, отглажен, через руку перекинут светло-бежевый плащ. Лицо выражало бескрайнюю озабоченность.

– Я вел себя как настоящий маки и ни в чем им не признался, – похвалился Анджей.

– Чертовы ажаны, – проворчал юрист. – Им лишь бы засадить кого-нибудь. А потом начинают думать. Одной головой на всех… Мне сообщили, когда я был в Руане по делам фирмы, сразу примчался. Экие чудовищные обвинения… Вот так всегда, засадить человека в тюрьму значительно проще, чем его оттуда вызволить, невзирая на абсурд всего происходящего. И они это называют интересами государства… – Адвокат раскраснелся от справедливого негодования.

– Не принимайте к сердцу, месье Лежа, – отмахнулся Анджей. – Любое государство защищает свои интересы от собственных граждан.

– Пойдемте, – потянул его за рукав адвокат. – Я выведу вас из этого ада. Надо же додуматься до такого – убить семь человек! Да на вас посмотришь, месье, уже ясно, что вы и мухи не обидите. Доказательств – ноль, улики – смешные, все, что у них есть, – череда нелепых совпадений. Я пригрозил им немедленными карами, и они распорядились вас выпустить без предъявления каких-либо условий. Законники, хоть бы извинились…

– Спасибо, господин Лежа, – вежливо поблагодарил Анджей. – Не волнуйтесь за меня. Человек обязан познать все. Кстати, французская тюрьма мне, в принципе, понравилась. Чисто, уютно. Вот когда я сидел в польской тюрьме, мне понравилось гораздо меньше…

– Вы сидели в польской тюрьме? – Адвокат протянул руку к входной двери, чтобы выпустить арестанта на волю, и застыл. Пришлось Анджею самому. На улице светило яркое солнце, трава пробивалась через толщи промерзшей земли, пестрели на кустиках первые почки. Они отправились в обход здания, к заставленной машинами парковке.

– Сидел, – признался Анджей. – Но это было недолго. Меня отпустили за недостатком улик. Вы отвезете меня в замок, месье Лежа?

– Да знаете, – адвокат засомневался, – я видел, как к управлению подъезжает Селин Шаветт, и сообщил ей, что вас освобождают. По-моему, она собиралась отвезти вас в замок. А вот и она. А мне нужно срочно на коллегию…

Адвоката отнесло как волной. Анджею показалось, что его испуг был несколько наигранным. Он пожал плечами и направился к джипу, у которого стояла Селин Шаветт в кокетливой бархатной курточке и полосатом берете с трогательным помпоном. Она смотрела на художника очень внимательно. Он дружелюбно улыбался.

– Рад вас видеть, Селин. Мы так давно не виделись.

– Здравствуйте, месье. Признаться, я взяла небольшой отпуск – подправить личные дела. Когда мне сообщили, что в Гвадалоне и Бруа происходят страшные события, что вас арестовали… – На симпатичную мордашку улеглась тень. – Надеюсь, недоразумение разрешилось, вас ни в чем не обвиняют?

– А в чем меня можно обвинить? – Он открыто смотрел ей в глаза.

– Ни в чем, месье, – она смутилась. – Конечно, ни в чем. Должна вам сказать, что за время вашего отсутствия никто посторонний не пытался проникнуть в галерею. Сигнализация в порядке. Садитесь, месье, я отвезу вас в поместье. – Она оторвала от него взгляд и отыскала глазами убегающего Фредерика Лежа. Тот сел в машину и отчаянно сигналил какому-то пикапу, перегородившему выезд с парковки. – Странно, месье. Я наблюдала, как вы разговаривали с месье Лежа. Он сильно испугался.

Анджей отворил дверцу.

– Я просто подыграл его чувству патриотизма, сказав, что французская тюрьма комфортнее польской.

– О, вы сидели в польской тюрьме? – сделала круглые глаза Селин и стала в это мгновение удивительно привлекательной и сексуальной.

– Так, одну ночку. А что, Селин, не имею права? – Он внимательно следил за ее реакцией.

– Имеете, месье, – подумав, она очень эротично тряхнула помпоном. – Любой порядочный человек имеет право сидеть в тюрьме.

Но что-то с женщиной было не так. Она вела себя сдержанно. Косилась на Анджея и кусала губы. Ей хотелось что-то сказать, но она не решалась. Он тоже не спешил связываться с плохими новостями. Кивнул охраннику, открывшему ворота (тот старательно отвел взгляд), поблагодарил Селин, отправился на второй этаж приводить себя в порядок. Лежал на диване, созерцая пыльный потолок. Суточное пребывание в застенках породило аллергию на неподвижный образ жизни. «На волю», – решил он.

Селин Шаветт перехватила его в холле. Она была строга, собрана, официальна, в глубине глаз залегла грустинка.

– Извините, месье, – сказала она тихо, – ничего личного, я очень хорошо к вам отношусь… вы мне действительно симпатичны, – она сдержанно улыбнулась, – невзирая на то, что вы сидели в польской тюрьме.

– В участке, – поправил Анджей. – Драка в студенческие годы. Даже ударить никого не успел.

Она вздохнула, опустила глаза в пол.

– Мне грустно об этом сообщать, но руководство фирмы «Голиаф», несмотря на все мои старания, решило аннулировать договоренности по обеспечению охраны вашей галереи. Оно разрывает контракт.

– Вот как, – невесело улыбнулся Анджей. Селин подняла на него скорбящий лик.

– Господин Серж Лаплат понимает, что ваше задержание – всего лишь недоразумение, но он печется о своем реноме, а вкупе со страшными событиями, связанными с Гвадалоном, к которым агентство «Голиаф» не имеет никакого отношения… – Селин замялась. – В общем, извините, месье, вам придется обращаться в другое агентство. Можете подать в суд, и, вероятно, вам удастся стрясти с «Голиафа» неустойку, но месье Лаплат считает, что это минимальное зло…

– Не смущайтесь, Селин, я все понимаю, – успокоил девушку Анджей. – На наши с вами приветливые отношения это никоим образом не повлияет. В городе существует другое охранное агентство?

– Да, месье, оно называется «Бастион». Его сотрудники осуществляют охрану муниципалитета, центрального торгового центра, нескольких предприятий…

– Спасибо. В предстоящую ночь ваши парни еще работают?

– Боюсь, нет, месье. Получен приказ к девяти вечера собрать оборудование, погрузить его в машину и оставить место несения службы. Вы вправе жаловаться, месье… Вы уходите, месье?

– Шопингом хочу заняться, – он улыбнулся из последних сил. Выходя из замка, оглянулся. Селин Шаветт мялась посреди холла, смотрела ему вслед…

Он стоял в окружении угрюмых скал, наблюдал, как под ногами беснуется заключенный в каменный желоб Неж. Несколько дней назад на этом участке рыбачил Пьер Вассаль. В темной воде мелькали рыбьи хребты. Крупная стая форели медленно шла поперек течения. Он спустился на площадку, чтобы поучаствовать в жизни природы. Кто-то кашлянул. Он поднял голову. На дороге стояла закутанная в плащ Ирен Маклассар. Вязаная шапочка, лицо без косметики, на руках ажурные перчатки.

– Здравствуйте, месье, – она подошла поближе.

– Здравствуйте, – он с сожалением оторвался от реки и поднялся на дорогу. – Как поживаете, Ирен? Вы туда или оттуда?

– Туда, – она задумалась. – Или оттуда.

Оба невесело рассмеялись.

– Вы не держите на меня зла? – спросил он. – Мы так бесцеремонно к вам вторглись.

– Я заметила. – Он обнаружил, что без косметики женщина неплохо смотрится. Не беда, что блондинка. – Хотела вам предложить, месье… – Она замялась, он заметил, что она тоже глубоко опечалена. – Мы оба повели себя некрасиво. У вас, наверное, был повод бесцеремонно вторгнуться. Предлагаю аннулировать набранные баллы и забыть о распрях. Да, мы проявляли интерес к поместью Гвадалон, особенно к его картинной галерее. Это было вызвано профессиональным интересом и некоторой… склонностью к авантюре. Но после того, что случилось… После смерти несчастной Антуанетты… После смерти Николь… Вас задерживала полиция, месье?

– Меня выпустили, – признался он, – не найдя оснований содержать под стражей. Скажите, Антуанетту уже похоронили?

– Да, вчера, – она умело сохраняла на лице меланхолию. – Ее похоронили на городском кладбище. А Николь продолжает находиться в морге…

«Скоро выпишут», – подумал Анджей.

– Как себя чувствует дядюшка вашего приятеля Анри?

– А вы не знаете? – она удивленно приподняла брови. – Луи Фортиньяк после похорон почувствовал резкое недомогание. Прибывшая бригада медиков диагностировала инфаркт. Сейчас он лежит в реанимации, к нему никого не пускают, говорят, что состояние предельно сложное…

– Вот как? – удивился Анджей. – Прошу меня простить, я не знал. Выходит, вы с Анри хозяйничаете в поместье?

– Выходит, так, – согласилась белокурая дама. – Если не замечать, что Анри впал в нервное расстройство и укатил к какому-то приятелю в Дюнкерк. Сказал, что должен развеяться. Мы с ним поцапались, месье. Он жалкий и ничтожный человек, почему я раньше не замечала?

«Замечала, милочка, замечала»…

– И вы сидите в поместье совсем одна? Вам не страшно?

– Ну, есть немного… – Она поежилась. – Приканчиваю содержимое бара, музицирую на фортепьяно. Вчера заперлась на все запоры и спала с мясным топориком под мышкой. Заходите, месье, если время будет, сыграете что-нибудь волнующее, – она смущенно зарделась.

– Умею только на бирже, – отшутился Анджей. – Хорошо, Ирен, спасибо, непременно зайду. Уверен, мы останемся добрыми соседями.

Она ушла по направлению к Шантуа, он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Почему он не спросил: куда ее понесло – без машины, на ночь глядя? Заниматься «шопингом» уже расхотелось. Он вернулся в замок, закопался в кладовую с продуктами, где осталось немного неиспорченной еды…

До начала сумерек он успел забраться с биноклем на башню и обозреть окрестности. Вражеский флот со стороны Дувра пока не подтянулся. В Бруа – тоскливо и заброшенно. Болталась на ветру распахнутая дверь прачечной. Бродячая собака с отвислыми ушами пролезла через ограду и копалась в старых лейках. На обратной стороне, в Гофрэ, царила умеренная активность. Серый джип Доминика Фанкона стоял на подъездной дорожке, лицом к воротам. Двигатель работал, судя по дымку из выхлопной трубы. Двери и багажник распахнуты. С крыльца спустился угрюмый Доминик в матерчатой куртке. Он волок два тяжелых чемодана. Бросил в багажник, начал утрамбовывать. Спустилась Элиза Фанкон – в коротком пальто и желтом шарфике, который обвивал голову таким образом, словно она (голова) была прострелена. Элиза несла только дамскую сумочку и презрительно смотрела в спину супругу. Доминик закрыл багажник, что-то сказал. Спустилась Диана Ормель в свитере под горло. Обняла себя за плечи. Супруги собрались рассаживаться. Но тут Элиза вспомнила, что что-то забыла, всплеснула руками и убежала в дом. Доминик Фанкон переменился в лице, обнял Диану и крепко поцеловал в губы. Она не возражала, яростно ответила на поцелуй. Они успели отпрыгнуть друг от друга – на крыльцо выскочила Элиза с коробкой и что-то рассерженно крикнула Доминику. Доминик потащился в дом. Закрылась дверь, Элиза уронила коробку, заключила Диану в крепкие женские объятия. Та опять не стала возражать. Анджей отвернулся. Досчитал до десяти. Доминик уже вытаскивал на крыльцо забытый в спешке третий чемодан. Диана и Элиза стояли на безопасном расстоянии и увлеченно разглядывали небо, которое под вечер затянули плотные облака.

– Бедная Диана, – пробормотал Анджей. – Жизнь, полная опасностей. Неужели это может нравиться?

Супруги сели в машину, джип покатил из поместья. Диана стояла на крыльце. Левой рукой она обнимала себя за плечо, правой махала. Ворота вернулись на место, машина пропала за скалами. Диана перестала махать и резко повернула голову. Цепкий взгляд устремился сквозь пространство, промчался триста метров и вонзился в Анджея. Он чуть не выронил бинокль, попятился. В горле пересохло. Щеки горели. Но любопытство пересилило, он вытянул шею, выглянул из окна. Диана стояла на крыльце. Она улыбнулась. Подняла руку, помахала ему (а кому еще?) и, эффектно покачивая бедрами, скрылась в доме. Ох уж эти богини охоты…

– Месье… – прозвучало за спиной.

Он чуть не проглотил собственные зубы. Резко повернулся, спрятав бинокль за спину. У лестницы переминался управляющий Огюст Шавр и тщательно прятал глаза. Как он сумел так неслышно подняться?

– Извините, месье, что отвлек вас от важного занятия… Но я искал вас по всему дому, вас нигде не было…

С каким удовольствием он бы врезал по лоснящейся физиономии! Гнев ударил в голову, он задрожал, как трехступенчатая ракета-носитель перед стартом. Стиснув зубы, отошел от окна.

– Послушайте, господин Шавр, я никогда вам не говорил, что некоторые ваши качества и манера поведения меня решительно не устраивают? На вашем месте я старался бы подстроиться под вашего работодателя, чтобы в один прекрасный день не оказаться…

– Месье, я извинился. – В масленых глазенках толстяка мелькнуло что-то похожее на решительность. – Я понимаю, что вы хотите сказать. Только, боюсь, это уже не имеет значения. Дело в том, что… – управляющий замялся. – В общем, мне предложили более высокооплачиваемую должность в другом поместье… Очень жаль, но я вынужден покинуть Гвадалон.

Чувство дискомфорта возрастало. Он встал как вкопанный, забыв про праведный гнев.

– Вы серьезно, месье Шавр?

– Полагаю, да, месье, вопрос решенный.

– Вас не устраивает зарплата? Мы могли бы пересмотреть вашу ставку. Человек я новый, еще не успел разобраться со всеми делами. Разумеется, я не буду возражать против увеличения вашего жалованья. Тридцать процентов вас устроит?

Управляющий вздохнул, стоически переборов соблазн. Вряд ли он нашел себе новую работу.

– Мне очень жаль, месье, – повторил он. – Но решение принято. С завтрашнего утра я должен приступить к обязанностям на новом месте. Поэтому сегодня… – Он не договорил, но уже без слов было понятно, что еще одним работником в Гвадалоне стало меньше.

– Я ничего не имею против вас, месье… – бормотал управляющий, но Анджей уже отвернулся. Он стоял неподвижно, пока не затих скрип на лестнице.
Горничная Луиза Гурден подловила его между этажами, когда он рассматривал выполненный масляными красками портрет седовласого аристократа в буклях и бакенбардах. Картина не имела художественной ценности, но давала представление о бродящих по замку призраках.
– Месье, позвольте два слова?

– Вы тоже хотите уволиться, Луиза? – Он резко повернулся. Она отпрянула, покрылась пунцовыми пятнами.

– Нет, месье, почему вы так решили?.. Вернее… Даже не знаю, как вам сказать, месье…

– Понимаю. Вам неуютно под одной кровлей с человеком, которого пытались обвинить в семи убийствах. Вам неприятно, когда вокруг замка постоянно кто-то умирает. Вы не знаете, проснетесь ли завтра. Прекрасно понимаю ваши чувства, а также то, что больше вам некуда пойти работать. Вы обычная беззащитная девушка.

– Месье, вы как будто издеваетесь?

– Нет, – он улыбнулся с максимальным обаянием. – Хотел, но передумал. Что я могу для вас сделать? Поклясться, что никого не убивал? Клянусь. Предоставить вам небольшой отпуск за свой счет? Ради бога.

– Пожалуйста, месье, – она умоляюще смотрела ему в глаза. – На неделю. Дело в том, что мне необходимо съездить к больной тетушке в Марсель. Уверяю вас, месье, за неделю замок не обрастет грязью. Я буду вам очень признательна, а приеду, все сделаю…

– Хорошо, – согласился Анджей. – Удачи вам по дороге в Марсель. Разумеется, вы хотите покинуть замок прямо сейчас?

– Да, месье, если вы не станете возражать…

– Одно условие, – буркнул он. – Попугая заберите. А то неважный из меня зоолог. И учтите, Луиза, через неделю никаких поблажек не будет.

Темнота сгущалась. Он наблюдал через витражное стекло в холле (где имелись вставки из обычного стекла), как охранники сгружают в машину коробки, оживленно перекликаются. Несколько минут назад один из них, пряча глаза, отдал Анджею связку ключей – от ворот, от входной двери, от картинной галереи. Происходило что-то нереальное. Замок Гвадалон неудержимо избавлялся от людей. Уехала последняя машина с охраной. Не осталось никого…

Вернее, почти никого. Он пересек двор, заглянул в каморку дворника Йозефа. Тесную клетушку сотрясал богатырский храп. Несло перегаром. Слава Создателю, хоть одна живая (вернее, полуживая) душа…

Темнота навалилась, как неизбежное зло. Подленький страх забирался в душу. И что теперь? Гергерту звонить? Пусть сбрасывают с вертолета «ангелов» судилища при полной амуниции? Чушь, не нужен он организации Ангерлинка, выполнил свою историческую миссию, продав тайному обществу коллекцию умбара… Он запер ворота, включил фонарь, который осветил прилегающие к замку постройки, недоделанную клумбу, пустую площадку для парковки. Отправился на кухню, заварил крепкий кофе, встал с чашкой посреди пустынного холла, озаренного мерцанием двух светильников, стилизованных под канделябры. Чертовщина происходит… Дожить бы до завтра. А что будет завтра? Отключат свет, воду, приедут люди в масках из налогового ведомства?..

Он проверил, заперты ли на щеколду северные створы. Забрался в нишу, где был проход в картинную галерею, изучил прочность двери, которую, ввиду отсутствия сигнализации, теперь мог вскрыть любой желающий. Вышел на улицу, проверил наружную дверь в галерею. Утром надо срочно ставить сигнализацию. За любые деньги. Должны же иметься в этом городке охранные бюро, где работают не трусы?

Сожалея, что не обзавелся пистолетом, он зарылся в кухонный инвентарь, выудил компактный топорик, сунул под куртку. Металл на сердце придал уверенности. Он сделал круг по замку, недоумевая, зачем ему сдался этот геморрой? В каждой комнате ловушка, клетка, западня. Цвингер, по-немецки… Стены давили на мозг, потолок опускался, плющил. Никогда он не замечал за собой подверженности клаустрофобии. Тянуло на улицу. Он спустился во двор, закурил. Почему его не тянет спускаться к морю?

Забился сотовый телефон. Словно колокол в замкнутом пространстве. Он выхватил его, активировал вызов, чтобы не нарушал хрупкую тишину.

– Доброй ночи, месье, – вкрадчиво сказал сержант Жулье. – Полагаю, вы еще не спите?

– Вы звоните, чтобы пожелать спокойной ночи?

– О, месье, спокойные ночи – это то, о чем мечтает каждый нормальный человек, включая полицейского. Но не каждому выпадает такое счастье. Вам привет от Катрин Дюссон. Она сидит напротив меня и желает вам всяческих благ.

– Полиция работает допоздна?

– Это обычное ее состояние, – вздохнул сержант. – Имеется неплохая для вас новость. Криминалисты сравнили характер ранений, нанесенных Мишель Одрэ, а также архивариусу Ле Пьену, его племяннице, и практически уверены, что убийства совершил один человек. Если вас не было во Франции восемнадцатого марта, что, в сущности, легко проверить, то вы не совершали эти жестокие убийства.

– Для меня это не новость, – усмехнулся Анджей. – Но рад, что это новость для полиции. Передавайте привет Катрин Дюссон. Счастливо потрудиться, сержант.

– Подождите, месье. У вас в замке все в порядке?

– А какой здесь может быть непорядок?

– Мы получили информацию, что охранное агентство «Голиаф» в одностороннем порядке разорвало договор по охране музейной коллекции. Это право фирмы, хотя и поступила она непорядочно. Желание сохранить реноме обернется для Лаплата ровно обратным. Но вам от этого не легче. Вы уверены, что не хотите попросить помощи? Что ни говори, коллекция музея – не только ваша собственность, но и достояние города…

– Я не ослышался, сержант? Полиция предлагает бескорыстные услуги в нерабочее время?

– О, нет, месье, – включилась на параллельную линию лейтенант Катрин. – Вы слишком хорошего мнения о полиции. Работать бескорыстно в нерабочее время – это выше ее сил. Полиция не оказывает подобные услуги. Но мы могли бы связаться с конторами, которые весьма охотно – за достойное, разумеется, вознаграждение – прислали бы вам своих людей.

– Спасибо, Катрин. Не надо беспокоиться. Думаю, в течение часа я успею вырыть ров, обнести замок стеной и расположить лучников в сторожевых башнях.

Он сунул телефон в карман и опять побрел вокруг замка – собравшись, видимо, окончательно расправиться с надорванной нервной системой. Но, стоя на просевшем северном крыльце, признался самому себе, что воспитание храбрости здесь ни при чем. Его неумолимо тянуло к спрятанным в беседке картинам. До беседки сорок метров – если напрямую через сад, и чуть побольше, если по дорожке…

Он понимал, почему преступника тянет на место преступления. С этим трудно бороться. Он стоял в двух шагах от входа в беседку, сдерживая желание припасть к источнику вдохновения и многочисленных злодеяний. За спиной вырисовывалась задняя сторона замка – обветшалая, неказистая, лишенная архитектурных изысков. На севере скалистая гряда, предохраняющая поместье от шквалистого ветра. Справа – голые деревья запущенного сада, слева – канавы, островки кустарника, остатки кирпичной ограды между двумя поместьями. Готика какая-то…

Он сунул руку под куртку, обхватил рукоятку топорика, шагнул в беседку. Сел на каменную лавку, нащупав носком плиту, под которой оборудовал тайник.

И здесь его настиг телефонный звонок. Он совпал с порывом ветра. «Скоро буду бояться любого звука, – мрачно думал Анджей, вытаскивая телефон. – Как же эта болезнь называется – фонофобия?» Голос абонента звучал отчетливо, как будто он находился рядом.

– Простите за беспокойство, месье, – сказал сосед Пьер Вассаль. – Вы не в обиде за последний разговор?

– О, небесные силы… – выдохнул Анджей, чувствуя, как сжавшееся сердце потихоньку расслабляется. – Зачем так пугать, сосед?

– Не хотел, месье. Подумал, что вы еще не спите. Хочу извиниться за проявленное малодушие. Я снова разговаривал со своим приятелем Арманжем, он в курсе того, что творится вокруг Гвадалона. Говорят, что вы уже не являетесь главным подозреваемым. От всей души поздравляю. Лично я никогда не считал, что вы можете быть замешаны. Но сами понимаете, угодить в такую историю… А кому нужны неприятности, если вы уже на пенсии?

Анджей решил не ссориться.

– Намекаете, месье Вассаль, что нет никаких препятствий заглянуть к вам на бокальчик душевного шардоне или, скажем, сотерна?

– Разумеется, буду рад. В любой день.

«Только не сегодня», – подумал Анджей.

– Кстати, полиция всерьез взялась за работу с подозреваемыми. Они узнали, что Фанконы срочно собрали вещи и куда-то укатили. А еще Анри Жюбер в панике бежал из Бруа. Это показалось полиции подозрительным. Они отслеживают перемещения данной троицы. Джип Жюбера дорожная полиция засекла на одной из улиц Дюнкерка. Анри сидел в питейном заведении и с мрачным видом разминался брютом. Фанконов заметили на железнодорожном переезде в Буже и тут же сели им на хвост. Не думаю, что слежка их куда-то приведет. Всем понятно, что это ложный след. Но полиции не привыкать ходить с рыбой на спине.

– Что вы имеете в виду? – не понял Анджей.

– А вы не знали? – удивился Вассаль. – Во Франции на первое апреля клеят на спину бумажную рыбу. Если ходите с рыбой на спине, значит, вы дурак, и все смеются. Будьте осторожны, месье, скоро первое апреля. Остерегайтесь людных мест, почаще смотрите на себя в витрины…

Он что-то буркнул, закруглил разговор и задумчиво уставился на мерцающий дисплей. Однажды Алиция после вечерней сексуальной разминки листала глянцевый журнал с научно-популярным уклоном и очень удивилась, когда вычитала, что в человеческом теле девятьсот грамм фосфора и триста – серы. «Никогда бы не подумала, Анджей. Представляешь, сколько вони и света мы должны испускать?»

Где-то в отдалении хрустнула веточка. Он втянул голову в плечи, прислушался. Душа свалилась в пятки. Что такое с ним происходит? Он выключил телефон, забрался в куртку. Топорик на месте. Снова хрустнуло, точно в отдалении, реальной угрозы для жизни и здоровья пока не существует… Звук со стороны Гофрэ. Он повернул голову. За обломками кирпичной ограды кто-то прохаживался. Черное пятно отделилось от кустов, плавно проплыло, слилось с деревом. Снова дрогнул воздух, и уже кирпичная стена закрыла от него человека. Металлический звук, похожий на срабатывание зажигалки. «Давай же, – решился Анджей. – Ты был не трус. Довольно сторожить свои сомнительные сокровища…» Он выбрался из беседки, на цыпочках спустился на дорожку, сделал несколько шагов и, чтобы не маячить на открытом месте, шмыгнул за дерево. Перебежал еще один участок, обогнул канаву, присел за обломком старинного «фортификационного» сооружения. Луна блеснула в разрыве между тучами: очертилось подобие тропы к разделяющему участки барьеру, по которой можно добраться до стены, не грохоча, как танк по мостовой…

Он притаился за стеной, выпрямил спину. На той стороне негромко кашлянули. Жадно всосали никотин. Он вышел из укрытия.

– Доброй ночи, Диана. Поздноватое время для прогулок.

Она не выронила сигарету, как он рассчитывал, то есть все предыдущие действия пошли насмарку. Лица почти не видно, очертилась голова и полоска белых зубов, когда она рассмеялась.

– Как не стыдно, месье. Вы хотели испугать бедную женщину, но ваша подготовка как человека-невидимки просто ужасна. Я засекла вас еще на раннем этапе ваших неумелых действий.

– Понятно, – усмехнулся Анджей. – Вы испугали меня сильнее, чем я вас.

– Не понимаю, чем могла вас испугать. Я гуляю по поместью Гофрэ. Несу службу по охране вверенной территории. Здесь дорожка, можете посмотреть – специально для патрулирования пограничниками, – она непринужденно засмеялась.

Анджей перегнулся через зазубренную кромку ограды. В темноте проступала петляющая змейка, вымощенная белым кирпичом.

– И вам не страшно одной гулять по темноте?

– А почему мне должно быть страшно? – удивилась женщина. – Это ВАМ должно быть страшно, месье. С ВАШИМ поместьем связаны жуткие истории. А в поместье Гофрэ уже лет десять не проникали посторонние – с тех пор, как мелкие воришки влезли на летнюю кухню, чтобы поживиться продуктами, а покойный Жиль Фанкон саданул в них из фамильного нарезного ружья, забив в задницу одному из поганцев хороший заряд дроби.

– Это Доминик вам рассказывал?

– Нет, Элиза. А ей, конечно, Доминик. Не хотите ли шагнуть в гости, месье? Вам неудобно там в развалинах. Сделайте шаг, не бойтесь, – он видел, как заблестели ее глаза. Запах женщины перебрался через границу двух поместий. Он почувствовал, как в животе образуется вакуум. Анджей замешкался.

– Давайте руку, месье, я помогу вам.

– Не стоит, Диана, время позднее, спать пора. Да и некогда, – приятное слово: «жамэ» – «некогда». Он стиснул зубы, ненавидя себя за очередную порцию малодушия. – Мы увидимся с вами завтра, если, конечно… – Он засомневался, правильно ли выстроил предложение.

– Если ничего не случится сегодня? – вкрадчиво закончила Диана. – Должна признаться, месье, я немного в курсе происходящих событий. Это прискорбно. Вы же верите, что все образуется?

– Для кого-то, бесспорно, – улыбнулся Анджей. – Кстати, Диана, я сегодня случайно видел, как супруги Фанкон собрали вещи и куда-то уехали. Причем удирали с такой поспешностью, словно в пролив уже входили викинги, а Бруа захватила китайская народная армия.

– Я видела, что вы видели, – сказала Диана и засмеялась. Анджей не стал смущаться – в связи с упомянутым эпизодом он уже смущался. – Да, им внезапно приспичило погостить у Аннет – кузины-белошвейки Элизы. Давайте не будем заострять, почему им так внезапно приспичило. Полиция забыла их предупредить, чтобы никуда не уезжали, и они немедленно воспользовались этим обстоятельством.

– Напрасно, – буркнул Анджей. – Полиция следит за ними с вертолета.

– Что вы говорите? Вы, наверное, преувеличиваете?

– Немного, – согласился Анджей. – Только в плане вертолета. Но за ними действительно следят. Как и за всеми, кто может быть причастен к «таинственным и необъяснимым» событиям.

– Неужели наша полиция взялась за дело? – женские глаза лукаво блеснули.

– Боюсь сглазить, – проворчал Анджей. – Но час назад они были полны решимости.

– А вы уверены, что не хотите перебраться ко мне на дорожку? – тихо спросила женщина. – Давайте начистоту, месье, мне немного не по себе в этом огромном поместье, вам немного не по себе… Стоит ли изображать бесстрашие? Я видела, как из Гвадалона уезжали охранники «Голиафа», сбежал красный, как рак, Огюст Шавр, умчалась служанка на всех парусах. Вы один, месье. А впереди долгая ночь. Перелезайте, не дадим друг другу умереть от скуки. Я же помню, как вы разглядывали меня с крыши. И не только с крыши…

Он разрывался между двумя понятными желаниями. Вкрадчивый голос Дианы Ормель ласкал уши, проползал в мозг, учиняя там подрывную работу. Его манил загадочный блеск ее глаз. В этой скромной женщине таился огромный сексуальный заряд, он мог поразить всех на ее пути – мужчин, женщин, стариков, детей…

– Простите, Диана, – пробормотал он, усердно отворачиваясь. – Не обижайтесь, но не люблю проводить время с женщинами, которым безразлично, с кем проводить время. Да и стоит ли вам растрачивать силы на этот заведомо проигрышный проект?

Он очнулся посреди ночи от лютого страха, сверлящего череп. Что-то не так. Тишина. С трудом проступали через мрак завитушки на потолке. Издевательский шепот в ушах. С пронзительной ясностью он почувствовал, что в замке кто-то есть. То ли хлопнуло внизу, то ли в голове хлопнуло. Творческая натура – интуиция и внутренний слух никогда не подводят. Кто это? Убийца семерых людей? Или та загадочная закулисная сила, на существовании которой настаивали Мишель Одрэ и Антуан Кассар?.. Он вскочил, поспешно оделся. Кому еще не спится? Дворнику Йозефу? Этого бирюка и пушкой не разбудить. Как он может проникнуть в замок, если Анджей перед сном тщательно запер дверь?

Он прыгнул в ботинки, прокручивая варианты. Страх без причины? Снова подземный ход? Да какого черта! Охранники уехали, сигнализация снята, любому, знакомому с принципом действия отмычек, по зубам открыть входную дверь…

Он замер в нерешительности. Сидеть в запертых апартаментах? Их взломают точно так же, придется вступить в бой. Если кто-то лезет, значит, уверен в своих силах. Ноги уносить надо – во избежание многих печалей. Он схватил с тумбочки топорик, подлетел к двери, навострил уши. Тихо, как в голове у глухого. Он медленно провернул собачку, прислушался к внутренним ощущениям. Здравый смысл одобрительно похмыкивал. Он приоткрыл дверь, чтобы выскользнуть наружу… споткнулся о порожек и выронил топор, который треснулся о каменный пол, и грохот долетел, наверное, до Лондона! Страх вцепился в затылок, как неумелый наездник в гриву бешеного мустанга: в коротком коридоре объявилось пятно, оно стремительно приближалось! Искать топорик не было времени. Он оттолкнулся от порога, проехал на коленях и, въезжая в боковой коридор, услышал, как что-то просвистело. Удар! Он уже отклонился, рухнул на бок, предохраняясь плечом, и, прижав подбородок к шее, прокатился несколько метров, взлетел на ноги, помчался… и чуть не разбился вдребезги о невидимую стену! За спиной топали. Он прыгнул в сторону, помчался по узкому коридору. Осмысливать ситуацию было просто некогда (жамэ!), понятно, что с пустыми руками убийца гнаться не будет. Он вписался в поворот, помчался перпендикулярно, снова повернул, прижался к стене, сжимая кулаки.

Незнакомец пролетел мимо длинными прыжками. Неплохая физическая подготовка. Хоть бы глазом подсмотреть, кто такой… Он сдерживал дыхание, слушал, забыв про боль в виске и коленях. Он вернется, сделав круг. До лестницы – два длинных перехода, лучше выждать. Он знал, что не ошибся в рассуждениях. У этого психа имеется первая половина картины. Второй нет, а очень хочется. Он так и не смог добраться до Шандемо! Прошел по трупам, а не смог. Он понимает, что Шандемо Анджей спрятал, и без Анджея его не найти. Где искать? Замок огромный. Убивать не будет, какой смысл? Сбить с ног, лишить сознания, привести в чувство и пытать, пытать. А уж потом – в общую копилку…

Он высунул нос. Темнота – хоть глаз выколи. Лучше не повторять ошибку. Этот тип тоже где-то стоял, слушал. Где он мог встать? По логике вещей, недалеко от лестницы. Он задумался. Но в доме две лестницы. Вторая – неказистая, прижата к восточной стене, – выходит на обводную галерею первого этажа, и вовсе не обязательно каждому проходимцу о ней знать…

Он начал движение вдоль стены короткими шажками. Замирал, проницал тишину. Повороты, длинный узкий проход, в котором точно не было никого, если убийца не приклеился, конечно, к потолку, съеденному темнотой. Он прошел коридор, стоически сдерживая зуд, взялся за дверную ручку, потянул, слегка наддернув…

И застыл, отворив ее на несколько дюймов. В правом виске нестерпимо жгло. Ударился он, в принципе, левым. Он медленно повернул голову. В конце коридора кто-то стоял и смотрел на него. Он не видел, чувствовал. Густое скопление темноты. Из скопления смотрели – очень неприветливо. Два глаза – два зеркала души. Это не одноклеточное существо, это гораздо хуже. Можно представить, сколько проблем он уже доставил этому неврастенику…

Оба начали движение одновременно. Толчок, убийца летел по проходу, а Анджея уже выносило за дверь, как из катапульты. Ухватился за перила, прогремел по лестнице, прыгая через ступени – и всё в кромешной темноте. Вынесся на обходную галерею, побежал мимо закрытых дверей. Комнаты горничной, управляющего, еще кого-то. Он мог бы влететь в любую комнату, запереться, забаррикадироваться, сообразить, что он здоровый мужчина в расцвете лет и способен оказать сопротивление. Но он был под впечатлением внезапности атаки, ошеломленный напором, ненавистью врага, у которого не было возможности добраться до Анджея в иной ситуации. Он считал, что, только вырвавшись из замка, сможет оказать сопротивление…

В спину уже дышали. Злоумышленник неплохо ориентировался в темноте в чужом замке. Он сворачивал в холл, когда тот слетел с лестницы и кенгуриными скачками помчался по галерее. Что-то подсказало, что в рукопашной он проиграет. Он выхватил связку ключей из кармана, нащупывая на ходу самый длинный, «под старину». Успеет открыть? Какого черта! Дверь должна быть открыта, если в замке посторонний! Видимость в холле практически нулевая, но стекла витража матово отсвечивали. Он помчался на спасительные переливы. Дверь действительно не заперта: он долбанулся в нее грудью, и она с трудом поползла – невыносимо медленно, протяжно скрипя. Это не дверь, это монстр какой-то! Не меньше дуба на нее извели!

Он свалился с крыльца, помчался к воротам. Вырваться на природу, уйти в скалы, а там уж обмануть, подловить… Он до последнего момента не понимал, что совершает ошибку. Раз открыта входная дверь, то открыты и ворота. С какой стати? Существует масса способов попасть на территорию, минуя калитку в воротах. Через Гофрэ, через ограду (если ловкий), выйти из моря, наконец… Он врезался в калитку, стал трясти ее, но та была заперта на увесистый навесной замок. Твою мать! Охотник уже спрыгивал с крыльца, мчался через двор, уже разгонялся, чтобы прыгнуть ему на спину, а Анджей только начинал ворошить связку. Попался! Он зажал стальные ключи, чтобы использовать их как кастет, прыжком отправился в стойку, но поздно – удар ногой в печенку, и он въехал лбом в чугунные ворота, которые качнулись и протяжно застонали. Земля уплывала из-под ног, глаза не видели, ужасная боль разрывала череп…

Мощная машина вынырнула из-за скал. Ржал табун под капотом. Завизжали тормоза, ослепительный свет озарил ворота, пустую будку охраны, хозяина поместья, который держался за прутья и пытался подняться с колен. Второго удара не было, пронесло… Он слышал, как человек откатился в сторону, уходя из освещенной зоны, вскочил – на ногах у него были мягкие кроссовки, – бросился прочь. «В северный сад уходит, – мелькнула мысль в больной голове, – а там ищи его, свищи…» Он с усилием повернул голову. Но яркий свет бил в глаза, полностью дезориентируя.

Хлопали дверцы машины. Кто-то бежал к воротам – хрустел щебень под ногами.

– Э-э, да здесь не просто так шуточки, – бухтел знакомый голос. – Реанимацию вызывали? Неужели мы в самую тютельку? Больной, вы в порядке?
Он сумел подняться, сунул нужный ключ в замочную скважину, обессиленный, опустился на землю. Пусть сами открывают со своей стороны, у них получится, раз уж сумели сюда добраться…

Глава десятая

В камине трещал огонь – он открыл глаза, недоверчиво смотрел, как пламя лижет трухлявые доски, а дым уходит не во все стороны, а точно в дымоход. Он сидел напротив камина, в жестком кресле, укрытый шотландским пледом. Было хорошо, тепло, и никаких злобных кошек на душе.

Поодаль расположились еще трое.

– Посмотрите на нашего вундеркинда, – насмешливо сказал знакомый голос. – Не хватает трубки, Чеширского кота под мышкой и кроссворда на коленях.

– И черепа самого знаменитого сыщика, – иронично добавил знакомый женский голос.

– Только бледноватый он какой-то, – поцокал второй знакомый мужчина. – И на вид не слишком радостный. Может, случилось чего?

Он обвел глазами всех присутствующих. Лучше поздно, чем после похорон…

– Ребята, – голос его дрогнул. – Вы не представляете, как я рад вас видеть…

Павел Айзик выглядел натуральным щеголем и дамским угодником. Физиономия стала еще шире, под челюстными костями прибавилось сала, шерстяной костюм в крупную клетку, модные демисезонные ботинки на толстой платформе. Он сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и с нескрываемой иронией смотрел на старого школьного товарища. В холле находились еще двое – оба светловолосые, подтянутые, в меру молодые. Головная боль и визитная карточка детективного агентства «Арчи Гудвин», которым уже несколько лет заправлял Павел. Два сапога пара. Франчишек Рыбас и Изабелла Виннер – потрясающая блондинка с невозмутимым лицом, холодными глазами и стойким нордическим характером. Франчишек, сидя на коленях, ковырялся кочергой в камине, а Изабелла прохаживалась по холлу, глазела на атрибуты древнего замка и напевала про боль разлук и радость встречи.

– Рад он нас видеть, – фыркнул Павел. – Он думает, мы способны забыть про свое призвание. Не надейся. Всегда готовы соблазниться кругленькой суммой. Кстати, напомни, ты действительно приглашал нас на почетную высокооплачиваемую службу или это был сиюминутный порыв?

– Приглашал, – кивнул Анджей и снова начал погружаться в расслабляющую нирвану. – Если ты намекаешь, что вам немедленно нужно выдать аванс, который вы тут же побежите тратить…

– Не спеши, – улыбнулся Айзик. – Отдохни, ребята потерпят. Кстати, зацени прикол. Мы нашли в подсобке лом, пробили дымоход, откуда рухнула целая груда необходимых в хозяйстве вещей, и, пока ты спал, растопили это странное сооружение, которое не топили еще с разгрома Наполеона под Аустерлицем.

– Под Ватерлоо, – поправила Изабелла.

– Где же вы взяли дрова? – прошептал Анджей.

– Рядом с воротами нашли каморку, в ней печку, а рядом с печкой лежала гора сухих поленьев.

– Это не та каморка, где спит дворник?

– Да, действительно, – вспомнила Изабелла. – Там что-то храпело.

– Им и топили, – мрачно пошутил Франчишек.

– Как на родине? – прошептал Анджей.

– Нормально, – фыркнула Изабелла. – Неврозы, психозы, анорексия с булимией.

– Весна, – меланхолично добавил Павел.

– Долетели нормально?

– Нормально. А главное, быстро. Франчишек с Изабеллой начали ссориться еще в самолете. Ну, ты же знаешь, если в салон самолета запустить пару пчел, время пролетит незаметно.

– Это ты с нами ссорился, – возмутился Франчишек. – Учил нас светским манерам, можно подумать, мы не знаем, как вести себя в цивилизованной европейской стране, где дорожная полиция наглее нашей – подумаешь, скорость превысили на сто двадцать километров… где холодно, сыро, процветает алкоголизм и печки топят сосновыми поленьями.

– Не ссорьтесь, дети, – пробормотала Изабелла.

– Да нет, все нормально, – сказал Павел. – Техническая заминка вышла, вот и опоздали на сутки. В Париже связался со старым знакомым… Я тебе никогда не рассказывал, что на Елисейских Полях у меня проживает старый знакомый по имени Кристиан Фурье, он служил когда-то в отделе специальных расследований при Департаменте финансов? Нет? Ну и не надо. Отличный парень, он устроил нам «Шкоду» с форсированным двигателем и популярно объяснил, как проехать на богом забытое северное побережье. А полицейские, которые нас оштрафовали, любезно просветили насчет поместья Гвадалон. Правда, поначалу они хотели упечь нас в тюрьму на недельку, чтобы не носились как угорелые…

– Но у них не вышло, – гордо сказала Изабелла и снисходительно посмотрела на Павла. – Мон женераль.

Павел смущенно кашлянул.

– Минуточку, ребята, – вспомнил Анджей и сделал попытку подняться. Ахнули отбитые колени, он взвыл от боли, упал обратно. – На меня сегодня напали. Вы никого тут не видели?

Соотечественники переглянулись.

– Нет, – сказала Изабелла. – Но на всякий случай наш директор постоянно присутствовал при твоей гениальной персоне.

– В качестве сиделки, – хмыкнул Айзик. – А теперь давай, пока мы не собрали на стол, живо обрисуй, чего тут происходит. Для начала – текущая ночь. А потом, постепенно, со смакованием деталей, – все остальное…

В камине уютно потрескивали дрова, украденные у пьяного дворника. Бронзовые светильники озаряли мерцанием пустое пространство. Частные детективы переваривали информацию.

– Да, возможно, – тихо сказала Изабелла и как-то украдкой, пугливо покосилась по сторонам. – Было бы неприятно, окажись, что в данный момент за нами подглядывают. Я видела, как тебя кто-то ударил, потом отвалил в темноту. Так быстро… Я его практически не заметила, не могу описать. Мужчина, женщина, высокий, низкий… Но резвости этому типу не занимать.

– А я вообще ничего не видел, – вздохнул Франчишек.

– А я – тем более, – ухмыльнулся Павел. – Я думал лишь об одном – как бы не врезаться в ворота.

– У него была возможность меня убить, – пробормотал Анджей. – Но он не ставил перед собой такой задачи. Убив меня, он не сможет найти картины. Он должен их заполучить и ради этого не погнушается ничем. Не уверен, что этот человек сейчас в замке. Бродит где-то по окрестностям, кусая локти. Или ушел. Но осторожность не повредит. Он обязательно что-нибудь придумает – теперь уже с учетом изменившейся ситуации.

– Ты даже не подозреваешь, кто это такой? – спросил Павел.

– Нет. Но это человек, с которым я неоднократно встречался. Днем, в присутствии других, он не может позволить себе вольность. Даже если мы с ним находимся наедине, он все равно ведет себя осторожно. Боится, что увидят. Или я среагирую.

– И он решил воспользоваться темнотой и внезапностью нападения, – догадалась Изабелла.

– А теперь давай сначала, – сказал Айзик. – Освежу в голове все, что ты наговорил по телефону. И после разговора произошло много интересного…

Анджей смалодушничал – не стал озвучивать подозрения убиенной Мишель Одрэ о том, что за убийцей следят. В деле и так многовато сущностей, к чему их плодить? Выслушав рассказ, они опять долго молчали. Стоило допустить, что Павел пустится в морализаторство, а остальные двое начнут наперегонки иронизировать. Но они молчали. Слишком необычно все выглядело.

– Список подозреваемых с жадностью просится в руки, – сказал Павел, когда молчание стало неприличным. – Но я не стал бы спешить с выводами.

– Не надо очерчивать круг подозреваемых, – согласилась Изабелла. – Всегда есть место сюрпризам. Злодеем может оказаться совершенно незнакомый человек. Или, скажем, дворник, который притворяется пьяным, а на деле – утонченный маньяк-искусствоман. Или, скажем, полиция.

– Да, действительно, – вскинул голову Айзик. – Ты уверен в чистоплотности местных ажанов? Лично я, после общения с дорожной полицией, не очень.

Анджей пожал плечами. Полиция как полиция. Каждый по отдельности, конечно, уникум, а вот все вместе – прекрасная команда, чтобы загубить любое дело.

– Не знаю, Павел. Иногда они кажутся чересчур активными, иногда их хочется треснуть для ускорения. Все это пустая болтовня. Вы устали с дороги. Предлагаю хорошенько выспаться, а утром пройтись по памятным местам моего сегодняшнего бегства и посмотреть, не оставил ли чего преступник. Я имею в виду визитную карточку, отпечатки пальцев, четкий след ботинка. Он же не призрак.

– Сами решим, что делать, – ухмыльнулся Айзик. – Работы в этих конюшнях невпроворот.

– А завтра еще подкинут, – прошептала Изабелла. – А как нам полиция обрадуется…

– И даже не думайте об увольнительных, – Айзик строго погрозил пальцем подчиненным. – Все сидим в замке, держим оборону и всячески лелеем охраняемое тело. В противном случае мы лишаемся не только друга, но и зарплаты.

– Минуточку, – насторожился Франчишек. – Складывать простые числа мы пока не разучились. Погибли семь человек, на что автору этих гибелей глубоко и искренне плевать. Дабы заполучить вожделенную картину, он не остановится и перед другими убийствами. Мы правильно отдаем себе отчет?

– Ужас какой, – передернула плечами Изабелла. – Мне придется спать в одной комнате с тремя рассерженными мужчинами. Как это романтично. Но я потерплю. Анджей, ты не мог приобрести замок поменьше?

– Я вообще не понимаю, как он смог купить это чудовище… – Франчишек благоговейно обозрел погруженный в полумрак холл.

– Элементарно, – фыркнул посвященный в перипетии «приобретения» Айзик. – Разбил свинью-копилку, пошел в магазин…

Утро следующего дня выдалось хмурым, ненастным и никак не способствовало поднятию настроения. Дворник Йозеф с лицом великомученика шкрябал метлой бетонку, испуская такие ароматы, что позавидовал бы и скунс. То, что в замке поменялась «прислуга», он обнаружил в последнюю очередь и не очень удивился.

– Бонжур, камрад! – помахал ему с крыльца Айзик, на что дворник презрительно скорчился и повернулся к Павлу спиной. Но тот обладал уникальным даром располагать к себе людей. Через полчаса он уже сидел в каморке Йозефа, похмелял того благородным французским коньяком и, зная лишь несколько слов по-французски, беззастенчиво втирался в доверие. Франчишек отыскал на кухне несколько банок трески, мороженую клубнику и упорно продолжал поиски, наивно полагая, что в этом доме должны быть запасы.

Запасов не было. Кухарка на работу не вышла. Пришлось давиться треской и земляникой, запивая надоевшим аквавитом, на пробке которого значилось, что ради придания достойных вкусовых качеств эту бурду дважды таскали через экватор в бочках из вишневого дерева.

– Завтрак спартанца, – печально вымолвила Изабелла. – Одуреть. – И с нескрываемой неприязнью уставилась на Анджея: – Ты знаешь, что у тебя под половицами что-то шуршит? Не хотелось бы сразу подозревать худшее…

– Случай был недавно в Америке, – чавкал неприхотливый Франчишек. – Мирный пейзанин поймал в доме мышь. Швырнул ее в кучу листвы, которая горела во дворе. Мышь, конечно, вспыхнула, испугалась, выбежала из костра и кинулась обратно в дом. Мужик за ней. А толку? Дом загорелся, как хворостина…

Изабелла поперхнулась аквавитом, Франчишек снисходительно похлопал ее по спине.

– Шеф, одному из нас нужно непременно съездить в город. Не для того мы тащились в далекую Францию, чтобы садиться на фруктово-рыбную диету.

– Поддерживаю, – деловито кивнул Павел. – Придется нашему клиенту выделить дополнительную сумму на креми… пардон, премирование личного состава. А в город поедет самый организованный и стойкий член команды. Надеюсь, все присутствующие понимают, что это не они?

Бунт на корабле удалось пресечь. После первого «завтрака» Айзик сел в джип и укатил в город, хмуро выслушав совет, что до Шантуа лучше не останавливаться. В одиннадцать утра Анджей попытался дозвониться до полиции, чтобы обрадовать сразу двумя новостями, но оказалось, что у стражей порядка сегодня на всех каналах профилактика и абоненты недоступны. В одиннадцать двадцать Франчишек, Изабелла и Анджей отправились по следам героического ночного бегства последнего, но успехов не добились: войдя в замок, преступник тщательно вытер ноги. Во дворе тоже не было следов. Вернее, следов было множество, но как их сортировать? В двенадцать часов пятнадцать минут Франчишек под всеобщее ободрение зажал ломом потайную дверь в камине, а Анджей попросил похмелившегося дворника принести десятка два кирпичей и завалить это дело от греха подальше. «Какой приятный мужчина, – бормотала Изабелла, украдкой поглядывая на Йозефа. – Сильный, надежный, немногословный, интеллигентный…» К часу дня детективы заскучали. В час тридцать Изабелла заявила, что она уже одурела от скуки, и если так будет продолжаться, то ей от безделья придется переспать с Франчишеком (или, на худой конец, с Анджеем). «Вы работаете в одной упряжке несколько лет, – удивился Анджей. – Оба не в браке. Неужели до сих пор ни разу не переспали?» Детективы переглянулись, пожали плечами и сказали, что нет. С таким начальством и кофе попить некогда. Но мысль интересная.

Через полчаса, кляня французскую распутицу, нарисовался на подержанной «Шкоде» Павел, выгрузил пакеты и задумчиво поинтересовался, почему бы Анджею не показать лучшим друзьям свою картинную галерею? Детективы дружно возмутились, заявив, что у них от скуки и так челюсти сводит.

Спустя четверть часа к воротам подъехал представительный «БМВ» и требовательно загудел. Франчишек распахнул ворота. Прибыл адвокат Фредерик Лежа – накрахмаленный, с иголочки. Изумленно уставился на незнакомых людей. С опаской вышел из машины, распахнул зонтик.

– Здравствуйте, месье, – учтиво кивнул Анджею. – Рад, что вы уже обзавелись охраной.

– Здравствуйте, месье, – он лучезарно улыбнулся. – Очень мило с вашей стороны, что не забываете меня. Чем обязан?

– Дело в том, что вчера вечером руководство фирмы «Голиаф» поставило меня в известность, что снимает с себя обязательства по отношению к вашей картинной галерее. Это возмутительный поступок, месье! Они не имели права так делать! Это ничем не обоснованное самоуправство!

Анджей вспомнил, как, вытащив его из тюрьмы, адвокат обратился в бегство, и согласно закивал, пряча улыбку.

– Да, месье Лежа, вы абсолютно правы, это безобразие.

– Вы обязаны подать на них в суд, чтобы не думали, что эта выходка сойдет им с рук! – Очевидно, помимо информации о самовольстве «Голиафа», до адвоката дошел слушок, что Анджей уже не числится в главных подозреваемых.

– Я обязательно подам на них в суд, – уверил Анджей. – Они еще попляшут. Не хотите ли войти в дом, месье?

– Нет, спасибо, – адвокат недоверчиво покосился на облезающих со скуки детективов. – Я приехал донести до вас информацию, что агентство «Бастион» почтет за честь заключить с вами контракт. Но, вижу, вы не теряли времени. Эти люди не из «Бастиона», нет? Помнится, я видел у них привлекательную блондинку… – Изабелла на крыльце приняла интересную позу, призывно подмигнула. Месье Лежа занервничал.

– Это другая блондинка, – сказал Анджей. – Не все блондинки одинаковые. Эти люди не из «Бастиона». Они из Польши. Я выписал их специально для охраны галереи. Хотите познакомиться?

Острого желания общаться с представителями чужой нации у юриста не было. Буркнув еще несколько вежливых фраз, он сел в машину и уехал.

– Как вы любезны, – пробормотал Анджей. – Краткость вашего визита – сестра моего таланта гостеприимства…

– Какой приятный мужчина, – мечтательно улыбнулась Изабелла. – Боже, когда же я наконец с оглушительным треском выйду замуж?

– После того как я выйду на пенсию, – проворчал Айзик. – Кстати, о чем говорил этот напыщенный гусь? Я понял в его речи только одно слово: «блондинка».

– Это про меня, – догадалась Изабелла.

– Да уж, – встрял Франчишек, – точно не про ту блондинку, что стоит у ворот и подает сигналы бедствия.

Все дружно повернулись. Даже дворник Йозеф, который отставил метлу и с надеждой смотрел на Айзика: не собирается ли он опохмелить его повторно?

За воротами мерцала соседка из Бруа Ирен Маклассар. У нее было очень бледное, взволнованное лицо. Руки тряслись. Она пыталась дотянуться до звонка, стилизованного под колокольчик, но не могла нажать, пальцы срывались…
«Я вновь на передовом рубеже», – почему-то с гордостью подумал Анджей.
– Проходите, Ирен, – он распахнул калитку. – Не волнуйтесь. Вы увидели покойника? Очень странно, но в Бруа не осталось никого, кто мог бы претендовать на эту незавидную роль.

– И тем не менее мне удалось… – У нее зуб на зуб не попадал, слова выходили с трудом. Она умоляюще смотрела на Анджея, и он не мог понять, переигрывает она или действительно узрела страшное. – Месье, я в самом деле видела труп… Он лежит в камнях, напротив ваших ворот… Месье, я виновата, я вам все расскажу, но, видит бог, это не я его… Пойдемте, месье, это рядом…

Она с ужасом смотрела на незнакомых людей, которые медленно замыкали полукруг. Во французском эти трое были не сильны, но, будучи тертыми профессионалами, уловили суть момента. Оттого и не спешили. Подходили с робостью, крадучись, посматривая на шефа, который усиленно боролся со столбовой болезнью.

– Я же говорила, что нам подкинут новую работку, – бормотала Изабелла.

– Ну что же вы, ребята, – обернулся Анджей. – Смелее. Мертвые не кусаются.

Труп действительно обосновался почти напротив поместья. Перед поворотом, там, где стартовала сплошная каменная гряда, громоздились валуны, отколовшиеся когда-то от монолита. Местность рассекали канавы, разломы. В каменных чашах стояли лужи дождевой воды. За двумя булыжниками, прилипшими друг к другу, был ровный пятачок – идеальное место для наблюдения за воротами и фасадом замка. Труп принадлежал незнакомому мужчине лет пятидесяти – плотного сложения, в войлочной жилетке, брезентовых штанах. У него были рыжие волосы, длинные баки – на кончиках седые и закрученные. В последние минуты жизни он, видно, не испытывал холода – плащ из жесткой болоньи был свернут и лежал на сухом возвышении. Сверху лежала шапка с козырьком – вроде тех, что были модны в годы Второй мировой войны. Мужчина перед смертью с кем-то боролся: тело неестественно вывернуто, пальцы скрючены, в глазах ярость, царапина на лбу. Причиной смерти послужил удар в висок тяжелым предметом (предположительно, камнем). Во всяком случае, после этого удара он уже не мог оказывать сопротивления…

– Черт, – сказал Айзик. – Нашли себе занятие…

– Но ты же не думал, что за хорошее жалованье придется пить коньяк и болтаться по ресторанам? – огрызнулся Анджей. – А что касается занятия, то оно больше подходит полиции, которую мы немедленно вызовем.

Он позвонил инспектору Шовиньи. Инспектор был заблокирован. Анджей ругнулся.

– Для начала придется доказать, что мы не верблюды… – зачарованно прошептала Изабелла. Она внимательно разглядывала покойника. Что-то привлекло ее в этом безрадостном зрелище.

– Смотрите, – Франчишек присел на корточки и ткнул пальцем в разбросанные под камнями окурки. – Народная марка «Житан», без фильтра. Этот парень провел здесь долгое время.

– Не лезь, – хмуро буркнул Айзик. – Отойдите подальше, не топчите следы. А то полиция нам всыплет дополнительно.

– Рассказывайте, Ирен, – Анджей повернулся к молодой женщине. Ее трясло от страха. Она не пыталась взять себя в руки, нервно сглатывала, вздрагивала, усиленно отводила глаза от покойника. Он покосился на товарищей и вдруг заметил прелюбопытную вещь. Наперекор рекомендациям начальства Изабелла на цыпочках подошла к трупу, села на корточки и что-то вытянула у того из-за пазухи. Он давно обратил внимание, что средняя пуговица на жилетке усопшего расстегнута и оттуда что-то торчит. Неприлично обыскивать трупы до появления полиции. Айзик надул щеки, чтобы возмутиться, но… не стал. Возможно, Изабелла поступила правильно. В ее руках был плотно скрученный и перевязанный обычным шпагатом рулон около полуметра длиной. Она бросила вопрошающий взгляд на Анджея, встала, отвернулась. Детективы зачарованно следили за ее движениями. Изабелла прятала рулон под куртку. Ирен этого не видела. Она смотрела в сторону, из последних сил сдерживая слезы.

– Простите, месье, это моя вина… Я не знала, что так получится… Видит бог, это всего лишь мой дурной характер…

– Я уже понял, Ирен, – ласково сказал Анджей. – Данный склад характера называется авантюрным. После смерти Антуанетты и Николь Пуатье вы дали себе зарок не впутываться в истории. Но натура оказалась сильнее. Вы догадались, что разгадка тайны великого фламандца где-то рядом. В поместье никого нет. Никто не будет вам мешать. Вы наняли какого-то типа, которому кошмарно не повезло. Я слушаю вас, Ирен.

История банальна и на фоне прочих безобразий даже скучна. Решимости не лезть в историю с пресловутым Рубенсом у Ирен хватило ровно на полдня. Потом начался зуд. Будучи неглупой женщиной (а блондинки славятся умом и сообразительностью), она поняла, что над Анджеем Раковским сгущаются тучи. Главное в жизни – оказаться вовремя. В сообразительности ей было трудно отказать. Выпив для храбрости горячительного кальвадоса, она села в машину и поехала в Шантуа (то есть давала полиции шанс пресечь ее противоправную деятельность, но полиция им не воспользовалась). В Шантуа она навестила некоего Жерара Травеля, с коим имела продолжительную беседу. Биография месье Травеля богата на события, законопослушанием гражданин не отличался, но именно это и послужило причиной визита. Бывший вор, отсидевший за решеткой половину жизни, в последние годы Жерар отошел от основной деятельности. Он подрабатывал грузчиком в подсобке ресторана, вел уединенный образ жизни и без нужды не выходил из однокомнатной квартиры на улице Филаре. У него был рак, что и обусловило желание прожить отпущенное время на свободе. Но Ирен умела убеждать. Она не предлагала Жерару ничего противозаконного. Посидеть за двести евро пару ночей в скалах, а если в Гвадалоне произойдет что-то интересное, немедленно сообщать по телефону. Жерар отнекивался, задирал «гонорар», но в итоге согласился. В первую же ночь его и накрыло. С наступлением темноты он оборудовал позицию напротив замка, о чем и сообщил Ирен. Через час работодательнице было доложено, что на вверенной территории никаких происшествий. После полуночи – аналогично, при этом бывший вор развязно пошутил, что неплохо бы получить бутылочку и неприхотливую девчонку, а то скучно. В районе двух часов он позвонил опять – голос был взволнован, – доложил, что минуту назад ему было видение. Вроде тень шмыгнула по двору. Ирен напряглась. Приказала сообщнику смотреть в оба, не покидать укрытие и, если видение повторится, немедленно докладывать. Но больше Жерар не позвонил. Она боялась выйти из дома, да и чего бы добилась? Нервничала, изводила себя. В начале третьего позвонила сама, Жерар не отозвался. Задремала, одетая, с телефоном под подушкой. Вскакивала, опять звонила. Глухо. Потом забылась, сон скрутил. Проснулась часов в одиннадцать (привычка), снова стала названивать. Потерпела еще немного. Забралась на чердак, к слуховому оконцу, увидела, что по Гвадалону шатаются незнакомые люди, совсем оробела. Но потом выпила немного вина, вышла из дома, прокралась за камнями… Увидев труп своего сообщника, впала в ступор. Хотела бежать. Но здравый смысл подсказал, что этим она только привлечет к себе подозрения. Полиция начнет копать, быстро выяснит, что жители дома на улице Филаре видели блондинку, навестившую мертвеца, опишут ее внешность. Ведь не в космосе происходила встреча!

– Ну что ж, Ирен, могу вам посочувствовать, – Анджей украдкой покосился на Изабеллу. Она стояла с таким видом, словно кол проглотила (рулон под мышкой приходилось поддерживать, чтобы не вывалился). – Вам будет очень трудно объяснить это полиции.

– Я все же попытаюсь… – пробормотала Ирен.

– А теперь транслируй нормальным языком все, что она сказала, – потребовал Павел.

– Обязательно, – сказал Анджей и сделал еще одну попытку связаться с полицейским начальством. Попытка провалилась.

– Звони ноль-шестнадцать, – буркнул Павел. – Это дежурный по полицейскому управлению. Только не спрашивай, откуда я это знаю.

– Поместье Гвадалон, – сказал в трубку Анджей. – Свяжите меня с инспектором Шовиньи. Это срочно.

– Месье, боюсь, не на того напали, – тактично отозвался дежурный. – Весь следственный отдел уже больше двух часов находится на избиении у главы департамента месье Мара. Их нельзя отвлекать.
– Держу пари, что можно, – возразил Анджей. – Повторяю, месье, это поместье Гвадалон. Здесь произошло еще одно убийство. По хронологии – восьмое. Немедленно сообщите инспектору Шовиньи. А заодно поздравьте его…
Машина медленно подкатила к воротам поместья. Они вырастали из нее, как черти из ада – угрюмые, напряженные, загнавшие ярость внутрь, но никакой гарантии, что она не плеснет и не повалит с ног. Инспектора Шовиньи неплохо проработали. Он с трудом переставлял ноги, смотрел исподлобья, истощенным волком, плечи съежены, руки в карманах траурного черного плаща. Лейтенанту Дюссон и сержанту Жулье тоже досталось: держались от шефа подальше и источали вокруг себя такую ауру, что лучше бы не подходили. У сержанта явно чесались кулаки. Катрин была бледна, как привидение, лицо осунулось. Она была чудовищно некрасивой, что и не замедлил шепотом прокомментировать Франчишек:

– Ну и знакомства ты водишь…

– Здравствуйте, господа, я вижу незнакомые лица, – инспектор остановился, сумрачно обозрел присутствующих.

– Не старайтесь, инспектор, – сказал Анджей. – Эти люди не понимают по-французски. Мои друзья прибыли из Польши, чтобы принять меры по защите поместья Гвадалон, картинной галереи и ее хозяина. Документы у них в порядке, не волнуйтесь. Очень вас прошу, инспектор, не надо с ними ссориться. Мы выполняем одно дело. В полицейское расследование эти люди вмешиваться не будут, а если появится любопытная информация, ее немедленно вам передадут.

Подъехала вторая машина – с криминалистами.

– Месье Жерар Травель, надо же, какая встреча, – инспектор удрученно покачал головой. – Вот уж не ожидал, что он падет очередной жертвой.

– Жерар Травель? – поджала губки Катрин. – А он с какого бока в этой истории? Разве этот тип не отошел от дел, инспектор?

Сержант Жулье опустился на корточки, осмотрел покойника, горку окурков, клочок земли, на котором отпечатался след ботинка, сделал знак всем отойти.

– Мадемуазель Маклассар удовлетворит ваше любопытство, – сказал Анджей. – Будьте к ней снисходительны, инспектор, она не убивала. Убийство произошло ориентировочно с двух до трех часов ночи… впрочем, об этом вы узнаете от своего эксперта.

Измывательство не затянулось. Полиция проглотила ярость. В действиях служителей законности на восьмом трупе уже сквозили усталость и обреченность. Историю Ирен Маклассар внимательно выслушали, пожали плечами.

– Вас отвезут в управление, мадемуазель, – решил инспектор. – Там ваши показания запротоколируют и решат, что с вами делать. Возможно, вас отпустят. Но я бы не стал.

Поникшую девушку увели в машину. Эксперт проинформировал, что смерть наступила с двух до трех ночи.

– Прямое попадание, месье Раковский, – хмыкнул инспектор. – Такое ощущение, что вы стояли с секундомером рядом с местом убийства, чтобы зафиксировать смерть.

– Нет уж, инспектор, такого удовольствия я вам не доставлю, – ядовито улыбнулся Анджей. – Четыре человека до половины четвертого ночи сидели в холле замка Гвадалон. Никто не отлучался. Даже в туалет. Алиби стопроцентное. Кстати, вы внимательно слушали мою историю о том, что происходило до прибытия моих друзей и что могло произойти, не появись они столь внезапно?

– Да, вы рассказали, что на вас напали, – неохотно вспомнил Шовиньи.

– Круг подозреваемых сужается, – подала голос Катрин. – Если исключить месье Раковского, его удачно подвернувшихся друзей, а также супругов Фанкон, Анри Жюбера, о местонахождении которых у нас имеется информация, то можно заподозрить лишь несколько человек…

– Плюс население Шантуа и небольшой старушки Европы в целом, – фыркнул сержант. – С чего ты взяла, Катрин, что мы знаем этого типа?

– Интуиция, – буркнула девушка.

– Черт, – выругался инспектор. – Вот теперь меня Мара точно прогонит на пенсию. Для него это сущий бальзам на душу!

– Инспектор, кончайте гундеть, мы размотаем этот клубок, – пообещала Катрин. – Мы не первый год на этой работе. Для начала нужно допросить Ирен Маклассар – держу пари, она не все рассказала. Криминалисты еще раз осмотрят место убийства – возможно, найдут кое-что любопытное… – она как-то странно покосилась на Анджея.

У обочины остановилась еще одна машина. Знакомый джип. Выпрыгнула Селин Шаветт в модной курточке и фетровой шляпе. Обмотала вокруг горла гипюровый шарфик и бесстрашно отправилась туда, где толпились люди и полицейские.

– Здравствуйте, господа, – она приветливо кивнула Анджею, сухо улыбнулась остальным. – Что у вас происходит?.. О господи… – Она остановилась, словно напоролась на заряженный арбалет. Глаза расширились, сделались безбожно красивыми. Полицейские дружно повернулись и стали ее рассматривать.

– Доброго дня, мадемуазель Шаветт, – скрипнул инспектор. – Неплохой денек, не так ли?

Женщина утвердительно хлопнула ресницами. Она быстро справилась с собой, лицо обрело неприступное выражение, глаза – стальной блеск.

– Отличный денек, инспектор. Похоже, я напрасно сюда приехала. Еще одна изюминка в ваших рутинных буднях?

– Бывает, – отозвалась за шефа Катрин и презрительно скривила губы. – Порой полезна хорошая оплеуха в унылой череде успехов.

– Это Жерар Травель? – проявила Селин глубокое знание предмета. – Последний раз его брали в 96-м за кражу в «Салон де Пьютик»… Но почему он здесь лежит? Разве этот парень не покончил с прошлым несколько лет назад?

Полицейские переглянулись.

– Гкхм, – откашлялся сержант. – Этот парень, мадемуазель, действительно покончил с прошлым несколько лет назад. Но это не мешает ему здесь лежать. Вы приехали в Гвадалон по делу? Ваша фирма, если не ошибаюсь, разорвала договор с господином Раковским?

– Да, но… – Селин опять замялась, как-то беспомощно глянула на Анджея, словно просила поддержки. – Это не мешает мне проявить сочувствие к господину Раковскому и приехать спросить, как у него дела. Я открыто заявляла, что не согласна с решением руководства «Голиафа»…

– Да уж, господину Раковскому сегодня в первую очередь нужно ваше сочувствие, – развеселился сержант.

– Сегодня сочувствие в первую очередь нужно Жерару Травелю, – отрезала Катрин. – А господин Раковский может подождать. Сожалеем, мадемуазель Шаветт, но здесь не театральная постановка, требующая зрителей. Не могли бы вы подъехать в управление часика через два?

– Ах, какая женщина, – прошептала на ухо Изабелла. – Обратил внимание, как она на тебя смотрит? Не замужем, поди?

– Абсолютно, – буркнул Анджей. – Как статуя Свободы.
– Так займись на досуге. Надо же ассимилироваться в местный социум… Послушай, Анджей, – Изабелла подозрительно закряхтела, – эта штука, что у меня под курткой, сейчас вывалится… На меня и так уже смотрят. Зачем я ее вытащила, ты не знаешь? А теперь неудобно перед людьми.
– Держись, Изабелла. Я, кажется, догадываюсь, что это может быть.

– Я, кажется, тоже. Тебе предлагают сыграть в азартную игру. У тебя хватит ума отказаться?

В голове уже давно стучали тревожные молоточки. Злодей сменил тактику, он предлагает новые правила. Не столь кровавые, но по-прежнему изощренные. Он не может пустить игру на самотек, он должен контролировать ситуацию. Хотя бы эпизодически… Голова и все чувства работали как ошпаренные. Бригада специальных людей грузила тело на носилки. Сотрудники следственного отдела хмуро за ними наблюдали. Ирен Маклассар уже увезли. Селин Шаветт выбралась на дорогу, села в машину, грустно посмотрела на стоящих рядом Анджея и Изабеллу, стала неуклюже разворачиваться. Матово переливались стекла второго этажа поместья Гофрэ – с места происшествия по ним можно было бить прямой наводкой. Отсюда не видно, стоит ли кто у окна… Хруст камней привлек внимание людей. Тяжелой походкой приближался Пьер Вассаль. Он был небрит, одет в мешковатый плащ, болотные сапоги, влажно поскрипывающие при каждом шаге. За плечами болтался рюкзачок, на плече он держал старомодный телескопический спиннинг.

– Месье Вассаль? – Сержант Жулье сделал вид, будто удивлен, протянул руку. Пенсионер ответил на рукопожатие, дружелюбно кивнул всем остальным. Инспектор предпочел руки не подавать, отвернулся.

– Добрый день, господа, – поздоровался отставник. – Рыбачил за перекатом, услышал голоса.

– Поздновато вы их услышали, месье Вассаль, – криво усмехнулась Катрин.

– Ветер переменился, – объяснил Вассаль. – Очередное происшествие, господа полицейские?

– Не ваше дело, – буркнул инспектор. – К счастью, вы уже на пенсии, Вассаль.

– Вы любезны, как всегда, Шовиньи, – засмеялся отставник. – Знаете, я давно не держу на вас зла, и, честно говоря, мне глубоко и искренне на вас плевать. Жаль людей, которые в пустоту платят налоги. Может, кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? Я видел, как отсюда отъехали несколько машин.

– В одной была Селин Шаветт, – начал перечислять Анджей. – В другой Ирен Маклассар повезли в полицейское управление, в третьей – некоего Жерара Травеля – надо полагать, в морг, поскольку куда еще в таком виде?

– Жерар Травель? – На чело отставника улеглась тень воспоминаний. – Травель, Травель… Это не тот Травель, который с блеском обнес в 96-м «Салон де Пьютик», а будущий инспектор Шовиньи сделал все возможное, чтобы не раскрыть дело? Но благодаря капитану Арманжу вора удалось задержать и даже вернуть часть похищенного. Он отсидел четыре года и разжалобил окружную комиссию по помилованию.

– Это точно он, месье, – прыснула Катрин.

Инспектор со злобой посмотрел на подчиненную.

– Вы хотите сказать, его убили? – Рыбак растерянно глянул на Анджея, который пожал плечами и жестом апеллировал к небу.

– Да, месье, – подтвердил сержант. – Причем его убили при весьма загадочных обстоятельствах.

Пьер Вассаль на минутку задумался. Потом пожал плечами.

– Ну что ж, успехов всем присутствующим. А вам, месье, – он добродушно улыбнулся Анджею, – подольше оставаться свидетелем. Не будете возражать, если вечерком я вам позвоню?

Вечер подкрался незаметно. Разъехалась полиция. Обитателей Гвадалона отпустили с богом. Анджей обнаружил, что часовая стрелка уже перевалила за шесть. Люди, которым он доверял, собрались на кухне, соединенной узким проходом с обеденным залом. Павел демонстративно отпочковался от компании, выгружал продукты на разделочный стол, бормотал, что уже не модно ходить за покупками – надо посылать прислугу.

Остальные в напряженных позах стояли вокруг стола и с опаской смотрели, как Изабелла извлекает из-под куртки изъятую у покойника вещицу. Такое ощущение, что под курткой у нее мина, которая вот-вот рванет. Она не могла справиться с молнией, бледнела, движения путались.

– Собрались как-то инквизиторы вокруг костра… – мрачно пошутил Павел и начал извлекать из последнего пакета спиртное: бутылку виски, вторую бутылку виски…

– Изабелла, ты не могла бы поторопиться? – попросил Франчишек.

– Не могу, – жалобно сказала Изабелла. – Что-то сердцу тревожно. Движения не выверяются.

– А по-моему, это головная боль на пустом месте, – раздраженно махнул рукой Франчишек и отвернулся.

Изабелла извлекла из интимного места изрядно мятый рулон, перевела дух и сунула Анджею.

– Фу, подмышки намокли. Разбирайся. Наше дело маленькое.

Анджей развернул рулон, чувствуя, как сердце вываливается из груди. Дышать становилось труднее. Холст, сшитый из двух продольных полотнищ. Картина. Он давно догадывался. Писана маслом из конопляного семени. Монограмма в правом нижнем углу: сплетенные, как змеи, «S» и «C» – Клод Шандемо… Картина от длительного хранения в неправильном месте покрылась сетью трещин – кракелюрами, не желала распрямляться, норовила свернуться обратно в трубочку. Краска сыпалась с картины…

Вразвалочку подошел Павел, держа за горлышки четыре бутылки, утвердил на углах осыпающегося полотна.

– На карту поставлено всё, – пошутил Франчишек.

– А теперь потрудитесь объяснить, что это значит, – ворчливо сказал Павел. – Бледная версия у меня имеется, хотелось бы сравнить ее с вашими.

Но все молчали. Намокали не только подмышки, намокало все тело. В горле пересохло. Голова лихорадочно думала: обе двери в «блок питания» заперты, окно задернуто шторой… Картина небольшая, сохранилась ужасно, но это определенно Шандемо. На полотне изображен уголок мастерской художника. Дело было вечером: в крохотное окошко видно, как по небу расползается багрянец от заходящего солнца. Людей на картине нет. Имеются только произведения живописи и подручные средства, при помощи которых эти произведения явились на свет. Угол комнаты. Дощатый сучковатый пол, стены из подогнанного горбыля, в щелях топорщится пакля. На полу установлены мольберты, двухъярусная этажерка, стул с отломанной ножкой, которую с успехом заменяет глиняный графин. Масляные лампы испускают рассеянный свет. Валяется палитра, свернутый рулон пергамента, шляпа с пером на гвозде. Кисти, щетки, мастихин – гибкая лопаточка для очистки палитры, снятия с холста излишней краски и нанесения мазков на холст. Симметрия отсутствует, все хаотично разбросано, как и должно в мастерской творческой личности, не обремененной чистоплотностью. На всех горизонтальных плоскостях выставлены картины (картины в картине!), прописанные с удивительной четкостью. Художник явно старался. Картины большие, картины маленькие, законченные, недоделанные, в пышном золотом обрамлении, в узорчатых церковных окладах, в обычных деревянных рамах, многие без рам, но украшены отрезами материи, посторонними предметами хозяйственного назначения. А ведь у художника, невзирая на общепринятое мнение, буйная фантазия, мелькнула мысль. Или старость тому виной, когда мысли о предстоящей смерти заставляли разыграться воображению?.. Кораблик, налетевший на скалу, разбитый в щепки, освещен зловещим разрядом молнии… Гламурные посиделки в высшем свете: дамы с вавилонскими башнями на головах обмахиваются веерами, а с потолка на них взирает страшный бес и лелеет коварный замысел. Людовик XIV в сиреневом саду в окружении лизоблюдов разглагольствует о большой политике, ненароком обнимая за талию млеющую камеристку. Флирт не нравится придворному с женственно-красивым лицом. Он расположился в стороне, исподлобья взирает на обожаемого короля и явно не прочь съездить по августейшей морде… Худощавый человек с козлиной бородкой и в кардинальской мантии выслушивает доклад высокопоставленного гвардейца: сцена погружена в полумрак, кардинал – в раздумья. Он не любит лишних слов, он сам придумал фразу: «Чтобы управлять государством, нужно меньше говорить и больше слушать…» Причудливая каменная мельница, озаренная лучами восходящего солнца. Бурная речушка вращает гигантские барабаны-жернова, направляющие движение воды на полезное пищевое производство. Натюрморт с ветчиной, грейпфрутами, свисающей из корзины индюшкой и недопитым бокалом вина. Обнаженная женщина, томящаяся в любовной неге на роскошных перинах дворцовых палат… Пейзаж с разбитым колодцем и старым замшелым дубом, напоминающим макроцефала-горбуна с длинными руками… Смиренный седобородый старец, сомкнутые пальцы, глаза всезнающего мудреца…

– И никаких ассоциаций, Анджей? – пытливо уставился на товарища Айзик.

Анджей неуверенно покачал головой. Навскидку ни одной ассоциации. Картины, спрятанные в беседке, он прекрасно помнил. Ни одна из них не стыковалась с данным сумбурным творением. Нужно выбираться из замка, извлекать картины…

– У Шандемо были такие работы? – кивнул Айзик на растянутое по столу полотно. – Я имею в виду, те, что в картине…

Анджей опять покачал головой.

– Ни одной не знаю. Импровизация чистой воды. Это не уменьшенные копии его работ – это что-то совсем другое…

– Минуточку, – перебила Изабелла. – Все это, конечно, увлекательно, но данная тема может подождать. Поговорим о насущном. Версия напрашивается: убийца сменил тактику. Перед нами – первая половина искомой картины Шандемо, обладателем которой являлся убийца. Принимаем утверждение без доказательств. Захватить Анджея и добыть у него вторую половину убийца отчаялся. Появление лучших друзей тем более не приводит убийцу в восторг. Но это не значит, что он становится добреньким и просто дарит нам картину. Это уловка. Он просто предоставляет нам прекрасную возможность самим найти Рубенса. А потом – изъять. Угадайте, какими средствами. Неужели Раковский упустит возможность? Устранив Жерара Травеля, убийца прячет на его теле картину, резонно полагая, что рано или поздно она окажется у Раковского. Раковский возбудится, – Изабелла закончила речь и победно обозрела присутствующих.

– Гм, – сказал Айзик. – Не понимаю, зачем говорить о насущном, если ты и так все сказала. Добавить нечего, Изабелла.

– А если Анджей не станет искать Рубенса? – рискнул пропихнуть идею Франчишек. – Вот просто не станет, и все? Зачем ему этот геморрой?

– Это ты так считаешь, – хмыкнул Айзик. – А упертый художник…

Дальше можно не продолжать. Найти Рубенса и на полном законном основании объявить его своей собственностью… Не сделать такое – преступление.

– Схитрим? – предложила Изабелла. – Нам предлагают игру. Разыграем собственную. Посмотрим, кто кого.

Детективы загадочно переглянулись и выжидающе уставились на охраняемое лицо.

– Сыграть-то можно, – пробурчал Анджей. – Даже нужно. Поскольку этот тип от меня все равно не отстанет. Но хоть убейте, не представляю правил. Ни одна из картин, спрятанных в беседке, не стыкуется с той, что лежит перед нами. Желаете убедиться?
Желали все.
Ему не давала покоя мысль: каким образом убийца намерен следить за их действиями и узнавать содержание разговоров? Он телепат? Или, по ряду необъяснимых причин, ему это не нужно? Все прекрасно понимали: отнимать картины Шандемо у него уже никто не будет. И все же вскрытие тайника вылилось в затяжную, спланированную акцию. Анджей и Павел пересекли двор, вошли в каморку дворника. Обессиленный от алкоголя Йозеф еще ворочался. Хлопнул стакан и утерял желание задавать вопросы. В это же время подчиненные Айзика вскрыли северную дверь в холле, незаметно просочились в сад. Страстно обнявшись, направились к беседке, где долго не задержались, так как инструктировал их Анджей правильно…

И снова они томились в запертом буфете, решая головоломку. Пять картин Шандемо, к которым Анджей добавил два пейзажа, лежали в ряд на полу. Он прикладывал к ним справа одолженное у покойника полотно, всматривался, хмыкал, чесал затылок, подбирался на коленях вплотную, отползал, щурился, передвигал картину ниже. Остальные ходили вокруг да около. Изабелла грызла сухие оленьи палочки. Франчишек курил как паровоз. Павел сидел за столом, скептически кривился и переливал из бокала в бокал одну и ту же порцию виски, не решаясь выпить.

Анджей отобрал у Павла бокал, влил в себя. Все воззрились на него с удивлением. Павел налил еще, тоже выпил. Франчишек собрался возмутиться.

– Это вовсе не приглашение, – строго сказал Айзик, отправляя в рот черную маслину. – По крайней мере, двое из нас к завершению вечера должны быть трезвыми. Умение пить – это искусство.

– Ничего не понимаю, – разозлился Анджей. – Пейзажи не соответствуют, это точно. Крестьянская семья, производящая… – он щелкнул пальцами, не находя нужного определения.

– Взмёт зяби, – подсказала Изабелла.

Павел хохотнул.

– Да, – поморщился Анджей. – Процедура, понятная каждому землепашцу. Пустыня, караван, надвигающийся смерч… Богедона в трактире, где люди гуляют и пьют… Кафедральный собор, епископ, бродяга в кандалах… Это всё настолько далеко… Мастерская художника – картина, на которой Шандемо изобразил самого себя за мольбертом, орудия труда живописца, обстановка, окружающая творчество – это наиболее подходит, поскольку на второй половине мы видим аналогично фрагмент мастерской. Но это разные мастерские! Разные цветовые решения, другая перспектива, объем, манера выражения! В этих двух картинах нет ничего общего!

– Силы небесные! – хлопнула себя по лбу Изабелла. – Это все от паршивого освещения… Анджей, ты не прав. В тусклом свете картина выглядит иначе – на это надо делать поправку. По-моему, все сходится, – она засмеялась.

– Ты о чем? – растерялся Анджей. – Полагаешь, эти две мастерские взаимосвязаны?

– К черту мастерские, – фыркнула Изабелла. – На картине, доставленной тебе покойным Травелем, может изображаться вовсе не мастерская. А вот на этой картине, – она рухнула на колени и ткнула пальцем в богедону, – не факт, что трактир!

– А я ведь тоже смотрю на эту штуковину и понимаю, что в голове какой-то затык… – тупо сказал в пространство Франчишек.

– А ну-ка, подробнее, наблюдательные наши, – насторожился Айзик.

– Во-первых, пол, – тряхнула шевелюрой Изабелла, что выглядело очень сексуально, но никто не обратил внимания. – На обеих картинах он из струганых досок.

– Оттенок разный, – возразил Анджей. – И вообще не сходится.

– Неправда. Он не сходится, потому что на картине справа у стыка полотен – зона мрака. Лампадка не добивает. А ты поменяй их местами – совсем другой эффект получится, уверяю тебя.

– А я вот еще о чем подумал, – вкрадчиво сказал Франчишек. – Если у мольберта, как уверяет Анджей, сидит Шандемо – то есть картина является автопортретом, – то на картине, где выпивают счастливые крестьяне, тоже запечатлен Шандемо. Одно и то же лицо!

– Я в курсе, – немного покраснел Анджей.

– Так неужели на картине, где он хотел зашифровать информацию потомкам, он не оставил бы свой портрет?

– А кто его знает? – развел руками Анджей.

– Немного притянуто за уши, – почесал за ухом Айзик. – Но стоит ли пускаться в теорию? Не проще ли поменять картины местами и поднести поближе светильник? Провода хватит.

Это была натуральная мистика. В последующей жизни он всегда вспоминал этот эпизод с каким-то трепетным благоговением, как небольшое, но решительное чудо. Он сел на колени, отодвинул ненужные полотна, а те, о которых шла речь, поменял местами. Прижал краями, тяжело вздохнул, отодвинулся.

Изменилось ВСЁ. В творениях, как уже говорилось, не было ничего симметричного. Оттого и пошел комом первый блин. Да, на обеих картинах были изображены ободранные половицы. Они по-разному освещались. Они не стыковались, они и не обязаны были, поскольку находились в разных помещениях! Дом в разрезе! Вертикальный фрагмент неясного назначения в правой части «мастерской художника» чудно состыковался с аналогичным неровным краем богедоны, и получилась законченная стена, разделяющая помещения! Края совпали так, что не было сомнений – это одна картина. Пусть из непохожих фрагментов. Изображался, по всей видимости, дом художника. В одной его части шло веселье, в другой, куда посторонним вход был заказан, мастер хранил свои картины, прочее хозяйство, и был не очень озабочен наведением там порядка.

– Лихо, – криво улыбнулся Анджей. – Получилось. Спасибо, друзья, я перед вами в неоплатном долгу. Давайте думать дальше. Что мы видим? Лица пирующих погружены в сумрак, отчетливо прорисован только сам художник, который уже изрядно навеселе. Задняя стена без окон, справа проступает женщина с подносом…

– Ничего не понимаю в женщинах, – поморщился Франчишек. А когда все удивленно на него посмотрели, пояснил: – Изображаемых великими. Анджей, ты зря выпил. У тебя внимание разбегается. Смотри, картина слева изображает полный кавардак. Картины стоят на кое-как сколоченных подставках, скамейках, табуретках – на чем угодно, лишь бы не касались пола. Под картины подстелены обрывки материи, на «кардинала Ришелье» наброшена шелковая ткань, явно сворованная из богатого дома. Груды подручного хлама, посуда, плотницкий инструмент – художник явно не жалел времени, помещая на картину всю эту канитель. А может, она его забавляла. Я вижу только одно общее в этих двух фрагментах…

– Стоп, – сказал Анджей, и сердце бешено забилось.

– Танцуют все, – усмехнулась Изабелла, которая тоже нашла совпадение.

Шея подвыпившего художника была обмотана красно-белым шарфом. Он плавно спускался по левому плечу и являлся чуть не единственным ярким элементом сумрачной богедоны. Такой же клок материи свисал с табуретки, на которой стояла одна из картин в левой части диптиха. Табуретку сунули в самый угол, и картина верхней кромкой соприкасалась со стеной. Клочок красно-белой материи не был единственным светлым пятном на полотне, но если твердо знаешь, что искать…

Анджей схватил картину с пола, разложил на столе. Сомкнулись четыре головы.

– Ерунда, – разочарованно протянул Франчишек. – Я же говорю, головная боль на пустом месте.

– Старая мельница… – замычал Айзик, который не был потрясающим специалистом в живописи, но неплохо разбирался в виски.

Картина в картине была прописана с удивительной четкостью. Она занимала места не больше чем стандартная фотография, но все, что хотел запечатлеть художник на этом клочке холста, он запечатлел. Приземистая пирамидальная мельница на массивном то ли каменном, то ли скальном возвышении. Бурная речка несет мутные воды по прорезанному в скалах руслу, вращает неуклюжие жернова. Дождь стоит стеной, черные тучи ползут по небу. Скалы нависают над речушкой, добавляя мрачности и без того безрадостной картине.

Несколько минут все молчали. Потом Павел оторвался от стола, потянулся, хотел сказать грубое слово, но заменил его жестом доброй воли и выразил общественное мнение:

– Ерунда это всё. Обычная мельница. Не понимаю, что мы на этом приобрели. Во времена Рубенса этих мельниц было как грязи, но что из этого сохранилось до наших дней? Даже если сохранились – ну и что? Теория неверна. Тот, кто ищет Рубенса, занимается стрельбой по воробьям. Ты ошибся, Анджей. И нас напрасно заводишь.

– И тем не менее наш талантливый друг о чем-то задумался, – подметил Франчишек. – Мысли так и носятся в голове.

Мысли действительно носились, причем беспорядочно и в таком огромном количестве, что голова шла кругом. Сердце выбивало танцевальные ритмы.

– Сейчас он что-то скажет, – предположила Изабелла. – Очередная версия на предмет завиральной теории.

– Я не знаю, – пробормотал Анджей, – а вдруг Неж в семнадцатом столетии протекал по другому руслу? Ведь реки, особенно в скалистой местности, иногда меняют русло. Случится, например, обвал, вскроется более удобный с точки зрения реки проход к морю…

– Минуточку, – застыл с устремленной к алкоголю рукой Айзик. – Уточним. Неж – это та переплюйка, что протекает у нас под боком?

– Именно.

– Продолжай.

– Вы помните месье Вассаля? – Анджей распрямил спину и повеселевшим взглядом обвел друзей. – Рыбак со спиннингом. Он подходил к нам сегодня. Бывший полицейский, возглавлял следственный отдел до инспектора Шовиньи, активно конфликтовал с городским начальством, за что и был отправлен на пенсию. Живет за станцией техобслуживания на окраине Шантуа. Раньше на месте его дома была городская мельница. А если мы вспомним, что Клод Шандемо долгое время прожил в Шантуа, который раньше был небольшим городишкой… да он и сейчас, собственно, небольшой городишко…

– Мало ли мельниц было в Шантуа, – неуверенно сказала Изабелла.

– Ага, – поддакнул Франчишек. – Этих украшений в древности было как шербета на восточном базаре.

– Заблуждение. Не было смысла выстраивать на крохотное поселение несколько мельниц. Вассаль говорил, что это была единственная мельница в местечке под названием Шантуа. На ней мололи зерно, которого хватало всем желающим… Ребята, кажется, сходится, – Анджей нервно сглотнул. – Шандемо жил в Гвадалоне, и эта мельница постоянно торчала у него под носом. Возможно, это была ЕГО мельница! Неж мог протекать с обратной стороны города. Это мог быть и не Неж, другая, давно пересохшая речка… Мельница давно утратила свое назначение, но была прочна и выстояла несколько столетий. Потом обветшала. Ее снесли праотцы Вассаля, но оставили мощный фундамент, на который установили свой «скворечник». Я был у него дважды, лично взбирался на эту каменную глыбу…

– Похожа? – деловито осведомился Айзик, ткнув пальцем в основание нарисованной мельницы.

– Похожа, – подтвердил Анджей. – Не тычь грязным пальцем…

– Хорошо, – допустила Изабелла. – Условно будем считать, что мельница, стоявшая на месте дома господина Вассаля, и мельница, нарисованная Шандемо, одна и та же мельница. Допустим. Условно будем считать, что в ней Шандемо и спрятал пресловутое полотно Рубенса, о чем и намекнул в своей картине-раскладушке. И что дальше? Прошли века, не осталось ни мельницы, ни воспоминаний о ней…

– Воспоминания остались, – возразил Франчишек.

– Вот именно, – сказал Анджей. – Причем воспоминания увесистые и каменные. Их можно навестить. На что рассчитывал Шандемо, пряча Рубенса, мы не знаем. Но давайте допустим, что он поступил дальновидно, отдавая себе отчет, что мельница не вечная – то есть упрятал картину в такое место, где она может лежать веками…

– Под мельницу, – хмыкнул Павел.

– Под фундамент, – уточнил Анджей. – Если мельница была построена на каменистом основании, то есть на скале, то под землей довольно сухо, грунтовые воды камень не точат…

– То есть Шандемо знал, что делал, – пробормотала Изабелла.

– По крайней мере, догадывался. Для проверки данной версии нам остается лишь нанести визит любезному месье Вассалю, сообщить ему радостную весть, спросить, не знает ли он, какой была мельница при «жизни», не осталось ли рисунков, чертежей, имеются ли в его подвале укромные места, куда он ни разу не заглядывал…

– И последний вопрос, – усмехнулся Айзик. – Всем понятно, что все это бред. Под мельницей ничего нет. Но если есть… Кому достается утерянный шедевр, с учетом того, что он найден на территории господина Вассаля? Хотя бы по умолчанию?
Народ безмолвствовал. Честно говоря, Анджею было до лампочки. Обуревал азарт, но не алчность. Нельзя просить у Бога большего, чем есть. Хватит. Деньги пахнут. Маленькие – потом, большие – кровью. Картина должна висеть в государственном музее. Убийства должны прекратиться. Убийца должен умереть или сесть в тюрьму. В замке Гвадалон должны восстановиться мир и благоденствие…

Глава одиннадцатая

Он опомнился лишь после того, как народ оделся по-походному и собрался в холле. Изабелла украдкой перекрестилась. Павел пил ядреный кофе. Франчишек грузил в карманы какие-то карамельки, бормоча, что уж лучше объедаться, чем голодать.

– Я походил вокруг замка, – посмотрев на часы, заявил Павел. – Если сильно не всматриваться, все чисто.

– Нельзя выходить, – спохватился Анджей. – Вчера тоже было чисто – когда убийца делал ноги из замка, повстречал Жерара Травеля, коротающего ночку с видом на Гвадалон, и сделал из него покойника. Он обязательно сядет нам на хвост и проследит за домом старины Вассаля. Не хотелось бы подставлять отставника – он неплохой малый.

– Подземный ход, – смастерил хитрое лицо Павел. – Кто-то говорил, что два поместья соединяет подземный ход? Доберемся до соседей, а там нашего выхода не ждут. Уйдем по скалам, появимся у твоего приятеля, как солнышко – с востока.

– Романтично, – оценила Изабелла.

– Трусливые могут остаться, – предупредил Франчишек.

– Сам оставайся, – фыркнула Изабелла. – Всю жизнь мечтала стать девушкой подземелья.

– Только учтите, солнышки и дети подземелья, – предупредил Анджей. – Ирен Маклассар могла сделать то же, что и я: замуровать дверь в камине. Тогда придется возвращаться.

Они переложили на пол горку кирпичей, которой дворник подпер дверцу. Анджей вооружился фонарем, первым спустился в узкий штрек.

– Глюкауф нам, друзья… – молитвенно вымолвил Павел.

– Ты о чем, босс? – не понял Франчишек.

– Исконное приветствие и пожелание у горняков, – снисходительно объяснил Айзик. – «Счастливо подняться». А ты думал, это пиво?

Передвигались медленно, соблюдая дистанцию. Анджей старался не думать, что здесь лежала мертвая Николь Пуатье, Изабелла отдувалась, Павел и Франчишек приглушенно ругались.

– Тихо… – прошипел Анджей, когда почувствовал, что проход устремляется вверх. Согнулся в три погибели, перешел на гусиный шаг. Пристроился на колени, когда уперся ладонью в металлическое препятствие, мысленно перекрестился.

– Может, лучше я? – предложила услуги Изабелла. – Говорят, у меня рука счастливая.

– Не позволю, – огрызнулся Анджей. – Если до сих пор я жив и на свободе, то уж точно не лузер…

Он выключил фонарь, надавил на дверь. Она немного подумала и решила поддаться. Поползла на смазанных подсолнечным маслом петлях, открывая форточку в просторный, но такой же темный мир…

Оставалось лишь гадать, отпустили ли Ирен на свободу. В холле стояла тишина. Анджей выбрался из камина, шикнул своим, чтобы не возились. Тишина звенела в ушах на противной комариной ноте. Проявлялись очертания лестницы – как изображение на фотографии в ванночке с проявителем. Массивная люстра на потолке, узоры лепнины, лампа на кронштейне… Темнота, как теплый воздух и сигаретный дым, стремилась к потолку. Он протер глаза – показалось, что в черноте на вершине лестницы что-то шевельнулось. Он затаил дыхание, всматривался до боли в глазах. Определенно, показалось…

– Пошли… – он привстал, засеменил к двери. Остальные полезли за ним, как кроты из норы. Пришлось включить фонарик, чтобы осветить дверь. Ирен Маклассар, по всей видимости, была дома: массивная входная дверь заперта на засов. Он открылся без заедания и скрипов. Анджей пропустил своих, выскользнул последним и, прежде чем закрыться снаружи, еще раз обозрел безразмерный холл. А почудилось ли ему шевеление на лестнице?

Обходной дороги к городу через свалку никто не знал, поэтому тыкались, как слепые котята. Переправились через ограду, набросив на нее все имеющиеся в наличии куртки, по одному перебежали дорогу, окопались в скалах. Первая попытка выйти к свалке завершилась провалом: прохода в этих нелепых каменных наслоениях не было. Они сидели за вывернутой наизнанку скалой, настороженно вслушивались. Ветер свистел порывами, в проливе бурлило и плескало. Дождя в этот поздний вечер не было, но небо затянула сплошная низкая мгла. На севере она густела, наливалась свинцом, явственно намекая, что добром это дело не кончится.

– Идти к Гвадалону, как я понимаю, тупо, – шептал Айзик. – Надо уходить на восток, должна же эта дорога куда-то привести…

– Это нормально, – бурчал Франчишек. – В обход – так в обход…

– И терять всю ночь, которую можно провести с гораздо большей пользой – например, поспать, – брюзжала Изабелла.

Осталась за спиной мрачная громадина Бруа, гигантский монолит парусообразной формы, врезающийся в море. Потянулся куцый низкорослый лес, прореженный россыпями камней. Слева проплыло заброшенное поместье, в темноте похожее на конструктор из хаотично наставленных кубиков. Дорога превратилась в разбитую грунтовку и вскоре оборвалась, вонзившись в холм с отвесными склонами. Дальше пути не было. Пока курили, Изабелла лазила по окрестным сопкам и вскоре проинформировала:

– Здесь большой овраг – он тянется на юг. Если допустить, что это пересохшее русло, по которому когда-то протекал Неж, то почему оно не может привести к старой мельнице?

Идея была привлекательная. Они погрузились в овраг, заваленный камнями, отколовшимися в древности от утесов, и ползли по нему не меньше часа, падая, чертыхаясь, обрастая ссадинами. Русло реки безбожно петляло, завалов становилось больше, перелезать через них превращалось в пытку. Вскоре русло начало сглаживаться, но скальной осыпи меньше не становилось. Настоящее каменное болото, в котором хватало одного неверного движения, чтобы остаться без головы. В серой дали на юго-западе проявлялись очертания насыпных холмов – Анджей помнил эти возвышенности, расположенные рядом с отвалами и мусорной свалкой на северо-востоке Шантуа.

– Перекур, – объявил Айзик, спрыгивая в яму.

Анджей осторожно спустился, обогнув обломок.

– Ой, сореньки… – в руки свалилась Изабелла. Он придержал ее, но она неловко поставила ногу и вскрикнула от резкой боли. Не устояв, свалилась задней точкой на камень.

– В чем еще дело? – недовольно заворчал Айзик.

– Ногу подвернула… – простонала Изабелла.

– Очень вовремя, – похвалил Франчишек.

Он опустился перед девушкой на колени, закатал штанину.

– Да ну тебя, – отмахнулась Изабелла. – Я в порядке, – попыталась встать, ахнула, опустилась на камень.

«Приехали», – с отчаянием подумал Анджей.

Она действительно подвернула лодыжку. Нога втесалась между камнями. Вероятно, ничего страшного, простое растяжение, но идти дальше Изабелла не могла. Сделала еще одну попытку встать, допрыгала до соседнего камня и плюхнулась, проклиная свою неуклюжесть. Слезинки заблестели в глазах.

– Ну, и дела… – озадаченно протянул Айзик. – Ты что это, подруга? Кто-то говорил, что у нее счастливая рука.

– Рука-то, может, и счастливая, – объяснил Франчишек. – Да вот с ногой постоянно истории. Последнее растяжение Изабелла получила в прошлом месяце, когда мы спешили в банк, и у нее отвалился каблук. Потом она ушибла коленку, когда садилась в машину, потом ее что-то подвигло наступить дома на ножницы…

– Ну, ничего, старушка, – Айзик погладил трясущуюся от злости девушку по головке. – Бывает.

– Может, и к лучшему? – предположил Франчишек. – Ведь что такое женщина на корабле?

– К несчастью, – вздохнул Анджей.

– К удовольствию перед несчастьем, – поправил Айзик.

– Сволочи вы, – огрызнулась Изабелла. – А мне, между прочим, больно.

– Ладно, – проворчал Павел. – Не будем делать из драмы трагедию. Возвращаемся в замок. Придется тебе попрыгать на одной ножке, дорогая.

– Ты с ума сошел, босс, – ужаснулась Изабелла. – Даже не думай. Посижу, передохну, сама выберусь. А вы забудьте, топайте по своим делам. Связь по телефону.

Самое позорное, что могут сделать трое здоровых мужчин – бросить женщину посреди ночи в глухой необитаемой местности, да еще с больной ногой. Но Изабелла ругалась последними словами и наотрез отказывалась возвращаться. Ничего, мол, страшного, пусть трое здоровых мужчин оставят ее в покое, отправятся по своему сомнительному делу, а она забьется в какую-нибудь трещинку и немного поспит. Ночь не холодная. А если заскучает, будет выбираться к свалке. К рассвету доползет, а там друзья придумают машину…

– Об этом даже не помышляй, – пригрозил Айзик. – Уволю, опомниться не успеешь. Никуда не пропадай. Если замерзнешь, сделай зарядку. На тебе, – он покопался в недрах изобилующей карманами куртки и извлек небольшой пистолет. Изабелла что-то одобрительно проурчала, сунула оружие в карман.

– Павел, спятил? – ахнул Анджей. – Расхаживать по чужой стране с незарегистрированным оружием…
– Он не настоящий, – отмахнулся Айзик. – Стреляет газом. Кристиан Фурье дал поносить. Эта штука создает невыносимый грохот, и все живое в окрестностях мили просто разлетается…
Была лишь полночь, если верить часам, а такое ощущение, что скоро рассвет. Подгоняя друг дружку, они выбрались из зарослей кустов на дорогу, петляющую мимо свалки, и зашагали на запад. Заброшенная транспортная артерия неумолимо выводила к дому Вассаля и станции техобслуживания. Безмолвие царило в округе. Сюда не долетал рокот прибоя. Оборвались кусты. Возникло старое заброшенное здание, похожее на гараж. За символической оградой на каменном фундаменте возвышался карикатурный двухэтажный дом. Темнели сараи на задней стороне двора. Старенький пикап за дощатой беседкой. В окнах не было света – ни на первом этаже, ни на втором. Пенсионер мог спать, мог уехать, мог…

– Надеюсь, этот добрый человек еще жив, – пробормотал Анджей, взбежал на цоколь и постучал в обитую рейками дверь. Приложил ухо к двери. Стояла тишина. Он заскрипел зубами. Знала бы Изабелла, во имя чего она жертвовала своей сексуальной ножкой…

– Неужели опоздали? – убитым голосом спросил Франчишек.

– Бред, – уверенно заявил Айзик. – То, что знаем мы, не знает никто. Просто пенсионеры слишком рано ложатся спать…

Они резко повернулись, когда за спиной захрустел гравий. Сердце устремилось в пятки. Но беспокоились напрасно. Широкоплечая фигура, приближающаяся со стороны сарая, явно принадлежала отставному полицейскому. Он вытирал руки о кусок ветоши, голос звучал спокойно, с юмористическими нотками:

– Месье Раковский, если не ошибаюсь? Господа? Не слишком ли позднее время для визита? Простите, что интересуюсь, в принципе, вы можете зайти в дом, расположиться, чего-нибудь выпить, съесть, но как-то просто необычно…

– Устал просить у вас прощения, месье Вассаль, – виновато сказал Анджей.

– А вы не просите, – посоветовал пенсионер. – Полагаю, расследование при помощи друзей вышло на новый виток развития? Только чем я вам могу?

– Почему вы думаете, что мои друзья должны участвовать в расследовании? – удивился Анджей.

– Они и не должны, – засмеялся Вассаль. – Но ведь участвуют? Вы думаете, что после двадцати двух лет службы в полиции я не могу различить людей, имеющих отношение к расследованию преступлений? Нормальное дело. Учитывая неповоротливость наших органов дознания… Это частные детективы?

– В некотором роде, – уклончиво допустил Анджей.

– И совсем не понимают по-французски?

– Ни звука.

Вассаль добродушно засмеялся. Павел с Франчишеком, видимо, почувствовали, что обсуждаются их светлые персоны, нервно засопели.

– Проходите, господа, сейчас открою. – Вассаль поднялся на цоколь, загремел ключами. Пахнуло потом. Похоже, он занимался нелегкой физической работой.

– Вы только пришли? – удивился Анджей. – А нас укоряете, что поздно гуляем.

– В сарае возился. Загубил на реке четыре снасти, решил сплести новые – как раз приобрел по случаю коробочку шикарных блесен. Пока в подвал спустился, нашел в этом хаосе нужную леску…

– У вас подвал в сарае?

– Да, небольшой. А почему вы спрашиваете?

– А в доме есть подвал?

Вассаль повернулся, недоуменно воззрился на вопрошающего. В голосе прозвучал оттенок недовольства:

– Странный вопрос, месье Раковский. Да, в доме есть подвал. Под фундаментом бывшей мельницы во времена, дай бог памяти, Людовика XIV местные работяги хранили свой инвентарь. Там все быльем поросло. Давненько туда не хаживал. А у вас есть желание?

– Да, месье, – кротко сказал Анджей. – Если позволите. Но только после того, как расскажу одну занимательную историю.

– Франчишек, – тихо сказал Павел, – неприятно сообщать, но ты с нами не пойдешь. Спрячься за сараями и смотри во все стороны. Почувствуешь неладное, бей.

– Куда? – испугался Франчишек.
– В набат, дурачина…
Они сидели на мансарде, задернутой шторами, и с любопытством смотрели на Вассаля, который выслушал рассказ. Пенсионер покрывался зелеными пятнами. Казалось, ему нехорошо с сердцем. Он как-то неуверенно дышал, массировал кулаком грудь, недоверчиво крутил головой.

– Вам нехорошо? – вкрадчиво справился Анджей.

– А вы как думаете? – пенсионер отдышался, сделал попытку улыбнуться. – В моем доме, да такое… Вам не кажется, что ваша версия держится на честном слове?

Анджей улыбнулся.

– Это прочное честное слово. Давайте рассуждать здраво, месье Вассаль. Разве вам не интересно? А что касается опасности, то да, гарантировать полную неуязвимость не могу, но трое крепких мужчин в непосредственной близости – неплохое решение, согласитесь?

– С вами была женщина, – вспомнил, скривив губы, Вассаль. – Она сегодня не с вами?

– Женский плечевой батальон сегодня в засаде, – нашелся Анджей. – Выполняет ответственное задание.

– Шуточки у вас… Ладно, – решился Вассаль и тряхнул жесткими сединами. – Я сейчас.

Он резко встал, едва не опрокинув плетеный стул, подошел к стеллажам, где держал старые книги, журналы, какие-то фотоальбомы, стопки пожелтевших газет. Пробежал пальцами по корешкам, вытащил тяжеленный талмуд, сдул с него пыль и дотащил до стола. Когда-то этот фолиант был украшен золотым тиснением, но отделка давно растрескалась, поблекла. Расслаивались толстые листы, отдельные вываливались, ломались прямо в руках. Вассаль дрожащей рукой перелистывал страницы. Старинные гравюры, литографии, дагеротипы. Между листами был заложен сухой дубовый лист, который рассыпался, едва Вассаль к нему прикоснулся.

– Какая мохнатая старина, – бормотал он, нетерпеливо листая страницы. – Этот фолиант остался после отца, а до отца пылился еще у нескольких поколений. И ни у одного не поднялась рука выбросить эту чепуху. Не думаю, что пустышки-иллюстрации представляют ценность… Ага, вот она – я же помню, что был рисунок, – Вассаль торжественно развернул альбом, и Анджей с Павлом едва не стукнулись лбами.

Обычный черно-белый рисунок, похожий на иллюстрацию к книге в стиле английского графика Обри Бёрдслея. Изображение строилось на контрасте темного фона и светлых очертаний предметов, прорисованных небрежными линиями. Рисунок оформлялся орнаментом из листьев и цветов и, в отличие от написанного Шандемо, не производил гнетущего впечатления, невзирая на ночь. Громоздкая мельница, словно сложенная из нескольких обувных коробок, те же жернова, та же речушка, падающая с уступа и бурлящая в каменном желобе…

– Раньше Неж протекал по другому руслу, – тихо сказал Вассаль. – Произошел какой-то сдвиг, обвал, я точно не знаю…

Анджей и Павел молча переглянулись. Глаза у Павла блестели. Пробило-таки на интрижку…

– Спроси у него, – буркнул Павел, – имеются ли в подвале такие места, где он ни разу не был?

Анджей прилежно перевел. Вассаль неопределенно пожал плечами.

– Честно говоря, не знаю. Там не такие же катакомбы. Единственное… – отставник задумался, – угол перегораживает каменный блок, его, наверное, можно сдвинуть – но я не прикасался к нему уже много лет…

– Не возражаете, если мы все втроем спустимся в подвал?

– Конечно, милости просим, господа…

Они уже поднялись, когда раздался гром небесный телефонного звонка.

Вздрогнул Вассаль. Он уже тянулся за мощным фонарем, стоящим на тумбочке рядом с настольной лампой. Анджей и Павел изумленно уставились друг на друга.

– Не строй глазки, – хрипло сказал Анджей. – Это твой телефон.

– Спасибо, – спохватился Павел и густо покраснел. – Слушаю, – схватился за аппарат.

Секунд двадцать он мрачно слушал, потом буркнул:

– Умница. Спасибо. Только я тебя умоляю, никуда не высовывайся, – он бросил телефон в карман. – Изабелла докладывает. В сторону свалки кто-то движется. От нее далеко – она смотрела со скалы на огни Шантуа – ну, скучно ей… и увидела, что справа кто-то прошел – параллельно нашему маршруту. Никакой конкретики – далекая человеческая фигура…

– Может, бродяга?

– Ты у меня спрашиваешь? – удивился Павел. Он немного подумал, потом опять выудил телефон, достучался до Франчишека, отошел в сторону, вполголоса заговорил.

– Что-то не так, месье? – насторожился Вассаль. – Ваш приятель явно встревожен.

– Все в порядке, месье Вассаль, – улыбнулся Анджей. – У друга неприятности с женой. Она постоянно мечтает уличить его во лжи. Смысл жизни, понимаете?

Вернулся Павел, широко улыбаясь. Как бы ненароком повернулся к Вассалю боком и процедил:

– Я предупредил Франчишека на всякий пожарный. Обещал не спать. Со свалки никто не подходил. Несколько минут назад Франчишек вышел на дорогу, дошел до станции техобслуживания. На углу висит фонарь – освещен клочок дороги. Услышал шум мотора – встал за дерево. От Шантуа в направлении побережья проехал синий джип. Франчишек побежал на пост, а потом до него дошло, что, едва машина проехала перекресток, шум мотора стих. А ведь какое-то время он должен был его слышать, нет?

– Он хочет сказать, что машина остановилась? – пробормотал Анджей.

– Он ничего не хочет сказать. В критической ситуации, когда возникает угроза, Франчишек старается не выражать собственного мнения.

– На синем джипе ездит Диана Ормель… – задумался Анджей. – Ерунда какая-то. Почему из Шантуа?

– Чертовы накладки, – посетовал Павел. – Я сказал ему, чтобы больше не выходил на перекресток. Чтобы сидел в беседке напротив жилища Вассаля и носа не показывал.

– Это правильно, – пробормотал Анджей. – Он не может реагировать на два фронта одновременно…

– У вас проблемы? – настойчиво вопрошал Вассаль. – Это как-то связано, господа, с сокровищем, что вы собираетесь искать в моем подвале?

– Надеюсь, вы не передумали? – в лоб спросил Анджей.

Массивные скулы на лице отставника напряглись и побелели.
– Пойдемте…
Очередной «гром небесный» случился в тот момент, когда Вассаль отодвигал приземистую тумбу, загораживающую дубовую дверь. Вздрогнула широкая спина. Он замер в ожидании. Анджей и Павел уставились друг на друга.

– Глазки будем строить? – не выдержал Павел. – ТВОЙ телефон звонит!

– Месье Раковский? – развязным тоном осведомился сержант Жулье. – Доброй ночи, месье Раковский.

– А вам не приходит в голову, сержант, что я могу уже спать? – Он вложил в свой голос все раздражение, на которое был способен в этот нелегкий час. – Или у вас опять плохие новости? Знаете, сержант, в последние дни было столько плохих новостей, что вряд ли есть смысл сообщать о них посреди ночи.

– Вы юморист, месье, – одобрительно отозвался сержант. – Новость нельзя назвать трагической, скорее из разряда курьезов. Информация получена полчаса назад, я как раз сдавал свою смену. Некая Диана Ормель – женщина, работающая в поместье Гофрэ, – не всегда носила это имя. До девяносто шестого года, то есть пока ей не исполнилось девятнадцать лет, эта женщина носила имя… – Сержант сделал эффектную паузу и с удовольствием закончил: – Дидье Фрэй.

– Постойте, – не сразу сообразил Анджей. – Дидье… мужское имя?

– Да.

– Вы пьяны, сержант! – догадался Анджей.

– Немного, месье, – рассмеялся полицейский. – А где сказано, что государственный служащий, отработав смену, не имеет права расслабиться в ближайшем ночном заведении? Но пьян я в меру, месье. Всего лишь кружечка пива. Да, до девятнадцати лет это был такой крепенький паренек, отучившийся год на факультете искусствоведения университета города Гавр. Какие процессы происходили в его голове, нам неведомо, но работникам медицины данное состояние хорошо известно. Метания, плохое настроение, депрессия, жизнь утрачивает вкус… – Сержант опять развеселился. – В общем, в мае 96-го года этому несчастному пареньку в клинике Моэма Варшаля провели операцию по смене пола, и через несколько месяцев Дидье Фрэй превратился в ничего себе такую Диану Ормель.

«Раз – и в дамки», – мрачно подумал Анджей.

– Вы считаете, это та информация, сержант, которой надо немедленно делиться? Насколько знаю, за подобные операции в этой стране уголовно не преследуют?

– Но и не награждают, – сержант помрачнел. – У паренька по имени Дидье Фрэй были досадные разногласия с законом. Полиция Гавра сейчас пытается собрать информацию. Возможно, нароют что-нибудь интересное. Извините за беспокойство, месье, спокойной ночи. Вы уже в постели?

– Да, – буркнул Анджей. – Но не в постели упомянутой дамы, можете не хихикать. В любом случае спасибо за информацию. Она не повредит.

– Это полиция? – настороженно спросил Вассаль, когда он расстался с телефоном.
– Пьяная полиция, – уточнил Анджей. – Все в порядке, месье Вассаль. Можете открывать свой Сезам…
Что-то не нравилось ему в поведении Вассаля. Здравомыслящий человек вызвал бы полицию, и уже в присутствии суровых представителей власти… Но мысль-тревога в одно ухо влетела, в другое вылетела. Жажда открытий кружила голову, распрямляла извилины в мозгу. Они спускались по покатым каменным ступеням. Айзик светил фонарем, Вассаль информировал, как переставлять ноги, чтобы не разбиться, и сколько ступеней остается пройти. «Подземный этаж» под старой мельницей был расположен на приличной глубине. Но действительно, не катакомбы. Вассаль щелкнул выключателем, посетовав, что по локоть залез в какое-то дерьмо.

– Странно, – хмыкнул он. – Лампочка еще работает. В последний раз я сюда спускался, дай бог памяти, в позапрошлом году…

Стылый свет озарил каменный мешок, состоящий из двух отсеков. Воздух сухой, никакой сырости. Над дверью вентиляционная отдушина, до краев заросшая пылью. Но воздух, видимо, поступал – дышалось неплохо. Стены обложены плотной кладкой из мощных известковых блоков – неудивительно, что подвал дожил в целости и сохранности до наших дней. Отсек покрупнее, прямоугольный проем с угрожающе провисшей балкой, отсек поменьше. И больше ничего, замкнутое пространство. Охотно верилось, что Вассаль давно не посещал этот уголок своей «крепости». Пылью поросло все пространство: гора трухлявых досок, когда-то выполнявших функцию мебели: шкафы, столы с резными ножками, разломанная кровать. Видимо, предшественник Вассаля никогда не выбрасывал то, что может пригодиться даже теоретически. Груда ржавого железа: автомобильные диски, разобранный прабабушкин приемник, алюминиевые гардины, велосипед с разбитой рамой. Пыль сугробами…

– Да тут вплавь надо, – с сомнением почесал затылок Айзик.

Вассаль уловил нехитрую мысль.

– Да, тут немножко пыльно, – сказал он виновато. – Но если бы я знал, господа, что вы соберетесь почтить мой склеп, то обязательно бы убрался…

Они бродили по подвалу, чихая короткими очередями, взметая клубы пыли. Полнейшее запустение, декаданс… Мощные стены исключали наличие за ними тайника. Здесь бы потребовалось сложное механическое устройство, вряд ли у живописца Шандемо в этой мельнице имелось подобное. Павла обуял азарт, он щупал каждую плиту, простукивал фонариком потолок, до которого в буквальном смысле было рукой подать, ползал по полу, игнорируя чудовищную грязь. Неспокойно становилось на душе. Пресловутый Рубенс был здесь ни при чем. Анджей украдкой наблюдал за хозяином подвала: Пьер Вассаль уже не выглядел таким взволнованным. Он контролировал себя. В движениях появилась кошачья вкрадчивость, во взгляде – цепкость. Он держал под контролем все перемещения визитеров. В этом человеке тоже просыпался азарт…

– Франчишеку позвони, – прошептал Анджей, легонько толкнув Айзика. – Как он там?

– Не глупи, – процедил Павел. – Мы в глубоком подвале – это хуже, чем в глубокой заднице. Ты когда-нибудь слышал, чтобы в глубокой заднице брала сотовая связь?

Элементарные вещи уже не доходили. Завихрения клубились в голове. Они стояли в глубине второго отсека, где в створе небольшого возвышения лежала плоская глыба. Минуту назад ее еще не было. Он видел, как Вассаль ползал на коленях и лопатой без черенка, издавая невыносимый скрежет, отдирал налипшую за века грязь. Трое мужчин склонились над плитой. Она прилегала не очень плотно: между створом и торцом глыбы был зазор сантиметра в три, в который тоже набилась грязь. Вассаль пытался выгрести ее носком ботинка.

– Что там? – прошептал Анджей.

– История умалчивает, – пожал плечами Вассаль и прекратил бессмысленное занятие. – Подозреваю, что ничего. Праотцы по поводу этой штуки ничего не говорили, а я однажды пытался приподнять – еще была жива супруга, а женщины такой дотошный и любопытный народец… в общем, свернул с десятой попытки эту плиту, а потом замаялся водружать на место.

– Никакого Сезама? – Анджей с трудом улыбнулся.

– Я же не знал, что вы придете через пятнадцать лет и начнете искать Рубенса, – пенсионер развел руками. – А то бы порылся. Под плитой была прессованная земля вперемешку со сгнившими досками…

– Повторим попытку, месье Вассаль? – Пока отставник терялся в раздумьях, он бегло перевел разговор Айзику. Павел недоверчиво покачивал головой.

– Давайте, – решился Вассаль.

Они дружно взялись, взревели… плита оторвалась на пару дюймов и рухнула обратно.

– Подцепить бы чем-нибудь, – отдуваясь, сообщил Павел. Анджей забегал глазами по свалке металлолома.

– Нет там ничего, – быстро сказал Вассаль. – Нужен лом. А лом в сарае. Сейчас принесу.

Не успели они опомниться, а отставник уже выскользнул в проем. Стояли, слушали, как скрипят на ступенях стоптанные башмаки. Со скрежетом отворилась и закрылась дверь. Стало совсем глухо. Страх исподволь осваивал организм. Холод струился по позвоночнику. Он, кажется, начал забывать, что такое принимать взвешенные решения.

– Выскажи мнение, – как-то хрипло сказал Айзик, – этот хитрован нас тут не запрет?

– А смысл? – Слова давались с трудом, он их произносил, словно ворочал глыбы на мраморном карьере.

– Действительно, бессмыслица, – подумав, согласился Павел. – Ждать, пока мы окочуримся от голода, чтобы потом одному откопать Рубенса, которого здесь нет? К тому же Франчишек…

– А еще Изабелла, – добавил Анджей, – вполне осведомленная, куда мы направились.

– Знаешь, Анджей, никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как в этой чертовой «командировке», – пожаловался Павел. – Во-первых, языковой барьер, во-вторых, предчувствия, в-третьих, это нелепое нагромождение насильственных смертей, от которых за версту веет безнадегой. Теряю логические нити, не могу сосредоточиться. Словно кто-то внушает, внушает…

Он сел на плиту, закурил, предложил Анджею. Тот взял сигарету, сделал затяжку, с отвращением выбросил. Не лез табак в горло.

Несколько минут они молчали. Айзик посмотрел зачем-то на часы, вскочил, забегал по каменному мешку.

– Объясни, сколько минут надо, чтобы добраться до сарая, взять лом и трусцой прибежать обратно?

– Три минуты, – прикинул Анджей.

– А прошло уже восемь! Что же тут творится? Пойду пну твоего приятеля, – он выбросил окурок и выскользнул из помещения.

– Не ходи, – опомнился Анджей. – Он сейчас придет.

– Сейчас мы вместе придем… – Павел продолжал еще что-то бухтеть, но голос отдалялся…

Все происходило как во сне. Он боялся оставаться один, кинулся было за Павлом. Завьюжило в голове, он встал в проеме, вцепившись в холодные косяки. Голова кружилась, как ротор. Остатки разума поспешно разбегались. Чего он боится? Он под защитой верных друзей, которые на опасностях собаку съели. Туман развеялся. В голове была кристальная ясность. Каменная плита за спиной притягивала, как мощный магнит. Сопротивляться притяжению было бессмысленно. Он бросился к груде металлолома, зарылся в нее, обдирая руки. Отбросил велосипед, жестяной таз с отвалившимся дном, выхватил стальную толстую трубу, служившую когда-то ножкой для кровати (судя по вваренной пяте и плоскому кронштейну в средней части). Бросился в угол, вставил сплюснутый конец в зазор между плитой и створом, стал раскачивать. Треснуло: от стенки створа отвалился целый пласт. Он вытянул его, осторожно, чтобы не порезаться, отбросил, снова схватился за трубу, начал вворачивать в расширяющийся зазор. Он не замечал, что со лба хлещет пот. Он по-прежнему был один – хотя всем «единомышленникам» давно пора вернуться…

Он всунул трубу в щель на четверть длины, начал выворачивать плиту. Навалился на трубу всей тяжестью, завыл от натуги. Плита приподнялась – он не поверил своим глазам! Повис на трубе, рискуя разбить позвоночник, подал ее в сторону. Плита сместилась, улеглась на ребра створа. Он вытащил трубу, перевел дыхание, всунул ее с обратной стороны, поместив вертикально, стал сантиметр за сантиметром смещать каменную глыбу…

Образовалось отверстие трапециевидной формы с длиной меньшей стороны около полуметра. Он бросил это дело. Хватит. Прислушался – никаких посторонних звуков. Усталости не было, азарт пьянил. Под плитой была ссохшаяся земля, он долбил ее трубой, выгребал лопатой без черенка, опять долбил, опять выгребал. Лопата заскребла по доске, он подцепил, выдернул что-то трухлявое, вонючее. Дальше вываливал руками, не обращая внимания на занозы, пока не уткнулся в еще одну плиту. Даже не плиту – чугунную крышку, вспученную от старости. Под ней еще один створ, но с этим проблем не было. Чугун – как женщина, металл прочный, но хрупкий: он ударил трубой по средней части крышки, ударил еще раз – она переломилась, как сухой лист. Одна половинка осталась в створе, вторая, подвывая, ухнула вниз. Посыпалась земля, глина. Он подобрал фонарь, брошенный Айзиком, встал на колени, осветил замкнутую нору на глубине пары метров. Что-то там было – можно не сомневаться. Утолщение в полу. Маловато для гроба. Жажда открытий уже сводила с ума. Он подтащил к норе сломанный велосипед, сбросил вниз, туда же отправил трубу, опустился на второй створ, проверив на прочность каменный выступ. Вроде держит. Перехватился за него руками, повис, нащупал ногой велосипедную раму, которая удачно утвердилась по диагонали между полом и стеной, разжал руки, рискуя вывернуть голень. Рама под ногой прогнулась, хрустнула, словно ветка, он упал на бок, отделавшись ушибом лучевой кости…
Вскоре он уже долбил фонарем холмик в полу, оказавшийся ржавым железным ящиком, вросшим в земляной пол. Примитивный короб, окованный по ребрам полосками стали с заусеницами. Все покрыто ржавчиной, грязью, одному богу известно, как эта штука открывалась. От фонаря не было толку. Он опять «активировал» трубу, стал наносить удары под днище. Ящик скрипнул, сдвинулся. Теперь он бил в одну точку – на стык пластины и коробки. Раздался жалобный треск, короб развалился. Обнажилось прогнившее нутро, обитое слоями свиной кожи. Странная (а может, и не странная) штука, обтянутая той же кожей, сморщенная, сдавленная, отдаленно напоминающая чертежный тубус, на который нечаянно сели. Он схватил эту штуку, обливаясь потом. Сердце бешено колотилось. Ничего мистического. То, что он держал в руках, было всего лишь вместилищем, контейнером. Внутри находилось нечто. Если нечто сохранилось, то это просто картина. Обычная картина – безо всякого сверхъестественного сопровождения. Стоимостью каких-то двести (может, триста) миллионов североамериканских единиц…
Ларчик открывался проще некуда: полоска кожи разматывалась, как бинты вокруг раны. Первые слои с хрустом отвалились, остальные медленно расплетались…

Что значит – ничего мистического? Стоило избавить от обертки древнее творение, как волосы зашевелились, застопорилось дыхание, он насилу продохнул. От полотна исходило НЕЧТО. Дрожали кончики пальцев, многократно усилился страх. Но любопытство было сильнее. Он был обязан перебороть эту мистическую дурь…

Полотно находилось в ужасном состоянии, он пристроил его на коленях, начал осторожно разворачивать, хотя прекрасно знал, что это должны делать специалисты в соответствующей обстановке и правильными инструментами. Но он не мог не заглянуть хотя бы краем глаза. Возможно, это действительно был Рубенс. Во что он превратился! Почти четыре столетия в глуши и мраке явно не пошли творению на пользу. Краски во многих местах слезли, поблекли, холст изрыли трещины. Страшно представить, во что это превратится, если пролежит еще лет десять. Но, видимо, восстановимо, если бережно и только специалистами… Вечер после распятия. «Современники» утверждали, что ученики Христа Иосиф и Никодим успели снять Учителя с голгофского креста до заката. Завернули в погребальные пелены, которые впоследствии стали Туринской плащаницей – на одной стороне негатив человека, лежащего лицом вверх, на другой – отпечаток его спины (вроде связано с возрождением) – и отнесли в гробницу – небольшую пещеру, высеченную в скале недалеко от Голгофы. Вход в гробницу подперли тяжелым камнем, поставили стражу, чтобы ученики не унесли тело. Но не помогло. Наутро камень был отброшен, тело и стража пропали. Взвыли от горя ученицы Христа, они как раз собирались обмыть тело и завершить погребальный обряд. Но тут явился ангел, возвестивший, что Христос воскрес… Но это будет только утром. На картине – хмурый вечер. Уныло, сумеречно. Скалистый холм, выгибающийся дугой, провал седловины. Седой туман клубится на дне впадины, виснет клочьями, цепляется за грязно-желтые камни. Обломки скал, изрезанные рубцами и морщинами. Зеленые шапки деревьев на далеких вершинах. На центральном плане розоватая дымка. Самый знаменитый в мире крест. Двое бородатых мужчин в нищенском рубище уже почти сняли тело. Один придерживает его за ноги, второй укладывает голову на погребальную ткань. На лицах мужчин печаль, решимость, одухотворенность. Мертвое тело Христа поражает своим беспощадным реализмом. Это не мертвый бог, это мертвый человек. Истощенный, израненный, с безвольно поникшей головой. Сальные волосы спадают на землю. Запястья и щиколотки покрыты запекшейся кровью, черны, кажутся приклеенными. Грудь пробита. Распятие – не шутка. Самая ужасная из всех казней, придуманных «сердобольным» человеком. Процедура умирания могла продолжаться сутками. Вбивались гвозди между лучевыми костями. Прибивали ноги. Тело казненного повисало на кресте таким образом, что точка опоры приходилась на грудь. Вся тяжесть верхней половины тела давила на ребра. Кровь приливала к мышцам грудного пояса, мышцы деревенели, сдавливали грудную клетку, человек не мог набрать воздуха в легкие, задыхался. Он старался опираться на ноги, чтобы было легче, и нередко палачи перебивали голени мечом, чтобы несчастный терял последнюю точку опоры и быстрее задохнулся. Согласно Евангелию, мучения Христа на кресте продолжались шесть часов. Стражники, стерегущие Голгофу, торопились закруглиться до заката, поскольку вечером наступала иудейская Пасха, великий праздник, и три мертвых тела над городом (а попутно с Христом казнили двух разбойников) смотрелись бы неуместно. Разбойникам перерубили ноги (Христу не рубили, тут художник «приукрасил»), а Иисусу один из воинов копьем пробил ребра, и из тела мгновенно потекла кровь и вода…

Профессиональный интерес гнал нарастающую лихорадку. Он поедал глазами древнюю холстину. Нечто подобное можно увидеть на картине Ганса Гольбейна Младшего «Мертвый Христос». Лежащий обнаженный человек с вытянутыми руками и ногами. Страшный мертвец, черное застывшее лицо. Худая мумия. Вроде бы Гольбейн этой частью несохранившегося алтаря решил оттенить образом покойника светлую сцену его Воскресения. Но то, что он срисовывал своего героя с утопленника, известно доподлинно. Даже Достоевский, не чуждый декаданса, однажды замечательно прокомментировал работу: «Да от этой картины у иного еще и вера пропадет!» Не под впечатлением ли этой работы Рубенс писал свое «Снятие с креста»? А может, и не Рубенс. Ведь ни у одного из великих художников не было столько учеников и сотрудников, сколько у великого фламандца. Сколько из них постигло его манеру? Как он сам мог справиться с неиссякаемыми потоками заказов, которые стекались в его антверпенскую мастерскую со всех концов Европы?..

Затекла нога в районе голени. Он неловко ее подвернул, почувствовал боль. Посмотрел наверх, в узкую трапецию проема. Словно очнулся. Сколько времени прошло, как он начал корячиться над плитой? Время встало – но только для него. Где-то наверху оно шло. Пропал Вассаль, пропал Павел, что-то неладно в этом датском королевстве…

Он вывалился из склепа, не чуя боли в растянутых связках. «Тубус» под мышку, вооружился лопатой без черенка, сел на корточки, обернувшись в напряженный слух. Страшная догадка по поводу личности убийцы! Ведь этот человек постоянно крутился вокруг Гвадалона, всегда оказывался в нужном месте в нужное время, контролировал все события, имея своего приятеля в полиции, держал руку на пульсе, знал про все… Пьер Вассаль! Крепкий мужик, физически развитый, проблемы со здоровьем явно напускные. Заполучил «легенду», первую половинку картины, развил активность – чем еще заняться на пенсии? Подбросил ее Анджею, да еще и приковылял на место убийства Травеля, дабы убедиться, что процесс пошел (как не обнаружить наметанному глазу «проглотившую кол» Изабеллу?). А когда узнал, что искомое в его подвале, чуть не облез от удивления. Стоило учинять вакханалию, убивать ни в чем не повинных людей? Ему никогда и в голову не приходило подозревать этого человека. Бедный Павел. Бедный Франчишек… Что происходит наверху?

Он стиснул лопату, двинулся наверх, к выходу. Вышел. Пусто. Никого. Желтоватый мерклый свет озарял первый этаж смешного домика. Черный проем в прихожую, два окна напротив задернуты незатейливыми шторами. Черный кот лежал в углу на подстилке, буравил выходца из подземелья желтыми глазами…

Убийца находился рядом, ждал, затаился. Краем мозга он отдавал себе отчет, что ситуация насквозь абсурдна. Куда все подевались? Почему убийца не возвращается? Ждет, что Анджей сам принесет ему вожделенную картину? Но как он мог взять в голову, что, отчаявшись дождаться сообщников, тот сам начнет выворачивать плиту? Данный вопрос Анджей не заострял. Анализ был неуместен. Он на цыпочках вышел на середину комнаты, повертел головой. Кот на подстилке недовольно заворчал.

– Заткнись, – прошептал Анджей. – Тебя тут еще не хватало…

Убийца был здесь – абсолютное, не требующее доказательства знание. Если не в доме, то снаружи. Лезть напролом он не решился. Подошел к восточному окну, выходящему на свалку, отогнул штору. Перехватил под мышку горшок с каким-то загибающимся фикусом, поставил на пол. Отомкнул шпингалеты, отворил окно. Свежий ветер пронесся по комнате. Ночь была безлунная, тучи бесконечной ордой плыли с запада на восток. Он оставил в комнате лопату, перевалился через подоконник. Спрыгнул с небольшой высоты, присел, стал слушать. Бывший фундамент старой мельницы возвышался над землей. Привести в порядок эту часть территории Вассаль не собрался. Из камня, очевидно, был выполнен только пояс фундамента. В оставшуюся часть сваливали все, что попадалось под руку: булыжники, кирпичи. Зияли пустоты, незалитая опалубка. Он напрягся, навострил уши – почудился приглушенный голос. Видимо, послышалось: ветер бормотал в листах кровельного железа. Он двинулся вдоль стены – на южную сторону, где имелась калитка, и можно безнаказанно уйти. Но далеко он не ушел. В кустах под фундаментом раздался глухой стон. Он вздрогнул, покосился по сторонам, сменил направление. Но до края этой каменной глыбищи он не добрался. Нога попала в трещину, он невольно воскликнул, присел. Осторожно вытянул ногу. Еще немного, и свалился бы в глубокий провал, где свернул бы шею. Пот хлынул градом. Он попятился от разлома, вытянул шею. В пустоте что-то лежало. Торчал предмет, для человека, обладающего воображением, способный ассоциироваться с вывернутой рукой…

Он вытянул из куртки телефон, надавил на первое, что попалось. Средненький фонарик, но, видимо, сойдет. Он вытянул руку, осветив лежащее в пустоте тело.
Одна нога у Вассаля была согнута в колене, другая вытянута. Рука неестественно изгибалась. Голова составляла с телом угол девяносто градусов, подбородок уперся в шею, лицо казалось спокойным…
Он чуть не задохнулся. Зря грешил на доброго соседа… За спиной что-то хрустнуло. Напрасно он вскричал, подвернув ногу! Он забыл про стон в кустах, выронив телефон, сделал прыжок из сидячего положения. Ударился плечом, но не выронил заветный «контейнер» из свиной кожи. Кто-то бросился к нему, он откатился дальше, вскочил, рванулся на восточную сторону дома. Помчался, рискуя разбиться, миновал распахнутое окно, из которого выпал минуту назад, снова повернул. За спиной кто-то топал. Не лучшая ситуация, чтобы вступить в бой. Его просто свалят массой, а потом добьют! Перед глазами дрожала узкая полоса – край фундамента. Он был уже на северной стороне, где теснились подсобки, мастерская, сарай, в котором Вассаль хранил свои рыбацкие принадлежности… Он швырнул «тубус» вниз, не стал задерживаться на краю, спрыгнул, сделал неуклюжее сальто, сцапал картину, помчался в узкий просвет между сараями. Последняя мысль: неужели ушел? Он вырвался на каменистый пустырь и слишком поздно понял, что он не предназначен для спринтерских забегов: споткнулся о первый же булыжник, покатился, крича от боли, и в завершение треснулся виском о камень, отчего на несколько мгновений потерял сознание…

Но как-то очнулся, встал. Ноги дрожали. Картины в руках не было, она валялась под ногами, но поднимать ее не было смысла: хрустели камни под ботинками, темнота выдавливала человека с пистолетом. Словно по заказу вылезла луна: яркая, сочная. Он все же дернулся – видимо, рефлекс. То ли бежать хотел, то ли поднять то, что валялось…

– Ни с места, – сказал человек. – Полиция.

Анджей судорожно сглотнул. В горле пересохло.

– Жулье? – прохрипел он. – А вы-то здесь откуда?

Сержант подошел поближе. Он не был похож на пьяного. Он смотрел на Анджея очень пристально, оценивающе, как-то даже с брезгливостью.

– Вы подумали, что после кафе я поехал на бал? А вот вопрос, месье, был ли я в кафе?

– То есть ваша трогательная история про Диану Ормель…

– Сущая правда, – сержант засмеялся. – Была такая информация. Сделайте, пожалуйста, два шага назад. А лучше четыре. У вас картина под ногами – нехорошо, месье. Такая ценная вещь…

Он еще не издевался, но в глазах уже горел сардонический блеск. Очень трудно было сдвинуться с места. Он с натугой оторвал ногу от земли, словно вытягивал ее из болота, отступил.

– Еще, месье, еще, – Жулье выразительно показывал стволом, куда ему встать. Он нагнулся, не сводя с Анджея черной дырочки ствола, поднял «тубус». Нахмурился, почувствовав досадную легкость контейнера, быстро раскрутил.
В контейнере было пусто.
– Ах, какая жалость, – сказал Жулье, вскинув голову. В голосе зазвенели металлические нотки. – Но здесь ничего нет, месье. Как же это вышло, объясните?

– Не может быть, не верю, – Анджей вытянул шею, чтобы посмотреть, сделал шаг.

– Ни с места, – спохватился Жулье. – Буду стрелять. Уж поверьте на слово, месье, в этой штуковине ничего нет. Некрасиво, месье.

– Да уж, сержант, – согласился Анджей. – Это не очень красивая история. Ну что ж, как говорится, наш геморрой – ваша проблема. Ищите. Может, стоит позвать для пущего успеха Катрин Дюссон, инспектора Филибера Шовиньи, пару полицейских собак?…

– Молчать! – рявкнул сержант. Пистолет в его руке дрогнул. Анджей не понял, какая сила отправила в атаку. Вроде не было команды из мозга. До сержанта было три шага – он одолел их прыжком, послал кулак, чтобы засветить негодяю в глаз. И засветил: сержант взвыл от боли, защититься не успел, голова дернулась, словно на шарнире. Он схватил его за грудки, но тот уже опомнился, хотя и выронил пистолет – голова вернулась на место, он ударил ею – резко, без прелюдий. Молния сверкнула между глаз, взорвалась переносица. Анджей отлетел, хотя и устоял на ногах. Что-то горячее потекло по лицу. Мозги встряхнуло качественно, но дважды два пока было четыре. Все же подготовка полицейских значительно лучше подготовки рядовых художников. В глазах двоилось, он упорно сводил фокус, шатался, видел, как сержант неловко нагнулся, поднял пистолет, но пока еще держал его стволом вниз.

– Говорите, месье, где вы спрятали картину. Не заставляйте обшаривать весь дом. Я слушаю вас внимательно. Правдиво, кратко…

– Ладно, буду краток, – пробормотал Анджей… и резко оттолкнулся, чтобы в прыжке схватить мерзавца за горло! Хоть смешной, но шанс. Да, видимо, опоздал. Сержант уже вскинул пистолет. Он был не рохля.
Сухо грянул выстрел. Анджей накрыл сержанта, оба покатились по земле…
Он не умер, что было немного странно. Полежал, не увидел ни тоннеля с мириадами огней, ни доброго лица архангела Михаила, склонившегося над преставившимся, с кряхтением начал подниматься. Сержант Жулье был мертв от точного попадания пули в висок. Маленькая дырочка левее уха, под головой – расползалась лужа…

Он остался сидеть, взялся за голову, словно собрался выдавить из нее стреляющую боль. Кто-то подошел, нагнулся над сержантом, подобрал пистолет, тяжело вздохнул и опустился рядом. Он поднял голову. Луна еще не скрылась. Перед глазами мерцало бледное лицо лейтенанта Катрин Дюссон. Она казалась невероятно уставшей, подавленной, опустошенной. Словно силы, которые были в этой женщине, дружно покинули ее вместе со спасительным выстрелом.

– Здравствуйте, месье, – тихо сказала она. – Мы постоянно встречаемся с вами при каких-то странных обстоятельствах. Вы не пострадали? Господи, у вас все лицо в крови…

– Надо просто помыться, – отшутился Анджей. Он застыл, шевелиться не хотелось. – Вы очень кстати, Катрин, спасибо. Наверное, этот тип меня бы пристрелил.

– Мне тоже так показалось, – прошептала она. – Но факт остается фактом, месье, я убила коллегу, с которым проработала полтора года, который был, если призадуматься, неплохим парнем… – Что-то дрогнуло в ее голосе. – Теперь придется пережить пытки внутреннего расследования…

– Переживете, – Анджей протянул руку, коснулся ее запястья. Катрин вздрогнула. – Вы неспроста оказались здесь, Катрин? Вы давно подозревали Жулье?

– Что? – Она вышла из оцепенения. – Нет, месье, недавно. Второй день. Я случайно узнала, что вчера ночью сержант не ночевал дома. Пришел под утро, завалился спать. А во второй половине дня поступило сообщение о смерти Жерара Травеля…

– Почему вы стали им интересоваться?

– Случайно. Он опаздывал в отдел, а в планах значился выезд на место пьяной драки у парка Локруа, где пострадали двое, а потом – разборка у начальника управления. Я звонила ему домой. Мамаша ответила, что Арман уже убежал. И вдруг начала жаловаться, что он работает всеми ночами, приходит разбитый, толком не успевает поспать. Мне показалось это странным. Я начала сопоставлять даты. А сегодня ушла с дежурства пораньше, села в машину в переулке напротив управления, стала ждать, чтобы убедиться, что я не права…

Она замолчала, задумалась. Медленно достала телефон, набрала номер. Долго ждала, пока абонент соизволит отозваться.

– Инспектор? Сожалею, что не могу вам пожелать спокойной ночи… Это был Жулье… Да, они действительно нашли Рубенса – это не сказка… Жулье убит. Мы в доме Вассаля… Хорошо, инспектор, будем ждать группу. Да и вас, если вам не лень оторваться от кровати. Всё… – Она бросила на землю телефон, закрыла глаза, закрыла лицо руками.

– Картина осталась в подвале, – тихо сказал Анджей. – Я чувствовал, что кто-то увяжется. Решил обезопасить себя.

– Хорошо, – она кивнула, опять провалилась в траурную задумчивость. Потом встряхнулась, помотала головой. – Да что же это такое… Пойдемте, месье, в дом, там подождем. Здесь холодно, ветрено, можно простыть.

Они поднялись, побрели обратно в дом. За сараем остановились.

– Господи, месье, вы так кровоточите, словно это вас убили… Смотреть на вас тошно… Постойте. – Она развернула его лицом к луне, поднялась на цыпочки, стала всматриваться в его «повреждения». Ее глаза оказались совсем близко, Анджей впервые почувствовал, что от них исходит необычный свет.

– Не дергайтесь, давайте я вас вытру, а в доме найдем бинты и воду… – Она достала чистый носовой платок, приложила к его лбу. – Не шевелитесь, постойте минутку, пусть остановится кровь…

По телу что-то поползло. Анджею стало интересно. Появилось нестерпимое желание поцеловать лейтенанта полиции. Он положил ей руку на плечо. Она вздрогнула, пристально посмотрела в его глаза. Он поцеловал ее в рот, который начал открываться и хотел что-то сообщить. Напрасно он это сделал. Людям свойственно исправлять одни ошибки на другие. Слишком чувствительная у него натура…

– О, месье… – сказала она срывающимся шепотом. – Что это на вас нашло?…

– У вас никого нет, Катрин? – спросил он.

– В данную ночь никого… Да и вообще как-то, знаете… Всю жизнь по Зодиаку любовные огорчения.

Она тоже не устояла, обвила его шею, впилась в него губами. Устоять было невозможно. Зачем он это сделал? Холодная змейка поползла по спине. Он уже знал эту женщину. Этот поцелуй был знаком. Этот запах, эти ощущения, которые никогда не повторяются с разными женщинами. Пусть он был пьян в ту далекую ночь, пусть было темно, как в гробу… Он задрожал, не в силах побороть лютый холод, оторвал ее от себя, отстранил, с ужасом начал всматриваться в ее глаза, которые излучали уже не тепло. Плохие глаза, нездешние. Слишком поздно он сообразил, что надо было бить сразу, а теперь он упустил драгоценные мгновения.

Она уже вышла из зоны поражения. Напряглась, приготовилась.

– Что-то не так, месье? Вы в чем-то не уверены?

– Да, Катрин, – простодушно признался он. – Я могу быть уверенным только в том, что ни в чем не могу быть уверенным.

Она холодно засмеялась.

– И если это выражение истинно, то тем самым оно и ложно.

Ему в лоб смотрели сразу два пистолета.
– Не двигайтесь, месье. Вы сами виноваты, что ко мне полезли. Я хотела завершить это дело деликатно, тихо, но, видимо, не суждено…
Он мог бы выбить один пистолет, рискнуть, сыграть в рулетку, но чтобы сразу два… Он отступил к сараю, прижался спиной к дощатой стене. Она стояла в трех метрах, не сводя с него оружия и двух решительных глаз.

– Перестаньте, Катрин, – спотыкаясь, произнес Анджей. – Сейчас приедет полиция…

– Полиция? – удивилась Катрин. – Какая полиция? Ах, вы имеете в виду этот липовый звонок инспектору…

– Бедный Жулье, – вырвалось у Анджея.

– Конечно, – согласилась Катрин. – Он был немного доверчив и до сегодняшнего вечера не совершил ни одного уязвимого с точки зрения законности поступка.

– А вам, конечно, нужны деньги. Причем немалые и сразу. Не думаю, что вас интересует высокое искусство.

– Возможно, – допустила Катрин. – Деньги нужны даже для того, чтобы без них обходиться. Неплохая фраза? В Тулузе имеется подпольный коллекционер, который согласен выложить за работу мастера от тридцати до пятидесяти миллионов евро.

– Продешевили, – поморщился Анджей. – Картина в ужасном состоянии, но стоит раз в пять дороже.

– Пускай, – пожала плечами Катрин. – Бедной женщине, выросшей отнюдь не в роскоши, научившейся до тридцати лет сводить концы с концами на одну зарплату, – этого хватит. Давайте не будем толочь воду, месье. Пойдемте в дом. Вы достанете картину из подвала…

Очень хотелось спросить, а что будет после? Но это уж точно – «толочь воду».

– Вы развили бешеную деятельность, Катрин. Неужели были уверены на сто процентов? Вы настолько азартны?

– Ну, хорошо, месье, – она отошла еще на один шаг. – Вы сами виноваты. Напросились. Все могло закончиться приемлемо для вас. Я не испытывала желания вас убивать. Не полезь вы ко мне со своими нежностями… Вы бы просто получили по голове, лейтенант Дюссон мирно бы исчезла.

– Но вас бы все равно обвинили в убийстве…

– С какой стати? Убийства совершил сержант Жулье. Докажите обратное. А лейтенант Дюссон не устояла перед соблазном, поддалась сиюминутной слабости и скрылась с дорогой картиной. Меня бы объявили в розыск не за убийства, а за банальное похищение того, что никому не принадлежит. Согласитесь, в этом есть разница?

– Объяснитесь, Катрин, – настаивал Анджей. – Эта история тянется от некоего Никола Лефрена, искусствоведа, любителя старины, который однажды гостил в этих краях и…

– И был, не поверите, моим двоюродным дедушкой, – засмеялась Катрин. – А я – его внучатой племянницей и пока еще не работала в полиции Шантуа. Зачем вам эта сложная цепочка, месье? Потянуть резину? Пожалуйста. От Никола Лефрена я получила первую половинку картины – несложно подмазаться к любимому двоюродному дедушке. Ранее он разговаривал со старухой Антуанеттой, хитромудрой Мишель Одрэ… Последней не понравилось, что половинка картины оказалась не у нее. Я знала эту выдру, она из Кале, настоящее имя Мари Антуар, водила знакомство с некой Николь Пуатье, не слишком дружелюбно расположенной к закону. Знакомое имя, правда? Я дважды отправляла за решетку Мари Антуар, так что у нее не было оснований испытывать ко мне симпатию. Она пыталась перетянуть на свою сторону Николь, которую я держала на крючке. Мари прошлась по всей цепочке: Никола Лефрен, архивариус в Шартарене по фамилии Ле Пьен – двоюродный брат Никола Лефрена, вышла в Шантуа на мой след, дала понять, что она в курсе интриги, и где-то затаилась. Заставила понервничать. Но как забраться в запасники вашего музея? А тут еще распоряжение от нового владельца: ограничить доступ в галерею, установить сигнализацию, посадить охрану. Знали бы вы, как я расстроилась. Решила выждать. А Мишель Одрэ пошла ва-банк. Надавила на Николь, была уверена, что сможет отключить сигнализацию. Но Николь-то дружила с головой, не пошла на предательство. Сообщила мне. Потом впустила Мишель в подземный ход, через несколько минут впустила меня…

– Вы дали ей по голове, выволокли через северную дверь к беседке, и… – не стал заканчивать Анджей.

– Вы и дальше понимаете, месье. Франсуа Винье я поймала на мелком воровстве. Он сдал в ломбард хитроумный браслет и страшно испугался, когда его схватили за руку. От него требовалось немногое – проникнуть в галерею и сфотографировать ВСЕ картины Шандемо. По понятным причинам, я боялась намекнуть, что именно хочу. Но он не мог, в галерею никого не пускали. И вот появились вы, распорядились отпереть экспозицию, куда он немедленно проник – на вполне законных основаниях. Но вы не вовремя туда вошли. Да еще что-то заподозрили, потащили наверх целую стопку картин. Ночью при помощи Николь я проникла в Гвадалон, а Винье приказала ждать недалеко от входа в поместье. С помощью отмычки я вскрыла ваши апартаменты. Вы спали, испуская едкий смрад перегара.

– Очень загадочная ночь, – ухмыльнулся Анджей.

– Что вы, месье, я ничуть не нимфоманка, – она не смутилась. Почему она должна смущаться мужчины, которого держит на прицеле? – Я обыскала апартаменты, посмотрела в ванной. Картины лежали в шкафу. Но в ту минуту я не знала, что это ДРУГИЕ картины!

– Оноре Фрагонар, – пояснил Анджей. – А Шандемо я спрятал под матрас, куда вы забраться не догадались.

– Именно. Я сняла картины на цифровой фотоаппарат, положила их на место и весьма довольная… – Она замолчала, подбирая правильно определение.

– Решили созорничать, – помог Анджей. – Это так романтично. К тому же пьяные мужчины – такие непонятливые, неповоротливые.

– Вроде того, – кивнула Катрин. – Не так уж часто у меня случаются контакты благодаря этой паршивой работе… Я вернулась в Бруа, оттуда побежала на дорогу, нашла Винье, который совсем продрог, показала ему снимки. Он вскричал, что это не Шандемо… Признаюсь, месье, в вопросах высокого искусства я немного не сведуща. Оторопела, сорвалась, схватила его за грудки, кажется, крепко вмазала. Он кричал, что не хочет иметь со мной дела, бросился бежать, вопя, что немедленно пойдет в полицейский департамент. Я его догнала… в общем…

– Оба погорячились, – заключил Анджей. – На мое счастье, вы решили не возвращаться в Гвадалон.

– Николь легла спать, – пожала плечами Катрин. – Она не знала, что я вторично нарисуюсь. А я не инспектор Гаджет, у которого голова превращается в вертолет, а ноги в ходули. Что вас еще интересует, месье? Вы искали Кассара. Нашли. После вас я его тоже нашла. Вместо того, чтобы бежать из города, он отоварился в винном магазинчике и собирался промочить глотку. Вот кретин… Мы поговорили с ним в тиши ночного парка. У меня есть жетон, месье, и на такую публику он действует безотказно. Он рассказал все, что рассказал вам. О том, что Мишель кое-кого знала, о сообщнике злодея в Бруа, об архивариусе в Шартарене, о том, что зовут его Симон Ле Пьен…

– Дальше, – потребовал Анджей.

– Можно было допустить, что вы пожелаете прокатиться в Шартарен. Вы пришли к нам в управление, врали про Кассара, убыли. Я отлучилась под каким-то убедительным предлогом, ехала за вами. Вы проскочили нужный поворот… Далее ясно, месье? К сожалению, под горячую руку попалась и племянница месье Ле Пьена. Я вызвала полицию, сделала фото…

– Вы ловкая женщина, – похвалил Анджей.

– Спасибо. Потом я погнала обратно, поставила машину в лес, увела какой-то дремучий джип от парковки перед свинофермой, ждала вас на дороге, долго ждала. Злость обуяла, хотелось уж вытолкнуть вас на встречную полосу. Потом опомнилась. Я не хотела вас убивать. И пытать не собиралась. Зачем раньше времени открывать свое лицо? А вот убрать на некоторое время… Увы, меня постигла неудача. Но я успела в Шантуа и даже помогла Жулье прибрать эту скотину Лубянского – он как раз кругами ходил вокруг притона и не решался лезть туда в одиночку. Вы опять пришли в полицию – жаловаться. И опять я не могла вас достать. Николь Пуатье слышала часть вашей беседы со старой Антуанеттой, испугалась, подкараулила старуху в саду. Дура. Девчонка выходила из-под контроля, надеюсь, вы понимаете? Еще немного, и ей пришло бы в голову начать меня шантажировать. Вы опять пришли в полицию – доложили о смерти Николь. Явился сержант, что я могла? Вы – ходячее проклятье, месье! На сутки вас запирают в камере – инспектор загружает меня работой. Хоть волосы на голове рви. Но вот охранное агентство разрывает договор, уходит прислуга, вы остаетесь одни, не считая пьяного дворника. Я бы справилась с вами, я уже согласна была на все. Но тут появляются ваши друзья! Я помчалась в скалы в обход Гофрэ, хотела проследить за вашим поместьем – ведь я не знала, кто приехал, – нарвалась на этого кретина Травеля… Сидела и грустила – до вас теперь не добраться, пойду-ка я иным путем. Рискованным, авантюрным. Окажись картина не у вас, а, скажем, у Ирен Маклассар, возникли бы временные сложности. Окажись картина у инспектора – тоже неприятно. Но ведь сработало?

– Сработало, – согласился Анджей. – И самое захватывающее: события текущего вечера.

– Интуиция мне просто кричала об этой «мельнице», – похвалилась Катрин. – Но я никак не могла ее связать с домом Вассаля. И лишь когда вы туда направились, я прозрела…

– Мы вроде незаметно уходили, – проворчал Анджей.

– Я заняла позицию между Гвадалоном и Бруа. Вы думаете, я забыла про подземный ход? Я видела, как вы потеряли женщину… Не волнуйтесь, мне было не до вашей куклы. Позвонила Жулье, встретилась с ним у станции техобслуживания. «Арман, – сказала я, – как ты относишься к десятку-другому миллионов евро?» Он не заподозрил меня в людоедстве. Я почти убедила его в том, что убийца – Вассаль, я привела убедительные доводы. Он растерялся, не смог сориентироваться в ситуации. Решил довериться мне, на свою беду. Арману очень нужны были деньги… Мы, не скрываясь, подошли к дому Вассаля. Вышел ваш белобрысый парень. «Полиция, – сказали мы. – Специальная операция», – и отвели его в машину, которая стояла в двухстах футах за поворотом. Он не стал сопротивляться полиции. Битый парень. Мы отняли у него телефон, заперли в машине (я заранее обесточила полицейскую рацию). Надеюсь, там он и сидит. Изоляция в машине хорошая, выстрел он вряд ли слышал. Вернулись, проникли в дом. Старина Вассаль как раз выбирался из подвала. Растерялся, увидев нас. «Пойдемте, месье, в машину», – сказала я. Сержант остался в доме, а мы с Вассалем вышли. Он, тертый профи, заподозрил неладное, хотел сбежать. Увы, пришлось догнать и… В общем, я вернулась к двери. Ваш друг тоже вышел из подвала. Они о чем-то спорили с Арманом: один на французском, другой на польском. Цирк. «Спецоперация», – сказала я, выводя вашего друга во двор. Он вел себя нервно, о чем-то спрашивал. Странные люди – им никому не пришло в голову подозревать полицейских! Разумеется, я не повела его в машину – зачем нам в машине два человека, умеющих думать? Небольшая черепно-мозговая травма, месье. Он лежит где-то в кустах…

Он точно помнил, что в этой многолюдной драме был еще один участник. Но битая голова не соображала. Катрин стояла перед ним, она была уверена, что ей ничто не угрожает. Франчишек в машине. Павел в ауте, Изабелла далеко и с поврежденной ногой… Она сбросила со счетов этого участника драмы, хотя и знала про него. По кустам за ее спиной пробежала легкая дрожь. Еще одна – уже ближе. Тень скользнула за подсобку. Главное, не фиксировать взгляд, не подавать вида…

– Я вернулась в дом, в дверях столкнулась с Жулье. Он не стал соваться к вам в подвал (куда вы денетесь?). Начал сомневаться. Мы стояли на пороге – довольно долго. Я его убеждала – в ценности картины, в виновности Вассаля, в возможной причастности Раковского. О том, как уволимся из полиции, заживем… В принципе, он был уже не нужен. Я могла избавиться от него. Он раздражал, действовал на нервы. Еще немного, и его бы посетила закономерная мысль. Но тут вы бросились на прорыв – он мгновенно пришел в себя, мы разделились, кинулись в обход дома…
Гибкая тень выскользнула из-за подсобки, медленно приближалась по стеночке. До нее оставалось несколько метров…
– Хватит болтать, месье, – сказала Катрин. – С вас картина. Милости просим в подвал.

– Хорошо, – Анджей оторвался от стены. – Пойдемте. Но вы должны мне пообещать, Катрин…

Пронзительный индейский клич огласил пустырь! Свирепая кошка набросилась сзади на преступницу, повисла на ней. Та не ожидала нападения, выронила один из пистолетов. Изогнулась, чтобы сбросить с себя неожиданный «приплод». Но та вцепилась ей в горло. Катрин захрипела и сделала единственное, что было уместно в данной ситуации: врезала противнице локтем под дых! Та свалилась с нее с диким воплем. Анджей уже летел, Катрин развернулась, выбрасывая руку с пистолетом – ее глаза блестели от страха, – он ударил по запястью, железная штуковина куда-то полетела, не успев произвести выстрел. Он видел перед собой перекошенное лицо, которое несколько минут назад он с таким упоением целовал… и ударил кулаком между глаз. Второго раза не потребовалось. Он вложил в удар всю душу. Преступница свалилась как подкошенная…

Ну что ж, если дама упала, джентльмен обязан упасть рядом. Он рухнул вслед за ней на колени, тупо смотрел на неподвижное тело. А Ирен Маклассар уже прыгала вокруг него, хватала за плечи, трясла, брызгала слезами, хрипела, как простуженная:

– Месье Раковский, где Рубенс?.. Немедленно говорите, где Рубенс?… Если вы не скажете, я вас убью, месье Раковский! Ну, пожалуйста, скажите, дайте хоть взглянуть краем глаза…

– Ирен, дорогая, вы так хорошо начали, – бормотал он. – Зачем нам портить впечатление от этой незабываемой встречи? Вы обязательно увидите картину, обещаю, все ее увидят…

Голова носилась каруселью. Он, кажется, терял сознание. Серая ночь растекалась, как винное пятно по скатерти. В момент прояснения он обнаружил Франчишека Рыбаса. Тот приближался как-то боком, держа перед собой куртку, стряхивал с нее осколки стекла и стыдливо бормотал. Обрисовался Павел Айзик. Он тоже не производил впечатления счастливого человека, кое-как переставлял ноги, держался за голову и вяло бранился. Анджей был страшно рад видеть их живыми и почти невредимыми…

И снова он выпустил из вида что-то важное. Память не работала, внимание рассеивалось. Убийцу связали, бросили на крыльце. Незадачливые помощники и примкнувшая к ним Ирен мялись в тылу, а он, кряхтя, сползал в яму. Его поддерживали, предлагали помощь, но он лишь отмахивался. Он спрыгнул вниз, бережно выудил из-под обломков велосипеда завернутую в кожу вещицу, уложил ее в «тубус». В упакованном виде старое полотно не внушало священного трепета. Размышлять о данном феномене пока не хотелось. Он сунул картину под куртку, принялся выбираться. Пот разъедал глаза, в ушах звенело, он дрожал от нетерпения. Он ничего не видел и не слышал. Подали руку, выволокли наверх. Он вытер пот, остолбенел. Упали и отсохли руки, как у Венеры Милосской…

Очередная «смена власти» состоялась без его участия. Картинка дрожала, плясала перед глазами. Нутро подвала озарялось мглистым светом от подвешенного фонаря. У стены, держась за голову, лежал и постанывал Павел Айзик – он был фактически без сознания, сомкнутые щиколотки стягивал скотч. Вздрагивал Франчишек, получивший по загривку. Мычала и брыкалась Ирен Маклассар – над ней завис нерезкий субъект, обматывал ей рот клейкой лентой. В стороне мерцал еще один – в чем-то черном, облегающем. Маска закрывала все лицо, кроме глаз. Он держал пистолет и контролировал обстановку, в том числе вход. Он и подал Анджею руку, после чего отступил на исходную. Имелся и третий – он приближался, неотвратимо, вкрадчиво, с какой-то кошачьей грацией. Первые двое определенно были мужского пола, причем незнакомыми, третий обладал аппетитными формами – и очень знакомыми! Маска на лице не могла обмануть. Под ней блестели глаза, которые он знал. Она была одета в облегающий комбинезон. Женщина подошла, она держала в руке компактный пистолет. Анджей задохнулся от разочарования, заныла голова. Она стояла совсем рядом. В ее глазах бесился сардонический блеск.

Ох, права была Мишель Одрэ, считая, что за Катрин кто-то стоит… Он потерял свое сокровище: злоумышленница извлекла картину у Анджея из-под куртки, передала напарнику – тот закончил обрабатывать Ирен и застыл в ожидании. Злость ударила по мозгам! Прощайте, рациональные поступки! Он вскинул руку, сорвал с женщины маску! Она отпрянула, но не стала стрелять. Знакомое лицо исказилось от злобы. Но быстро справилась с собой, наложила на уста ехидную усмешку.

Анджей застыл. Он прекрасно слышал, как взводятся курки. Жар ударил в голову.

– Луиза?

Перед ним стояла горничная Луиза Гурден – угловатая скромница, по идее обязанная находиться у больной тетушки в Марселе. Все угловатое куда-то пропало. Перед ним покачивалась грациозная пантера, вырвавшаяся после долгого заточения в родную стихию. Даже голос сделался другим, в нем звенели металлические нотки.

– Ах, месье, зачем вы это сделали? Откуда это нелепое всепоглощающее любопытство? С чего вы взяли, что мы вместе учились в школе искусств?..

Он дернулся – напрасно. Острый кулачок вонзился в живот. Его согнуло, мрак подвала взорвался ослепительными красками. Луиза утробно засмеялась.

– Подождите, пся крев… – боль душила, он не мог собраться с мыслями. – У вас талант, Луиза, вы так непринужденно притворялись… Вы ведь не соврали про женщину-«призрака», которую видели в холле. Это действительно была Ирен Маклассар…

– Да, месье, не соврала, – злоумышленница пожала плечами, – даже словечком не приукрасила. Один из немногих случаев, когда вранье бессмысленно. Я проснулась, пошла на кухню попить воды и в полутьме узрела призрак Ирен… – она, усмехнувшись, покосилась на мычащую блондинку. – Честное слово, я не поняла, откуда она взялась. Я не знала, месье, про подземный ход. И убийство Мишель Одрэ на территории замка стало для меня полнейшей неожиданностью. Ах, месье, – злодейка сокрушенно вздохнула. – Мы так мало знаем об окружающем мире…

– Вы уехали из замка, якобы к тетушке в Марсель… – хрипел Анджей. – А на самом деле освободили арену вашей марионетке, работающей вслепую…

– Это верное предположение, месье. Увы, был приказ. Мы не могли работать открыто, ввиду того, что не знали, есть ли в округе наши заклятые враги… вы знаете, из какой они организации. Вы сами виноваты, месье, – она уверенно подняла пистолет, и в глазах заблестели кубики льда. – Вы не оставили вам выбора. Не стащи вы с меня маску, мы бы просто ушли, забрав картину. Нам не требуются ничьи смерти. Но вы меня увидели. И ваши друзья… по крайней мере, услышали мое имя.

С друзей в этот скорбный час взять было нечего. Павел пытался подняться, но руки не слушались. Жалобно стонал Франчишек. Анджей что-то протестующе прохрипел.

– Возражаете, месье? – Луиза криво ощерилась. – Имеются противопоказания?

Энергетический вихрь завертелся в голове. Он рухнул на колено, послал кулак в бедро! Гавкнул пистолетик, женщина вскричала. Пуля пронеслась над головой, но на что рассчитывать дальше? Она схватилась за больное место, зашипела. Природа не терпит пустоты, на ее месте вырос следующий претендент, наотмашь ударил Анджея рукояткой по скуле. Мог бы застрелить, но не дождался приказа. Вихрь не унимался, он бросился в атаку со звериным рычанием. Он кого-то бил, били его – подскочил второй на помощь первому. Все трое отвешивали друг другу беспорядочные оплеухи. Он попал кому-то в челюсть, пробил грудину. Удар в висок сбил его с ног. Мир закачался, как кораблик на волнах. «Вот и все», – мелькнула безрадостная мысль. Но не очень огорчила – сознания в голове оставалось немного.

– Прекратить! – вскричала Луиза и вскинула пистолет. Люди в масках расступились. Ее лицо пылало гневом. Возникло желание закрыть глаза. Но он не стал. Шум, кто-то спрыгнул в подвал! Все трое обернулись одновременно. Но уже сыпались сухие щелчки. Двое в масках рухнули – один ничком, другой навзничь. Картина стоимостью в сотни миллионов упала на пол. Истошно завизжала Луиза. Она успела выстрелить, но промазала. Пуля мощного калибра взломала череп, выплеснула из затылка мозговую жидкость. Горничная повалилась на спину, треснувшись затылком о створ колодца…

Зрение подводило – от удара по виску пропала резкость. Над ним склонялись тени, обменивались мнениями. Кто-то помог подняться.

– Кажется, успели… – ворчал другой. – Уходим, быстро. Пускай наш разлюбезный друг наводит порядок – не так он плох, раз сумел подать сигнал… О сучке Дюссон не забыть позаботиться – это она заварила всю кашу…

– Вставайте, пан Раковский, – кто-то поддерживал Анджея под локоть. Мужчина был без маски, но он не видел лица. – Все в порядке, можете расслабиться. Ваши друзья целы. От полицейских процедур вас избавят – об этом есть кому позаботиться.

– Кто вы такие? – шептал Анджей, безуспешно пытаясь устоять на ногах.

– Так мы вам и скажем, – глухо хихикали за спиной. Анджей охнул от боли, пытаясь разогнуться, и тот же тип не преминул прокомментировать: – Терпите, месье, раз уж купили абонемент на серию этих представлений…
Он плохо помнил, как выходил из дома. За спиной бранился Павел, сыпал голову пеплом, ворчал, что пора на пенсию. Какой из него работник, если дальше носа не видит? А «эту пару ротозеев» он уволит уже завтра! За входной дверью царила мгла, приглушенно урчал мотор припаркованного у крыльца внедорожника…

Эпилог

Состояние было так себе. Побаливала голова – но явный прогресс по сравнению с тем, что было вчера. В суставах сохранялась вялость. Он лежал в одежде на кровати в собственной спальне. Солнышко подглядывало в окно. Недавно он поднимался, хотел выйти, но голова закружилась, решил еще полежать…

Он засыпал и плохо уловил тот момент, когда в спальню стали просачиваться люди. Негромко кашлянули. «В покое не оставят», – удрученно подумал Анджей и сел, сжав виски. Первым в помещение вошел одетый с иголочки юрист Фредерик Лежа. Он учтиво кивнул, замер у стены. Он выглядел спокойным, собранным, немного не таким, как раньше.

– К вашим услугам, месье.

«И зачем мне сегодня ваши услуги?» – раздраженно подумал Анджей.

Вторым в помещение проник сосед Пьер Вассаль – немного бледный, с перевязанной рукой, с гипсовым бандажом вокруг шеи. Он передвигался не вполне уверенно, вяло улыбнулся, сел на стул, приставленный к стене.

– Приветствую, сосед, – пробормотал Анджей. – Тоже явились выразить почтение?

Вассаль не отозвался. За ним вошел еще один тип – в стареньком костюме в линялую клетку. Отчасти знакомый – тоже в годах, седовласый, в очках, белесые глаза подслеповато щурились. Он напряг память и отыскал в ней господина Жискара Бернанделя – архивариуса из Музея изобразительных искусств города Шартарена. Музейный работник деликатно кивнул, помялся и пристроился у подоконника. Компания получалась какой-то странной. На всякий случай Анджей решил не удивляться. Но пришлось, когда четвертым в спальню вторгся одетый в черный плащ господин Гергерт. Не узнать сего господина было невозможно – хотя бы по цепляющим глазам и крючковатому носу. Что-то екнуло в груди. Гергерт встал посреди комнаты, прямой, как штык, скрестил руки на груди и с нескрываемой иронией уставился на «бедного» варшавского художника. Анджей молчал, недоверчиво разглядывая посетителей. Ну что ж, имелось за членами тайного общества, считающими себя борцами с мракобесием, вредное свойство обретать внезапные личины…

– Не спите, пан Раковский? – вкрадчиво осведомился Гергерт. – Правильно, нельзя спать. Зло не дремлет.

Глаза его смеялись.

– Возможно, мы мешаем пану Раковскому отдыхать? – предположил архивариус.

– Отдыхать нужно, – глубокомысленно изрек в пространство юрист Лежа.

– Даже если ничего не делаешь, – добавил Вассаль.

– Вы так смотрите, пан Раковский, – сказал Гергерт. – Ждете, что мы улетим на шариках?

– Улетите, как же, лучше не мечтать… – пробормотал Анджей. Но горло исторгло что-то хриплое, невразумительное.

– Что это было, сосед? – развеселился Вассаль. – Законченное предложение или бессмысленный набор слов?

– Больше сюрпризов не будет, господа? – откашлявшись, проворчал Анджей и начал привставать, обеспокоенно глядя на дверь.

– Сидите, сидите, – предостерег Гергерт. – Сюрпризы кончились, обещаем. Селин Шаветт на нас не работает. Даже не знает о нашем существовании. Самый сомнительный эпизод ее биографии – работа на разведку ДСТ, но, думаю, вы с этим справитесь.

Он чувствовал, как розовеют щеки. Смущенно кашлянул архивариус.

– Хоть на этом спасибо, – пробормотал Анджей.

– Пожалуйста, – великодушно бросил Гергерт. – И самое смешное, что все присутствующие в этой комнате – именно те, за кого себя выдают. Это не мешает им оказывать добрые услуги нашему обществу. Месье Бернандель – скромный архивариус, большой знаток изобразительных искусств и блестящий консультант. Люди, которых он по вашей просьбе опознал на снимках, действительно навещали музей, и он не нашел ничего предосудительного в том, чтобы их проконсультировать. Месье Вассаль много лет служил в полиции. Месье Лежа – грамотный юрист и… неплохой импровизатор.

– Да уж… – сухо усмехнулся «грамотный юрист».

– Понимаю, – проворчал Анджей. – В Шантуа у вас имелась серьезная недвижимость – целый замок с музеем и куча сопутствующих тайн. Без агентов влияния, ассимилированные в общество – нереально. Занятно, господа, в этом деле имеется хоть кто-то незаинтересованный и непричастный?

– Да сколько угодно, – начал перечислять юрист. – Дворецкий Шавр, дворник Йозеф, ваша соседка Диана Ормель, ее разнополые любовники, Ирен Маклассар…

– Инспектор Шовиньи, к слову говоря, абсолютно не в теме, – вздохнул Вассаль. – А жаль, с каким бы удовольствием я запихнул его в кутузку…

– Все закончилось, пан Раковский, – объявил Гергерт. – Вы в безопасности. Наверное… – Его глаза опять плутовато заблестели. – Члены тайной организации сатанинского толка, охотившиеся за Рубенсом, не будут опускаться до банальной мести. Они высоки и далеки от этого. Ваши друзья, скучающие в беседке, предупреждены, болтать не будут – люди умные, понимают, чем чревато. Покойник мистер Ангерлинк не ошибся в вас, пан Раковский.

– Так вы меня намеренно сюда заманили? – вздрогнул Анджей.

– Боже упаси, – Гергерт рассмеялся. – Это ваш замок, ваша галерея. Мы же не знали, что события начнут развиваться так стремительно. А в сущности, имеется в ваших словах доля горькой правды, каемся, – подумав, допустил представитель тайного общества. – Вам дали шанс. Не сумей вы им воспользоваться, мы закончили бы сами. Простите за цинизм, пан Раковский, вам никто не желает зла, но есть вещи более значимые, чем жизнь простого польского художника. Наша организация не могла покинуть тень, зная, что под боком орудует другая, весьма недружелюбно настроенная. Мы не знали, кто ее люди и где они рассредоточены. Мы не боги, знаете ли, все знать не можем. И наши оппоненты прятались в тени, чуя наше присутствие. Поэтому соперничали, так сказать, частные лица, не знающие, что они чьи-то ставленники.

– Почти аватары, – подколол Лежа. – Вы и Катрин Дюссон.

– Что с Катрин? – встрепенулся Анджей.

– Сядет, – уверил Вассаль. – На восемь пожизненных. Устранять ее нет смысла – злодейка не знала, что она пешка.

– Удивились, наверное, месье Вассаль, узнав, что картина у вас под домом? – усмехнулся Анджей.

– Были в шоке, – признался сосед, передернув плечами. – Готовились ко всему, но чтобы прямо под ногами… Теперь вы понимаете, почему я не стал вызывать полицию, когда вы сообщили про мельницу? Я не успел предупредить коллег, выскочив за ломом. Когда же меня изувечили, все же нашел в себе силы доковылять до телефона.

– Выходит, именно вам мы обязаны спасением?

– Ерунда, – отмахнулся Вассаль. – Но от ящика доброго бордо никогда не откажусь.

– Тема обрисовалась несколько лет назад, – поведал Гергерт. – Спасибо покойному Никола Лефрену. А через энное время на работу в Гвадалон устроилась скромная девушка Луиза Гурден, которую даже мы ни в чем не подозревали. Эта золушка была членом сатанинской секты, кто бы мог подумать? А что касается неизвестной работы Рубенса и неказистой роли Клода Шандемо в ее судьбе… – Гергерт откашлялся. – Наши исследователи погрузились в прошлое и пришли к удивительным выводам. Не секрет, что есть картины, наделенные энергетикой – как положительной, так и отрицательной. Эти картины влияют на людей, влияют на окружающую обстановку – бытовую, социальную, политическую. К примеру первой можно отнести неизвестное публике творение Леонардо да Винчи «Покаяние Святого Семейства», к примеру второй – не менее неизвестную работу Уильяма Тернера «Буря». Не спрашивайте, где они хранятся, где надо, там и хранятся. Вспомните коллекцию умбара – мощная деструктивная сила, способная при особых обстоятельствах становиться созидательной. С картинами другая история – их природа отнюдь не двойственна. Вскрылась информация, что работа Рубенса «Снятие с креста» наделена… мягко говоря, не самой животворной силой.

– Вот уж кого трудно заподозрить в демонизме, – недоверчиво хмыкнул Анджей.

– Согласен, – кивнул Гергерт. – Рубенс был доброжелательным малым. Это не угрюмая глыба Микеланджело. Все его работы проникнуты глубочайшей чувственностью. Дело происходило в 1638 году, подагра у Рубенса уже прогрессировала, до смерти оставалось два года. Он увлекался пейзажами, портретами своей второй жены Елены Фурман…

– Возможно, на данном этапе живописцу становится скучно? – принял эстафету архивариус Бернандель. – Или открылись способности медиума и интерес к мистической стороне жизни? Доподлинно известно, что Питер Пауль Рубенс писал картину «Снятие с креста» по заказу некоего воинствующего монашеского ордена отнюдь не христианского толка. Более того, эта публика имела крупные планы на реформацию традиционной христианской церкви. Что, в общем-то, представлялось осуществимым. Выбор монахов был не случаен. Они искали человека, способного создать ШЕДЕВР. Мощный, до предела заряженный деструктивной энергией.

– Откуда вы знаете, что так и было? – пробурчал Анджей. – Остались долгожители?

– А вы не знали, что мы живем вечно? – иезуитски прищурился Гергерт.

– Допустим, – вздохнул Анджей. – Рубенсу доверили уничтожить мир, и он легко на это повелся. Какая ерунда, право.

– Возможно, не знал об этом, – пожал плечами архивариус. – Возможно, соблазнили – скажем, исцелением от подагры. Не исключены большие деньги, интерес к пугающей стороне жизни и обида на весь белый свет – по причине того, что белый свет останется, а он умрет. Увы, пан Раковский, даже нам неведомы мысли и мотивация великих. Живописец вложил душу в свое творение, все умение, мудрость, знание темных сторон жизни – и создал картину, окутанную мистикой и глубоким зашифрованным смыслом. Зарядил ее темной энергией. Признайтесь, вы что-то почувствовали, когда развернули картину?

– Только не пытайтесь меня убедить, что в обмен на знания Рубенс заложил душу Дьяволу, – усмехнулся Анджей.

– Не буду убеждать, – пожал плечами архивариус. – Но известно о его тесном и душевном общении с неким магистром Агнолиусом из Университета Амстердама. Данный субъект был интересен тем, что увлекался черной магией и черными мессами. А вдруг он открыл нашему герою сокровенный смысл сущего? Приподнял завесу над тайнами мироздания? Вот тот и создал на пике вдохновения свой нетленный шедевр, напитанный глубоким смыслом, к которому и подходить-то страшно. Вот только непонятно, зачем он поручил Шандемо прорисовать незначительные пейзажные детали… Но оно и к лучшему, – Бернандель усмехнулся. – Ошибка живописца обернулась благом для человечества. В умелых руках эта штука могла навредить миру.

«Миру или вам, ребята?» – неприязненно подумал Анджей.

– Шандемо не мог не чувствовать исходящую от картины ауру, – продолжал Гергерт. – И в голове его что-то закрутилось. Он подвиг себя на некрасивый поступок, но так и не решился после смерти Рубенса воспользоваться его картиной. Владел ли он полотном или держал его в завернутом и упакованном виде – тоже не знаем… Известно, что репрессий со стороны заказчиков не было. Ни к Рубенсу, ни к Шандемо. Пожар действительно имел место. Повторить работу Рубенс уже не мог. Вскоре он скончался. Монашеский орден выродился, хотя и остались… гм, последователи.

– Кто эти люди?

– Серьезная тайная организация, – понизив голос, сообщил Гергерт. – Отнюдь не «Общество Вельзевула», не «Храм Сатаны» и тому подобные «всемирные ассоциации ведьм и колдунов». Публика серьезная, обеспеченная, глупостями не занимается. Образованные, целеустремленные люди. Щупальца простираются по всей старушке Европе, команды идут из Дрездена. Свои люди на государственных постах, в силовых структурах, даже не поверите – в церкви. Строгая иерархия и конкретные задачи. В активе – благотворительные фонды, парочка консорциумов… Вы уверены, пан Раковский, что хотите знать? У вас настолько крепкий сон? Повторяю – вы в безопасности. Эти люди не мстят. Они не получат удовольствия от смерти какого-то художника. Они пойдут другим путем.

Борец с мракобесием нетерпеливо шевельнулся и взглянул на часы.

– Зачем им картина? – спросил Анджей. – Превратят в предмет поклонения и будут учинять вокруг нее ритуальные пляски?

– Не будут, – улыбнулся Гергерт. – Но увенчать и украсить тайную мистическую секту она способна. Если не больше. Энергия, таящаяся в картине, действует на подсознание, убеждает апологетов общества в том, что они правы. А что наиболее важно для руководителя, пан Раковский? Знать, что подчиненные искренне верят в правоту своего дела.

– В чем соль этой картины? – упорствовал Анджей. – Ведь не только в том, что это Рубенс?

– Вы еще не поняли? – удивленно приподнял густые брови Гергерт. – Думаю, вы поняли, просто сомневаетесь. Соль в том, что Иисус Христос… не бог. И не сын последнего. Он обычный человек, без всякой божественной природы. И ведь действительно, глядя на эту картину, создается это в корне неверное представление…

Несколько минут в гулком помещении царила тишина. Гергерт снова шевельнулся.

– Грядут глобальные события, пан Раковский. Предпосылки к этому мы уже наблюдаем. Скоро встанет на дыбы арабский мир. Прогнозы наших аналитиков сбываются ВСЕГДА. Все только начинается. Страны будут вспыхивать одна за другой. Тунис, Египет, Ливия, Сирия, Йемен. Волна покатится по всей планете. Назовут это дело «арабским возрождением», «арабской весной» – не суть важно. Исламские фанатики полезут в гору. Христианскому миру станет тяжко – может быть, не сразу, по истечении ряда лет. То, что представляется нынче мелким и незначительным, по истечении срока станет большим и вопиющим. К этому нужно подготовиться.

– Ну, у вас же есть статуэтки умбара, – криво усмехнулся Анджей. – Мощное метафизическое оружие. Теперь еще и Рубенс…

– Растем, пан Раковский, растем, – вымолвил Гергерт с ехидными нотками. – Не без вашей помощи. Впрочем, Рубенса у нас уже нет.

– А где он? – кольнуло под сердцем.

– Картина «Снятие с креста» уничтожена, – недрогнувшим голосом сообщил Гергерт. – Как вредная для человечества вещь.

И снова воцарилось гнетущее молчание. «Фашисты, – без особого содрогания подумал Анджей. – Это же Рубенс, не хрен собачий… То ли за сто, то ли триста миллионов. И сколько народа из-за него полегло…»

– Вы знали, кто убийца?

– Откуда? – удивился Гергерт. – Простите, пан Раковский, мы не ясновидцы. Вы молодец, распутали дело со своими друзьями. Нашли картину – просто бурные аплодисменты. Обычный провинциальный, банальный на вид детектив с элементами готики, не так ли? – В холеной физиономии на миг возникло что-то человеческое. – И не впустили в мир очередную порцию зла. Вы молодец, – повторил он. – Снова выходите на глобальный уровень, пан Раковский. Итак, что скажете? Удалось нам отмыть грязную ложь до чистой правды?

Анджей молчал.

– Не возражаете, если мы уйдем? – склонив голову, осведомился Гергерт.

– Хорошо, месье, – угрюмо вымолвил инспектор Шовиньи. – Вопросов к вам больше нет, но не могу избавиться от мысли, что мы не станем друзьями.

– Как скажете, инспектор, – пожал плечами Анджей. – Надеюсь, полиция Шантуа не ополчится на меня, как Римская империя на христиан. Не пора ли подписать мирный договор? Имеются все предпосылки. Может, и подружимся когда-нибудь.

Бледный и осунувшийся инспектор печально посмотрел ему в глаза, потом тяжело вздохнул и протянул руку. Анджей ответил на рукопожатие. Инспектор повернулся и, сильно сутулясь, побрел прочь. Спустя минуту его машина выехала из ворот замка. Анджей вернулся в беседку на северной стороне поместья. Троица соотечественников расположилась со всеми удобствами и занималась чем угодно, кроме прямых обязанностей.

– Герой вернулся, – меланхолично заметила Изабелла. Она еще немного прихрамывала, поэтому предпочитала являться публике в сидячем виде.

– И опять не арестовали, – огорчился Франчишек, осторожно прикасаясь к саднящему затылку. Боевые раны еще побаливали.

Павел Айзик воздержался от комментария. Он сидел с перевязанной головой, вяло бранился (его замкнуло на одних и тех оборотах) и составлял в блокноте список первоочередных расходов. Список получался внушительным и явно не вмещался на один лист. Расходы на охрану, лечение, техническое обеспечение, камеры видеонаблюдения за любителями поглазеть на искусство, на подкуп должностных лиц, на «мы не железные»…

Где-то в стороне раздалось глухое покашливание. Все дружно повернули головы. За обломками каменной ограды, отделяющей Гвадалон от Гофрэ, показалась Диана Ормель. День случился погожий, и одета она была соответственно: эротичная юбочка, обнажающая крепкие ноги, куртка-коротышка, не скрывающая достоинств бюста. Женщина выразительно посмотрела на людей в беседке и неторопливо отправилась к морю. От ограды она не отходила. Обернулась несколько раз.

– Пойду пройдусь, – сказал Павел, закрыл блокнот и сделал невинное лицо. – Устал я что-то работать, размяться надо.

Он подчеркнуто неспешно вышел из беседки, сунул блокнот в карман и зашагал к морю, как бы ненароком смещаясь к ограде. На завершающем отрезке пути он почти бежал.

– Ну-ну, – сказала Изабелла. – Пройдись, пройдись, котенок наш мартовский.

– Молодец наш босс, – завистливо сказал Франчишек. – Я тоже еще в школе понял, что смысл жизни не в хороших отметках. А ведь странно, эта женщина оказалась непричастной и непострадавшей. Я видел ее джип той ночью. Она возвращалась из Шантуа, где проводила время в ночном клубе не самой безупречной репутации. За станцией техобслуживания у нее спустило колесо. Остановилась – что я и слышал, подкачала, поехала дальше. Кто бы мог подумать?..

– Друзья мои, – Анджей кашлянул, – мой рассказ приведет вас в трепет. Поэтому садитесь поудобнее и наслаждайтесь.

Он посмотрел по сторонам и пальчиком поманил детективов. Те от любопытства вытянули шеи. Анджей произнес шепотом несколько фраз. Потом добавил:

– Это не шутка.

– О, нет! – ужаснулся и даже позеленел Франчишек. – Этого нельзя допустить! Мы должны его вернуть!

– Какая прелесть! – Изабелла радостно захлопала в ладоши.

– Хотя, впрочем, – задумался Франчишек и как-то мстительно посмотрел вслед уходящему боссу. – Ты ведь нам ничего не говорил, да?

Через несколько минут им надоело зубоскалить.

– Доброго чего-то хочется, – вздохнула Изабелла. – Умного, прекрасного.

– Давайте коноплю посадим, – предложил Франчишек.

Оба задумались. Он оставил персонажей погруженными в себя, вышел из беседки, прогулялся по аллейке, подошел к воротам. Выбрался через калитку и понял, что сделал это очень кстати. Со стороны Бруа кошачьей поступью приближалась Ирен Маклассар – в белоснежном одеянии, с распущенными волосами, с огнем коварного замысла в глазах. А справа, из нелепого нагромождения скал, медленно вырисовывался серый «Шевроле» Селин Шаветт – совладелицы охранного агентства «Голиаф». Вторая «непричастная и непострадавшая». «Интересно, – подумал Анджей, – кто успеет первым?»

Первой успела Селин. Трудно пешему тягаться с конным. Ирен смастерила разочарованную мордашку, остановилась, начала пятиться. Хлопнула дверца, вышла Селин. Она отлично выглядела – возможно, благодаря застенчивой полуулыбке, которая удачно сочеталась с пушистым беретом.

– Здравствуйте, месье, как вы себя чувствуете?

– Спасибо, – кивнул Анджей. – Вы же не просто так приехали, Селин?

По ее лицу пробежала едва заметная тень. Полуулыбка немного поблекла.

– Хотелось извиниться, месье, за причиненные неудобства. Я полностью в курсе полицейского отчета. Это очень занимательная, хотя и возмутительная история. Но я по другому поводу. Агентство «Голиаф» готово вновь принять на себя обязательства по охране галереи «Гвадалон». Месье Лаплат просит у вас прощения и…

– Спасибо, Селин, – повторил Анджей. – Боюсь, что поезд ушел. У меня уже есть охрана, которая достойно справляется с поставленной задачей. Передайте месье Лаплату мое искреннее почтение.

От улыбки не осталось и следа. Процесс пошел в обратную сторону – как температура, переходящая из «плюса» в «минус». Это было забавно наблюдать.

– Ну что ж, месье, очень жаль, – сказала она грустным голосом. – Надеюсь, мы останемся друзьями.

Она вздохнула, как-то виновато посмотрела на Анджея и двинулась к машине.

– Кстати, насчет остаться друзьями, – заметил Анджей. – Вы не будете возражать, если вечером я приглашу вас в хороший ресторан?

Девушка остановилась, задумалась, не ослышалась ли? Повернулась. Симпатичное личико вновь осветила робкая улыбка.

– Вы уверены, месье… Анджей, что правильно составили предложение?

– Ну, не век же дичать, – усмехнулся Анджей. – Что сегодня дают в «Буржуа»? Запеченную треску? Семгу в майонезе? Грибы портобелло? Нам давно пора узнать друг друга, Селин. Хотя, признаться, не такая уж я находка. Даже для шпиона.

– У вас есть вредные привычки? – насторожилась Селин.

– О, да. У меня все привычки вредные.

– Очаровательно, – она засмеялась. – Хорошо, месье, я заеду за вами часиков в восемь и выведу вас в ресторан. Смотрите, не вляпайтесь до вечера в новую историю.
Повеселев, она села в джип и укатила, помахав на прощание. А он стоял и созерцал хмурые скалы, обступившие древний замок. С этими скалами надо что-то делать. Когда они рядом, всегда ловишь себя на мысли, что в них кто-то спрятался и очень неприветливо на тебя смотрит…

Content

Пол Клеменс
Снятие с креста

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог