Курт Пфёч, Роман Кожухаров

Прохоровское побоище. Штрафбат против эсэсовцев

(сборник)

Курт Пфёч. Танковая бойня под Прохоровкой

Эсэсовцы в огне

Введение

Битва под Курском в июле 1943 г.

После поражения под Сталинградом и стабилизации Восточного фронта в марте 1943 г. немецкое руководство задалось вопросом о предстоящей стратегии. То, что вермахт должен перейти к стратегической обороне, принимая в расчет советское превосходство и угрозу вторжения союзников в Южную Европу, было ясно. Однако имелось желание в ходе стратегической обороны нанести Красной Армии чувствительное поражение, чтобы улучшить соотношение сил и в конечном счете добиться «ничьей». Отвод войск с двух больших выступов позволил освободить около 30 дивизий, и это позволяло запланировать проведение ограниченной наступательной операции. И только в случае достижения в ней большого успеха возникала возможность прийти к сепаратному миру со Сталиным. Этот шанс казался реальным, так как отношения Советского Союза с западными державами заметно ухудшились в апреле 1943 г. после обнаружения массовых захоронений в Катыни.

Военное руководство выступило за проведение операции на окружение против советских войск, сосредоточенных на стыке немецких групп армий «Центр» и «Юг» в районе Курска, где три советских фронта занимали выступ, далеко врезающийся в территорию, занятую немецкими войсками. Идея этой операции исходила не от Гитлера, а от фельдмаршала Эриха фон Манштейна, командующего группой армий «Юг». За ее проведение высказались также начальник Генерального штаба генерал-полковник Курт Цайтцлер и командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. Операция получила кодовое название «Цитадель».

Приказ о проведении операции от 15 апреля утвердил в качестве цели ее проведения окружение советских войск на Курской дуге. В результате ее удачного исхода планировалось взять в плен от 600 до 700 тысяч человек и сократить протяженность фронта на 200 километров. Кроме того, для других целей освободились бы многочисленные резервы. Немецкий Генеральный штаб знал о растущей силе противника. В конце марта 1943 г. предполагалось, что в его войсках насчитывалось 5,7 миллиона человек в 62 общевойсковых армиях, трех танковых армиях и 28 танковых и механизированных корпусах на Европейском фронте. При этом ежемесячный выпуск танков оценивался в 1500 штук. Фактически в июле в советских войсках насчитывалось 6,6 миллиона человек и 10 200 танков. Немецкая армия на Восточном фронте располагала только 3,14 миллиона человек и 3700 танками и штурмовыми орудиями.

Альтернативное предложение Манштейна заключалось в том, чтобы отвести войска из Донбасса, а затем нанести удар в северный фланг наступающего противника, окружить его и прижать к Азовскому морю. Эта альтернатива хотя и предлагала гениальное решение, однако вызывала необходимость временной потери Донбасса и могла быть затруднена отвлекающими наступлениями.

С точки зрения военной стратегии наступление на Восточном фронте необходимо было начать как можно скорее и успешно завершить его, прежде чем союзники высадятся в Италии. Требовалось ведение подвижных «экономичных» боевых действий с целью нанесения противнику максимальных потерь при минимальных собственных. Кроме того, предлагался вывод войск с выступов, например, с «орловской дуги» или кубанского плацдарма, в то время как штаб оперативного руководства вермахта в целом выступал против проведения «Цитадели» до тех пор, пока не выяснится общая обстановка.

В ходе подготовки операции возникли обстоятельства, способствовавшие отказу от нее. Советское командование имело преимущество в том, что могло выжидать до тех пор, пока союзники не перейдут в наступление. 12 апреля оно приняло решение о переходе к преднамеренной обороне, цель которой заключалась в том, чтобы измотать и обескровить противника и лишь потом перейти в наступление. Заблаговременно были выяснены приготовления немецких войск к наступлению на Курский выступ. Это позволило создать там глубоко эшелонированную оборону. На важных с тактической точки зрения направлениях были оборудованы противотанковые районы обороны и намечены рубежи сосредоточенного и заградительного огня артиллерии. Во вторых эшелонах были сосредоточены многочисленные танковые и механизированные корпуса для проведения контратак и контрударов, кроме того, был создан стратегический резерв. В составе Центрального и Воронежского фронтов, которые должны были действовать на направлении главного удара, были сосредоточены особо крупные силы, а именно десять общевойсковых и две танковые армии с 3500 танками.

В качестве наиболее раннего срока начала наступления с немецкой стороны было намечено 3 мая, но Гитлер медлил и по убедительным причинам настоял на его переносе, так как казалось, что наступательные группировки не имеют достаточных сил для прорыва обороны. В середине мая выяснилось, что развертывание осуществляется недостаточно быстро. Кроме того, действовавшие в немецком тылу партизаны отвлекали некоторые соединения на себя. Но если принималось решение в пользу наступления, то его необходимо было начинать немедленно, несмотря на очевидную слабость, или совершенно отказаться от него. И если генерал-полковник Гейнц Гудериан, будучи генерал-инспектором танковых войск, желая сохранить новые танки «Тигр» и «Пантера», выступал за отказ от операции, то Цайтцлер, фон Клюге и фон Манштейн настаивали на ее проведении. Они, очевидно, не хотели признавать, что нарастание сил обеих сторон в этом районе складывалось в пользу Красной Армии.

Немцы, располагавшие здесь 2600 танками и штурмовыми орудиями, которых прикрывало более 1800 боевых самолетов, полагались на свой опыт и боевое мастерство. Еще никогда они так тщательно не готовились к проведению ограниченной операции. Однако их главный недостаток заключался даже не в отсутствии фактора внезапности, а в том, что удар был направлен на наиболее сильный участок фронта противника. При этом нарушался тот принцип, в соответствии с которым наступление имеет успех только тогда, когда удар направлен по наиболее уязвимому месту в обороне противника.

После того как 5 июля наступление, наконец, началось, очень скоро проявились преимущества обороняющегося. 9-я армия, наступавшая на северном фасе, несмотря на ожесточенные сражения, была остановлена на 4-й оборонительной линии. Напротив, южная группировка, а именно 4-я танковая армия, ведя тяжелые бои, к 11 июля все же продвинулась на 35 километров и была уже близка к тому, чтобы прорваться к Курску. Однако противник бросил против немецких танковых войск 5-ю гвардейскую танковую армию и 5-ю армию из своих стратегических резервов, чтобы любой ценой не допустить дальнейшего продвижения 2-го танкового корпуса СС, представлявшего собой основную ударную группировку. В нее входили три дивизии СС: «Рейх», «Мертвая голова» и «Лейбштандарт Адольф Гитлер». О военных испытаниях некоторых их гренадеров рассказывается читателю в воспоминаниях, помещенных в этой книге.

«Танковое сражение под Прохоровкой» с 11 по 13 июля — события 11 июля представляют собой кульминацию предлагаемого читателю повествования — в связи с ошибками советского командования закончилось тяжелыми потерями для Красной Армии. Немецкие танковые дивизии не понесли таких больших потерь, какие утверждались советской пропагандой. Сражение под Прохоровкой, «крупнейшая танковая битва мировой истории», с оперативно-тактической точки зрения закончилось «вничью», так как ни немецкая 4-я танковая армия, ни ее противник не оказались в состоянии выполнить поставленные перед ними задачи.

Но исход битвы решился в другом месте. После того как 11 июля советские войска нанесли удар по немецкой 2-й танковой армии, оборонявшей северный и восточный участки «орловской дуги», 9-я армия была вынуждена прекратить наступление, вывести из боя четыре боеспособные дивизии и направить их для ликвидации глубоких прорывов советских войск. Хотя дальнейшее советское наступление было временно остановлено, возобновить свое наступление на Курской дуге 9-я армия уже не смогла.

Несмотря на протесты Манштейна, хотевшего ввести в сражение свой танковый корпус из резерва, чтобы добиться намеченных целей, 13 июля Гитлер принял решение прекратить операцию «Цитадель». Для этого было много причин: наступление пяти советских армий на северном фасе «орловской дуги» могло создать угрозу для тыла немецкой 9-й армии и вынудить ее к немедленному отходу. Продолжение наступления на Курск с юга могло привести к сражению на истощение огромного размаха, которое было выгодно только противнику. Кроме того, приходилось считаться с советским наступлением в Донбассе, которое могло начаться в любой момент и вскоре действительно началось, а резервы пришлось использовать для его отражения.

Еще одна причина заключалась в том, что 10 июля британцы и американцы при массированной поддержке авиации высадились на Сицилии, а союзные немцам итальянские войска почти не оказывали им сопротивления. Было необходимо немедленно усилить оборонявшиеся на Сицилии войска, чтобы предотвратить развал итальянского фронта. Для этого было принято решение направить туда войска с Восточного фронта. Теперь пришла расплата за то, что операция «Цитадель» была начата так поздно. Но критическое положение на Восточном фронте потребовало нового перераспределения сил за счет наступательных группировок. Другими словами — у немецких войск не хватало сил для наступления на Курск и одновременного обеспечения устойчивости соседних участков фронта.

Таким образом, операция «Цитадель» провалилась не из-за поражения немецких танковых сил под Прохоровкой, а была прекращена по другим серьезным причинам. С немецкой стороны это не было обусловлено материальными потерями, решающую роль здесь сыграла скорее потеря инициативы. С сегодняшней точки зрения имелся только выбор между более ранним началом «Цитадели» (до середины мая) или отказом от проведения операции. Вопрос о том, оставалась ли возможность заключения сепаратного мира в случае немецкой победы в операции под Курском, остается открытым.

Воспоминания Курта Пфёча описывают боевой путь отделения 2-й роты 2-го мотопехотного полка дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Записки охватывают период времени с ночи с 1 на 2 июля по 15 июля 1943 г. Отделение, состоявшее сначала из двенадцати человек, за эти несколько дней понесло большие потери.

Отделение — наименьшее пехотное подразделение времен Второй мировой войны — славилось своей большой огневой мощью, основывавшейся на том, что командир отделения самостоятельно вел своих подчиненных — пулеметчиков, стрелков и иногда снайпера. Он сам ставил им боевые задачи и управлял ими в ходе боя голосом и сигналами рукой. Такое поддержание контакта и среди солдат отделения между собой, взаимное информирование, предупреждение, прикрытие и оказание помощи были типичными для боевых действий опытного отделения. Полковник американской армии С. Л. А. Маршалл оценил эти типичные качества, присущие немецкому отделению, такими словами: «В Европе мы, американцы, часто удивлялись несмолкаемым разговорам и выкрикам в немецких рядах во время боя. Мы считали это примитивизмом. Но то, что между этой методой и феноменальной энергией, с которой наши враги организовывали и проводили контратаки на местности, имеется прямая связь, нам не приходило в голову»[1].

Воспоминания Курта Пфёча имеют большую ценность еще и потому, что он сегодня единственный, оставшийся в живых солдат отделения этого 2-го мотопехотного полка СС. Тем, что поделился с общественностью своими живыми и образными воспоминаниями, он способствовал тому, чтобы поддержать у последующих поколений память о ставшем трагедией для многих солдат «аде под Курском».

Доктор Гейнц Магенхаймер

Отделение

Ганс — командир отделения

Пауль — первый номер 1-го пулеметного расчета

Йонг — второй номер 1-го пулеметного расчета

Зепп — третий номер 1-го пулеметного расчета

Вальтер — первый номер 2-го пулеметного расчета

Петер — второй номер 2-го пулеметного расчета

Куно — третий номер 2-го пулеметного расчета

Цыпленок — стрелок Курт Пфёч, «Блондин с льняными волосами»

Эрнст — стрелок

Камбала — стрелок

Ханнес — стрелок

Уни — стрелок

Дори — водитель и связной-мотоциклист

Пролог

1 июля 1943 года

Их было двенадцать. Ханс, командир отделения, длинный, как жердь, две трети — ноги, остальное — маскировочная куртка и стальной шлем. Расчет первого пулемета: Пауль и Йонг, неразлучные как близнецы, одного роста, одинаково упрямые, один — из Тюрингии, другой — из Гамбурга. За «Шокаколу»[2] они могли умереть. Их третьим номером был Зепп — спокойный, безупречный, незаметный. Откуда он был родом — вопрос спорный. Этого не знал никто. Одни думали, что откуда-то из Баварии, другие говорили про Богемию. Но все были едины в том, что для жителей тех мест лишь недавно стало возможным ходить в полный рост.

Второй пулеметный расчет: Вальтер, Петер и Куно.

Вальтер был первым номером у пулемета, первым номером по внешнему виду, манере разговаривать, воспитанности и элегантности. Петер — его второй номер, словно ученик Вальтера, совсем не подходил к нему по типажу — длинноволосый, повзрослевший мальчуган. А Куно? Худой, несколько медлительный, осмотрительный, родом с юга, горец, хозяйственный и богобоязненный, самый настоящий баварец.

Стрелки: их по-прежнему называли так, несмотря на то что они предпочитали автоматы старым добрым 98-м карабинам; по сроку службы они распределялись так: Камбала, лучший друг Куно, очень светлый, очень любопытный и очень молодой. Уличный мальчишка из Веддинга и (как же может быть иначе!) непревзойденный острый на язык говорун, которому часто не хватало слушателей. Следующий, Ханнес — рыжий, веснушчатый, постоянно обгорающий на солнце ганноверец, дружил с Уни. Прозвища у него не было, просто звали его по сокращенной форме имени. Сын штирийского мелкого крестьянина был ветераном отделения, как и мюнхенец Эрнст — непревзойденный организаторский гений. И там, где был Эрнст, рядом был его друг — Блондин, житель франконской столицы по кличке Цыпленок.

Двенадцать — круглое число.

Тринадцатый — счастливое или несчастное число, как всегда хотелось видеть его положение в отделении или при нем — был Дори. Водитель и связной-мотоциклист, сам себя причислял к отделению, если там было что выпить, и заявлял об отсутствии какой-либо принадлежности к нему, если речь шла о военных играх.

Двенадцать или тринадцать?

Шпис[3] говорил — двенадцать, а шпис знал, что говорил!

Огромный палаточный городок…

Покосившиеся крестьянские хаты с маленькими подслеповатыми окнами. Заборы палисадников — косые и поваленные ветром, в них больше дыр, чем досок. Широкая ухабистая деревенская улица пуста, раскалена летней жарой. Бедность, безутешность, жара…

У входа в дом без ворот в тени лежит неподвижно пес, уткнувшись носом в серый от пыли сапог. Он постоянно жмурится, когда в сапоге что-то шевелится, и поглядывает на спокойно лежащие на серых танкистских брюках руки, белый обнаженный торс и красно-коричневое загорелое лицо с короткой трубкой в зубах.

— Хорошо, Комиссар.

Пес устало один раз махнул хвостом, довольно поворчал, сунул нос еще глубже в складку сапога, вытянул передние лапы и положил их одна на другую.

Вторая пара сапог стояла чуть выше, на последней ступеньке лестницы. Коленки, острые, как пирамиды. Серые суконные брюки высоко засучены, и худые мальчишеские ноги создают резкий контраст с неуклюжими сапогами и слишком широкими штанинами. Второй лежал спиной на полу хаты, закинув руки за голову, и смотрел мимо крыши в безоблачное небо.

— А почему ты его зовешь комиссаром?

— Почему? — тот, что был с трубкой, крепко прижал табак большим пальцем, улыбнулся и посмотрел на собаку: — Черный от морды до хвоста, а на шее — две красные петлицы!

— Снаружи — похож, но внутри — нет.

— Как внутри?

— Ну, ведь его взгляды, его идеологические убеждения совсем не соответствуют.

— Собаке?

— Нет, комиссару. Глянь на этого малого. Во-первых, он дрыхнет. Во-вторых, мирно лежит у ног немецкого бойца. А в-третьих — машет хвостом, если ты ему что-нибудь говоришь. Ты когда-нибудь встречал такого комиссара?

— Быть может, один из лучших?

— Да, перебежчик!

Приподнявшийся опять улегся на пол.

Курящий трубку покачал головой, наклонился немного вперед и рукой, почти с нежностью, погладил лохматую шерсть.

Послышались усталые шаркающие шаги.

— Привет, Эрнст!

Курящий трубку перестал гладить собаку, ткнул сапоги перед собой:

— Поднимайся, Цыпа, Дори здесь! — а только что подошедшего спросил:

— Дори, ты почту привез?

Дори покачал головой, извиняясь, пожал плечами и усердно почесал нос указательным и большим пальцами.

— Садись сюда, Дори. Привез новые сортирные новости или надо тебе чего?

Дори подошел, осторожно переступил через собаку и присел на колоду, прислонившись спиной к высокой поленнице дров, стянул с головы покрытую масляными пятнами маскировочную кепку и постучал пальцами по карманам брюк.

— Н-да, новости для обоих, а кроме того…

— Что «кроме того»? — Эрнст усмехнулся и толкнул блондина в бок: — Ну, что я говорил, Цыпа? Этой заднице чего-то понадобилось.

Он протянул Дори пачку «Юно». Тот тонкими пальцами вытянул из нее сигарету, сунул ее за ухо и потянулся за другой:

— Эрнст, одной не хватит, рассказывать долго…

Когда сигарета, наконец, задымила, Дори благодарно кивнул и начал декламировать:

— Не знаю, что стало со мною, печалью душа смущена…

— Дори, заткнись! — Эрнст ухватил сигарету у Дори. — Знаем мы, что ты когда-то ходил в какую-то вонючую гимназию! Давай, не тяни!

— Н-да, как говорится, прошли наши спокойные деньки. Снова был в штабе дивизии, специальное задание, и все такое… — Эрнст и Блондин улыбались, однако не прерывали. Они знали Дори, который всегда нагнетал обстановку. А что будет дальше — может, и ничего, все-то он видел и все слышал — этот замасленный индивидуалист имеет обширные связи. То, что он узнает, — самые горячие новости! Дори, что касается его информированности, всегда опережает свое время на день.

— Говорю же, я как раз ехал в дивизию. Да, и по дороге сломался…

— Отлично! — засмеялся Эрнст и снова толкнул Блондина в бок: — Было бы удивительно, если бы не случилось аварии! Они же — твой коронный номер! Я правильно говорю?

— Во, придурок! — Дори обиделся. — Тогда, господа, больше ни слова!

— Ладно, ладно, — Эрнст, извиняясь, поднял руки. — Может, еще одну?

Когда Дори увидел пачку «Юно», лицо его сразу разгладилось:

— Да… Так на чем я остановился?

— На аварии!

— Точно. Поломался я как раз у связистов. А там у меня старый приятель. Поломка была почти запланирована. Мой «катушечник» иногда знает больше, чем наш командир. По крайней мере, узнает все раньше. Ну вот, и я там немножко набурил.

— И что дало твое бурение? — Эрнст и Блондин насторожились.

Дори посмотрел, как столбик пепла с сигареты падал прямо на масляное пятно на его брюках. Он тут же глянул на камуфляжную кепку и шлепнул ею по коленке.

— Прямое попадание! — довольно усмехнулся он и надел кепку на голову. — Н-да, и знаете, что рассказал мой друг-связист, а?

Блондин потерял терпение:

— Мы с ним, что ли, трепались или ты?

— Разумеется, я. Значит, так: нашему прекрасному отдыху на этом курорте пришел конец.

— Нас что, переводят? Во Францию? Или в…

Дори сморщился, как будто хотел чихнуть, шлепнул себя обеими ладонями по ляжкам и захохотал. Комиссар вдруг вскочил, оскалил зубы и зарычал. Смех тут же смолк.

— Ну и фантазия у вас, друзья мои. А речь идет о дерьме, и очень густом!

— Хорошо, Комиссар. — Эрнст был спокоен, как обычно, погладил пса, и он сразу же снова улегся у ног своего хозяина, при этом недовольно уставился на Дори и для профилактики оставил губы приподнятыми.

— Значит, Дори, опять начнется?

Дори кивнул:

— Будет большое дело. Операция под кодовым названием… «Замок»?.. Нет — «Крепость»… Нет, вертится на языке… Цу… Ци… «Цитадель»! Вот!

— Ага, — пробурчал Эрнст.

— Ага, Эрнст, и больше — ничего? «Рейх» и «Мертвая голова» уже поехали. От вермахта — «Великая Германия», полно танков и артиллерии и прежде всего — реактивных установок… Есть еще закурить?

Эрнст кивнул, пошарил пальцами в мешке с бельем и дал Дори щепотку мелко нарезанного табака и папиросную бумажку.

— Раньше у тебя были настоящие сигареты, Эрнст!

— Раньше не было «Цитадели»! Сейчас пока еще есть время, чтобы свернуть цигарку. Если начнется, то будет некогда, будешь радоваться, что есть «настоящие», усёк?

Блондин тоже, чертыхаясь, скрутил себе цигарку и сразу заулыбался, увидев усилия Дори, который многочисленными плевками стремился склеить слишком толстую самокрутку.

— Дори, а когда все это начнется?

— В течение следующих двенадцати часов.

— А куда двинем?

— На Курск.

— И это будет «Цитадель»?

— Ну что ты, Эрнст, она будет гораздо больше, — Дори взял щепку и проковырял далеко одна от другой две ямки в сухой земле.

— Это — Харьков, — он указал на нижнюю точку, — мы где-то здесь. А вон та точка, наверху, — Орел. Пока ясно?

Эрнст и блондин посмотрели на точки и кивнули.

— Русский фронт проходит как-то так, — щепка описала по земле полукруг. — Это — балкон, выступ, который далеко выдается на запад севернее Харькова и южнее Орла, и на нем находится несколько русских армий. Если мы ударим на север, а от Орла — на юг, то встретимся вот здесь. — Он проковырял третью точку между двумя первыми в середине полукруга. — И это — Курск!

— Дуга фронта выровняется и одновременно…

— Кот окажется в мешке, — завершил фразу Блондина Эрнст.

Некоторое время они курили молча.

— И все это ты узнал от своего тянульщика проводов?

— Конечно. И кроме того, у меня есть собственные глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, и что…

— С какого времени ты что-то видишь и слышишь?

Дори пропустил колкость мимо ушей:

— В штабе дивизии как в муравейнике. Все совершенно секретно. А кроме того, нам везут маркитантские товары.

— Ну, тогда, я думаю, действительно…

Дори засмеялся и махнул рукой:

— Пропитание для великой битвы поступит уже сегодня вечером: баночное пиво, говяжья тушенка и сигареты.

Эрнст загасил свой окурок:

— А я хотел ехать в отпуск! — Он вытянул ногу, собачий хвост соскользнул с его сапога. — Ничего не выйдет! — и, обращаясь к собаке, заметил: — И для тебя, Комиссар, дело тоже дрянь. Надо тебе искать другого хозяина. Прежний отправится за фюрера, народ и фатерланд! Понял?

— До окончательной победы!

Никто не засмеялся. На деревенской дороге послышался треск мотоцикла. Блондин поднял голову и прислушался:

— Что, уже везут баночное пиво?

— Еще рано.

— Да и вряд ли на мотоцикле. Что на нем можно привезти? Разве только что-то для нас троих?

Ночью они отправились. Когда проезжали мимо последних хат, Эрнст достал из бельевой сумки краюху хлеба, отрезал толстый кусок и бросил его из машины. Раздался лай собаки.

— Поешь, Комиссар, набей себе еще разок полное брюхо, кто знает, когда тебе еще чего-нибудь дадут!

Блондин попробовал свернуть цигарку. Дори навис над рулем и всматривался в корму впереди идущей машины. Он ориентировался по белому тактическому знаку, нанесенному сзади на кузов. Если «наискось лежащий Дитрих»[4] виднелся ясно — ногу с газа, если исчезал — давить на всю железку, а если едва различался — дистанция была самой подходящей.

Все молчали. Это было ночью с 1 на 2 июля 1943 года.

День первый

2 июля 1943 года

Они ехали. Так было уже не в первый раз. И они знали куда. Они привыкли, и, несмотря на это, они ехали, и их сопровождало слабое чувство, это тупое давление в желудке, что-то среднее между голодом и дурнотой. И к тому же — сухость в горле, не дававшая насладиться сигаретой. И все же они курили и при этом смотрели на руки друг друга. Дрожат ли они точно так же у других, как и у тебя? Нет, не дрожат. И мои спокойны, по крайней мере, внешне. Потому что эта легкая дрожь, это нервное беспокойство чисто внутреннее. Это — вопрос без ответа, неопределенное ожидание и сомнительная надежда.

Они ехали и молчали. И все то, что касалось предстоящего дела, то, что относилось и ко всем предыдущим боям, не оставляло их. Когда начнется? В кого попадут? Как много будет потерь? Останусь ли я цел или меня ранят? Останусь инвалидом или умру? Как долго и как часто это будет продолжаться?

Блондин сидел в машине сзади. Можно сказать, он полулежал, опершись спиной о ранец, правая нога загнута вокруг уложенных на соседнем месте битком набитых бельевых мешков, а левая вытянута почти до сиденья водителя. Голова прислонена к задней стойке кузова. Машина шла по ухабистой дороге. А Блондин прислушивался к неприятному ощущению в животе, к громкому стуку в груди. Он пытался анализировать. От чего это? Возбуждение? Нервозность или страх? «Трясутся поджилки — не что иное, как вполне обычный, дешевый страх. Глубоко дышать — медленно и глубоко». Воздух теплый сухой и пыльный — и лучше от него не становится. Неприятное ощущение в желудке и сердцебиение остаются, и зудящее беспокойство — до кончиков пальцев ног. «Несмотря на то что и раньше так бывало, до сих пор все проходило хорошо. Не будь лягушкой, мужик! Не хватало еще только наделать в штаны, как младенцу, или начать блевать. Блевелуя! Вот-вот! Так Эрнст называет такое состояние. Большая Блевелуя!» Блондин потянулся, и его мысли продолжали вращаться вокруг младенца и «блевелуи». Он незаметно покачал головой. «Нет, так далеко я не могу погружаться в воспоминания, но когда же я впервые испытал это проклятое чувство? В детском саду? В школе? В… Ясно, усатое загорелое лицо с кустистыми, сросшимися на переносице бровями, волосатое тело и громкий голос — преподаватель плавания». Тогда, когда он учился плавать, был первый раз, а потом перед каждым уроком плавания — все то же отвратительное чувство — «блевелуя». Было так плохо, что его тошнило, а облегчение не наступало! Неприятное чувство в желудке оставалось, и возбужденный стук в груди, и отсутствие понимания дома. «Трус!», «Трусливый зайчишка!» Он слышал это так, как будто это было сейчас. И он ничего с этим не мог поделать, в лучшем случае — утопиться. И это продолжалось до тех пор, пока не вмешался его дед. Блондин подтянул верхнюю губу к носу. Он снова увидел бассейн с раздельными душевыми для мужчин и женщин и шестью выровненными фаянсовыми раковинами для ополаскивания ног. В одной из них в теплой воде стоял он, трясясь всем телом, словно один сплошной комочек страха, и ждал гориллоподобного учителя плавания. А потом произошло чудо! Вместо усача появилась молодая женщина в белом купальном костюме и рассмеялась над ним. Страх моментально как рукой сняло, и он поплыл как дельфин или почти как дельфин. Он снова увидел доброе лицо деда и услышал его тихую добрую похвалу: «Смотри-ка, как все замечательно получилось!»

Блондину захотелось поменять положение левой ноги. Толкнул коленкой противогазную коробку, а ногой попал во что-то мягкое, находившееся выше сиденья водителя. Дори вскрикнул:

— Ау! — и начал массировать себе шею.

Эрнст пробурчал:

— Дай поспать, Дори, и смотри получше за дорогой!

Блондин снова закрыл глаза и продолжил свои размышления под раскачивание машины. Фельдфебельский тип — преподаватель плавания — и дедушка поняли, почему и кого боится внук. С тех пор вода и плавание стали наслаждением. Да, а потом пришел вступительный экзамен, потом были работы по математике и зубной врач. И так было в течение всей учебы в школе. Особенно тяжело пришлось в дни перед отправкой на службу. Черт возьми! Что в ней такого! Как долго это уже здесь? Последний год в школе был самым хорошим. Учеба совершенно не донимала. Школа была лишь алиби, прикрытием внутреннего удовлетворения, отлыниванием от работ ради девушек и отговоркой для окружного военного командования. Первые были доступным настоящим, а второе было пугающим будущим, которое должно было начаться после подачи заявления о добровольном поступлении на службу и призыва. На самом деле и то и другое — не что иное, как мужское самоутверждение. Бегали все равно за чем — за юбками или за «Пройсенс Глория»[5]. Прекрасное время. Блондин опять подтянул к носу верхнюю губу. — Нет, глупое время, и даже по-свински глупое! Угловатое, ничего не выражающее лицо фельдфебеля, который при ежедневных справках, естественно, за счет учебного времени, не мог выдавить из себя ничего иного, кроме вбитой ему муштрой в голову философской сентенции: «Терпение, господа, терпение. В армию еще никто не опаздывал!» Идиотская болтовня дряхлых недорослей! Никакого понятия о школьной программе! Ведь ясно сказано: поступление в армию, по возможности, до сдачи экзаменов, тогда можно будет избавить себя не только от страха перед экзаменами, но и от их результата, а учителей — от дополнительной работы! И что важнее в это великое время: зубрежка названий охраняемых законом растений или функции кишечника? Что главнее, герундий или умение читать карту? Пересказ текста по-английски или умение действовать в дозоре? Столько энергии потрачено бессмысленно! Танку в конечном счете все равно, знает ли экипаж латынь. Его необходимо уметь водить, стрелять и попадать! Да, школа и армия — совершенно два разных сапога, а вовсе не пара. И различаются точно так же с первого взгляда, как здание школы и казарма. А потом все же наступил решающий день. Фельдфебель снова пробубнил свою обычную поговорку и при этом улыбнулся — что было для него ново. А потом добавил: «Иди домой, парень, кто знает, сколько тебе там еще осталось быть!» Тупица! Куда нужно было тогда идти, если уже было время обеда и все были уже голодны!

Блондин помнил каждую мелочь. Была среда. На обед он заказал картофельные оладьи с яблочным муссом — его любимое блюдо в середине недели. Шел дождь. Был ветреный осенний день. Он положил школьный портфель на голову и шел, перепрыгивая через лужи, и при этом насвистывал: «Вперед, вперед, труба зовет!» Да, а в дверях квартиры стояла мать. Она стояла какая-то беспомощная, бледная и постаревшая, а он не знал, почему. Когда он увидел серый почтовый конверт, одиноко лежавший на столе, он понял. Повестка!

Вот радости было! Он нетерпеливо распечатал конверт. В него был неправильно вложен листок бумаги — он был перевернут «вниз головой». На нем было всего несколько строк: его имя, адрес, дата и войсковая часть, «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Получилось! Наконец-то получилось! Да еще к тому же в часть, которая была предметом его мальчишеских мечтаний. Лейбштандарт! Что может быть выше! Только добровольцы, отборные солдаты, как минимум элитный полк, гвардия Третьего рейха! Дорогой мой, это было что-то! Но что случилось с родителями? Они что, не замечают его радости? Не видят, как ему хорошо?

Дед пробормотал:

— Берлин — Лихтерфельд, Финкенштайн — Аллее.

А потом сказал:

— Тебе нужно будет явиться туда, мой мальчик? Именно в Лейбштандарт и уже через восемь дней?

Когда он смеялся над своими предками, вдруг почувствовал это неприятное тянущее ощущение в желудке, имени которому не было, во всяком случае, в словаре немецкого парня. А потом случилось еще нечто, что его сначала удивило, а потом, постепенно усиливаясь, навело на размышления: насколько уменьшалась день ото дня его радость, настолько усиливалась вялость. Под конец это состояние стало просто невыносимым. А накануне дня отправления он вообще лежал с температурой. Поезд отправлялся в 11.09, с пересадкой в Лихтенфельзе.

Это похмельное прощание в грязно-сером помещении вокзала! Подавленное настроение. Отпускники с фронта. Их семьи. Пискляво-слезливые детские голоса. Сдавленный плач. Ожидание и незнание, как скоротать время. Наконец — платформа. Добрые советы: «Следи за собой, будь осторожен!» Принужденные улыбки: серьезные лица и судорожно растянутые уголки губ. Слезы, крики! Взмахи рукой, и вот вся родня становится все меньше и меньше. Потом — круговорот собственных мыслей. «Когда мы увидимся теперь снова? И увидимся ли вообще?»

В этот миг он понял, почему несколько дней кряду ходил, словно желудочный больной. Что-то безвозвратно прошло. А вместо этого к нему пришло что-то новое, из которого он мог представить себе только начало: то, о чем он слышал и читал, то, что можно назвать рекрутчиной. Достаточно плохое время.

Когда замок — достопримечательность его родного города — исчез из вида, он закурил сигарету и достал повестку из конверта. Он снова и снова вглядывался в название полка, и мысли его плясали в хороводе вокруг букв. Я хотел туда, и я этим доволен! И теперь у меня получилось — великая «блевелуя»! Возьми себя в руки, старая квашня. Не у одного у тебя такое. У одного? Разве я один еду здесь с этим неопределенным чувством? Ведь у других тоже тянет желудок и стоит ком в горле. Он знал, что перед учителями или перед зубным врачом бледнели даже самые крепкие из его друзей. Но после призыва? Он не мог вспомнить, чтобы читал об этом или слышал. О рекрутских временах — да. О бессмысленной казарменной тупой муштре на плацу, о феномене безотказной власти голоса обучающего, о его изобретательности в мучениях рекрутов, о его неиссякаемом запасе крепких выражений — да, но о тянущем чувстве в желудке, страхе?

В Лихтенфельзе купе наполнилось. Он забился в угол и закрыл лицо воротником пальто. Разгулялись воспоминания. В его комнате верхний ряд книжных полок высотой в рост человека был заставлен военной литературой. В основном это были книги в скромных серых льняных переплетах с заглавиями, напечатанными черной краской. И он перебирал их в своей памяти, пытался еще раз перелистать «Отделение Бёземюллера», «Семерку под Верденом», «В стальной буре», «Призраки у мертвеца» — так они назывались. Однако в созвучии с его настроением сейчас на самом деле были две книги из шкафа его деда: «На Западном фронте без перемен» и «В стальной купели 17-го года». В страницах этих книг сидел страх, страх поездки на фронт, страх перед крещением огнем, страх перед жестокостями войны. А у него этот страх появился уже на пути в казарму!

В купе третьего класса скорого поезда Мюнхен — Берлин ему стало ясно, что неприятные ощущения в желудке относятся не к призыву и к рекрутчине, а к тому, что последует затем, — к фронту!

Блондин выпрямился и подтянул верхнюю губу к носу. Так он делал всегда, когда задумывался и, как он говорил сам, когда обдумывал проблему. Эрнст видел все по-другому, не так сложно, зато более реально, когда сказал по этому поводу:

— Продолжаешь сходить с ума, Цыпленок?

Блондин вытянул ноги, наклонился вперед и положил руки на спинку переднего сиденья.

— Сколько мы уже едем?

Эрнст свернул сигарету, затем снова аккуратно спрятал кисет под маскировочную куртку.

— Долго, Цыпленок, долго. Но еще недостаточно долго. На, закури. Тогда и мысли другие появятся.

— Другие мысли? Почему? — Блондин глубоко затянулся.

— Мысли о чем-нибудь другом. Так всегда, смотришь в ночь — тогда мысли все время про ночь. Каждый сжался, сидит в кузове, смотрит, ничего не видя перед собой, и медленно сходит с ума. Но это не поможет. Ночь от этого светлее не станет, дорога не будет короче, а самочувствие не улучшится. И все равно ничего не изменить.

Дори ухмыльнулся:

— Тогда надо выйти из машины, положить каску в грязь, карабин — рядом и сказать: «Все! С меня хватит! Нет сил продолжать эту дерьмовую войну! Я больше не могу, Господи, помоги! Аминь!»

— Вот болван! Если бы твой Лютер был в «Лейбштандарте», то, по крайней мере, дал бы цитату!

— Смешное представление!

— Что, Цыпленок? — Эрнст прислонился спиной к дверце, чтобы можно было не так сильно поворачивать голову. — Что ты подразумеваешь под смешным представлением?

— Да чтобы Лютер служил в «Лейбштандарте».

— Ерунда! Это все идиотизм, Дори. У меня представление другое. Трясешься здесь с двумя задницами вроде вас, едешь через эту чертову ночь, и ведь никто даже рта не откроет! Ты, Цыпленок, сидишь сзади и потихоньку одуреваешь. А Дори все мои усилия пускает насмарку. Я вот думаю, как Адольф с такими слабаками хочет выиграть «Цитадель»? Ведь все рухнет!

Блондин хотел улыбнуться, но опять притянул губу к носу:

— Хочу вам рассказать, что мне пришло в голову. Я размышлял о страхе.

— Отлично! Ну, что я говорил, Дори? Сидит целыми часами в машине, предается мыслям, ничего не делает, молчит, но думает! Ты слышал, Дори? Наш Цыпа думает! И от этого ему становится по-настоящему тяжело. — Эрнст обычно говорил на диалекте, а эту фразу сказал на литературном немецком: — Он, видите ли, пытается разрешить проблему человеческого страха!

— Нет, Эрнст. У него ничего не выйдет! Он еще не «старик». Лишь заслуженные бойцы имеют необходимый опыт в том, как можно наложить в штаны.

— Дори, а они у тебя уже полные?

— Уже почти, Цыпленок. Жду только, когда поедем побыстрее, тогда будет не так вонять.

Все рассмеялись.

Блондин положил руку на плечо Дори:

— Скажи только честно: у тебя тоже тянет желудок?

— Тянет? Ты что думаешь, одного тебя мутит со страха? Эрнст прав, Цыпленок. Так всегда. Сначала ты почти готов навалить в штаны, зато потом, когда вся эта чепуха позади, чувствуешь себя героем. Может быть, получишь орден и даже сам поверишь…

— И в отпуске на родине будешь разыгрывать твердого, как сталь фронтовика, и подваливать к бабам, — ухмыльнулся Эрнст и устало махнул рукой в воздухе: — Чаще всего они откликаются на желание.

— Ну, сейчас-то тебе, наверное, и не хочется прижать какую-нибудь?

— Н-да… — задумчиво протянул Эрнст. — Не теряй сил, и тогда Ла-Яна будет знать, что с тобой делать.

Они снова расхохотались.

— Ну вот, стало получше.

— Естественно, Дори, ведь тебе всегда становится лучше, когда речь заходит о бабах.

— Ты не понял, Эрнст, — Дори вяло отмахнулся. — Я хотел сказать, что всем нам стало лучше. Мы разговариваем друг с другом, рассказываем дурацкие анекдоты, подкалываем друг друга. Понятно, о чем я говорю? Обмануть самого себя, чтобы отвлечься от дум. Размышления — это полная бессмыслица. Размышления и военная служба — несовместимы. Кто может или даже должен думать — самый несчастный человек. На службе всегда за тебя думают другие. А тебе остается только делать то, что они придумали. Сверни-ка, Эрнст, мне еще одну. Хочу я вам рассказать историю, что-то вроде военной философии.

Мой инструктор в Лихтерфельде был высшим проявлением лейб-гвардейца. Как говорится: «В частной жизни — я приятный человек и только на службе — свинья. Но я всегда на службе!» Этот эксперт в области муштры потом, когда я вез его домой в отпуск из Белгорода в Харьков, рассказывал мне, за что он ценит акробатику на казарменном плацу. В центре его рассуждений причудливым образом оказался индивидуум. Только представьте себе: «ЛАГ» и личность! Смеетесь? Я тогда чуть не поперхнулся. Но слушайте дальше, как он рассуждал: «Посмотри-ка, однажды ты окажешься там и познакомишься с казарменным двором. Нос твой будет лежать в грязи, и ты чешешься, словно обожженная солнцем собака. Выжатый как лимон, пустой, рассчитавшийся с миром и с Богом. А потом сквозь грязь и пот ты видишь пару начищенных сапог и слышишь проклятый голос, и этот голос бьет тебя сильнее, чем пинок в задницу: „Ну, вы, герои. Вы, гордость нации! Разве я что-нибудь говорил про отдых?“ И ты хочешь вцепиться этому в начищенных сапогах в глотку, набить ему морду, а с тобой и твои друзья, которые видят сапоги только снизу. И ты видишь — это первый номер! Ты и твои товарищи слились воедино в бессильном бешенстве по отношению к сапогам и голосу. Вы, бедные казарменные дворовые свиньи, становитесь единым целым в поту, проклятиях, ненависти и молитвах. Всё, что было раньше, — стерто. Воспитание, образование, богатство или бедность, жир и худощавость, ум и глупость».

Дори прервал рассказ и поправился:

— Нет, жир — это неправильно. В любом случае жирных в «ЛАГе» я еще не видел. «Сапоги и голос, что они хотят, то вы и делаете: не раздумывая, без причины, без понимания. Ваши действия — автоматические, все происходит независимо от вашего желания, вопреки вашей воле, до тех пор, пока вы еще можете дышать. Вы не думаете — вы повинуетесь! Вашего прежнего „я“ уже нет. Чем меньше вы думаете о прошлом, о цивилизации, о гуманистических идеалах, тем меньше вас придется переучивать для автоматического действия, инстинктивного рефлекса, непоколебимой тупости — тем больше ваш шанс выжить!»

Блондин невольно кивнул головой и притянул верхнюю губу к носу:

— Обратно к неандертальцу!

Дори утвердительно поднял кверху указательный палец и показал вперед, где «Дитрих» вдруг ярко засветился белым цветом.

— За ним я еду уже несколько часов. А это можно делать только от тупости, при полном духовном одурении!

— Дори, а что еще рассказывал этот казарменный педагог?

— А, ну да… Когда я его упрекнул в том, что, несмотря на весь глубокий психологический смысл, у одного из акробатов с казарменного двора неожиданно наступит момент просветления и он вмажет в спину начищенным сапогам в горячке боя, по невнимательности, конечно, или из-за того, что, может быть, просто перепутал направление стрельбы. Тогда он просто усмехнулся и сказал: «А ты попытался сделать такое со мной?» Я отрицательно покрутил головой. А он продолжал: «Видишь ли, в бою мы все вместе. Впрочем, это хорошее положение, что обучаемые со своим любимым пастухом вместе идут на фронт. А что происходит там? Вы словно стадо овец будете держаться неотрывно от меня. Там, где я сморкнусь, если начнется стрельба, тут и вы захотите быть со мной в приятном обществе. Если вы будете в наступлении ползти на получетвереньках, — я буду посмеиваться над вами. А когда ударит артиллерия и вы сожмете свои задницы — расскажу вам анекдот и поддержу вас морально.

Я научил вас всем трюкам, и только случаю я не смогу противостоять — из равнодушия. Вот так постепенно от ненависти рекрутов к своему инструктору не останется и следа. Останутся только фронтовые свиньи — один старый кабан и молодые — но свиньи. Грязь сделает всех равными. И может быть, кто-нибудь будет мне благодарен за то, что в Лихтерфельде я ему разорвал задницу».

— Трогательно. Можно умереть со смеху. Философ в «ЛАГе»!

— Ты его тоже знаешь, Эрнст.

— Я? Его знаю?

— Конечно. Я рассказывал о Хансе, нашем командире отделения.

— Черт побери! Теперь до меня дошло! Я всегда думал, что он почти нормальный!

— Нормальный? Ты говоришь загадками. Быть нормальным на войне? Скажи-ка, Эрнст, ты тоже хотя бы раз был инструктором, а?

— Да, в батальоне охраны. Там муштра круче, чем где бы то ни было. И это делал я, Дори. Но только так называемую строевую подготовку. Щелчки прикладами, торжественный марш, выполнение команды «Смирно!», прохождение пошереножно, первые идут, остальные — на месте. И прочая совершенно бессмысленная чепуха. Где муштра по-настоящему необходима — так это при боевой подготовке, а про нее у нас часто забывают. Парад почетного караула Адольфа, как прежде в Потсдаме, — высокие парни идут единообразно, словно рота роботов — такие же глупые, как и длинные. А потом их сразу на фронт! Они же перегретые! Бессмысленно перегретые. Кроме того, на местности этого парня также легко прикончить, как и на казарменном плацу. И только в перестрелке с пулеметом он чему-нибудь научится. А в прохождении торжественным маршем — ничему! Чтобы вернуться к началу разговора, Дори, интеллект — как ты сказал, умение думать — и военная служба — две вещи несовместимые, да? А теперь скажи мне, что мы сейчас делаем? Мы думаем! Думаем! Из нас что, совсем выбили умение думать? И вовсе нет! Иначе наш разговор был бы невозможен.

Эрнст пошарил под своим сиденьем, что-то довольно пробурчал себе под нос и положил плотно набитую бельевую сумку на колени перед собой.

— А что это будет?

— Ничего особенного. Кто-нибудь хочет хлеба с тушенкой?

Колонна остановилась. Дори потянулся и обратился к Эрнсту:

— Иди посмотри, что там случилось?

— Кто у нас водитель, ты или я? — ответил тот недовольно, однако вылез из машины и исчез в темноте.

— Он что-то сказал про тушенку, Цыпленок?

Блондин кивнул.

— Тогда давай сюда!

— Значит, поэтому ты и отправил Эрнста? Дори, если мы сейчас откроем банку, то он восемь дней не даст нам ничего для перекуса!

— Ты прав, Цыпленок! Сиди здесь, а я тоже пойду подышу немного свежим воздухом.

Было жарко и душно. Пахло пылью и бензином. Слева сверкнуло! Негромкие голоса, шум моторов, лязг танковых гусениц.

Эрнст вернулся, он был весь потный, бросил кепи на сиденье.

— А, чертова жара!

Блондин тоже вдруг почувствовал, какая стоит духота, и расстегнул рубашку под маскировочной курткой. При этом он дотронулся до талисмана, который носил на шее на тонкой цепочке. «Счастливый пфенниг» дала ему сероглазая блондинка, а припаянный поверх него православный крестик — старый казак. Было ранение и отпуск на родину (он снова насупился), платформа, она ему не помахала, а он судорожно сжал правой рукой старый пфенниг. В 11.09 — пересадка в Лихтенфельзе. Воспоминания. И снова проклятое ощущение в желудке.

— Мечтаешь? — Эрнст протянул Блондину кусок хлеба, покрытый толстым слоем тушенки. — Впереди поперек дороги перевернулась «восемь-восемь»[6]. Сейчас ее оттащат танком, и сразу поедем дальше.

Молния сверкнула ближе. Блондин считал про себя: «Двадцать один, двадцать два, … три, … четыре…» — гроза была еще далеко, и донесся лишь приглушенный раскат грома.

— Если сейчас пройдет гроза средней силы, то вам придется толкать! — Дори сел на место водителя и повел машину вперед.

Снова сверкнула молния. Колонну на секунду осветило как днем. Лязг гусениц стал громче и смешался с раскатами грома. На ветровое стекло упали первые капли дождя.

— Что это за смешные танки, Эрнст?

— Не знаю, во всяком случае, они — не русские!

Дори чертыхнулся и наклонился вперед.

— Чертовы дворники! Кто-то из вас мог бы спокойно вылезти и протереть стекло, времени было достаточно. Но нет же, надо было жрать толстенные бутерброды, а я…

Снова сверкнула молния. Блондин увидел танки.

— Эрнст, ты видел их сейчас? Дори, что это за коробки?

— «Пантеры»! Новое секретное оружие. Должны быть настолько хорошие, что и гренадеров к ним не надо!

— А зачем же мы тогда едем с ними?

— Как статисты, Эрнст, праздные наблюдатели! — засмеялся Дори.

— Наблюдатели? — удивленно покачал головой Эрнст и защелкал языком.

— «Пантеры» сделают все сами. А мы будем только ликовать. А тебя, Эрнст, произведут в обер-ликователи!

Все замолчали.

— Танки должны были идти вперед первыми.

— Как обычно, — проворчал Эрнст, — когда тихо, то они прут вперед как сумасшедшие, а как только грохнет, так сразу же остаются позади с «повреждением гусениц».

По ветровому стеклу хлынули потоки воды.

— Льет, как во времена Ноя. Только он был в ковчеге, а мы — нет.

Эрнст намазал по второму бутерброду. Дори ел. Его щеки надулись, как у играющего на трубе. Блондин боролся с собой. Он бы съел еще, но подумал, что лучше отказаться.

— Больше не хочешь, Цыпленок?

— Да можно было бы еще, Эрнст, но мы за одну ночь сожрем весь доппаек на большой бой. А на завтрак будет лишь кусок хлеба с большим пальцем сверху.

Эрнст удивился настолько, что насаженный на его баварский нож большой кусок тушенки застыл в нескольких сантиметрах от широко открытого рта.

— Что ты сказал? Сожрать весь боевой доппаек, а утром только сухой хлеб? Бредишь или шутишь?

Мясо исчезло за его зубами. Диалект сменился подчеркнуто-поучительным литературным немецким:

— Вооо-первых, в бельевом мешке — еще пять банок тушенки. Вооо-вторых, бутылка водки для рабочих дней и две бутылки «Хеннеси» для праздника победы в Курске. В-третьих, у меня — еще один бельевой мешок. А он тоже полный, и в-четвертых: возьми сейчас свой хлеб или ты можешь, в-пятых…

Блондин рассмеялся, а Дори чуть не съехал с сиденья. Это — Эрнст, организаторский талант, гений, единственный в своем роде, непревзойденный и известный во всем батальоне. Если какому-нибудь среднеодаренному организатору удавалось раздобыть в какой-нибудь богом забытой деревне мешок картошки и, может быть, еще сала, то Эрнст приносил еще и соль, а также необходимую для настоящей жареной картошки сковороду. Блондин продолжал смеяться. Эрнст вовсе не красавец — коренастый, с короткой шеей, слишком полным лицом, с копной непослушных волос, доставивших ему много неприятностей в бытность рекрутом. Он был родом из Мюнхена, точнее, из Зендлинга, расположенного неподалеку от примыкающего Шмида. Профессия? Школьник. Имеющий аттестат зрелости в «ЛАГе» считался не имеющим профессии. Немного ворчливый и неразговорчивый, неслыханный соня, зато обладающий быстрой реакцией и находчивостью, если надо было что-то «организовать». Его коньком (он называл это «бзигом») была классическая философия. Некая смесь размышлений, наплевательства, обжорства и чутья.

Во время харьковской операции он как-то раз вез боеприпасы для танков. Типичная для него задача, потому что никто не знал, где застряли танки. Блондина он взял с собой, как он выразился, для того, чтобы ночь не казалась слишком длинной. Задание выполнить им удалось, и танкисты угостили их водкой и сигаретами. Шнапс привел Эрнста в состояние необыкновенного возбуждения, потому что на обратном пути он без особой причины вдруг свернул, а на вопрос Блондина улыбнулся и ответил:

— Хочу еще достать водки!

И действительно, после нескольких поворотов они подъехали к старому винокуренному заводу. В здании было тепло. Ледяной восточный ветер не чувствовался, и водку они тоже нашли. После того как «согрелись изнутри», они аккуратно погрузили водку в машину, поехали дальше. Проехали конюшни. Эрнст остановил машину и вылез из нее со словами:

— Пусть мотор работает. Время от времени нажимай на газ.

Через некоторое время, показавшееся Блондину вечностью, он вернулся с корзиной в руках.

— Поставь ее осторожно, Цыпленок, чтобы ничего не разбить.

На удивленный вопрос, что у него в этой дурацкой корзине, Эрнст язвительно ухмыльнулся и, наконец, пробормотал:

— Яйца, Цыпленок. Я не люблю чистую водку. Это просто свинское пойло. Но вот в виде яичного ликера…

Наконец они все же заблудились. Встречая каждый новый след машины на дороге, Эрнст подбрасывал одномарковую монету. Орел был налево, а решка — направо. Все никак не рассветало. Но потом пришел этому конец, хотя, правду говоря, конца не было. Они увидели деревню и остановившиеся машины. Вокруг них стояло несколько фигур в белой маскировочной одежде, как и у них самих. Эрнст развернул машину и поставил ее почти в противоположном направлении стоявшим. Блондин из осторожности приготовил автомат, открыл окно и спросил одного из снеговиков, из какой он части. Ответа он не понял, потому что ответили по-русски! Испугавшись, он сразу упал назад на сиденье и чуть не выронил свой автомат. Но не из-за русских, а из-за того, что Эрнст резко дал полный газ. Сразу после этого послышалась стрельба. Эрнст снова язвительно ухмыльнулся:

— Брось им пару яиц вместо лимонок!

Они уже мчались по ночной дороге. Эрнст даже забыл про свой фокус с монетой:

— Поедем, ориентируясь по моему носу.

Когда стало светло, они приехали к своим. А на вопрос командира мюнхенец только пробормотал:

— Отлично съездили!

Это было зимой. А сейчас стояла духота, а дождь лил словно из брандспойта. Дорога стала похожей на скользкую сырую, наполненную паром прачечную.

— Эрнст, а где ты получил жратву?

Эрнст сглотнул, проурчал и не захотел даже открыть рта, по крайней мере, для того, чтобы говорить.

— Не подавись, Эрнст. — Дори указал пальцем на пачку «Юно»: — Наш Цыпленок просто хочет знать, где ты все это «организовал»?

— Где? В маркитантской лавке.

— А где была лавка, Дори, ты видел?

— Нет.

— А я — да!

Они рассмеялись. Эрнст отмахнулся от них рукой и продолжал намазывать бутерброды. Гроза перешла в умеренный дождь. Дорога стала скользкой, словно мокрое мыло, и Дори надо было усилить внимание. Несмотря на это, он продолжал рулить только одной рукой, так как другая была занята бутербродом. Блондину был виден его профиль, тонкий, продолговатый, со слегка крючковатым нордическим аристократическим носом. Слабо различалась узкая рука с тонкими пальцами и указательный палец, придерживавший кусок мяса. Блондин зажег сигарету, улыбнулся, увидев засаленный воротник рубашки Дори, отклонился назад и попытался вытянуть ноги.

Дори из Гамбурга, сухопарый блондин с водянистыми глазами, происходил из хорошего ганзейского дома, однако был неопрятным и всегда испачканным маслом. Он был чем-то вроде ротного замарашки. Эрнст считал, что Дори в его отгороженном от дурных запахов родительском доме обстирывала прачка, поэтому он сам и знать не мог, как самому за собой ухаживать. Кроме того, от природы он был ленив, даже до вонючести ленив. Во время рекрутской подготовки Дори, естественно, постоянно попадало, а вместе с ним и всем, кто жил с ним в одном помещении. Поэтому на него часто снисходил святой дух, не в форме сильных ударов, а в виде щетки и большого количества воды. Дори приходилось стирать, не слишком аккуратно, но основательно.

Но в дивизии все пошло по-другому. Он покрылся толстым слоем моторного масла, солидола и грязи. И святой дух вынужден был сдаться. Впрочем, слово «отпуск» было для Дори иностранным. Отходили они для отдыха или их снимали с фронта, тогда Дори пропадал на несколько дней для генеральной чистки, однако потом появлялся опять такой же грязный, каким и уезжал. Таким образом, он годами так и оставался сидеть в своих роттенфюрерских петлицах на прежнем месте водителя. Однако водить он умел всё — от мотоцикла до танка, если, конечно, хотел. А если не хотел, то всегда где-то происходила поломка, и до сих пор это всегда означало, что он избегал особо больших неприятностей. Если где-нибудь в грязи застревала машина, а возившиеся с ней водитель и техник роты были близки к отчаянию, Дори, гордо выступая, появлялся, как бы случайно, перед ними, в резиновых сапогах и слишком широких, зато удобных танкистских брюках, в замасленном маскировочном кепи на аристократической голове, попыхивая сигаретой в углу рта, и, невинно улыбаясь, давал свой комментарий. Само собой разумеется, в ответ он всегда слышал ругань с требованием заткнуться, идти своей дорогой или сделать что-нибудь лучше. И тогда он делал лучше и получал обязательное вознаграждение от туповатых крестьянских парней. Техник роты был личным другом Дори. И стало уже обычным делом, что, несмотря на то что последнее слово и право всегда оставалось за начальником, в их отношениях все происходило наоборот. Техник роты реагировал на это раздраженно, а Дори — снисходительно.

То, что произошло однажды на снежном поле, было типичным случаем. Дори застрял в снежном заносе. Естественно, техник знал, что выбранный Дори проезд был единственно неправильным. Разразилась гроза, как в лучшие времена казарменного плаца в Лихтерфельде. Был отдан приказ: «Отбуксировать и искать лучшую дорогу!» А что сделал Дори? Он ухмыльнулся, закурил новую сигарету, сел в машину и поехал — прямо по снежному полю! И проехал! Техник роты зашелся в припадке кашля и чуть не задохнулся от доклада Дори: «Я же знал, что проеду. Вот начал только неправильно».

Когда к технику вернулся дар речи, он проворчал:

— Приведите себя в порядок! Я переведу вас в качестве переносчика минометных плит в минометный взвод!

На что Дори с улыбкой ответил:

— Слушаюсь, обершарфюрер! — А потом поехал дальше, и вся колонна — за ним.

Снова остановились. Дождь стал реже. На горизонте появилась полоса голубого неба.

— Который час?

Блондин посмотрел на наручные часы:

— Третий.

Эрнст принюхался и показал на восток:

— Сейчас станет светло. В свинской стране все по-другому. Даже ночи у иванов необычные.

— Почему снова остановились?

— Слышишь — танки?

Они прислонились к машине, закурили и стали смотреть на подъезжающие танки. Гусеницы лязгали, и из-под них из дорожной колеи вылетали брызги жидкой глины.

— Отойди, а то душем окатит.

Дори укрылся на своем сиденье и улыбнулся своему соседу:

— Что, боишься воды, Эрнст?

Эрнст пробормотал что-то про Лихтерфельде и про то, кого там надо было вычистить, и кивнул головой, намекая, что Дори и вода — две вещи несовместимые.

Проходили «Тигры». Экипажи сидели на башнях. В нижних рубашках, некоторые — с голым торсом. Со своеобразным загаром — все белые, кроме лиц и рук по локоть. Стальные коробки двигались медленно. Под гусеницами замешивалась густая каша, а из-под них разбрызгивалась черно-коричневая жижа.

— Это не наши.

— Нет, смотрите! — крикнул Дори и взволнованно показал на танк, из выхлопной трубы которого на метр вырывалось пламя. — Что с ним?

— Задница у него горит. — Эрнст продолжал жевать со спокойной душой.

«Пантера» остановилась, ее экипаж попрыгал в глинистые лужи. Один из танкистов забежал к корме и начал ругаться. Длинный как жердь унтершарфюрер заговорил с танкистом. Дори выскочил из машины, подбежал к танку, оценил обстановку, показал головой и подвел длинного унтершарфюрера к своей машине. Когда унтершарфюрер увидел закусывающего Эрнста, то рассмеялся. Тот протянул ему бутерброд с толстым куском ветчины. Унтершарфюрер взял его, поблагодарив на ломаном русском: «Спасива!» Потом он кивнул в сторону танка:

— С коробками ничего не получится. Командир мне только что сказал, что мы потеряли уже одну треть из-за поломок.

Эрнст проглотил кусок и проворчал:

— И это без единого ивана!

Ханс, их командир отделения, сказал:

— Но выглядят хорошо: низкие, быстрые, с отличной пушкой, но не доведенные. Они получены прямиком из Графенвёра, с какого-то полигона в Баварии, и им не хватило несколько недель, чтобы их улучшили. Были протесты, и их приняли к сведению, только изменить уже было ничего нельзя. А теперь, когда все начнется, когда с новым оружием понадобится решать исход войны, эти коробки еще при выдвижении выходят из строя, дымят, выплевывают огонь из выхлопной трубы, как будто бы у них ракета в заднице. — Танкист рассказал еще, что два танка по пути загорелись. — Представьте себе, было так, как будто по корме ударил пулемет или у твоей машины, Дори, осталась только задняя передача.

— А я ничего не имею против, Ханс.

— Я думаю то же, но шутки в сторону. На Курск должны тащиться несколько сотен таких чудо-танков!

— Пятьдесят.

— Что, Эрнст? Ну да. А выстрелить смогут в лучшем случае пятьдесят.

— Ханс, ты когда-нибудь видел такое массирование танков?

— Нет, Дори, на этот раз, наверное, будет очень большое дело. Можете сами посчитать на пальцах. «Рейх», «Мертвые головы» и мы — это уже более трехсот танков и сто штурмовых орудий. Если к этому добавить «Великую Германию», а я еще видел 3-ю и 11-ю танковые дивизии, то, я думаю, речь может идти о семистах-восьмистах танках.

— Да, а еще слева и справа от нас еще какие-нибудь, ведь не повиснем же мы в воздухе?

Ханс сворачивал себе сигарету. Он делал это совершенно особенным способом — одной рукой. Дори, Эрнст и Блондин внимательно следили за ним, пока сигарета не задымилась в уголке его рта.

— Внимание!

— Черт возьми! Ты этому во Франции научился?

Долговязый рассмеялся:

— А где еще! Ну, на чем мы остановились? На танках и не повиснем ли мы в воздухе. Я смотрю на дело так: три дивизии войск СС и «ВГ» словно клин ударят по ивану. Пробьют дыру, понимаете? Мы должны будем открыть дверь, а потом гнать на север на всем, у чего есть колеса и что достаточно быстро ездит. Остальные будут прикрывать наши фланги. А когда у нас будет Обоянь — дрянное местечко, вроде ключевой позиции, — значит, мы свою задачу выполнили и…

— И чем дальше мы будем пробиваться, тем длиннее у нас будут наши фланги.

— Правильно, Дори.

— А если их не удержат?

— Тогда нам зайдут в задницу.

— Вот то-то и оно. А это — действительно проблема. — Ханс, поблагодарив кивком, взял у Эрнста второй бутерброд с ветчиной. — Слишком много шума, слишком много танков, на которые сделана ставка, полно артиллерии и реактивных установок. Размах мощнее, чем в начале русской кампании. Не хватает только, чтобы примешались воздушные кучера Германа. После зимы они достаточно выспались.

— С каких пор ты перестал замечать черное, Ханс?

Ханс отрицательно покачал головой:

— Чепуха! Все поставлено на танки! Если наши верховные стратеги исходят из того, что новое чудо-оружие решит это сражение, то будьте здоровы!

Ранним утром ночная духота совершенно не убавилась. После грозы остались только лужи, но никакой свежести. Было жарко и душно. Машины стояли бесконечными колоннами. Справа тянулись «Тигры» и штурмовые орудия, слева — реактивные установки. Из головы колонны подъехал на мотоцикле посыльный с криком:

— По машинам!

Ханс поправил свою высоко задравшуюся маскировочную куртку.

— Эрнст, у тебя еще есть консервы? — Эрнст кивнул. — Тогда, по крайней мере, гарантировано питание. Пока.

Они поехали мимо остановившихся танков. Экипажи стояли возле своих боевых машин и курили. Блондин не сдержался и крикнул:

— Для вас, наверное, война уже закончилась?

Они отмахнулись, а один из танкистов ответил:

— С этим-то металлоломом? Дерьмо! — И показал на свою стальную коробку.

Марш пошел быстрее и приблизился к привычному темпу. Блондин следил за движениями тел товарищей, сидевших впереди. Они клевали носом, сползали вправо, пытались выровняться, но при этом сразу кренились влево, потом резко вздрагивали и на некоторое время замирали прямо, потом нос клевал снова, и голова утыкалась в лобовое стекло. Эрнст недовольно заворчал, потер ушибленный лоб, сел поглубже в сиденье, так, что колени уперлись в лобовое стекло, положил голову на спинку сиденья и подпер ее правой рукой. Дори подмигнул Блондину, указывая головой на своего спящего соседа:

— До еды язык свисал, а поевши — он устал. Давай поспи и ты, Цыпленок.

Блондин поудобнее прислонился спиной и надвинул кепи на глаза.

Цыпленок — так звали его «старики», а молодежь, естественно, вторила им. Цыпленок — потому что он младше по возрасту и по званию. А со своим ростом метр восемьдесят шесть он еще и самый маленький. При этом он не чувствует себя ни слишком молодым, ни слишком маленьким, а кличку ненавидел, как чуму! Но что делать? Если они заметят, что она его раздражает, будут дразнить еще больше. Их, «стариков», всего трое: Длинный Ханс — их командир отделения, Дори и Эрнст. Остальные — Вальтер, Петер и Куно, Йонг, Пауль и Зепп, Ханнес, Уни и Камбала — все «цыплята», «подрост», «эрзац», «овощи», или, как их называли в Лихтерфельде, «детвора» и «отходы»!

А Ханс? Он воздерживался от какой-либо точки зрения. Для него гибель «ЛАГа» началась уже тогда, когда он занимался подготовкой призыва Дори и Эрнста. Блондин улыбнулся. Для Длинного в зачет шла только служба в мирное время! А что было потом, он просто не принимал всерьез. Исключение составляла, быть может, группа, которой пытались привить основные солдатские навыки в батальоне охраны. Службист? В общем-то, нет. Он просто придерживался своего взгляда, и, если здраво рассуждать, он был даже прав, так как немногие «Цыплята» могли выполнить требования службы мирного времени. Но шла война, а для нее годились и второй, и третий гарнитуры. Главное — чтобы был гвардейский рост, а те, кто не хотел лучшего, пришли добровольно. И этого твердо придерживались. Это была традиция, и в этом было виновато название: «ЛАГ» — «Лейбштандарт Адольф Гитлер», или «Длинные бедные собаки»[7]!

Блондин не мог уснуть. Он очень устал, но пребывал в состоянии между сном и бодрствованием, между воспоминаниями и настоящим. Было так, как будто он смотрел кино, сцена сменяла сцену, без переходов, в разных ракурсах и освещении. Один раз резкие и отчетливые, а затем опять размыто-схематичные, а между ними — лица и карикатуры. Товарищи, как они смеются, и как они выглядят, как умирают, голоса, обрывки слов, крики и музыка — полифоническая, ясная мелодия и сильный резкий женский голос… «Я знаю, чудо случится…» С большим трудом он пришел в себя. Он вспотел, и ему не хватало воздуха. Стояла удушающая жара. Солнце палило вовсю.

Дори с голым торсом лежал на сиденье рядом с водителем и спал. Машину вел Эрнст.

— Эрнст, где мы?

— Спроси у генерала, Цыпленок. Он, может быть, знает.

Они ехали дальше, обливаясь потом. Останавливались, ругались, ехали, останавливались, ехали. Вечером рота остановилась в редколесье.

— Вылезай!

Эрнст уже стоял на дороге, уперев руки в бока, выгнув спину, выпятив живот вперед, и зевал.

— На сегодня хватит!

Дори свесился телом через открытый кожух радиатора. Блондин оглядывал местность, а когда не увидел ничего примечательного, спросил:

— А где устроим пикник?

Эрнст хотел ответить, но тут откуда-то из головы колонны закричали: «Канистры для бензи-и-ина!»

— Началось, — ругнулся Эрнст и, обращаясь к Дори, сказал: — Мы принесем канистры.

Они пошли, встретили Вальтера и Петера, Пауля и Йонга и всегда немножко грустного, угрюмого Куно. Он вдруг остановился.

— Что случилось, Куно?

— Я жду Камбалу.

Блондин рассмеялся: Куно и Камбала — сын горца-крестьянина и берлинский ветрогон. Два спорщика, два непримиримых противоречия. Два друга.

Они встали в длинную очередь у бензозаправщика. Техник ругался на лучшем казарменном жаргоне, хотя сам никогда не тренировал парадный марш на асфальтовой аллее за казармами в Лихтерфельде. Дори даже заметил как-то, что техник был единственный, кто без маршевой аллеи овладел ее жаргоном, однако Дори при этом не был непредвзятым человеком.

Пауль и Йонг стояли спиной к бензозаправщику. Вальтер пошутил над ними по этому поводу. Пауль в ответ отмахнулся:

— Если мы этого парня вынуждены слушать, то уж, по крайней мере, можем его не видеть.

К сожалению, раздача бензина проходила не слишком просто: приходилось подавать канистры наверх, ждать, когда их наполнят, а потом принимать внизу. Все было бы гораздо проще, если бы не было техника. Он придирался к каждому, орал на всю округу, постоянно повторяясь, шипел как змея: «Быстрее! Вы, дерьмо!» И поскольку ему казалось, что все идет не так быстро, его ругань еще больше затягивала процесс. Вдруг он замолчал. Лицо его расплылось в похотливой улыбке. Глаза, до сих пор по-солдатски прищуренные, округлились, как два бильярдных шара, грудь потянула воздух, словно мехи, и при этом издевательски-эластично он приподнялся на цыпочки, напряженно всматриваясь в субъекта, который медленно и неуважительно приближался к нему шаркающей походочкой. Голый торс, замызганные маслом танкистские брюки, обе руки глубоко погребены в карманах, и неизменный окурок в углу улыбающихся губ: Дори — роттенфюрер Винфрид Доренвенд.

— Что сейчас будет! — Эрнст отставил канистру в сторону и толкнул локтем Блондина: — Давай отсюда, Цыпленок! Отнесешь канистру к машине, а потом мухой обратно!

Уходя, Блондин слышал позади громовые крики. Техник роты попытался унизить Дори до размеров садового гнома. А когда Блондин прибежал назад, то техник уже медленно испускал дух. Хотя Дори стоял «руки по швам», но его поведение, и прежде всего выражение лица, которым он владел мастерски, и его подобострастные «Так точно!», «Слушаюсь!» были карикатурой, пародией на солдата, и после того, как техник в конце своей канонады отчаянно прохрипел:

— И что вам, засранцу, здесь надо? Вам, мешку с дерьмом? — последовал неожиданный ответ:

— Командир роты послал спросить, не в отпуске ли вы, обершарфюрер!

— Что-о-о? Ка-а-ак? Отпуск! Вы… — И тут началось перечисление характеристик личности, на которые была так богата его фантазия.

— Или, — прокартавил Дори, — когда наконец рота получит канистры?

Техник посмотрел на ухмыляющихся разносчиков бензина.

— Вы еще здесь? Вы, сонные мухи!

А когда увидел Блондина, стоящего без канистр, заорал на него:

— А вы, корова неуклюжая, схватили две канистры и бегом отсюда к чертовой матери!

Когда Блондин проходил с двумя канистрами в руках мимо Эрнста, тот, ухмыльнувшись, прошептал:

— Там впереди — связисты. Им нужен бензин. А мы за него получим баночное пиво. У мюнхенца башка варит! А?

Вечером было так же жарко, как и днем. Никакой свежести, ни единого ветерка. Только удушающая жара. Они сидели под тремя деревьями, под которыми устроили пикник, ели тушенку с хлебом и пытались отгонять мух.

После каждого глотка теплого баночного пива пот начинал течь в три ручья. У сигарет после еды был соломенный привкус, и они драли горло.

— Прекрасная ночь.

Камбала кивнул головой в ответ на слова Куно о прекрасном.

— Ничего не имею против.

Вальтер загасил свою сигарету о землю:

— Ты прав, Камбала. Куно под прекрасным понимает лишь тишину.

— А может быть, прекрасную тишину? — усмехнулся Пауль.

— Долго так не будет. — Йонг раздавил ногой пустую банку из-под пива. — Скоро придут любимые огненные червячки, Камбала.

— Не понял?

— Огненные червячки, — повторил Зепп. — Летят один за другим, одинаковые, и летят так красиво!

Когда Вальтер увидел непонимающее лицо берлинца, он рассмеялся:

— Зепп имеет в виду трассирующие пули!

— А когда заварится каша, Ханс?

— По обычаю старого папаши — ночью. Завтра ночью. Мы сейчас где-то южнее Харькова. Фронт проходит севернее Белгорода. И мы где-то между ними. Я думаю, завтра снова поедем, а потом — пешкодралом, как обычно, на исходные позиции. Остается четвертое или, по крайней мере, пятое июля. Вот так, — добавил он задумчиво, — тогда, наверное, и начнется.

Пауль храпел. Йонг лег за ним в той же позе на бок, поджав ноги. Словно две вилки из посудного набора.

— Будет, конечно, не так сурово, как в последнюю зиму, — продолжал делиться своими соображениями Ханс. — Больше танков, больше артиллерии, отдохнувшие и пополненные части, полностью всем укомплектованные. Должно быть легче. Первый день, Эрнст, когда дело начнется, выйдем ли мы из него?

Большинство уснуло, только Ханс и Эрнст еще сидели вместе. Блондин слышал их приглушенные голоса. Он положил руки под голову и смотрел в ночь. Желудок снова прихватило, и в голову опять лезли дурацкие мысли. Он не видел своих товарищей, но, несмотря на это, их образы были у него перед глазами, точные, словно подобранные фотографии к паспорту. Ханс, останется ли он, как всегда, целым и невредимым? А Эрнст? Чепуха! С ним будет все в порядке, как и с Дори. В худшем случае у того будет одна из его знаменитых аварий. Вальтер и Петер — будущие офицеры. Ханнес тоже относится к ним. Сорвиголовы, отчаянные храбрецы и хитрецы одновременно. В чем-то они похожи. Пауль и Йонг — лучший пулеметный расчет в батальоне. А Зепп? Камбала? Куно? Уни? А я? Почему о себе думаешь в последнюю очередь? Выйду ли я из боев? Кто там останется на этот раз? В кого попадет? Ведь всегда кому-то достается? И всегда по очереди. Если Ханс и Эрнст уцелеют в любом случае, то остаются еще десять. «Десять негритят…» Ночь была спокойной и почти тихой. Только откуда-то издалека доносился шум моторов, словно музыка. Словно… «Я знаю, чудо свершится…»

Что такое! Оставь меня! Уйди, проклятие! Я хочу спать…

— Ну, вставай, Цыпленок! — Эрнст по-отцовски треплет его по щекам.

— Вставай!

Блондин зевнул, протер глаза, как пьяный, потряс головой.

— Черт возьми, я же только что уснул!

— Только что уснул? — Эрнст помог ему подняться. — Продрых чуть ли не три часа!

— Три часа? — Он споткнулся о ветку и выругался. Он не знал почему, но его просто тошнило.

Дори был как всегда. Он висел на руле, словно окурок в уголке его рта, ленивый, небрежный и совершенно непохожий на солдата. Мотор работал.

— Остальные уже поехали, проскакивай назад, Цыпленок!

Он резко рванул машину вперед. Она встала на дыбы, ее занесло, и она накренилась. Дори пробурчал что-то о дерьмовой дороге, закрутил руль, переключил передачу, кого-то обогнал, словно гонщик, и пристроился за вездеходом. У Эрнста на коленях лежал бельевой мешок, содержимое которого он ощупывал, достал бутылку, отпил из нее глоток на пробу и передал назад.

— Пей, Цыпленок! Лекарство от «блевелуи».

Шнапс обжег. Но стало легче.

За ветровым стеклом слабо виднелся «лежащий наискось Дитрих». Это была вторая ночь.

День второй

3 июля 1943 года

И вторая ночь была как первая. Они ехали, останавливались, курили, клевали носом, лениво переговаривались, сидя в тесноте машин, пугались, прислушивались к слухам, растягивали затекшие тела и ждали.

Хуже всего было ждать!

Утро нового дня было такое же жаркое, как и предыдущее.

— Спешиться! Оружие и снаряжение взять с собой!

— Пока, Дори! — Они помахали ему руками. Дори сидел на облицовке радиатора и поднял руку в нарочито безукоризненном «немецком приветствии».

— Рота, шагоооом марш!

Они пошли.

— Может быть, веселую песню?

Эрнст проворчал:

— «Пехота — ты королева всех обезьян…»[8]

Никто подпевать не стал. А Камбала сказал:

— Я так не думаю.

— А что ты вообще думаешь? — Эрнст почувствовал вкус к нападкам.

— Лучше спеть ездовую — «Едем по дерьму ради „ЛАГ…“»

— Заткнись, Камбала! — Ханс улыбнулся — значит, это не по службе. — Наездились уже довольно, сейчас идем пешком!

Уже через несколько километров марш превратился в мучение. Суставы и мышцы от долгой езды затекли и не гнулись, к тому же стояла жара, духота и пыль.

Удушающая духота опустилась на колонну. Тени не было. На небе — ни облачка.

— Проклинали езду, а теперь лучше было бы ехать, чем так идти. — Он сплюнул, провел языком по высохшим губам и скрипнул зубами: — Чертовы танки!

Рядом с гренадерскими ротами ехали танки. Высоко поднятая пыль закрывала гусеницы и корпуса машин. Словно в дешевом кино про призраков, из облака пыли появлялись пушка, башня и сидящий на ней экипаж, а потом их снова закрывала пелена, и они пропадали, а потом медленно появлялась новая пушка. Марширующая колонна превратилась в гигантскую змею, ползущую через пыльное облако. Пыль облепила солдат, словно рабочих цементной фабрики, проникала в мельчайшие складки кожи, забивала поры, смешивалась с потом, образуя слизистую кашу, натирала шею на воротнике рубашки, разъедала глаза, от нее распухали губы, пересыхало горло.

— Банда свиней! — Хриплый крик дополнили ругательства, повисшие в пыли, отразились от нее и заглохли под лязгом гусениц. Марширующая колонна приняла вправо, чтобы выйти из облака пыли, поднимаемого танками.

— Вот собаки! Мы, пехотинцы, должны принимать вправо, чтобы господа могли проехать! — Даже Ханс рассердился.

Куно вышел из колонны и показал пальцем на брюки:

— Надо отлить.

Камбала глянул на него и усмехнулся:

— Пару капель?

Они отстали от колонны, и Ханс начал ругаться:

— Отливайте на ходу, вы, недоноски!

Взгляд Куно был усталым и пустым, а Камбала, не понимая, открыл рот. Блондин ухмыльнулся, хотел что-то сказать, но закашлялся:

— Старые пехотинцы… кхе-кхе…

— Старые? — проворчал Эрнст, сомневающимся взглядом смерил Блондина. Но тот не дал себя поправить и сказал поучительно:

— Старые пехотинцы ссали на бегу. Конечно, не в середине строя, а слева или справа. Не из удобства, нет…

— Можешь сразу в штаны, в такую жару быстро высохнет, — снова желчно заметил Эрнст.

— Именно так, — не обращая на него внимания, продолжал Блондин. — Что самое главное — не выбиваться из ритма марша, не останавливаться и не отставать. Беречь силы. Равномерно, упрямо, в одном и том же ритме. Это особенно важно, если приходится идти три или шесть часов.

Он снова закашлялся. В горле пересохло, слюны не было. Рот склеило, словно клейстером.

— Прежде всего надо держать язык за зубами, — проворчал Эрнст. — Тогда он не пересохнет и жажда не будет мучить.

Жажда — пить…

К жаре и пыли прибавилась жажда.

Они маршировали молча, даже ругаться перестали. Монотонно переставляли ноги, тупо глядя в штурмовое снаряжение впереди идущего. Карабин давил плечо и с каждым километром становился все тяжелее. Ремень от коробок с пулеметными лентами до крови натер плечи и шею. Ноги горели. Каждый сапог стал казаться чуть ли не по центнеру весом. Только фляги становились легче.

Только не думать. Только не думать об этом: пивном садике, «холодной блондинке» с прекрасным «белым фельдфебелем»[9]. От этого в горле пересыхает еще сильнее. От глотка горло болит как при ангине. А язык лежит во рту, словно сухая губка. Единственная жидкость — это ручьи пота, стекающие по лицу. Они соленые. Чья-то рука потянулась за флягой. Чья-то рука отпускает ремень карабина и отворачивает крышку. Пить, пить. Только один глоток. Только смочить губы. Это борьба с соблазном. Могу или не могу? Соблазн говорит: «Пей! Напейся хорошенько! Тогда Саха́ра в твоем рту превратится в цветущий оазис!» Но сознание подсказывает: «Не пей! Пока не пей. Потерпи. Будет еще хуже. И до ночи не будет никакого снабжения». И опять: «Пей, напейся сразу. Что будет потом — одному Богу известно!» Чья-то рука снова опускает флягу. Снова завертывает крышку. В некоторых флягах еще булькает теплая кофейная жижа. А многие фляги уже пусты.

Они шли час за часом.

Со сдавленным криком Блондин встрепенулся. Он наткнулся на впереди идущего и ударился головой о котелок Вальтера. Он слишком устал и измучился для того, чтобы продолжать обращать внимание на боль, медленно сполз на колени, повалился в сторону, перекатившись на спину, подтянул ранец под голову, карабин положил поперек живота. Эрнст сел на свой стальной шлем и глотнул из фляги. Он долго держал жидкость во рту, немного проглотил и остатками прополоскал горло.

— Хочешь глоток?

Блондин устало кивнул.

— Твоя же фляга, Цыпленок, давно пуста. — Эрнст поднес ему горлышко фляги ко рту. Оно неприятно пахло. Металл прикоснулся к распухшим губам. Он настолько устал, что даже не мог сам взять флягу в руки. Он втянул жидкость и сделал так же, как и Эрнст. Долго держал во рту, делая маленькие глотки, остатками смочил полуоткрытые губы, пожевал, прополоскал и проглотил. Как же хорошо стало! Он приподнялся, оперся на локоть и посмотрел на Эрнста, сворачивавшего сигаретку.

— Не для тебя, Цыпленок. Не для твоего распухшего рта. — Он улыбнулся своему другу: — Завтра будет лучше. Не будем такими затекшими от езды. Завтра будет привычнее. Спи, Цыпленок!

И это было почти как дома, как в детстве, так защищенно, так надежно и спокойно. Курящий на своей каске Эрнст. Ничего не может случиться, пока он здесь. Эрнст — это сон и отдых.

По отделениям они продолжали идти вперед. Словно гуси, солдаты шли за своим длинным гусаком. Они не разговаривали. Для этого они слишком устали. Они знали, что пеший марш долго не продлится, скоро прикажут где-нибудь окопаться. Распределят дозоры, подвезут еду, в довершение можно будет поспать.

Но они ошибались. Они шли и оглядывали местность. Останавливались, ругались, падали на том месте, где только что стояли, медленно перекатывались по земле, снова устало поднимались, шли, останавливались и снова шли.

Поздним вечером они, таща за собой оружие и снаряжение, стали пробираться через лес. Продрались через редкий кустарник. Перед ними открылась слегка поднимающаяся к цепи холмов на горизонте равнина.

«Окопаться!»

Оба пулеметных расчета разбежались влево и вправо. Ханс остался в середине. Стрелки равномерно расположились от пулемета до пулемета.

— Ханнес!

Откликнулся веснушчатый парень из Ганновера.

— Пятьдесят метров вперед! Дозор, первая смена! Уни сменит тебя через два часа, затем — Камбала, потом — ты, Цыпленок! Все ясно?

Земля, сверху жесткая, после нескольких ударов лопаты становилась мягкая и рассыпалась песком. Эрнст первым уселся в отрытом окопе. Благодаря своему чутью он нашел узкую глубокую яму. Положил две-три лопаты земли в качестве бруствера — и укрытие готово! Он принялся жевать и отхлебывать из фляжки. Блондин подсел к нему. Запахло шнапсом. Эрнст протянул ему хлеб и банку консервов:

— Отрежь себе. Крышку я открыл только наполовину.

Было вкусно. Первый глоток обжег, словно огнем. Блондин закашлялся и замахал рукой перед ртом.

— Чай был бы лучше! Чай с лимоном и со льдом!

Эрнст пожал плечами:

— Ерунда! Я разбавил водку цикорием, чтобы было больше. А чай можешь списать!

— Почему?

— Кухни приедут только завтра к утру.

— Черт, целую ночь будет нечего пить! И при этом еще не началось. А что будет, когда грохнет?

— Тогда ничего не будет. И нам придется пить шнапс, отобранный у ивана, у него всегда найдется.

Перед ними над цепью холмов мелькнула вспышка.

— Это не артиллерия.

— Ну да, опять будет гроза.

Донесся приглушенный раскат грома.

— Сверну-ка я пару цигарок, а то потом будет сыро.

Снова блеснуло. Молния прошла горизонтально, гром долетел быстрее и загремел, словно шар по кегельбану.

— У тебя плащ-палатка есть?

Блондин сделал еще глоток, сморщился и вздрогнул:

— Слишком мало воды. Это — не разбавленный шнапс, а чистый спирт.

Он сунул сигареты в карман рубашки под маскировочную куртку и встал.

— Пока, Эрнст. Я тут в одном прыжке от тебя.

Вдруг пошел дождь. Молнии сверкали одна за другой, гром грохотал не переставая. Блондин накрыл плащ-палаткой каску, карабин зажал между коленями как палаточный кол и застыл, прислушиваясь к раскатам грома и шуму дождя. Он курил, глубоко затягиваясь. Выдохнутый дым висел под пологом импровизированной палатки. Дождь лил как из ведра, но прохлады не было. От лесной почвы пар поднимался как в бане. И снова проклятая жажда! Он притянул верхнюю губу к носу. Котелок! Где он? Как раз позади меня. Он осторожно попробовал его нащупать. При этом он наклонил карабин, и поток воды хлынул ему на брюки. Он выругался. Но затем с удовольствием услышал жестяную дробь капель дождя по котелку и крышке. Хочется пить! Недолго думая, он убрал карабин, натянул палатку мысками сапог и подставил лицо дождю. Как хорошо, Господи Боже мой, сделай так, чтобы дождь шел подольше, пока не наполнится котелок или хотя бы крышка. А потом выпить! Крупными глотками и так долго, пока хватит воздуха, а вода не потечет из ушей! И Бог его послушал. Он не переставая низвергал потоки воды, метал молнии вокруг себя и при этом от радости громоподобно и раскатисто хлопал в ладоши. Блондин глубоко втянул голову в плечи. С каски стекала маленькая Ниагара. По плащ-палатке стекали потоки воды, и под ногами образовались большие лужи.

— Чертов дождь! — Блондин поднялся, отряхнулся, словно мокрая собака, ощупал свой намокший зад, снова выругался, взял винтовку и осмотрелся при вспышках молнии. А кто это там сидит? Он прошел несколько шагов.

— Да, Цыпленок, садись здесь слева. — Замотанным в палатку гномом оказался Эрнст. Он сидел на стволе поваленного дерева. Блондин улыбнулся: «Я, оказывается, был не первым со своими хитрыми мыслями о бревне и сухой заднице».

— Я поставил свой котелок под дождь.

— Отлично, но это не настолько хорошо, как…

— Расскажи, как сделать лучше.

— Я уже выпил пару литров. Хочешь полный котелок?

У Блондина отнялся язык. Он судорожно сглотнул. Эрнст предложил:

— На, пей полный, весь.

Котелок был тяжелым. Он снова судорожно сглотнул, приложился и начал пить. У него было такое чувство, словно он находится на имперском партийном съезде. Надо же, чтобы все знали, что он принимал участие в партийном съезде в Нюрнберге. На лучшем месте, высоко над массами народа, на террасной пристройке, он был фанфаристом. Тогда что-то случилось, такое же, как и сейчас, когда вода течет по пересохшему горлу, в животе начинает булькать, и все тело наливается влагой изнутри. Он прервался, вдохнул воздуха и снова начал пить, пока хватало дыхания. Молнии стали сверкать реже. Гром стал греметь приятнее. Но дождь шел по-прежнему сильный.

— Давай сюда, нальем его снова.

— А как ты его набираешь так быстро?

— Думать надо, Цыпленок, думать. Я сделал складку в палатке между коленями, поставил под нее котелок, и вода стекает в него лесным ручьем.

— Понятное дело. А я, болван, поставил свой котелок просто так на землю. Думать надо, думать!

Дождь стих так же быстро, как и начался.

— Добрый вечер, — Эрнст показал на лужи. — Как раз приглашают в них выспаться.

— Пессимист! Вечно ты ворчишь.

— Ты прав, Цыпленок. Или напьешься, или выспишься. И то и другое сразу не получится.

Некоторое время они сидели молча. Эрнст отряхивал свою плащ-палатку, потом снова сел и свернул две цигарки. Блондин осматривал округу. Его взгляд остановился на цепи холмов, которые темной массой, почти угрожающе закрывали горизонт.

— Знаешь песню «Пусть развевается черное знамя?»

Эрнст прикурил в укрытии из обеих рук две сигареты и протянул одну Блондину.

— Что ты опять болтаешь? Черное знамя? Это что такое?

Блондин кивнул на холмы:

— Как раз вспомнил последний стих: «В лесу на горе ночует смерть. Кто знает, рано поутру сразит она меня, с собой ли уведет…»

— Типично! Ты посмотрел на какие-то холмы и вспомнил про Крестьянскую войну. Это из Бюндишен, да? А там на них сидит иван, думаешь ты, а мы должны будем его завтра на заре выбить с них? Так? — Он отрицательно покачал головой, как будто хотел сказать: «Бессмысленно, совершенно напрасно разговаривать с этим глупцом», а вслух сказал:

— Нет, Цыпленок, атаковать мы их не будем.

— А откуда ты знаешь?

— А потому что обычно так не бывает. — Эрнст поднес кулак к его лицу. — Во-первых, мы — не первые. Перед нами шел первый полк! — Его большой палец отогнулся вверх. — Во-вторых, артиллерия ушла вперед! — Отогнулся указательный палец. — В-третьих, что значит большое количество танков впереди? — Средний палец образовал с указательным букву V. — Боеприпасов у нас еще недостаточно, их подвезут только ночью, и… — У него возникли трудности с безымянным пальцем, так как он и мизинец уже отогнул. — И жратва-а-а! Без маргарина — героям гибель! Идешь отлить?

Они стояли рядом.

— Сейчас опять припрет.

— Ну, ты же напился как верблюд!

Они пошли к своим ячейкам.

— Смешно, последняя ночь перед наступлением.

— А на войне каждая ночь смешная, потому что не знаешь, доживешь ли до рассвета!

— Эрнст, я тебя, еще когда ехали, спрашивал. Знаешь ли ты, когда все молчали, я думал о страхе, о тянущем ощущении в желудке, о тошноте. Тебе хочется тошнить, но ты не можешь. Я об этом думал.

— Эти твои мысли чем-нибудь помогли?

— Нет. Но это именно так. Чертово неприятное ощущение в желудке вызывает всякие дрянные мысли. Кроме того, я пришел к выводу, что всё, до сих пор написанное о войне, — полная чушь.

— Я это тебе и так сказать мог, и не раздумывая полночи.

— Чепуха! Все не так. Чушь, потому что что-то очень существенное забывают или просто сознательно выбрасывают.

— Ты подразумеваешь страх.

— Да! Когда ехал в Берлин, вспоминал про военные книги. Нигде не описывается страх. Я думаю, что в так называемой патриотической военной литературе для этого не было места, но и в другой — у моего деда было несколько антивоенных книг, — и в них ничего нет про страх. Заветы, обвинения, отречение. Но чтобы хоть раз какой-нибудь писатель уселся, чтобы описать совершенно примитивный, трясущий страх, перед боем проходящий у одного или многих бойцов через башку…

— Или через желудок.

— Точно, Эрнст. Такие, как мы — сидим под дождем, курим, знаем, что завтра начнется, и у нас от этого тянет желудки. О чем мы думаем? Что мы делаем? Ждем, ждем — а что это такое? Страх — ждать — надеяться, часами, днями. Снаружи — одетый в красивую маскировочную куртку, вооруженный автоматом бравый солдат войск СС, а внутри — трясущаяся кучка страха!

— Да, мой Цыпа. Страх — такое дело, — Эрнст начал философствовать. Наряду с закуской это было его любимым занятием. — Речь идет скорее не совсем о страхе, а об ответе на вопросы: «Почему?» и «Перед чем?» — Всегда, когда он начинал гнуть свою линию, он переходил с диалекта на литературный немецкий. — Первичным фактом является завтрашнее наступление. Есть ли у тебя или у нас страх перед наступлением как таковым? Нет. Непредсказуемое, неизвестное в термине «наступление» является причиной. Попадет не попадет, а от этого совершенно логичная связь с собой. Попадет в меня или нет. В меня — «я» — самое главное, а все остальное — нет. А когда понимание нельзя прояснить — наступает страх. Коротко и ясно. Случайность является причиной твоего страха.

— Может быть, Эрнст. Но у меня трясучка началась с преподавателя плавания и…

— Вздор! Естественно, в некоторой мере страх начинается с неприятного, будь это человек, вроде преподавателя плавания, или зубной врач, или с ситуации, страх перед экзаменом, например, или перед свадьбой. Но это ребячество ничто перед тем, что происходит сегодня или завтра. А из-за того, что ты сегодня не знаешь, чем дело кончится завтра, потому что ты с точностью знаешь только одно — что все зависит именно от случая, поэтому ты боишься, поэтому боюсь я, и вся обделавшаяся армия боится — и наша, и русская. А страх ослабляется только в том же соотношении, в котором растут звезды на витых погонах. Понял?

— Хм. Но есть и такие, которые совершенно точно чувствуют, что все пройдет неудачно, что они из мясорубки уже не выберутся.

— Такие ожидания, конечно, есть. Но уверенность? Я думаю, если кто-то уверен в том, что погибнет, то он уже там, наверху, и страха у него больше нет.

— Ты читал книгу «Вера в Германию» Цёберляйна?

— Кто ее не читал, «велича-а-айшую военную книгу всех времен». Зато сейчас я знаю, что она — величайшая чепуха всех времен.

— Правильно, но он описывал ситуацию, когда он со своими товарищами сидел в укрытии, и у некоторых вдруг увидел на лбах кресты, и понял, что они погибнут.

— Так он был не только писателем, а еще и ясновидящим! Цыпленок, ты, оказывается, еще и наивный! Это же трюк, хороший для фильма, что-то среднее между христианской верой и неотвратимостью фронтовой судьбы.

— Ты еще помнишь про Харьков? Последнюю ночь перед штурмом города? Я помню как сейчас дурацкое выражение, помню его точно, как будто увидел его пять минут назад: разрушенный колхоз, облупившаяся доска, и кто-то мелом на ней написал: «Велика и жестока судьба, но еще более велик человек, который ее непоколебимо выносит!»

— А ты еще под ней написал: «Да здравствуют герои, которые глупы!»

— Точно, мы тогда полночи занимались ерундой, а у тебя была сумасшедшая идея, что страх является предпосылкой к отваге и героизму. Без страха героев нет, в крайнем случае — только убитые! Кто свой страх преодолеет, только за это уже заслуживает Железного креста!

— Я еще сказал, что большинство Рыцарских крестов получают за страх, потому что другого и быть не может, так как прирожденные герои или полегли еще в Польше, потому что были слишком храбрые, и им посносило бошки, или они заняли теплые местечки.

Блондин тихо рассмеялся:

— Старая мудрость, что большинство героев сидит в тылу. В Берлине на Курфюрстендамм ты увидишь массы героев или рядом с женщинами!

— И не говори, как раз там достаточно людей, ни на что не способных.

— Да, Эрнст. Мы тогда еще подошли к спящим. Мумме, наш тогдашний командир взвода, лежал рядом со своим денщиком Карлушей, руки положил под голову, как маленький мальчик, и ноги поджал. Ты остановился, покачал головой и сказал: «Вид такой, прямо как у мертвого. Завтра будет готов». Так? — Ответа он не дождался и продолжал: — На следующий день мы были уже у первых домов. Переводивший дыхание Мумме стоял у садовой изгороди и ждал. Проехал танк. Когда Мумме захотел бежать дальше, вдруг схватился за шею. Я видел только его удивленное лицо и открытый для крика рот. Может быть, действительно он хотел прокричать: «Вперед!» Он медленно начал падать. Рукой схватился за отлетевший штакетник. Еще пару раз дернул ногами, поджал колени к животу и затих. Пауль сразу после этого засек русского снайпера.

— Карлушу убили еще раньше него!

— Да, он лежал поперек танковой колеи в снегу. А за несколько часов до этого ты сказал: «Им копец». Это непросто предсказать, Эрнст. Ты это сделал точно так же, как было описано у Цёберляйна.

— Но без знамения, без креста. Но это была случайность, Цыпленок. Он просто выглядел как мертвый, а через пару часов стал действительно им. Просто случай, никакого ясновидения. Или, ты думаешь, я еще в Белгороде решил оставить гуляш?

— Конечно, нет. Это было не случайно. Это была неудача.

— Неудача? Свинство, черт побери! Со мной никогда такого не было!

Блондин улыбнулся и прислушался к дождю, который тихонько капал на плащ-палатку. Белгород — на самом деле уж совсем дело прошлое. Бои тогда закончились. Спокойный день. Они вместе с Эрнстом вечером выехали на ротных машинах, чтобы что-нибудь раздобыть. Должно было прибыть пополнение, новенькие, присланные прямиком из Лихтерфельде. И, как обычно, Эрнст оставил свою машину на холодном весеннем воздухе, а сам отправился в сарай. От сарая исходил запах, как от маминой кухни в воскресное утро. Каптенармус и два повара стояли перед огромным котлом. Один из них помешивал в нем поварешкой, пробовал и с наслаждением цокал языком. У Эрнста выпучились глаза, как при базедовой болезни, и слюнки потекли. Красно-коричневый, крупно резанный гуляш, в котором мяса было больше, чем соуса, до краев наполнял котел полевой кухни! Эрнст прикинул, по сколько котелков придется на человека, и завязал невинный разговор с каптенармусом, одновременно пустив в ход повадки опытного фуражира. Но, как уже говорилось, Эрнста знали все, и где он меньше всего мог поживиться, так это в собственной роте. Наконец, каптенармус рассвирепел, а повар замахал половником. Они с Эрнстом вынуждены были ретироваться почти бегом. Эрнст продолжал изыскивать способ, чтобы подобраться к Лукуллову мясному котлу. В том, что это не получилось у него с первого раза, была виновата его слава. Тут подошел дежурный унтер-офицер и отогнал их еще дальше. А когда они подошли к двери огуречного подвала, взорвалась первая бомба! Всего их было три. Последняя упала совсем близко, и Эрнст, еще ничего не подозревая, прошептал:

— Неужели по ним?

Когда стрекотание «швейной машинки», как солдаты называли русский разведывательный самолет, затихло вдалеке, они выбрались из укрытия. От сарая остались одни обломки, гуляш разлетелся в стороны. Они положили каптенармуса и обоих поваров у дороги, накрыв плащ-палатками. Снег был грязно-серый, словно каша. Начиналась оттепель. Эти трое были последними убитыми.

Блондин прошептал:

— Дерьмо.

— Что ты сказал?

— Ничего, я просто вспомнил про каптенармуса и поваров в Белгороде и то, как они лежали у дороги. У каптенармуса были финские ботинки, без носков, и между палаткой и ботинками виднелись желто-белые ноги. Он даже и не думал, что смерть так близка. Авиабомба! Бах — и все! В общем-то, хорошая смерть.

— Пали за Великую Германию! С поварешками в руках и с кусками гуляша в зубах.

Грозовой дождь сменился затяжным моросящим. Эрнст раскурил две новые сигареты. Блондин поблагодарил и сказал, как бы про себя:

— Ерунда какая-то. Перед наступлением мутит, а завтра, когда начнется, все как рукой снимет.

— Тогда на размышление времени не будет.

— Чем бы доказать, что тот, кто не может думать, в основном самый счастливый. Много ли таких?

Эрнст не ответил.

Они курили молча.

Дождь шел всю ночь.

День третий

4 июля 1943 года

Рано утром машины доставили боеприпасы и продовольствие. Дори улыбался во все лицо:

— Тра-ра-ра, тра-ра-ра, почта пришла! Цыпленок, один пакет специально для тебя!

Пакет с родины имел размеры коробки из-под обуви, серо-коричневый, из грубой почтовой бумаги, перевязан грубым шпагатом, на нем стоял обратный адрес его деда.

— Что там для нас? — Эрнст напряженно смотрел, как Блондин открывал упаковку. Древесная вата, газетная бумага, он взял письмо и, не читая, отложил в сторону. Серая оберточная бумага, сигареты и большой круглый кекс. Они посмотрели и рассмеялись. Дори провел себе согнутым указательным пальцем по губам.

— Как раз вовремя, к нашему завтраку!

Кекс был сухим и пах бумагой, но это был кекс, и его прислали из дома!

— Что нового, Дори?

Тот запивал кекс чаем, аккуратно и элегантно подбирая каждую крошку и искоса поглядывая на сигареты, присланные из дома.

— Действие начнется сегодня! Во второй половине дня! Мы — в резерве!

Блондин прислонился к вездеходу и распечатал письмо. Он пробежал глазами строчки, закурил сигарету и начал сначала. На этот раз медленно, слово за словом, предложение за предложением.

— Приготовиться!

Он сложил письмо, аккуратно спрятал его под маскировочную куртку, отрыгнул, затоптал окурок и оглянулся в поисках своего отделения. Ханс вытянутой рукой указывал место построения. Блондин по-охотничьи повесил карабин на плечо.

Проходя мимо, он глянул на свое ночное укрытие, два поваленных дерева, яму, в которой ночевал Эрнст с образцовым ровным рядом затушенных окурков на бруствере, так, как будто с чем-то прощался, с тем, что в течение долгого времени уже не увидит. Так он смотрел прежде на свою комнату и на город, когда уезжал оттуда. Потом его взгляд обратился на гряду холмов. Она была плоская, ярко освещенная солнцем и почти гостеприимная в своей яркой зелени. Он покачал головой — угрожающая, темная, массивная — как все это себе можно представить, когда ты устал, да к тому же в грозу, ночью и при неприятном ощущении в желудке… «В лесу наверху стоит в холодном спокойствии смерть…» — идиотская песня. Он постепенно стал заглушать эту мелодию у себя в голове, и вокруг него была уже не покрытая выжженной солнцем травой унылая русская равнина, по которой он шел, а мощеная старая липовая аллея, ведущая в лагерь пимпфов[10]. Там, в темном подвале со сводчатыми потолками, старыми барабанами и длинной пикой ландскнехта с черным флагом пимпфов, там во главе стола было место Ханзи! Блондин нащупал письмо под маскировочной курткой. Смешная ассоциация памяти — песня — письмо — Ханзи. Он оставил письмо в кармане, новость он уже знал. Ханзи пропал без вести. Пропал без вести в Сталинграде.

Далеко растянувшись, роты шли вперед. Слева от лощин поднимались густые клубы пыли. Там шла техника.

— Опять будет жарко.

Он даже не заметил, что Эрнст идет рядом с ним. Блондин не ответил, и мюнхенец посматривал на него со стороны.

— Письмо, Цыпленок?

Тот махнул рукой и стал смотреть на лощины. Песня смолкла, пропали и липовая аллея, и лагерь пимпфов. Осталось только письмо и сообщение: «Пропал в Сталинграде».

Эрнст сплюнул и вытер губы рукой.

— Мой лучший друг детства. Пропал в Сталинграде. — Он закашлялся и снова стал смотреть на гряду холмов. — Его звали Ханзи. Мы его так звали, хотя в нем не было никакого изящества, он не был молокососом и не выглядел малышом, поэтому внешне не походил на Ханзи[11]. Такое имя не шло ему. Я познакомился с ним, когда поступил в оркестр фанфаристов. Ты знаешь играющих мопсов, Эрнст?

— Кто их не знает? Построения, городские праздники, торжества, день рождения фюрера, Девятое ноября и всякое прочее, но быть знакомым? Начищенные до блеска тиски — так мы называли фанфары, белые гольфы, трум-тум-тум и марш крестоносцев — это была лишь одна сторона. Другой была страсть или самосознание того, что ты лучше других, чем масса несущих флаги. Взвод фанфаристов тогда был легендой, заговоренным отрядом старых чудаков, которые давно уже должны были перейти в гитлерюгенд, но из-за того, что они играли настолько же хорошо, насколько и дрались, продолжали оставаться в юнгфольке.

— А Ханзи?

— Как я с ним познакомился? — Блондин улыбнулся: — Это было смешно. — И снова покачал головой, как будто сам сомневался в том, что может сам об этом рассказать лучше. — Я записался во взвод фанфаристов. Просто мне надо было туда поступить. Сказки и истории, которые рассказывали про этот отряд, притягивали меня туда словно мед пчел.

— Какая ерунда. Мед и пчелы.

— Что? Как мед притягивает муравьев. В любом случае я хотел стать таким, как они. Понимаешь? Это было навязчивым представлением, романтическим представлением об элите и потерянном отряде.

— Именно такие романтические выдумки загнали тебя в «ЛАГ».

— Хм, в любом случае тогда я стоял, словно крестьянин перед Эйфелевой башней, и дивился тому, что «играющие мопсы» называли часом музыкальных занятий, пока старший пимпф с бело-зеленым аксельбантом не заметил меня и не спросил: «Тебе что-то надо, друг?»

Я ему стал объяснять, почему я хочу поступить во взвод фанфаристов. Он прервал мои путаные объяснения: «Задаваться и нравиться девчонкам, да?» Он свистнул сквозь большой и указательный пальцы, и через минуту я получил самую сильную трепку в моей жизни. Это была своеобразная проба силы духа у «играющих мопсов». Конечно, я отбивался, как мог. Но, к сожалению, мало попадал или не попадал вовсе. И в конце концов упал на колени, как нокаутированный боксер. «Играющие мопсы» стояли вокруг меня и улыбались. Мне так казалось, потому что их лиц я не видел. Наконец один из них — высокий голубоглазый светловолосый парень — помог мне подняться. Он похлопал меня по плечу и сказал тому, с аксельбантом звеньевого: «Он в порядке, Герд!» Так меня приняли во взвод фанфаристов.

— А тот герой-красавчик?

Блондин снова улыбнулся:

— Да, это произошло на следующий день в школе. Когда на большой перемене я шел через школьный двор, кто-то начал смеяться над моим распухшим носом и синяком под глазом. Особенно один отличник отпускал известные шуточки, от которых другие ржали как лошади. Вдруг появился мой товарищ из взвода фанфаристов, без предупреждения съездил шутнику по зубам и одновременно стукнул по берцовой кости. Потом парень подождал, не появится ли еще какой-нибудь насмешник, а когда убедился, что шутить больше никому не хочется, обнял меня за плечи и сказал: «Можешь звать меня Ханзи».

— Прямо как в кино.

Блондин пропустил мимо ушей слегка насмешливый тон замечания и кивнул:

— Да, впрочем, у него и семья известная. Его старший брат — летчик-майор на пикирующих бомбардировщиках. У него уже были Дубовые листья, а сейчас уже, наверное, и Мечи.

— Или холодная задница.

— Тоже может быть. В любом случае Ханзи был отличным парнем.

— Почему был, Цыпленок?

— Был, Эрнст! Будто не знаешь, пропал — пропал без вести в Сталинграде — все равно что убит. Или?

— Ты прав. Пропал — это даже хуже, чем убит. Пропал — значит, что родные будут надеяться, надеяться с предательской мыслью, что все напрасно.

По цепи холмов проходила старая немецкая позиция. Местность за ними шла слегка на подъем, была сильно пересеченной, холмистой, с открытыми долинами между лесами и кустарниками. На горизонте была широкая возвышенность.

Навстречу шла группа солдат. Это были саперы. Ханс их окликнул:

— Как там, впереди?

Обершарфюрер скривил покрытое щетиной лицо:

— Сейчас очень хорошо, но перед тем мы всю ночь снимали мины.

— Все прошло хорошо? — Ханс предложил закурить.

Щетинистый поблагодарил:

— Работа высокой точности. Никаких потерь. Просто удивительно. Сейчас идем завтракать.

Эрнст и блондин присели рядом с Паулем и Йонгом и навострили уши.

— Кто перед нами?

— Первый полк, — ответил сапер и снова скривил лицо, из-за чего было непонятно, улыбается он или хочет заплакать. — А нас, к сожалению, отправят, наверное, брать укрепления там, наверху.

— Как называются холмы?

— Стрелецкие или как-то так. Там должны быть сильные укрепления. Это — передовая позиция 52-й гвардейской стрелковой дивизии.

— Трудно придется.

— Да уж, приятель. — Щетинистый бросил окурок и махнул своим людям.

— Ладно, держите хвост пистолетом! — крикнул им Ханс вдогонку. И снова сапер своеобразно скривил лицо.

В траншеях исходного района еще поблескивали лужи. Солнце припекало. Сверху доносилось глухое гудение. Темные точки, напоминавшие осенний гусиный караван, стали крупнее и отчетливее. Прошла одна волна, за ней появилась вторая, третья, четвертая. Гудение переросло в грохот. Солдаты неотрывно смотрели вверх. Эрнст прервал закуску:

— «Штуки»! Я думал, их у нас больше нет!

Многоголосый вой стал тоньше и пронзительнее. На холмах земля вздыбилась и полетела гигантскими фонтанами вверх. Пикировала новая волна и снова поднимала фонтаны земли. Вой пикирующих и гудение выходящих из пике самолетов смешались в постоянный непрерывный грохот.

— Бог ты мой!

Они стояли над своими окопами и наблюдали атаку пикирующих бомбардировщиков. Эрнст с недоверием снова и снова качал головой:

— Такого я еще не видел! — Чтобы Блондин его понял, ему пришлось кричать.

— Там камня на камне не останется!

— Будем надеяться!

Они улыбнулись друг другу, и это была та редкая улыбка, недоверчивая, потрясенная, почти отчаянная. Пауль и Йонг сидели на ящиках с пулеметными лентами. Йонг перебирал пальцами одну из них, как будто пересчитывал патроны. Пауль был бледен и напряженно смотрел на мыски своих сапог. Вальтер и Петер внимательно смотрели за самолетами. Зепп курил глубокими затяжками. Ханнес и Уни смеялись и радовались фейерверку. Камбала возбужденно болтал, но Куно его не мог услышать.

Вдруг позади них послышался мощный удар. Немецкая артиллерия начала артподготовку. Ее залпы накрыли холмы сплошной завесой огня, пыли, грязи и дыма. Это было начало пролога к операции «Цитадель». Блондин взглянул на часы: почти три часа пополудни!

— Вставай, Цыпленок! — Эрнст махнул Блондину рукой. Тот тупо кивнул, надел каску, в сотый раз проверил, как сидит ремень и штурмовое снаряжение, взял и, по-охотничьи, повесил на плечо СВТ — русскую снайперскую винтовку. И все же он снова оглянулся. Гудели штурмовые орудия, справа «Тигры» давили мелколесье, их люки были открыты, в башнях стояли командиры. Когда Блондин наконец глянул вперед, то Эрнст был уже далеко. Унтершарфюрер из 3-го взвода напустился на Блондина:

— Что вы копаетесь, солдат? Подтянитесь, ваше отделение уже в Курске!

Блондин побежал. И тут без предупредительного свиста с сухим грохотом разорвался снаряд. Блондин упал рядом с шарфюрером. Тот улыбнулся:

— Чуть не попал! Иван проснулся!

«Глупый болтун!» — подумал Блондин, сдвигая на затылок упавшую ему почти на нос каску. Он выругался, вскочил и побежал вперед. Эрнст махал рукой. Между наступавшими солдатами взлетали фонтаны грязи, поднимались грибами облака черного дыма. В непрерывном грохоте отдельные разрывы уже нельзя было различить. Блондин занял место в цепи рядом с Эрнстом и попытался отдышаться. Они залегли в неглубокой канаве. Эрнст скорчил гримасу:

— Ну, как? Желудок по-прежнему тянет?

Блондин взглянул на него — нет, только сильный стук в груди. Он улыбнулся и отрицательно покрутил головой.

— Артиллерия перенесла свой огонь дальше. Слышишь? А наши уже должны быть у ивана!

Сквозь грохот артиллерийской канонады и разрывов с большим трудом едва можно было различить треск автоматных очередей. Русский заградительный огонь слабел, падал так, как падают последние капли грозового дождя. Они поднялись и в полный рост побежали дальше.

Мимо проезжало штурмовое орудие. Его командир махнул рукой и крикнул:

— Вас не подтолкнуть?

Камбала остановился и огрызнулся:

— Хвастун! А воздуха из шланга тебе не дать?

Обратно шли раненые. Один тащил на закорках длинного обершарфюрера. Блондин узнал в нем сапера с щетинистой бородой, встретившегося им утром. Голова его устало болталась. Длинные ноги качались в ритме шагов несущего. Повязка на голени была грязно-бурой от просочившейся крови.

— Огоньку не найдется? — спросил сапер-штурман у Блондина. Рукав его маскировочной куртки был разрезан. На руку и предплечье была наложена толстая бесформенная повязка.

— Обершарфюреру сильно досталось?

— Нет. Ты его знаешь?

— И да, и нет. Он хотел утром получить пропитание, а наш командир отделения разговаривал с ним о расчистке минных полей, которую он проводил прошлой ночью.

— А, так это были вы? Я там тоже был. — Сапер улыбнулся: — Ему повезло. Чистое ранение навылет. Пара недель в лазарете, а потом отпуск на родину.

— А ты?

И снова замороженная улыбка и усталые старые глаза.

— Трех пальцев — как не бывало. Для меня война закончена.

— А что там впереди?

— Холмы — наши, но за ними все только начинается! Нас сильно покосило. И часу не прошло, как от нашего отряда остался только номер подразделения.

— И что, за ними, ты говоришь, все только начинается?

— Да. Позиции ты сможешь увидеть только с холмов, поэтому нам необходимо было их взять, чтобы авиационные наблюдатели знали, где завтра устраивать большой фейерверк. Так что и вам работы достанется.

— Дерьмо!

— Можно сказать и так. Может быть, повезет выбраться, как и мне. Ну, счастливо, приятель!

«Может быть, повезет выбраться, как и мне». Ну и нервы у него. Нет трех пальцев, а говорит о счастье. Война закончилась за три пальца. Блондин подтянул верхнюю губу к носу и потопал дальше. Перед первым валом лежали мертвые. Он пошел медленнее. К горлу подступила тошнота. Он сплюнул. Это были свои мертвые.

Русские позиции представляли собой кучи земли, лабиринт ходов сообщений, пулеметных точек, блиндажей и позиций противотанковых пушек. Все это было перепахано бомбами и снарядами. Воронка была на воронке. И повсюду — убитые. Русские — группами и отдельные убитые в маскировочных куртках. Ландшафт выглядел как покрытый перекопанный ящик с песком, в котором играют оловянными солдатиками, пока кому-то одному не надоело и он не повалил всех одним махом.

— Да, тут было дело, мой дорогой! — Эрнст показал на позицию противотанковых пушек. Неглубоко окопанные противотанковые пушки были разорваны на куски, разбиты и опрокинуты. Одно орудие было воткнуто стволом в окоп. Два других торчали стволами вверх, как сломанные уличные фонари. Расчеты были разорваны в клочья и представляли собой бесформенные куски мяса.

Один блиндаж провалился так, как будто посередине перекрытие было разрублено гигантским топором, и одна из половин была вывернута наружу мощным вихрем. Русские даже не смогли из него выбежать, хотя оставался свободным второй выход вроде лисьей норы. Это была братская могила!

— Они даже не смогли ни разу выстрелить!

— Эти — нет, но вон там!

Мастерски замаскированная пулеметная точка для стрельбы в трех направлениях. Два пулемета еще оставались целыми. Воронки окружали пулеметный окоп по кругу. В ходу сообщения один за другим лежали длинным рядом убитые немцы. Первый — перед самым пулеметным гнездом.

— Попали под пулемет. Потом под второй, когда побежали назад — под третий.

В следующем окопе русские и немцы лежали рядом и друг на друге. Среди них был унтерштурмфюрер с вытянутой вверх рукой. Кисть руки была срезана словно бритвой. Другая рука была скрыта повернутым на бок телом. Одна нога была поднята вверх, словно для прыжка. Каски на голове у него не было. Верх черепа был снесен. Блондин холодно рассуждал: «Он хотел бросить гранату. Получил пулю в голову. Взрыва ручной гранаты в руке он уже не почувствовал». Блондин поднял голову. «Странно, что-то не так, что-то изменилось…» И вдруг улыбнулся с облегчением: «Артиллерия! Ни воя, ни грохота. Стало тихо, мирно, почти празднично тихо!»

В яме сидели Ханс и другие. Длинный что-то объяснял. Эрнст сидел в нескольких метрах рядом на лафете противотанковой пушки и намазывал бутерброд. Блондин подсел к нему.

— Что там рассказывает Ханс?

— Послушай, тогда узнаешь.

Блондин взял у Эрнста порезанный пополам и сложенный бутерброд и осмотрел яму. Она начиналась на поверхности почвы и накосую углублялась в землю, заканчиваясь укрепленной вертикальной стеной. В дне глубоко отпечатались следы гусениц. Его взгляд проследил следы. Менее чем в пятидесяти метрах стоял Т-34. Это — танковый окоп. Просто со скошенным дном, чтобы танк мог свободно в него въезжать и выезжать. Спереди видна только пушка. В общем-то, не типично для танковых войск, быстрых и подвижных, но типично для ивана. У него идеи, и он перевел танки в разряд окопавшейся артиллерии. Великолепная маскировка. Едва заметно. Хороший сектор обстрела. Но сверху его можно было взять, и это Т-34 понял и хотел уехать назад. Хотел! Корма корпуса была размолочена сзади. Башня сделала сальто. Блондин поднялся и осмотрел окрестности. Он увидел другие танковые окопы, те, что остались после налета пикирующих бомбардировщиков. Клубы черного дыма от горящей нефти вздымались над холмистой местностью, словно вопросительные знаки. Он снова притянул верхнюю губу к носу. «Танки перестреляли бы наши штурмовые орудия, словно мишени на директрисе».

— Цыпленок, сядь и послушай!

Блондин попытался ногтем вычистить застрявшие между зубами волокна говяжьей тушенки. Другой рукой достал из кармана маскировочной куртки пару сигарет, присланных из дома, и предложил одну Эрнсту. Эти сигареты имели совершенно не такой вкус, как казенные. Они пахли родиной, миром, дедушкиной табачной лавкой в старом переулке. Ханс, Пауль и Йонг посмотрели на него. Блондин встал и спрыгнул с боковой стенки танкового окопа, предложил пачку сигарет всем желающим.

— Вчерашняя полевая почта? — спросил Ханс и с наслаждением потянул дым в легкие. — Итак, дальше, как было сказано, сегодня была лишь закуска, так сказать, пролог. С высот видны настоящие русские позиции. До сих пор наша артиллерия была слепа. Ночью она переместится вперед. Танки — тоже. Как только станет светло, мы выступаем. Мы должны взломать русские позиции, и наши танки ударят потом в эти дыры, прорвутся, все равно куда, налево или направо, на полную катушку в направлении на Обоянь. Это только слышится все прекрасно и просто. Но это будет орешек, очень твердый орешек! Насколько твердый, вы попробуете сами. Но делать нечего — мы должны прорваться! — Он посмотрел на своих людей и продолжил: — Перед нами 1-я рота. Мы и 3-я идем за ней. За нами — 4-я. Продовольствие привезут сегодня вечером. Идите и попытайтесь поспать. Начало наступления — в 3.30! Все понятно?

Эрнст спокойно продолжал жевать, зажав банку тушенки между колен, а бутылку водки — между носками сапог. Своим традиционным ножом он соскабливал жир из банки, издавая своеобразный, протяжный скребущий звук. Блондин не выдержал и «потерял лицо», стиснул зубы и сжал веки:

— Прекрати, Эрнст! У меня волосы встают дыбом!

— Ничего под твоей каской не вижу. Хочешь еще чего-нибудь?

Блондин кивнул. «Странно, — подумал он, — мы сидим на лунном ландшафте. Позиции, вооружение и люди перепаханы, разбиты и разорваны на куски. А мы? Нас это совершенно не касается и не трогает, не проникает в глубину, остается на сетчатке, мы регистрируем это — и все. Мы сидим во всем этом ужасе, в результате человеческого сумасшествия, и едим! Одного только представления о том, что можно сидеть здесь и есть, достаточно, чтобы вывернуть желудок вместе с желчью наружу, но нет. Ничего подобного. Мы жрем, и нам даже вкусно, и нет никаких тянущих ощущений в желудке! Все, что было раньше, — смыто, словно дерьмо от мух. Все, что еще недавно казалось невозможно себе представить и выдумать, что ни один нормальный мозг не в состоянии замыслить, чуть позже становится само собой разумеющимся. Культура, цивилизация, человечность? Где это? Что это? Нескольких недель ползаний и гусиного шага по казарменному плацу достаточно, чтобы свести десяток лет воспитания к нулю. Если после этого еще и остается что-нибудь, то об этом позаботятся снаряды. И они позаботятся об этом основательно, как если бы это был гениальный эксперт по муштре. То, что раньше было мечтой, теперь стало кошмарным сном, только мало кто замечает, насколько ужас стал обыденностью. Черт возьми, до чего может дойти человек! До собаки? Чепуха! Собака поджала бы хвост, увидев горящий танк и почуяв запах горелых ошметков экипажа, и убежала бы туда, куда ее унесли бы ноги. А мы? Мы таращим глаза на обгоревшие трупы, тупо, совершенно нетронутые тем, что это были люди, чьи-то отцы и дети, смотрим и жрем и наслаждаемся вкусом говяжьей тушенки на языке. А что будет дальше? Что будет с теми, кто переживет это сумасшествие? Снова будут вести нормальную жизнь? Работать по гражданской профессии? Плодить и воспитывать детей? С этой грязью и сумасшествием в животе и голове? Можно ли все это потом просто стереть из памяти? Можно ли будет все это забыть? Черт возьми, что они из нас сделали?»

— Снова мечтаешь, Цыпленок?

Блондин улыбнулся:

— Просто не могу бросить, Эрнст. Только постоянно возникают новые вопросы, а ответов на них нет.

Медленно стало смеркаться. В воздухе висел запах гари. Затарахтел пулемет, очереди пролетели высоко. Отделение разместилось в русском танковом окопе. Куно и Камбала были назначены в караул. Расчеты пулеметов улеглись, словно тройняшки. Ханс отправился к командиру взвода.

Блондин лежал, растянувшись на спине, штурмовое снаряжение — под головой, вместо подушки, руки — на животе, и смотрел в небо. Эрнст курил и использовал свой баварский нож в качестве зубочистки. При этом он пару раз чиркнул по зубам, хлопнул ладонью по плечу Блондина и проворчал:

— Спи, я тебя потом разбужу в караул.

Он повернулся на бок, выругался, когда наткнулся на лопату, и через несколько мгновений тихо захрапел.

Блондин был бодр, при этом на редкость спокоен, внутренне решителен и свободен от каких бы то ни было проблем с желудком. «Странно, — думал он, — действительно хорошо лежать вот так. Прекрасный летний вечер. Земля теплая, а звезды — словно бы вырезаны из золотой фольги и наклеены на черную плоскую безграничную поверхность. Плакатно, фантастически, словно в книге сказок. — Он улыбнулся. — Всегда, когда начинаю думать, мысли беспорядочно лезут мне в голову. Я начинаю все со смешного слова „странно“. Уже в школе было так. Если такое было на письме, то я мог исправить. А когда говорил, то должен был напрягать внимание, так как учителя не понимали „странных“ формулировок. Еще меньше их понимали в „ЛАГе“. Там не было ничего „странного“, по крайней мере, для тех, кто хотел что-то сказать. Для других, маленьких заправщиков постелей, было много „странного“, часто настолько много, что их тошнило от „странности“. Как тогда, при моем призыве — тоже было странно, но не для меня!»

В Берлине я переночевал у тети, а на следующий день она со мной поехала в Лихтерфельде. Перед воротами казармы стояли и ждали коротко остриженные гражданские с чемоданами и картонными коробками. На проходной кто-то кричал, но мне не было видно, кто и почему. Моя тетя спросила, что там происходит, у лейб-гвардейца, приехавшего с нами в трамвае, где он стоял прямо передо мной, и я не сводил глаз с черной ленточки на его рукаве с вышитым серебром именем Адольфа Гитлера. Он усмехнулся и сказал:

— Это формула приветствия.

— А почему они там так кричат?

Длинный снова усмехнулся:

— Это обычный тон, госпожа! Как вы думаете, как они могут расти?

Когда я наконец подошел к проходной, у меня возникли проблемы с предписанием. Чемодан в одной руке, картонка — в другой, а проклятое предписание — в нагрудном кармане рубашки. Я хотел поставить багаж, чтобы достать документ, но кто-то в стальном шлеме закричал:

— Налево и вон отсюда. Ну, вы, недотепа! Возьмите чемодан на вытянутые руки перед собой и качайте! — Странный набор слов, из которого я мало что понял. У монументальной фигуры роттенфюрера несколько гражданских гнули колени, судорожно удерживая чемоданы на вытянутых вперед руках. При этом они считали. Что, и мне тоже? У кричавшего на меня я видел только широко открывавшийся рот, бегающий кадык и над всем этим — стальной шлем. Когда я попытался сделать первое приседание, я услышал голос моей тети, типичной берлинки, смелой и лишенной чувства какого-либо почтения:

— Вы получили предписание у моего племянника или нет? Ах нет!

А когда тот, в стальном шлеме, хотел ее прервать, послышалось:

— Не разоряйся, мужчинка! Вы мне не нравитесь, а малыш — еще не солдат!

А мне крикнула:

— Прекрати!

Я беспрепятственно прошел через ворота. За решетчатой оградой и монументальной стальной фигурой роттенфюрера потом я впервые узнал, что такое «качать на вытянутых руках», и проклинал свой такой тяжелый чемодан. Тот, в стальном шлеме, прозвал меня «племянником» и дал мне дельные начала, чтобы в будущем я стал экспертом в области «качания». Он был первым служащим «ЛАГа», который заговорил, нет, скорее заорал со мной. Я тогда подумал, что эта орущая обезьяна — исключение. Но я ошибался, ошибался коренным образом.

Блондин потянул воздух сквозь зубы: «Племянник! И мой друг унтершарфюрер Ауэр!» Якобы с высшим образованием. В любом случае слыл за такого. И это было самое главное. Он был настолько уверен в себе и в уровне своего образования, что всех других считал профанами, особенно — рекрутов, те вообще были дерьмо. Его высокомерной роже соответствовал и голос: тихий, издевательский, надменный:

— Прииижаааать! Господа! Прижать — не имеет ничего общего с вашими подростковыми фантазиями! Винтовку прижать, а не стучать ею по плечу! Если хотите стучать — то большими пальцами! Стучите своими лапами по прикладам, чтобы казарма зашаталась!

Его слова были тщательно подобраны, продуманы и проговорены. Его интонации превосходны. Его методы подготовки — интеллектуальны. Самодовольно улыбаясь, он прислонялся спиной к стене и, растягивая слова, отдавал свои команды:

— Счё-ооо-от три! Сче-ооо-от три! Счео-о-от три!

Никак он не хотел заткнуться.

— Вольно! Когда я снова скажу «счет», тогда вы становитесь на колени. Ясно? На «три» вы вскакиваете, как будто вас кто-то уколол в зад, и резко прижимаете винтовку к плечу. Позднее последует приказ: «На плечо!», но до этого еще долго. Итак, прижать! И если вы стоите, бьете в тот же миг левой рукой по прикладу и держите его! Ясно? Итак, начали сче-о-от…

Нас тренировали. Мы были специалистами, так называемыми специалистами по качкам, и несколько десятков приседаний были для нас пустяком. Приседания стали для нас ежедневным хлебом, наряду с искусственным медом и эрзац-кофе. Но руки — руки слушались все хуже. Они немели, начинали дрожать, винтовка становилась тяжелее мешка с цементом, несмотря на счет «три», винтовка не соскальзывала к плечу, а била по нему до синяков! Большой палец левой руки был не лучше, распухал и становился болезненным. Молодцеватые хлопки все больше превращались в усталое удерживание. «Академик» Ауэр констатировал явления усталости с мягкой улыбкой и изменил свой метод. Он стал беречь свой голос, заменив команды свистком. Длинный свисток означал «счет», а короткий — «три». Когда и это уже не помогало, он легонько оттолкнулся от стены и прошептал:

— Глупость — плохо, леность — тоже. Но глупость и леность вместе — это преступно! Вы не должны делать брачных движений, господа, а усердно овладевать приемами! Втяните, пожалуйста, ваши задницы, господа! Приказа заниматься постельной гимнастикой не было, однако была команда «счет — триии»!

Лечь — встать, лечь — встать! Неужели это никогда не кончится? Ноги стали мягкими, словно пудинг. Плечи горели огнем, а руки ничего не чувствовали. Лечь — встать, лечь — встать! Ауэр ухмылялся, улыбался, словно сатир, а в голове гудело и стучало, казалось, что она стала огромным красным горячим шаром, который вот-вот лопнет! Осторожно, парень! Продолжай, иначе будет хуже! Только не делать неаккуратных движений! Делать так, как будто у тебя только одна задача в этом мире: овладевать приемами! Лечь — встать!

— Абитуриент?

— Так точно, унтершарфюрер! — Лечь — встать! Лечь — встать!

— Вы знаете Ницше?

— Так точно, унтершарфюрер! — Лечь — встать! Лечь — встать!

— А можете ли вы что-нибудь процитировать из него?

— «Будь благословенно то, что делает твердым!» — Это было написано на плакате над входом в лагерь пимпфов. И это пришло в голову, и я выпалил, словно из пистолета.

— Ну, тогда давайте сделаем вас еще жестче, совершенно так, как благословлял старик Ницше!

И все равно одурачил! Чертов лозунг! Проклятый Ницше! Проклятый Ауэр! Я, что называется, попал! И я это понял. Здесь не поможет ни Бог, ни черт, и я напрягся, как никогда до этого в моей жизни. Через несколько минут он снова насмехался надо мной:

— Ну, Ницше? Знаете еще какую-нибудь цитату?

Еще одну? Именно из Ницше? А говорил ли он вообще что-то еще?

— «Будь благословенно то, что делает твердым!»

— Я думаю, — улыбался Ауэр, словно Мона Лиза. — Кажется, это стало девизом всей вашей жизни. Идите сюда.

Он подвел меня к подоконнику и приказал:

— Упор лежа принять! Самый интеллектуальный вариант: ноги на подоконнике. Руки — на полу!

При третьей попытке я ударился лицом о кафельную плитку. Сапоги соскользнули с подоконника, и я свалился, обливаясь потом, безвольный и обессиленный и услышал проклятый голос:

— Ну, Ницше? Вы что-то ищете? Хэй-я — это что, мы начали вечернюю молитву?

И мне захотелось встать. Я был готов, прикончен и тем не менее хотел подняться. Зачем? Неужели я такая бесхарактерная свинья, что со мной можно делать все, что угодно? Лежи, приятель! Прикинься обессиленным! Вытошни свое бешенство на кафельный пол. Хрипи, стони, закати глаза!

— Может быть, вам при ваших поисках еще что-нибудь вспомнилось?

Этот голос — эта проклятая цитата! Да что ему надо от меня, этой свинье, этой собаке?

— «Будь благословенно то, что делает твердым!» — Я встал!

— Хорошо, Ницше! Ваша неисчерпаемая сокровищница цитат просто не дает застать вас врасплох! — Его улыбка стала четче: — «Знание — сила!» Так или нет?!

Тогда я должен был взять две деревянные табуретки. На одной — ноги, на другой — руки, и снова отжиматься, и снова приседать. И я снова упал с табуреток и остался лежать, как мокрая тряпка.

— Вы не хотите больше или не можете больше?

«Господи, прекрати, чтобы я больше не слышал этого проклятого голоса. Прекрати все! Наконец, прекрати!»

— Да ответьте же, наконец, Ницше!

Я снова поднялся? Неужели я все еще не был прикончен? И вдруг осталось только бешенство! Бессильное, жгучее бешенство и желание вышибить прикладом из проклятого голоса усмешку. Разбить в крошево эту морду! Забить проклятого унтершарфюрера Ауэра до смерти!

— «Если идешь к женщине, не забывай плетку!»

Неужели это был я? Этот хрип, но я совершенно не хотел — я хотел этой сволочи, этому садисту размозжить башку. Я хотел. А потом услышал его смех. Он прислонился к стене и смеялся, смеялся, как и говорил, тихо, цинично, надменно, и я слышал этот смех, который, как казалось, мог принадлежать только ему, настолько громким и раскатистым, как будто смеялась целая рота.

— К женщине! — раздался пискливый хохот. — Да, Ницше, к женщине, и не забудь плетку. Это надо себе представить! — Он почти задыхался и хватал ртом воздух, как будто это он, а не я отжимался и приседал.

— Отправляйтесь в «Берлинер иллюстрирте цайтунг» в качестве эротической карикатуры, и вы получите бешеные деньги! Эх, мальчик, мальчик, идите отсюда, Ницше! Исчезните, чтобы я вас больше не видел, а то я досмеюсь до колик!

Два приятеля отнесли меня в спальное помещение. Уни сказал:

— Все прошло, ложись, мы почистим вещи.

Когда позднее дверь помещения распахнулась и проорали «Смирно!», первый взгляд Ауэра предназначался мне, второй — кожаному снаряжению и винтовке, третий — постели! Мне чуть не стало плохо от страха! Постель! Черт, я же лежал на койке!

Когда же я, наконец, осмелился посмотреть на свое спальное место, на нем не было ничего — ни малейшей складочки, никакого отпечатка тела, даже рисунок простынь совпадал! Ауэр злобно улыбнулся, сказав:

— В порядке, господа! — и, со своеобразным благожелательным взглядом, ко мне: — В порядке, Ницше!

Блондин притянул верхнюю губу к носу. «Унтершарфюрер Ауэр… Где он теперь? Он поступал учиться на фюрера. Сейчас он уже, наверное, унтерштурмфюрер и лежит где-нибудь, как и я, в какой-нибудь грязной яме, дрыхнет или размышляет, как и я. А может быть, изучает карту с боевой задачей на завтра. Может быть, у него тоже тянет желудок, — Блондин улыбнулся, — но что совершенно точно, так это то, что он не думает обо мне!»

Он попробовал нащупать пачку сигарет. Зашуршала бумага. Письмо! «Ханзи пропал в Сталинграде!»

Он закурил и с наслаждением затянулся, сложил руки на животе.

Ночь была тихой.

День четвертый

5 июля 1943 года

В 2 часа Эрнст и Блондин побрели вперед, чтобы сменить пост. Он располагался у башни подбитого Т-34. Она упала на пушку, ушедшую глубоко в землю.

Эрнст прислонился спиной к стальной стенке. Блондин лежал, подперев голову руками, и внимательно рассматривал лежавшую перед ним местность.

— Не надо так напрягаться и всматриваться, словно командир подводной лодки. Ничего не случилось, Цыпленок, а перед нами еще первый!

— Тогда зачем мы убиваем время, стоя в дозоре?

— Лежа, Цыпленок. Это чистая трудотерапия. Старая прусская добродетель. Куда деваться, если все войско будет спать?

Медленно начало светлеть. Остов танка в двадцати метрах правее, от которого отлетела башня, был раскаленным и до сих пор дымился. То и дело доносилось металлическое потрескивание, как будто в этой печи еще сохранялась жизнь. Перед постом, в нескольких метрах левее от башни, перед плоской воронкой лежали мертвые русские. Прямым попаданием разнесло их позицию, вышвырнуло минометный расчет вверх и бросило на окоп. Еще правее от них — два убитых немца. Блондин рассмотрел в предрассветных сумерках в холмике на местности замаскированные дерном мешки с песком, а за ними — мертвых русских. Огневая позиция для второго миномета! Одной должны были пожертвовать, а другая должна была остаться. Закидали ручными гранатами! Блондин вздрогнул. Он ничего не думал, ничего не чувствовал, рассматривал убитых, как будто смотрел фильм из другого мира, не являющегося его миром и который ему совершенно не подходит. Вдруг он почувствовал усталость и положил голову на землю. Она пахла сырой гнилью и гарью. Вот бы поспать, хоть полчасика!

Он подскочил, словно его ударило током! Бушевал ураган, настоящий огненный ураган! Непрерывные треск, грохот и завывание. Ужасный грохот, как будто раскалывалась земля. Это была не артподготовка, это был настоящий ад!

Он встал на колени, упираясь руками в землю. Эрнст стоял, словно собираясь прыгнуть, засунув указательные пальцы в уши, с широко открытым ртом, неподвижно застыв, словно статуя. Все виденное до сих пор было ничто по сравнению с этим. Все прежние артиллерийские подготовки этой войны были просто подростковыми играми. То, что они видели на рассвете 5 июля 1943 года, от чего лопались уши и раскалывались головы, было доведенным до совершенства современным массовым уничтожением, вершиной человеческого помешательства.

Земля тряслась. Мимо пробежали солдаты. Покатили вперед противотанковую пушку. Ревели и лязгали танки. Блондин почувствовал толчок в спину. Эрнст что-то ему кричал, но понять он ничего не мог. Ханс махнул автоматом. Блондин пробежал несколько метров рядом с Эрнстом. Вальтер, Петер и Куно были слева от него, а Пауль, Йонг и Зепп — справа сзади. Ханнес и Уни бежали близко друг от друга. За ними несся своим неподражаемым галопом Камбала. Взятая вчера русская позиция была глубже, чем они думали. Они собрались в последней траншее, частично раскатанной, местами обвалившейся и полузасыпанной. Было тесно, как в пчелином рое. Они сидели в узкой траншее вместе с солдатами 1-й роты и смотрели на лес разрывов. Большинство курило. Некоторые — спокойно и отрешенно, многие — быстро и нервозно. Когда выстрелы, свист и разрывы изменили тон, солдаты 1-й роты выпрыгнули из траншеи. Эрнст снова крикнул и показал большим пальцем вперед. Хотя Блондин и не мог его слышать, он и без того знал, на что Эрнст хочет обратить его внимание. Огневой вал переместился и начал долбить следующую линию обороны. Блондин встал в полный рост и посмотрел через бруствер. Люди из 1-й роты не особенно спешили. Пока не спешили. Штурмовые орудия ехали широким клином на правом фланге. Слева от первой шло другое подразделение, наверное саперы. Вдруг поднялась пыль! Между наступающими солдатами взлетела земля, и каждый раз, когда поднимался гриб пыли, бегущие люди исчезали. Другие бежали дальше. Столб пыли! Исчезли. Потом поднялись и побежали дальше, и опять столб пыли! Словно ваньки-встаньки. «Надо остаться здесь и смотреть, — подумал Блондин, — словно знаменитый полководец, одну ногу слегка отставить, в одной руке — подзорная труба, другая упирается в бок или, лучше, заложена за спину, в окружении благоговейно-восхищенных адъютантов. А потом, как управляющий сражением, задать жару командиру штурмовых орудий, чтобы не отставал. Ну вот, один отстал, коробка задымила. Экипаж выскакивает!» Блондин замечтался так, что обжег пальцы окурком, выругался и посмотрел на Ханса. В тот момент он как раз вскакивал на бруствер. «Черт! Так и не удастся все посмотреть и получить полководческое наслаждение!»

Это называется «зачищать»!

И это началось хорошо. Кто оттуда после такого огненного урагана может еще стрелять? Это будет просто прогулка, и больше ничего. Когда они попали в полосу огня, из которой за несколько минут до этого вышла 1-я рота, заметили, что некоторые иваны живы и здоровы. Хотя их было немного и огонь они вели скорее беспокоящий, чем сосредоточенный, но осколки оставались осколками. Они решили преодолеть полосу огня не так, как первая. Они попробовали ее перебежать без передышек, не залегая, как можно скорее. И это удалось. Блондин отметил это с удовлетворением и облегченно улыбнулся. Они бежали дальше! «Зачем так торопиться?» — чертыхнулся он и вдруг заметил, что огонь немецкой артиллерии заметно ослабел. Стреляли только тяжелые орудия, снаряды которых разрывались далеко впереди. Он услышал глухие удары, дополнявшиеся тут же долетавшим звуком выстрела. «Рач-бум!»[12] — пронеслось у него в голове. Он вжался в землю и не осмеливался поднять голову. Позади тоже грохнула пушка. «Резко и громко! Танковая пушка! Так это не по нам, это по танкам!» Он осторожно приподнял голову: вокруг — плоская равнина с едва заметными возвышениями. Вспышка! Взрывы и темные столбы пыли. Перед ними — ничего. Никакого укрытия, только гладкая равнина, словно теннисный стол.

«Продвигаться короткими перебежками!»

Эрнст пробежал несколько метров и бросился на землю. Теперь Уни. Ханс машет автоматом, слева бежит Вальтер. Вперед рванулся Петер. Залег! Справа вскочил Йонг. Пауль… «Теперь — я! Вскакиваю, закрываю глаза, и вперед! Раз, два, три… бегу до двенадцати… сколько еще так смешно бежать… наконец… залег! Снова бежит Эрнст. Опять вскакиваю! Еще двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Что такое? Свист, щелчки! Пулемет!» — Блондин тянул воздух как насосом. Вокруг щелкали пули, рикошетили и со свистом летели дальше. На этот раз только восемь шагов. Дальше будет еще меньше. Где-то рядом кто-то протяжно и хрипло крикнул. Тут вдруг зашипело и бухнуло. «Этого еще не хватало! Миномет!» Блондин слышал грохот, и каждый удар отдавался у него в голове. Когда он снова бросился на землю, то чуть не уткнулся головой в сапоги Эрнста. Тот повернул голову и слегка похлопал вытянутой назад рукой по земле. Лежать! Головой в грязи! Сверху донеслось пронзительное шипение, потом грохнуло, полетели куски грязи. Блондин почувствовал, как дрогнула земля. Он прижался к ней, положив голову между рук. «Надо быть плоским, как камбала, а лучше быть кротом. — Снова донесся пронзительный свист, за которым последовал разрыв. — Крупный калибр! Как только иванам удалось сохраниться после такого огня?»

Эрнст вскочил:

— Пошли, Цыпленок!

Перед ними разносилось стаккато пулеметов. Это — «сорок вторые»! 1-я рота ворвалась на русские позиции!

Эрнст махнул вправо. Блондин увидел вспышки выстрелов. Это стрелял Пауль. Эрнст и Блондин почти одновременно рванулись вперед. Слева застучал пулемет Вальтера. И снова сверху рассекающий воздух свист! Взрыв! Во все стороны полетели куски земли и камни. Ханс прокричал что-то: «…справа!» Блондин сначала увидел воронку. «Быстрее», — стучало у него в голове. «Быстрее!» — свистели легкие. Он услышал свист пуль и спрыгнул в воронку. «Получилось! Воздуха! Набрать побольше воздуха! Медленно, равномерно и глубоко! Это у меня в груди так свистит?» В воронку соскользнул еще кто-то, при этом перекувырнувшись. Блондин разглядел грязное, залитое потом лицо с открытым ртом — Камбала!

— Ты видел, приятель? Нам до иванов осталось не более сотни метров!

Блондин махнул рукой:

— Если бы это было только одно пулеметное гнездо, ведь слева сидят еще! Вальтер уже остановился. Где остальные?

Камбала мотнул головой и улыбнулся:

— Слева и справа. Откуда я знаю? Хорошо, что наша артиллерия позаботилась о том, чтобы обеспечить нас укрытием, а?

Блондин осторожно приподнял голову над краем воронки, но потом мгновенно ее спрятал.

— Зато мы, Камбала, застряли! В каких-то ста метрах! Черт!

В небе загудело. Левее от них взлетели сигнальные ракеты, и Блондин наблюдал за пестрым фейерверком.

— Первая залегла точно так же, как и мы!

Гудение переросло в грохот, и Камбала обрадовался:

— Пикирующие, приятель! Сейчас нам станет полегче!

Первые машины свалились в пике.

— Как красиво они поворачивают, ты смотри!

— Придурок! Ты думаешь, они будут бить по пулемету? У них тяжелые бомбы для крупных целей, по артиллерии, понял?

— Цыпленок! — крикнул Эрнст из соседней воронки.

— Я!

— Как услышишь, что Пауль с Вальтером начали стрелять, бежим вперед!

Блондин слегка постучал по каске Камбалы:

— Ты понял? Давай…

Ударили пулеметы.

— С Богом, за фюрера и за весь Германский Рейх!

Кругом были воронки. Первые убитые русские на полузасыпанной позиции передовых дозоров. Пулемет с согнутым стволом, как у бумеранга. Блондин споткнулся и упал в неглубокий ход сообщения. За ним грохнуло, вздыбило землю и понесло ее по воздуху. «Минометы! Черт возьми! Наверное, попало в воронки, где мы только что сидели!» Пригнувшись, он продвигался по ходу сообщения. Камбала топал сразу за ним. У входа в перекрытую траншею Блондин остановился, вытащил гранату, сосчитал и закатил ее во вход. После взрыва он хотел пойти вперед, но остановился настолько резко, что Камбала наскочил на него и крикнул: «Ой!» Пулеметные очереди, громкие, резкие, близкие!

— Справа, Камбала! В тридцати метрах!

Камбала хлопал ресницами больших круглых глаз.

— Гранаты! Как скажу «Давай!», приподнимешься над окопом и бросишь! Можешь на них не смотреть!

Снова затарахтел русский пулемет.

— Давай!

Они выскочили, прыгнули на два шага вперед, увидели поблизости русскую пулеметную точку и бросили гранаты. Послышались два глухих удара. Они соскользнули к входу в перекрытую траншею. Траншея раздваивалась и становилась глубже. Почти в десяти метрах она поворачивала и давала укрытие. Пулемет молчал. Слышались крики. Блондин снова вытащил лимонку, бросил ее и после взрыва рванулся за укрытие. Двое русских сидели неподвижно. Тут он увидел третьего и сразу выстрелил в него. Справа по траншее подошли Ханс, Эрнст, Уни и Ханнес. Свистели пули, бившие рикошетом.

Командир отделения спросил:

— Все в порядке? Иван сидит прямо перед нами, за развилкой траншей. Пауль нас прикрывает! Вперед!

Блондин их увидел первым, но не там, где предполагал Ханс, а левее. Первый русский удивленно остановился и хотел поднять свой автомат, когда выстрелы Ханса и Блондина развернули его вокруг своей оси. Второй сразу же упал на него сверху. Третий попытался убежать, но наткнулся на вторую очередь, четвертый, согнувшись, прыгнул на стену траншеи.

— Вход в блиндаж! Осторожно!

Ханнес пробежал к входу, остановился и махнул рукой. Взрыв раздался прямо рядом с ним! «Или он выбежал прямо на гранату, которую уронили иваны, — подумал Блондин, — или ее подбросили из блиндажа?» Эрнст медленно прополз вперед, к входу в блиндаж, бросил гранату и отпрыгнул назад. Раздались друг за другом два взрыва! Облака дыма и пыли!

Блондин встал на колени над Ханнесом, стал искать перевязочный пакет. Ганноверец лежал лицом к земле и слабо стонал. Скрюченные пальцы царапали землю. Одна его нога до колена превратилась в кровавую кашу из мяса, костей и обрывков кожи. Вторая была подвернута и сломана в лодыжке.

— Убери, Цыпленок, — кивнул Эрнст на перевязочный пакет.

Ханс потянул воздух сквозь сжатые зубы:

— Уни! Останешься с ним, пока не придут санитары!

Он сплюнул, подобрал положенный на землю автомат и медленно прошел мимо входа в блиндаж до развилки траншеи, лег на землю, внимательно осмотрел сложенные мешки с песком, укрепленные деревянными балками, вернулся назад, показал автоматом направо и налево, достал лимонку из сухарной сумки. МГ-42 начал стрелять короткими очередями. Ханс и Эрнст бросили гранаты почти одновременно, Блондин и Камбала — чуть позже. Ханс присел у стены блиндажа и сразу открыл огонь. Эрнст стрелял в другом направлении. Блондин ждал, пока не рассеются дым и пыль, после этого бросил еще одну гранату.

— Гранаты, Камбала!

Берлинец протянул ему две лимонки. Блондин спрятался, выждал и бросил, спрятался, выждал и бросил.

— Гранаты, Камбала!

— Конец. Больше нет!

Эрнст сменил магазин. Русские хотели зайти сзади по перекрытию траншеи. Блондин выстрелил. Один из них свалился на дно траншеи. И снова ударил МГ, рассеяв русских. «Пауль, — подумал Блондин, — где он заляжет?..»

— Тут еще какие-то. — Уни бросил к ногам Эрнста мешок. — Это русские лимонки!

Эрнст выругался — какого черта просто так таскать мешок с гранатами, да еще бросать именно ему под ноги! — однако сразу взял несколько гранат и передал их Блондину.

— Уни, оставайся при Ханнесе, уползай!

Вдруг в окопе появились Пауль и Йонг. Зепп подошел последним и швырнул два ящика с пулеметными лентами в грязь. Он еще ругался из-за того, что эти штуки такие тяжелые, что у него руки скоро будут как у гориллы. Слева кто-то окликнул Ханса. Длинный махнул рукой. Какой-то унтершарфюрер забрался по утрамбованной стене траншеи. За ним появился пулеметный расчет. Ханс с шарфюрером перекинулись парой слов. Унтершарфюрер пошел дальше, тяжело ступая, а пулеметный расчет неуклюже семенил за ним.

— Эти из первой, — буркнул Эрнст, раздавая гранаты.

Ханс спросил про Вальтера.

— Лежит в бывшем русском пулеметном окопе.

Ханс довольно кивнул и повел автоматом:

— Дальше! Держитесь вместе!

Система окопов становилась все разветвленнее. Она обеспечивала укрытие даже тогда, когда часть окопов перепахивалась и засыпалась артиллерией. Удерживались только блиндажи. Они были закопаны в землю необычно глубоко. На открытой местности между ходами сообщения русские оборудовали одиночные окопы, узкие и глубокие, так что стрелок мог стоять в них в полный рост. Они были искусно замаскированы дерном и ветками. Их было почти не заметно, и увидеть их можно было только тогда, когда подойдешь к ним вплотную. Чаще всего их занимали снайперы, остававшиеся в своих укрытиях и дожидавшиеся удачного выстрела даже тогда, когда волна наступающих ушла далеко им в тыл. К сожалению, система окопов служила не только укрытием, но и располагала специальными участками, которые были оборудованы как ловушки. Пулеметные точки, размещенные на развилках траншей, были приспособлены к ведению огня не только по местности, но и вдоль собственных траншей. Кроме того, русские минометы были пристреляны с большой точностью, а артиллерия безжалостно била по позициям, даже если в траншеях и блиндажах еще оставались свои.

Пауль залег со своим пулеметом и открыл огонь. Йонг подавал пулеметную ленту.

— Давай! — крикнул Ханс.

Они побежали по открытому месту. Блондин видел, как слева и справа бежали немецкие солдаты, слышал сзади резкие выстрелы штурмовых орудий и непрерывные очереди тяжелых пулеметов.

Следующий ряд окопов! Они оказались в них, прежде чем русские успели снять с брустверов свои винтовки. Грохот рвущихся ручных гранат, короткие автоматные очереди! Крики!

Второй ряд траншей был копией первого! Позиции были великолепно оборудованы с глубокими блиндажами, кое-где траншеи были засыпаны и прерывались воронками. Эрнст протянул Камбале русский пистолет-пулемет:

— Он лучше твоего «девяносто восьмого», да и патронов в нем больше.

Два солдата тащили по окопам раненого. Это был унтершарфюрер, с которым только что разговаривал Ханс. Ранение в живот. Один штурман сказал Хансу:

— Мы уже в нашем отделении потеряли четверых.

Заскрежетали гусеницы — затихли — пушечный выстрел! Опять лязг гусениц — стоп — выстрел!

Ханс посмотрел поверх бруствера, сполз вниз и улыбнулся:

— Они едут как раз между нами и 3-й ротой. Ювелирная работа! Именно то, что надо! — Он закурил сигарету. — Короткая передышка. «Тигры» должны сначала взломать перед нами район противотанковой обороны.

Они сели в окопе и закурили. Только Эрнст остался на ногах наблюдать. Блондин встал рядом с ним и притянул верхнюю губу к носу. Облизнул пот с губ, сдвинул стальной шлем назад и вытер рукавом лоб. Маскировочная ткань потемнела и влажно заблестела. Внутри боевого порядка штурмовых орудий взлетала земля. Они ехали, останавливались, стреляли. Только «Тигры» безостановочно шли вперед. Одно штурмовое орудие задымило. Из другого били языки пламени. Взрывы между танками стали реже.

Эрнст крикнул вдоль траншеи:

— Пауль, справа!

Метрах в ста пятидесяти от их окопа убегали русские. Пауль дал очередь. Левее ударил еще один пулемет.

— Это минометчики, Цыпленок. Удирают от наших танков. Немного поздно, слишком поздно!

Кто-то крикнул: «Вперед!» А Эрнст проворчал:

— Что, опять уже пора в мясорубку?

Танки помогли.

Блондин бежал в отделении последним. «Хорошо слева, хорошо справа. Все шло хорошо, до сих пор только один раненый. Я думал, будет хуже. Боже мой, пусть и дальше все будет хорошо. Слева — справа хорошо». Танки шли полным ходом, не стреляя. «Там, впереди! Это позиции. Позиции минометов. Еще шестьдесят метров. Хорошо. Еще пятьдесят — хорошо». И тут русская пехота открыла огонь. Вокруг защелкали и засвистели пули. Раздался резкий грохот выстрела. «Противотанковая пушка! Неужели танки не все разбили? Или это уже другой рубеж противотанковой обороны? Второй?» Штурмовые орудия снова открыли огонь. А гренадеры пошли вперед короткими перебежками. Слева от Блондина бежал пулеметный расчет 2-го взвода. «Слишком близко, — подумал он, — увеличьте интервал!» На подъеме он упал, услышал позади разрыв и почувствовал удар взрывной волны! Третий номер лежал неподвижно, ящики с лентами — в нескольких метрах от него. Второй номер полз к нему, и Блондин услышал крик:

— Оставайся внизу, Герд! Оставайся внизу!

Блондин видел пыльные фонтанчики от очереди, видел, как ее след пересек ползущего и как тот дернулся.

— На помощь! Помогите!

И снова крик:

— Оставайся внизу, Герд!

Тот размахивал руками и кричал, хотел подняться, был опрокинут взрывом, дернулся и остался лежать.

Эрнст вбежал в фонтан взрыва! У Блондина перехватило дыхание. Когда облако пыли и дыма осело, он увидел, что мюнхенец бежит дальше. «Черт возьми! — присвистнул Блондин. — Ведь чуть не прибило! А где Вальтер?» И тут он увидел, как Вальтер медленно падает на колени и валится вперед.

Блондин ударил кулаками о землю: «Проклятое дерьмо! Черт возьми! Вальтер!» Мимо пробегали солдаты. Блондин вжал лицо в землю и задыхался. «Только бы не зареветь! Только бы не зареветь!»

Какой-то роттенфюрер присел рядом с ним:

— Что случилось? Тебя задело?

Блондин посмотрел вверх и узнал старого друга Хайнца из 3-го взвода.

— Ничего, Хайнц, хочу только посмотреть, как зацепило Вальтера.

— Вальтера? Он что…?

Блондин смог только кивнуть головой.

— Дело дрянь, но что делать, Цыпленок, ничем не поможешь. — И он хлопнул Блондина ладонью по каске. — Мы должны идти дальше, нам надо догнать своих. Беги, взвод уже на минометной позиции!

Они разошлись, и Блондин попытался улыбнуться, но у него вышла гримаса отчаяния.

На выдающемся вперед участке траншеи он догнал свое отделение. Между развороченных минометов и погибших расчетов он сначала увидел Эрнста, жевавшего за обе щеки. Пауль, Йонг и Зепп брали новые ленты из ящиков, Куно и Камбала курили, сидя друг напротив друга и спорили. Петер сидел в нескольких шагах в стороне от них, один, зажав пулемет Вальтера между колен.

— Где Ханс?

Эрнст показал ножом куда-то в сторону:

— У командира взвода.

Блондин подсел к нему. Когда он подумал о еде, ему стало плохо. Ему хотелось только пить. Он отвинтил крышку фляги. Пойло было теплым и безвкусным.

— Вальтер погиб.

— Я знаю, — проворчал Эрнст. — Все это вообще скверно выглядит. У нас еще ничего. Шестнадцать убитых в роте! Нашему ротному досталось!

— Убит?

— Прямое попадание из противотанковой пушки!

— Лихой был мужик. Знаешь, как он ходил на отдыхе в тыловом районе? В мягких юфтевых сапогах, шароварах, прошитый комиссарский ремень, тропическая рубашка цвета хаки. Словно английский лорд. И в мягкой фуражке с лихим заломом слева от орла.

— И без орденов.

— Точно, Эрнст. Ни одной побрякушки он не носил, ни Железного креста, ни штурмового значка, ничего — было даже странно.

— У него был Рыцарский крест, не то Крест военной заслуги, и он, кажется, этого стыдился.

— Зато хорошенькая жена!

— Жена? Он что, был женат?

— М-м, я видел ее фотографию, стояла у него в комнате.

— У него тогда были разумные взгляды, когда он говорил: «Мне не нужно торжественных маршей и винтовок „на караул“. Почетный караул мне не нужен, мне нужны только бойцы с одиночной подготовкой!»

Эрнст ухмыльнулся:

— «С одиночной подготовкой!» Над этим даже Ханс смеялся. На что сейчас годятся одиночные бойцы, Цыпленок? Ты можешь мне сказать, где, когда и как я могу воевать один? Например, я один против противотанкового района обороны или против минометной позиции? Сражения с использованием техники, и бойцы с одиночной подготовкой? С джиу-джитсу против Т-34? Только в качестве снайпера! Значит, ты еще подходишь под бойца с одиночной подготовкой! — Он рассмеялся. — Но снайперы всегда действуют вдвоем, два бойца — наименьшая боевая единица!

— Но его слова об элите были хороши! — улыбнулся Блондин.

— Мы — элита, а…

— А она всегда впереди! — Эрнст перешел с диалекта на «хохдойч». — И о том, чтобы мы всегда были впереди и первые вступали в борьбу с врагом, об этом я позабочусь!

Эрнст прислушался, схватил друга за рукав:

— Давай, Цыпленок! Там — одиночные окопы! — а отделению крикнул: — Ложись!

Он исчез в окопе. Блондин прыгнул в другой, и тут грохнуло! «Сталинские орга́ны!» Блондин увидел первые разрывы и спрятал голову за кромку окопа. «Великолепный окоп! Вообще, лучшее укрытие! Полная гарантия остаться живым, если только не будет прямого попадания. Кроме того, он почти комфортабельный! Есть узенькая ступенька, чтобы сидеть, и достаточно пространства для ног, так как окоп сильно расширяется книзу. Сделан для того, чтобы продержаться. Если бы была бутылка водки и жратва, то все эти „рач-бум“, артиллерия, пулеметы и вся эта дерьмовая война могут идти на… — Он скривил лицо: — Единственное, покакать сейчас нельзя. В животе урчит и булькает — из-за кофе или от голода? Но сегодня вечером надо непременно сходить — с пустой кишкой спится гораздо лучше. Когда же это я ходил в последний раз? Вот тоже большое дело, — он притянул верхнюю губу к носу, — ни в одной книге про войну об этом не пишут. Муштра на казарменном дворе, наступление, артподготовка, товарищество, геройская смерть. Да, но когда и где солдат может сходить по-большому, если приспичит, об этом — ни строчки. Точно так же, как и со страхом. Самое необходимое для всех людей было и будет забыто. Странно, — подумал он, — сижу под огнем „сталинских орга́нов“ и думаю, когда могу сходить в клозет. А клозет — это вообще смешно!»

Он глянул за кромку окопа. В нескольких метрах от него показался зачехленный маскировочной тканью стальной шлем. Эрнст тоже осматривается, как и он. «Откуда здесь взялось столько бойцов? Только что прекратился огневой налет, а эти идиоты уже снова побежали». Он узнал Хайнца и окликнул его. Тот рассмеялся, махнул рукой и ответил:

— Мы теперь — авангард! Дрыхните дальше, а мы бежим на Курск!

Ханс прокричал:

— Медленно впере-о-о-од! Держать дистанцию!

Эрнст выругался, повесил автомат на шею, в уголке рта — наполовину искуренная сигарета:

— А у парня хорошее чувство юмора!

— У кого, у Ханса?

— Чепуха! Я говорю про Хайнца!

Снова в ряд тяжело идущих перед ними солдат ударил снаряд. Люди из 3-го взвода вдруг заторопились. Эрнст тоже побежал быстрее и показал вправо от себя. Блондин рванулся туда и услышал нарастающий вой. Когда грохнули первые разрывы «сталинских орга́нов», он на четвереньках влетел в окоп. Эрнст залег рядом с перевернутым набок полевым орудием. Блондин прятался под перевернутым зарядным ящиком. Он глянул вверх — колесо ящика еще крутилось. Он притянул к носу верхнюю губу — будем надеяться, что в зарядном ящике снарядов уже не осталось. В нескольких метрах от орудия лежали убитые русские. Одному вырвало весь бок. Кишки вывалились и лежали в темной грязной луже. У другого не было нижней части туловища. Между поясным ремнем и сапогами — сплошное месиво земли и крови.

Начали бить танковые пушки. Блондин четко различал их на слух — резкие и громкие — сзади, и глухие и тихие — спереди. Штурмовые орудия и Т-34! Будем надеяться, что русские на этот раз не окопались!

В ходе сообщения, шедшем от позиции полевой артиллерии дальше в глубину советских позиций, снова лежали убитые русские. Один младший лейтенант без лица сидел, прислонившись к стене окопа, позади него стоял на коленях другой — с оторванными спиной и задом. У Блондина перехватило дыхание — словно сырое рубленое мясо — двое лежали друг на друге, перекрученные и изломанные, — следующая позиция артиллерии! Одна пушка перекрывала половину окопа — словно игрушка, подброшенная со своей позиции в воздух и закинутая сюда. Двое русских были прямо-таки приклеены к стенам окопа — взрывной волной их впрессовало в деревянную обшивку и посекло осколками. Посреди траншеи — огромная воронка. В ходе сообщения лежали мертвые — разорванные на куски и наполовину засыпанные землей.

Эрнст и Блондин выскочили из окопа. Кругом рвались снаряды. Блондин отполз назад, залег среди трупов. Летели куски земли и щепки, и он чувствовал их удары по каске и штурмовому снаряжению. Его левая рука попала во что-то липкое и вонючее. Он отдернул руку, снова выскочил из окопа, пробежал немного и спрыгнул в следующий окоп. Снова рядом разорвался снаряд. Лежа он рассмотрел свою руку, испачканную кровавой жижей. Он закрыл глаза и вытер пальцы о кусок дерна.

— Проклятие, проклятие, проклятие! — шептал он. — Проклятие, думают, что мы сейчас прорвались. Что район обороны взломан, а тут показывается новая позиция! Это как длинный коридор с бесконечными дверями. Выламывается одна, и сразу же виднеется следующая закрытая. Ничего общего с прогулкой! Это скорее тяжелейшее прогрызание, шаг за шагом. Приходится пробивать стены головой, и от этого с каждым разом в башке гудит все сильнее, и снова удар, до сотрясения мозга или пока не расколется череп. Если так пойдет и дальше, наступит Рождество, а мы все еще не прорвемся, не говоря уже о том, чтобы добраться до Курска. И все, что было до сих пор с нашей стороны, — лишь булавочные уколы.

Он встал, пробежал несколько шагов, упал, снова вскочил и бежал до следующего укрытия.

«Где они все?» — и услышал на бегу свист подлетающих снарядов. Уткнулся лицом в землю, послышался взрыв — вскочил, побежал — залег, слушая, как пульс колотится в голове. Сам себе командовал: «Встать! Ложись! Встать! Ложись! — Послышалась пулеметная очередь. — Ложись! — Свистнули пули рикошетом. — Встать! Осторожно!» Взрывом высоко швырнуло землю. Свистнули осколки. «Встать! Бегом дальше!» Он видел перед собой вздымающуюся землю и разрывы, от которых низом далеко разлетались куски земли, а в середине взлетали вертикально вверх черные фонтаны. Высморкался! Проверил, не забилась ли грязь в канал ствола. Русская снайперская винтовка Токарева такого не выносит.

«Снова встать! Боже мой! Это же бешеный нарастающий вой орудий залпового огня! Реактивные минометы! Наконец-то наши! Мы здесь! И все же мы здесь!»

Слегка поднимающаяся равнина содрогалась от топота бегущих солдат. «Теперь иванам придется спрятать головы в грязи, теперь пусть мечутся и ищут укрытие! Теперь мы здесь! Бежать во всю силу ног и легких! Чем большее расстояние мы сейчас пробежим, тем меньше останется до следующей русской позиции!»

И снова случилось немыслимое! Вдруг открыла огонь и русская артиллерия! И на этот раз это были не остатки орудий, не беспомощный беспокоящий огонь. Русская артиллерия по всем правилам поставила заградительный огонь — густую огневую завесу перед своими позициями, и в тот же момент затрещали русские пулеметы. Немецкая атака была остановлена.

Блондин отполз в воронку и попытался сделаться как можно меньше, поджав колени к животу, втянув голову глубоко в плечи, прижав подбородок к груди. «Хватит!» — кричали нервы. «Хватит!» — стучало сердце. «Хватит!» — проносилось в мыслях. «Хватит!» — Он крепко закрыл глаза. «Хватит!» Третий взвод попал в самое пекло. У его бойцов — никаких шансов. Это было настолько неожиданно, что они даже не успели отреагировать. Когда ударили немецкие реактивные минометы, они подумали, что мы все сделаем теперь играючи, даже, наверное, ухмылялись, вздыхали, и в таком прекрасном настроении… «Черт возьми, какая ирония, — это то, что Эрнст называет случайностью. Случайность, что 3-й взвод пошел в голове наступления. Случайность! В противном случае там бы оказались мы! Эта проклятая артиллерия! Эти проклятые богом свиньи!» И он закричал на скат воронки: «Сви-и-иньи!» — несколько раз, громко и пронзительно.

Его крик глох в грохоте артиллерии. Он повернулся и посмотрел на небо: «Солнце? Где солнце? Неужели оно тоже раскололось в этом сумасшествии, чтобы не видеть его?» Он притянул верхнюю губу к носу и ощупал себя: «Я мерзну? Но ведь сейчас лето, самый разгар, 5 июля 1943 года. Первый день наступления операции „Цитадель“ с применением танков, артиллерии и отборных дивизий, налетами пикирующих бомбардировщиков и ударами реактивных минометов. Такого война еще не знала. А мы залегли. Залегли и ждем, пока иван не разнесет нас в куски!» И вдруг он понял, от чего его хватил озноб: «Не было внезапности!» Русские, может быть, были захвачены врасплох мощью немецкой артподготовки и скоростью продвижения головных атакующих рот. Но только в общем. И самое удивительное, что для ивана это не внезапность. Наоборот, все выглядит так, как будто он знал, как и где немцы перейдут в наступление! Более того, он знал, когда!

Блондин услышал вой и грохот разрывов, почесал кончик носа: «Никакого эффекта внезапности, поэтому и такая продуманная и хорошо оборудованная оборонительная система, необыкновенно глубоко эшелонированная, и на каждом шагу — сюрпризы. Для этого потребовалось время, даже много времени, и мы сами дали это время русским. Подарок немецкой глупости! Тогда, в марте, после битвы за Харьков, тогда мы остановились за Белгородом. Почему? Тогда иваны убегали. Тогда не было никаких оборонительных линий, не говоря уже о блиндажах, перекрытых траншеях, противотанковых заграждениях, и не знаю, чего еще. Тогда мы были на коне и могли бы покатиться дальше на Курск, и было бы у нас потерь вполовину меньше, чем за один сегодняшний день. Упущенный шанс. Потерянное время. Потерянная техника. Потерянная кровь. Пока мы три месяца прохлопали на то, чтобы мыть и чистить технику, занимались строевой подготовкой и учебными стрельбами по бумажным мишеням, иван окапывался, маскировался, пристреливался и подвозил резервы. И все это — в полном спокойствии и без малейших помех с нашей стороны, с сознанием того, что фрицы точно будут атаковать вон там и вот здесь. И в довершение всего, они знали даже дату. Время начала немецкого наступления! „Цитадель“! Действительно, название соответствует! Какой идиот или ясновидящий вообще его придумал!» Он посмотрел на часы — было без нескольких минут двенадцать.

Дома в это время они обедают. Картофельными оладьями с яблочным муссом? Или бабушка забила кролика? Белое нежное мясо и кнедлики к нему. «Какой сегодня день? Вторник? Нет, пятница. Да не все ли равно? В любом случае — это расстрелянный день». В двенадцать дома слушают сводку вермахта: «Сегодня на рассвете наши дивизии прорвали оборону русских в районе Белгорода на ширине многих километров и быстро наступают на Курск, — она может звучать как-то так: сегодня на рассвете наши дивизии атаковали русские позиции в районе Белгорода с трехмесячным опозданием, и, несмотря на артиллерийскую и авиационную подготовку, какой еще не бывало за всю войну, после десяти часов все еще так и не смогли прорваться, а лежат в грязи и надеются на чудо» — вот как оно должно звучать!

С неба донеслось гудение. Блондин глянул за кромку воронки — пикирующие бомбардировщики! Волна за волной, очень низко. Он смотрел и ждал, когда послышатся разрывы. За несколько секунд русская позиция превращена немыслимыми взрывами в море огня, дыма и пыли!

Это ли не чудо?

Перед ним побежали люди. Застрекотали пулеметы. Ханс снова замахал автоматом. Слева бежит Петер, чуть позади него — Куно. Блондин бежит длинными перебежками и слышит короткие очереди Пауля. Когда потом слева из пулемета начинает стрелять Петер, Пауль прекращает огонь, и Блондин видит, как он перебегает. Йонг не отстает от него. А на некотором расстоянии за ними бежит Зепп, медлительный, неуклюжий, переваливающийся, в каждой руке — по коробке с лентами. Блондин невольно улыбнулся. Как на полигоне в Шпреенхагене или Глау, как на учениях, как будто приехала инспекция и вокруг, насколько хватает глаз, нет ни одного ивана! Как тогда, в мае: «Пехота — ты королева всех родов войск!..»

Он увидел тормозящие штурмовые орудия. «Бог ты мой, вдруг они оказались впереди нас!»

Стальные коробки переехали первую линию русских окопов, разъехались и открыли огонь по блиндажам и минометным позициям. «Тигры» шли вперед, подминали разбомбленные пулеметные гнезда, давили, размалывали, поворачивали, останавливались, стреляли, обваливали окопы и выходили к противотанковому рубежу.

Следующие волны пикирующих бомбардировщиков накрыли своим ковром, и вдруг Блондин снова услышал их гул. Они летели по одному, пикировали, завывая, словно сирены, и как только самолеты снова поднимали нос к небу, на земле вздымались огромные клубы пыли и дыма.

Ханс, Эрнст и Блондин сидели в одном окопе. Он был еще совершенно целым. Ни воронок, ни насыпанной земли, ничего — только убитые русские. А земля была вся разорвана и разрыхлена, словно гигантскими граблями.

Эрнст покачал головой:

— Да, тут что-то рвануло.

— И никаких воронок от бомб! Что за странные вещи сюда сбрасывали бомбардировщики?

Ханс показал на землю:

— Должно быть, новые бомбы. Они взрываются не от удара, а на подлете к земле и сверху всеми своими осколками обсыпают иванов. Как отвесный дождь!

— Только стальной!

Когда первая волна бомбардировщиков улетела, «штуки» продолжали пикировать, словно ястребы на отдельные цели, и бомбили их.

— Так быстро мы еще ни одну позицию не брали.

— А я думал, что люфтваффе в отпуске.

Ханс взглянул на часы:

— Полдень. — Он потушил свой окурок и взял автомат. — Танки раскатали всю лавочку. Теперь будет полегче. Идемте дальше, господа!

Уни остался позади. Он сидел рядом с Ханнесом и то и дело кричал: «Санитар!», «Санитар!». Когда же они, наконец, появились, он пробурчал что-то о нерасторопных задницах и сонях. Он увидел, как санитар склонился над Ханнесом, ощупал его, пожал плечами и сказал:

— Это ты из-за него так орал? Мы ему больше не нужны.

Уни остался сидеть рядом с Ханнесом и испугался только тогда, когда его окликнул унтерштурмфюрер:

— Спите? Из какой части?

Уни сделал несчастный доклад и показал на убитого.

— Вот и хорошо, парень, — ответил унтерштурмфюрер и махнул своим людям рукой. — Присоединяйтесь к нам, солдат, а потом отправитесь в свое подразделение. Ясно?

Уни долго шагал за чужим отрядом, присматривая при этом подходящее укрытие. Два раза он ругался — первый раз в окопе лежал убитый русский, во втором — немец и русский — оба мертвые. На третий раз ему повезло. Бывшего хозяина окопа убило на открытом месте. Уни остался один и решил сначала спокойно перекусить и выкурить сигарету.

Когда он услышал шум танковых моторов, то выскочил из окопа и побежал. Уже через несколько минут он попал под первый обстрел. Засвистело, грохнуло, полетели камни, куски грязи. Он выглянул из-за края воронки и побежал дальше, до следующего укрытия. Взлетела земля. Он залег. Он задыхался. Поднялся. Пошел дальше, снова залег. Разбитая огневая позиция полевых орудий, слегка поднимающаяся равнина, вся пересеченная траншеями. Кругом разбросанные орудия, рассыпанные артиллерийские снаряды, убитые. То и дело раздается свист, шипение, взрывы. Ждать ему здесь или идти дальше? Товарищи впереди. Вставай и беги что есть мочи до зарядного ящика. Осторожно! Он прыгнул в окоп. Комья земли и камни просвистели над ним, а он втянул голову в плечи. Он подождал и осмотрелся. Медленно поднялся снова. Там, впереди, кто-то бежит. Это наши. Прячь голову! Разрыв! Это же Куно и Камбала! Он закричал.

Черт возьми! Он почувствовал удар в левую часть головы. На лоб потекло что-то горячее. Наверное, только царапина.

Когда он тыльной стороной ладони вытер лоб, она стала красной. Он осторожно нащупал рваную рану чуть выше брови и переносицы. Попробовал достать перевязочный пакет.

— Куно! — крикнул он снова. Почему этот идиот его не слышит?

Все, надо встать и догнать их. Он побежал задыхаясь. Он должен догнать своих приятелей. Он им нужен, а они нужны ему. Нечего сидеть в окопе, лучше он… Что-то щелкнуло, свистнуло — рикошет! Это из пулемета! Ложись! Он снова посмотрел на свою руку. Грязь с пальцев смыло кровью. Они были красными и блестящими. Он ощупал рану. Кровь. Ничего страшного. Это даже не «выстрел на родину». Ничего! Ничего? И вдруг его медленно начал охватывать страх. Когда он захотел подняться, в стороне от него грохнуло. Он еще почувствовал удар в ногу, потом край каски ударил по циферблату его часов. Стекло разбилось. Стрелка замерла дрожа. Было без нескольких минут двенадцать.

Рота собралась на бывшей минометной позиции. Эрнст решил перекусить.

— Чего-нибудь съешь, Цыпленок? Поход далекий, день долгий!

Когда Блондин увидел хлеб и тушенку, только тогда почувствовал, насколько проголодался.

— Понял теперь, на что пикировали «штуки»?

— На танки в окопах.

— Не только на них. — Эрнст кивнул налево, где чадил остов танка:

— Посмотри еще раз на коробку.

Блондин повернул голову, встал и пошел, держа бутерброд в руках, до стены окопа, поднялся по мешкам с песком, внимательно осмотрел разбомбленный танк, покачал головой и вернулся назад:

— Ни разу такого еще не видел. Хотя и выглядит как танк, но таковым не является. Башни нет, зато у него огромная пушка. Странно.

Эрнст с чувством превосходства осклабился:

— Русское изобретение, мой дорогой. Берут танковое шасси и монтируют на нем 122-мм пушку. Понял? И артиллерия становится такой же подвижной, как и танки.

— Черт возьми! Не ждал я такого от иванов. Так это от них были те тяжелые «чемоданы», которые наделали нам столько беды на втором рубеже?

— Вот именно, Цыпленок. Когда я думаю о том, каким иван был сначала, то понимаю, как многому он научился.

— А когда я думаю, что было бы, если бы бомбардировщики и «штуки» не вмешались, то сейчас бы не жевал этот хлеб.

— Ни один бы хвост сюда не пролез!

— А сейчас я начинаю понимать, в чем было дело.

Блондин проглотил последний кусок бутерброда и достал из маскировочной куртки свои «домашние» сигареты. Эрнст закурил, продолжая жевать, тщательно осматривая свою еду.

— Вся артподготовка пошла насмарку, и даже реактивные минометы, — продолжал размышлять вслух Блондин. — Иваны ушли далеко назад и просто ее переждали. Рассказывали анекдоты о фрицах-дураках и дымили при этом махоркой. А потом перебежали вперед. И все в порядке.

— Если бы не одно «но», Цыпленок. Хотя я до сих пор не очень-то хорошо относился к солдатам в шарфиках, служащих под началом у Германа, но сегодня — без люфтваффе? Респект! Уважаю! Без них иваны отымели бы нас по полной.

Блондин кивнул:

— Согласен. Осколочные бомбы для пехоты и бомбы для самоходной артиллерии! Это было что-то! Это нам и открыло дверь, через которую прокатились наши танки.

Ханс сидел на ящике с пулеметными лентами.

— Слушать сюда! Наши танки прорвались! Они проехали через позиции 6-й гвардейской армии. Мы должны уничтожить остатки пехоты, оставшейся на позициях. Командир роты считает, что у ивана за позициями есть еще резервы, которые уже начали выдвижение. Так что мы должны ожидать контратаки. Если у них есть еще противотанковые пушки, опять нам придется хреново. Пулеметы в порядке?

Петер кивнул. Пауль тихо ответил:

— Так точно!

Эрнст привалился спиной к стенке окопа и прошептал:

— Вздремну чуток.

Блондин вытянул ноги и зевнул.

— Осталось только узнать, где Уни, — пробормотал он вполголоса и добавил, скорее для себя: — Он уже давно должен был подойти.

— Уни? — полусонно спросил Эрнст. — Он не очень торопливый, опять где-нибудь вляпался. Свернулся в окопчике да спит.

«Может быть, — подумал Блондин, — может быть, он действительно сейчас соблюдает полуденный тихий час и переждал артиллерийский огонь. Странно, почему я все время думаю об Уни? Ведь он уже „старик“. Мы уже столько времени вместе, и я не разу не замечал, чтобы он отсутствовал. Сколько я его уже знаю? С рекрутского времени! С тех пор как инструкторы прозвали его восьмым чудом света! Все тогда ругались, только не Уни. Он улыбался и удивлялся и больше не выходил из этого состояния удивления».

Берлин. Крупный город. Трамваи и метро. Казарма с водопроводной водой, душем и крытым плавательным бассейном. И столовая. И для каждого — постель, а не мешок соломы. И так далее. Для мальчика-пастуха — новый, чужой, прекрасный мир мечты. Но он просто не мог понять, почему инструкторы именно его объявили своим особым другом. И «возвращенец в рейх», и «больная на ноги жертва переселения народов», и как только его еще не называли. Красиво и хорошо, только почему они все кричат и повторяют одно и то же? Рекрут Унэггер знал рейх, естественно, только некоторые его места, зато знал их хорошо. Казарменный коридор, двор и парадную аллею. Уни знал каждый их квадратный сантиметр. И от этого ему не становилось плохо. Естественно, в своих примитивных представлениях выросшего на природе парня он рисовал себе совершенно другие картины «Лейбштандарта», больше имевшие перекос в сторону блестящей формы, парадов, почетных караулов и постов у рейхсканцелярии. Но он принимал и другие стороны, упущенные им. Быть может, горизонтальные упражнения были предпосылкой для более позднего вертикального солдатского существования. Как Богу угодно, так он и будет делать.

Уни был доволен. Он хотел все делать как можно лучше, а в результате все получалось неправильно. Его никто и ничто не могло вывести из себя, он никогда не терял чувства юмора и наблюдал свой новый мир взглядом, о котором инструкторы говорили, что это — «залесная улыбка глаз». Известность в роте ему принес бал-маскарад.

Изобретатель военного маскарада неизвестен. Одно только было точно, что он был весельчаком и знатоком солдатского юмора.

Однажды рота в тиковой униформе построилась в казарменном коридоре.

— Слушать сюда! Вы, стадо свиней! Чтобы отвлечься от служебного однообразия — маленькая шутка. Шутка называется бал-маскарад, ясно? Маскарад является искусством переодевания и в Рейнской области и в Южной Германии продолжается целую неделю. Часто — до полного изнеможения! У нас маскарад проводится следующим образом: по приказу через пять минут рота стоит в полной походной выкладке. Потом через четыре минуты — в парадно-выходной форме! Через две минуты — в спортивных костюмах. Через пять минут — в парадной форме, и так далее. Усекли?

— Так точно, обершарфюрер!

— Соответственно, лучший в искусстве переодевания получит выходной! Остальные участники маскарада будут продолжать переодеваться дальше. Ясно?

Снова громовое:

— Так точно, обершарфюрер!

— Ну, приступим. Рота, смирно! Через пять минут клуб стоит в полной походной форме! По помещениям, бегом!

Участники маскарада побежали по комнатам, срывая с себя по дороге обмундирование, искали, выхватывали из шкафов в спешке не те предметы, ругались, меняли их, что-то теряли, в спешке вытаскивали из шкафов больше, чем было нужно, напирали, толкались, спотыкались, бежали назад и, наконец, хватая ртами воздух, вставали снова в строй в коридоре. Следовали критические взгляды покачивающего головой инструктора, смех, крики. И конечно же, первый оказался не первым, потому что что-то в его снаряжении было не так, как надо. И он, бедняга, чувствовавший себя уже олимпийским победителем, свергался с пьедестала и через пару минут бежал уже вместе с остальными.

— Через три минуты — в спортивных костюмах! Марш!

Тот же самый театр. Только вещи в шкафу уже лежат не так аккуратно, как до этого, выровненные по сантиметрам.

— Через четыре минуты в тиковом обмундировании!

Продолжительность времени менялась в зависимости от того, как хотел обершарфюрер. Ни один участник маскарада уже не находил те вещи, которые ему были нужны, и теперь начался настоящий маскарад. Только теперь увеличились шансы настоящих мастеров переодевания. Некоторые предметы одежды были надеты одни на другие, смешаны, чего-то было лишнее, чего-то не хватало. И что-то уже было чужое. Возможности комбинаций были безграничны. Появились невообразимые наборы одежды, комичные фантазийные костюмы, точно подходящие под термин «маскарад»! Инструкторы хохотали от удовольствия. Особенно удачные маски премировались.

— Вот вы — выйти из строя. — Толстый от нескольких надетых костюмов участник маскарада вышел из строя. Один наушник головного убора свисал и закрывал глаз.

— Вы что? Косая ночная сова? Солдат?

Будто совы бывают косыми. Но до уровня Полифема — одноглазого великана из «Одиссеи» — инструктор не поднялся.

Застегнутая не на те пуговицы зимняя шинель напоминала огородное пугало. Хотя ремень должен был подтягивать солдата, он принадлежал соседу по помещению, а тот был толще на два отверстия. В результате этого сухарная сумка, фляга, штык и лопата немыслимой кучей съехали вниз, к тому же все они были надеты не той стороной. То, что должно было быть сзади, теперь болталось между ног. Под шинелью у участника маскарада были только спортивные трусы, а голые ноги торчали в сапогах.

Под сдавленный смех (естественно, только инструкторов) маска была премирована и откомандирована для дальнейшего специального обхождения на казарменный двор.

— Через две минуты — в ночной рубахе! И подпоясаться!

— Через четыре минуты — в караульной форме!

Так продолжалось часа два.

— Через четыре минуты — в тренировочном костюме!

— Через три минуты — в выходной форме!

Чего только не может сделать хорошо пригнанная выходная форма! Она придавала ничтожеству, просто нулю, важность и осанку, делала из скрюченного вопросительного знака нечто вроде солдата. Почти солдата. Но, впрочем, то, что сейчас стояло перед ротой, была картина разложения, карикатура, пощечина старому солдату! Ботинки были зашнурованы только наполовину. Черные шнурки тянулись по полу, словно шлейф. Длина штанин была неодинакова. Ремень после предыдущего переодевания в ночную рубаху был слишком сильно затянут. Он так пережимал бедного участника маскарада, что казалось, будто ему грозит опасность быть перерезанным посредине. Высоко подтянутый галстук болтался, словно муха, под подбородком, а пилотка, настоящий хозяин которой имел голову размером с надувной шар, с трудом держалась на ушах. Из-за невнимательности или просто из-за того, что участник маскарада после всех произошедших перемен уже точно не знал, какие предметы относятся к выходной форме, сзади качался футляр противогаза.

Инструкторы топали, хлопали себя по бедрам и орали от наслаждения. Привлеченный хохотом, из дверей канцелярии вышел шпис — очень серьезный, очень официальный и застегнутый на все пуговицы и крючки.

— Как вас зовут?

Под пилоткой — пара испуганных глаз.

— Солдат, у вас что, нет имени?

Послышался нервный вздох и дрожащий голос:

— Унэггер.

— Как?

— Стрелок СС Унэггер, гауптшарфюрер!

Шпис сделал дружелюбно-снисходительное лицо:

— Значит, вы хотите отправиться в увольнение? Так?

— Так точно, гауптшарфюрер! Я… хотел… остановиться… Я… хотел…

Послышался смех. Шпис коротким движением руки приказал умолкнуть, а потом начал смеяться сам — раскатисто и оглушительно. Инструкторы засмеялись вместе с ним. Снова последовало движение рукой — и стало тихо. Установилась гробовая тишина. Подозрительно отрывистым голосом шпис скомандовал:

— Кругом!

Теперь он оглядывал всю маскарадную роту.

— Этот свиной мешок хотел идти в город с расстегнутой ширинкой! Виданное ли это дело? Сколько лет? — А когда несчастный не смог моментально ответить, он закричал так, что задрожали стены: — Сколько вам лет, хочу я знать, вы, ширинка от штанов!

— Восемнадцать, гауптшарфюрер!

— Восемнадцать месяцев, эмбрион?

— Восемнадцать лет, гауптшарфюрер!

Шпис трясся от едва сдерживаемого смеха, словно мокрый пудель, скрестил руки и переступал с ноги на ногу, будто хотел в туалет.

— Восемнадцать лет. — Его голос снова стал угрожающе тихим. — Восемнадцать лет — и не застегнутая ширинка, да еще на выходной форме! — И вдруг он снова загремел, словно иерихонская труба: — И уже такая свинья! В восемнадцать лет этот грязный болт считает, что у выходной формы должна быть расстегнута ширинка. Уже в казарме этот ужас шлюх готов к выстрелу! — Он хохотал так же громко, как и кричал. Инструкторы, конечно, снова хохотали над «восемнадцатилетним ужасом шлюх».

— Но самое главное, — снова закричал шпис, — что парню для этого требуется противогаз! Для соблюдения гигиены, а?

Уперев руки в колени, сильно наклонившись вперед, шпис продолжал хохотать. Вдруг он увидел улыбающихся солдат роты. Его голова, ставшая похожей на помидор, мгновенно превратилась в гипсовое изваяние:

— Смирно!

Рота замерла, забыв про улыбки.

— Свиное стадо хихикает! — загрохотал он. — Насмехаетесь над своим товарищем? Это хуже, чем трусость перед врагом! Я вдолблю вам товарищество так, что у вас ребра осыплются Ниагарским водопадом!

Участники маскарада втянули головы. Инструкторы стояли, готовые к прыжку. Шпис плотоядно улыбнулся. Что последовало потом — известно. Рота узнала различие между средним муштровщиком и мастером муштры. Шпис был корифеем самой рафинированной казарменной педагогики! Для участников маскарада этот день закончился мрачно.

Блондин улыбнулся. Это было сольное выступление Уни! Когда после обучения рекрутов у экспертов в области муштры стали проявляться заметные признаки усталости в превращении сына природы в лейб-гвардейца, они молча или безучастно давали свое разрешение стрелку Уни на выход в увольнение, несмотря на его «залесную улыбку глаз». И этот последний человек превратился в счастливчика. Естественно, не в казарме, там имени у него не было, так как обладатели серебряных шевронов на чисто солдатском жаргоне называли его «улыбчивым», а на улице, точнее сказать, у девушек, он был просто «неутомимым». Быть может, противоположный пол рассматривал его улыбающиеся глаза в совершенно иной перспективе.

«Уни, — продолжал улыбаться Блондин, — стал уже отличным номером, и… — вдруг у Блондина возникло странное чувство, сродни тянущему желудку, — где же он сидит? Нет, чепуха, Уни придет, и иван с ним ничего не сделает». Он снова улыбнулся и постучал спящему Эрнсту ладонью по каске:

— Просыпаемся! Иван бежит!

Эрнст медленно выпрямился и поправил сползший стальной шлем:

— И ты поэтому кричишь, улыбаешься и будишь меня?

Местность была холмистая, разрезанная крутыми оврагами. С точки зрения человеческого разума пройти ее было совершенно невозможно. Глубоко эшелонированные оборонительные позиции с пулеметными гнездами, минометными батареями и рубежами противотанковой обороны, с вкопанными танками и самоходными артиллерийскими установками дополнялись блиндажами, подземными складами боеприпасов, траншеями и ходами сообщений, бесчисленными одиночными окопами и образовывали единую сеть с единой системой огня. Никаких проходов, никаких мертвых зон и непростреливаемых пространств. Совершенство. Единственной ошибкой, оборотной стороной козырной немецкой карты, была открытая спина, осколочные бомбы с бомбардировщиков и пикирующие бомбардировщики.

Когда отделение бежало по лабиринту позиций, никто не говорил ни слова. Блондин тупо смотрел на убитых. Куда ни глянь, лежали убитые русские гвардейцы. На позициях, склонившиеся над своим оружием, они как будто спали. Среди них попадались разорванные на части, раздавленные в ходах сообщения. Кто выжил после атаки с воздуха, попал под прорвавшиеся танки, был расстрелян, раздавлен и вмят в грязь. Блондин уже кое-что повидал на этой войне, но такой массовой гибели, такой жестокости?

«Странно, — он притянул к носу верхнюю губу, — о чем они думали? Первое и самое главное — у них была железная уверенность: здесь немцы никогда не пройдут. Здесь они обломают себе последние зубы. Кроме того, они знали время начала наступления, о своем численном превосходстве в людях, технике и вооружении, и вдруг из этого ничего не вышло! Фрицы пришли не только спереди, но и сверху. И когда минометчики, солдаты противотанковой артиллерии и пехотинцы увидели в небе первые атакующие волны, то они очень удивились отсутствию своих истребителей. На большее у них не хватило времени».

Блондин посмотрел на глубокие следы гусениц «Тигра», на гренадеров, которые перед ним, рядом и позади шли по этим следам, видел, как следующие роты «Тигров» шли вперед, штурмовые орудия, бронетранспортеры и противотанковые пушки, видел связных-мотоциклистов, ездивших в тыл и на передовую, и улыбнулся — вот он, прорыв! Дверь распахнута, и сейчас через нее помчится все, что имеет колеса и ноги, для того, чтобы идти.

Впереди полыхали пожары.

Начали колотить противотанковые пушки, ударили пулеметы — и вновь в небе загудели бомбардировщики.

Эрнст снял шлем и повесил его на саперную лопатку. Лицо его было грязным, лоб — белым и чистым, волосы — мокрые и слипшиеся от пота, маскировочная куртка на груди расстегнута, рукава высоко засучены. В одной руке он держал русский пистолет-пулемет, в другой — флягу.

— У тебя есть еще что-нибудь попить?

Блондин кивнул и вдруг почувствовал жажду:

— Идиот!

Эрнст забыл проглотить воду и, не понимая, посмотрел на него, оставаясь с надутыми щеками.

— Да, именно тебя, Эрнст, я имею в виду. До сих пор пить не хотел, и тут ты мне об этом напомнил! Мог бы молча еще подождать?

— Но если я хочу пить… — Эрнст вытер горлышко фляги своей грязной лапой, тщательно завернул крышку и снова повесил флягу на свою сухарную сумку.

Впереди Ханс крикнул, чтобы подтянулись.

— Теперь поспешим!

Они бежали в ногу, и Блондин заметил, как Эрнст ставит свои запыленные сапоги — параллельно. Про себя он рассмеялся: это была мудрая манера ходьбы — никогда не ставить ноги мысками наружу! Хотя это выглядело элегантно и было хорошо для Курфюрстендамм, но требовало дополнительных усилий, потому что тело при этом легко теряло равновесие. «Параллельно, — объяснял он каждому, кто не хотел его слушать, — ты должен ставить свои ступни параллельно, и у тебя не будет ни мозолей, ни потертостей! Как у индейцев!» Как будто они были лучшими ходоками, чем прусские солдаты.

— Вон там, Цыпленок, — Эрнст показал направо и вперед. — Посмотри, какой тут салат намешали.

Блондин заметил дымящие остовы танков Т-34. Он насчитал их больше дюжины.

— Кто их столько наколотил?

— А за ними еще стоят грузовики и противотанковые пушки.

— Их что, наши танки?..

— Нет, Цыпленок, это, должно быть, «штуки». Когда наши прорвались, русские начали подводить резервы, а те хотели ударить нашим во фланг.

— Хотели!

— Да, когда я снова буду в Берлине и встречу солдат Германа в шарфиках, обязательно их поприветствую.

Блондин рассмеялся. Пошел шире и догнал бежавшего перед ним Петера. Тот сдвинул каску далеко на затылок, на шее у него висела пулеметная лента, пулемет — наискось на плече, лицо его было напряжено и перекошено.

— Закурим по одной, Петер?

Ответа не последовало. Блондин снова достал пачку сигарет и постучал по ее ребру указательным пальцем.

— Ты видел танки?

Он искоса посмотрел на соседа.

— Эрнст думает, что это были уже резервы. Они должны были ударить «Тиграм» во фланг.

Впереди опять загремели танковые пушки.

— Хорошее дело там, впереди, заварилось. Но теперь — успеется.

— Все равно — дерьмо, — проворчал Петер сквозь зубы.

— Ты что? Мы же прорвались! Сейчас иван побежит!

— А мне пофигу. — Лицо Петера было словно серая маска. Желваки перекатывались, пальцы побелели, настолько крепко он сжал пулемет. «Бедняга, — подумал Блондин, — так ему смерть Вальтера ударила по нервам».

— Это ты из-за Вальтера?

Ответа не последовало.

— Ты думаешь, тебе одному так? Я тоже видел, как Вальтер упал. И выл от бешенства. Но чем это поможет?

— Ничем! — это прозвучало, словно скрип зубов. — Пуля в голову, и все прошло! А за что? Можешь ты мне сказать, за что?

Блондин тупо потряс головой. Через некоторое время он сказал:

— За что — всегда один и тот же вопрос, Петер. А ответ, если он вообще существует, ты так же не знаешь, как и я. За что? Всё слова. Мы топали, ехали, жрали, стреляли, и пока мы этим занимаемся, будем спрашивать. И будем спрашивать до тех пор, пока не надо уже будет топать, ехать и стрелять. — Он сплюнул и снова взялся за пачку сигарет.

— Я часто болтал с Вальтером в караулке Имперской канцелярии, и мы часами с ним дискутировали, в то время как другие спали или писали письма. Вальтер учился в Национально-политической академии. Он был полон идеалов. Ты это лучше всех должен знать, ты же тоже был в таком же хозяйстве. Вопросы «За что?» и «Почему?» были тогда для Вальтера самыми дурацкими. Позднее, после Харькова, мы сидели в одной комнате, и тогда он мне сказал приблизительно следующее: «Ты действительно видишь еще какой-то смысл в происходящем? Действительно ли ты прочно убежден в том, что все это необходимо?» Когда я удивленно спросил, что это за глупые вопросы, он очень серьезно посмотрел на меня, и тут я понял, что это не обычное занудство, а что он действительно спрашивал. Ты понимаешь, что я подразумеваю? Тогда я сказал ему, что до сих пор, по моему мнению, любая война в истории человечества была глупостью, почему наша должна быть исключением? А так как никто не может от нее уберечь человечество, то лучшие были те, кто войну выигрывал.

— Так считает Эрнст.

— Да. Умные принимают решение, а масса его выполняет или должна выполнять. С удовольствием или без него. Инстинкт самосохранения не оставляет никакой альтернативы. Так это у нас, так это было и так будет, пока человечество существует по библейскому завету: «Око — за око, зуб — за зуб!» Каждая армия за что-то воюет. За Отечество! За свободу! За права человека! А что из этого получается, так это — убитые. Миллионы убитых. С Вальтером я больше никогда не говорил об этих вещах, и тем более с Эрнстом. Он, не знаю, как это ему удалось, так и не усвоил политических лозунгов и романтических идеалов ни в школе, ни у пимпфов, ни в «Гитлерюгенде», ни в «ЛАГе». Он — реалист.

— Странный, неангажированный характер. — Черты лица у Петера слегка просветлели. — У тебя сейчас сигареты не найдется? С одной стороны — он воплощение солдата, скорее даже ландскнехта, — я имею в виду Эрнста. Поесть, поспать, провернуть делишки. Для этого у него диалект и спокойствие. Просто показательные! И вместе с ним — другой Эрнст, говорящий на литературном немецком, когда, как ты говоришь, он философствует и при этом выбирает такие слова, которые подходят к Эрнсту-солдату, как горчица к пралине.

— Точно! И он видит это так: проблема войны — не Англия или Америка. Проблема — иван! На самом деле нет никакого сомнения в том, что хочет мировой коммунизм, так же, как и в том, чего хотим мы, национал-социализм! Книги надо читать! И Эрнст это делал, хотя это совсем непросто. Я прочел «Майн кампф» целиком, хотя учителя рекомендовали только отрывки из нее. Я также пытался познакомиться с трудами Маркса, и из Ленина мне кое-что известно. Как говорится, я пытался, однако я не все понял. Слишком теоретически, слишком высоко. Но практика, практика в этой благословенной стране коммунизма дает больше ясности, чем целый год школьного обучения.

— Это Эрнст сказал?

— Нет, я. Ну да, про Эрнста. Он считает так же. Я всегда удивляюсь, что он прочитал и понял еще больше. Но это его причуда!

— По нему не видно.

— Нет, не видно, — улыбнулся Блондин. — Это замечаешь только тогда, когда с ним заговоришь. Вы в Национально-политической академии никогда о таких вещах не говорили?

— Естественно, только этого не мог дать нам ни один преподаватель. К сожалению, практика выглядит иначе.

— Именно об этом я и думаю, Петер, — практика здесь. Боже мой, чего на самом деле достигли иваны? Они ведь такие же грязные, как и при царе. Я подразумеваю широкие массы, народ. Посмотри на нашего крестьянина и сравни. Или на рабочего, на учителя или на еще кого-нибудь. Серп и молот, ими в полном смысле слова создают они свои революционные идеалы человечности. Как дадут молотом по балде, и ты почувствуешь, а если нет, то катятся головы, и для этого прекрасным символом является серп. Удовольствие — в сторону, Петер, если то, что мы здесь ежедневно видим и переживаем, является всем достижением коммунизма, то упаси боже всех остальных людей и все другие народы от такого счастья.

— Каждый получает то, чего заслуживает.

— Точно. Но так же точно и то, что если они захотят осчастливить нас своим прогрессом и на этот раз, то в отличие от времени после Первой мировой войны, когда они пытались это сделать предвыборными выступлениями, партийными собраниями и местными революциями в Саксонии и Руре, если на этот раз они попрут с танковыми армиями и «сталинскими орга́нами», тогда спокойной ночи. А чтобы этого не случилось, я ношу с собой снайперку, таскаю пулеметные ленты и топаю, согнувшись крючком под этим грузом. Эрнст считает, что разница этой кампании заключается в том, что это уже не война, а ненависть и безусловное уничтожение. Речь о политических целях уже не ведется, здесь на первый план выступает идеология.

— Как во время Тридцатилетней войны. Тогда — религия. Сегодня — идеология.

— Эрнст сказал бы, — улыбнулся Блондин, — идея, или религия — и то и другое значит: верить безусловно, и любая терпимость остается за скобками.

— И ты тогда это сказал Вальтеру?

— Нет, таким хитрым я тогда еще не был.

— И ты, значит, уверен, что мы выиграем войну, Цыпленок?

Блондин снова улыбнулся:

— Я надеюсь. Знаю только, что будет, если мы ее проиграем. — Он воткнул сигаретный окурок большим пальцем в траву. — Хотел бы, чтобы здесь была пара американцев или томми.

— Русских тебе недостаточно?

— Чепуха! Если бы они здесь оказались, у них бы открылись глаза, и они бы не только смотрели, но и поняли бы, что́ хуже — красный или коричневый.

Они бежали рядом некоторое время. Каждый обдумывал слова другого, пока Блондин вдруг не сказал:

— Ты помнишь историю с собакой? — И, когда Петер не ответил, продолжал: — Когда я с Вальтером стоял на восьмом посту у рейхсканцелярии и дворняга чуть не устроила национальное чрезвычайное положение, не помнишь? Ты хочешь меня обмануть или действительно не знаешь этой истории?

— Не помню.

— Нет? Такое было дело, я тебе должен обязательно рассказать.

— Ничего не имею против, к тому же если угостишь еще сигаретой.

Когда они закуривали, Блондин улыбнулся, предвкушая, но потом сразу стал снова серьезным, когда заметил, как кто-то вытягивает сигарету у него изо рта.

— Прокля…

— Когда рассказываешь, курить не нужно, — улыбнулся Эрнст, рукой с сигаретой постучал по каске, остался стоять и снова немного отошел от Петера и Блондина.

— Типичный, — вздохнул Блондин.

— Типичный, — растянул в улыбке лицо Петер. — А что тогда произошло с собакой?

— А, ну да. Я с Вальтером стоял на сдвоенном посту у рейхсканцелярии. Улица была черна от народа. Все ждали фюрера. Для нас это означало стоять дольше, несмотря на то что нас давно уже должны были сменить. Стоять с карабином «на плечо» и не шевелиться. И даже бровью не вести. Ни на что определенное не смотреть, глаза устремлены вдаль. Конечно же знаешь, когда, например, капля пота сантиметр за сантиметром протекает по складке между носом и щекой, а потом повисает и дрожит в уголке рта. Зудит как тысяча чертей. А следующая капелька уже в пути, и тебе хочется сдуть ту, из уголка рта, чтобы она слетела, хочется почесаться, а ты — не можешь. Или когда течет за воротник, а потом вдруг начинает зудеть вся спина! Не сильно, а так, немного. Но когда это привлечет внимание, когда ты это заметишь, становится все хуже и хуже, и уже чувствуешь, как болит все тело. Рецепт только один — не думать об этом. Так говорят те, кто ни разу не стоял на посту. Ну да, что меня тогда отвлекло — хоть плачь, хоть смейся! В любом случае пес прошел ограждение и стал ходить кругами по свободному месту. Обычная дворняга с кривыми лапами и хвостом-баранкой. Некоторые люди в форме начали хлопать в ладоши, зашикали, и при этом успешно… особенно среди зрителей, потому что те начали хохотать и отпускать дурацкие шутки. Это доставляло удовольствие и дворняге, и, поскольку он был берлинцем, он сильно огрызался, сел на нижней ступеньке, почесался, оглядел людей в форме, не осмеливавшихся подойти ближе. Потом он стал медленно подниматься вверх, ступенька за ступенькой. От Потсдамерплац донеслись возгласы: «Хайль!» Эта собачья скотина от многочисленных возгласов «Хайль!» испугалась, взяла свое колотящееся собачье сердце между своих четырех лап, преодолела последнюю ступеньку — и вдруг оказалась перед деревянным цоколем. Пес посмотрел вверх. Пара черных лаковых сапог, пара штанин, а то, что было над этим, — для него было высоко. Но это был я. Пес поднял морду кверху и подозрительно обнюхал мой левый сапог. Не знаю, что тогда я чувствовал, но был более чем доволен, что товарищ Хвост Баранкой проковылял к Вальтеру. Гордостью Вальтера были его сапоги: с короткими и узкими голенищами, блестящими, словно черный отполированный мрамор. А потом началось. Кажется, сапоги Вальтера понравились псу больше моих. И в то время как кортеж фюрера сворачивал под ураганные крики «Хайль!» на Фоссштрассе, четвероногий почувствовал нестерпимое желание. От страха и волнения он, недолго думая, поднял заднюю лапу и пустил струю на салонные сапоги Вальтера! И только взрывной грохот каблуков друг о друга перед взятием «на караул» испугал возмутителя спокойствия, и, пока Гитлер поднимался по ступеням рейхсканцелярии вверх, тот пустился на своих кривых лапах вниз.

— И даже позабыл о приветствии, — улыбнулся Эрнст, неожиданно появившийся позади Блондина и Петера.

— Чепуха! Смеялись не только народ и «ЛАГ», но и фюрер!

— Надо мной — нет.

— Как так? — спросили Петер и Блондин почти одновременно.

— Надо мной Адольф не смеялся. — Эрнст был совершенно серьезен. — Хотя… хотя со мной был похожий случай. Это было почти так же, и как раз за год, а может быть, и за два до твоего случая, Цыпленок. И тоже была собака! Случай выглядел совершенно так же, как и твой.

— И тоже на восьмом посту?

— Нет, такие посты меня слишком напрягали. Нет, это было дальше в глубине, в саду.

— А что там было?

— Там я стоял на посту. На самом деле я сидел, а потом — прилег.

— Ты спал на посту?

— Да, задремал. А потом зажурчало, и я вскочил! Брюки и сапоги — мокрые. А пес на кривых лапах с хвостом кольцом — был таков! И слава богу!

— Эрнст, он что, тебя обоссал?

— Да, и слава богу! Потому что почти тут же пришла проверка караулов. Один придирчивый унтерштурмфюрер.

— Ну и? — улыбнулся Петер.

— И я ему доложил.

— О собаке?

— Цыпленок, я что, дурак? Нет, о срочной естественной надобности и невозможности покинуть пост. Я даже получил поощрение! «Приведете себя в порядок, солдат, и освобождаетесь от следующей смены!»

Эрнст осклабился, Петер рассмеялся, а Блондин покачал головой:

— Спать на посту, и вместо ареста — поощрение, и все благодаря собаке!

— Да, слава богу, унтерштурмфюрер не проверил мои кальсоны. А они-то были сухие!

Теперь захохотали все трое, и Блондин кивал Эрнсту, как будто хотел сказать: «В порядке, Петер снова в порядке». Петер резко прекратил смеяться:

— И, несмотря на это, он знал!

— Кто? — спросил Блондин. — Что он знал?

— Вальтер знал, что он погибнет! В последний вечер перед атакой он рассказывал о доме, о своем брате, о школе и о девушке. Ты знаешь, что он еще не спал ни с одной женщиной?

— Вальтер? — Блондин не знал, улыбаться ли ему или притянуть губу к носу. И он сделал и то и другое. — Он? И ни разу? Это шутка, Петер!

— И вовсе нет. Я тоже смеялся, про износ от девушек, но он сам говорил. Без шуток.

Теперь блондин притянул к носу губу: «Странно, а может быть, и нет. Вальтер выглядел изумительно. У него на каждом пальце было бы по девушке. Ему не надо было прибегать к нечестным приемам. Ему достаточно было улыбнуться, и птичка прилетела бы сама. Слишком легко. Без всяких трудностей. Слишком порядочно? Слишком глупо? Или все дело в воспитании? Национальная политическая академия — все чисто. И акробатика в постели — честный мужчина и чистая женщина».

— Странно все это, — сказал он наконец. — Но я думаю, Петер, такого сорта у нас парни еще есть.

Он повернулся. За ним бежали Куно и Камбала. Тяжелый, грубый и мрачный один, длинный, неловкий и трезвомыслящий — другой. И тому и другому — восемнадцать-девятнадцать лет. Правее шли Пауль, Йонг и Зепп. Ни одному из них нет и двадцати. Когда они могли? Когда были пимпфами, школьниками? В восемнадцать — добровольно в армию. Когда? Скорее всего — в армии. Быть может, со шлюхой в Берлине? На нее солдатского жалованья не хватит. С подружкой во время отпуска на родину? Или на полигоне? Или здесь с какой-нибудь «маткой»? Слишком молоды для постели, но достаточно взрослые, чтобы подохнуть. А я? Ну, давай, попробуй. С начинающей, которая выглядит так же глупо, как и я. И в отпуске с солдатской женой — да и тогда скорее из-за жареной картошки.

— А он еще сказал, — Петер прервал его размышления, — «чем на самом деле была моя жизнь до сих пор? Ни профессии, ни свободы, ни дня без присмотра, никогда не делал и не мог делать то, что хотел, не говоря уже о собственных решениях. Только идеализм, и наше знамя ведет нас вперед! Имеет ли это смысл?»

— И снова вопрос, Петер, из тех, что были. Но все-таки один раз он решил!

— Да, добровольцем в «ЛАГе».

— Ерунда! Если тебя должно было достать, то достанет, даже если бы ты попал в армию спасения!

— Правильно, Эрнст! Но его последние слова были скорее от разочарования.

— А что он сказал? — спросил Блондин.

— «Наступит время, когда после меня останется дерьмо». — Блондин задумался над словами — есть ли такое знание?

— А когда я из-за сказанного на него напустился, он отмахнулся. Сказал: «Оставь. У моей матери еще четверо».

— Чепуха! — отбросил свои сомнения Блондин. — Перед атакой у каждого мандраж. Много говорят, много ожидают, один выбалтывает то, о чем многие думают, и…

— Я это уже когда-то слышал, Цыпленок! — проворчал Эрнст.

— Да, а потом из этого складывается второе лицо солдата-фронтовика. Написано в каждой книжке про войну. Неразрывно связано, как сосиска с горчицей. Или ты веришь в эту брехню?

Петер уставился прямо перед собой, серьезный, напряженный, с посеревшим лицом, и прошептал:

— Нет, Цыпленок, в это — нет.

— Рассредоточьтесь, вы, идиоты! — крикнул Ханс.

Блондин улыбнулся и обратился к Куно и Камбале:

— Это он вам!

— Сам ты такой! — ответил Камбала. — Когда вы друг другу морочите головы — это стратегия! А когда я хочу что-то вколотить в тыкву Куно, то я — идиот!

— Может быть, и я тоже? — проворчал Куно.

— Ты — нет, Куночка, — мы все, черт возьми, идиоты! Причем законченные!

«Главное, есть над чем посмеяться, — улыбнулся Блондин, — если бы мы этого не могли, то это был бы показатель морального состояния отделения. Меткое слово, но логичное, сверхлогичное, когда думают о том, что ругань, наконец, есть последнее, что остается бойцу. А когда и последнее уже не проходит, то плохо дело обстоит и с моралью, и с войсками».

Запахло нефтью и дымом.

Горящий танк был русским Т-34. Ханс сказал что-то про 6-ю гвардейскую армию. Но теперь здесь было танковое кладбище. «И станет танк для нас стальной могилой…» А видел ли хоть раз этот поэт вот такую стальную могилу? «Поразит нас смертельная пуля, настигнет нас рок…» Смертельная пуля? Смертельная пуля — хорошо. Прямое попадание из противотанковой пушки! Голову водителя снесло напрочь, наводчика разорвало, куски мяса прилипли к броне, а сама коробка горит! Может быть, кому-то удалось выскочить, катался по земле, орал так, что душа вылетала через глотку, а нефть прожигала ему мясо до костей. «Настигнет злой рок!» Бог ты мой, а я ведь еще тоже подпевал! Громко и вдохновенно, от души! Разве можно петь такие слова? Не думая, не понимая, когда эти слова только на языке, а не в мозгу?

Земля была серо-коричневой, твердой, высушенной солнцем, гладко отмытой дождем.

Они маршировали, и Блондин видел только свои ноги. Запыленные сапоги с заминами от ходьбы и круглыми носами. Над ними — серые шаровары, и равномерное движение левой — правой, левой — правой. Глаза перескакивают с левой ноги на правую и обратно, а между ними — твердая, как кость, земля. Перед ним — такие же монотонные шаги Эрнста. Рядом, как направляющий шнур, — отпечатавшийся след танковой гусеницы. Это была бы хорошая заставка для «Вохеншау». И у нижней кромки кадра попеременно появляются левый и правый грязные сапоги, снятые сверху. У верхней кромки — более мелкие, и соответствующие экрану, каблуки Эрнста, при подъеме сверкающие полукруглыми подковками. От правого нижнего угла экрана — вверх к середине, в сокращенной перспективе — след гусениц. Земля в движении — не резко. А в качестве музыкального сопровождения — только шум шагов. Жестких и тяжелых, раз-два, и скрип камней. Слегка приглушенно — выстрелы танковых пушек и пулеметные очереди. Никакого комментария, никаких победных фанфар, никакого специального сообщения. Только появляющиеся в ритме шагов титры: «5 июля 1943 г. Район Березова. 17 часов 28 минут».

Было жарко. Взгляд Блондина скользнул с подметок идущего впереди на пятнистые брюки и выше — на лопату, штык, сухарную сумку и остановился на фляге. Губы его горели. Он положил ладонь на чехол, почувствовал слабое бульканье и подумал: «Можно или надо еще подождать?», и пока в нерешительности взвешивал все «за» и «против», он услышал грохот артиллерии. Подметки Эрнста продолжали двигаться в том же темпе, и Блондин улыбнулся. При грохоте можно продолжать заниматься своим делом. Другое дело, если раскаты тихие и далекие или слышен тонкий приближающийся свист, тогда не остается ничего другого, как зарыться в землю. «Тренировка для ушей», — сказал Эрнст, когда Блондин, впервые услышав пролетающие над головой с тыла тяжелые снаряды, распластался на земле, в то время как «старики» спокойно продолжали идти дальше. Но при нарастающем свисте другие тут же ложились, а он хотел идти дальше. Хотел… Тогда его просто снесло с ног, но все, слава богу, хорошо закончилось. «Тренировка для ушей! Надо расслышать скорее шипение, а не вой! Реагировать инстинктом, а не разумом!»

Беспокоящий огонь русских накрыл практически всю округу. Послышались пулеметные очереди. Эрнст поправил шлем на голове и покосился направо. Роты сходили с танкового следа и отклонялись вправо. Блондин притянул верхнюю губу к носу и задумался: «Направление удара, как и раньше, остается прямым, а мы… Неужели там еще иваны? — И тут он услышал нарастающее шипение сверху, бросился на землю и прикрыл голову руками. — Минометы! Снова! Значит, снова оттачивать действия ваньки-встаньки». На пересеченной местности почти ничего не было видно. Он посмотрел правее, на «Тигры», которые шли немного позади. Они повернули башни. Сверкнул огонь. На бегу он увидел разрывы впереди себя, потом залег и наблюдал, как танки медленно двинулись дальше. Он повернул голову — Ханс махал автоматом. Кругом — слегка волнистая местность. Перед ним остановился Эрнст и прокричал:

— Вон там укрытие!

Блондин побежал длинными перебежками. Пули жужжали словно рой пчел. Он пробежал еще немного и спрыгнул в укрытие. Это была широкая траншея, выкопанная только наполовину. Эрнст ухмыльнулся:

— Ты уже здесь?

Блондин сидел на корточках, положив винтовку поперек колен, и хватал ртом воздух.

— Это должен был быть противотанковый ров, — услышал он голос Эрнста. — Здесь его не докопали, там дальше он значительно шире.

— Насрать на ров.

— Не на, а в ров, Цыпленок. Вряд ли поблизости есть лучшее укрытие. — Он помолчал и критически покачал головой. — Только когда иван начнет по ним стрелять, то он нас поимеет! Ты меня понял?

Он понял. Пауль стоя прислонился к стене рва и стрелял короткими очередями. Ханс побежал дальше, взмахом приказав идти за ним. Они пробежали мимо Петера, который так же, как и Пауль, стрелял, стоя во рву. В конце оборудованного противотанкового рва Эрнст присел на землю и буркнул с улыбкой:

— Перекур!

Когда к ним захотели присоединиться Камбала и Куно, он начал ругаться:

— Берите по сигарете и проваливайте, здесь слишком тесно!

Ханс вернулся.

— Слушайте сюда! Короткий привал, пока не подойдут танки. Потом — вон из мышеловки и со всеми чертями — по открытому полю.

Парни кивали и курили. Ханс сел и проверил свой пистолет-пулемет.

— Еще одна позиция? — спросил Эрнст.

— Нет, должно быть, отдельные отбившиеся отряды. Если мы это пройдем, — он указал головой в сторону русских, — вернемся снова на главное направление. — Он улыбнулся: — Наше преимущество в том, что мы уже не будем первыми.

— Будет ли спокойной ночь?

— Думаю, нет. Или иван начнет контратаковать, или нам придется идти маршем дальше. Должны идти дальше и задавать темп.

Громко и резко ударили танковые пушки.

— Пора! — Ханс встал и посмотрел из укрытия. — Вперед, господа!

Огонь обороняющихся был слабым. И когда «Тигры» ворвались на русскую запасную позицию, для русских осталось лишь две возможности — погибнуть на месте или смотаться. Сначала они попытались прорваться в тыл. Для этого им пришлось выскакивать из своих окопов. Пауль открыл огонь первым, потом пулеметы ударили и слева и справа, покосив убегавших людей. Но они продолжали попытки, а пулеметы срезали их в нескольких метрах от окопов. Когда гренадеры ворвались на позицию, первые русские пошли к ним навстречу с поднятыми руками.

Блондин внимательно следил. Стрелки-гвардейцы были крепкими парнями, некоторые без касок, коротко остриженные, со светлыми лбами и обожженными солнцем грязными лицами, как будто на лбах у них были белые повязки. С собой они несли раненых. Один обеими руками держался за живот. Между пальцами сочилась кровь. Он улыбнулся и кивнул Блондину. Блондин улыбнулся в ответ, вынул изо рта сигарету и сунул ее русскому в зубы. «Черт возьми, — подумал он при этом, глядя вслед стрелку-гвардейцу, — у него ранение в живот, тело распорото поперек, он зажимает рану руками, улыбается и курит! Что за парни!»

Эрнст склонился над стонущим офицером. Рядом стояли двое русских. Они принесли сюда раненого на плащ-палатке. Лица их были испуганно-озабоченными, и они пристально смотрели на раненого. Эрнст сложил у рта ладони рупором и закричал:

— Санитар!

— Куда его ранило, Эрнст?

— Спроси лучше, куда его не ранило!

— Кажется, его любили. — Блондин кивнул на обоих гвардейцев.

— Действительно, на редкость. Обычно они не слишком заботятся о своих начальниках.

Два санитара склонились над раненым.

— Что там с этим человеком? — В кругу вдруг оказался командир взвода, повернулся к Эрнсту и Блондину: — Нечего тут глазеть! Бегом к своему отделению!

Уже на бегу Блондин услышал, как он сказал:

— Перевяжите его. Эти два ивана могут отнести его на перевязочный пункт.

— К тому времени он уже умрет, — прошептал Эрнст.

— Да, если бы он был одним из нас. Но иваны выносливые! Ты видел того, раненного в живот?

— Держался отлично, даже и не подумаешь!

«Тигры» остановились. Люки были открыты. Экипажи сидели сверху. Некоторые стояли рядом и разговаривали. Один из танкистов угостил «Шокаколой». Блондин в ответ предложил ему «домашних» сигарет.

— Круто вы тут прошлись, — улыбнулся он. Шоколад был теплым и прилипал к пальцам.

— Мастера! — ответил парень в черной куртке. — Если бы не проламывать противотанковые рубежи, война была бы почти прогулкой.

— Сегодня утром было по-другому. Потеряли много?

Танкист кивнул. С башни донесся голос:

— А у вас? Наверняка еще хуже. Мы видели убитых перед дотами.

Блондин глянул вверх. Командир — оберштурмфюрер — был совсем мальчишкой со светлыми волосами. Специальный экземпляр германской расы для рейхсфюрера СС, но еще цыпленок, настоящая молодая затычка. Гладкая кожа, он выглядел свежевыбритым, не хватало только, чтобы от него пахло одеколоном. Только глаза. Глаза — старые. Рыцарский крест висел несколько косо. Рука, державшая сигарету, была тонкой, как у девушки.

— Ты давно уже в войсках?

«Что? Он обратился ко мне на „ты“? Так, само собой разумеется, и фамильярно. Как будто нет никаких орденов и званий? Этот, конечно же, не отдает приказ механику-водителю: „Роттенфюрер Шмитке! Заведите мотор и медленно езжайте!“ Он говорит: „Трогай, Генрих!“

— С Харькова, оберштурмфюрер!

— Наверное, вместе с ним? — женская ручка указала на Эрнста.

— Так точно, оберштурмфюрер! — „Откуда он узнал или сразу же приметил, как и почему двое подходят друг другу?“ — Но он еще дольше! С начала русской кампании! До этого я служил в батальоне охраны!

Командир танка озорно улыбнулся и, когда его окликнули с другого танка, слегка приподнял руку, небрежно помахал и сказал:

— Пока, мой дорогой, держи ушки на макушке. Еще будут паршивые дни.

У Блондина перехватило дыхание: „Пока, мой дорогой!“ Как педераст! „Хайль Гитлер“ ему тоже не подходит. Типичный гражданский. Мальчишка в форме, к тому же с Рыцарским крестом и старыми усталыми глазами».

— Цыпленок, ты что, с ним за одной партой сидел?

— За одной партой? Почему?

— А почему тогда «ты» и «пока, мой дорогой»?

Танкист, угостивший их шоколадом, рассмеялся:

— Среди наших старших так принято.

А подошедший роттенфюрер добавил:

— А этот со всеми на «ты».

Эрнст покачал головой и улыбнулся:

— Никакой дисциплины! Так войну никогда не выиграть!

Они рассмеялись.

— Эй, люди, идем дальше! — окликнул их Пауль.

Они кивнули танкистам, и уже на ходу Блондин сказал:

— Если вы нам будете нужны, мы вас позовем!

А Эрнст не смог сдержаться:

— Пока, мои дорогие!

Некоторое время продолжали идти, словно на прогулке. Потом перед ними снова открыли огонь, и они прислушались. «Тигры» проскрежетали мимо. Вперед выехали противотанковые пушки. Русская тяжелая артиллерия открыла беспокоящий огонь.

Блондин шел за Эрнстом, замыкая отделение, медленно и механически жуя жесткий хлеб с тушенкой. «Из-за этих узлов сопротивления, — ругался про себя он, — мы все еще не можем прорвать оборону. Неужели эти проклятые оборонительные линии никогда не кончатся? Стоит только подумать, что дело сделано, что иван теперь побежит, вдруг — бум! Снова лежишь носом в дерьме перед новой позицией!»

Ударили пушки «Тигров». Их неожиданный грохот испугал Блондина, и он поперхнулся куском хлеба. Разрывы участились. «Дерьмо! — прошептал он на бегу. — Опять тот же самый фейерверк!» Огонь обороняющихся усилился и превратился в непрерывный грохот. «Тигры» шли на полной скорости, а гренадеры продвигались за ними короткими перебежками. Блондин прыгнул в плоскую воронку. Он задыхался. Он тупо смотрел в землю и слушал, как колотится пульс. По лицу бежали ручьи пота. Руки были влажными. Тяжело он перевернулся на бок, подтянул ногу и приподнялся, упершись правой рукой. Он осторожно приподнял голову и выглянул из-за края воронки. Перед ним лежали три человека. Один из них кричал. Левее горел танк, над которым поднимались густые черные клубы дыма. Пушка свисала над правой гусеницей. Блондин окликнул людей:

— Эй, ползите сюда, сюда!

Один потащил раненого рывками, метр за метром. При каждом рывке раненый кричал. Третий остался лежать. Блондин посмотрел на повернутое к нему лицо — темное, обгорелое. Он приподнялся, схватил раненого и затащил его в воронку.

— А что с тем? — спросил он.

Сапер-штурман повернулся и хотел снова вылезти наверх. Блондин удержал его:

— Ему тяжело досталось?

Сапер хотел что-то сказать, губы его шевелились, но голоса не было, и он только кивал головой. Один солдат подбежал к неподвижно лежащему, лег рядом с ним, затащил его себе на спину, отполз в сторону и исчез в воронке. Это был кто-то из наших. Ханс?

— Оставайся тут с ним, пока не придут санитары, понял?

Блондин побежал к воронке, в которой исчез Ханс с раненым. Впалые щеки, расстегнутая маскировочная куртка, под ней — серый мундир, черная петлица со звездой унтершарфюрера, Железный крест I класса, «штурмовой значок», значок «За ранение», а ноги… «Как у Ханнеса, — подумал он, — тут никакие перевязочные пакеты не помогут».

— Оставим его лежать здесь, — сказал Ханс, разматывая следующий перевязочный пакет. — Санитары сейчас подойдут, приятель. Они отнесут тебя в тыл.

Он глянул на Блондина:

— Как там у нас наверху?

— Хорошо! Но они побежали дальше. Нам тоже пора!

— Нам пора, приятель! Счастливо!

Впалые щеки. Большие глаза. Разорванные ноги. Если его вовремя доставят в тыл — тогда ампутация. Может быть, лучше ему остаться лежать. Протезы, каталка, если… Если он вообще выживет!

Воронок становилось все больше. Гремели пулеметы, танковые пушки палили непрерывно!

Блондин бежал мимо горевшего «Тигра». В нескольких шагах от него лежал танкист — сожженный, скрюченный, только по рукам можно было узнать, что это было когда-то человеком. Блондин сглотнул и залег. «Проклятый стальной гроб. Мы еще можем увертываться от пуль, когда грохнет. Но они, сидя в своем ящике, не слышат ничего, кроме своего мотора. Едва ли что-то видят, а когда бабахнет, то вовремя выбраться могут лишь случайно. Нет, — он поежился, — лучше уж ходить пешком!»

Русские перенесли огонь дальше, в глубину.

Когда он побежал дальше, то увидел, что Пауль махнул рукой. Свистнули пули. Ложись! Отдышаться, встать, глаза закрыл, и вперед! Танковые пушки гремят, пулеметы строчат! «Лечь! Встать! Лечь! Встать! Как много это тренировалось, до проклятия! А сейчас я это делаю добровольно, автоматически, без кричащего командного голоса! Добровольно? Конечно, я бы сейчас с удовольствием остался бы лежать, добровольно. Но зачем же я встаю и бегу дальше? Лежи, идиот! Лежи…»

Он упал в нескольких метрах от Пауля, увидел небольшую кучку земли, на которой лежал пулемет, перевернулся на бок, достал лопатку и осторожно стал набрасывать землю перед головой. Когда его «кротовья кучка» была готова, он снова перевернулся на живот и довольно улыбнулся. Пауль что-то крикнул ему, но он не понял и переспросил:

— Что случилось?

Глаза склеивались от пота и грязи, и он потерся лицом о рукав.

— Зепп? Где?

— Слева от тебя. Слева! Видишь его?

— Да, он двигается. — «Проклятое дерьмо! Еще один. А под таким огнем ничего не сделаешь! Ждать. Можно только ждать». И ему показалось, что прошла вечность, прежде чем стал стихать огонь. Он приподнялся и крикнул Паулю:

— Я бегу к Зеппу!

И вот он его увидел. Зепп лежал на животе, руки — под грудью, ноги подтянуты, скрючены.

— Куда, Зепп? Куда тебе попало?

Зепп застонал.

— В живот? — Блондин залег рядом с ним и попробовал перевернуть его на бок. Руки Зеппа были в крови, веки плотно сжаты. Рот перекосился, верхняя губа задралась. Блондин слегка выпрямился, расстегнул на нем ремень, задрал маскировочную куртку и рубашку, стал ощупывать спину, от ребер к животу. Липкий, влажный горячий. Две раны. Выглядит, как сквозное ранение.

— Тебе повезло, Зепп!

— Что с ним? — Эрнст присел рядом на каблуки.

— Я думаю, сквозное ранение.

Эрнст немного приподнял стонущего и положил его на бок. Они наложили на раны пакеты и плотно их забинтовали.

— Лежи спокойно, Зепп. Санитары уже в пути.

— У тебя прекрасное «попадание домой», — рассмеялся Эрнст. — Лазарет, отпуск по ранению. Что тебе еще надо?

Зепп попытался улыбнуться.

— Зепп, если бы ты был иваном, то побежал бы сам на перевязочный пункт, напевая при этом молодецкую песенку.

— Но я же не иван.

— Да, но сигаретку уже закуришь?

— Эрнст, мотоцикл! — крикнул Блондин и замахал руками: — Санитар! Санитар!

Мотоциклист развернулся, поднял руку и остановился.

— Ты видел санитаров?

Связной поднял очки и кивнул назад:

— У них сейчас «горячий сезон». Что, ваш приятель тяжело ранен?

Эрнст покачал головой:

— Ранен навылет. Самое большее, потом будет страдать от изжоги, если переест. Можешь его забрать с собой?

Мотоциклист снова надел очки.

— Возьму его на обратном пути, тут недолго! — И уехал.

— Тихо, как в церкви.

— Тихо? Да, после такого фейерверка, может, и тихо. Наши танки сейчас у иванов, поэтому у нас спокойно. Зепп, ты слышал? Мотоциклист на обратном пути возьмет тебя с собой.

— А мы уходим. — Эрнст сунул ему еще одну сигарету за ухо. — Поправляйся и дома не слишком усердствуй!

Они помахали ему руками, Зепп улыбнулся и слабо поднял руку.

Эрнст и Блондин потихоньку пошли вперед. Танки прекратили огонь и поехали по позиции. Вовсю трещали пулеметы. Слышались разрывы ручных противопехотных и противотанковых гранат. Перед первой линией окопов они нагнали свое отделение.

Камбала испуганно остановился и что-то рассматривал. Вокруг лежали убитые немцы.

— Пошли дальше, Камбала! — Блондин подхватил берлинца под руку.

— Нечего тут смотреть. Здесь кто-то из 3-го батальона. Нам снова повезло.

Он обошел кучу человеческих тел, споткнулся о каску и выругался. Вокруг лежали коробки с пулеметными лентами, винтовки, автоматы и кругом — мертвые: разорванные на куски, изрешеченные, раздавленные танковыми гусеницами. Стоял отвратительный смрад. Запах прилипал к языку и плотно обволакивал нёбо. Они пробежали мимо подбитого Т-34. Одна из его гусениц свисала со стенки окопа, словно огромная змеиная кожа. Рядом сидел, сжавшись, мертвый русский офицер. Перед ним на спине лежал убитый немец, наполовину приподняв руки, словно собираясь сдаваться. Двое русских наполовину свешивались с бруствера. Камбала снова остановился и приподнял свесившуюся на грудь каску офицера.

— Боже мой! У него лица нет!

— Если бы у него было все на месте, то он бы не был убитым, ты, дурак!

Куно кивнул, а Эрнст с чувством превосходства посмеялся над замолчавшим наконец Камбалой.

Раздался взрыв, и стена траншеи обвалилась. Эрнст выругался, стряхивая комья земли с шеи. Ханс побежал вперед, крикнув:

— Они стреляют по своим позициям! Берите ноги в руки и пошевеливайтесь!

Они побежали сквозь взрывы. Услышав нарастающее шипение, бросались на землю, ждали разрыва и бросались дальше, напряженно ожидая подлета следующего снаряда. Эрнст показал на подорванный дот. Перед ним лежали мертвые саперы. Земля была выжжена дочерна. Запах стоял ужасный.

— Огнеметы! — с трудом переводя дух сказал Эрнст. — Кошмар, правда?

Свистящее шипение — взрыв! Земля взлетела к небу! Она еще не успела опасть, как рядом поднялся следующий фонтан. Снаряды падали непрерывно.

— Смотри, Цыпленок!

Карли, парень из управления взвода, его знали все. По профессии он был весельчак и эксперт в анекдотах. Теперь лицо у него было бледное как мел, зубы его стучали, кусая растрескавшиеся губы. Эрнст упал, буквально зарылся в землю и рукой вдавил каску Блондина.

— Ниже, Цыпленок!

Своим неизменным баварским ножом, который он постоянно носил за голенищем, он осторожно разрезал маскировочную куртку Карли на плече и предплечье. Тот дернулся и закричал.

— Осколок. Предплечье и ребра! У тебя есть еще пакеты? — Эрнст перевязывал крепко и быстро. Ватные пакеты еще быстрее пропитывались кровью. Они услышали только первое шипение и разрыв, последовавшие слились в сплошной грохот, забрасывая траншею кучами земли. Они вжались в стену траншеи, слыша только этот нестерпимый постоянный грохот. Блондин закрыл глаза. Пахло сожженной нефтью землей. Его ноги упирались в обугленный труп. «Вонь, огонь, проклятые нервы, жара, ожидание! И это ожидание — хуже всего! Ждать, слушать, ничего не делать, не видеть, только слушать, нюхать и ждать! Беспомощно ждать и надеяться, что не попадет туда, где сидишь!» Он захотел отвлечься и начал лихорадочно вспоминать книги и фильмы об артиллерийских обстрелах времен Первой мировой войны. «Тогда они часто целыми днями сидели в своих укрытиях, ждали и надеялись. Кто-то сходил с ума, кто-то доходил до того, что уже ничего не слышал и не соображал, а другой уже даже мечтал об избавительном прямом попадании». Но его мысли не помогали. При каждом нарастающем свисте он крепко прижимал голову к стене окопа, поднимал выше плечи и сильнее поджимал ноги к туловищу. После каждого разрыва он снова приподнимал голову, расслаблял плечи и ноги. Это было постоянное чередование напряжения и расслабления. Но через некоторое время осталось только напряжение. А огонь продолжался, словно гроза с непрерывными ударами грома, только более пронзительными и душераздирающими. Огонь вдруг усилился еще больше!

Проснулась немецкая артиллерия!

«Наконец-то, — подумал Цыпленок и попробовал подтянуть верхнюю губу к носу, — наконец-то!» Вой реактивных минометов проник в его мозг, и он даже попытался улыбнуться.

Огненный ураган бушевал во всю силу!

Летели комья земли, свистели осколки. Труп сожженного русского и сапоги Блондина почти засыпало. Со стены траншеи осыпалась земля. Покрытый грязью стальной шлем приблизился. Лицо под ним словно припорошено серой пудрой. Такая же грязная рука, и белая сигарета, и хриплый голос:

— Покурить не хочешь?

«Ну и мужик этот Эрнст! Что за нервы! В этом аду он думает о курении! Но он правильно делает. Курение успокаивает. Или это только понимание, что надо что-то делать?» Блондин кашлянул. Губы распухли, язык прилип, нёбо саднит. Снова дождь камней и грязи. Они сидят лицом к лицу, и Эрнст ухмыляется, выпускает дым сквозь зубы. Поднимается рука с флягой, и Блондин снова притягивает верхнюю губу. «Я ведь тоже хочу пить, конечно!» И он снимает свою флягу, тоже поднимает ее, провозглашает: «Прозт!»[13], и оба улыбаются. Когда раздается очередной взрыв, они поворачивают головы и прижимают лица к стене траншеи. Когда душ из грязи прекращается, они снова поворачиваются друг к другу, смотрят друг на друга, отпивают по глотку и пытаются улыбнуться. И ожидание становится уже не таким тяжелым, даже напряженное вслушивание, запах и невозможность что-либо делать.

Но они были уже не одни. В траншее прошло движение. Блондин глянул за плечо. Два санитара тащили плащ-палатку, из которой свешивались две ноги в сапогах с высокими голенищами. Должно быть, старший офицер. Стена траншеи перед санитарами взлетела пыльным столбом и обвалилась. Когда пыль немного осела, санитары спокойно двинулись дальше. Они подошли ближе. «Карли! Бог ты мой! Карли…» И он крикнул Эрнсту:

— Эрнст, Карли!

Там, где лежал раненый, был холмик осыпавшейся земли. Они подползли и стали копать саперными лопатками, пока не показался кусок маскировочной куртки, потом — предплечье, плечо, шея, грязь и разорванное мясо. Нижней челюсти не было. Эрнст высыпал полную лопату на кровавое месиво, опять прислонился к стенке окопа и от отчаяния начал втыкать лезвие лопаты в дно окопа. Удар за ударом в одном и том же ритме. Блондин смотрел на него некоторое время, потом положил руку на кулак своего друга и покачал головой.

Санитары забирались на кучу земли. Свисавшие из плащ-палатки сапоги тащились по грязи. Снова раздался взрыв. Шедший позади санитар свалился на колени. Палатка упала в грязь. Второй санитар одним прыжком оказался рядом с упавшим, повернулся, вытянул плащ-палатку вверх и снова опустил ее, взял раненого товарища на закорки и тяжелыми шагами побежал дальше. Еще один взрыв обрушил на них потоки земли. Блондин закрыл глаза: «Черт возьми!..» Санитары, словно тени, исчезли за поворотом траншеи. «Ну и нервы у них, мой дорогой! Боже мой, и зачем? Если бы они немного подождали, может быть, и офицер еще был бы жив, и приятель не был бы ранен. Может быть…»

Огонь понемногу стал стихать. Блондин напряженно прислушивался. Да, огонь стал слабее, по крайней мере русский, потому что немецкие батареи продолжали выбрасывать в небо реактивные снаряды.

— Кого они несли?

Блондин пробежал несколько метров до брошенной плащ-палатки. Глянул под нее и побежал назад. Эрнст прикурил две новые сигареты. Он ничего не спросил. Они сидели, курили и слушали взрывы снарядов, падавших вокруг. Эрнст отряхнул маскировочную куртку и брюки, повесил автомат на шею.

— Кто-то из знакомых, Цыпленок?

— Нет, какой-то гауптштурмфюрер, я его не знаю.

Они собрались вместе. Ханс был доволен. Все были на месте.

Быстро стемнело.

Роты шли через глубоко эшелонированную позицию, оборудованную дотами, извиваясь длинной колонной. Горящие танки освещали разрушенные доты, наполовину засыпанные ходы сообщения, разорванные трупы. Перед районом противотанковой обороны дымили подбитые «Тигры» и штурмовые орудия. Перед дотами лежали убитые, в основном — немцы. Узкая полоска неба еще светилась глубоким темно-бордовым цветом.

Но вечер почти не принес прохлады.

Слева продолжали греметь танковые пушки. Эрнст проворчал:

— И ночью покоя нет!

Никто не ответил. В тыл проходили раненые, устало, медленно, тяжело. Блондин удивился, что не видит пленных, и спросил повстречавшегося раненого. Тот, кусая губы, буркнул невнятно:

— Они предпочитают лучше сдохнуть.

В последней линии траншей сидели и лежали солдаты 3-й роты. Неспособные идти раненые дожидались машин с продовольствием и боеприпасами, которые ночью на обратном пути должны были забрать их в тыл. Танки стояли темными скоплениями и ждали горючего. Гренадеры пересекли окопы и вышли на открытую местность. Брякали котелки, футляры противогазов скребли о лопатки. Никто не разговаривал.

Ночь была жаркая и душная, как и день. Все были потные.

— Окопаться!

Ханс руководил своими людьми, распределял посты.

— Мы должны охранять танки, пока они не заправятся. Потом отправимся дальше!

Эрнст нарезал хлеб толстыми кусками, клал на них куски тушенки и раздавал товарищам. Вторую банку тушенки он приготовил к использованию и держал носками сапог. Они молча жевали, понемногу отпивая из фляг, и смотрели на языки нефтяного пламени.

— Склад горючего. Такие горят часами.

— И воняют.

— Зато что-то можно увидеть.

— Да, если они пойдут в атаку, то будет даже хорошо.

— И не думай об этом.

— Почему?

— Слишком много было ударов по ним. Они так быстро не восстанавливаются.

Эрнст наелся и стал раздавать сигареты. Блондин сделал последний глоток, прополоскал горло, перевернул флягу и сказал:

— Всё. Когда же подвезут снабжение? — Он напряженно пытался держать глаза открытыми. Он устал как собака, голова его стала клониться и клонилась до тех пор, пока шлем не стукнул по рукам, лежавшим на коленях.

Эрнст улыбнулся, поднял выпавшую изо рта у Блондина сигарету, загасил ее и сунул своему другу за ухо.

Их оставалось восемь. Ханс, длинный командир отделения, — старший. Если принимать во внимание срок его службы, то для своего отделения он был Мафусаилом. Когда он стоял на посту у рейхсканцелярии, остальные еще прижимали свои сопливые носы к витринам магазинов игрушек, чтобы высматривать там железную дорогу или замок с рыцарями, посасывая леденцы. Для молодых Ханс был воплощением «ЛАГа». Любое сравнение с ним завершалось комплексом неполноценности. Но оставим это. Впрочем, кое-что удивляло их. Что-то не соответствовало Длинному. Хотя вся его грудь была увешана орденами, а на рукаве не было места для нашивок за подбитые танки, в его петлице поблескивала всего одна звездочка, и то слишком матовым блеском. Эта бедная, одинокая звездочка раздражала их, и уже очень давно. Ее было мало, по их мнению, слишком мало. И когда они сравнивали своего командира отделения с офицерами, то они выглядели блеклыми на его фоне, если не сказать ничтожными. Эрнст сказал как-то, что Длинный не может ехать на родину ни со своими начальниками, ни с подчиненными. Как типичная «фронтовая свинья», он не найдет, что делать в чуждых ему неписаных и писаных законах вне фронта. И поэтому свое дальнейшее продвижение по службе откладывает, в общем-то, он сам. Это невезение для Длинного — счастье для отделения, для Пауля и Йонга — близнецов, для Петера, у которого с момента смерти Вальтера пропало прикрытие, для Камбалы и его прилежного слушателя Куно, и для Эрнста — как всегда равнодушного, спокойного и сытого, и для Блондина.

Дори, этого маятника, болтающегося между фронтом и тылом, они увидели только ночью. Его ждали как Деда Мороза, потому что он вез не только боеприпасы, а прежде всего продовольствие. И кроме того, он всегда знал последние новости. Быть может, «поломка» будет у него на обратном пути. Хотя шпис смотрел на это по-другому, но старшине виднее!

День пятый

6 июля 1943 года

Его разбудил лязг танковых гусениц. Он глянул на часы: почти полночь. Эрнст сунул ему под нос зажигалку и улыбнулся:

— Возьми за ухом.

— За ухом? Что за ухом? — удивленно спросил Блондин. Эрнст вытянул у него из-за уха окурок и вставил его Блондину в губы.

— Можешь дымить один?

Мимо проезжали «Тигры». Блондин скривил лицо. Всякий раз, когда он слышал мерзкое скрежетание и лязганье гусениц, у него мурашки пробегали по телу со спины, через темя на затылок. Кожа съеживалась, и он становился словно собака, у которой шерсть встала дыбом, но не от злобы, а от страха. Затарахтел мотоцикл с коляской. И голос позвал:

— Эй, вы, сони! Приехало бюро добрых услуг!

— Да это Дори! — Эрнст вскочил и закричал в ответ:

— Дори! Мы здесь!

Мотоцикл снова затарахтел, подъехал ближе и остановился. Тень соскользнула с сиденья и подняла очки на каску.

— И как ты сразу нас нашел, Дори? И без поломок! Что скажешь по этому поводу, Цыпленок?

— Просто мастерство, Эрнст, а может, и что-то другое?

— Случай, — улыбнулся мюнхенец. — Просто случай.

— На самом деле так, — проворчал Дори.

— Что на самом деле?

— Точно так, как мне сказали из третьей, что наш отряд лежит перед танками и что два невероятных придурка — там же. — Дори улыбнулся: — Описания личностей лучше и быть не могли.

Остановились вездеходы «Штейр». К ним побежали солдаты. Загремели котелки. Возбужденный шум приглушенных голосов.

— Боеприпасы и жратва доставлены, — сказал Дори, показав на темные силуэты машин.

— И это ты говоришь только сейчас? — разозлился Блондин и собрался бежать к машинам. Эрнст удержал его:

— Цыпленок, дай Дори сигарету «с родины».

— Да, но… — Он прикурил сигарету. Эрнст сел на сиденье водителя задом наперед, а Блондин прислонился к заднему сиденью. Дори зарылся в коляске и достал оттуда, наконец, и поставил на землю две коробки с пулеметными лентами, а рядом положил несколько дисков к русским автоматам.

— Снабжение для Пауля и Петера.

За ними последовали две буханки хлеба и две банки тушенки.

— Специальный рацион из твоей бельевой сумки, Эрнст.

Два котелка — у Эрнста загорелись голодные глаза, и он облизнул губы. И снова непередаваемый голос Дори:

— Жирный гуляш для господ!

Он осторожно приподнял из коляски термос и прошептал:

— Чай, господа. К сожалению, термос не полный, хотелось бы заметить. А теперь — сюрприз! Смотрите, вы, стоптанные сапоги, что привез для вас дядя Дори! — Он вытянул руки перед Эрнстом и Блондином с лимонами на ладонях. Когда оба снова обрели дар речи, Блондин хлопнул Эрнста по плечу и рассмеялся:

— Дори конкурирует с тобой! Смотри, он еще превзойдет тебя!

Эрнст кивнул, покачал головой, как лунатик, и прошептал:

— Такого, дорогой мой, я от Дори не ожидал! — При этом он не забыл переложить консервы в свой футляр от противогаза.

Сначала они наполнили свои фляги, порезали лимоны и осторожно протолкнули их через горлышко, потом отпили по большому глотку, снова наполнили фляги и тщательно завернули крышки. Потом они мелко нарезали хлеб и насыпали его в котелки. Дори окликнул Камбалу и, когда берлинец наконец подошел, шикнул на него:

— Бери термос с чаем и раздай напиток. Если бы подошел пораньше, то эти, — он кивнул на Эрнста и Блондина, — столько бы не выпили.

Он прикурил сигарету «с родины» и стал внимательно смотреть, как Эрнст с Блондином уничтожали гуляш.

— После долгой прогулки на свежем воздухе так поесть особенно вкусно, — прочавкал Эрнст.

А Блондин рассмеялся:

— Лучше, чем в Белгороде, не так ли?

Эрнст пропустил шутку мимо ушей и обратился к Дори:

— Может, съешь чего?

— Нет, — усмехнулся тот. — Я уже сыт. А теперь — освободите место. Мне еще надо к ротному. Возить продовольствие — это моя частная инициатива.

Он подошел к мотоциклу, нехотя сел за руль и завел мотор.

— Сейчас же вернусь обратно.

Эрнст вымазал насаженным на кончик ножа куском хлеба соус от гуляша со дна своего котелка, прищелкнул языком и удовлетворенно рыгнул. Блондин продолжал спокойно есть дальше. «Что за обжора! С такой обезьяньей скоростью очистил полный котелок гуляша, да еще полбуханки хлеба!» Он улыбнулся, дочиста облизал свою ложку и сунул ее в сухарную сумку.

— Эрнст, можешь доесть мое? Я наелся до отвала.

— Хм? Пока ты не выбросил?

Блондин закурил: «Я же совсем забыл, надо было еще в полдень это сделать!» Он расстегнулся, достал из сухарной сумки серую оберточную бумагу, оставшуюся от пирога, и присел на корточки.

— Свободное время, можешь как раз здесь и посра…

Эрнст отставил котелки в сторону, продолжая ругаться про себя. Блондин с облегчением улыбнулся, засыпал полной лопаткой земли свое облегчение, снова застегнулся, прицепил лопатку к ремню, как раз на животе, и сказал:

— Теперь опять хочется пить.

— Еще бы! Пожрать, выпить и наложить большую кучу на поле! Может, тебе еще чего-нибудь?

Дори примчался обратно и крикнул:

— Все ясно?

Мимо проезжали бронетранспортеры.

— А что новенького, Дори?

— Сверни-ка мне, Эрнст, штучку, нашему Цыпленку в активе еще понадобятся. Значит, так, мы прорвались, так, по крайней мере, говорят. И так на пятнадцати километрах по фронту, все русские позиции начисто взломаны.

— Только тебе понравилось.

— Знаешь, Эрнст, да. Все шло без меня.

— Пятнадцать километров, — промолвил Блондин и почесал подбородок. — Это настоящая дыра.

— Огромная дыра!

— «Рейх» и «Мертвые головы» тоже проскочили. Тяжелее всего пришлось «Великой Германии».

— Это благодаря их новым танкам.

— А потери, Дори?

— Очень большие. Особенно у передовых рот.

Блондин почувствовал комок в горле, поперхнулся и откашлялся.

— А что дальше?

Дори глубоко затянулся, с наслаждением затянул дым через верхнюю губу в нос, задержал его, а потом выпустил.

— Танки и штурмовые орудия полным ходом идут на Обоянь. Мы бежим следом. А что танки оставили позади себя или не заметили — ну, да вы уже знаете. Иваны, пропустившие танки, назад отходить не могут, но и в плен особо уже не сдаются.

— Значит, теперь пойдем легче.

— Да, — кивнул Дори. — Но до тех пор, пока иван не подтянет резервы. Тогда вам снова придется туго.

— Почему?

— «Почему?», — передразнил Эрнст Блондина. — Не выставляй себя глупее, чем ты и так уже есть, Цыпленок! Надо топать, а если повезет — ехать, пока русские не подтянули резервов. Где они их держат — я не знаю. Но когда они окажутся здесь, то их начнут колотить танки, а мы займемся пехотой. Приблизительно так будет, Цыпленок?

— Точно так. Кроме того, перед вами еще находится пара дрянных районов обороны, противотанковый ров и железнодорожная линия и…

— Ничего себе? И больше ничего?

— И Обоянь!

— Не могу больше слышать этого дрянного названия!

— Тогда я скажу: излучина Псела, — пошутил Дори.

— Что это еще за ерунда?

— То же самое, Эрнст. Первое — название места, второе — ландшафта. Должно быть, прекрасные места с равнинной речкой Псел. Ну ладно, шутки в сторону, я поехал. Возьму еще с собой двух раненых. Счастливо!

Он завел мотор, два раза повернул ручку газа.

— Пока! Вам привезти чего-нибудь особенного?

— Отпускной билет!

Они рассмеялись, Дори помахал рукой, включил передачу, дал газ и так круто развернул мотоцикл, что колесо коляски оторвалось от земли.

— Видел бы это его друг — техник!

— Ему такое совсем не надо. Дори и так каждый раз нарывается на разнос!

— Две странные птички.

— Они нужны друг другу. Один без другого — только полпорции.

Они потащились к отделению. Эрнст бросил две коробки с пулеметными лентами на землю:

— Для Петера и Пауля от Дори!

Ханс посмотрел на них и сказал:

— Можешь их сразу помочь нести.

Они снаряжали ленты, а Эрнст ругался на Дори и на портящий настроение груз патронов. Все рассмеялись.

Ночь была теплой.

Роты двинулись вперед.

Эрнст и Блондин шагали друг за другом. Слева от них — Камбала, Куно и Петер. Справа — Пауль и Йонг. Во главе — Длинный Ханс. Все они были в шароварах с напуском. Преимущество — пыль не так быстро набивается в сапоги. Единственный консерватор — Ханс. На нем — суконные брюки, по дедовскому обычаю заправленные в голенища со складкой спереди. У него необычайно длинные ноги, а из-за короткой маскировочной куртки они кажутся еще длиннее. Полная противоположность ему — Камбала. У него длинная маскировочная куртка свисает почти до колен, как полупальто. Блондин улыбнулся: «Как длинный сюртук в вермахте, так называемый сюртук „в память о кайзере Вильгельме“, также прозванный „курткой от несчастных случаев“, „защищающей колени от солнечных ожогов“!» Куно то и дело оборачивался. Опять они спорили. Петер не встревал.

«Неужели он снова идет с перекошенным лицом, серьезный, мрачный, тупо смотрит перед собой и думает о Вальтере? Пауль и Йонг идут в том же ритме, стабильно. Одного роста, одной комплекции, одно целое. Их объединяет их пулемет. Да… А Эрнст и я? Эрнст снова топает как индеец. Единственный с непокрытой головой. Всклокоченные волосы слиплись от пота. О чем думает? О жратве? О Мюнхене? О бокале холодного пшеничного пива? Пить ему всегда хочется. В крайнем случае, он даже пьет чай с лимоном. Скучно идти вот так, но все же лучше, чем бежать на позицию с дотами. К жаре постепенно привыкаешь. Жажда тоже переносима. Если, конечно, не думать сразу о пиве и о тенистом пивном садике».

— Эй, Цыпленок!

— Что?

— Ведь ты же знал Вальтера лучше, чем кто-либо из нас?

— Может быть. Во время рекрутчины и в батальоне охраны я жил с ним в одном помещении. Часто вместе проводили время. Вместе учились на саперных курсах в Шпреенхагене. На съемках фильма в Бабельсберге. Во время кампании по сбору зимней помощи перед дворцом УФА. Вальтер справа — я слева. Посредине — Сара Линдер! Что это ты сейчас вспомнил о Вальтере?

— Не знаю. Видел, как он погиб. Так дома представляют себе геройскую смерть. Во время атаки удар в «тыкву» — и все… К сожалению, Цыпленок, не каждому дано такое счастье. Большинство подыхает в муках!

— А к чему твой вопрос о Вальтере?

— Да, мой Цыпленок, вот в чем дело. Вальтер был для меня типичным представителем подрастающего поколения. Я думаю, как снаружи, так и изнутри. Для него все было определено. Из многодетной семьи — в национально-политическую академию. Чистый, понимаешь, что я подразумеваю? Порядочный во всем. Чтобы не звучало напыщенно, я бы сказал — чистый. Чистый в своих мыслях и идеях. Чистый и ясный в своем поведении и убеждениях. Подрастающее поколение, Цыпленок! Элита — не из реторты, а из смолы! И все же он был здесь? Да, и именно в него, блестящего чистого и порядочного парня попало. Рядом с ним бежало полно всякой малышни, но нет. Попало именно в него. Разве это справедливо?

— Сейчас ты занимаешься тем, в чем упрекаешь меня, когда говоришь «задумался, Цыпленок?». «Задумался, Эрнст?» Ты же знаешь старую поговорку: первыми гибнут лучшие — остается дерьмо.

Эрнст улыбнулся и вытер пот с лица:

— В соответствии с этим я должен остаться, так?

— Чепуха! Это не имелось в виду!

— И все же я умру в постели. Я это знаю.

— А от чего, ясновидящий ты наш?

— От того, что сильно обожрусь и упьюсь пшеничным пивом.

— А я? Про меня ты тоже знаешь?

— Это нетрудно. Умрешь во время спора. Скорее всего, задохнешься, потому что часто будешь втягивать лужи в ноздри.

Они рассмеялись. Наконец, Блондин сказал:

— Странно, Эрнст. Знаешь, что я хотел бы знать? — А когда Эрнст не ответил, продолжил: — Знать, как будет после войны. Представь, война прошла, а мы бы встретились через пять или десять лет после нее.

— Думаю, ты хочешь стать учителем. Тогда все ясно. Ты будешь в гимназии. — Он покачал головой и поправился: — Да, в национально-политической академии, естественно. Будешь женат, с детьми, мальчиком и девочкой, как предписано, будешь ругаться на налоги и на тещу и первого числа каждого месяца будешь получать свою монету.

— А ты женишься на дочери хозяина пивоваренного завода и будешь жить за счет ее собственности.

— Лучше за счет пива.

Блондин стал серьезным:

— Без шуток. Ты думаешь, что мы, наше обстрелянное поколение, вообще сможем жить нормальной гражданской жизнью?

Эрнст задумался и почесал нос.

— Думаю, да. Хотя сейчас я себе этого не могу представить. Сначала нам будет чего-то не хватать. Бравых начальников, снарядов, грязи, искусственного меда и, например: начальники есть везде, и бравые есть в гражданской жизни. В сомнительных случаях устройство привычного разноса возьмет на себя жена.

Он прервался и задумался. Возникли проблемы, потому что он перешел с диалекта на хохдойч:

— Эта свинская война в нас что-то сломала. Где-то у нас контачит. Хотя перегоревшие предохранители можно заменить, поврежденные проводники остаются. И это есть, а может быть, и будет нашей болезнью. Сувенир, Цыпленок! Эти помехи дальше мы будем тащить за собой всю жизнь. Лучший пример дает Первая мировая война. Когда они тогда пришли с нее домой, у них был тот же дефект. Не умеют ничего, кроме как стрелять и убивать. Что им делать? Идти во фрайкор. В этом они знали толк — стрелять и убивать. В рейхе было немногим лучше — солдаты с обеих сторон. С одной — вечные ландскнехты, с другой — те, которым игры в войну и солдатиков до смерти надоели. Объединения верных родине и не имеющих родины.

— Коммунисты?

— Не все. Большинство — социалисты. В конечном итоге все пришло к тому же, а именно — к взаимному проламыванию черепов. Больше всего повезло, может быть, тем, кого приняли в рейхсвер. Они были тем, что сейчас называется «запасные части в глубоком тылу». Кроме того, они были внепартийные, то есть государство в государстве. По моему мнению, верные кайзеру тугодумы.

— Да и время не особенно хорошее.

— Ты еще говоришь! Война проиграна, работы нет, жрать нечего, инфляция — что еще оставалось делать, кроме как ругаться и драться? В основном было две партии — верная кайзеру, мечтавшая о довоенном времени, и другая, которая хотела нового, лучшего будущего. Консервативная и революционная. Ты видишь между ними компромисс?

— Нет, но он был. Меня интересует наше будущее. В восемнадцать-двадцать лет внутренне мы уже никуда не годимся. Выйдем ли мы когда-нибудь из серых тряпок?

— Ты — совершенно определенно — нет, — улыбнулся мюнхенец. — Учителем придешь в национальную политическую академию. Там всегда будешь носить форму. Школьный советник Цыпленок в коричневом, и повязка со свастикой на рукаве. По совместительству — офицер резерва Лейбштандарта. Должна быть традиция! Может, станешь даже директором школы. В Обояни, например!

Он рассмеялся над своей шуткой, громко хлопнув Блондина ладонью по каске.

— Замечательные времена! Вот в чем штука! Директор Цыпленок в Обояни. И тогда будешь рассказывать своим детям, как ты туда пришел и о большой битве под Курском. На улице будет идти снег, вы сидите у камина. На стене висит твой стальной шлем и шпага «ЛАГ». И в пятницу вечером ты будешь пить мюнхенское пиво. А когда нечего будет рассказывать — будешь выдумывать. — Он продолжал хохотать.

— Прекрати, старый фантазер!

— И раз в год будет отпуск. Тогда ты сможешь съездить домой в рейх. Посмотришь на часовых у рейхсканцелярии и подумаешь: «Все не так, как было в мои времена!»

Постепенно приступы смеха у друга стали действовать Блондину на нервы, и он вскипел:

— Откуда только можно почерпнуть столько глупости!

— Глупости? — Эрнст вдруг стал совершенно серьезным. — Ты действительно думаешь, что я говорю глупости? Все же ты еще очень наивен, Цыпленок! Если мы выиграем войну, то нас откомандируют сюда или на Ледовитый океан, а может быть, и в Сахару. Там будешь служить апостолом. Прививать культуру местным жителям. Дома, в рейхе, будут сидеть те же бонзы, которые уже сегодня удерживают свои позиции до последнего человека. В Берлине по Курфюрстендам будут прохаживаться специалисты по тепленьким местечкам. Ты будешь прогуливаться по Обояни. Я буду приезжать к тебе в гости на годовщины ее освобождения.

Блондин притянул верхнюю губу к носу.

— Странно, с этой стороны я историю еще не рассматривал. Если смотреть на вещи так, как ты, то мое будущее кажется обеспеченным. Апостол культуры в Обояни. Отправят для обновления и расширения идеологического курса в рейх. Там меня введут в курс нового положения вещей, я буду перепроверен разбирающимся в тонкостях коричневым человеком, правильно ли я все излагаю. К двадцать пятой годовщине службы будет приглашение на имперский партийный съезд. Моя дочь станет руководительницей Союза немецких девушек в Обояни, а потом перейдет в Союз немецких женщин, а мой сын, который…

— Который будет служит в «ЛАГе», потому что он такой же тупой, как и ты.

— Черт возьми, Эрнст, от твоих перспектив тошнит. А если мы проиграем войну?

— Тогда ты все равно будешь в Обояни. В качестве иностранного рабочего в каменоломне!

Они продолжали идти в ногу, курить, делиться своими мыслями и потеть.

Местность была холмистая. Земля сухая и растрескавшаяся, сухая трава, низкий кустарник и редкие заросли орешника. Ничего прочного, ничего привлекательного. Никакого контраста. Ландшафт был мягким и почти скучным. Отличался только левый фланг. Там были крутые холмы, сверкал огонь и колотили танковые пушки. Там вдруг проснулась немецкая артиллерия и прокатилась по всему горизонту.

Мимо проезжали связные-мотоциклисты. Один из них остановился далеко впереди командира роты, развернулся, поехал назад и что-то крикнул гренадерам. Эрнст махнул рукой. Мотоциклист затормозил и остановился.

— Хотел только попросить сигарету.

— И ты не смог стрельнуть у командира роты? И он тебя ни одной не угостил?

Дори рассмеялся и начал отряхивать рукава и грудь. От него пошла пыль. И Эрнст ругался, пока скручивал ему сигарету.

— Может быть, пыль тебе вкуснее?

— Ханс зовет, — Блондин толкнул мюнхенца в спину, — мы должны идти дальше!

— Беги, Цыпленок, — сказал Эрнст и повернулся к Дори: — И что говорится в твоем специальном сообщении?

— Иван снова занял оборону. Район обороны называется Грезное или что-то в этом роде. «Рейх» попал под сильный обстрел!

— А что будет у нас? Хорошо, что мы не впереди.

— Ты думаешь, Эрнст. Сначала марафонский бег, потом — поворот налево и участие в маленькой битве на окружение. Усек?

— А, черт побери! Когда же перед нами все успокоится?

Дори поправил очки, небрежно поднял руку в немецком приветствии и, уезжая, крикнул:

— Удовольствия вам в драке!

На ходу Эрнст кивнул на правый фланг и проворчал:

— Сейчас там все только начинается!

Блондин промолчал, подумав только: «Главное, что у нас пока тихо». Он пытался приспособить дыхание к ускоренному темпу марша. Они почти бежали, задыхаясь, слыша канонаду, и удивлялись тому, что как раз на их участке царила воскресная тишина.

Но уже через два часа удивляться им было нечему.

Через два часа застрочили пулеметы, загремели пушки «Тигров» и захлопали противотанковые пушки.

Через два часа русские гвардейские стрелки побежали под фланкирующий огонь головных рот «Лейбштандарта».

Ко второй половине дня все было закончено.

Ко второй половине дня Грезное было взято. Оборона русской 6-й гвардейской армии была прорвана. От 51, 52, 151 и 152-го гвардейских стрелковых полков остались только номера. Дорога на Обоянь, в тыл советской 1-й танковой армии, была открыта!

Но обо всем этом люди из отделения Длинного Ханса ничего не знали. Изможденные от марша и боя, они сидели между остатками стен бывшего хлева с обвалившейся крышей. Охранение от первого взвода залегло далеко в поле.

В руинах маленького жилого дома, выделяющихся остатками печи. Во дворе стоял целый колодец с журавлем. Ханс предупредил, чтобы воду из него не пили, но рассмеялся, когда увидел вооруженных котелками босых солдат, садившихся у колодца и медленно, с наслаждением поливавших водой распухшие ноги. Эрнст где-то стащил большую кастрюлю, помятую и местами ржавую, но достаточно большую, чтобы помыть не только свои ступни, но и своего светловолосого друга. Они сидели друг напротив друга, массировали ноги и стонали:

— А-а-а! О-о-о! Вот так хорошо!

— Хотел бы знать, как ты можешь все так организовывать, Эрнст? — удивился Камбала.

— Случайно, — проворчал мюнхенец, искоса глянув на берлинца. — Мне попалась кастрюля. Что мне было делать?

— Я и говорю, почему она попалась именно тебе, а не мне?

Они рассмеялись, и Эрнст снова искоса глянул на Камбалу:

— Камбала, у тебя есть еще что-нибудь перекусить?

Берлинец скривил лицо:

— Есть немного хлеба. Больше — ничего.

— Тогда доставай свой хлеб. Я дам тебе, что положить сверху. — А когда Камбала повернулся, добавил: — Позови Куно, слышишь!

Камбала снова скривил лицо, на этот раз довольно, и хотел было надеть сапоги.

— Оставь свои вонючие шкарбаны! Они никому не нужны! — Эрнст открыл свою сухарную сумку, поставил перед собой на землю одну початую и одну полную банки тушенки, достал из противогазного футляра завернутый в мокрую тряпицу кусок сливочного масла, проверил, как это обычно он делал перед каждым перекусом, остроту своего ножа, довольно улыбнулся и отрезал два куска хлеба толщиной в палец. Когда подошли берлинец и Куно, Эрнст и Блондин уплетали уже за обе щеки.

— Что такое? — спросил Эрнст остальных. — Вы что, не хотите?

Пауль и Йонг отложили свой пулемет и сели у кастрюли с водой. Только Петер отмахнулся и продолжил молча чистить свой карабин.

— Намажь Петеру бутерброд, Цыпленок.

Блондин намазал мягкое масло, положил кусок тушенки и примял его сверху ножом. Он вытащил одну ногу из кастрюли, немного подумал, потом поставил ногу обратно и протянул бутерброд Камбале:

— Камбала, возьми бутерброд и передай Петеру с приветом от Эрнста.

Петер взял бутерброд. Камбала что-то сказал ему, хлопнул дружески по плечу и рассмеялся. Потом оба они подошли, и Эрнст проворчал:

— Ну вот, приветствую за обеденным столом всю семью.

Между стеной двора и старым фруктовым деревом стояла противотанковая пушка. Артиллеристы увидели тесный кружок вокруг кастрюли с водой, удивились, и один из них крикнул:

— Вам что, уже еду подвезли?

— Нет, — отмахнулся Камбала, — мы на подножном корму!

— Мы? — возмутился Куно. — Мы? Ты подразумеваешь Эрнста? Если бы не он, то был бы у тебя на закуску собственный хрен с твоими говенными фотками сверху!

— Или салат из ушей дохлого осла, — рассмеялся Йонг.

— А так у тебя толстенный бутерброд, — поддержал Пауль своего друга.

Камбала перестал жевать и хватал ртом воздух.

— А где наш командир отделения? — быстро спросил Блондин.

И Камбала, которому не дали возразить, разочарованно продолжил жевать дальше.

— У командира взвода. — Эрнст вытер свой нож большим и указательным пальцами и взялся за флягу. — Там думают, что мы будем делать ночью после такого спокойного дня?

— И это ты называешь спокойным днем, старый хвастун?

— Кто дает мясо, Камбала, тому можно все, даже похвастаться.

Блондин пошарил в своей маскировочной куртке.

— Последняя пачка сигарет «с родины», господа! — Он почти торжественно открыл ее и пустил по кругу. — Покурите с толком!

— С чем? — Куно сунул сигарету в губы.

— С тем, чего у тебя нет, Куно, — ответил Камбала, довольный тем, что смог дать отпор хотя бы одному.

Они курили и шевелили с наслаждением пальцами ног. Эрнст шлепал по воде ногами, закатив глаза и урча, как довольный пес, валяющийся по траве. Далеко справа догорало то, что снаряды оставили от Грезного. Фронт был спокойным. Начинавшийся вечер — теплым и мирным. Эрнст ковырял кончиком ножа в зубах. Наконец он встал и сказал:

— Вынимай свои ласты из кастрюли, Цыпленок.

Он взял емкость, раскрутил воду и выплеснул ее на несколько метров.

— Сейчас приду, — сказал он и зашлепал босыми ногами к колодцу, чтобы вымыть кастрюлю. Все смотрели на него. Блондин широко улыбнулся:

— Кто как думает, зачем ему понадобилась кастрюля? А я могу вам сказать. Если сегодня ночью привезут еду, то он или стащит, или получит спецпаек на все отделение, и для нас это значит, что будет оргия обжорства, ясно?

— У Эрнста природный дар, за который не дают ни орденов, ни званий.

— Правильно, Камбала. На этот раз ты прав! — рассмеялся Пауль. — Такой, как Эрнст, должен сидеть в Генеральном штабе, тогда у армии всегда была бы жратва, а голод стал бы иностранным словом.

— А вместо него сидит в штабе какой-нибудь идиот, может быть, и гений, только не организационный, как Эрнст, а велосипедный.

— Точно, Йонг, а Эрнст, как недооцененный роттенфюрер, растрачивает свой талант перед свиньями.

— Под свиньями ты подразумеваешь нас, Пауль? — улыбнулся Куно и сунул свою свежевымытую ногу, словно для проверки, Паулю под нос.

— Ничуть не бывало, — отскочил он испуганно. — Ты почти такой же чистый, как и Дори.

— Как Дори? Это уже оскорбление, мой дорогой!

— Оставьте Дори в покое! — ругнулся Эрнст и поставил кастрюлю одним краем на камень для просушки. — Если бы не Дори, то не видать бы вам ночью шнапса!

— Шнапс? Что слышат мои воспаленные уши? Неужели маркитантская лавка выехала так далеко вперед?

Раздался громкий смех. Только Камбала остался озадаченным невольно вызванным им смехом.

Артиллеристы у противотанковой пушки снова оглянулись и покачали головами.

— Камбала! — хохотал Блондин. — Ты величайший! Шнапс из маркитантских товаров в качестве фронтового приложения, черт возьми, да ты просто фантазер!

Он наклонился к берлинцу и приложил указательный палец к губам:

— Никому больше. Секретно, только для командования! Шнапс, естественно, из маркитантской лавки. Еще лучше: он был в маркитантской лавке! Быть может, сидит как раз сейчас бухгалтер и пытается вычислить, куда делись две бутылки водки и пара бутылок коньяка.

— Я понял, — обрадовался Камбала, — Эрнст их тоже стащил.

— Тс-сс! Камбала! Вовсе не стащил! Ты — солдат! А на военной службе не таскают, а организуют! — Блондин покачал головой и пожал плечами: — Совершенно безнадежный этот житель столицы рейха! Эти бутылки также замечательно попались Эрнсту, как та кастрюля. Усек?

Они завыли от удовольствия.

— Значит, так: бутылки лежат в машине у Дори, и если он сегодня ночью приедет, то все будет, понял, Камбала?

— Я же не дурак! Тогда пропустим по маленькой, ха-ха-ха, — присоединился берлинец к настроению остальных.

— Ты разве пьешь шнапс? Я думал, у вас есть только вода из Шпрее!

Камбала разошелся:

— Заткнись, Куно! Когда меня крестили и мой дед пропустил за меня рюмочку, то в купели был чистый, понимаешь ты это, чистый корн! — Он вытянул голову вперед, как хищная птица. — А тебя, Куно, макали тыквой в коровий навоз и…

— Всем почистить оружие! — Ханс стоял перед отделением, широко расставив ноги и уперев руки в бока, лицо его выражало что-то среднее между усмешкой и сочувственным пониманием.

— Сначала — оружие! Потом вы можете жрать, пить и спорить. — Он показал на босые ноги: — Или ухаживать за своими дегенеративными ступнями! — Теперь он усмехнулся своей казарменной ухмылкой. — Вот был бы кадр для «Вохеншау»! Лейбштандарте фюрера в героической борьбе! Босые, как какие-нибудь зулусы или кафры! Консервные банки — естественно, откуда-то стащили. Пустые фляги. Обожравшиеся, словно счетоводы из войсковой продовольственной службы, пьяные, как возчики с пивоварни, а оружие засорено и загажено, как будто мусор им вывозили!

Он сел на камень, при этом взгляд его упал на кастрюлю. Сначала он посмотрел на нее, потом — на Эрнста, кивнул, улыбнулся и закурил.

— Мы остаемся здесь. Боеприпасы и продовольствие подвезут. Когда — о том знают звезды. Главное — поспать. Как можно быстрее, как можно дольше и как можно тише! Вопросы?

Все молчали. Он встал, подошел к стене хлева, выбрал место, расстегнулся, положил штурмовое снаряжение под голову вместо подушки, лег со сложенными руками на бок и слегка согнул ноги в коленях.

— А ну, поднимайте свои задницы! — Голос Ханса звучал насмешливо.

Эрнст выругался. Блондин поднялся и сидел молча. Камбала, как маленький мальчик, тер глаза. Пауль и Йонг смотрели в небо. Петер занимался карабином, а Куно спокойно продолжал храпеть.

— Получить продовольствие в управлении взвода!

В один момент все приободрились, схватили котелки, сухарные сумки и поспешили к разрушенной хате. Там в длинной очереди стояли солдаты, разговаривали, курили и расспрашивали стоящих впереди о меню: гусиное жаркое? Свиная отбивная с капустой? Голубая форель или паштет с трюфелями? На этот раз снова был гуляш.

— Ты что, был шеф-поваром у Кемпински?

Повар сиял, словно капельки жира в котле его полевой кухни:

— Я? Почему?

Камбала пропищал:

— По разнообразию в меню.

— Не нравится — не ешь, — проворчал повар.

— Это из той же вчерашней лошади? — показал Пауль указательным пальцем на гуляш.

Повар выругался и стукнул половником. Но палец оказался быстрее и показал на форменную куртку выше поварского фартука — на ней были капли соуса и кусочки мяса.

— Типичный шеф-повар, — улыбнулся Эрнст. — Вместо Железного креста у него гуляш на геройской груди. — При этом он наполнил котелки и передал их Блондину. Тот быстро ушел, вылил содержимое в кастрюлю, сбегал к колодцу, ополоснул котелки, снова встал в очередь. Остальные отвлекали повара.

— Вчера собачатины там было меньше!

Повар закипел от бешенства и зарычал.

— Пауль, ты слышишь? Он сейчас залает!

Пауль и Йонг передали свои полные котелки Блондину. Повар вспотел и закричал:

— Унтершарфюрер!

Камбала продолжал его подначивать, обращаясь к Паулю:

— Слышали? Он позвал папу! Осторожно, Куно, сейчас он наведет порядок! — Они рассмеялись.

Унтершарфюрер заорал:

— Тихо, вы, стадо свиней!

— Этот ухарский голос мы как раз сегодня засекали во время атаки, — сказал кто-то из артиллеристов.

— Кто сказал? — Унтершарфюрер закричал на октаву выше: — Выйти вперед, солдат!

— Кто сказал! — крикнул Пауль. Йонг повернулся и закричал ожидающей очереди:

— Кто сказал?! Выйти вперед!

— Кто сказал? — повторил Блондин, не успев перевести дыхание. А Камбала крикнул:

— Выйти вперед!

Унтершарфюрер взял половник из рук повара, отложил его и угрожающе тихо зашипел:

— Вздумали надо мной издеваться? Вы? Вздумали? Вам это выйдет боком! — Он сказал это ясно и выразительно, а потом вдруг закричал в полный голос: — Кто это был? Кто?!

— Я думаю, он был, — сказал Эрнст совершенно спокойно, а когда каптенармус набросился на него: «Вы думаете? Говорите ясно, солдат! Кто?» — Эрнст молодцевато отчеканил: — Я думаю, унтершарфюрер, о рейхе, о фюрере, о победе и о… — И он спокойно показал на повара: — А это был он!

— Вы, дурак, пытаетесь утверждать… Вы думаете…

— Это был повар, — подтвердил артиллерист, а Пауль щелкнул каблуками и доложил:

— Могу подтвердить! Я ясно слышал!

— Точно, это был повар!

— Повар!

— Тихо! — закричал каптенармус. — Вас надо бы всех говном кормить! Я…

— Кто здесь орет, как недорезанный бык? — У котла с гуляшом вынырнул стройный унтерштурмфюрер, коротко обвел взглядом собравшихся, бросил презрительный взгляд на обляпавшегося повара и на багрового, тяжело дышащего каптенармуса и спросил с безразличным лицом:

— Так это вы, Пенски?

Каптенармус встал по стойке «смирно»:

— Это стадо свиней хотело меня…

— Эти парни, — прервал его спокойно унтершарфюрер, — хотят, наконец, получить свою еду. Они ее заслужили с достаточно большим трудом. И, Пенски, потише. Как можно тише. Иван не должен слышать, что мы ужинаем.

Каптенармус щелкнул каблуками и прокричал:

— Так точно, унтерштурмфюрер!

— Да тише вы, Пенски! Зато побыстрее. Ясно вам? — И обращаясь к повару: — Шевелите своим половником, солдат! И побольше мяса и поменьше бульона, а то завтра вы побежите с пулеметными коробками. — Он кивнул солдатам, приветливо улыбнулся, заложил руки за спину и добавил: — Всё. Принесите мне тоже немного гуляша, Пенски.

— Вот и все, — ухмыльнулся Эрнст. Он поставил кастрюлю с гуляшом на место, где стояла его «ножная ванна», зажал свой котелок с обычной порцией между колен, порезал хлеб мелкими кусочками и размешал их с гуляшом. Тихо присвистнул, с наслаждением зачерпнул гуляш ложкой и отправил его в рот.

— Все равно, конина, собачатина — все равно вкусно. — А когда он посмотрел на полную кастрюлю, снова улыбнулся:

— Дайте потом отсюда и артиллеристам. Они хорошо нас поддержали!

Они сидели в кружок у кастрюли. Обычный рацион был слабоват. С добавкой из кастрюли он становился достаточным и насыщал. А полный живот и сигарета на десерт приводили мир, их мир, снова в порядок.

Ночь была ясная и светлая. В небе гудел самолет, тарахтя и стрекоча, как старая швейная машинка. Блондин глянул вверх и подвинулся к Эрнсту:

— Помнишь Белгород, Эрнст. Прекрасный гуляш?

— Еще бы, — улыбнулся Эрнст. — Но на этот раз она прилетела слишком поздно.

Русский разведывательный самолет, напоминающий по шуму швейную машинку, за свою вошедшую в поговорку частоту и точность появления прозванный еще «дежурным унтером», бросил бомбы где-то вдалеке.

Эрнст, принюхиваясь, поднял нос, а Камбала пошутил:

— Я смотрю, ты вынюхиваешь хороший десерт?

Эрнст только пожал плечами, пробормотал что-то про обжору, встал, поправил маскировочную куртку и снова посмотрел на небо.

— Что это с Эрнстом? — спросил Куно, и Блондин ответил:

— Ему не нравится ночь. Слишком светло. Слишком ясно. И слишком спокойно. Идеально для игры в войну. Или мы остаемся здесь, тогда иван выигрывает время и подтягивает резервы, или…

— Или нам надо что-то делать! В любом случае нам остается сначала выспаться, — закончил Пауль предложение.

Эрнст пробрался к стене хлева, где лежало снаряжение. Сел, прислонился спиной к еще теплым камням и свернул сигарету. Остальные последовали его примеру. Сидели или лежали, курили или пытались заснуть. На самом деле они ждали, чем закончится это «или — или», то, на что вынюхиванием намекал Эрнст и что сказал Блондин.

Во дворе между хлевом и домом лежала старая кастрюля, испачканная гуляшом.

День шестой

7 июля 1943 года

Дальнейшее течение битвы под Курском ясно, во всяком случае для стратегов. И флажки на картах Генерального штаба ожидали только того, перенесут ли их вперед или назад. Некоторые флажки лежали уже на полу или в картонной коробке. Они уже свое отслужили, потому что рот, батальонов и полков уже не было. Но простой боец не знал ни о дальнейших стратегических ходах, ни о флажках. Его горизонт ограничивался взводом, кое-как видно было еще роту, но на батальоне он обрывался. Гренадерам думать было не нужно. Они не делали ничего такого, над чем другим приходилось напрягать свои умы. Но если мыслители допускали ошибку или их оппоненты думали быстрее или лучше, то на штабной карте становилось флажком меньше. И тогда приходилось напряженно думать над тем, откуда как можно быстрее взять новый флажок. Хотя были запасные, но количество их, к сожалению, было очень ограниченно. Впрочем, переставить флажок было легче, чем перегруппировать дивизию или изменить направление главного удара танкового полка на холмистой местности между Белгородом и Курском.

Обо всех этих манипуляциях с флажками ни Длинный Ханс, ни его люди не имели никакого представления, и это уже было хорошо. У Эрнста, когда он отбрасывал пустую кастрюлю, был слабый проблеск, чутье, что надо завалиться под стену хлева и поспать.

Через час они уже были на марше.

Дори сидел за рулем. Эрнст скручивал сигареты про запас. Блондин грыз ноготь. Они слушали новую сводку вермахта от Дори:

— Опять был у моего друга-связиста, играли в «скат»[14] и слушали музыку. Да, и тогда опять прозвучала эта дурацкая песня: «Я знаю, когда-нибудь чудо свершится» — наша песня, вы знаете уже, та самая, с испорченного прощального ужина в Берлине. Великолепная Сара! Прекрасный голос! Отличный фильм!

— Дори, — прошептал Эрнст, — это и есть вся твоя новость?

— Да подожди же! Вот теперь я потерял нить.

— Ты ее теряешь всегда, когда хочешь закурить.

Дори подождал самокрутку, зажал ее в углу рта, пару раз затянулся и продолжил:

— Итак, следующее: мы окончательно прорвались! Сегодня ночью — едем, сколько сможет машина. Завтра тоже будем ехать, сколько сможет машина.

— А иван? Он что, так же быстро бежит вместе с нами?

— Чепуха, Эрнст! Дивизия «Мертвая голова» до сих пор стояла правее нас и прикрывала наш фланг. Теперь ее сменили, и она едет позади нас, уходит влево и выходит в авангард. Зато дивизия «Рейх» будет пробиваться правее нас.

— Вот оно, стратегическое мастерство. То, что было левее нас, теперь должно отправиться направо, а что было правее — отправится налево! А мы? Что предстоит нам? Может быть, мы можем ехать назад и потом отправимся в отпуск?

— Ты не понимаешь, Эрнст! — рассмеялся Блондин. — Это называется перегруппировкой. Это — тактический маневр. Они должны скрыть свои намерения и запутать противника.

— Скрыть, запутать. Цыпленок, сколько раз я уже это слышал. Что тут скрывать и кого запутывать? Ивану абсолютно все равно, кого бить, написано на его нарукавной ленточке: «Адольф Гитлер», «Рейх» или «Мертвая голова». К тому же полосок под маскировочными куртками все равно не видно.

— Да слушай же ты дальше! — прервал его Дори. — Мы остаемся в центре, едем медленнее других и ждем, кого иван остановит первым. Они гонят полным газом, а мы — мелкой рысью.

— А потом? — спросил Блондин.

— А потом, Цыпленок, ты все никак не поумнеешь! Потом впереди заварится то же дерьмо!

— В Курске будет отпуск!

— Запросто, Цыпленок. А потом — все снова.

— Из дерьма прочистится — и опять в дерьмо.

— Точно, Дори. И так до тех пор, пока у тебя не будет холодная задница.

— Дори, а что с Обоянью?

Дори резко затормозил и начал ругать езду рывками:

— Сонные тетери! Новички! Хотел бы знать, где эти там, впереди, нашли свои права!

— Обоянь, Дори, Обоянь. Что с этим дрянным местечком? Наш Цыпленок хочет стать там директором школы.

Дори резко повернул голову и удивленно посмотрел на Блондина:

— Директор школы в Обояни?

Эрнст рассмеялся, а Блондин выругался.

— Ничего плохого, Дори. Это просто шутка. Но мы остановились на Обояни.

Дори снова тронул машину вперед и покачал головой:

— Про Обоянь я больше ничего не слышал. Что-то стухло в бардаке.

— Ну что, радиотишина?

Дори пожал плечами и больше ничего не ответил.

Солнце опять припекало. И моторизованный марш обещал быть утомительным. Единственное преимущество состояло в том, что не надо было идти пешком. Разговор продолжать больше никто не хотел. Все начали клевать носами. Эрнст попробовал уснуть. Далеко слева от них висели клубы темного дыма. Подъехав поближе, они рассмотрели подробности. Местность была покрыта боевой техникой и оружием. Они увидели разбитые и сожженные остовы танков, противотанковых пушек, артиллерии, автомобилей и людей! То, что прежде было людьми. Остатки дымили и, потрескивая, горели. Блондин смотрел на них с открытым ртом. Дори вел машину почти со скоростью пешехода, и сигарета выпала у него изо рта. Эрнст тер подбородок. Они ехали долго и смотрели, пока снова не обрели дар речи. На самом деле из оцепенения их вывел гул самолетов и тихие глухие звуки взрывов.

— Это что, предназначалось нам? — спросил Блондин.

— Нет, — успокоил его Эрнст. — Это далеко правее нас. Звучит после артиллерии.

— Но я думал, — Блондин притянул верхнюю губу к носу и показал рукой на руины: — Я думал, мы прорвались! Кто тогда атакует?

— Хотел атаковать, Цыпленок. Хотел! Это была ошибка, ошибка в расчетах, стратегический недостаток или что-то в этом духе.

— Это были русские резервы. — Дори стер пот со лба и смахнул капельку пота с кончика носа. — Именно потому, что мы прорвались, иван бросил в дыру все, что поспешно смог собрать.

— Это была настоящая команда кандидатов на вознесение. Чистой воды самоубийство! Они колотились о наши группы танков, как пьяные о стену.

— Я не видел раненых. И пленных нам навстречу не было.

— Да, Цыпленок. — Эрнст снова почесал подбородок, заросший щетиной. — И это было совсем недавно и длилось недолго.

— И ты думаешь, это сделали наши танки? — засомневался Блондин. — Я не вижу ни одного немецкого танка. У нас совсем не было потерь? Ни одной поврежденной коробки? Не могу понять. Нахожу это странным.

— Я тоже весь внимание. И тоже ничего не видел!

— Но кто тогда учинил этот разгром?

Эрнст пожал плечами. Дори тоже не знал ответа и смотрел на танковое кладбище, а Блондин притянул к носу верхнюю губу. Гудение в небе и глухие удары продолжались.

Они не могли знать, что благодаря всего лишь одной паре глаз неожиданно не попали под пушки отряда русских танков. Хуже того! Русские знали, что должны предпринять отвлекающую атаку, совершенно отчаянную, потому что у нее не было другой цели, как выиграть время, чтобы залатать прорванный фронт. «ЛАГ» совершенно внезапно был бы атакован с фланга, если бы не один немецкий капитан-летчик, который случайно заметил скопление русских танков, сразу понял грозящую опасность наступающему корпусу войск СС. Он поднял немедленно по тревоге свою группу пикирующих бомбардировщиков без обстоятельных докладов и запросов разрешения на вылет и направил ее в бой. Так 8 июля 1943 года для советской стороны разыгралась трагедия. Шестнадцать танков советского 2-го гвардейского танкового корпуса и несколько стрелковых батальонов были атакованы только с воздуха. Авиационные пушки против Т-34. Осколочные бомбы против пехоты. В то время как гренадеры войск СС продолжали развивать успех и выходили на оперативный простор, немецкие эскадрильи нанесли уничтожающие удары по русским гвардейским бригадам. Через час никакой угрозы с флангов уже не существовало. Русские стрелковые батальоны были разгромлены, пятнадцать подбитых Т-34 дымили на местности.

Солнце сияло сквозь листву. Машины стояли в тени деревьев. Солдаты ждали.

«Полжизни солдат ждет напрасно». Поговорка — правда. И ожидание было хорошо, по крайней мере, в их ситуации. Пока они ждали — ничем другим они не занимались, а другое могло быть только хуже.

Блондин лежал рядом с машиной. Он чувствовал себя разбитым и бесконечно усталым, хотя прошло всего несколько дней с тех пор, как Дори приехал в тыловую деревню с известием о предстоящей операции «Цитадель», вызвавшим неприятные ощущения в желудке. Тогда он лениво лежал в тени рядом с Эрнстом и Комиссаром и смотрел сквозь дырявую крышу на небо. Сколько же времени прошло? «Странно, — подумал он, — что так быстро можно потерять чувство времени. Может быть, это из-за того, что один день похож на другой или просто нет времени замечать время? А теперь у меня есть время, потому что ожидание — не что иное, как убийство времени. Но время мне безразлично. Ожидание — тоже, даже если поедем точно так же дальше и сегодня приедем в Курск или вообще туда никогда не попадем. Все это мне на самом деле безразлично. В тени так хорошо».

Лето, солнце, суббота… «Суббота и солнце, а потом — вместе в лес с тобой вдвоем…» — идиотский шлягер. Что общего между субботой, солнцем и вдвоем с тобой? Лежу себе на теплой земле, убиваю время, ничего не делая, в голову приходят дурацкие мысли, чего-то жду, а чего — не знаю. Пытаюсь найти дыру в девственном небе, а в башке играет песенка, подходящая к моей ситуации как киноактриса к танку. Лучше поменять портянки или написать письмо. Написать! Я не должен забывать про дневник! Странно. Проходят часы, дни, недели. А что из этого получится? Едешь, топаешь, ешь, пьешь, куришь и убиваешь иванов. А если посчастливится, то будет трехнедельный отпуск на родину. Все это ожидание — не что иное, как ожидание отпуска. А потерянное время — необходимое зло за три недели жизни! Три бестолковые недели! Двадцать один долгий и короткий день и ночь. И если будет время, как, например, сейчас у меня, будешь думать о следующем отпуске. И будешь представлять, как будешь использовать каждый час и как будешь его ценить. И эта предварительная радость — моральная сила, собирающая всего парня воедино. Жалкий двадцать один день! Они притягивают со всей силой страсти, о них думают, чувствуют и на них надеются, как маленький мальчик, сгорая от нетерпения в соседней комнате, ждет момента, когда прозвенит колокольчик и мать позовет: «Младенец Христос был здесь! Можешь войти!» Триста сорок четыре дня грязи, пыли, пота, снега и льда, маршей под дождем, атак по грязи, занятий под палящим солнцем, разносов и проверок, одних сухарей и искусственного меда, триста сорок четыре дня надежды и ожидания момента, когда шпис даст мне в руки отпускной билет и скажет: «В мое время вы бы ждали эту бумажку до столетнего юбилея фюрера. Но сейчас? Ну, ладно, солдат, проваливайте. А если кто-то спросит, в какой части вы служите, скажете — в армии спасения! И Боже упаси вас сказать, что в „ЛАГе“! И тогда я лихо отдам честь, безукоризненно повернусь кругом и пойду. Просто пойду. И это — счастливейший момент в жизни солдата. Прекраснее любого повышения в звании. Лучше любого ордена! Наслаждайся этим моментом! Каждой секундой! На три недели ты становишься человеком, наконец-то сможешь сам располагать собой и своим временем, отвечаешь только за себя и больше ни за кого в целом мире. Можешь делать, что хочешь, а не то, что приказывают тебе другие! Глубоко вздохни. Свободно дыши. И дрянная повозка уже не будет такой тряской, а деревенская улица — не такой грязной, а дрянной ландшафт — не таким мрачным. Мир будет выглядеть совершенно иначе. Даже вши будут кусаться радостнее. Ты упакуешь свои вещи, а приятели будут болтать, перебивая друг друга, давать советы, адреса, делиться тайными уловками, как можно продлить отпуск. И ты будешь болтать и смеяться, и слушать их прекраснейшие слова, и не слушать, и не слышать, потому что мысли твои уже улетели далеко-далеко. Наконец, ты довольный втискиваешься в коляску мотоцикла, вещи — на коленях, машешь рукой, кричишь и смеешься, а мотоциклист оглядывается и дает газу. Вот это толпа! Отпускники сидят, лежат, стоят на платформе, травят анекдоты, смеются, хохочут, играют в „скат“ и надоедают друг другу отпускными фантазиями. Все лучатся радостью и солнечным светом, даже когда штурмом берут вагоны. Естественно, каждому хочется уехать. И каждый конечно же уезжает, и ему все равно, сидя, стоя или повиснув. Поезд идет домой! И это — самое главное. Он медленно раскачивается. Ругань начинается, только если он без видимой причины вдруг останавливается на перегоне. Тогда в душу закрадывается страх. Страх того, что в последний момент что-то может сорваться. Как только поезд трогается дальше — все забывается, и разговоры становятся все громче и громче. В одном купе сидит рассказчик анекдотов и заставляет плотно набившихся слушателей после каждой остроты взрываться от хохота. В другом идет игра в карты. Где-то отпускники поют только что сочиненные песни, чаще всего непристойные. Настроение такое, как будто все едут на парад победы в Берлин. Постепенно становится тише. Какой-нибудь мудрец уже не может утаивать свои знания и объявляет: „Самое главное — это сон. Вы должны выспаться впрок на три недели. Во время отпуска каждый час сна — потерянное время!“ Засыпают. И иногда хор храпящих звучит ничуть не тише ругани играющих в „скат“ и хохота слушателей анекдотов.

Ничего не мешает. Ничто не может испортить тебе настроение. Ничто не может омрачить твою радость и разрушить иллюзии. Ты счастлив. Пересадка в Берлине. Растерянно и удивленно ты отмечаешь большое количество людей в форме, которые здесь вращаются. Они одеты с иголочки и наглажены, аккуратны и корректны, иногда даже элегантны. Ты оглядываешь свои тряпки и думаешь о том, сколько работы они должны проделать дома, чтобы не было стыдно выйти в мундире и брюках. И ты удивляешься тому, что на фронте стольких не хватает, а здесь столько их толчется, и не понимаешь, почему ты в своей не подогнанной болтающейся форме должен таскать в руках коробки с пулеметными лентами, а они — лишь перчатки. И ты радуешься, когда садишься в очередной поезд для отпускников с фронта и едешь на юг. Здесь ты вместе с тебе подобными, одетыми в такую же видавшую виды форму, говоришь на том же языке, дышишь той же вонью, даже если вошебойка избавила всех от худшего, ешь из той же банки, куришь из той же пачки и, как и твои попутчики, лихорадочно ждешь того момента, когда приедешь в родной город. И лихорадка нарастает тем больше, чем более знакомым становится ландшафт, пробегающий за окном. И после получения отпускного билета ты переживаешь вторую кульминацию, когда появляются отличительные признаки твоей родины, когда появляется замок твоего города. И время становится другим, и погода другая, даже если она приветствует тебя проливным дождем, как во времена Ноя. И ты становишься другим. Проходишь через зал, выходишь из дверей, останавливаешься на лестнице перед вокзальной площадью, ставишь багаж, сдвигаешь со лба кепи и глубоко вздыхаешь. Это — неописуемый момент, когда ты снова оказываешься дома. Сформулировать его невозможно. Его можно только пережить. И дорога домой вверх по Моренштрассе мимо пивного зала, где ты вместе с Клаусом и Ханзи провел первый и последний большой танцевальный вечер, мимо ипподрома и кафе-мороженого, медленно и знакомясь заново со всем, и дальше к рынку. Ты останавливаешься и смотришь, как будто никогда отсюда не уезжал, поднимаешь нос и принюхиваешься. И замечаешь маленькое отличие от прежнего: нет запаха жареных сосисок. Ты улыбаешься — откуда ему быть на четвертом году войны! И ты идешь, нет, тащишься, мимо памятника принцу Альберту и мимо фонтана и сворачиваешь на Кеченгассе. Старый таможенный двор, дедушкина табачная лавка, его привычный кабачок, фонтан, и ты видишь свою бабушку, как раз покупающую молоко.

Так это было в последний отпуск.

Потом первую неделю был отпуск — настоящий отпуск. Потом все уже было испорчено. Начинаешь считать дни, которые еще остались, а остальное — только тянущее чувство в желудке. А теперь я снова жду, и это будет чертовски долгое ожидание, потому что последний отпуск был после царапины, полученной под Харьковом, в апреле. Прошло всего три месяца. Надежды, что после Курска будет отпуск, нет. Еще ждать три четверти года. И снова это слово „время“. Будет время — я посплю». Он закрыл глаза и стал ждать. Когда не получилось заснуть, он оперся на локти и стал смотреть на грязные мыски сапог.

— Ты должен поспать, Цыпленок, — с этими словами к нему подсел Эрнст.

— Не могу.

Эрнст сочувственно кивнул:

— Словно заколдованный. Когда есть время, чтобы поспать, — не можешь уснуть, а когда спать нельзя — глаза слипаются сами.

Блондин внимательно посмотрел на него. Не последует ли после философских рассуждений о сне что-нибудь разумное, но Эрнст молчал и деловито оглядывал округу.

Раскаленное солнце стояло в небе. И Блондину захотелось, чтобы кто-нибудь его выключил. Деревья устало и лениво свесили листву. Даже малейший ветерок не пытался развеять жар в этой духовке. Очень высоко в небе, настолько светлом, что при долгом взгляде на него болели глаза, слетались и разлетались две точки. Блондин улыбнулся — два ястреба играли в высоте. Им хорошо, они не потеют, а если им станет слишком жарко — могут сложить крылья и спикировать. Он потерял птиц из поля зрения и снова уставился на носы своих сапог, потом вдруг зевнул, пожевал, проглотил, почувствовал усталость в шее, голова стала тяжелой и откинулась назад.

Эрнст растолкал его и показал наверх. Блондин посмотрел сквозь листву в раскаленное белое небо. Темные точки… Самолеты! Другие с высоты пикировали на них. Пронзительное гудение, глухие удары, треск очередей, вспышки, облачка дыма, завывание, подъем вверх — падение и гриб дыма на земле!

— Вот это бой!

— И ты при этом мог спать. Это продолжается уже довольно долго. — Солдаты стояли на опушке леса, наблюдали и оживленно разговаривали.

— Такого боя я еще не видел, — пробормотал Блондин.

— В дерьмовом деле все впервые, — прокомментировал Эрнст. — Артиллерийская подготовка, система обороны, массы танков, а сегодня — воздушный бой. Цыпленок, у меня такое нехорошее чувство, что с тобой ничего не получится.

— Со мной?

— Да, с директором школы в Обояни.

Они рассмеялись.

— Скажи честно, Эрнст, чем бы ты хотел заняться после войны?

Мюнхенец проводил глазами русский штурмовик, который с длинным хвостом дыма на бреющем полете пытался дотянуть до своих позиций.

— Я точно не знаю.

Немецкий самолет налетел сзади как стервятник. От хвоста русского самолета полетели куски. Фюзеляж вспыхнул, и остатки машины рухнули на землю.

— Наверное, чем-нибудь техническим. Что имеет отношение к автомобилям или к радио. Деньги мне безразличны. Главное, чтобы можно было поесть и выпить. — Он начертил носком сапога полукруг на лесной земле. — Тебе хорошо. Ты хочешь стать учителем. А я — я ничего не хочу. Нет у меня никакой цели. А если я чего-то и хочу — то это времени! Хочу, чтобы у меня было время для себя. Понимаешь? Кроме работы — время для чтения, время для пивного садика. Делать то, что доставляет удовольствие. Без спешки, без принуждения. Время для любимого занятия. Например, чтобы слушать пластинки. — Он поменял опорную ногу и начертил другой полукруг. — Я думаю, это все. Спокойствие и удовлетворенность. Согласие с собой и с миром. Это мне удается.

Он слегка толкнул Блондина в бок и улыбнулся:

— Ты теперь разочарован. Ты ожидал большего, не так ли?

— Нет, Эрнст. Этого достаточно. Может быть, даже много. — Он притянул верхнюю губу к носу. — В любом случае будущее вряд ли можно себе представить, если его рассматривать так, как ты. — И он, не поднимая взгляда, показал головой вверх, где побледневшие полосы дыма заменялись новыми, резко очерченными.

Пауль и Йонг сидели рядом, словно близнецы, и молча наблюдали за воздушным боем. Куно и Камбала разговаривали на повышенных тонах, в присущей им манере, которой недолго было перерасти в перепалку, едва не доходящую до драки. Петер уже в сотый раз чистил свой пулемет. Дори лежал под своей машиной и спал.

Блондин бросил взгляд на своих приятелей и продолжил размышления: «Ханнес сидел бы на корточках рядом с Паулем и Йонгом. Уни еще больше распалял бы двух упрямых спорщиков. А Петер не сидел бы один если бы Вальтер и Зепп… если бы…»

— Представление закончено, Цыпленок!

Блондин почувствовал легкий толчок руки Эрнста в плечо и от неожиданности вздрогнул.

— Пойдем, Цыпленок, нам надо разбудить Дори.

Вечером на их правом фланге загремела артиллерия. Огонь был слабым и далеким. Он их не беспокоил, просто сопровождал марш — и больше ничего. Гренадерские роты в колонну отделений маршировали длинными рядами в привычном ритме. Если на пути попадался крутой овраг, так называемая балка, которая вынуждала людей ее обойти, колонны идущих смыкались, как мехи у гармони, чтобы затем автоматически снова восстановить прежние интервалы. Когда неожиданно снова загремела артиллерия, солдаты прислушались. Некоторые повернули головы, другие ненадолго остановились. Позвали идущих впереди и позади, показали направо, обменялись соображениями и продолжали идти в том же ритме, что и до этого, только более внимательно и напряженно. Многие, но не все. Потому что были еще и такие, кто, услышав раскаты, вовсе не думал, что сразу среди них появятся облака разрывов, а просто спокойно отметил, что огонь артиллерии далеко справа. Для них это значило, что нет никаких оснований для беспокойства, это — не по нам! Третья категория солдат сожалела, что что-то происходит только на правом фланге. Они горели нетерпением схватить русских за горло, идти на них в штыковую, с криком «Ура!», как это бывает только в «Вохеншау» и в книгах. Правда, Блондину в его ближайшем окружении не были известны такие охочие до войны ура-патриоты. А когда далеко на горизонте появились точки и кто-то крикнул: «Воздух!», колонны мгновенно рассыпались влево и вправо в поисках укрытия, все различия между бывалыми и новичками, трусливыми мямлями и готовыми к съемкам в кино героями совершенно исчезли. Солдаты прижались к земле, положив головы между рук, или, как это говорится на солдатском языке, спрятали морды в грязь, и ждали, пока опасность не минует, по возможности быстро и безвредно. Когда налет прошел без каких-либо потерь — землю украсили еще несколько воронок, — они встали, построились и в прежнем темпе пошли дальше.

Застрочил пулемет, затем второй, третий, четвертый. Захлопали минометы. Ханс махнул автоматом, и отделения рассыпались в цепь.

— А я думал, иван бежит! — выругался Эрнст.

— Недостаточно быстро! — ответил Блондин. — Мы постоянно его догоняем.

Когда первые разрывы перед ними вздыбили землю, Эрнст загасил свою сигарету и спрятал окурок в карман брюк:

— Такой спокойный был день, а теперь он кончился.

Блондин улыбнулся:

— Почти. Не хвали день, пока вечер не кончится.

Они залегли у плоского выхода из балки и открыли огонь. Поле было пересечено оврагами, пересеченная местность не была идеальной, поэтому первые волны наступающих русских смогли подойти сравнительно близко, прежде чем они не попали под сосредоточенный огонь пулеметов и он их не скосил. Блондин оценил дальность в 200–250 метров, стрелял из своей русской снайперской винтовки спокойно и точно. Эрнст наблюдал за ним и ухмылялся:

— Как на стрельбище!

Когда после короткого перерыва в атаке появилась следующая волна, русские под скашивающие их с необыкновенной быстротой пулеметные очереди попытались прорваться дальше своих убитых товарищей. Это было ужасно и одновременно потрясающе, с каким упрямством они продолжали атаковать, чтобы с неотвратимой точностью попасть под немецкий пулемет. Картина повторилась. Вынырнула следующая волна. Наступающие пытались проскочить за ряды скошенных перед ними убитых и раненых товарищей и выиграть несколько метров пространства.

Стаккато пулеметов их останавливало, валило друг на друга и рядом друг с другом. Кучи тел перед немецкими гренадерами становились выше и шире. В перерывах между волнами Пауль и Петер доставали новые ленты, заряжали их и ждали следующей волны. Она приходила так же точно, как и «аминь» в церкви, и снова трещали пулеметные очереди. Крики раненых перед балкой становились все более многоголосыми.

— На сегодня твой долг выполнен!

Блондин не ответил. Он положил голову на винтовку. «Сумасшествие! Сумасшествие, как эти идиоты могут гнать своих людей на наши стволы! Сумасшествие, как они позволяют себя так расстреливать. Упрямо, упорно, тупо, как…» От бешенства он начал дрожать! Первые снаряды легли левее от балки на лугу. Ханс крикнул, чтобы пустили сигнальную ракету. Командир взвода пробежал мимо с криком:

— Они стреляют с недолетом! Наша артиллерия бьет нам по ж…

«Если сейчас иваны… — Блондин, прищурив глаза, посмотрел поверх ствола. Ничего… Это ли не возможность? В тот момент, когда у них есть шанс, потому что наша артиллерия прижимает нас к земле, именно сейчас они не атакуют, хотя до этого тщетно пытались это делать в течение нескольких часов!» Шипя взлетела сигнальная ракета. Далеко справа, у начала балки, где немецкий огонь был наиболее сильным. Командир взвода, продолжая ругаться, посылал в испуганное небо одну ракету за другой. Артиллерия вдруг прекратила огонь. Установилась тишина. Солдаты начали выглядывать из-за укрытий. Внезапная тишина была необычной. Они искали глазами то, чего не надо было искать, и как по команде повернули головы налево. Танки!

«Это наши танки или русские?»

Грохнули пушечные выстрелы и разрывы снарядов.

Русская противотанковая пушка. Наши танки пошли в атаку!

— Вперед!

Крик был громким и пронзительным, и когда Блондин, наконец, пришел в себя, он увидел солдат уже за балкой, бегущих к куче лежащих убитых русских. Он хотел встать, однако услышал ненавистный свист и сразу же залег. При взрыве широко открыл рот, сдвинул сползшую каску снова на лоб, выполз из укрытия, пробежал, снова залег и прислушался. «Это не немецкая артиллерия. Это — иван!» Когда он побежал дальше, увидел, как вверх снова взлетают ракеты. Он слышал стрельбу русской пушки «рач-бум», раскаты выстрелов из немецких танковых пушек, заглушавших стоны и крики раненых русских. И он увидел их — убитых и еще живых, и то, что предстало перед его глазами, чуть не вывернуло ему желудок. Он прыгал через скрюченные тела, пробовал на них не наступать, наступал на что-то мягкое и скользкое, отпрыгивал, натыкался на оружие, спотыкался о лица с широко открытыми глазами, вздрагивал от свиста, разрывов, ни о чем не думал, ничего не чувствовал, только постоянно сглатывал, чтобы подавить поднимающуюся тошноту, бежал, падал, вскакивал и бежал, бежал.

Снаряды убивали мертвых во второй раз. Разрывы подбрасывали их, разрывали в клочья, били ими с глухим шмяканьем о другие тела. Снарядам было все равно. Убитым было все равно, но раненым — нет. Однако их крики глохли в грохоте разрывов.

Блондин увидел пару светлых водянистых глаз, упрямо и безжалостно смотревших на него. Он видел только мертвые глаза, вокруг были только мертвые глаза. Он вскочил, побежал дальше, и ему было все равно, когда и куда попадут снаряды. Он хотел убежать подальше отсюда. Только бы подальше от этих глаз! От мертвых глаз! Он, задыхаясь, рванулся вперед, словно машина, как будто это был не он, не чувствуя под собой ног, не управляя ими. Он пробежал мимо немецких солдат, где-то в подсознании слышал автоматную стрельбу, отмечал треск пулеметных очередей, перепрыгивал через убитых и, наконец, споткнулся о стоящий вертикально ствол миномета. Серо-зеленые тени, и снова широко открытые глаза. Точно так же, автоматически, как бежал, он выстрелил. Серо-зеленая тень свалилась, широко открытые глаза исчезли.

— Цыпленок!

Крик зазвучал в нем как эхо: «Цыпленок, Цыпленок!» Он несколько раз с силой сморгнул глазами, как будто после долгого кружения на карусели. Заметил прямо у обреза ствола своей винтовки пару гладких кожаных подметок. Рядом лежали двое русских. Один — тихо, другой — двигал ногами, как будто решил бежать лежа. Блондин хотел подняться, почувствовал, как что-то не пускает его ногу, обернулся и увидел ствол миномета.

— Что, Рыцарского креста захотел? Придурок несчастный!

Вдруг Эрнст залег рядом с ним и процедил сквозь зубы:

— Какой же ты дурак! Первым вбежал на минометную позицию, как гладиатор на стадо овец! И вдруг свалился как мешок. Я думал, что в тебя попали!

Блондин попытался улыбнуться:

— Я только споткнулся о минометную трубу и…

— Это было твоим счастьем. Вон тот, — он указал на кожаные подметки, — стрелял, и другие хотели. — Он осмотрелся. — Они бегут, Цыпленок, давай пошли!

Вскакивая, Блондин бросил короткий взгляд на раненого русского. Он уже не двигал ногой и лежал спокойно, как и два его товарища.

Эрнст закричал:

— Стреляй, Цыпа! Стреляй! — И выстрелил перед собой.

Несколько русских пытались уйти. Они бежали налево, наискосок к оврагу. Там холм и ямы, там укрытие. Вдруг там взлетели фонтаны пыли.

Пауль стрелял короткими очередями. Петер кричал, что кончились патроны. Ханс махнул рукой:

— Прямо, к деревьям!

«Странно, — подумал Цыпленок, — я вообще не видел деревьев. А где рота?» Он обернулся и увидел позади остальные отделения. И испугался: «Мы — впереди! Черт возьми, мы же впереди!»

— Эрнст! Мы — пер… — Он упал, услышал свист пуль и глянул вперед. Метрах в пятнадцати от него появились русские. В тот же момент грохнул пулемет Петера и повалил их.

Ханс прокричал снова:

— Вперед! Дальше!

Трое русских. Первый лежит. Второй сидит на корточках, третий стоит на коленях. Первый испуганно смотрит. Второй моргает. Третий пытается улыбаться.

Эрнст мыском сапога слегка толкнул лежащего и дернул стволом автомата. Блондин внимательно наблюдал, как трое медленно встали, слегка приподняв руки. Их взгляды беспокойно метались между ним и мюнхенцем и наконец остановились на автоматном стволе. Он улыбнулся: «Как на матче по теннису, когда зрители взглядом провожают мяч и крутят головой туда-сюда». Эрнст кивнул, когда русские расстегнули ремни, и снова поднял ствол автомата. Лица у троих посерели. «Они сейчас думают, что их расстреляют». Блондин надул губы, поднял руку и показал большим пальцем назад:

— Давай-давай. Валите в тыл!

Трое посмотрели друг на друга, лица их снова порозовели, и русские медленно и неуверенно пошли. Один обернулся. Эрнст махнул автоматом и крикнул:

— Иди, иван, для тебя война уже кончилась!

При этом он рассмеялся, поманил Блондина указательным пальцем, показал на русских и улыбнулся:

— Вот так иваны нравятся мне больше всего, Цыпленок!

Высокий командир отделения первым пришел к холму, поросшему деревьями. Он сразу же дал указания пулеметчикам и выпустил сигнальную ракету. Командир взвода, подошедший чуть позже, запыхавшись, с расчетом станкового пулемета, рассмеялся, когда Длинный крикнул ему:

— Чтобы наша артиллерия знала, где мы, и больше не путала нас с иванами!

Командир взвода рассмеялся и указал на четыре русских миномета и два пулемета, которые в полной сохранности стояли на огневой позиции:

— Великолепно! Сколько бы вреда они могли нам принести!

От расчетов не осталось и следа.

Пауль открыл огонь первым. Петер продолжил. Последним заработал станковый пулемет. Ханс и командир взвода лежали рядом и наблюдали действие огня на отходящих русских. Блондин тоже стрелял, и Ханс, кивнув головой, показал ему кулак с отогнутым вверх большим пальцем. Когда первые снаряды просвистели над холмом и поставили далеко впереди завесу из разрывов, Эрнст сел на свою каску и достал кисет.

— Самое время покурить, Цыпленок! Наша артиллерия проснулась.

Блондин прислонился спиной к стволу дерева, снял каску, провел рукавом по лицу и волосам и глубоко вздохнул. Эрнст протянул ему прикуренную сигарету, кривя лицо при каждой пулеметной очереди, как будто желая сказать: «Не так громко и не так поспешно! Куда русским деваться? Или под заградительный огонь, или на ваш прицел!»

Блондин курил, глубоко затягиваясь, и опять притянул верхнюю губу к носу: «Минометчики просто удрали или вместе с пехотой должны были бежать на нашу балку? Странно, эти штуки стоят здесь, как будто их забыли, при том, что этот холм — идеальная огневая позиция. Они бы здесь легко могли сдерживать нашу атаку несколько часов». Он покачал головой: «Непонятно, полные идиоты. Бежали как пьяные на балку, вместо того чтобы здесь спокойно ждать, пока об этот холм не разобьем башку. Это же любому ясно. У них глупости еще больше, чем у нас, а люди все равно не играют никакой роли, у них же их много».

Голос командира взвода оторвал его от размышлений:

— Это вы первым оказались на минометной позиции? Хорошо. Это — подвиг.

Блондин не знал, что с ним случилось, он стоял, совершенно растерявшись, и только твердил:

— Так точно, унтерштурмфюрер!

Командир взвода сдвинул каску на затылок и сказал:

— Достаточно, парни! Мы окапываемся в предполье, а на холме располагается взвод тяжелого оружия и противотанковые пушки.

Немецкая артиллерия выпустила далеко в поле еще пару серий снарядов и замолчала.

Земля была сухой. Ее поверхность была твердой, как цемент.

Гренадеры ругались. Ханс погонял их при окапывании, как надсмотрщик рабов. Только Эрнст улыбался. Когда Блондин подколол его, чему он так по-свински глупо улыбается при такой работе, тот ответил, что знает свое дело. Когда окопы были готовы, мюнхенец улыбнулся еще шире:

— Противотанковые пушки, Цыпленок. Если их ставят наверх, то дальше мы не пойдем. Наоборот, мы будем чего-то ждать. А кроме того, меня радует вот это. — И он показал лопатой на Ханса, определившего себе место и начавшего рыть окоп. — То, что ему придется рыть глубже всех, так как он самый длинный.

«Типичный оптимист, — вздохнул Блондин. — Когда он в Лихтерфельде должен был идти на дополнительные занятия, то радовался, что ему удалось не дать инструктору сходить в увольнение».

Вечер был душным.

Солдаты сидели или лежали в своих окопах. Ханс ушел неизвестно куда, наверное, к командиру роты. Куно и Камбала чистили пулеметы, разговаривали или спорили. Петер чистил затвор тщательно, серьезно, сосредоточенно. Пауль и Йонг спали. Эрнст закусывал, а Блондин наблюдал за ним. На самом деле он больше слышал, чем видел, и обрадовался, когда Эрнст спрятал консервную банку, убрал хлеб, вытер о траву свой нож и, щелкая языком, стал ковыряться в зубах.

— Ты что, заболел?

— Почему?

— Не ешь ничего! Может, сигарету хочешь, по крайней мере?

«Где у меня еще были сигареты из дома? Куда я их запихнул? А вот, есть еще несколько штук».

— Огоньку не дашь?

Эрнст нагнулся поглубже в окопе, чтобы прикурить сигарету. Они курили «в кулак», и, пока некоторое время не разговаривали, оказалось, что Эрнст ждет ответа.

— Что ты спросил, Эрнст?

— Не заболел ли ты. Есть не хочешь и при этом атакуешь, как сорвиголова, просто самоубийца! Хотя командир взвода думает, что ты герой, и, может быть, за это получишь орден. Но я не хочу бегать за героем, чтобы защищать его от русских.

Когда он переходит с диалекта на хохдойч или по крайней мере пытается, то это — серьезно. И Блондин это знает. Он сильно затянулся и пробормотал:

— Нервы сдали. Все из-за проклятых глаз.

— Глаз? — Эрнст растерялся. — Я не ослышался? Глаз?

— Да, глаз! Я хотел от них убежать! Просто убежать от глаз!

— Вот это да! Цыпленок! Убежать от глаз! Теперь я понимаю, что у тебя действительно сдали нервы. Глаза тебе помешали. Если бы не я, то тебе была бы крышка. Смотри, чтобы у тебя вместо ордена на героической груди не оказался номерок пациента психушки. Это же надо… глаза…

Они замолчали, пока тихий храп не заставил Блондина улыбнуться. «Он воспринимает мою почти смерть очень невозмутимо», — подумал Блондин. Он прислонился к стене своего окопа и стал наблюдать за огоньком своей сигареты, ярким и красным, когда он затягивался, огненным кружком, становящимся все у́же и медленно вгрызающимся в бумагу. Он нюхал дым, и это было как раньше, как дома в первые вечерние часы: спокойствие, пребывание с самим собой, огоньком сигареты и музыкой: «Ветер пожаловался мне», «Она не хочет ни цветов, ни шоколада», «Что говорил ты мне о любви и верности».

Храп соседа усилился, он булькал и хрипел с удивительной равномерностью.

Блондин улыбнулся: «Совершенство. Даже его храп совершенен. Если бы у меня не было Эрнста… Странно, весь мир говорит о товариществе. А что это на самом деле и что это в действительности? В своей основе это так: находят приятеля, с которым есть взаимопонимание, а может быть, и двух. Другие? С ними живут независимо от желания, привыкают к совместному пребыванию, как привыкают ко всему. Кто-то уходит. Приходят новые. Ничего не меняется. Многие остаются всегда одни, несмотря на воспеваемое фронтовое товарищество. Одни, несмотря на то что на самом деле никогда не бывают предоставлены сами себе. Просто дело везения, найдется настоящий приятель или нет. А от приятеля до друга еще долгий путь. Дело случая, так как все на этой войне зависит от случая. Если я, например, посмотрю на отделение, ясно, что я знаю всех. И все они знают меня, насколько можно познакомиться с человеком во время казарменной гимнастики, по жизни в одном помещении, учебе, карауле. Но во время увольнения интересы уже разделялись. Потом, на фронте, опять все вместе. Все знают, кто как храпит, у кого потеют ноги, кому что нравится из еды и выпивки, кому нравятся блондинки, а кому брюнетки, у кого есть подружка, а кто еще с удовольствием бы познакомился, какой у него дом, о чем мечтает, какую причуду имеет. Но чтобы знать человека? Другие товарищи из взвода или роты — просто фамилии со званием и без него, унтер— или обер-, имена с обращением на „ты“ или служебным обращением на „вы“! При этом войска СС еще явно прогрессивны. Нет никаких господ, как в сухопутных войсках, люфтваффе или на флоте, где человек начинается только с обер-стрелка, с господина обер-стрелка! Простой солдат называется стрелком, летчиком или матросом. С малейшим незначительным званием он становится господином! У нас господ нет! Стрелок, конечно, по-прежнему остается „стрелком Задницей“, штурман — по крайней мере — мужчиной, а роттенфюрер — уже фюрер, хотя водить ему некого. А потом идет длинный ряд фюреров, от унтершарфюрера до оберстгруппенфюрера. Это — новшество, но разве от этого что-нибудь изменилось? Стрелку Майеру все равно, рвет ли ему задницу господин унтер-офицер или об этом же заботится унтершарфюрер. Господин или не господин, Сливовый Август или Тряпка, Мечтательный Танцор или Мочащий Постель всегда без петлиц, без звездочек и погон, а если стрелок Майер почтеннейшее спрашивает у господина фельдфебеля разрешения пройти или спрашивает обершарфюрера: „Разрешите пройти?“ — результат один и тот же! Перед тем и другим, прежде чем пройти, он должен шаркнуть ножкой. Он должен отжиматься или приседать! В конечном результате господин или не господин — простой формализм. А где остается товарищество? При петлицах и звездочках оно в любом случае пропадает. Есть хорошие и плохие начальники. Великолепное свидетельство об окончании юнкерской школы в Брауншвейге, пребывание на хорошем счету у командира и даже Рыцарский крест не дают гарантии на то, что люди за ним „пойдут в огонь и в воду“, как это метко говорится. За него идти в огонь? Должно быть наоборот! За своих людей командир должен идти в огонь, если речь идет о старых представлениях времен Фридриха, когда солдат должен был „бояться своего офицера пуще супостата“. Наиболее употребительным и самым распространенным выражением для обозначения взвода, роты, батальона является „отряд свиней“! А для обычного бойца: „Вы, слеза“, „Вы, трофейный германец“, „Вы, жертва переселения народов“ и другие более грубые титулы. Если есть награда или хотя бы орден, то прежний садовый гном становится вдруг „солдатом“, но только тогда. Как говорится, есть командиры такие и сякие. Бойцы, привыкшие все упрощать, поделили их на три категории: первая — стихийные, жадные до орденов сорвиголовы, вторая — доученные до должности и звания пеньки и третья — корректные, справедливые и дельные. Но чтобы они были товарищами? Скажи как-нибудь гауптштурмфюреру: „Привет, товарищ!“ Как думаешь, какую мину он тебе скривит, если уже даже мелкий „обер“, обершарфюрер, в трех километрах от фронта устраивает разносы за то, что ты не по уставу его поприветствовал. Потому что твое приветствие, как он выразился, „не немецкое приветствие, а указатель уровня воды в твоей тыкве“. Разве шпис — твой товарищ, когда низводит тебя до размеров эмбриона за то, что твои сапоги в районе для отдыха блестят не так, как во время смены караула у рейхсканцелярии? Или молодой унтерштурмфюрер, который через четыре дня после боев под Харьковом устроил гонки по-пластунски а-ля Лихтерфельде, чтобы отряду свиней снова привить уважение к начальству? Был ли товарищем командир роты, когда он для проведения „Немецкого дня“ со своими товарищами-фюрерами хотя и использовал организационные таланты Эрнста, однако не постеснялся отделать его перед своими гостями за несолдатский внешний вид, чтобы потом пить и жрать то, что добыл именно этот „полусолдат“.

Обычно тебя называют товарищем, когда от тебя чего-то хотят. Примечательно, что один солдат никогда не окликает другого, независимо от того, из каких они частей и родов войск, словом „товарищ“. Он скажет „приятель“. Но приятельство? Нет, не звучит. Часто упоминаемое и затертое товарищество как высшее проявление для сварного шва снаряда или общих фронтовых переживаний кажется покровительственной уступкой высших чинов, если не вовсе выдумкой военных литераторов. Если один господин майор говорит другому господину майору „товарищ“, то это приемлемо, но чтобы один боец другому? Даже вопрос: „Товарищ, у тебя сигаретки не найдется?“ — был бы нетипичным. „Эй, приятель, у тебя есть покурить?“ — звучит реальнее. Если боец и говорит когда-нибудь „товарищ“, то только в пренебрежительном, издевательском тоне. „Товарищ, сбегай ты, а то я очкую“. „Вперед, товарищи, а то нам надо назад!“ Или совсем мрачное применение: „Товарищи с другим номером полевой почты“, как называют иванов. Не отделаться от нехорошего чувства, что ореол, связанный с понятием товарищества, связан скорее со светлыми воспоминаниями послевоенного времени и был, само собой разумеется, настоящим. Понятие товарищество, как принятие на себя ответственности за другого и его тягот, самоотверженное стояние за другого, родившееся на фронте и отмеченное им, возникло уже потом, за столом, в военных объединениях и на полковых встречах, в память о неотъемлемой солдатской добродетели.

Но было ли для каждого члена солдатского братства товарищество на фронте таким же само собой разумеющимся и священным, как в кругу своих друзей за пивным столом? Будем ли и мы, буду ли и я сидеть после войны за пивным столом в кругу добрых старых товарищей, болтать в романтическом ореоле о военных временах, когда мужчина чего-то еще стоил и не мог положиться ни на что более крепкое, чем товарищество? И пока по радио будут передавать марш „Альте камераден“, и старые товарищи будут отбивать его ритм ногами. А выпью ли я потом за товарища Шмидта, бывшего штурмбаннфюрера Шмидта, в священной памяти о том времени, когда я был для него в лучшем случае неандертальцем, а во всех остальных — просто нулем?

Полная чепуха! Товарищество есть не что иное, как человечность. Человечность во время крайнего проявления бесчеловечности. А человечность связана вовсе не с каким-либо определенным временем, родом войск или со специальным подразделением, а с людьми. Пока, несмотря на бессмысленность войны и различия в униформе, есть еще люди, вера в добро не будет просто иллюзией или теоретической философией.

Хорошо известно, что в этой мясорубке еще живы проявления человечности, и совершенно все равно — мне, по крайней мере, — называются ли они гуманизмом или товариществом».

Блондин отогнал свои мысли и зевнул.

Ночь была тиха. Если бы время от времени не доносились короткие пулеметные очереди и не взлетали осветительные ракеты, можно было подумать, что война тоже уснула. Блондин потянулся, снова зевнул, словно собака, и, так как его окоп был коротковат, поднял ноги на край окопа. «Вот хорошо, как в дедушкином кресле-качалке», — подумал он, заложил руки за голову и стал смотреть в небо, удивляясь, что внезапно у него из головы исчезли все мысли, что он не распутывает какую-нибудь проблему, как обычно, что он не делает ничего другого, а просто и спокойно лежит. Это как у костра или на море, когда смотришь на горящие дрова или на равномерную игру волн, не думая об этом, и мысли подчинены только отдыху. Ум отдыхает. Подкорковая внутренняя жизнь вновь приходит в равновесие. Наступает короткий отдых для «я».

Он лежал с широко открытыми глазами и забыл подтянуть верхнюю губу к носу.

Кажется, повара решили устроить себе отпуск. Дори часа два назад привез боеприпасы и в качестве особого приложения — две буханки хлеба, немного искусственного меда и по пять сигарет на человека. Солдаты ругались. Всего пара дней боев, а кормить уже перестали. А что будет, когда они неделями будут лежать в грязи?

Дори присел рядом с Эрнстом и Блондином, пропотевший, запыленный, и внимательно стал наблюдать за мюнхенцем, как тот с кисло-сладким выражением лица уминает искусственный мед.

— Вкус — отвратительный. «Сто семьдесят пятый», — так он называл заменитель меда. — И со времен Лихтерфельде он не стал лучше.

— А почему тогда ты жрешь эту дрянь?

— Потому, Дори, что у тебя другой нет.

Дори украдкой подтолкнул Блондина.

— А почему у тебя нет ничего другого? Обычно ты более взыскателен.

Эрнст уложил свой хлеб и отмахнулся. Дори улыбался все шире.

— Ты уже сыт, Эрнст?

— Да, вот так, — указательный палец горизонтально прочертил под носом, — до отвала.

— Тогда мы, Цыпленок, можем, наконец, приступить. Режь хлеб. — Дори ощупал свою маскировочную куртку, и его улыбка переросла в смех, когда он сказал:

— Цыпленок, вот наша намазка для бутербродов!

Эрнст осмотрел консервную банку. Подбородок его отвис. Он перехватил воздух. Наконец, он овладел собой и рассмеялся:

— Вот же пес ты, Дори. Заставил давиться меня дерьмом, а сам привез мою банку. Но, несмотря на то что я был сыт, мой дорогой, для этого местечко еще осталось.

Он поделил ветчину на восемь кусков.

— Вот, Цыпленок, дай остальным их долю. Пусть слижут свое искусственное дерьмо на десерт.

И, жуя за обе щеки, он задумчиво заметил:

— Снабжение начинает медленно доставать!

День седьмой

8 июля 1943 года

Создав небо и землю и не забыв про солнце, решил Господь Бог после шести дней непрерывного творения установить заслуженный день отдыха — воскресенье. Седьмой день битвы под Курском не был ни днем отдыха, ни воскресеньем. И он был горячим!

Отдельные облачка, приклеившиеся к небесной сфере, иногда давали тень. Собравшиеся роты, батальоны и полки шли широко разбросанными длинными колоннами по холмистой местности, пересеченной глубокими оврагами. На правом фланге танки и штурмовая артиллерия поднимали длинные хвосты пыли. Еще правее, вдалеке слабо, но непрерывно гремела артиллерия, сопровождавшая гренадеров еще в предыдущий день. К тому времени каждый боец знал, что там иван отчаянными атаками пытается прорвать их фланг. Экипаж разведывательной машины из «Мертвой головы», ожидавший горючего, рассказал, что их сменили баварские пехотинцы. Теперь они должны были держаться, чтобы подвижные соединения войск СС могли прорваться к излучине Псела.

Гренадеры восприняли новость с присущим им упрямством и пошли дальше. Что такое излучина Псела и где она находится — никто не знал. Им также было все равно, излучина ли это, дрянной городишко, река или гряда холмов. С названиями всегда были связаны тяготы. Они только не понимали, зачем им сбивать подметки, если здесь можно было бы ехать.

Рота, в которую входило отделение длинного унтершарфюрера, замыкала полковую колонну. Этим все были довольны, особенно Эрнст. Этот успокаивающий факт его радовал, и он воспринимал такую летнюю прогулку приятной. Марш был почти удовольствием. Люди улыбались. Все идет легче, если знаешь, что дивизия идет за другой. В предыдущие дни все было наоборот. Тогда они шли в авангарде, а это уже половина абонемента на то, чтобы попасть в список, обрамленный черным прямоугольником под Железным крестом в газете. Как уже сказано, этому больше всех радовался Эрнст. Он глубоко ушел в собственные размышления. Блондин наблюдал за ним и думал, какие проблемы пытается решить мюнхенец, как он оценивает свои шансы, чтобы остаться невредимым. Он ждет возможности блестящего проявления ума, возможности добраться до припасов. В авангарде это невозможно. Но в хвосте, к тому же в непосредственной близости от мясных горшков Лукулла? Ему бы только узнать, где полевые кухни, где едут машины и повозки с продовольствием, а еще лучше — где остановилась маркитантская лавка. Как только это будет установлено, тогда остается только дождаться темноты. Блондин ни словом не нарушал ход мыслей своего друга. Он молча топал рядом с мюнхенцем, внутренне предвкушая, как Эрнст будет проворачивать дельце. Он усмехнулся, перевесил винтовку на другое плечо и посмотрел в небо, в сияющую голубизну, покрытую мелкими облачками. Потом он осмотрел округу, которая не была такой уж унылой, какими представляются обычно военные ландшафты. Когда идет бой, омерзительным становится любой ландшафт, будь то Вогезы или Аргонский лес, Фландрия или Сомма. Тот, что был перед ними, был идиллией — плоские холмы, заросли орешника, балки. Почти красиво. Он напоминал Франконию. Не было только домов с красными крышами, шпилей кирх и извилистых дорожек, глядя на которые думаешь, почему они не прямые, а закрученные вокруг каждого поля. Нет также виадуков, а в остальном — ничего угрюмого, одинокого, монотонного и меланхоличного. Ничего такого, что бы напоминало общее представление о русском пейзаже. Добрая страна, если бы не люди — солдаты, артиллерия, танки и штурмовые орудия. «Если бы» — проклятое словосочетание. Надо его вычеркнуть из словарей. «Если», тогда бы не было никаких «но» и многое стало бы не таким проблематичным.

Глубокие следы гусениц были почти дорогой. Много следов в пыли, покрытые пылью вывернутые и размолотые куски дерна, но это дорога, и она ведет, а там, где есть направление, идется легче.

Блондин начал про себя напевать марш дивизии «Лейбштандарт». Текст был пошлым, как обычно, но зато мелодия пробирала до костей. Это уже было известно в 1-м пешем гвардейском полку, проводившем разводы караулов в Потсдаме. Прежде это был его марш. Блондин потихоньку напевал. Через некоторое время он поймал себя на том, что повторяет только припев, а из него — только проигрыш трубы: «Тра-ля-ля-ля-ля!»

Удивленный Камбала повернулся и толкнул Куно:

— Ты слышишь, Куно? У нас тут завелись донские казаки.

Блондин в ответ усмехнулся и неожиданно громко, во всю силу запел, подражая звукам трубы:

— Тра-ля-ля-ля-ля! Это гвардия…!

Эрнст безразлично покачал головой, показал на солнце, потом на Блондина и постучал себя по лбу. Его каска отозвалась звонким металлическим звуком.

— Нет, Эрнст, это не солнечный удар. Стальной кокос от него защищает!

— А почему ты орешь всякую ерунду и пугаешь округу?

— Я тоже как раз подумал. Споешь со мной?

— Я? Иди ты!

— Почему нет? Можешь предложить что-нибудь лучше?

Эрнст только махнул рукой, больше не мешал Блондину, продолжая идти по жаре под палящим солнцем. Камбала стал подпевать, Куно загудел октавой ниже, Пауль и Йонг улыбнулись и запели чисто и высоко. То, что в Лихтерфельде они делали по принуждению, против своей воли и с проклятиями, теперь у них получалось добровольно и от всей души.

Ханс остановился и подождал, пока отделение не поравняется с ним. Он скривил лицо и со сдержанным смешком крикнул:

— Камбала! Вы же поете с переливами как кастрат! Запишитесь в хор Венских мальчиков, парень! Но чтобы петь «Гвардию»? «Гвардию»! Смените пластинку!

Камбала недолго подумал и затянул своим тонким мальчишеским голоском:

— «По вражеской стране идут войска СС и песенку веселую поют…»

Эту песню сменила другая, потом третья. С Блондином пел только Петер. Остальные голоса были еле слышны. Потом он пел один. Ханс бросил на него своеобразный изучающий взгляд и опять ушел вперед.

Проторенная танковыми гусеницами колея то уходила в низину, то круто поднималась на холм. В воздухе стояло марево. Жара давила.

Блондин забыл мелодию.

«Если вместо орешника были бы сосны, дающие побольше тени, а следы танковых гусениц — полевой дорогой, все было бы так, как во время моего первого похода со взводом фанфаристов. Он тоже был в июле, и солнце тогда палило так же, как и сегодня. Вспотели, нет, все были мокрыми от пота. И посбивали ноги. Тогда мы были еще непривычными», — он проглотил слюну и зевнул. «Тогда я тоже был еще цыпленком. Не самый маленький, нет, высокий, худой и неуклюжий, зато самый младший. Тогда я должен был нести огромный чугунный котел».

Он осмотрелся вокруг, посмотрел на мелькающие перед ним подметки сапог Эрнста и улыбнулся: «Прямо как тогда. Я тоже шел за мелькающими подметками. Мне были видны только стоптанные каблуки, камушки на проезжей полевой дороге, бороздки от дождя и пучки травы по сторонам. Тогда. Странно, тогда их тоже было восемь. И среди них — замечательный парень Герд. Бывший образцом во всем. Где-то он теперь? Наверное, где-то в России. Кажется, он в противотанковой артиллерии. Из остальных семи четверо погибли. Последним — Ханзи. Нет, лучше — он пропал без вести. Но что значит пропал без вести? Погиб — значит, окончательно. Пропал без вести — значит, окончательное будет тянуться бесконечно долго».

Мимо проехали машины и мотоциклы. Один мотоциклист остановился и крикнул:

— Вам, усталым мешкам, все ясно?

Эрнст оказался у мотоцикла первым. Он таинственно шушукался с Дори. Тот смеялся и показывал назад. Блондин наблюдал за обоими. Когда он проследил глазами в указанном Дори направлении, то увидел в лесочке, широкой полосой подходящем к дороге, стоящие машины. «Будет ли возможность? Действительно ли это машины с продовольствием? Они что, ехали средь бела дня? Оригинально!» Но потом он догадался: «Естественно, мы же замыкаем дивизию, поэтому и товарищи из черпачной братии такие молодцы! Остановились в тенечке, чтобы гуляш на жаре не прокис. Но, к сожалению, им придется ждать ночи. Потому что, только когда стемнеет, подвезут продовольствие. Естественно, что везти готовую пищу войскам должны будут другие товарищи. Могут начать стрелять и, при известных обстоятельствах, даже попасть. И кто тогда будет составлять расточительные меню и наполнять неисчислимые голодные рты?»

Эрнст и Дори продолжали беседовать. «Они советуются, — улыбнулся Блондин, — придумывают махинацию, с помощью которой они смогут провести кухонных солдат. Один узнал, где и какое продовольствие есть, а другой позаботится, как его добыть».

На редкость спокойный день. Редкая благоприятная возможность. Просто идеальная исходная позиция для организаторского гения. И напротив, не очень хороший, если не сказать плохой, для начальника финансовой части. Им и так непросто, потому что плох мир, люди, и особенно некоторые разновидности солдат. «Внимание!» — вот лозунг тыловой службы! Ни на секунду не отрывать глаз от продовольствия. Лучше всего — сесть на них и сидеть днем и ночью, как наседка на яйцах. Ящики с провизией, полки с банками, мешками, бутылками — священная собственность. Ее надо охранять до последнего издыхания. Это была война тыловиков. И как они на ней сражались!

Во время боев под Харьковом при отступлении «салохранители» защищали свое богатство от голодных бойцов даже с помощью автоматов. Когда подходили русские, надо было провести сверку запасов с продовольственными накладными. Должен быть порядок! Как же можно в противном случае с сознанием выполненного долга взорвать склад? И это — не анекдот! Это было в действительности! Огромный продовольственный склад уже был подготовлен к взрыву. В такой обстановке было невозможно потратить оставшееся время на выдачу дрожащим от голода и холода немецким отступающим героям французского коньяка, вестфальской ветчины или франконской сухой колбасы. Склад от собственных солдат с карабинами наперевес охраняли часовые. Один из интендантов орал как самый главный и толстый защитник, отдавая невозможные приказы до тех пор, пока Дори под устроенную Вальтером и Паулем пулеметную стрельбу и взрывы ручных гранат не крикнул ему: «Иван идет!» Тогда ветераны охраны и их полководцы моментально ретировались к своим машинам и исчезли под треск пулеметов. Они даже забыли взорвать заложенные заряды. Впрочем, ничего бы и не взорвалось, потому что предусмотрительные саперы продолжали там суетиться и сняли взрывные машинки. Эрнст выбил бронетранспортером складские ворота, въехал в здание склада и обеспечил «организацию». И все получилось! Без спешки, без паники и споров. А когда через полчаса иванов еще не было видно, но вместо них приехал командир батальона, то Эрнст, замещая начальника склада, построил своих людей и сделал один из самых знаменитых своих докладов о том, что подразделения на несколько дней обеспечены продовольствием, подтвердил это цифрами, конечно же, выгодными ему, так как шеф не должен был знать, что Дори перегрузил свой мотоцикл с коляской. Доклад заканчивался словами: «Остатки склада подготовлены к взрыву».

«Старик» знал мюнхенца. Он улыбнулся и дал указание, чтобы все, что было погружено на бронетранспортер и несколько вездеходов, поровну было разделено между ротами. Однако он не сказал, кто должен был это сделать, и слава богу, что не сказал. Поэтому получилось так, что делил все не каптенармус и не повар, а Эрнст. Результат был тем более удивительным. Бойцы получили продовольствия на несколько дней, главным образом мясные и рыбные деликатесы. Они восприняли этот факт совершенно невозмутимо, и даже были рады. Высшими инстанциями было отмечено, что моральный дух части еще никогда не был так высок, как именно при отступлении. Для вермахтовских психологов, если бы такие существовали, результат анализа был бы интересен. Какими простыми средствами можно придать войскам внутренней крепости и внешней бодрости, даже в том случае, если им надо отступать, а не наступать. К сожалению, за эти вещи, поднимающие моральный дух и укрепляющие телесную силу, не предусмотрено орденов, поэтому Эрнст продолжал бегать без Рыцарского креста. В качестве компенсации он получил разнос от старшины за нецелевое использование бронетранспортера, а Дори вынужден был подкупать своего друга-техника.

Ночью подошли машины. Солдаты складывали в них свои вещи, брали боеприпасы и продовольствие, выскребали остатки гуляша со дна своих котелков и ругали поваров. Хотя никаких трудностей в снабжении не было, опять привезли только гуляш, если этот клейстер без мяса и блесток жира вообще можно было считать гуляшом. Если Эрнст был прав, то давешняя собака должна была быть не только старой, но еще и чертовски тощей. Поскольку кухонные товарищи тоже были только людьми, то привезли с собой еще хлеб и кофе. Камбала спросил повара, есть ли у него топор или пила, потому что буханку обработать обычными инструментами не получится, может быть, только ручной гранатой удастся раздробить ее на кусочки. В этот момент Куно сунул под нос надутому ротному писарю лимонку и сказал:

— Убери свой огурец, когда буду взрывать мою буханку, или прыгай в мой котелок! — Как обычно, началась ругань с каптенармусом. Командир роты распределил свою благосклонность равномерно, причем сначала он распек солдат, а потом по одному перебрал кухонный персонал. Чтобы все видели, что все получится, если только захотеть, он схватил буханку хлеба и укусил ее. Это была ошибка. Он понял это в тот же момент, открыл рот, провел языком по заболевшим зубам, обвел всех глазами, ожидая, что кто-нибудь засмеется. Ни у одного даже уголки рта не потянулись. Потом он угрожающе тихо прошептал каптенармусу:

— Попробуйте вы, Пенски! Если у вас получится, то и у парней тоже.

У каптенармуса не получилось. Хотя он и рискнул своими пломбами, но комок цемента превратить в только что испеченный хлеб ему не удалось. Когда с руганью он отбросил буханку, она попала в термос из-под кофе, в котором исчезла, глухо ударяясь о стенки. Тогда прозвучал тонкий голос Камбалы:

— Это твоя граната, Куно?

Только в тот момент все рассмеялись. Командир тоже смеялся. И еще что-то сказал каптенармусу, но за смехом, к сожалению, его не было слышно. Но это распоряжение, наверное, было связано с тем, что каждый получил по полной фляге кофе вместо обычной половины литра. К тому же был удвоен паек сигарет.

Ночью Блондин сидел в своем окопе. Его партнер по разговорам из Мюнхена исчез. От Дори тоже не осталось и следа. Война запыхалась и решила передохнуть. Даже артиллерийский огонь на правом фланге превратился в слабое робкое бормотание. Взлетела пара осветительных ракет. Где-то прогремели пулеметные очереди. Блондин улыбнулся: «Над всеми партами установилась тишина, даже со стороны кафедры не слышно ни единого вздоха. Подожди немного, будешь спать и ты». Такой вольный пересказ Гете был написан на классной доске. Его дополняла карикатура на учителя немецкого языка, спящего на кафедре перед пустыми партами. А вместо отличников были березовые кресты с висящими на них стальными шлемами, напряженно ожидавшими реакции учителя. И она пришла! И как пришла! Кавалер ордена крови, депутат рейхстага, доктор филологии, преподаватель немецкого языка и истории сначала не обратил внимание на замерший класс. После достаточно долгого рассматривания рисунка на доске он, наконец, понял содержание рисунка, уставился на него, а потом просто выскочил из костюма. Его полукруглое полное лицо приняло окраску золотой рыбки из классного аквариума. Его от природы маленькое полное рыхлое тело разрослось до размеров былинного викинга, а что последовало — походило на канонаду под Вальми в словах! Пораженчество! Предательство нации! Подростки обладают духовным развитием недочеловеков! Саботаж! Попытка разложить боевую мощь борющегося за свое существование народа! Его голос вибрировал всеми тонами. И, как это было свойственно этому преподавателю, он устроил моментальный военно-полевой суд. О глупой мальчишеской выходке он не думал.

К сознанию, пониманию и разуму он также не обращался. Он часто по мелочам придирался к Блондину, поэтому в нем легко было выявить автора карикатуры. После того как нервная вспышка учителя несколько улеглась, он произнес приговор:

— Вы, пачкун! Вы, несчастный маляришко! Я вам не забуду это произведение! Я превращу вашу будущую жизнь в ад, пока вы не обрадуетесь, что над вашим трупом стоит березовый крест! Я вас отправлю туда, где ваш вздор окончательно испарится! Радикально! Вы поняли?

А когда Блондин по-военному щелкнул каблуками и выкрикнул:

— Так точно, господин доктор! — и добавил, что уже подал заявление о приеме на службу в «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», остатки самообладания у педагога рухнули. Он уже замахнулся, чтобы ударить, но вдруг своевременно заметил различие в росте, и рука его остановилась в воздухе.

— Мои руки длиннее, чем вы думаете! — крикнул он и замахал обеими руками, словно жонглер.

— Мои руки достанут и до «Лейбштандарта»! Вы это увидите! Я вам это гарантирую! — И после этого он плотоядно улыбнулся.

Ну вот, старый боец остался дома, будучи в своей школе верным пропагандистом среди своих воспитанников единодушной подачи заявлений на добровольную службу. Но его рука действительно дотянулась до Лихтерфельда. Однажды во время рекрутчины Блондина вызвали в канцелярию. После обязательных приседаний он, наконец, мог стоять прямо. Шпис задумчиво развернул письмо и так же задумчиво прочитал Блондину обвинения. Он понял что-то о непослушном ученике, строптивом субъекте без убеждений и чувства Родины, о пятне позора на элитном полке, которое необходимо стереть и уничтожить, чтобы освободить от него новый общественный порядок. Блондина охватило тошнотворное чувство. Шпис разорвал письмо, клочки которого упали на безукоризненно чистый письменный стол. Он смерил глазами Блондина сверху вниз и обратно и вдруг крикнул:

— Для нас педагогический оргазм ягодичного барабанщика дерьма не стоит, ясно? Мы не даем вспомогательных уроков для школьных неудачников, ясно? Мы ценим только мужчин с именем фюрера на рукаве, ясно? Что было раньше — нам наплевать, ясно? Сейчас, сегодня — считается. Остальное — нет! — После этого он улыбнулся и сказал почти по-отцовски:

— Но если вы у нас попытаетесь заниматься тем же, чем довели своего препода до белого каления, то я могу вас уверить… — И вдруг снова перешел на крик:

— У нас — никогда! Мы разорвем вам жопу так, что туда задвинутся Бранденбургские ворота! Ясно?!

Тогда Блондин засветился гордостью. Гордостью за своего старшину. Гордостью за свой полк. Гордостью за самого себя, за то, что служит в «ЛАГе» или еще будет служить. Одновременно впервые он заметил противоречия между коричневым и серо-полевым, противопоставление, которое его часто занимало и решить которое он не смог по сей день. Коричневый — это партия. Серый — это армия. Если рассматривать коричневое или тех, для кого этот цвет — вторая кожа, то можно прийти к выводу, что коричневый — всегда позади, в тылу. Коричневый всегда дает лозунг серому: вперед! Если говорить о подходящих фигурах, то серый — худой и стройный, коричневый — круглый и толстый. Но коричневый не обособлен. Не осознавая того, мы достаточно долго носили коричневые рубашки: сначала как пимпфы, а потом как гитлерюгенд. Но коричневый цвет — цвет партии. А для нее мы еще слишком молоды, незрелы и недостаточно крепки идеологически. Партия стоит за мировоззрение. А многие из его премудростей под снарядами теряют свой смысл. Хотя коричневое руководствуется мудростями, для серого нет ничего хуже изречений. А черный? Черный для нас — это черные СС, партийные и гражданские СС, гестапо и служба безопасности. Черное — это бонзы в многочисленных учреждениях, где собрались массы с уголками старых бойцов на рукавах, считающих себя хозяевами мира. Чтобы ими стать, надо быть молодыми бойцами. Это — мы. К сожалению, старые черные бойцы с начала войны тоже носят форму серого полевого цвета. К сожалению, они, как и дивизии войск СС, носят полоски на рукаве. Не с названием полка или дивизии, а с названием своего ведомства. Для людей, не разбирающихся в этом, для тех, кто не хочет в этом разбираться, нет особого различия. К сожалению, эти мужики носят такие же знаки различия, как и мы, и, к сожалению (вот где собака зарыта!), нас бросят в один горшок вместе с ними. СС — все равно что СС, а войска СС — это их составная часть, так как шеф всего этого — Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС. Мы носим форму серого полевого цвета, как и остальные солдаты, ездим на таких же танках, топаем в тех же сапогах, жрем ту же жратву, пьем то же самое пойло и состоим в таких же подразделениях. У нас те же строевые приемы и команды, как в армии, и такой же короткий отпуск. Мы образуем роты, батальоны, полки и дивизии, как и сотни нам подобных, у нас также приказывают и подчиняются, ругаются и смеются, стреляют и укрываются. Пока все понятно. Несмотря на это, имеются особые отношения между нами и другими родами войск: напряжение, дистанция, недоверие, иногда — отчуждение. Причина этого в том, что мы молодой род войск, что он состоит только из добровольцев, в том, что мы считаем себя элитой или, с другой стороны, нас считают такими, особенно русские? Заключается ли причина желания казаться лучше во внешней стороне — росте, рунах, черепах — или в том, что для офицерской карьеры аттестат зрелости уже не нужен? Каждый может, если хочет, — это не ново. Разве не каждый наполеоновский гренадер нес в ранце маршальский жезл? Может быть, она заключается в часто упоминаемом «новом духе»? — Мысли Блондина остановились на «новом духе». Он задумался и наконец улыбнулся. — Новый дух — если сказать от всего сердца, то я мало что в нем нахожу. Если в нем и должно что-то быть, насколько тогда надо ругать старый? Как у нас обращаются с людьми, несмотря на «новый дух»? Надо ли разбить молодого добровольца, чтобы сформировать из него солдата? Надо не только свое «я», но и свой идеализм протащить сквозь дерьмо, чтобы он был достоин мундира фюрера? Должны ли методы военного воспитания быть безусловно самыми примитивными в обществе? Должен ли язык этого воспитания происходить из самых вонючих закоулков клоак? Является ли низведение личности до абсолютного человеческого нуля высшей военной целью? Или можно сделать по-другому? И было ли по-другому? Должно ли понятие «человек» быть изъято из словаря военных? А было ли оно? Или все еще действует циничное пренебрежение к человеку: «Собаки, хотите жить вечно?»

Для многих господ из вермахта мы — идеологически вымуштрованные солдаты партии, нежелательные и ненужные фанатики, которым нацистская мифология вколочена в башку кувалдой. Слепые, упрямые и тупые. «Длинные бедные собаки», или «Длинные убогие герои». Наши офицеры наполовину неграмотны, потому что аттестат, как известно, не является предпосылкой. Недоучки и неудачники, у которых вместо мозга остался в черепе только лозунг: «Наша честь — верность!» Жаль великолепного человеческого материала. Если бы каждый роттенфюрер был высококвалифицированным унтер-офицером или фельдфебелем. У нас он остался бы сидеть в своем звании, а в армии его нет. Естественно, у нас есть такие типы офицеров, и не только у нас. И почему жалеют отличный человеческий материал? И откуда берется роттенфюрер, который бы в армии получил звание на две-три ступени выше, если бы в качестве офицеров были бы только такие типы? Отборный человеческий материал был и остается проблемой всякой гвардии, будь то у русских или у нас, в Пруссии или у Наполеона. Не говоря уже о древних греках и римлянах. Тогда, как и сейчас, между гвардией и остальным войском складывались несколько напряженные отношения. Хотели того или нет, но она была нужна. Если где-то по особенному завоняло, если дальше не идет или начинается мясорубка, то туда отправляют войска СС. Там, где, как говорится на солдатском жаргоне, дымится дерьмо, мы играем роль пожарной команды. Когда дело улажено, говорят: «Неудивительно при таком вооружении, при таком продовольствии, при таком человеческом материале!»

Естественно, при этом не замечают, что наше оружие ничем не лучше и ничем не хуже, чем у мотопехотной или танковой дивизии сухопутных войск. И лишь немногие согласятся с тем, что элитные дивизии сухопутных войск «Великая Германия» или «Танковая учебная дивизия» гораздо лучше вооружены, чем мы. И это неудивительно, ведь нас снабжают техникой и вооружением сухопутные войска, а не наоборот. И кто бы, учитывая этот аспект, еще предполагал, что именно нелюбимые войска СС получат новые танки, тогда как собственные армейские дивизии будут ездить на старых? Поэтому в «Лейбштандарте» нет никаких новых чудо-танков, никаких «Пантер». Поэтому у нас и не осталась половина танков стоять с кипящими моторами на марше во время выдвижения!

«При таком продовольствии — неудивительно! При такой еде можно и худшее дерьмо выдержать!» Ошибка. От кого мы получаем жратву, кто нам ее выделяет — сухопутные войска! То же самое, что и с вооружением. Едва ли можно себе представить, что господа из управления продовольственного снабжения именно нам будут отправлять паштет из гусиной печени, в то время как собственные войска будут давиться перловкой. Даже если наши буханки хлеба такие же черствые и плесневелые, как в сухопутных войсках, если проблема искусственного меда у нас, как и в армии, состоит в том, чтобы наслаждаться этим сладким клейстером, что само по себе является искусством, которым владеют только избранные, даже если сыр и здесь, и там пролетает одинаково быстро и догнать его можно, только дав полный газ, все продолжают считать: продовольственное снабжение у нас лучше. Итог: кто лучше жрет, тот лучше и воюет!

«Неудивительно при таком человеческом материале!» Что-то в этом есть. У нас служат только добровольцы. И это отличает нас даже от 1-го гвардейского полка кайзеровских времен. Возрастные различия небольшие. Женатых надо искать с биноклем, по крайней мере, что касается солдатских званий. Во внутренних установках добровольцев даже убивающая дух казарменная гимнастика немногое смогла испортить. Что касается этих установок, то они направлены на то, чтобы держаться, если стоит держаться, и прорываться, если их переключили на атаку. Коротко, потому что они безупречны! Как обычно, на все можно посмотреть и с другой стороны. Упрямая оборона, в то время как тактический отход был бы выгоднее, слепой бег в атаку, тогда как терпеливое ожидание является лучшей альтернативой. Что в лоб, что по лбу, некоторые господа иронически поднимают брови, когда речь заходит о войсках СС.

Напротив, простой солдат честнее. Если он знает, что его сосед — войска СС, то на них он может положиться и будет уверен в том, что иван там не пройдет. Солдат нас понимает. Между простым стрелком из войск и нами нет никаких различий. Солдат есть солдат. Среди молодых офицеров тоже есть понимание. Критическое отношение появляется выше. С получением красных лампасов Генерального штаба на брюки появляется отвращение к новому. Старое — достойная чести прусская традиция — присуще сухопутным войскам. Традиция гласит: стотысячное войско, а еще лучше — кайзеровская армия. Терпимо относятся к коричневому цвету, но черный является красной тряпкой для господ в сером! Мы тоже черные, хотя господам должно быть об этом лучше известно! К сожалению, им совершенно все равно, что мы не коричневые и не черные — мы серые полевые, и что у нас нет ни отдельного армейского командования, и что мы не можем принимать самостоятельные стратегические решения, потому что все войска СС подчинены Главному командованию сухопутных войск. Им также все равно, что мы делаем то же самое, что и остальные армейские дивизии, и не хуже их! Напротив — и это им не все равно! Они все еще считают себя, естественно, в своем кругу, среди товарищей, «прусскими генералами». Они — лишь отвечающие за самих себя военные индивидуалисты — хотя такой вид людей нечасто проявлялся среди прусского генералитета. Таким был, например, Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц, которого Старый Фриц за это осуждал, или Людвиг Йорк фон Вартенбург, которого король снял с должности. Невозможно и представить, чтобы генерал из вермахта сделал то, на что решился в сражении под Харьковом и чем рисковал наш шеф Пауль Хауссер, которого некоторые называют «папаша Хауссер». Он думал и действовал вопреки приказу, против ясного приказа фюрера! Без малейшего прикрытия со стороны своего непосредственного начальника Эриха фон Манштейна! Предоставленный самому себе со своим решением, он спас время, обстановку и людей. Он действовал и отвечал так, как фон Манштейн не осмелился и как Паулюс в Сталинграде даже и подумать не был способен. В этом заметно что-то от «нового духа». В этом проявляется солдатский кураж, свобода принятия решений и личность вождя.

Дурацкие мысли. Запутанные и противоречивые, и довольно писать об этом. Это — не мое. Для этого у меня нет таланта, исторического взгляда и кругозора, источников и не знаю, чего еще.

Блондин улыбнулся: судьба у меня такая, что я всегда должен все обдумывать. Ничего не имею против, что иногда мне в голову идут сумасшедшие мысли. И почему? Если у солдата есть время, когда ему его дают, тогда он начинает думать о глупостях или ими заниматься! Убивать время всеми возможными способами. Или думать, как я, например, о реальной жизни родов войск. Странно — соперничество здесь — соперничество там. Собственные войска кто-то ругает и одновременно испытывает гордость за них. Недовольны друг другом из-за бессмысленной муштры, плохого питания, заносчивых фюреров, охотников за Железными крестами, дебоширов, отцов-фельдфебелей и, естественно, «ЛАГ»! Но если кто-то другой скажет нам то же самое, то получит в морду! Мы ругаем «ЛАГ», но себя считаем лучшими среди других!

И это так. Действительно, солдат — это то, что часто о себе слышит, — глупейшая рогатая скотина среди людей. Он прикуривает сигарету, садится на теплую сухую землю, болтает ногами в окопе и слушает сверчка. Быть может, он опоздал и зовет маму-сверчиху? Что за мысли лезут в голову? От героя-учителя до проблем войск СС и до сверчков!

Блондин посмотрел в ночь. Пауль и Йонг отправились спать. Ханс — совершенно точно у командира роты. А Петер — надо больше заботиться о Петере — он чистит пулемет или сидит в окопе и размышляет. Тихие голоса — это разговаривают Куно и Камбала. А где Эрнст и Дори?

Пока я сижу без дела в окопе и мне в голову лезут дурацкие мысли, эти двое действуют. Активно действуют в собственном тылу, среди продовольственных подразделений. Дори стоит на шухере или отвлекает, а Эрнст ищет, находит и забирает. Вот так проходят организационные мероприятия.

Он затушил окурок, сполз в окоп, согнул ноги, положил голову на руки и стал ждать, когда придет сон. Война дала Передышку. Кто знает, как надолго.

День восьмой

9 июля 1943 года

В 2.30, вскоре после того как небо стало светлеть, они поехали дальше. Отделение высокого унтершарфюрера было усилено четырьмя солдатами — остатками другого отделения. Они были знакомы. Керле-Керле — юморист из Гессена, никто не знал его по имени, заменил Уни. Его приятель Фляше из Рёна сразу же взялся за переноску ящиков с пулеметными лентами для Петера. Камбалу снова низвели до уровня простого стрелка. При этом никаких протестов он не высказывал. А Керле-Керле был назначен вторым номером к пулемету Петера. Третьего все звали пимпфом. Таким он и был. Блондину он понравился с первого взгляда, очевидно, потому, что напоминал ему его самого — худой, высокий, а стальной шлем так смешно сидел на его стриженой голове, будто был на два размера меньше. Ханс сразу же подтрунивал над всеми особенностями. При кратком представлении новичков он показал большим пальцем на редкую манеру Пимпфа носить каску, сказав при этом:

— Раньше он хотел стать парашютистом, но оказался слишком длинным для прыжков с малой высоты. Прекратить!

Четвертый был из Восточной Пруссии. Он совсем не соответствовал обычным представлениям о выходцах из этой местности о том, что они грубы, неуклюжи и неразговорчивы. Он больше походил на Камбалу, острый на язык, веселый и живой, излучающий оптимизм, что уже было почти преступным. Его кличка была Шалопай.

Солнце появилось из-за горизонта.

Они ехали и жевали с упоенными лицами «особые пайки», которые Эрнст привез из ночного рейда. Блондин получил три пачки сигарет «Юно» и пачку «Шокаколы». Когда Блондин хотел разузнать подробности, Дори сунул ему, смеясь, в зубы толстую шайбу копченой колбасы и прошептал:

— Тс-сс! Цыпленок! Ничего не говори. Враг подслушивает!

А Эрнст проворчал:

— А вообще, мы разве куда-то ездили, Дори? Это же была бы самовольная отлучка?

Они ехали, курили сигареты, сыто и довольно встречая наступающее утро, пока насытившийся Эрнст снова не осмотрел округу и удивленно не ткнул Дори в бок так, что тот выругался и вильнул рулем.

— Дори, мы неправильно едем!

Дори повернулся к Блондину:

— Ему плохо, Цыпленок. Долгое воздержание, и вдруг — копченая колбаса, это не перенесет…

— Мы не туда едем, Дори!

Дори завращал глазами, словно корова, когда гремит гром, и возмутился:

— Неправильно? Но я еду за Хансом, парень!

— Тогда он едет не туда!

Тут Дори окончательно потерял терпение:

— Передо мной едет Ханс! Перед нами едет рота, понял? Батальон, полк, и не знаю, что там еще. Так?

— Так, да не так.

— Перестань, Эрнст, со своими дурацкими так — не так!

— Почему ведущий колонну должен ехать неправильно? Эрнст, ты можешь нам по-хорошему объяснить свою стратегическую критику? — Блондин сделал ударение на «по-хорошему» и плотоядно улыбнулся.

— Лучше «по-хорошему» посмотрите на солнце, — показал Эрнст вперед. — Видишь, где рассвет, Цыпленок? Перед нами. Понял?

И когда он увидел непонимающее лицо Блондина и качающего головой Дори, он хлопнул ладонью себя по коленке:

— Да вы просто тупые, господа! Мы едем на восток! Понятно вам? На восток!

Дори и Блондин по-прежнему ничего не понимали, и Эрнст перешел с диалекта на хохдойч:

— Мы скачем на восток, господа. А цель нашего наступления Обоянь находится на севере! Поняли вы, наконец? Мы едем на восток, вместо того чтобы двигаться на север! Что-то сгнило, господа!

Некоторое время они молчали. Слева слышалась канонада. Дори первым пришел в себя от неожиданности и продолжил разговор:

— Нам надо было не заниматься «организацией», а поболтать с моим другом-связистом, тогда бы мы знали больше.

— Тогда бы нечего было жрать.

— Но мы бы точно знали, в чем дело.

— Что-то одно надо выбирать, Дори.

— Могу отдать должное Эрнсту, он прав, — улыбнулся Блондин.

— Отдай к тому же и свою горчицу, чтобы не казалось, что ты такой же глупый, как и я. Хорошо, самое главное — наш военный гений при нас. — При этом локоть Дори ткнул Эрнста в бок. То есть он хотел толкнуть его в бок, но попал в его противогазный футляр. Эрнст злорадно рассмеялся и подмигнул Блондину:

— К двум дуракам должен быть и третий…

Дори и Блондин рассмеялись и почти одновременно сказали:

— Дурак.

Эрнст неожиданно перекосил лицо, поднял обе руки, как будто собирался сдаваться, и заявил:

— Третий должен наблюдать, чтобы первые два болвана не стали законченными идиотами.

Когда они наконец снова успокоились, Блондин предложил:

— Давайте-ка это обдумаем.

— Я весь в напряжении! — ответил Эрнст.

— Направление удара было на север, на Обоянь, — рассуждал Блондин. — Обоянь была или остается ключевой позицией. После нее между нами и Курском ничего не остается. Значит, после Обояни надо было слегка повернуть на северо-восток. Пока все понятно. Или что-то не так?

— Да, а что сейчас? — проворчал Эрнст.

— Сейчас мы едем на восток еще до того, как миновали Обоянь. — Дори почти ритмично застучал кулаком по рулю. — Я думаю, Эрнст, что ты был прав, назвав нас дураками, хотя я должен следить за дорогой, а не за солнцем.

— Значит, полное изменение первоначального плана операции?

— Молодец, Цыпленок, я думаю, что так. А теперь начнется, — рассмеялся Эрнст.

— Что начнется?

— Именно в этом и весь вопрос! Эх ты, старый служака! Почему взяли все войска и бросили в другое место?!

Все замолчали. Блондин притянул верхнюю губу к носу:

— Может быть, нас сняли с направления главного удара? Вчера канонада была у нас на правом фланге. Может быть, там что-то не получилось? Или что-то не так?

— Или? — Эрнст с сомнением покачал головой. — Н-да, Цыпленок. Канонада была далеко позади нас. Ночью было тихо. Зато теперь канонада слева от нас! Да, Цыпленок, решение не найдено! Кроме того, Дори едет очень быстро. Вся дивизия давит на полную железку! У меня есть один ответ.

— Какой?

— Что-то случилось на востоке, и это важнее, чем Обоянь!

— Ты думаешь?

— Думаю, Цыпленок. Я думаю, что на востоке что-то есть. Что-то настолько опасное для нашего фланга, что Обоянь нам пришлось бросить. Я думаю, русские резервы! Резервы, более многочисленные и сильные, чем вчера. Поэтому мы на них и повернули. Да. Вот что, наверное, должно быть. Мы сначала должны расправиться с новыми иванами, иначе они сделают из нас свинью.

— Это звучит не очень-то оптимистично, Эрнст.

— Да, — кивнул он, — у нас большие потери. Первый день нам дорого обошелся. У нас еще ничего, а от 1-й роты осталось не больше взвода, и в 3-й дела обстоят не лучше. — И он заговорил очень серьезно и с правильным произношением:

— На основе моего опыта дело выглядит так: мы понесли большие потери и через пару дней опять у нас будут большие потери. А иван? У него в распоряжении — резервы. Такие, о которых мы можем только мечтать. Половина немецкой дивизии против трех свежих русских дивизий. Вот как выглядит дело! — Он достал пачку и дал из нее по сигарете Дори и Блондину. Прикуривая, он еще проворчал:

— Закурим по одной, пока для этого еще хватает времени.

Темп марша был необычайно высоким. Все выглядело так, как будто надо было выиграть гонки. Солдаты подозревали, что наступает решающий момент. У них был на это нюх. Насколько решающим будет этот момент, было известно немногим. У немцев это знал генерал-полковник Герман Гот. У русских — генерал П. А. Ротмистров, командующий выдвигающейся 5-й гвардейской танковой армией.

Они ехали и думали каждый о своем. Дори смотрел на дорогу. Эрнст грыз ноготь. Блондин притянул к носу верхнюю губу. Они не знали, где проходит финишная линия этих гонок. И если бы им сказали, что она где-то в районе Прохоровки, вряд ли кто-нибудь из них придал этому значение. Это название поначалу им ничего не говорило. Пока ничего!

А если бы кто-то ответил на вопрос «Когда?»: «Приблизительно через сорок восемь часов», то они кивнули бы головами и проворчали: «Да, времени еще много, кто знает, что до этого еще может случиться». То, чем Прохоровка станет для них через сорок восемь часов, у них пока не было никакого представления. Пока никакого!

День девятый

10 июля 1943 года

Они ехали настолько быстро, насколько позволяли машины. И было так, как будто в день накануне битвы под Курском: гигантский сжатый танковый кулак словно клином рассекал пространство в восточном направлении. Блондин с удивлением отметил, что отвратительного чувства в желудке не возникло. Наоборот, он почти ничего не чувствовал. Получила ли удар его тонкая стенка живота? Была ли виновата трезвая и типичная для Эрнста оценка настоящей и будущей обстановки в том, что он спокойный и почти расслабленный сидел в машине на заднем сиденье, или безразличие, тупое восприятие неизбежных фактов, наплевательское чувство было сильнее тянущего ощущения в желудке? С одной стороны, ему было все равно, кто и что едет им навстречу. С другой стороны, оставалось любопытство, желание узнать, с кем предстоит встретиться на этот раз. От этого ничего не менялось, но было бы все же лучше, если знать, что там, с востока, катится навстречу ударному клину войск СС. При некоторых логических действиях и с помощью верхней губы и носа, конечно же, это можно прояснить. Почему Эрнст всегда попадает в самую точку? Когда он в ходе своих размышлений пришел к приемлемому, как ему кажется, результату, то решил проверить его на деле:

— Эрнст, кто, по-твоему, едет нам навстречу? Я имею в виду, с кем мы должны будем драться и сколько их будет? Какое соотношение, какие силы стоят против нас?

— Думаю, Цыпленок, сейчас будет все не так, как в прежней великой стратегии. Как ты думаешь, Дори?

— Иван, — улыбнулся Дори и щелкнул пальцами. — Есть у тебя еще сигарета, Эрнст?

— Садитесь, Дори, — улыбнулся Эрнст, — вы получаете единицу. Следующий вопрос: что за иван? Какой род войск? Какие дивизии?

Дори повесил сигарету в уголке рта и ответил:

— Значит, я сейчас играю роль генштабиста? Сначала мы опрокинули гвардейских стрелков. Потом иван нанес отвлекающие удары 1-й гвардейской танковой армией. Последними он угробил механизированные полки. Пушечное мясо! Их сожгли, чтобы выиграть время. Время… — Он задумался, стряхнул пепел и поднял руку с вытянутым вверх указательным пальцем: — Время для стоящей дальше на востоке армии. Теперь понятно?

— Понятно, — буркнул Эрнст, а Блондин кивнул.

— Так как Иван знает, что мы на полном газу рвемся вперед, то он не станет против нас бросать пехотинцев или степных наездников с плетками. Остались только танковые дивизии. Ясно? Твой третий вопрос, Цыпленок, о силах и численности! На него ответить проще всего. Если мы бьем тремя дивизиями, то у ивана — минимум шесть. Это нормально, или, как говорит Эрнст, этому учит опыт. Вывод: противник, с которым мы будем иметь дело в районе «Н» во время «Ч», будет танковой армией, по-видимому, гвардейской! Всё!

Эрнст рассмеялся:

— Вот это класс! Дори, великолепно! И тебя до сих пор не отправили в Брауншвейг, в юнкерскую школу?!

Дори надулся, выпрямился, сидя за рулем, и гордо выпятил грудь. Он неряшливо стряхнул пепел, и ветер отнес его на куртку Блондина.

— Эй, Дори, поосторожней, прожжешь мне куртку!

— Все лучше, чем задницу! — рассмеялся он в ответ. — Еще есть вопросы, Цыпленок?

— Да. Еще один. Теперь, господа обер-стратеги, вы должны мне сказать, когда это начнется.

Эрнст махнул рукой, а Дори только посмеялся:

— Чем быстрее мы едем, тем раньше ты получишь ответ.

«Брюки тоже делают уже ненадолго. Дыра на колене обеспечивает вентиляцию, так же как и разошедшийся шов сбоку. В левом кармане дыра. Хорошо еще, что у меня нет денег. При военном окладе — тоже неудивительно, так как это просто ничто, если подумать, что за них приходится делать. Дурацкое слово — военный оклад. Плата за военную службу. Кто присягал прусскому знамени, кроме личных вещей, больше ничего не имел. Этому мы еще в пимпфах научились. И с тех пор до сегодняшнего дня ничего не изменилось! Ремни снаряжения еще в порядке. Сухарная сумка мешает и давит, когда сидишь. Краюха хлеба, кусок сухой колбасы. Две пачки „Юно“. Пачка „Шокаколы“. Столовый прибор, маленькие ножницы, немного погнутая металлическая расческа — вот, пожалуй, и все. Фляга самый нужный, а штык самый бесполезный предмет. Лопатка — вещь хорошая, впрочем, если только она не складная. Складная — это просто игрушка для ящика с песком. Самая ненужная вещь — это противогаз в футляре. Его используют обычно как Эрнст — в качестве контейнера для хранения жратвы. Плащ-палатка и котелок, притороченные ремнями к штурмовому снаряжению, так же нужны, как и большие карманы, но зачем нужно штурмовое снаряжение? Идти в атаку лучше безо всякого снаряжения, а для штурма полевой кухни вполне достаточно котелка. Плащ-палатка — для палатки, но кто их сейчас ставит? „В поле лагерем палатки…“ — эти времена прошли. Когда идет дождь, тогда нужен брезент, особенно весной и осенью, когда вода течет из сапог. А сейчас, в июле, когда жарко и сухо… — он посмотрел на солнце, — нет, дождя не видно».

— Что-нибудь случилось, Цыпленок?

— Нет, дождя не видно.

Непонимающее лицо Эрнста, озабоченный взгляд Дори — это длилось немного, пока они опять не приняли свое обычное выражение.

— Ты слышал, Дори?

— Ущипни меня, Эрнст, чтобы я проснулся, потому что об этом можно только мечтать. Ты что, сдурел? Не так сильно!

Эрнст разочарованно покачал головой, потянул воздух и при этом простонал:

— Дождем и не пахнет, Дори, тебе показалось. У нас война, и едем мы на огромную бойню. А наш отличный солдат не может сказать ничего другого, кроме «дождя не видно»!

Блондин хотел что-то сказать, объяснить, начал было…

— Спокойно, Цыпленок, молчи. Главное — не волнуйся. И это пройдет, это только моментальный приступ душевного смятения.

— Может, отвезем его в госпиталь, Эрнст?

— Ты не прав. Провести остатки своей молодой, полной надежд жизни в сумасшедшем доме? Это хуже, чем в «ЛАГе».

— Но Хансу надо доложить.

Эрнст кивнул, лицо его было совершенно серьезно:

— Но в смягченной форме, Дори, иначе мы потеряем веру в подрастающее поколение.

— Веру в Германию, Эрнст!

— В Великую Германию!

«Бессмысленно, — Блондин упал на свое сиденье, — бессмысленно что-нибудь говорить. Бессмысленно что-то объяснять этим идиотам. Один раз подумать вслух, и начинается! Они бы подтрунивали надо мной, даже если бы я был генералом или дедушкой. Они просто рады и счастливы, когда кого-нибудь подкалывают. Самый молодой — он же самый глупый. Для старых мешков всегда должен быть кто-то, на кого бы они выпускали накопившийся пар. Единственная правильная реакция — это молчание. Не возражать, не ругаться и не злиться. Это все только ухудшит дело. Этого они только и ждут. Если не поддерживать их глупости, то у них к ним пропадает интерес и они сами перестают ими заниматься. Просто сделать так, как будто ничего не случилось. Смеяться, ничего не говорить и дурачиться вместе с ними». Блондин снова осмотрел дырку и разошедшийся шов на брюках, уселся глубже на сиденье. Задул легкий ветерок. Шлейф пыли от колонны отнесло в сторону от дороги. Как в поезде: все переходят на ту сторону, куда не отлетает дым локомотива, чтобы можно было посмотреть ландшафт. Можно съесть кусочек шоколада, позволить себе сигаретку и просто осматривать окрестности.

Он достал жестяную баночку «Шокаколы» из сухарной сумки, почти торжественно открыл ее, отломил большой кусок шоколада, прижал бумагу и снова закрыл баночку. Он с наслаждением откусил кусочек, выпрямился, сел так, что можно было положить голову на спинку сиденья, чтобы медленно, полужуя, полурассасывая, плавить шоколад во рту. Когда он был готов и приобрел сливочный вкус, лучший в послевкусии, довольный, он подумал: «Съесть все или часть оставить? У меня три пачки. Три полные пачки! Это такое количество, которого у меня никогда за всю мою службу не было! Раз в жизни взять и вычистить всю банку и раз в жизни насытиться! Сейчас я это могу сделать. А что будет завтра — черт его знает, и, кроме того, у меня будут еще две!» Пока он с наслаждением съедал кусочек за кусочком, он смотрел через запыленное стекло на окружающую местность, на июльское солнце, не обращая внимания на слова своих попутчиков. «Все равно — такое отношение единственное, которое помогает, единственно верное в мире, в этом мире. Все отбросить от себя — это тоже искусство. Пачки „Шокаколы“ и двух хороших друзей достаточно, чтобы быть счастливым. Как мало все же надо человеку для счастья. Или это много? — Он выбросил куда-то пустую баночку. — Мало? Нет, два друга — это много, даже очень много!»

Вечером выдавали боеприпасы и устроили прием пищи. Паек сигарет был как в постную среду. Люди ругались. Командир взвода вызвал командира отделения. Когда Длинный Ханс вернулся, Эрнст проворчал:

— У него такие короткие шаги, как будто он боится что-то сказать.

Длинный прислонился к вездеходу и позвал солдат своего отделения:

— Сегодня ночью, самое позднее — ранним утром мы доедем до района Прохоровки. Там будем ждать контрудара русской 5-й гвардейской танковой армии. Она должна была ударить нам во фланг. Поэтому мы и повернули. Если с ней разберемся — ивану больше нечем будет крыть!

Солдаты молчали, только Эрнст пробубнил:

— Разве мы уже как-то раз это не слышали?

Ханс проигнорировал реплику и продолжал:

— Далеко правее нас пробиваются три сотни танков из Сухопутных войск. Если они своевременно придут к Прохоровке, то иван окажется в клещах. Еще вопросы?

Пауль, словно в школе, поднял руку:

— А если они своевременно не придут?

— Тогда придется все сделать самим!

— А мы, естественно, сильнее, или…?

— Не заблуждайся, Эрнст. С танками из Сухопутных войск наши силы будут приблизительно равны.

— Будут! Приблизительно! А черт, лизни меня в…!

— А если это будет тот тип новых «Пантер», то мы дождемся их к Рождеству!

— Заткнись, Камбала! Мы вообще с танками никак не завязаны. Мы обращаем внимание только на пехоту, ясно?! Хватит дебатировать! Два часа поспать, потом всем по машинам. Разойдись!

Они побрели к своим автомобилям. Эрнст засунул обе руки глубоко в карманы и даже забыл про курение.

— Я бы лучше останавливал машины, а не танки.

Дори улыбнулся:

— Камбала прав. Если это будет триста «Пантер», то нам повезет, если приедет хотя бы половина.

— И с ними у нас будут почти равные силы, — добавил Блондин и надул губы.

— Почти, Цыпленок. Ты умеешь считать? У нас, может быть, четыреста. Приедут триста армейских, будет семьсот. В соответствии с этим у ивана — более тысячи, правильно?

— И артиллеристы на таком узком участке фронта будут палить друг в друга! Эх, мальчик, мальчик, вот щепки полетят!

— Щепки, Дори? Будет свалка металлолома!

— А мы будем посреди нее?

— Вот именно. Надо будет только и следить, чтобы нас не раздавило железяками.

Дори забрался в машину и лег на переднее сиденье. Эрнст толкнул Блондина и пробурчал:

— Кто первый лег, тот и спит лучше всех.

— А мы?

— Будем спать стоя, так быстрее восстановим силы!

Два часа спустя они поменялись ролями. Эрнст и Блондин спали на своих сиденьях, Дори вел машину и насвистывал их берлинскую прощальную песенку: «Я знаю, чудо случится…»

День десятый

11 июля 1943 года

Звезды стояли высоко. Солдаты перепроверяли оружие и боеприпасы. А потом они отправились в ночь. Уже не было так удушливо жарко, как в последние дни. Легкий ветерок обдувал лица и освежал воздух. Гул танков сгустился до монотонного грохота.

Ландшафт совсем не был идеальным для действий танков. Холмы, крутые овраги, складки, лесочки, непросматриваемый и изменчивый. На рассвете они начали окапываться. Эрнст, как всегда, чертыхался при этой работе, воткнул лопату в землю и проворчал:

— Все! С меня хватит!

Вдруг раздались выстрелы танковых пушек: громкие и резкие — немецкие и глухие раскатистые — русские. Гренадерам эти звуки были знакомы, и они разбирались в пушках. Русская самоходная артиллерия, «толстые чемоданы» калибра 122 и 152 мм.

Вдруг Эрнст заработал лопатой как аккордный рабочий, внутренне сдерживался, громко ругался, поглядывая на вздрагивающие ряды деревьев и на слегка полого понижающуюся равнину, и крича махал Блондину:

— Цыпленок! Вон та-а-а-ам!

Мимо пробежал Ханс, показал автоматом на отрытый Эрнстом новый окоп и позвал из лесочка Куно и Камбалу. Слева от них, на холмике, махал рукой их командир взвода. Ханс уже оказался рядом с ним и показал своим людям знак рукой, медленно опуская ее вниз, как бы прижимая к земле: «Ждите! Еще не началось!»

Они закапывались, как кроты!

Куно и Камбала, Фляжка и Пимпф сложили ящики с пулеметными лентами за двумя валами земли, за которыми Пауль и Петер заняли огневые позиции. Йонг и Парни-Парни отрывали следующий окоп для запасной позиции. Получилось, времени хватило. Они смогли оборудовать свои окопы так, как будто они были на войсковом полигоне в Деберице, а не на холмах у Прохоровки.

Они ждали.

Их кулаки сжимали рукоятки. Пальцы лежали на спусковых крючках. Глаза всматривались в поле.

Блондин бросил взгляд на соседний окоп, где залег Эрнст. Едва заметные, серые облачка дыма — больше ничего не было видно. «Сидит парень в окопе и смолит, а у нас от напряженного высматривания глаза почти вылезают из орбит», — но у Блондина больше не было времени удивляться спокойствию своего друга, потому что первые снаряды разорвались за их позицией в маленьком лесочке. Поэтому Эрнст перестал окапываться и пробрался дальше вперед. «Поэтому Ханс позвал остальных, чтобы занять новую, лучшую позицию! Надо иметь чутье — и это все. Потом можно улыбаться или выкурить сигарету, пока русская артиллерия обстреливает высоту и лесок, предполагая, что мы сидим там, потому что там лучше сектор обстрела. Неудача для ивана — счастье для нас».

Русские наносили главный удар левее. Моторы ревели, гусеницы лязгали, деревья трещали, разлетаясь в щепы. Через лесочек продирались «Тигры»! Блондин видел, как валились мелкие деревца. Показались стальные колоссы, поломали стволы деревьев в дрова и пошли в атаку!

Загремели пушки.

Фонтаны пыли от разрывов тяжелых снарядов взлетели между танками. «Будем надеяться, что они не раскатают нас в лепешки, — Блондин смотрел пока что только на немецкие танки, — как можно обмануться, кажется, что гусеницы лязгают у тебя прямо под носом. А они катятся в десятках метров мимо. „Тигры“ по очереди останавливаются и стреляют, едут, останавливаются и стреляют, потом снова едут дальше».

Когда он повернулся и посмотрел вперед, то от удивления забыл о том, что надо стрелять. Русских немецкие танки вряд ли могли вообще видеть. Холмы, возвышенности, низины, словно плоские миски, овражки и мелколесье их почти скрывали. Они подходили мелкими группами и тащили за собой противотанковые ружья. Они видели только немецкие танки, но не гренадеров, когда по ним ударили пулеметы. Действие первых очередей было подавляющим. Блондин видел, как русские разбегаются и падают. Видел, как их отметало от противотанковых ружей, как некоторые пытались бежать назад, как они искали укрытие, как они ползли или хотели ползти.

Вдруг воздух рассекло словно плетью. Блондин втянул голову, открыл рот, при взрыве крепко зажмурил глаза. «Проклятие!» — он бросил свою винтовку на бруствер и увидел завесу пыли. «Ничего не видно! Только пыль и дым! Да вон они. Черт возьми, как близко!» Он нажал на спуск и с облегчением услышал звуки выстрелов и почувствовал успокаивающие толчки отдачи приклада. «Медленно, — успокаивал он себя, — медленно, зато наверняка. Экономь патроны. Стреляй только тогда, когда можешь попасть. И нечего пробивать дырки в воздухе только для того, чтобы отделаться от собственного страха».

Это был сумасшедший фейерверк! Пулеметы вели огонь короткими очередями. Октавой выше слышались автоматы. Противотанковые ружья били в литавры, а танковые пушки и самоходная артиллерия — в турецкий барабан. К грохочущему концерту стали подмешиваться фальшивые тона, ослабленно-глухие, больше похожие на эхо. Он навострил уши. Глаза лихорадочно шарили по местности. Это тоже танковые пушки, только русские! Конечно же, иван послал не только пехоту против немецких «Тигров». Они показались на правом склоне перед позицией Пауля. Внезапно, хотя их ждали, по непросматриваемой местности им удалось подъехать необычайно близко. Т-34!

Один «Тигр» повесил хобот. В его левом борту зияла дыра. Башню охватили языки пламени, словно факел. Т-34 на полном газу неслись к «Тиграм» спереди слева. Первые «Тигры» дернули гусеницами и повернули. Один задымился, но продолжал еще стрелять. И первый Т-34 исчез в разлетающемся серо-черном облаке. Иваны мчались на полном ходу, чтобы не дать «Тиграм» воспользоваться преимуществом в дальности стрельбы и бронировании. Они мчались решительно, упрямо, ожесточенно. Масса против качества. Каждый попавший снаряд на сравнительно малом расстоянии проходил сквозь стальные стены, словно гвоздь через фанеру. И местность помогала русским.

«Спокойно, любитель спорта, спокойно. Оставь танки и следи за пехотой! Но мы лежим неправильно! До этого, при первом обстреле, скрытая позиция была хороша, но сейчас?» Холмики, на которых Петер и Пауль залегли со своими пулеметами, идеальны для обороны. Возвышенности — главные пункты. Стрелков в лощине очень много: «Значит, встать и вперед!» На бегу он что-то кричал. И он видел, что Эрнст тоже побежал.

С возвышенности гренадеры увидели два разрушенных крестьянских дома. Для хутора — много, для деревни — мало. Руины лежали на возвышенности и были исходной позицией для атаки русской пехоты. Слева от обломков хат дымила дюжина подбитых танков Т-34. Перед ними стояло несколько подбитых «Тигров». Еще два стояли непосредственно у развалин и ждали новой атаки.

Между Паулем и Петером на позицию вышли два станковых пулемета. И когда они открыли огонь, гренадеры с холмов перешли в контратаку. Они хорошо продвинулись до двух подбитых «Тигров». Блондин задыхался. Эрнст сплюнул, выругался и показал на танк, стоявший ближе к хатам. За его кормой лежал танкист и махал обеими руками. В руинах домов поднимали пыль падающие снаряды. Станковые пулеметы стреляли не переставая.

— К танку! — крикнул Эрнст.

Они побежали под свист пуль. Танкист, обгоревший дочерна, как суданский негр, улыбнулся им, вращая глазами:

— Я уже думал, что вы не придете!

— Что случилось? — спросил Эрнст.

— Нашего старшенького задело. Лежит впереди у гусеницы.

— Да, а почему ты не прополз вперед и не помог ему?

Танкист блеснул зубами:

— Потому что потому.

Его штанина на левом бедре была разорвана. Повязка на нем грязная, темноокрашенная.

Метрах в двадцати перед «Тигром» взлетел столб пыли.

— Цыпленок!

Тот кивнул.

— Копай окоп в стороне от танка. Если в него попадет, он взлетит на воздух!

Блондин пробрался к неглубокой лощинке. Низкий кустарник и сорная трава. Он отдернул руку и выругался. «Крапива! Вот дрянная трава! Растет по всему миру!» Он стал бросать лопатой выкопанную землю в крапиву. Потом перекатился и бросил четыре-пять лопаток пыли перед собой. Перевернулся на живот, довольно улыбнулся и посмотрел на «Тигр».

— Ты не ранен? — У Камбалы были очень озабоченные глаза.

— Ложись, Пимпф! — крикнул Блондин, увидев, что Длинный задержался на бегу, чтобы глянуть на Камбалу. Пулеметная очередь затрещала по кустам и подняла фонтанчики пыли на бруствере.

— Все в порядке, Камбала! Эрнст притащит сюда командира из подбитого танка. Давай, вперед! Мы сейчас догоним.

У хат ударили автоматные очереди, раздались взрывы ручных гранат.

— Проваливай, Камбала! Мы уже у хибарок. — И, когда Камбала уже вскочил, вдогонку ему крикнул:

— Следи за Пимпфом!

Танкист снова показал белые зубы и сказал:

— Поторопись, приятель, иди, помоги!

Эрнст был у танка. Какой-то человек приподнялся перед мюнхенцем на локте и улыбнулся Блондину. Тот постучал себя по каске и сказал:

— И вам тоже доброго дня. — И подумал в тот же момент: «Странно, как я дошел до того, чтобы пожелать доброго дня, когда он такой дрянной. И, кроме того, я должен был сказать что-то военное: или „Хайль Гитлер!“, или еще что-то…»

— Бери здесь, Цыпленок, ранение в плечо.

Сильно пригнувшись, они потащили стонущего от танка, и успели вовремя! Рядом с «Тигром» разорвался еще один снаряд. Танкист-роттенфюрер блеснул зубами:

— Привет, шеф, все в порядке?

Тот молча кивнул. Ручьи пота блестели на бледном лице. Коротко стриженные светлые волосы облепили голову. Рыцарский крест висел косо. Он попытался улыбнуться, сказав:

— Спасибо, парни!

Мощный взрыв прервал его. Башня «Тигра» отлетела в сторону, и командир танка сухо констатировал:

— Был на волоске.

При этом он посмотрел на Блондина:

— Мы с тобой раньше не встречались?

Блондин улыбнулся: Рыцарский крест, «ты», так это тот женоподобный танкист из…

— Так точно, оберштурмфюрер! Мы с вами разговаривали после оборонительного рубежа с дотами.

— Так это был ты? — усмехнулся командир танка. — Йохен угостил еще тебя шоколадом из сухого пайка, да?

— Йохен? — переспросил Блондин.

— Был наш механик-водитель. — Лицо роттенфюрера стало серьезным, он движением головы указал в сторону останков танка.

Эрнст крепко завязал повязку и улыбнулся:

— В порядке, оберштурмфюрер. На плечо наложат гипс, а голень заживет. Даже еще сможете водить.

Командир танка рассмеялся:

— Пока все вылечат, будем уже в Курске, и война кончится!

Еще смеясь, он сказал:

— Ваши фамилии и рота?

Эрнст и Блондин взяли оружие, осмотрели, проверяя, окопчик, назвали свои фамилии и подразделение. Роттенфюрер снова улыбнулся своей прежней сверкающей улыбкой:

— Момент, вы, двое! — Он порылся в своей танкистской куртке. — Здесь, приятели, одна пачка от шефа и одна от меня! Счастливо вам, и — спасибо!

Они спрятали сигареты, и Эрнст проворчал:

— Давай, Цыпленок, а то еще получим по заднице за дезертирство!

Когда они выпрыгивали из укрытия, оберштурмфюрер улыбнулся.

Между остатками стен огонь пехоты был слабее. Эрнст доложил командиру отделения, и тот отправил его сразу к самому дальнему дому справа, где санитары перевязывали раненых. Сильный огонь танковых пушек слышался слева и справа от их новой позиции. Солдаты сидели в руинах между кучами щебня и трупами, снаряжая ленты и магазины. Первые артиллерийские снаряды легли далеко. Гренадеры подыскивали себе укрытия, секторы стрельбы и ждали. Следующий снаряд разбил в пыль угол дома.

— Пауль, слева!

Ханс поспешил к Йонгу, который взял две пулеметные ленты из ящика и повесил себе на шею. Пауль бросил свой пулемет на бруствер. Раздался тонкий свист и грохот взрыва. Пауль выпустил из рук приклад и повалился назад.

— Проклятие! Этого еще не хватало! — Ханс оттащил его назад и обратился к Йонгу:

— Посмотри, что с ним!

Потом поставил прямо покосившуюся сошку и открыл огонь.

Йонг ощупал своего друга, ничего не нашел, только на крае каски справа была вмятина. Когда Пауль открыл глаза, Йонг вздохнул.

— Черт, голова…

Пауль ощупал свою голову, взял каску, задумчиво посмотрел на вмятину, молча опять надел ее и пополз к Хансу.

— Очухался? — усмехнулся тот.

Пауль улыбнулся в ответ:

— В черепе так гудит или это танки? Танки!

Один, два, три, четыре Т-34 клином один за другим, пять — целое стадо стальных колоссов. А «Тигры»? Где «Тигры»?

— Эрнст!

Тот в грохоте взрывов ничего не слышал.

— Эрнст! — Голос длинного командира отделения перекрыл шум. Мюнхенец, наконец, понял.

— Противотанковые мины и кумулятивные заряды на магнитах!

Эрнст понимающе поднял руку и, пригнувшись, побежал к Камбале, который с Пимпфом и Шалопаем лежал между остатками стен, что-то крикнул им, берлинец кивнул и постучал пальцами по своему шлему, махнул Шалопаю, и оба исчезли позади за руинами дома, где лежали боеприпасы.

— Пропускайте танки! Следите за пехотой!

Русские танки медленно шли к развалинам, сразу за ними, словно привязанные к ним гроздья винограда, бежала пехота. Даже Ханс побледнел. Только Пауль улыбался, но это скорее был оскал, и он, как всегда, был единственный.

— Всех срежешь, Пауль? — Ханс знает, что сейчас за винтовками и пулеметами бесчувственных не осталось, и довольно кивнул, когда Пауль ему показал кулак с отогнутым вверх большим пальцем, прижал приклад и первой очередью освободил один из танков от сопровождавшей его пехоты.

Первый Т-34 проехал мимо остатков стены крайнего дома. Петер побежал с Парнем-Парнем и Фляжкой ко второму дому. Пауль стрелял, а танк ехал без пехоты дальше.

Ручные гранаты Парня-Парня и Фляжки опрокинули русских стрелков. Пауль молниеносно втянул пулемет в укрытие и поменял позицию. Через несколько секунд на его прежнем месте фонтаном взлетела земля. Эрнст спрятался за каменным обломком. Блондин мог бы добросить до Т-34 камень. Он только смотрел на гусеницы, слышал скрежет и позвякивание, видел, как входят в зацепление друг с другом стальные механизмы, хотел бежать прочь из этой ловушки, хотел, но оставался, сжавшись, неподвижно лежать.

— Здесь! Кумулятивные заряды!

Ханс хотел ответить и в тот же момент увидел солдата, ползущего по куче щебня, сбоку от прорвавшегося Т-34. Танк тяжело переваливался и покачивался с боку на бок.

Снова разрывы. Дым, пыль, камни.

Из башни блеснула вспышка пламени пулеметной очереди. Кто-то пронзительно и протяжно закричал. Блондин хотел позвать:

— Петер! Петер!

Раздалось несколько взрывов подряд. Пулемет из башни продолжал стрелять. Двигатель ревел с завыванием, гусеницы ползли, перемалывая все под собой, и тут столб пламени сорвал крышу башни.

— Черт, Цыпленок! — кричал и смеялся Эрнст. — Это Петер его подбил!

Он стрелял из автомата, не переставая смеяться и ругаться:

— Сюда, ко мне, вы, псы! Сейчас я отыграюсь на вашей заднице!

Второй Т-34 приближался слева. Его пушка изрыгнула огонь. Эрнст перестал ругаться, смеяться и втянул голову. Брызнули камни. Его русский автомат превратился в погнутые железяки и размочаленные щепки. Он посмотрел и выругался:

— Так же ни на что не годен, как и наши!

Парень-Парень вытаскивал хрипло кричавшего Фляжку из-под обвалившейся стены. Перед ними выскочили русские пехотинцы. Блондин замер. Парень-Парень бросил Фляжку и, словно пьяный, неверными шагами попытался укрыться за остатками стены. И как раз сюда Т-34 повернул башню. Из башни сверкнуло, гусеницы лязгнули, Фляжка вскрикнул. Танк дернулся, немного повернул и двинулся прямо на раненого.

— Стреляй! — крикнул Блондин. — Стреляй!

Фляжка попытался ползти. Гусеницы нависли у него над спиной. Снова этот сумасшедший отчаянный крик! Гусеницы настигли его, прокатились, размололи, раздавили. Верхняя часть туловища приподнялась. Голова темно-красная, круглая, большая.

Блондин зажмурился, чтобы не видеть, как останки Фляжки лопнут, словно воздушный шар.

«Где наши „Тигры“? Где?»

Пауль стрелял по Т-34. Тот продолжал ехать. «Поздно! Слишком поздно! — отчаянно ругался Блондин, — поздно для Фляжки». И снова Петер выпрыгнул из укрытия. Он бежал медленно, пригнувшись. В каждой руке — по кумулятивному заряду. К нему приближалась дорожка пыльных фонтанчиков. Но прежде чем она его настигла, он исчез за каменными обломками. Танк наехал на стену. Пауль ударил из пулемета по русским стрелкам, появившимся в дыму и пыли. Танк снова дернулся и попытался повернуть в сторону позиции Пауля. Гусеницы натянулись, толкнули перед собой кучу щебня, поднялись по ней, ствол пушки задрался далеко вверх. В этот момент Петер подскочил к борту танка. Укрепил один заряд. Пригнулся, укрепил другой, пригнулся опять и схватился одной рукой за бедро, а другой хотел опереться о борт танка, упал на колени, повернулся, попытался отскочить от стальной коробки. Он перекатился на бок, волоча ногу, увидел машущего рукой Эрнста, перебрался через обломок стены, обессиленный, остался лежать за ней. Он улыбался. Т-34 сотряс взрыв, и сразу после него — второй! Открылась крышка люка, показались голова и плечи. Пауль дал очередь. Танкист провалился в башню и исчез в дыму и вспышках пламени.

У Петера на лице застыла улыбка. Получилось! Получилось подбить второй танк. Он тянул воздух сквозь сжатые зубы, улыбался, видел, как Эрнст вдруг широко открыл глаза, замер в отчаянии. Петер уже не слышал, как гусеницы подминали за ним стену. Третий Т-34 чуть позже был подбит «Тигром». Перед развалинами остались стоять шесть русских танков. Три прорвавшихся дымили. Воняло нефтяной гарью.

Они нашли Парня-Парня между развалинами стен. Он лежал с изрешеченной спиной. Между руинами встали два штурмовых орудия. Третье штурмовое орудие — слева и четвертое штурмовое орудие — справа с секторами обстрела в направлении равнины.

Вторая атака танков последовала двадцатью минутами позже. На этот раз русские прорвались. Подбитые штурмовые орудия остались стоять между развалин. При подсчете подбитых Т-34 Блондин сбился на одиннадцати, так как русская пехота подошла очень близко. Видимость была плохая. По лощине ползли клубы дыма от подбитых танков, окутывали развалины и холмы. Дымка, клубы густого черного дыма, поднятая взрывами пыль, и постоянно появляющаяся из них пехота.

Блондин увидел русских только тогда, когда взорвались ручные гранаты и их осколки застучали о камни, за которыми он укрывался. Русские опять атаковали плотными кучками. Тем хуже для них, что они до сих пор не могут оставить эту дурную привычку. С плотной кучкой всегда легче расправиться, чем с солдатами, соблюдающими во время атаки большой интервал друг от друга. Их упрямство смешно или удивительно. Они доходят до определенного места. И всегда, после того как эту кучку людей сметает пулеметным огнем, появляется новая.

Неисчерпаемый арсенал людей. Что случилось с танками? Опять гренадерам приходится подбивать атакующие боевые машины с самого близкого расстояния. После грохота ручных гранат, после автоматных очередей — отвратительный лязг ударов саперными лопатками. Самое бесчеловечное из бесчеловечного! Если один линкор топит другой, то в первую очередь тонет корабль, во-вторых, уже думают о паре тысяч человек команды, а в-третьих — об обстоятельствах их смерти: сгорели, задохнулись, утонули. Подводная лодка топит торговый пароход, оценивающийся цифрами тоннажа. Истребитель сбивает вражеский истребитель или бомбардировщик. Всегда на первом месте — машина и ее тип. Только когда пилот видит своего противника, висящего на парашюте, он начинает думать о людях. За количество сбитых машин дают орден. Не за двадцать пилотов, бортрадистов или бортстрелков, сгоревших в своих самолетах, изуродованных до неузнаваемости во время удара о землю. То же самое у артиллеристов или танкистов. Так или иначе, подбивают много Т-34. Так или иначе, рисуют белые круги на стволах пушек. Считают уничтоженные машины, а не людей. И только в пехотном ближнем бою все по-другому. Там человек идет на человека. Там люди друг друга бьют, колют, стреляют. Естественно, за это тоже награждают орденами. Но не за количество солдат противника, которых кто-то один застрелил, забил или заколол, а за участие. Он там участвовал, был в экономколичестве ближних боев, за это полагаются такие-то и такие-то ордена. «Видеть белки глаз противника» — так гласит официальное глупое выражение. В солдатскую книжку вносят не половину и не целые ближние бои, а для упрощения — дни ближних боев! Кто хоть раз видел удары лопаткой, как они наполовину перерубают шею, плечо или ключицу, кто слышал свист и хряск лезвия лопаты, врубающейся в мясо, вскрики и булькающий хрип пораженных, тот знает, что значит «видеть белки глаз противника», тот никогда не забудет, что он забил насмерть человека!

Блондин сосредоточился, собрался и стрелял точно. Выложил перед собой две ручные гранаты, чтобы их можно было сразу пустить в дело. Вставил новую обойму и высматривал сквозь пыль и дым новые ряды атакующих. «Ждать, подпускать поближе, еще ближе, чтобы их можно было видеть и сразу в них попасть. Вот сейчас. Выстрел! Голову в сторону, ждать. Снова появляются русские. Укрыться от осколков гранаты, голову выше. Стреляй и меняй позицию!»

После того как у Эрнста кончились патроны, он ударил прикладом русского по голове. Дерево разлетелось в щепки. Достал пистолет, выстрелил, споткнулся, собрался, заспешил назад. Блондин продолжал стрелять.

— Все, мой дорогой. Надо сматываться. Дело дурно пахнет.

Блондин выстрелил между двумя русскими. Они прыгнули в разные стороны. Один набежал на пистолетный выстрел Эрнста. Слева трое вскочили на остатки стены. Эрнст и Блондин выстрелили. Русский остановился, пошатнулся, поднял автомат перед бедром Блондина. Тот отскочил ему за спину. Почти вертикальный удар лопатки оставил страшный след. Эрнст крикнул:

— Сзади!

И Блондин из наклона нанес удар по кривой снизу вверх, почувствовал сопротивление и услышал вскрик. Он выдернул ручную гранату, прыгнул назад через стену, повернулся вокруг, ударился о каменную глыбу, увидел, как пули высекают фонтанчики пыли из стены, заметил остатки следующей стены, проследил, как через нее перекатывается Эрнст, вытащил вторую гранату, побежал, споткнулся, прыгнул боком через остатки стены, схватил ртом воздух, услышал тяжелые частые удары у себя в груди.

— Цыпленок, туда!

Рядом с Блондином лежали убитые русские. Он испугался: «Они погибли при нашей контратаке или уже прорвались?»

— Автоматы, Цыпленок!

Конечно! Это самое важное! Буквально спотыкаешься об оружие и не видишь его. Он закинул свою винтовку СВТ за спину, схватил русский автомат, проверил дисковый магазин и довольно кивнул. Эрнст от сжатого кулака поднял большой палец, потом указательный. Когда поднялся средний, они вскочили и побежали в тыл.

Куно и Камбала лежали в самом дальнем левом разваленном доме. Они стреляли до тех пор, пока не кончились патроны. Тогда они стали бросать гранаты. Когда Камбала бросил последнюю, то сказал:

— Все, Куно, бежим назад!

Они одновременно выскочили из укрытия и по открытой местности побежали к следующему дому. Куно увидел русских первым. В карманах брюк у него были еще две гранаты — неприкосновенный запас. Он выхватил одну и бросил в группу русских, прыгнул вправо, к стене следующего дома, и позвал:

— Ты где, Камбала?

Между двух разрушенных хат Камбала вел свой первый и последний ближний бой. Один русский покачивался, раненный в бок. Другой громко закричал, когда приклад ударил его в лицо! Потом другие набросились на Камбалу. Куно зажмурил глаза. Когда он их открыл снова, то увидел нескольких русских, добивающих лежавшего на земле Камбалу. И он услышал его крики. Он достал последнюю гранату, выдернул чеку, подождал и бросил. Это был его лучший бросок, и он улыбнулся, когда она разорвалась, улыбнулся и упустил свой шанс, единственный, остававшийся у него. При взрыве он должен был бежать, должен, но не мог. Он должен был увидеть взрыв, видеть, как один из них схватился за живот и упал на колени, как другой прижал руки к лицу и как сумасшедший забегал кругами, крича при этом, как ребенок, как он свалится на другого, пытавшегося ползти, но в результате головой уткнувшегося в землю. Когда Куно, наконец, вскочил и захотел добежать до следующей стены, позади него раздалась очередь. Он почувствовал сильные удары в спину и уставился стекленеющими глазами в серую потрескавшуюся стену, надвигавшуюся на него. Очередь швырнула его на камни. Его широко растопыренные пальцы заскользили по швам кладки. Пули били его, пригвождая к стене, как распятого. Когда первые русские гвардейские стрелки перебегали через короткое пространство между руинами, он медленно сползал, перекатился на спину, широко раскинув руки, рот его растянулся в улыбке, как будто он был доволен.

Двое русских пробежали мимо, не обратив внимания на убитого. Третий на мгновение остановился и короткой очередью сбил улыбку с мертвого лица. Но мгновение было долгим. Очередью его развернуло вокруг собственной оси. Он свалился на Куно и накрыл своей грудью простреленное лицо.

— Покури, Цыпленок, это успокаивает.

Он сидел на корточках, привалившись боком к стене, лицо — между рук, глаза тупо устремлены в землю. Вытоптанная трава, мелкие камушки, комок земли… Эрнст, взявшись за стальной шлем, повернул его голову к себе, вставил прикуренную сигарету ему в губы, потом медленно поднялся, чтобы осмотреться вокруг укрытия. Блондин механически затянулся. Медленно он начал возвращаться к действительности. Он закашлялся от едкого табачного дыма, посмотрел вверх, медленно поднялся и встал рядом с мюнхенцем.

— Ну что, вернулся?

Блондин медленно кивнул, повернул голову, кивнул снова, когда его взгляд узнал укрытие. Это была извилистая траншея, глубиной не в полный рост человека, со слегка осыпавшимися краями. По переднему краю рос жидкий кустарник, у которого Эрнст обломал нижние ветки. В нескольких метрах позади лежал убитый. Маскировочная куртка разрезана, обнаженная грудь бело-желтого цвета. Шея обмотана окровавленной повязкой, лицо повернуто в сторону и полуприкрыто стальным шлемом. У ног лежали два ящика с пулеметными лентами.

— Возьми ящики, Цыпленок. Высыпи патроны. Эти штуки хороши для упора в окопе.

Молча Блондин подполз к убитому. Когда подтаскивал ящики к окопу, сказал:

— Штурмман, кажется — из третьего взвода.

Эрнст не ответил. Он тщательно установил ящики, для маскировки использовал обломанные ветки.

— Отличный окоп, — улыбнулся он Блондину. — И отличный сектор обстрела.

— А где остальные?

— Или на холме, или внизу, в балке.

— А кто еще остался?

— Не знаю. В любом случае мы двое.

Их прервал лязг танковых гусениц. «Тигр»!

Эрнст махнул рукой. Танк дернулся, проехал в нескольких метрах мимо их окопа, мотор взревел, потом еще раз, и стальная коробка остановилась. Вдруг у улыбавшегося Эрнста вытянулось лицо:

— Ты дурак. Вот идиот!

«Тигр» стал медленно крутить пушкой, как слон хоботом, когда не понимает, что ему дальше делать. Эрнст сдвинул каску на затылок и вытер пот со лба.

— Проезжай, придурок! — закричал он. — Езжай дальше! Проезжай!

Он кинул комком земли в борт танка. Наконец, он сдался, снова сел на корточки, в бешенстве швырнул свой стальной шлем на землю, а заметив непонимающее лицо Блондина, злобно крикнул ему:

— У тебя такой же дурацкий взгляд, как и у этой идиотской стальной коробки! Понял? Когда начнется, кроме заупокойной над нашим крестом, нам ничего не светит!

Он вскочил снова и закричал:

— Бараны! Идиоты! Я сейчас вам по заднице накостыляю!

— При весе?

— Что?

— При весе! — крикнул ему в ответ Блондин. — При таком весе ты себе только ноги вывихнешь.

— Ерунда, он услышал! Видишь — поехал!

Они легли на бруствер. «Тигр» проехал десять-двадцать метров, остановился, слегка повернулся. Застыл. Эрнст хотел что-то сказать, но тут выстрелила танковая пушка. Лежа рядом, они напряженно смотрели поверх ящиков из-под пулеметных лент. Впереди поднималось грибовидное облако дыма.

— Уже кого-то подбили! — улыбнулся Эрнст.

Блондин хотел ответить, но свалился назад и уткнул лицо в траву. Рядом с их укрытием взрывом высоко швырнуло землю. Эрнст продолжал как ни в чем не бывало наблюдать дальше. Блондин снова, чертыхаясь, полез вверх, твердо решив досмотреть представление до конца, даже если польет дождь из дерьма. Поскольку разговаривать из-за грохота было нельзя, они то и дело поворачивали друг к другу головы, подмигивали, морщили носы, лбы, улыбались, открывали от неожиданности рты, с пониманием кивали головой, как будто говоря: «Так ему и надо. Где следующий? Внимание, слева появились еще Т-34! Черт! Промазал! Отлично! Прямое попадание!» Эрнст хлопал своему другу ладонью по каске и улыбался как в кино. Только все кадры были сильно приправлены черно-коричневым соусом, запахом гари, а вместо музыкального сопровождения слышался постоянный треск и грохот, лязг гусениц и рев моторов. Час, два, три. Как долго продолжался этот ад? Подъехали новые «Тигры». Земля дрожала. Блондин зажал уши обоими указательными пальцами, а Эрнст показывал вперед, туда, где в дыму и пыли исчез его друг-танкист «дурак», «придурок» и «идиот». Эрнст махнул ему вслед рукой, довольно улыбнулся, сполз в укрытие, расстегнул сухарную сумку, пошарил в ней, нашел и протянул Блондину кусок хлеба. Тот кивнул и вытянулся, желая дальше наблюдать за происходящим поверх бруствера. Левая рука с поднятой вверх ладонью тянулась, пока не почувствовала корку. Оба с трудом жевали черствый хлеб. Один сидел в окопе, другой лежал на откосе бруствера. Один уже насытился тем, что происходило за укрытием, танковое сражение его уже не интересовало, потому что за пылью и дымом уже не было ничего видно. Другой пытался сопровождать взглядом шедшие вперед «Тигры», стараясь при этом не уронить ни крошки. Правой рукой он подносил ко рту хлеб, а левую ладонь держал под ней. Когда он проглотил последний кусок, то на минуту перестал жевать. Два «Тигра» дымились. Третий превратился в кучу металлолома. Несколько человек бежали через клубы дыма. Блондин хотел сказать об этом Эрнсту, но не стал, так как различил на них форму немецких танкистов. Он слизал крошки хлеба с ладони и снова услышал, как огонь танковых пушек снова приблизился. Увидел разрывы снарядов далеко впереди между последними «Тиграми», тщетно пытаясь разглядеть русские танки. Ничего не было видно.

— Видишь что-нибудь?

— Только наших.

Бой уже не гремел в непосредственной близости. Они снова слышали друг друга.

— Они стреляют лучше.

— Наши?

— Да.

— А откуда ты это знаешь?

— Да вон по тому нашему придурку там, впереди.

— По тому, которому ты хотел отвесить пинка?

— По нему самому. По нему промазали пять раз.

— Ты что, считал?

— Считал. Пять выстрелов — пять промахов. Наши так плохо не стреляют. Понял? Значит, наши стреляют лучше.

— У наших и калибр побольше.

— Зато русские быстрее.

— Но вон тот, слева от нас, ты сейчас его опять видишь. Ему попали в бок, гусеница отлетела.

— «Выстрел на родину», — улыбнулся Эрнст. — Ему повезло.

— Ты думаешь, ему посчастливилось?

— А что еще, Цыпленок? Такое попадание повредило танк, да так, что он не взлетел на воздух. Это — «выстрел на родину». Идеальный! Они вылезли, смотались и будут ждать нового танка. А пока его не получат или пока не отбуксируют и не отремонтируют новый, они будут бить балду.

— И почему ты не записался в танковый полк?

— Во-первых, у меня рост великоват. Во-вторых, я не выношу долгого сидения, и, в-третьих, мне не по нраву вонь.

— Ну эту ведь ты переносишь? — Пахло нефтяной гарью.

— Это еще ничего, в этом пока никто не сгорел.

Гром пушек перед ними начал стихать. Но левее еще гремело как на кегельбане. Дым и пыль перед их укрытием поднимались, словно занавес.

— Тигры останутся стоять, Эрнст. Видишь дымы от подбитых иванов? Выглядит так, как будто это огромный лагерь пимпфов во время слета гау.

— Ну и сравнения у тебя. — Эрнст покачал головой. — Лагерные костры пимпфов! Черт, Цыпленок, почему всегда тебе приходит в голову такая глупость. Хорошо, что нашим удалось этого добиться. Перебили пару дюжин.

— Больше, Эрнст! Спорим?

— Спорить? На что? У тебя же ничего нет, даже сигарет.

— Нет, есть! — рассмеялся Блондин и прикурил две сигареты, не спуская глаз с «Тигров». — Здесь, Эрнст. Но почему они не пробиваются дальше?

И, когда не последовало ответа, он продолжил:

— Они просто стоят повсюду на местности, как будто не знают, что будет дальше.

— А мы знаем?

— Осторожно, Цыпленок!

Взрыв заставил их вздрогнуть. Эрнст разочарованно поправил стальной шлем. Он воткнул окурок в землю, проворчав:

— Вот свиньи, ни минуты отдохнуть не дают!

Медленно, как будто против своей воли, он приподнялся и посмотрел поверх ящиков из-под пулеметных лент. После долгого и внимательного осмотра местности он постучал Блондина по стальному шлему:

— Ханс там, внизу, в балке. Думаю, что я его видел.

Вдруг огонь из танковых пушек разыгрался с новой силой.

Они посмотрели друг на друга, закинули карабины за спину, надвинули каски поглубже на лицо, большой палец на кулаке Эрнста поднялся вверх, затем — указательный, безымянный — они побежали. На бегу Блондин увидел подъезжающие штурмовые орудия. Он выругался про себя из-за того, что они не использовали паузу в огне: «Если бы мы парой минут раньше увидели наше подразделение, это была бы прогулка. Если бы! Вот дерьмо! Это вечное если!» Ложись! Разорвались снаряды. Это из танковых пушек. Их совсем не слышно на подлете. А когда взрываются, падать уже поздно. Нет смысла залегать через каждые пять метров. Надо просто перебежать это место. Эрнст бежит в десяти-пятнадцати метрах перед ним, слегка пригнувшись — а все остальное — перестраховка. Эрнст оценил это расстояние в сто метров. Насколько длинными могут оказаться эти паршивые сто метров! Кругом гремело и свистело. «Боже мой! Дай мне пробежать эти паршивые сто метров!» Еще семьдесят. Дальше, быстрее, проклятые ноги в проклятых сапогах едва двигаются! Быстрее! Еще пятьдесят метров. Половина. Давай! К финишу, как раньше на спортплощадке. Но это не стадион и не гаревая дорожка, и на финише не стоит судья, а для победителя нет дубового венка и медали на геройскую грудь. Вместо них — каски и балка! Он спрыгнул в укрытие, скользя, перевернулся на бок, хотел выругаться, но ему не хватало воздуха.

Так и остался на некоторое время лежать в том же положении там, где упал.

— Мы бы стали неплохими спринтерами! Внимание!

Блондин сел повыше, закивал обессиленно головой, с закрытыми глазами: «Вот и хорошо, уже лучше, Эрнст…» Он устало открыл глаза и посмотрел вокруг. Эрнст, обливаясь потом, улыбался. В правой руке у него была фляга, а левую он сунул за борт маскировочной куртки.

— По глотку, потом — выкурим по сигаретке. Ханс считает, что иван на подходе и сейчас опять начнется.

Они выпили и покурили. Блондин держал сигарету между большим и средним пальцами. Сквозь дым он поглядывал направо. Длинный овраг был почти как противотанковый ров, в два этажа, переходящих один в другой. Стены — глинистые и каменистые, поросшие осотом и кустарником. Заканчивался овраг кустарником, похожим на изгородь.

Блондин медленно перевел взгляд налево. Там балка была неглубокой и не такой длинной, дно ее было усеяно воронками. В балке стояли четыре ручных и два станковых пулемета. Солдаты снаряжали ленты и магазины. Кто-то раздавал винтовочные гранаты. Низкий кустарник в правом конце оврага зашевелился. Блондин видел, как из ветвей высунулся ствол противотанковой пушки. Он затушил окурок.

— Что с тобой? — Блондин только сейчас увидел белую повязку на запястье левой руки, которую его друг держал под курткой. — Что с рукой?

— Осколок! Рассек тыльную сторону руки. Ничего особенного.

Но Блондин захотел посмотреть на руку. Повязка была в крови, но сухая.

— Пальцами шевелить можешь?

— Для стрельбы — достаточно.

— Как стемнеет, иди в тыл, на перевязочный пункт.

— Там — бедные свиньи. — Мюнхенец с сомнением поднял плечи: — Хотят в тыл… Но под огнем?

В самом глубоком месте балки в воронках сидели два гренадера в повязках на головах. Один из них подносил сигарету ко рту шарфюрера, лежавшего в стороне. Брюки у него были разрезаны от бедра до колена. Повязка во многих местах пропиталась кровью. Четвертый, унтерштурмфюрер, сидел прямо, прислонившись спиной к земляной стене, свесив голову на грудь. Волосы короткие, слипшиеся от пота. Стального шлема нет. Пятнистый брезент закрывает нижнюю часть туловища и ноги до голенищ сапог. Ноги слегка подвернуты в сторону. Рядом с ним лежали двое мертвых. Брезент прикрывал верхнюю часть их тел и лица.

— Мы застряли, — проворчал Ханс, подсев к Эрнсту и Блондину. — На другой стороне очень много танков. Местность тоже плохая, не годится для наших «Тигров». Нет возможности использовать дальнобойные пушки. Слишком короткие дистанции.

— А где танки Сухопутных войск, которые должны были бить ивана во фланг?

— Где-то, — Ханс разочарованно отмахнулся. — Наши «Тигры» расхлебали дерьмо, хотя при этом многих подбили, а у остальных кончились снаряды, осталась еще пара штурмовых орудий, которые как раз выезжают на передовую, и мы.

— Отлично, — пробормотал Эрнст. — А какие армейские дивизии мчатся к нам и до сих пор не доехали?

— Не знаю, Эрнст.

— А что знаешь?

— Что мы удержимся.

— Три полудивизии против целой свежей танковой армии?

— Как раз нам по горло, — попытался улыбнуться Ханс. Его улыбка вышла неубедительной. — Если нам это не удастся, то все наступление будет провалено. Это точно.

— Ясно. А если мы удержимся, — продолжил Блондин, — то провалимся сами.

— И очень даже просто, Цыпленок. Это чисто вопрос стратегии.

— А что ты называешь стратегией, Эрнст?

Тот улыбнулся Длинному:

— То, что у нас осталось парой дразнилок больше, чем у ивана. Кто тогда должен войти в Курск?

Ханс покачал головой, распечатал пачку «Юно» и предложил закурить:

— Сначала наступление с трехмесячным опозданием. Потом — позиции с дотами и резервы. А теперь — даже новая армия! Просто у ивана слишком много всего.

— А нас слишком мало.

— Только потерь достаточно.

— Что с рукой, Эрнст? Пальцы выглядят не очень хорошо. Вечером пойдешь в тыл, заберешь с собой раненых. Ясно?

Эрнст улыбнулся:

— Да, надо так надо. Но до этого еще пара часов.

Снова загремели танковые пушки. Ханс кивнул обоим и поспешил наверх. Эрнст затушил сигарету и встал.

— Держи позицию, Цыпленок. Если что случится, сразу говори. Ну, счастливо.

Он спустился на дно балки, сел, положил карабин рядом, повернул к себе сухарную сумку и начал перекусывать. Блондин следил за ним и улыбался: «Пока у него есть аппетит, ему не так плохо». Его взгляд скользнул по раненым. Двое с перевязанными головами сидели, прислонившись друг к другу. Унтершарфюрер лежал тихо. Унтерштурмфюрер крутил головой, размахивал руками, открывал рот. Он кричал. Но из-за канонады ничего не было слышно.

Когда Блондин выглянул из-за края балки, то испугался. Жирный черный дым, фонтаны земли, стреляющие и горящие танки. Его глаза прижмуривались от ярких вспышек, сверкавших сквозь дым и пыль. «Русские! Т-34! Как они близко! Они просто прорвались. Что не успели подбить „Тигры“, проехало дальше! Ни на что не обращая внимание! Как самоубийцы!» Рядом с ним грохнуло, и он спрятал голову. Не услышав разрыва, он понял: это противотанковая пушка справа в конце балки. При втором выстреле он улыбнулся. При третьем он от удивления забыл закрыть рот. Там стреляет не одна пушка. Там их целый взвод! Что не добили «Тигры», приканчивают противотанковые пушки, вряд ли заметные для русских: все, что появляется у них перед стволами из всполохов нефти, дыма и пыли. Там все гремит, рвется и разлетается на куски. Все, что разыгрывалось перед его глазами, было адом, танковым сражением, бойней в полном смысле этого слова.

Невыносимо воняло. Было очень жарко. Солнце поблекло, его лучи с трудом пробивались сквозь дым и пыль.

Блондин замер, глядя на это неистовство. Он ничего не чувствовал, ни о чем не думал, не испытывал ни страха, ни радости, ни отчаяния. В голове лишь проскальзывали обрывки мыслей: «Так будет, когда наступит конец света. Именно так, когда пламя обрушится с небес и земля исчезнет в огне и дыму. Где это я слышал? Или читал? Кто это сказал? Библия! Прохоровка и Библия! И настанет день. Настанет? А это не он ли? Ведь земля уже дрожит, горит и дымится. Она ведь изрыгает уже камни, пыль, кусты и деревья. Разве не разлетается все с грохотом и треском? Это все еще война?» Сотни стальных чудищ мчатся друг на друга, словно древние ящеры. Сотни стальных коробок едут друг на друга, скрежеща гусеницами, стреляют, разлетаются на куски, взрываются без вариантов, без тактических ходов, одержимо, ожесточенно, подчиняясь лишь одной мысли: или я его прикончу, или он меня. Отправлю в ад этого или другого. Когда один танк разлетается на части, когда второй вздрагивает от удара и останавливается в искрах, языках пламени и клубах дыма, вперед выезжает следующий, следующий и следующий, пока они не превращаются в кучу дымящихся обломков. Немецкие танкисты сознают, что они лучше: лучше водят, стреляют и попадают. Русские — в отчаянном упрямом порыве, чтобы преодолеть превосходство массой, ожесточенно, фанатично, с ненавистью дерутся до последнего выстрела и, даже загоревшись, продолжают ехать с очевидным намерением таранить врага, взлететь на воздух вместе с «Тигром»! Почти ни один танк не стреляет с места. Они едут, поворачивают, пытаются сманеврировать на узком участке местности, получить противника перед пушкой, отправляют одного к черту, чтобы через несколько мгновений самим взлететь на воздух. Действенную помощь «Тиграм» оказывают противотанковые пушки из балки, в то время как русские танки видят только своих противников и бьют только по «Тиграм», артиллеристы противотанковой пушки отправляют в цель каждый снаряд.

Блондин смотрел, и вдруг ему в голову пришла мелодия: «И если целый мир развалится, то мы не испугаемся». Он ударил кулаком по земле, положил голову, чтобы больше ничего не видеть, и стал кричать: «Дерьмо, дерьмо!..»

Это нечеловеческое взаимоуничтожение позднее в исторических книгах получит дату, количественные измерения и описание. Блондин повернул голову и снова посмотрел на позицию противотанковых пушек. «Идеальная, — подумал он, — стволы — почти на уровне земли и укрыты густым кустарником. Так как балка в этом месте неглубокая, артиллеристы по переду срезали откос и отбросили землю в кустарник. А потом поставили четыре орудия на позицию. Закопаны так, как русские танки в первый день наступления. Ну и нервы у этих артиллеристов! Стреляют, как на полигоне: спокойно, сосредоточенно…» Тут раздался взрыв, и прямо перед огневой позицией взлетела земля. Блондин притянул верхнюю губу. Справа приближались три Т-34, обстреливая противотанковые пушки. «Черт возьми! Сейчас они поимеют канониров в задницу!» Блондин испугался, когда позади него раздался резкий, разрывающий уши пушечный выстрел. Повернувшись, он сполз немного вниз по склону балки, поднял голову и увидел «Тигр». Его пушка снова выплюнула пламя. Блондин тут же повернулся и посмотрел за верхнюю кромку своего укрытия на русские танки. Первый повесил пушку. Второй поворачивал башню в поиске новой цели. Бах! Башня поднялась, словно сорванная невидимой рукой, отлетела назад и упала набок. Третий танк дал задний ход. Он хотел отвернуть. Он дернулся, но башня осталась на месте и больше не вращалась. Снова раздался резкий звук. Танк опять вздрогнул, пошел серый дым, мотор взревел, и вдруг вспышка пламени рванула вверх крышки люков.

Блондин смотрел, замерев. Три попадания за пару моментов! Три Т-34 за несколько секунд! Он пошарил под курткой в поисках сигарет. После первых затяжек он немного успокоился и как зачарованный стал смотреть на картину ада. Перед ним были танки, дым и пыль. Справа от него — едущие, стреляющие, дымящие и горящие стальные гробы. Слева смотреть было не на что, а позади него — «Тигр», но уже не один. К нему медленно присоединился другой.

«Дерьмо, — проворчал он, — проклятое дерьмо эта свинская война. А я сижу буквально посреди этого дерьма. Зритель и слушатель». И вдруг он перестал чувствовать себя солдатом «ЛАГа», одетым в маскировочную куртку, стальной шлем, держащим в руках винтовку. Он превратился в безучастного наблюдателя, нейтрального свидетеля, корреспондента из Гонолулу. И в этот момент сражения под Прохоровкой он принял решение: «Как только я выберусь из этого дерьма, запишу события каждого дня и каждого часа, каждой минуты и каждого мгновения этого убийственного сумасшествия. Нет, не как писатель для неверящего читательского сообщества, а для себя. Это будет дневник коротких и длинных дней битвы под Курском с приземленной точки зрения солдата. Если, даст Бог, после войны я смогу вести нормальную жизнь, этот дневник станет для моих сыновей и внуков большим, чем краткое, сухое сообщение в исторической книге. Они должны будут, по крайней мере, узнать, что видел обершарфюрер-танкист с Рыцарским крестом, который стоит в балке, смеясь как сумасшедший и одновременно вытирая слезы с закопченного лица. Что пережил роттенфюрер, который лежит перед ним в обгоревшей форме и с прожженным нефтью мясом, с обугленной головой, без бровей и ресниц, с безгубым ртом на сгоревшем лице, прежде чем его командир, вытащивший его из подбитого танка, затушил горящую одежду собственным телом и, почти сошедший с ума от боли, дотащил до балки, чтобы там понять, что все это было напрасно. И это только двое! Другие даже до балки не добираются. Лежат там, наверху. Их разрывает в их стальных гробах, они сгорают в них, кричат раненые между крутящимися и стреляющими танками, расставаясь с душой, покидающей тела, и никто их не слышит. И никто не может им помочь. Или они тщетно пытаются найти укрытие, обезумев от страха. Их давят гусеницы, разрывают снаряды, давят обломки железа».

Один экипаж целым выбрался из своей разбитой снарядами духовки, до того как она взорвалась. Танкисты бежали сквозь взрывы, град камней, по горящей нефти, под пулеметными очередями, бившими в стальные борта без направления, потеряв всякие ориентиры. Они пытались найти где-нибудь укрытие в этом сумасшествии, искали путь между взрывами и пожарами. Их накрыло взрывом, двое споткнулись и упали, двое бежали дальше, пытаясь вырваться из грохота и скрежета и спрятаться от осколков.

На другом танке радист попытался вытащить наводчика с его места. Он тащил, задыхаясь, просунув руки под мышки друга и сцепив их замком у него на груди. Голова била затылком ему в лицо. Он тащил, а пронзительные крики раненого резали его как бритва. Когда он увидел разбитые в кровавую кашу ноги, и сам закричал от ужаса, но продолжал тащить, а кровавая каша продолжала тянуться вверх и обрываться. Он ударился затылком о броню, закашлялся от едкого густого дыма, увидел плечи механика-водителя, с которых была сорвана голова, раздавленные и размазанные по стальным обломкам остатки тела командира. Он вытащил раненого из погнутого сплющенного металлолома, дотянул его до щитка гусеницы, вскочив, вскрикнул, согнулся, попытался ползти, хотел найти горящим взглядом своего безногого приятеля на танке — два метра отделяли их — две вечности.

Метрах в пятнадцати от балки подбили «Тигр». Пушка отказала и повисла. Экипаж вылез. Из башни один выскочил, словно прыгун-фигурист. Остальные тащились, спотыкались, зацеплялись, падали с корпуса танка, словно дохлые мухи. Их окутало клубом пыли от взрыва. Лишь один появился из осыпающейся земли, сделал, качаясь, несколько шагов, упал и остался лежать. Гренадеры в балке между взрывами слышали его крики.

Блондин прижал голову: «Черт возьми, мы сидим в нашем укрытии, как у Христа за пазухой, в полной безопасности или почти в полной. Потому что даже прямое попадание не причинит особого вреда. Слишком далеко друг от друга мы лежим. Наше укрытие хорошее, только раненые и Эрнст, сидящий рядом с теми двумя, у которых повязки на головах, и уничтожающий сигареты одну за одной, образуют группу. Если попадет в них, то прикончит сразу пятерых? Унтершарфюрер лежит тихо, а унтерштурмфюрер с вывернутыми, прикрытыми брезентом ногами перестал кричать и болтать головой. Пятерых? Нет, только троих. Мы смотрим из укрытия на битву, как на недельное кинообозрение, а там они подыхают».

Один штурман снял снаряжение, выскочил за край балки и побежал туда, откуда доносились крики. Когда он не вернулся, Пауль расстегнул ремень. Ханс схватил его за куртку и оттащил назад:

— Одного достаточно.

Крики становились тише и тише.

Блондин выругался, уткнувшись в сухую, пахнущую гнилью и горящей нефтью землю, зажмурил глаза, снова открыл, посмотрел поверх укрытия. Первые Т-34 стали пугающе заметны. Он понял: «Иван почти прорвал противотанковый рубеж, сейчас он снесет его и двинется дальше!» Когда он захотел отползти назад, противотанковые пушки снова открыли частую стрельбу. Он выпрямился и снова посмотрел поверх кромки. Несколько «Тигров» стояли полукругом слева от балки, словно стадо взбесившихся слонов, вытянув свои хоботы. Кулак сосредоточенной силы. Стальная стена, извергающая огонь. Один из них слегка дымился, но продолжал стрелять. У другого был пробит бок и разбиты катки и гусеница, но он тоже продолжал стрелять. По сторонам от этого последнего рубежа подползали другие танки — плоские и незаметные. Блондин улыбнулся: «Штурмовые орудия! Это штурмовые орудия, которые мы видели до этого далеко в тылу. Они подошли как раз вовремя, когда иван подумал, что уже прорвался». За несколько секунд Т-34 испустили грибовидные облака дыма. Резкий грохот противотанковых пушек и глухие удары штурмовых орудий были музыкой для его ушей.

— Вот у них ничего и не получилось.

Блондин не заметил, как Эрнст залег рядом с ним. Он улыбнулся мюнхенцу, а тот показал ему кулак с поднятым вверх большим пальцем.

— А мы смогли, Эрнст.

Тот попытался улыбнуться. Залитое потом лицо под стальным шлемом было бледным. Перевязанная рука лежала на земле. Бинты были грязными. Пальцы распухли и были зеленовато-синими. Блондин посмотрел на руку, как будто она была его собственной. Он подумал, что надо сказать мюнхенцу.

— Еще немного, и начнет вечереть.

Он перекосил лицо и стиснул зубы.

— Болит?

— Тянет до самых мозгов.

— «Выстрел на родину», Эрнст. Ты же всегда хотел такой. И кривишь лицо, как перед прокисшим молоком.

— Надо еще быть осторожным, чтобы еще доехать.

— Почему?

— Потому что позади такой же обстрел, как и на передовой.

— Для тебя это пустяки. У тебя все получится. — Блондин снова посмотрел на руку. — Правой!

— Да. Но что будет с тобой? Если меня не будет, затянет тебя под колеса. Это так же точно, как «аминь» в церкви.

Блондин хотел ответить. Вдруг он снова почувствовал проклятое тянущее чувство в желудке, чувство неопределенности, скрытый страх. Его пробил пот, холодный пот. Хотя он вспотел, на этот раз он знал причину, знал, почему тянущее чувство в желудке лишило его дара речи. Его правая рука поползла вверх. Осторожно, почти нежно она легла на руку друга, покрытую запекшейся кровью. Молчаливый, трогательный беспомощный жест. Они молчали, ничего не делали, их закрытые глаза были направлены туда, где продолжалась сумасшедшая бойня. И им не надо было ничего говорить, ничего делать и даже смотреть — они поняли друг друга.

Танковое сражение под Прохоровкой бушевало целый день. И вечер был таким же, как день, а ночь — такой же, как вечер. Горящие танки освещали местность призрачным колеблющимся светом. Остовы танков стояли близко друг к другу, в некоторых местах — кучами, так же, как погибшие гвардейцы и гренадеры, так как в танковое побоище русские загнали и свою пехоту. Они шли под прикрытием своих танков, висели, как обычно, на броне, и, как обычно, их скашивали оттуда очереди немецких пулеметов. По упавшим проезжали шедшие сзади Т-34, а когда в них попадал снаряд, гвардейские стрелки разлетались в стороны. Часто они потом суетились, словно пчелы вокруг лежащего жука-носорога. Блондин взял пример с артиллеристов. Он стрелял спокойно и точно. С каждым его взглядом в прицел и отдачей приклада он освобождался от тянущего ощущения в желудке и страха перед неопределенностью в своей душе. Эрнст помогал ему и считал попадания. И снова было похоже на противотанковую пушку, которой восхищался Блондин, потому что она стреляла как на стрельбище и каждый раз попадала.

Командир роты погиб ранним вечером или, как уточнил Эрнст, в начале сумерек. Их командир взвода погиб перед ужином. Ханс принял командование взводом, парой оставшихся горемык. Через этот ад Дори три раза подвозил боеприпасы и три раза невредимым возвращался назад. Четвертую поездку предпринял техник. До передовой он не доехал и назад не вернулся. Тогда Дори взял новый мотоцикл, нагрузил полную коляску боеприпасами и порулил на передовую. Перед самой балкой он увернулся от двух непрестанно стрелявших «Тигров», подбивших перед самым носом у гренадеров пять Т-34. Шестой случайно успел выстрелить. Дори вышибло с сиденья, и он, удивленный, но невредимый, приземлился в кустах. Оттуда, чертыхаясь и обливаясь потом, он пробрался к балке. Вздохнув, посмотрел на озабоченное лицо Эрнста и стрельнул сигарету.

— Что, теперь заделался партерным акробатом?

Дори осмотрелся:

— Где здесь передовая, а где тыл?

Эрнст улыбнулся:

— Там, где стреляют, — там передовая, где не стреляют — там тыл.

— А где не стреляют? — спросил Дори.

Вечер был удушающе жарким. Русские уже не атаковали широким фронтом, а пытались прорваться на узких участках группами Т-34. За ними ехали бронемашины с гвардейскими стрелками. Артиллерия молчала и с той, и с другой стороны. Артиллеристы не могли определить, куда стрелять, так как все перемешалось. Авиация тоже держала долгую паузу. Поле боя было покрыто дымом, пылью и пожарами. Оставались только маршруты выдвижения резервов. По ним еще работали немецкие бомбардировщики. Русским не надо было и подниматься, потому что у немцев резервов не было.

Рядом с балкой было относительно тихо, если не считать взрывающихся в подбитых танках боекомплектов и небольших дуэлей между группами из двух-трех русских танков, пытающихся проводить отвлекающие маневры, двумя «Тиграми» и противотанковыми пушками. При этом русские всегда оставались в проигрыше, так как видимость из-за многочисленных пожаров была хорошей, и передвижение между многочисленными остовами танков легко и быстро можно было заметить. Через пару минут к танковому кладбищу добавилось три или четыре остова.

Блондин тщательно вычистил винтовку и осторожно протер оптический прицел. Эрнст и Дори сидели в нескольких метрах рядом и беседовали. При этом Дори был ведущим в разговоре и курившим больше сигарет. Пауль и Йонг колдовали над своим разобранным пулеметом, Пимпф и Шалопай снаряжали ленты. Ханс в сотый раз оценил огневые позиции пулеметов, постоянно бегая кругами, как собака, не находящая себе места.

Довольный, Блондин отложил в сторону свою винтовку, прикурил окурок сигареты и откинулся назад. «Странно все это, — он попытался пустить колечки дыма, — в голове — никаких мыслей, ни дурацких, ни разумных. Ничего. И тянущее чувство в желудке прошло. Что со мной случилось?» Он загасил окурок. «Чувствую себя опустошенным. Выжатым, словно мокрая тряпка». Он вытер пот со лба, перевернулся на грудь, закрыл глаза и забыл притянуть губу к носу.

День одиннадцатый

12 июля 1943 года

Вскоре после полуночи убили Йонга. Ирония обстоятельств. Совершенно бессмысленно. Дурацкий случай. Именно в самый спокойный момент сражения под Прохоровкой. Когда можно было отметить относительно спокойное время между атаками, передышку на фронте. Именно тогда это и случилось. Судьба иногда выкидывает редкие фортели. Каждый об этом знает, знал и Йонг. Но в тот момент никто об этом не думал, и Йонг — тоже.

Пулемет был установлен на бруствере. Пауль и Йонг сидели позади него в балке, курили и тихо разговаривали с Шалопаем. Пимпф спал. Они услышали свист тяжелого снаряда, но не пошевелились. Он разорвался перед их укрытием и опрокинул пулемет. Йонг чертыхнулся, отложил сигарету, как бы нехотя поднялся, чтобы забрать пулемет. Второй снаряд лег далеко справа. Йонг отпустил рукоятку пулемета, а его каска стукнула по прикладу. Пауль крикнул:

— Назад!

Когда Йонг не ответил, он пополз вверх, тряхнул его — ответа не было.

— Йонг! Йонг?

Он потащил своего друга назад, крича:

— Йонг! Йонга убило!

Эрнст удержал Блондина, попытавшегося достать перевязочные пакеты из кармана маскировочной куртки. Он только молча покачал головой, увидев осколочное ранение, протянувшееся через ухо в заднюю часть головы. Пауль сел рядом с убитым, обхватив голову обеими руками. Он ничего не говорил, ничего не делал, ни на что не реагировал, просто тупо смотрел перед собой.

Когда танки опять открыли огонь, он взвалил убитого на спину и понес его в самое глубокое место балки.

— Пауль! Останься здесь! — позвал его Ханс.

В свете огня горящих танков, под грохот пушек, свист и разрывы снарядов, в дыму и пыли Пауль начал рыть могилу для своего друга.

«Он сошел с ума, — подумал Блондин, — совсем рехнулся!» Он смотрел, как Пауль рыл землю, не обращая ни на что внимание. «Черт возьми, он действительно копает могилу, настоящую могилу во время танкового боя под Прохоровкой! Это ли не безумие?» Безумие? А может быть, наоборот? Разве это не нормально, что человек хочет похоронить своего друга, как если бы это было на родине, на кладбище? Нет только надгробной речи и салюта. Но тут больше, чем ружейный салют! Танки непрерывно стреляют салют! Безумие? Нормально? Что здесь такого? Убийственное уничтожение. Вонючая, чадящая ночь. Грохот артиллерии! Мрачно-красивая подсветка сцены! Копающий Пауль.

Он видел, как Пауль осторожно положил своего друга в могилу и так же тщательно и спокойно, почти торжественно стал его засыпать. Лопата за лопатой, не обращая внимание на разрывы, не замирая, когда приближается свист, он работал равномерно, как машина, с застывшей улыбкой на губах. И солдаты в балке видели это. Они были членами траурной процессии, к которой присоединились и артиллеристы противотанковых пушек. Когда Пауль закончил, он остался стоять со скрещенными руками. И Блондин кивнул, подтверждая свои собственные мысли, и притянул верхнюю губу к носу: «Как я мог подумать? Он поминает, даже молится, и это — не кино, и даже не последняя сцена с раскатистым музыкальным финалом, и это никакой не героический роман, это происходит в действительности, это — реальность! Если кому-нибудь расскажу, он подумает, что я свихнулся».

Когда он увидел, как Ханс подошел к стоявшему Паулю и положил руку ему на плечо, то все стало действительно как в кино! Вместо органа гудели тяжелые калибры, танковые пушки отбивали такт, а пули пели «Аллилуйя!». Это не были похороны друга, это было погребение одного… Блондину вдруг стало холодно, когда он понял, что в могилу положили не только штурмана Дитера Йонга, но и всю веру и надежду целого поколения. Его поколения!

Пауль на негнущихся ногах медленно отходил назад, сел, положил руки на высоко поднятые колени и стал ждать. Он ждал до следующей атаки, а когда из ночи вынырнули темные силуэты гвардейских стрелков, швырнул пулемет сошками на бруствер, оттолкнул Шалопая, который хотел ему помочь, и стал выпускать из ствола ленту за лентой. Он отказался от своей знаменитой умелой смены позиций, стрелял, улыбался своей застывшей улыбкой, улыбался, когда, заменяя ствол, обжег себе руку. Потом передернул затвор, стрелял и улыбался. Когда пулемет замолчал, Эрнст и Блондин пробрались к нему, оттащили его и осторожно перевернули на спину. Четыре ранения — в плечо, руку, ключицу и последнее — в верхнюю часть груди.

Пауль открыл глаза. Его взгляд был спокоен и ясен. Так же спокойно он сказал:

— Они меня не прикончили. Ничто меня больше не прикончит.

Он лежал тихо, вытянув руки по швам, ноги вместе, мыски сапог чуть разведены в стороны. Ханс махнул Дори:

— Попытайся раздобыть мотоцикл! Иди и поторопись, ясно?

Дори поправил шлем, прикурил от окурка новую сигарету и пошел.

Перед дымным рассветом 12 июля на передовую выехал мотоцикл BMW R 75. Замасленный, покрытый пылью водитель привез боеприпасы, немного еды и термос с чаем. Водитель — Дори — посмотрел, как подняли Пауля, у которого даже не дрогнуло лицо, посадили в коляску и крепко привязали пулеметной лентой.

— Хреновые дела, Эрнст. Что ты скажешь про Пауля?

— Пауль? Выберется. Он поправится. Внешне будет таким же, но внутри он сломался.

Эрнст, как усталый старик взгромоздился на заднее сиденье. Протягивая здоровую руку, он улыбнулся:

— Бывай, Цыпленок. Теперь сам за собой смотри!

Это было долгое рукопожатие, они посмотрели друг на друга, Блондин кивнул:

— Да, Эрнст. Поправляйся. Еще увидимся.

— Да, — процедил он сквозь сжатые зубы. — Когда-нибудь где-нибудь. Самое позднее — после войны в Мюнхене.

Дори натянул на глаза очки, пожелал всем доброго утра и медленно тронулся. Последнее, что видел Блондин, — это был мюнхенец с непокрытой головой, махавший стальным шлемом.

Их осталось только двое. Двое из двенадцати. И всего за одиннадцать дней. Если причислить пополнение — Пимпфа и Шалопая, которые все еще оставались в отделении, это выглядело несколько лучше.

Ханс теперь командир взвода. Но как командиру командовать ему в общем-то некем. Он почти не говорит. И говорить ему нечего. Впрочем, он придерживается мнения, что битва под Курском провалилась. А Блондин подтягивает губу к носу и не находит ничего, что свидетельствовало бы против этого.

Пимпф принял пулемет Пауля, а Шалопай, чертыхаясь, стал таскать за ним ящики с лентами.

Дори остался Дори. После того как его друг техник пропал, он, кажется, почувствовал бо́льшую связь с отделением. Точнее это знал бы только шпис, но он лежал в изрешеченном «Штейр-кюбельвагене», на котором хотел подвезти на передовую продовольствие и боеприпасы. Шпис больше не знает ничего.

День последний

15 июля 1943 года

Монотонно сыплет дождь. Солдаты сидят в своих окопах, натянув над головами пристегнутые одна к одной плащ-палатки, и смотрят усталыми сонными глазами на ненастный день.

Невысокие деревья со свисающими ветвями стоят, словно темная стена неизъяснимой печали. Чавкающая раскисшая глина, холодная сырая трава, пласты грязи и этот моросящий дождь пробирают до костей.

Блондин присел на поваленное дерево. По овражку тонкой серо-коричневой струйкой текла вода. Он смотрел через узкий разрез своей плащ-палатки на противоположный склон, по которому непрестанно вниз стекали ручейки, бороздящие пашню. Грязная вода журчала в глубоких промоинах овражка, стекая вниз, и на короткое время собиралась у его ног.

Пара сапог прочавкала мимо. Это, должно быть, Ханс.

Дождь вызывал мрачные мысли. Ручьи смывали их, уносили с собой и топили. Не думать, не чувствовать, не делать — ничего.

Через два часа они пошли в атаку.

* * *

«Мои дорогие!» — не так-то просто писать одной рукой. Бумага то и дело соскальзывает. Буквы выглядят словно пьяные.

Медсестра секунду наблюдала за усилиями Блондина, покачала головой, вышла из зала и через пару минут вернулась с красной резинкой для консервных крышек. Она прижала ею лист бумаги к подложке и ободряюще улыбнулась ему. Он поблагодарил, взял свой карандаш, притянул к носу верхнюю губу и продолжил писать:

«Лежу в госпитале и чувствую себя по-свински отлично. — Он зачеркнул „по-свински“. — Рука уже почти не болит. Только по ночам ее прихватывает, как будто скребут и царапают тысячи чертей. Особенно ноют и горят пальцы. А когда я хочу их почесать, то замечаю, что чесать уже нечего. Это странно. Руки уже нет, а она как будто все равно здесь. Я могу двигаться, хотя все при мне и передвигаться никуда не надо. Нога уже в порядке, только крестец иногда сходит с ума, колет и тянет, как будто я поднял большую тяжесть. В любом случае, худшее уже позади, и я рад переводу в госпиталь на территории рейха».

Он критически рассмотрел написанное и довольно улыбнулся.

«Слава богу, мне угодили в левую. Рука пропала, и мало надежды, что вырастет новая». Глупости. Он взял карандаш и хотел зачеркнуть последнее предложение. Пожал плечами, скривил лицо, так как необдуманное движение причинило боль, оставил все, как было, и стал писать дальше: «Юмор висельника. Главное, я не теряю самообладания, иногда, по крайней мере. В любом случае, настроение у меня не такое, как у инвалида. Как это все случилось?

Мы пошли в атаку. Из оврага под проливным дождем. Небо сильно плакало, и вскоре нам тоже досталось. Мы — точнее сказать, то, что осталось от нашего батальона, — продвинулись далеко вперед. Помню только, как выглядели мои сапоги. На них налипли огромные комья грязи, с каждым шагом становившиеся все больше и тяжелее. Артиллерия наша была в отпуске. В любом случае, мы ее не видели и не слышали. Наши танки дрались с Т-34 и останавливались. И это было настоящим чудом. И тут началось! Иван! Мы, идиоты, бежали навстречу контратаке! Бежали? Мы пытались ковылять по земле, как кроты, которые не умеют плавать. Потом подошли русские танки и завершили дело. Они развалили едва выкопанные окопы, стреляли во все, что шевелилось, намотали раненых на гусеницы. Рядом со мной ранили Пимпфа. Он звал санитара, но тот не пришел, так как не мог прийти — лежал в нескольких метрах позади с простреленным животом. Я подскочил, чтобы помочь Пимпфу. Удар в левую руку опрокинул меня в грязь. „Ничего страшного“, — подумал я. А Ханс — мой командир взвода — кричал, хотел узнать, что со мной случилось. Я крикнул, что со мной все в порядке, подполз к Пимпфу и лег за пулемет. Пимпф стрелять больше не мог. Осколком ему разорвало предплечье. Сначала я еще видел русских, потом не смог больше держать голову. Что было дальше — не помню.

Когда очнулся, почувствовал сильную боль. Дождь продолжал все еще лить как из ведра. Пимпф лежал рядом со мной. Он не шевелился и был перевернут, по-видимому, хотел бежать назад и при этом был убит. Я переломил его жетон и попытался отползти в глубокую воронку от крупнокалиберного снаряда. Можете себе представить, как я испугался, когда увидел там лежащего убитого русского. Перед другими воронками тоже лежали убитые гвардейские стрелки.

Я посмотрел на свои часы — они остановились.

Рукава куртки и рубашки у левого локтя стали твердыми от запекшейся крови. Счастье и несчастье. Кровь остановилась из-за того, что я лежал животом на руке. Попробовал пошевелить пальцами — не получилось. Осторожно маленькими ножницами для стрижки ногтей я разрезал рукава куртки и рубашки. Я резал все глубже и глубже через кровавое месиво. И странно — я не пришел в отчаяние и не испугался, когда увидел свою руку, лежащую отдельно от меня. Не понимая, почти помешавшись, я смотрел на желто-синюю руку и на часы, лежавшие передо мной, как на что-то такое, что было не частью меня. Механически я взял часы. Вы их, конечно, помните. Это был подарок дедушки на конфирмацию. Перетянул предплечье ремешком от котелка и осмотрелся. След танка отпечатался в нескольких метрах от позиции пулемета. Он был кривой, и колеи были наполнены водой. Собаки ехали от окопа к окопу. Почему именно меня они не взяли — не знаю.

Иван прорвался!

Повсюду валялось множество вещей. Я не стал ждать, пока стемнеет, надел русскую накидку и таким „полуиваном“ отправился дальше. Мне навстречу проехало несколько Т-34. Они отходили. Значит, далеко прорваться им не удалось. В любом случае, я вежливо их пропускал. Рука горела огнем. Мне стало плохо. Ноги были как ватные.

Потом я нарвался на отделение русских. Теперь я понял, как был прав, захватив с собой автомат. Они попали мне в спину и в голень. Боль была нестерпимой. Но я дошел, и мне удалось сесть на „Тигр“, ехавший в тыл. На главном перевязочном пункте стояли пустые бочки из-под бензина, из которых свешивались отрезанные руки и ноги. Вокруг лежали раненые и мертвые. Когда я снова очнулся, кто-то дал мне глоток водки и мягко сказал:

— Радуйся, приятель, для тебя война закончилась!

Культя левой руки была загипсована и забинтована. Я снова почувствовал левую руку, торчащие пальцы и снова подумал: странно, рука валяется в Прохоровке, а я могу сжать кулак, вытягивать и сжимать пальцы.

Несколько дней я оставался в Харькове. Там я услышал, что операция „Цитадель“, наше наступление на Курск, действительно было прервано, хотя мы и прорвались! И несмотря на то, что мы удержались под Прохоровкой! Якобы американцы высадились где-то в Италии. Но зачем было прерывать? Зачем было тогда заваривать эту кашу? К чему терять столько жизней?

В любом случае, не беспокойтесь. Худое споро, не сорвешь скоро».

Он еще раз перечитал письмо. «Нет, такое домой посылать нельзя. Там они все в обморок попадают».

— А теперь — спать!

Когда медсестра увидела его удивленные глаза, улыбнулась и сказала:

— Завтра тоже будет день, не так ли?

Он лег. Одеяло было легким, белым и чистым. В зале постепенно становилось тихо. Кто-то стонал. В оконные стекла стучал дождь. Проклятый дождь. Культя руки горела и пульсировала.

Он посмотрел в потолок, притянул губу к носу, слегка повозился туда-сюда, глубоко вздохнул. Эрнст — Дори — Ханс. Ханс?

Длинного он больше так и не видел. Удалось ли ему выбраться? Дори отвез Эрнста в тыл. Эрнст хотел еще позаботиться на перевязочном пункте о Пауле, а Дори должен был отправиться назад в роту, по возможности с боеприпасами и продовольствием. Но он не приехал до их последней атаки. В любом случае, оба из нее вышли, совершенно точно. Он почувствовал, как глаза налились слезами. «Рева, — ругнулся он про себя, — сейчас, когда все позади, тебе уже всего хватает, а ты начинаешь реветь, как разочарованная девочка».

Уни? Зепп, Пауль, Эрнст и он, может быть, Ханс и еще Шалопай. Это — в лучшем случае, семь из двенадцати, нет, с пополнением — семь из шестнадцати, которые выжили.

Он натянул одеяло до подбородка, почувствовал приятное тепло постели, прислушался к тихой дроби дождя и почувствовал ритм дергающейся культи. Что сказала медсестра? Завтра тоже будет день?

«Правда. Редкое чувство, новое, непривычное чувство. Сознание того, что завтра тоже будет день, снова день, совершенно точно день, и ты его проживешь».

Эпилог

Комната была не большой и не маленькой, не загроможденной и не бедной, обставленной не без вкуса. Типичной. Кровать, круглый стол со стульями, софа, комод с тазиком для умывания и кувшином и огромный платяной шкаф. На стенах две картины — «Рыбак на Кёнигсзее» и, прямо напротив нее «Охота Еннервайна». Жилище студента.

Ничего особенного, но среди руин, развалин, пепла и воронок от бомб — светлый мир. Светлый мир в Мюнхене, Зендлинге летом 1947 года.

— Еще хочешь?

Светловолосый хозяин комнаты покачал головой, улыбнулся и сыто откинулся назад:

— Нет, Эрнст. При всем моем желании, больше не могу.

Жареная селедка болталась, удерживаемая за хвост большим и указательным пальцами над коричневой оберточной бумагой.

— А я бы еще не прочь.

«Он совсем не изменился. Какая радость наблюдать за ним, когда он ест, — улыбнулся Блондин, — и если бы я не был сыт по горло, то у меня снова разыгрался бы аппетит».

— Ну, рассказывай. Или можешь предложить что-то другое?

— Да? Про что?

— Про что! Я про тебя ничего не знаю с Прохоровки. Только не на твоем баварском диалекте!

— Ты даже передохнуть не даешь.

— Итак?

— Итак… После того как я в балке раздал остатки организованной мною жратвы, забрался на мотоцикл Дори. Мне было трудно удержаться на заднем сиденье, так как Дори ехал как чемпион мира по слалому. После того как обстрел немного стих, после того как ночной воздух снова стал пахнуть воздухом, а не нефтью и дымом, я стал осознавать, что сражение под Курском для меня отгремело.

Мы сдали Пауля на перевязочный пункт. Потом мне пришлось ждать. У меня было время. Так много времени, что я очень пожалел о том, что так щедро распорядился своими запасами жратвы. Сейчас бы перекус был очень кстати…

Он продолжал рассказывать о снабжении, перевязке, отправке в госпиталь, об операции. Блондин вопросов не задавал.

— Когда я лежал на носилках, санитар улыбнулся и сказал: «О том, можно ли еще спасти руку, решат в тыловом госпитале на территории рейха». Я кивнул, и для меня стало ясно, что принимать это решение не поручу никому, кроме самого себя. И снова у меня было время. С тем различием, что было что-то поесть. Но я должен все-таки сказать, что мне, как человеку, способному прокормить самого себя, как организатору, — да, Цыпленок? — приходилось существенно легче.

Наконец я сел в санитарный поезд и отправился на запад. И…

Он рассказывал дальше, от отпуска по ранению, дальнейшего пребывания на фронте до попадания в плен, а Блондин наблюдал за другом, за тем, как он сидит, слегка наклонившись вперед, поставив ноги под широким углом, опираясь локтями о стол. Раньше он смотрел на мыски сапог, а теперь он смотрит на свой стакан. «Ничего не изменилось. Ничто его не изменило. Он такой, как был всегда — крепыш, как говорят баварцы, образец здорового мужика, спокойного, умелого, твердолобого до упрямства и храброго до легкомыслия».

— А ты?

Блондин отпил глоток и пустил сигаретный дым в стакан. Он посмотрел, как расходятся клубы, и едва заметно кивнул.

— Дым, чад. Мы начали с ночи под Прохоровкой. После того как тебя ранили и ты успел все же вовремя уехать, остатки каши мы должны были расхлебывать одни. Хотя иван не прорвался, но по совершенно непонятным тогда для нас причинам на рассвете следующего дня мы отошли.

Сегодня я знаю, почему битва под Курском была прервана и почему не захотели нанести хотя бы половину удара, как это предлагал Эрих фон Манштейн. Сегодня тоже известно, что у ивана за Прохоровкой тоже ничего не было. Остановить он нас не смог бы. А высадка союзников в Италии? Кого это беспокоило под Курском? И приводимые сегодня оправдания, что удар из-под Орла навстречу нашему удару от Харькова не имел успеха, тоже не имеют под собой основания. Мы, мы сами все упустили! Более того, мы дали ивану время отдохнуть, укрепиться, а потом перейти в наступление, смявшее все южное крыло фронта. Как ты понимаешь, боевой дух был нулевой.

Постоянные дожди. Боеприпасов нет, есть нечего. Численность роты сократилась до взвода. И отступление. И иван, который, по крайней мере, был настолько же измотан, как и мы, однако чувствовал запах жареного и наступал, пусть даже медленно и не с таким ожесточением, как под Прохоровкой.

При отвлекающей атаке местного значения через несколько дней после твоего ранения я был ранен. Снайпер! Когда я очнулся, иван уже прорвался. Я обработал свое ранение, то есть отрезал себе левую руку, так как она висела только на кусках кожи. Наложил жгут и повязку и, поскольку было, слава богу, темно, отправился по направлению к родине. Хотя русская артиллерия поставила заградительный огонь, мне удалось через него перебраться. Потом ампутация на главном перевязочном пункте. Лазарет в Харькове — самое плохое.

Напротив, неплохим было мое расставание с Харьковом. Целыми днями слышалась русская канонада. И ее раскаты приближались. И в один прекрасный день началось! Лазарет начали сворачивать. Пара санитарных автомобилей и грузовиков на несколько сотен тяжело раненных. Оставаться никто не хотел. Каждый, кто мог хотя бы ползти, хотел уехать. Лазарет превратился в сумасшедший дом. С костылями и без костылей, в гипсе и окровавленных бинтах, некоторые — в одних ночных рубахах, крича, ругаясь, умоляя, они ползли и ковыляли к выходу. Только бы выбраться оттуда!

Вот я и вышел, заковылял мимо переполненных санитарных машин и уже отъезжающих грузовиков. И просто пошел, не имея ни малейшего представления, куда, не зная направления и цели. Просто хотел уйти оттуда.

Блондин обработал свой нос верхней губой, затушил сигарету и, слегка улыбаясь, продолжал:

— Мимо проезжала колонна армейских грузовиков. Я махнул своим костылем. И случилось чудо. Один из грузовиков остановился! Рядом с водителем сидел — Эрнст, ты не поверишь! — очень высокопоставленный интендант! А колонна грузовиков вывозила остатки запасов армейских продовольственных складов Харькова! Мой интендант не только подвез меня, но и организовал мою отправку в тыловой госпиталь на территории рейха. И когда я, потяжелевший на несколько килограммов, залезал в санитарный поезд, у меня было столько бельевых мешков со жратвой, сколько у тебя в твои лучшие времена. Ты ошарашен?

Эрнст отрицательно покрутил головой:

— Чем?

— Да количеством наполненных мешков.

— Этим меня не ошарашишь. Немного удивлен и рад за тебя задним числом.

— В любом случае, пока я ехал в санитарном поезде, я часто думал о времени, которое мы провели в России. Бывало чертовски холодно, иногда — удушающе жарко, нечего пить, нечего есть и…

— Ты об этом думал?

— Думал, а что?

— Да, ты всегда был большим мыслителем. При любой подходящей, а чаще — неподходящей возможности ты думал и решал проблемы. Знаешь, Цыпленок, я бы не хотел иметь такую башку, как у тебя. Мне даже сегодня от нее плохо. Я на тебя смотрю прямо, как ты думал день и ночь, в одной руке колбаса, а в другой — бутерброд. — Он наморщил лоб. — Да-а, такого никогда не было. А между жратвой, выпивкой и куревом корчил рожу и полировал нос. Так?

Блондин не заметил замечания.

— А ранение? Я имею в виду проблему инвалидности?

Блондин постучал косточками пальцев по своей деревянной руке и покачал головой:

— Странным образом, для меня это никогда не было проблемой. Может быть, в момент, когда я перерезал лоскуты кожи, когда рука лежала передо мной в грязи, примирился с тем, что остальную жизнь проведу инвалидом. Может быть, сознание того, что я живу, что я выжил, было важнее того, как живу и как выжил. Последующая ампутация в тыловом госпитале была всего лишь косметической корректурой. Пустой болтающийся рукав мундира с самого начала мне не мешал и не повергал в депрессию. Никогда.

Блондин рассмеялся:

— Рука никогда не была проблемой. Тыловой госпиталь, Отпуск, Отставка, Жизнь. Вот что было.

Курт Пфёч

Родился 26 января 1924 года, поэтому всегда относился к 1923 году призыва, всегда был младшим и поэтому всегда «Цыпленок».

Его воспитывал дед, так как отец переехал на жительство в США. В детстве он вступил в детскую организацию, а затем — во взвод фанфаристов. Одним из самых памятных событий для него было участие фанфаристом в партийном съезде 1938 г. в Мюнхене, где впервые он увидел «Лейбштандарт Адольф Гитлер». С тех пор он стремился поступить на службу в это элитное соединение. Как и все ученики его класса, он записался добровольцем.

В Берлин-Лихтерфельде он прошел начальную военную подготовку в батальоне охраны. С осени 1942 года в составе этого батальона воевал в России. После ранения под Прохоровкой был признан негодным к строевой службе. Он решил пройти курс подготовки учителя национал-политической академии по специальности искусство, история и спорт, продолжая дальнейшую службу при «ЛАГе».

В связи со своей принадлежностью к этой дивизии, после войны он попал в плен. Так как Пфёч начал учиться еще во время войны, после ее окончания он хотел продолжить образование, что бывшим служащим «ЛАГа» было строго запрещено. Тем не менее он получил диплом по специальности искусствоведение, история и педагогика.

В 1949 году он женился. Свидетелем на свадьбе был его фронтовой товарищ и лучший друг — Эрнст Даннеман. Вскоре родился сын.

На батальонную встречу в 80-е годы прибыли семь человек. В их числе неожиданно оказался Уни: после того как он отдал последние почести умершему Ханнесу, был тяжело ранен и поэтому не смог догнать наступавших товарищей. В госпитале ему ампутировали ногу. После войны Уни жил в Каринтии, умер несколько лет назад.

Вот уже двадцать пять лет доктор Пфёч работает научным экскурсоводом. Во время длительных поездок он занимается рисованием.

Эрнст Даннеман умер несколько лет назад.

У Курта Пфёча — два внука, и сегодня он проживает в Брауншвейге. В 2008 г. из солдат батальона охраны «ЛАГа» в живых оставалось трое.

Роман Кожухаров. Умри, а держись!

Штрафники на Курской дуге

Глава 1

Встречный бой

I

Демьян с трудом опустился на землю и тут же принялся перематывать грязную, набрякшую обмотку. Делать это приходилось практически на ощупь. С трудом шевелились пальцы, озябшие, занемевшие от ремня винтовки и лямок «сидора» — вещевого мешка. Да к тому же эта тянущая, нестерпимая боль в ноге, от которой едва сдерживаешься, чтобы не застонать.

Вот почему в лесу идти стало чуть легче. Руки и тело сквозь шинель ощущали плотный ковер из мха и палой, слежавшейся за зиму листвы. От боли в ноге и шума в голове, от голода захотелось упасть на спину и тут же заснуть. Желание это было таким неодолимым, что Демьян еле нашел в себе силы, чтобы побороть его. Хотя какие тут силы. Все свои силы он оставил на марше.

Рядом повалился Зарайский. В полутьме было слышно только, как сипят, будто простреленные мехи баяна, его легкие, жадно втягивая холодный апрельский воздух.

— Вот ить, чертова поклажа… — наконец, едва отдышавшись, прохрипел он. — Такую тяжесть на плечах переть, а на зуб положить неча…

Вещмешок и у Демьяна был нелегкий. Перед маршем им выдали каждому по нескольку пачек винтовочных патронов, гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Бывалые удивлялись такому изобилию, с тревогой предполагая, что означает это одно: поведут их всех в последний бой. Отчасти подтверждением этому являлся тот факт, что на фоне небывалой щедрости службы вооружения начпрод оказался до безобразия скуп.

Посланцев из взвода Коптюка помощник начпрода Мурзенко завернул назад, с привычной уже для всех неприветливостью пробормотав, что на марше будет легче топать, а сухой паек раздадут на марше.

Зарайский, включенный замкомвзвода в эту делегацию и слышавший слова старшины собственными ушами, всю дорогу приглушенно их цитировал, обильно приправляя смелыми, эмоциональными высказываниями. Теперь, на привале, его глухая ругня обрела второе дыхание.

— Нет, ты представляешь?.. Легче топать! А какого ляду мне тогда бутылки эти сдались? Всю спину мне истыкали, едрена кочерга…

Холодная ночь огласилась новой порцией возмутительных междометий.

— Остынь ты, Сарай… — раздался низкий прокуренный голос, откуда-то из-за спины Гвоздева.

В этом хриплом басе проступали явные признаки нарастающего раздражения.

— Хватит тут скулить… — добавил хриплый. Демьян узнал голос Потапыча. — Не ты один без маковой росинки…

— Так я о том же… — не унимаясь, подхватил Зарайский, однако уже без только что плескавшегося в нем шумного гонора. — Что без росинки…

— Да уж наш Сарай как начнет подвывать, хуже немецкого «ишака» по нервам бьет…

— Это кто там такой умный?! — с вызовом откликнулся Зарайский, но его тут же перебил Потапыч.

— Хорош звенеть. И в самом деле — трещотка… Ты радуйся, что в мешок хоть что-то тебе сунули. Хоть будет с чем на фашиста идти…

— Верно Потапыч говорит… — откликнулся молодой голос, скорее всего принадлежавший совсем еще «зеленому», но неугомонному «переменнику» Романькову. — А не то, что с голыми руками — За Родину!..

— Не вижу повода для радостных запевов… — глухо проговорил другой, неопознанный Зарайским. — Не к добру нас нагрузили… Чувствую: быть заварухе…

— Ты свою чую при себе держи и не каркай попусту…

— Да на пустой желудок…

— На пустой желудок — оно здоровее За Родину в атаку бежать… В полные кишки пуля попадет — сразу каюк… Сам видел…

— Ладно, умники, про Родину немцу расскажете, во время рукопашной…

II

Путь батальона командиры проложили через перелески, в обход дорог и открытых участков местности. Едва затрагивали поля и луга, заросшие густыми, похожими на гигантских ощетинившихся ежей осинниками, и опять, при первой же возможности, уводили колонну на опушки разбросанных то тут, то там лесных островов и целых массивов. Но и эти, по касательной пересекавшиеся, луговины давались непросто.

Земля, впитавшая талый снег, на деле оказывалась пространством липкой, тягучей грязи, которому не было видно конца и края. С каждым шагом ботинки обрастали липкими комьями, превращаясь в неподъемные кандалы. А тут еще замкомвзвода гонит вперед, не давая роздыху. Открытый участок, мол, нужно преодолевать как можно быстрее.

Дважды по пути Демьян терял свою обувку и в заполошном испуге принимался шарить руками в грязи, на ощупь отыскивая свои на размер больше, в сборно-пересыльном пункте выданные взамен офицерских сапог, ботинки. Движение взвода стопорилось, и за спиной нарастал глухой ропот ругани и чертыханий. Громко разговаривать на марше категорически воспрещалось, впрочем, как и пользоваться всеми видами осветительных средств. Строжайшее соблюдение маскировки. По пути увязали и другие, и тогда низко над землей, как сырой утренний туман, стелилась пелена тихого, но отчаянно отборного мата, и все повторялось опять. И тогда уже Демьян останавливался, глубоко, облегченно дышал, понемногу переводя дух, одновременно глухо и смачно ругаясь.

Во взводе перед маршем было много разговоров о бойцах стрелкового полка. Накануне немцы накрыли во время такого же ночного перехода, по пути к передовой. Подвели пехоту недостаточные меры маскировки. Колонну засекла вражеская «рама». Данные с самолета-разведчика тут же поступили минометчикам и артиллерии, и они засыпали двигавшуюся вдоль опушки леса колонну целым градом мин и снарядов. Боеприпасов фашисты не жалели. И с системой оповещения и разведкой у них все было в полном порядке. Так что оставалось одно — не орать, не пользоваться кисетом и ползти почти на ощупь сквозь непролазную чащу.

Это был первый привал за несколько часов, которые прошли с момента их выдвижения из окрестностей деревеньки. Колонна проникла в лес, и, несмотря на то что покров стал для ходьбы удобнее, идти легче не стало. Чаща становилась все непролазнее. Ветки хлестали по лицу, колючки царапали руки, лицо, сукно шинели, сучья цеплялись за винтовку. Демьян уже едва успел ухватить сбитую веткой шапку, и потом вынужден был придерживать ее правой рукой, левой пытаясь предупредить хлесткие удары встречных веток.

III

Прогнозы фельдшера, две недели назад наспех обработавшего ему рану на перевязочном пункте, подтвердились: царапина на ноге оказалась не такой пустяковой. Уже какая по счету неделя пошла, а нога никак не хотела заживать: рана гноилась, зудела, а если приходилось бегом или долго топать, то рубец начинал будто огнем гореть и из него сочилась бесцветная жидкость, от запаха которой воротило.

Боль — нестерпимая, только зубы стискивай, чтоб не закричать. Ранило его осколком авиабомбы. Свои же сбросили. Низко, прямо над головами, прошла тройка истребителей, как раз в тот момент, когда немцы формировали группу взятых в плен возле проволочных заграждений фашистских траншей.

А кто-то из немцев, глупец, стал палить по ним. Двое ушли дальше, забрав вверх, а один развернулся и сделал заход. Из авиационной пушки проутюжил всю группу и высыпал несколько небольших осколочных бомб. Накрыло чередой фонтанов не остывшее еще от огненной сшибки поле боя, на дальнем краю которого догорал Т-34 номер 17. Это была «тридцатьчетверка» лейтенанта Демьяна Гвоздева, зажженная прямым попаданием вражеского снаряда.

Самолет ушел, а он остался лежать на земле, корчась от горячей волны боли, которая усиливалась с каждой долей секунды. Рядом бился в агонии Николаев, с животом, наискось распоротым осколком. Возможно, это был тот самый осколок, который с такой силой чиркнул по ноге Гвоздева, что его опрокинуло наземь.

IV

Воспоминания снова, нахлынув, огненным смерчем закрутились в голове. Это все от усталости. Этот марш — в темноте, в обход полевых и лесных дорог, по непролазной грязи — забрал все его силы. Да еще эта чертова нога, разболевшаяся под конец до такой степени, что невозможно терпеть.

А слабины дать нельзя. Взводный тут как тут, будто только и ждет момента: нависнет, как коршун, и начнет душу кромсать на кусочки: «Что? Опять нытье свое разводить удумал? В плену пристроиться не успел, так теперь здесь вынюхиваешь, как норку потеплее соорудить? Страна жилы рвет, живота не жалеет, чтобы гадов фашистских давить, а ты?..» Похоже, у старшего лейтенанта уже сложилось свое, совершенно определенное, мнение насчет бойца переменного состава Демьяна Гвоздева. И ничем его с этого мнения теперь не собьешь, хоть лупи в него из штурмового орудия прямой наводкой. По внешнему виду и по повадкам сразу видать — упертый однодум, и коли что втемяшил себе в башку, все — пиши пропало.

Губы на обветренном, обугленном будто, лице взводного едва разжимались, когда он говорил. И говорил он всегда так, словно выговаривал. И каждое слово било по мозгам, как звук удара молота о наковальню.

Со стороны подчиненных, штрафников-«переменников» ощущалось к Коптюку, несмотря на его мрачную суровость, уважительное, даже иногда с пиететом, отношение. Гвоздев, у которого с командиром сразу не заладилось, атмосферы этой поначалу не понимал, а скорее, не воспринимал, как будто сознание его, не оправившееся еще от обрушившихся потрясений, лишилось такой способности.

Демьяна не покидало ощущение, будто он пребывает на самом дне бездонной позорной ямы, причем низвергнут он на это самое беспросветное дно за дело — не смог избежать окружения и плена, а значит, в штрафбат угодил по заслугам, потому как виновен перед народом и Родиной. Поэтому отношение к себе взводного Гвоздев никак особо не выделял, считая, что так и положено и к нему относиться, и каждому, кто попал в штрафной батальон.

Правда, это не помешало Демьяну сразу же записать взводного в сухари и зануды. А причины у него для этого были самые веские. Постепенно начав оглядываться вокруг, оценивая, вникая в подробности своего нового, искупительного бытия, он стал замечать, что не все так в этом бытии черно-бело, и суровое и предвзятое отношение старшего лейтенанта Коптюка к временному бойцу Гвоздеву является скорее исключением из повседневных порядков, с первых же шагов, круто, но четко, с проработкой деталей субординации, установленных взводным во вверенном ему подразделении.

V

Костяк взвода составили так называемые боевые — бывшие офицеры, загремевшие в штрафбат непосредственно с передовой или из тыловых частей. Причины, по которым они были отправлены на искупительную перековку, разнились порой как небо и земля, однако объединяло их одно — никто из них не переступил запретную черту, прочерченную приказом № 270 еще в августе 41-го.

Этой чертой являлась линия фронта, которая нередко превращалась в петлю, затягивавшуюся на шее не только солдат и офицеров, а порой целых частей и соединений, и даже армий. Эти мертвые петли кружились над фронтами первые два года войны, затягивая в свои кровавые воронки ужаса, смерти, плена десятки, сотни тысяч людей.

Кому-то удавалось чудом спастись, выкарабкаться из жутких омутов. Бежали из плена, всеми правдами и неправдами пробирались обратно к линии фронта, попадали к своим. И тогда начиналась другая чехарда, изматывающая, беспросветная: просеивание сквозь решето заградотрядов и спецчастей «энкавэдэшников» по охране тыла, методично утюжившими прифронтовую полосу, а потом — через сито госбезопасности, армейских и фронтовых комиссий и трибуналов. На этих сразу ставили клеймо «окруженца», не особо вникая в незамысловатые, сбивчивые истории. Доверия к тем, кто вернулся с той стороны линии фронта, не было никакого, по разным причинам.

Во-первых, немцы сбавлять обороты не собирались и диверсионную работу вели со свойственной им педантичностью и упорством. Кого-то в плену действительно перевербовывали и, натаскав на подрывную и диверсионную деятельность, забрасывали обратно, к своим. Такими оборотнями, действовавшими поодиночке и группами, были наводнены те места, где, вследствие стремительного наступления или, наоборот, спешного отступления, над подразделениями нависала угроза быть взятыми противником в кольцо.

Единая система обороны распадалась на локальные, разрозненные, хаотично ведущиеся бои. Линия фронта оказывалась растянута или вообще разорвана, и в эти бреши устремлялись не только те, кто с оружием в руках прорывался к своим, но и всякая нечисть. Одеты они были в новенькую униформу бойцов Рабоче-Крестьянской Красной Армии, с изготовленными в абвере красноармейскими книжками, но нутро под красноармейскими гимнастерками и офицерским портупеями было упрятано фашистское, волчье. Этих гадов и ловили, выуживали в потоках выходящих из окружения фильтры спецподразделений. Поэтому всех, кто пришел с той стороны, встречали предвзято, как потенциальных предателей и диверсантов, а уже потом надо было доказать обратное. Если получится. Выстраивался этот принцип презумпции виновности поневоле на психологическом уровне, и преодолеть его было очень сложно.

Во-вторых, на передовой и в тылу к весне 43-го года уже сформировалось стойкое отрицательное отношение к тем, кто смог вырваться из окружения, а тем более, бежал из плена. Это было почти безоговорочное осуждение.

Оно начало внедряться в сознание бойцов еще в начале войны, сразу после появления приказа № 270 от 1 августа 1941 года, который приравнивал сдачу в плен к измене Родине. Формировалось это отношение постепенно, исключительно за счет настойчивых, бесконечных речей и бесед политработников с личным составом. Причем личный состав эти стращающие разговоры комиссаров поначалу не воспринимал вовсе, оставаясь при своем, особом мнении: что вот, мол, командиры умные тут о родине рассуждать, а когда тыща народу из-за их же бестолковости к фашисту попадет, и немец ствол тебе в лоб наставит, так комиссар не прибежит тебя грудью своей заслонить, и самому придется как-то выкручиваться.

VI

К осени 42-го на фронте многое начало меняться, и в сознании рядового и сержантского состава РККА, и в головах командиров. То ли устал русский солдат бояться, то ли немец перестал казаться такой уж ужасной силищей, которой и навалять нельзя. Что-то, что было и раньше, но тонуло в захлестывающем море животного страха и паники, теперь прорастало более массово в душах бойцов, выпрастывалось сквозь кровь, грязь, смерть, вопреки повседневному ужасу войны, который никуда не девался, а прятался за спиной каждого и, при первой же возможности, принимался давить своими литыми, бронированными лапами.

Это что-то, окрепшее и утвердившееся в ожесточенных боях под Сталинградом, в предгорьях Кавказа и степях Донбасса, на Ленинградском фронте, не давало теперь держать фигу в кармане, когда политрук или ротный говорил о воинском долге перед Родиной, о том, что отступать некуда, потому что за спинами солдат их матери, жены, дети, и если отступят, то никто не спасет их родных и близких от гибели, измывательств, угона в рабство.

Ко времени, когда пылал горнилом волжский рубеж, красноармейцы уже исполнились в полной мере той благородной ярости, которая прежде была лишь словами из песни. У бойцов было достаточно времени, ситуаций и причин, чтобы прочувствовать эти слова до самого донца, потому и песня «Вставай, страна огромная…» стала народной, как и борьба с фашистскими захватчиками. Ненависть к врагу кипела во многих сердцах.

Это черное, неугасающее пламя не позволяло бросать винтовку и, выскочив из окопа, бежать к обозам, как только появится на кромке нейтральной полосы накатывающийся немецкий танк.

VII

Не бежал и Гвоздев. Но кого было теперь ему обвинять в том, что 76-миллиметровое орудие его «тридцатьчетверки» мало что могло противопоставить немецкой батарее штурмовых орудий, которые с двухкилометрового расстояния расстреливали танковый взвод Вагитова, словно фигурки в тире.

Более натасканные экипажи лавировали как сумасшедшие между фонтанами и всполохами взрывов. Две машины были зажжены практически в начале этого скоротечного встречного боя. В том числе и Т-34 с бортовым номером 17. Можно было сказать: водитель-механик виноват, он замешкался. Но Демьян никого не винил. Может, потому, что его механик Николаев потом спас ему жизнь, может, потому, что спустя какие-нибудь часы сам погиб, от нашей же авиабомбы, от тех самых осколков, которые ранили Гвоздева.

Вид корчащегося в смертной судороге Николаева и немцев, рассыпанных по полю авиапушкой истребителя, ползающих с криками и стонами, преследовал Демьяна во сне и наяву. Он, едва превозмогая боль, попытался тянуть механика за плечи, но как только сдвинул его с места, тот испустил дух. И тогда Демьян пополз один, в сторону своего подбитого танка.

И ведь, получается, что Николаев его спас, но из-за него он к немцам попал, ведь механик его тащил, пока он был без сознания. На войне оно так: всё — одно за другим, и меняется так, что вот к Христу за пазуху, а тут же — к черту на рога. Вот и разбери, благодарить ему механика своего — за то, что оттащил от танка и жизнь спас, или проклинать, за то, что в плен угодил и теперь не знает, как дальше ему жить жизнь свою беспросветную.

В любом случае, о мертвых плохо нельзя, и в том, что он потерял свой экипаж и попал в изменники-окруженцы, а теперь отбывает штрафником, вину со своей головы ему сваливать не на кого. Он за все отвечал, потому что он был командиром. Был в прошлой жизни. А теперь вот новое его существование, сумрачное и заунывное, застывшее, как будто он уже в могиле. Он теперь переменный боец штрафного батальона, с максимальным сроком — тремя месяцами искупления.

VIII

Позор вины побывавшего в плену невольно выделяли даже сослуживцы-штрафники из так называемых боевых. Вроде все «переменники», ан нет. И тут есть свои разделения, на более и менее штрафных. Эти, штрафники, которые с передовой или из тыловых частей, чего бы они ни натворили, все равно считались как бы меньше замаравшимися, не настолько себя запятнавшими. Отсюда и еще одно отличие: как правило, относительно небольшие назначенные им сроки пребывания в батальоне, обычно месяц. Окруженцы имели, как правило, от двух и больше.

Впрочем, когда начался новый этап, в батальоне многое в том, как складывались взаимоотношения в подразделении, зависело уже не только от причин, по которым ты попал в штрафбат, но и от самого человека. Постепенно всякие разделения «по приговору» размывались, а народ начинал кучковаться по чисто человеческим качествам. Да и отношение командиров менялось, в зависимости от того, как тот или иной «переменник» начинал себя проявлять в коллективе и в деле.

Демьяну здесь просто катастрофически не повезло, причем не задалось с самого начала. Попал под горячую руку командиру, и на него, как на громоотвод, вся злость взводного и выплеснулась. По занесенным снегом путям прибыли в место дислокации батальона. Демьян едва доковылял, оставив все силы в борьбе с метельным ветром в лицо и голодухой.

Пока между построением и обещанной раздачей сухого пайка выдалась свободная минутка, Гвоздев решил обратиться к санинструктору по поводу разболевшейся ноги. Тут на него и наскочил взводный, смурной и злой. Ну, и устроил разнос, перед часто-часто моргавшей глазами совсем юной санинструкторшей, да еще на виду у остальных бойцов. Кричал на него звонко и зло, будто прочищая свой и без того сильный голос. Выискивал какие-то обидные, до печенок пронимавшие слова: про трусость и измену, про гадов, которые выискивают причины, чтобы спрятаться за спинами товарищей и только и ждут момента, чтобы переметнуться к фашистской сволочи. И так далее, и тому подобное. Показательное морально-нравственное избиение, чтоб другим не повадно было.

С того момента, если Демьян наталкивался на тяжелый, будто свинцовый взгляд командира взвода, то, прежде чем быстро отвести глаза, успевал заметить неизменно мелькавшее в нем презрение.

В штрафбат старший лейтенант Коптюк прибыл из-под Сталинграда. Говорили, что побывал в самом пекле, чудом остался жив, чуть ли не единственный из роты. Впрочем, среди офицеров постоянного состава, как уже успел невольно заметить Демьян, многие прошли горнило испытаний великой битвы на Волге.

Всех их выделяла какая-то особая, совершенно новая манера держать себя. Младший, теперь уже бывший, лейтенант Гвоздев, не наблюдал ее прежде ни среди преподавателей танкового училища, где он в течение полугода ускоренно постигал азы командования экипажем «тридцатьчетверки», ни у своих командиров в танковом батальоне, во время короткого и так бесславно закончившегося своего участия в боях на Воронежском фронте.

Этих, сталинградских, отличала горделивая, даже высокомерная стать, деятельное, порой даже дерзкое поведение. Это была манера победителей — тех, кто впервые за полтора года вдруг понял, что может дать отпор врагу, казавшемуся прежде несокрушимым. Причем не только понял и осознал, но всеми фибрами души, вместе с запахом гари и копоти, в себя это ощущение вобрал.

IX

Вот, к примеру, капитан, зам. комбата по строевой части, тоже из этой когорты. Принял пополнение переменного состава на продувном полустанке. Ветер был такой, что с ног сбивало, да еще мороз и чуть не по грудь в снегу. А ему хоть бы хны. Мигом построил всех в маршевую колонну, позади состава. Еще с полчаса стояли и мерзли на ветру, прямо на рельсах — ждали, пока вагоны тронутся, а потом — вперед, по шпалам.

Фамилия у капитана какая-то мудреная, украинская. Впрочем, Демьян ее тогда едва расслышал и тут же забыл. Не до того было: выгрузили их из вагонов прямо в поле, а там снега столько, что утонуть можно. Оказалось, что до станции — пункта их прибытия — еще километров двадцать, поэтому всех выгрузившихся — человек триста — тут же собрали в колонны и погнали пешим маршем.

По пути Зарайский глухо матерится, топорща воротник сношенной, вылинявшей шинельки с чужого плеча. Шагая рядом, Зябликов, штрафник в летах, из бывших железнодорожников, высказывает предположение, что вагоны, скорее всего, понадобились для других нужд — чтобы перевезти технику или расчеты артиллеристов либо танкистов, в общем строевую часть.

— А штрафникам что, много чести на поездах ездить? И пешком дотопают? — зло причитает Зарайский.

В ответ на его слова поворачивается один из шагающих впереди. Гвоздев его знает. Еще в смершевском бараке познакомились, вместе с другими ожидая решения своей судьбы армейской комиссией. Это Потапов, дважды орденоносный лейтенант, командир разведвзвода стрелкового батальона. Но все это для Потапыча, как его здесь окрестили, в недавнем прошлом. Как и для всех остальных. Кто знает, может быть, Сарай и прав: когда не ты один такой, шельмованный и покрытый позором, а и остальные, не так сильно это ощущение стыда мучает. Да и потом, правильно тот же Зябликов говорит: не смотри, что у всех все наше, все равно у каждого все свое, что на гражданке, что в строевой, что теперь в штрафбате.

Вот и Потапыч, несмотря, что такой же боец переменного состава, как Гвоздев или как тот же салага и объект всех насмешек второго взвода Ложкин, а все равно и к нему отношение другое. Не зря тот же Коптюк его командиром отделения назначил. И в штрафниках не затерялся.

X

Поначалу все эти тонкости для Демьяна словно и не существовали. Первые часы, а потом — и дни после случившегося потрясения, после гибели танка, контузии и ранения, Гвоздев словно не мог прийти в себя. Отрешенно принимал и воспринимал все, что происходит с ним и вокруг него.

В отстойнике даже получил от конвоира. «Эй ты?! Живее можешь ноги передвигать?! — с усталостью в голосе торопил сержант. — А ну живее! Глухой, что ли?!.. Я тя научу младшего командира слышать». Приклад с силой двинул его в правую лопатку, а он даже не огрызнулся в ответ. Едва удержавшись на ногах, ускорил шаг, под нагловатый смех конвойного. «А може, и вправду, глухой? Эй ты, не от мира сего!..» Так его и прозвали потом в бараке: не от мира сего, а он не обращал внимания, пребывая в своей контуженой спячке. Действовал, как механизм, с отрешенным послушанием подчиняясь командам конвоиров, а потом — солдат из комендантского взвода.

Внешнее мало интересовало Гвоздева. Все внимание его ошарашенного, потерянного сознания было направлено внутрь, туда, где дымилась и шипела живой, обожженной раной жуть произошедшего с ним, теперь уже бывшим младшим лейтенантом Демой Гвоздевым.

Контузия, кровавый, мучительно жуткий конец Барышева, немцы, плен, бомбежка, рывок к нашим, потом заградотряд, унизительные допросы, вшивый барак «смершевского» распределительного пункта, иначе говоря — отстойника, томительное ожидание приговора, в борьбе с мучительными головными болями, стыдом, бессонницей и смутная, неистребимая надежда на что-то… а потом штрафбат и этот вот марш…

Все случившееся, словно за шкирку, вытряхнуло его душу из собственного тела, отделило их и шваркнуло друг о дружку со всего маху, а потом попыталось втиснуть обратно, одно в другое. Втиснуть втиснуло, да наперекосяк. Вот и ноет, саднит теперь смертной тоской. Беда навалилась на него таким непосильным грузом, что все в нем, и внутри, и снаружи, словно омертвело для происходившего вокруг.

Вот Зарайский, прибившийся к нему еще в «смершевском» отстойнике, — другое дело. Этот самым активным образом реагирует на все происходящее, считает себя без вины страдающим и надеется на скорейшее торжество справедливости.

Аркадий Зарайский, как и Гвоздев, «окруженец». С его слов, он младший лейтенант интендантского взвода стрелкового полка, проявил при выходе из окружения чудеса стойкости и героизма, а без оружия вышел к нашим по той причине, что в самый опасный момент был вынужден вступить с фашистом в рукопашную схватку, а винтовка в этой борьбе оказалась лишней, так как мешала ему душить и стискивать наетую шею ненавистного гада.

Вот так, по причине несправедливости жизни, героическому Сараю, вместо заслуженного ордена или, на худой конец, медали «За отвагу», сорвали с гимнастерки недавно только полученные, новенькие погоны и впаяли месяц штрафбата.

XI

Почти все, за редким исключением, в партии, выгруженной из «телятников» в чистое поле, были окруженцами, жертвами кровавого и поспешного отступления под Белгородом. У всех клеймом на лбу горела цифра 270. И хотя в реальности сдавшихся Зарайский, или Сарайский, как успел его окрестить Потапыч, безмерно рад тому факту, что он — один из многих.

Под стук колес трясущегося на рельсовых стыках, заиндевелого изнутри «телятника», доверительно понижая голос, дыша паром Демьяну в лицо, он рассуждает о том, что несправедливо их, простых солдат, наказывать за просчеты и глупость военачальников. Во всем виноваты штабные чины, а отдуваться приходится им, фронтовым офицерам — армейской «косточке», на которой держится хребет фронта. Болтовня Сарая начинает донимать даже равнодушного ко всему Гвоздева, и он молча закрывает глаза и лицо ладонями.

Вся беда в том, что в самой глубине души он считал, что действительно виноват. Потому и не стал скрывать позорный эпизод выхода из окружения, хотя некоторые из тех, кто находился с ним в отстойнике, всячески его от этого отговаривали и называли его простофилей и дураком.

— Молчали бы про свой плен, несмышленый вы человек… — сокрушенно качая головой, с досадой, вздыхал интеллигентный Зябликов.

А Потапыч перебивает его, с презрительностью говорит, что врать Родине не полагается, и если повел себя, как трус, то должен осознать, покаяться и искупить.

Этот в чем-то похож на Коптюка. Все разговоры у него только об одном — скорее добраться до фашистских гадов, чтобы душить и рвать их в клочья. Сам бывший разведчик родом из Смоленской области. Зябликов говорит, что полицаи сожгли его мать и старшую дочку, вместе с другими односельчанами. За пособничество партизанам. Жена с двумя меньшими вроде успела эвакуироваться, но уже год, как Потапов от них никаких вестей не получал. Штрафная доля его тяготит, вот и рвется в бой, чтобы скорее умыть свой позор во вражеской или в собственной крови.

Слушая Потапова и остальных, Демьян иногда думает, что Коптюк прав, и его отношение к «переменнику» Гвоздеву — абсолютно заслуженное. Но все равно слова взводного язвили больнее, чем осколок мины. Словно кипятком, насквозь, проваривали его всего гремучей смесью, где было все — и жгучая обида на несправедливость произошедшего, и такой же жгущий позором стыд. И возразить-то своему комвзвода, старшему лейтенанту Коптюку, «переменник» Демьян Гвоздев ничего не мог.

XII

Окруженец… Пятно побывавшего в плену теперь выжжено у него в душе, смердит и чадит несмываемым позором. И месяца еще не прошло с того жуткого мига, когда вражеский снаряд выбил весь дух из его «тридцатьчетверки», наполнив башню и его голову звоном и кроваво-красными всполохами. Этот звон, чугунный и тяжкий, не умолкает и теперь, плещется после отбоя, стукает в стенки черепной коробки багровым маревом. Во время беспокойного, на минуты нисходящего сна все повторяется снова. Он опять оказывается зажатым в стальном танковом гробу.

Тесное пространство башни наполняется едким дымом, становится нестерпимо жарко. Он не помнит, как оказывается на броне. Чьи-то руки тянут его за шиворот. Он оборачивается и узнает по глазам заряжающего Витю Барышева. Его лицо покрыто черной копотью. Вернее, часть лица. Кусок щеки срезан и свисает лоскутом, обнажая челюстную кость и мышцы, и оттуда на комбинезон Вити и на броню хлещет алая кровь.

В этот момент у живота его начинает биться что-то твердое и тяжелое. Это его ППШ, он стискивает автомат в руках и что есть силы жмет на спусковой курок. Очередь летит в смазанные на грязном снегу серые фигурки. Они прыгают и скачут, набегая на горящий танк по белому полю. Грохота очереди и истошный крик заряжающего Демьян не слышит. Взрывом словно загнало в уши по куску рельсы, и по ним теперь кто-то колотит со всей мочи.

Демьян, ударяясь боками о бортовые выступы и не чувствуя боли, скатился по броне и упал в снег. Он попытался вытащить из-под себя неудачно вывернувшийся автомат, но голова вдруг стала неподъемно тяжелой, и эта тяжесть стала расходиться по рукам и ногам, разливаться по всему телу. Принявший его при падении снег показался мягкой пуховой периной, которая обняла и связала его движения. Чугунный звон в висках усилился, разросся до горячего багряного вала, который навис над ним, заслонив собой тусклый дневной свет, а потом вдруг рухнул, потушив его сознание.

XIII

Очнулся тогда Демьян от холода и сильной боли в голове. Совсем рядом звучала немецкая речь. Кто-то отрывисто и громко выкрикивал команды, как будто выстреливал их из пистолета. От этого неприятного, близкого вражеского крика голова начинала болеть еще сильнее. Демьяну показалось, что этот голос звучит из громкоговорителя, который установлен прямо у него в черепной коробке. Он попытался пошевелиться и только тут почувствовал, как он замерз. Тело, одеревеневшее, не хотело слушаться. Чьи-то руки тут же подхватили его за локоть, заботливо поддерживая. «Товарищ командир! Очухался!..» — услышал он шепот, и волна радости захлестнула его. Это был голос сержанта Николаева, механика-водителя. Слава богу, значит, этот фашистский крик ему померещился. Николаев помог ему сесть и тут же принялся отряхивать спину комбинезона от снега.

Гвоздев огляделся вокруг. Радость тут же сменилась смертной тоской. Человек двадцать красноармейцев сидели прямо на утоптанном снегу, между траншеей и проволочным заграждением. Вид у всех был такой, будто они побывали в топке паровоза: закоптелые, черные, отрешенно-потерянные. Один, сидя на корточках, покачивается вперед-назад, как маятник, у другого — остановившийся взгляд, в котором застыл ужас, а губы что-то бормочут под нос.

Из окопа высунулся немец. Упершись прикладом винтовки в бруствер, он навалился животом на край траншеи и снова что-то закричал в сторону проволоки. «Разорался, гад», — шепотом буркнул Николаев. Механик был совсем еще молодой, мальчишка, медлительный в действиях, но исполнительный, по национальности — чуваш. Можно сказать, что из-за него фашисты гвоздевскую «тридцатьчетверку» и подожгли.

А ведь успели они шороху навести, и Витя Барышев дослал бронебойный и мастерским выстрелом одну самоходку фашистскую расколотил. Демьян сорвал голос, крича, чтобы скорее уходили влево. Немецкое штурмовое уже всадило один снаряд в нескольких метрах правее танка, и надо было срочно сменить позицию. Развернуть машину Николаев успел, а вот чтобы нырнуть в неглубокую ложбинку, присмотренную Гвоздевым левее, — с этим замешкался. А потом — замелькало все, словно в кошмарном бреду. Взрыв, контузия, гибель Барышева, немцы, ранение, страшная, будто наизнанку вывернутая, смерть Николаева… А потом, не помня себя от боли и страха, не обращая внимания на спазмы голода в животе и окоченевшие пальцы, он ползком пробирался к своим.

XIV

Тогда, под Белгородом, среди рева и уханья взрывов немецких мин, в суматохе отступления, «смершевцы» толком не разбирали, каким образом ты оказался в плену. «Окруженец?! Ясно!» — приговор вынесен и доказывать что-либо уже поздно. Дорога одна — в штрафбат.

Демьян, оглушенный произошедшей с ним катастрофой, гибелью своего экипажа, даже не вступал в разговоры с дознавателями и следователями, которые его допрашивали. Машинально, как снаряд в казенник, посылал им в ответ «да» или «нет». Как правило, соглашался, потому что «да» говорить было не так мучительно, физически легче.

Больше всего на свете ему хотелось тишины, полного, абсолютного отсутствия звуков. На первом допросе он пробовал даже отвечать молча, кивком головы. Но так в затылке и в макушке сразу возникала пульсирующая боль, которая, нарастая, захлестывала его и не давала думать.

Все, задававшие вопросы, были на одно лицо, затянутые в скрипучие портупеи, в скрипучих сапогах, со скрипучими голосами. Этот нескончаемый скрип будто буравил мозг Гвоздева, пробиваясь сквозь пелену плотного тумана, окутывавшего его сознание. Голова мучила его поначалу, особенно в пересыльном пункте, но потом приступы боли стали повторяться реже и делались слабее. Зато в полный голос заявила о себе нога, которая не давала покоя.

Левая нога гудела, отдаваясь рвущей болью до самой ключицы. Когда маршевая колонна вошла в лес и они стали продираться сквозь бурелом, идти стало совсем тяжело. Луну затянуло тучами, как только они покинули окрестности деревеньки.

Когда сил продираться сквозь заросли уже совсем не осталось, колонна очутилась на небольшой поляне, а скорее — вытянутой прогалине, редко засаженной молодыми деревцами. Тут и прошелестело по цепи долгожданное, спасительное: «Привал!»

Непроглядная темнота вдруг посветлела. Сквозь желтушную полумглу проступили черные каракули сплетений голых веток. Глаза, привыкнув к странным сумеркам, могли разглядеть едва отличимые от стволов деревьев, неясные силуэты. Демьян подумал, что уже начало светать. Его мысль тут же шепотом озвучил один из ближних силуэтов.

— Слышь, неужто светает?.. — проговорил он, шевелясь, словно большой мешок.

Гвоздев по голосу признал Сарая. На самом деле он оказался на пару метров дальше, чем казалось в темноте.

— Какое светает… Еще пяти нету. Это луна, вишь, сквозь тучи пробивает… — негромко откликнулся кто-то.

— Луна тебе в дышло. Нынче новолуние, никакой луны в помине нету, — прокомментировал голос Потапова. — Не иначе, немец свои «фонари» подвешивает… Значит, где-то близко гады…

— Что за такие «фонари»? — с любопытством спросил тот же молодой голос.

— Какие «фонари»? Которые на столбах. Фашисты ходят и расставляют, — с издевкой проговорил тенорок Зарайского.

— Известно какие… — объяснительно ответил Потапов. — Осветительная ракета, на парашюте.

XV

Словно бы в подтверждение его слов, чуть проклюнувшееся освещение почти полностью погасло. В то же время по взводу разнеслась весть, что выдают «сухие» пайки. Эту миссию собственноручно осуществлял замкомвзвода Дерюжный. Этот «переменник» занимал во взводе ключевую должность, отвечая за обеспечение своих сослуживцев куревом, едой, боеприпасами и всем прочим, что до зарезу понадобится в нехитром и одновременно сложном быту штрафников.

Во взвод Коптюка Иван Семенович, как уважительно величали его остальные «переменники», попал из снабженцев. Должность в прежней офицерской жизни имел высокую, как говорили, чуть ли не на уровне начальника службы снабжения дивизии. Хотя ни в манере поведения, ни в разговоре даже намека никогда не делал Дерюжный на прошлые свои высокие положения, а невольно ум, умение находить со всеми — от старшего командира до последнего «переменника» — общий язык и какая-то внушительная серьезность сразу в нем чувствовались, вызывая уважение. Еще обладал Семеныч большой физической силой, что тоже добавляло ему весу в армейском коллективе.

Грехи свои Семеныч искупал очень старательно и уже успел снискать своими способностями хозяйственника добрую славу не только во взводе и 1-й роте, но и в батальоне. Ходили слухи, что сам комбат по представлению начпрода рассматривал вопрос о переводе столь ценного бойца в постоянный состав службы снабжения.

Вот голос Дерюжного раздался совсем близко. Он спрашивал фамилию и тут же спорыми движениями, почти на ощупь выдавал пайки: каждому в руки, дотошно перечисляя расфасованные порции. «Потапов? Держи, Потапыч… Сухари… Вот махорка… Тушенка… И чуть — сладкой жизни… Кто? Зарайский… Держи, Аркадий… Сухари… Махорка… А ты ж не куришь… Вот тебе сладкой жизни — дополнительная порция». Пришел черед и Гвоздеву принимать дрожащими от усталости руками вожделенный перечень.

— Получи, Демьян… — подытожил штрафник.

— Расписаться не забудь, хе-хе… — закхекал Зарайский.

— Спасибо, Иван Семеныч… — поблагодарил Гвоздев, не обращая внимания на Зарайского.

— Распишетесь позже… когда немец свету прибавит… — поддержал шутку Дерюжный, но серьезным, свойственным ему тоном.

— Как нога? — вдруг спросил он Демьяна.

— Болит… — ответил Гвоздев с досадой и, одновременно, захлестнувшей его признательностью.

Раздосадовался он на то, что собственный голос показался ему каким-то дрожащим, жалующимся.

— Ничего, терпи… Поговорю с фельдшером… что-нибудь для раны чтоб. Или посмотрит твою ногу… Может, доктор… — пообещал замкомвзвода, играючи подымая одной рукой объемный мешок.

XVI

Гвоздев, совсем растерявшись, даже не успел пробормотать «спасибо», а Семеныч уже растворился во мгле, которая снова сгустилась до непроглядной. Но в душе стало светло от теплого человеческого слова и участия. И еще сухарь, твердый, как камень, который никак не хотел размягчаться во рту, но все равно добавлял приятных ощущений. Демьян, не в силах бороться с голодом, торопливо, судорожным движением руки засунул сухарь, еще когда пытался отвечать Семенычу.

Рядом в темноте скрежетала вскрываемая консервная банка, а Демьян наслаждался кисловатым вкусом ржаной массы, запивая ее водой из фляги.

— Во человек… — раздался голос Потапыча. — Голова… Каждого по голосу различил. По имени и фамилии помнит, у кого что, какие надобности, курящий там, или сахарку подсыпать…

— Ага, Гвоздю вон ногу чуть не отнял выше колена… — с ехидной насмешкой, набитым ртом, выговорил Зарайский. — Для пополнения мясных запасов старшины Мурзенко…

Демьян хотел ответить ему что-то резкое, но вдруг раздался протяжный хлопок. Он прозвучал так оглушительно громко и близко, что Демьян чуть не подавился ржаной массой и вздрогнул от неожиданности. Тут же запоздало, почти машинально, мелькнула мысль, что хорошо, что темно и его испуг никто не увидел.

— Винтовочный… — успел проговорить Потапыч, и звук его голоса заглушила череда последовавших один за другим выстрелов. Одиночные хлопки вдруг перехлестнула тарахтящая сухая очередь. Длинная, потом, с паузами в доли секунды, одна за другой — короткие. Потом они пошли стучать внакладку, одна на другую, свиваясь и замешиваясь с винтовочными выстрелами.

Беспорядочная волна звуков нарастала, двигаясь откуда-то от головы колонны, справа. Темнота по-прежнему оставалась непроглядной, отчего казалось, что стрельба раздается совсем рядом.

XVII

Вдруг раздалось гулкое «та-та-та». Пулемет бил оглушительно громко, как будто с дьявольской скоростью и силой мощный стальной пресс колотил по наковальне. Пулеметные очереди словно послужили командой. Темнота впереди озарилась красными всполохами, оттуда донеслись неясные крики, шум.

Как будто искра побежала по «переменникам». Темная масса силуэтов штрафников, смутно проглядывавшихся в свете снова подвешенной немцами осветительной ракеты, пришла в движение, закопошилась, зашумела, спешно запихивая в вещмешки недоеденные консервы, недоеденные сухари — в карманы шинелей и телогреек.

Откуда-то спереди, перекрывая трескотню выстрелов, донесся резкий голос Коптюка, потом его команду подхватили другие голоса, в том числе и зычный бас замкомвзвода. Дерюжный уже успел вернуться в голову маршевой колонны и теперь подгонял замешкавшихся в темноте бойцов.

Гвоздев не оплошал. Он, едва сдерживая волнение, шагал за спинами товарищей в прогалины, которые посветлели, то ли от трассирующих пуль, то ли от не желавшего гаснуть «фонаря». Они шли прямо на оглушительные звуки боя, от приближения к которым в груди Демьяна подымалась уже знакомая смесь страха и какого-то приподнятого волнения. То ли сердце стучит, то ли все громче и громче бьет пулемет.

Пульсирующая, гулкая, горячая волна поднялась внутри, отодвинув в сторону все остальное: боль в ноге, досаду, что не успел начать консервную банку, и в то же время довольство своей готовностью, когда началось, и тем, что он сообразил все-таки сначала перемотать портянку и обуть ботинок.

Добавился какой-то новый, непонятный звук. Как будто просочился сверху, из светлеющего сквозь черные стволы воздуха, набухшего беспорядочным треском стрельбы. Фьють, фьють… Только когда Демьяну на лицо упал сверху сук, он сообразил, что это свистят пули. Они пролетали высоко над головой, то и дело срезая, словно бритвой, с черных деревьев ветки.

Началось, неужели началось?.. Внезапно странный шелест возник исподтишка высоко над головой и рванул шагах в тридцати, озарив черный лес огненной вспышкой. Вот и ответ. Зашелестело сильнее, будто голые деревья, по какому-то дьявольскому волшебству, разом вдруг обрели густые лиственные кроны и зашумели под порывами сильного ветра.

Мины ложились позади, с каждым разрывом подступая все ближе, ударяя в спины нескончаемой чередой разрывов. Срезанные сучья и ветки, сломанные стволы с треском падали вниз, как будто за взводом гнался по пятам взбешенный великан, намереваясь настичь беглецов и разорвать каждого в клочья.

— По площадям бьют, гады… — со знанием дела констатировал голос Потапыча. — Батарея, не меньше.

Во время раздачи пищи замкомвзвода успел сообщить Потапову, что батальон прямо на марше разделился поротно, и их рота уже с час двигалась в отдельном порядке, и что якобы ее усилили двумя расчетами из пулеметного взвода и «пэтээровцами». Каково им там в хвосте, вместе с замыкающим третьим взводом лейтенанта Дударева?

Взвод перешел на бег. Впереди идущие забрали сильно вправо. Демьян на бегу вынул изо рта недожеванный, позабытый в суматохе сухарь и машинально сунул его в подсумок, прямо к промасленным пачкам патронов.

XVIII

Трескотня выстрелов и свист пуль не стихали, а разрывы мин позади становились все глуше, словно догонявший сумасшедший застрял в лесном буреломе. Заросшая рощицей ложбина начала принимать чуть вверх, а потом вдруг кончилась, вместе с деревьями и полумглой. В лицо, в уши, в глаза вдруг шарахнуло целым валом грохочущих звуков, с такой неожиданной силой, что Демьян зажмурился и вжал голову в плечи, едва не упав на колени.

Оттолкнувшись от земли ладонью и запрокинув винтовку опять на плечо, он огляделся. Остальные тоже кто пригнулся, кто припал на колени, а кто вжался в землю, сбитый неожиданно сильным порывом огневого шума, яростно накатывавшим со стороны окутанного мутным сумраком пространства. Мглистая муть, застившая обзор, не давала вглядеться вдаль, но все равно необъяснимо ощущалось, что впереди открытая местность, скорее всего поле, до краев, будто огромный водоем, наполненное смертью и страхом.

Воспоминание из далекого детства вдруг само властно всплыло в сознании растерянно озиравшегося Демьяна, когда он с родителями и знакомыми с папиной работы и их женами пошли на водохранилище, а погода вдруг испортилась, набежали тучи и поднялся ветер, и все спрятались от ветра под высоким берегом, а отец повел его показать воду, и, когда они поднялись на обрыв, пронизывающий влажный порыв вдруг ударил мальчику в лицо и чуть не сбил его с ног. Он бы и упал, если бы не сильная отцовская рука. Тогда, при виде бескрайней волжской стихии, укрощенной человеческой мыслью, его охватил невыразимый восторг. Вот отец говорил, что она укрощена, а каждое лето в водохранилище тонули и взрослые и дети, вот и Лешка Синявин, что учился на класс старше и жил в соседнем дворе. И когда маленький Дема увидел своими глазами бескрайнее, беспокойное море воды, до смерти проглотившее Лешку, он почувствовал, что укротить эту стихию невозможно.

Все это промелькнуло в ошпаренном мозгу Гвоздева за доли секунды, оставив след — то, засевшее глубоко внутри, детское ощущение восторженного ужаса перед чем-то необъятно необоримым, неумолимо надвигающимся.

Оглядевшись по сторонам, Гвоздев сделал, как остальные: залег, развернувшись в сторону поля. Его взмокшее лицо ощутило струи холодного предутреннего воздуха, потянувшего со стороны немцев. Они сдвинули и привели в движение висевшую впереди мглу, стали рвать и разбрасывать в стороны куски и ошметки мутно-серой ночной завесы. Поле стало проступать все явственнее, будто приоткрывалось поднимавшимся все выше кверху, грязно-серым пододеяльником сумерек. Поле было покрыто такой же грязно-серой простыней, в складках бугорков и овражков.

Они едва просматривались до дальнего непроглядного забора безлистых деревьев, то и дело озаряясь грохочущими пунктирами белых и красных трассеров. Били со стороны противостоящей посадки.

Поначалу, когда они только поднялись на гребень ложбины, Демьяну показалось, что враг стреляет по ним почти в упор. Винтовочную и автоматную стрельбу то и дело перекрывали пулеметные очереди, работая или по очереди, или перехлестывая друг друга. Отсюда еще слышнее стал змеиный шелест минометного обстрела. Как будто тысячи гадов ползут по ссохшейся земле, елозят и скребутся своей мерзкой металлической кожей. Самого стрелявшего врага видно не было, и от этого навалившийся грохот и свист звучал еще страшнее и обреченнее.

— Потапов!.. Где Потапов?! — донеслось справа.

Согнувшись в три погибели, но легко и быстро, пружинистым бегом, к ним приближался ординарец взводного Степанков.

— Левее давайте!.. Черт… И вперед! Вперед, от опушки отодвинуться! — с руганью кричал он, помогая себе отчаянным взмахом свободной руки. — Где Потапов? Потапыч!.. Уф!.. Едрен аккордеон!.. Левее берите, вы ж прямо на головы Пилипчуку прете! Впереди уже второе отделение давно окапывается!

XIX

Его звонкий голос гармониста и запевалы перекрикивал стрельбу и грохот мин, уже не боясь демаскировки. Добравшись до Потапова, Степанков, с покрытым крупными бисеринами пота, но довольным лицом обессиленно утер лоб и заломил шапку-ушанку на затылок. Во взводе его звали попросту Степа.

Этот заводной парень, будучи посыльным к ротному, помимо свежих приказов от капитана Телятьева и вестей из штаба батальона, казалось, таскал в своем «сидоре» целый кладезь бодрости хорошего настроения, причем запас этот был настолько неисчерпаемый, что хватало его с лихвой на всех. Вот и сейчас, отмахав на пузе под плотным вражеским огнем, он не выказывал ни малейшего смущения по данному поводу.

— Фу ты, ну ты!.. Бьют куда ни попадя. Не пристрелялись еще, гады… Попатыч, приказ Кондратыча: берете оборону вон до той глиняной шишки… Окапываемся…

Он махнул рукой влево в сторону выступавшего вдали, перед опушкой, глинистого бугорка.

— У меня людей нет перекрыть до твоей шишки… — немного торопливее обычного, громко ответил Потапыч. Было видно, что и его обстановка взяла в оборот.

— У меня девять человек в отделении, а тут все триста метров!.. — докричал Потапов. — Не по уставу получается… И зачем нам вперед? Тут, на гребне, лучше окопаться!..

— Я с тобой про устав спорить не буду, Потапыч, — дружелюбно ответил Степанков. — Тут, я думаю, все насчет устава грамотные. А вот шишка моя тут вообще ни при чем…

Сказав это, он осклабился, обнажив ряд маленьких желтых зубов. Потапов, не удержавшись, хмыкнул.

— Мы с первым взводом — переднюю линию создаем. По Смижевскому бьют. Слышите?.. Его разведка на проволоку с банками напоролась. В темноте не разглядишь ни черта… Вот немец за них и ухватился… Они — справа. Мы здесь… А на гребне — взвод Дударева и приданные нам пулеметчики. Второй эшелон. Ротный так позицию раскладывал. В любом случае, уточнишь у Коптюка. Кондратыч к себе всех командиров отделений требует… Похоже, с ходу в бой влезаем…

Потапов прокричал сгрудившимся вокруг него бойцам, чтобы расползались вперед и влево, занимая позиции на расстоянии тридцати шагов друг от друга, и сразу окапывались. Командир отделения пополз по следам Степанкова, а «переменники» перебежками бросились занимать обозначенную линию обороны.

XX

У первых зацепиться за рубеж почти получилось. Степа оказался отчасти прав: немцы действительно еще не засекли появившуюся на опушке группу штрафников из взвода Коптюка. Но не по безалаберности. Все их внимание было приковано к правому флангу. Оттуда кто-то уже пытался вести робкий ответный огонь. Теперь стало понятно, что это, скорее всего, бойцы лейтенанта Смижевского, принявшие на себя первый удар.

Штрафники, тут же покинув невысокий гребень, тянувшийся вдоль овражистой лесной опушки, были по-прежнему трудноразличимы на фоне склона в серых предутренних сумерках. Весь шум и гам беспорядочной стрельбы шел мимо отделения Потапова — или высоко, в сторону верхушек деревьев, или по флангам, где враг уже засек перемещения. Но заря стремительно наступала, безжалостно разоблачая попытки отделения Потапова с ходу закрепиться на обозначенном рубеже.

Вот первые двое бегунов уткнулись в грунт, прижатые целым роем вражеских пуль, пролетевших над самыми головами, и, секунду отлежавшись, поползли в сторону глинистого бугра по-пластунски. Тяжелый, густой порыв свинцового ветра дохнул в сторону бегущих следом, придавив их, словно тяжелой лапой, к земле.

Кто-то вскрикнул позади Гвоздева. «Зябликов!» — мелькнуло в голове Демьяна. Он упал на землю. Обернувшись, он действительно увидел Зябликова. Тот склонился над бойцом, что-то крича ему прямо в лицо и тормоша за выставленную вверх руку.

Тело лежащего было неестественно выгнуто в дугу, будто он застыл в самый разгар припадка. Складки шинели, особенно в рукавах, перекрутились, как выжатое полотенце. Пулеметный грохот и рев сирен заглушал то, что Зябликов кричал лежащему, и было видно, как изо рта того, словно в ответ, вспучивались кровавые пузыри. Отвернувшись, словно отпрянув от страшной картинки, Демьян что есть силы пополз по грунту, не чувствуя холода.

Вражеские мины рвались на левом и на правом фланге. Вой беспрерывно выпускаемых мин смешивался с пулеметным грохотом, автоматной и винтовочной стрельбой, битком набивая смертью отмеренное минами пространство. Смертоносные створки постепенно смыкались к центру, и Демьян спинным мозгом ощущал, что скоро они захлопнутся, как раз на том месте, где барахтается их отделение.

XXI

Гвоздев полз изо всех сил. Пули проносились с напевным свистом, и от каждого такого «Фьють!», «Шван-нк!» в грудной клетке обмирало сердце и становилось железисто во рту, и Гвоздеву казалось, что его выставленная вперед голова следующую пулю обязательно поймает. Но Демьян продолжал ползти. Он ощущал, как какая-то прежде неведомая ему самому сила, угнездившаяся глубоко внутри, намного глубже страха и чувства опасности, подымалась теперь из своего потаенного убежища. Ее разбудил свист пуль и разрывы вражеских мин, нарастающий бой и вид умиравшего бойца с тормошащим его Зябликовым. Сам Демьян не мог определить род этой силы, да и времени на это не было.

По пути он обогнал бойца, тяжело дышавшего в землю. Глаза его были зажмурены, а к впалым, потным скулам прилипли крошки мокрой земли. Только с лица Демьян признал в нем Ложкина. Тот замирал при каждом пролете вражеской пули и поэтому двигался медленно, урывками.

Зарайский уже закрепился, со знанием дела вычерпывая из-под живота и груди землю штыком саперной лопатки, спешными движениями просыпая ее прямо перед собой. Запасливый этот Сарай. Вот у Гвоздева своей лопатки не было.

— Эй, Дема!.. — окликнул Сарай ползущего. — Давай, кантуйся по соседству! У меня свободно!..

— Вон, Зябликов с Ложкиным на хвосте… — хрипло кричит в ответ Гвоздев. И через долю секунды добавляет: — Кто-нибудь прикантуется… Аркадий…

Он ползет дальше к желтому бугру, и сам не знает, почему это делает. Едва поборол искушение согласиться на предложение Зарайского. Вот и Сарай под пулями вспомнил его по имени, а не то, что ехидные клички, вроде не от мира сего. Следовало занять позицию неподалеку от Сарая, может, и лопатку на время одолжил бы.

XXII

Время… сейчас оно равно жизни. Каждая секунда, пока ты не начал окапываться, может стоить тебе жизни. Но Гвоздев полз. Та самая, новая, неожиданно проснувшаяся в нем, сила толкала Гвоздева вперед, заставляя чаще выбрасывать вперед одну за другой руки, цепче хватать комья и впадинки земли пальцами, резче отталкиваться носками и подошвами ботинок.

Стрельба со стороны немцев усилилась. Прямо по ходу расположения отделения Потапова начал бить еще один пулемет. Его трассеры пронизывали и рвали в клочья посеревший воздух, вспарывая землю, выбрасывая целые комья холодного грунта.

Внезапно на правом фланге, в метрах ста пятидесяти от того места, где находился Демьян, вспыхнуло оранжевое пламя. Как будто кто-то плеснул в тлеющий костер плошку бензина. Яркое пятно ослепительно затрепыхалось на ветру рваными языками. Истошный крик пробился сквозь грохот стрельбы. Вдруг пылающий костер вскинулся и заметался в серых сумерках. Демьян не стразу сообразил, что это кричит облитый пламенем человек. Скорее всего одна из пуль угодила в бутылку с зажигательной смесью, которая вспыхнула, облив бойца.

Пылающая жидкость растеклась по всей фигуре. В сгустившейся на фоне пламени темноте были хорошо видны охваченные огнем, мешковатые контуры шинели и вещмешка. Пылающей копной боец кинулся в сторону немцев. Сразу из нескольких точек навстречу бегущему прочертились светящиеся пунктиры трассирующих пуль. Фашисты походя устроили себе развлечение, нечто вроде тира со стрельбой по горящим целям. Некоторые из пуль пришлись по цели, но штрафник продолжал бежать. Видимо, он совершенно обезумел от боли.

Объятый пламенем пробежал еще несколько шагов, когда его настигла пулеметная очередь. Вражеский пулеметчик всаживал в мечущуюся фигуру новые и новые порции крупнокалиберной стали, практически не делая пауз между очередями. Но пылающий, словно смоляной факел, продолжал двигаться вперед.

Предсмертная агония умирающего противостояла огню пулемета. Словно схлестнулись две силы, и одна — из горящей плоти и крови, вопреки всем законам и представлениям, перебарывала другую — стальную, механическую. Крик, наводящий оторопь, вобравший в себя все муки ужасающей смерти, исторгался из бегущего и метался вокруг него, подобно треплющимся на ветру языкам огня.

На несколько секунд стрельба с обеих сторон смолкла. Внимание обеих сторон приковал завораживающий своей жутью, гибельный бег пылающего штрафника. И вдруг густой сноп земли взметнул несчастного вверх, нелепо перекручивая в воздухе, точно горящую тряпичную куклу. Вместе с комьями земли бойца отшвырнуло на пару метров в сторону.

Взрыв прогремел так неожиданно, что Гвоздев невольно вздрогнул. Смутно мелькнувшую в голове догадку подтвердили окрики, которыми обменялись Сарай с Зябликовым. По цепи от Потапова передали «Мины!». Значит, вот почему фашисты до сих пор не перешли в наступление. Перед их позициями простиралось минное поле, и немец заманивал штрафников в атаку. Потому-то и вражеский пулеметчик так отчаянно пытался свалить с ног превратившегося в факел «переменника». Боялся, что тот наскочит на мину и приготовленная врагом ловушка будет разоблачена раньше времени. Так и получилось.

Ценой своей страшной смерти боец предупредил товарищей о грозящей им опасности. И на земле после взрыва, прежде чем затихнуть, охваченный пламенем еще несколько секунд шевелился, то ли корчась в предсмертной агонии, то ли от толчков пуль, которые фашистские пулеметчики, охваченные злобой и азартом смертоубийства, продолжали всаживать в несчастного.

XXIII

Когда с ним было кончено, Демьян уже окапывался, находясь под надежной защитой бугра. И остальные штрафники успели занять позиции на рубеже, воспользовавшись тем, что все внимание врага оказалось приковано к охоте за пылающим бойцом. На передовой так бывает часто. Смерть не успевает сразу за всеми. Если она всерьез занялась твоим товарищем, значит, для тебя это шанс и возможность сохранить свою жизнь, избежав встречи с нею. До следующего раза.

Почва вокруг бугра оказалась такой же глинистой, вязкой, особенно верхний слой, пропитанный утренней влагой. Демьян копал землю ограненным штыком от своей «мосинки», вонзая его вглубь и выворачивая наружу вместе с кусками грунта. Потом руками выгребал землю перед собой, по правую сторону от бугра. Он рисковал, преодолев под пулями всю линию отмеренного им взводным рубежа. Но оно того стоило.

Бугорок обеспечивал надежное укрытие от вражеского огня, особенно в первые, самые опасные секунды, когда ты только начинаешь окапываться, и малейшее лишнее движение — высунутый локоть, приподнявшаяся голова — подставляет тебя под пули, оказываясь последним.

Для Демьяна, не имевшего саперной лопатки и принявшего решение действовать с помощью штыка, смертельно опасных лишних движений становилось заведомо больше, и вряд ли он успел бы зарыться без последствий, находясь, к примеру, на позиции Зарайского или Зябликова, который копал свою ячейку неподалеку.

Пришлось повозиться, отстегивая штык от ствола. На марше у всех штрафников штыки к винтовкам были пристегнуты. Говорили, что в третьем взводе кто-то лишился глаза, наколовшись в кромешной темноте на острие шедшего впереди товарища. Но все равно, и на марше, и особенно во время боя, отсоединять штыки от винтовок категорически запрещалось.

Демьян, пойдя на это, уже нарушил приказ и от осознания этого пальцы его деревенели и не хотели слушаться. Пули свистели и жужжали повсюду, над самой головой, слева и справа, и каждая заставляла вжиматься в землю, и это было страшнее, чем нарушить приказ Коптюка по поводу штыка.

Демьян внутренне успокаивал себя тем, что ведь взводный самолично отдал еще один приказ — окапываться. Не руками же ему это делать… Правда, Зябликов вон орудует каской. Но Гвоздев рассчитывал использовать штык быстро и незаметно для чужих глаз.

Когда четырехгранное орудие копания, наконец, было пущено в ход, дело действительно пошло значительно быстрее, чем по соседству, у Зябликова. Перед Гвоздевым сразу оказалось некое подобие бруствера.

XXIV

Бугорок уже принял на себя порцию вражеских пуль. Пулеметная очередь стесала самую верхушку глинистого нароста, бросив Гвоздеву за шиворот горсть темно-бурых комьев и крошек. Но Демьян не ощущал неудобства. Он снова и снова всаживал штык правой рукой в землю, после пяти-шести погружений руками выгребая взрыхленную почву.

Зябликов действовал собственной каской как черпалкой, одновременно прикрываясь ею на манер щитка. Вещевой мешок он предусмотрительно снял и отставил на метр в сторону. Демьян, спохватившись, принялся стаскивать лямки своего «сидора» с плеч. Стекло внутри мешка звякало о гранаты. И как это он забыл, ведь тоже решил снять вещмешок с бутылками сразу, как займет позицию.

Пуля шмякнулась в грунт в миллиметре от правого рукава шинели, и Демьян, поспешно отпрянув влево, аккуратно положил мешок на землю, отодвинув его подальше левой ногой.

Несколько невысоких, но кустистых фонтанов земли взметнулись на самом гребне овражка, окаймлявшего опушку леса, как раз в том месте, откуда на поле вышло отделение Потапова. Неприятное, подвывающее шипение наполнило воздух, который сразу загустел настолько, что стало трудно дышать. Взрывы стали стремительно расползаться от овражка по полю, накрывая всю ширину рубежа, занятого штрафниками.

Осколки мин разлетались низко, стелясь над самой землей. Словно вереница адских машин, оснащенных снопами молниеносных серпов и кос, двигалась по полю, свистя над поверхностью, подначивая грунт, разя тех, кто не успел углубиться ниже земляного покрова.

Минометный огонь, не дойдя до левого фланга, словно маятник, качнулся вперед и вправо, накрыв позиции, занятые отделением Пилипчука. Там люди начали закапываться раньше и уже ушли вниз на спасительную глубину, укрывавшую лежащее тело.

XXV

Грохочущее «та-та-та» вдруг гулко понеслось в глубь поля со стороны опушки. Демьян оглянулся на звук и с радостным воодушевлением энергичнее заработал штыком. Одну за другой несколько очередей по вражескому пулемету дал расчет «максима», приданного роте. Значит, замкомвзвода не обманул, штрафников действительно усилили на марше. Несколько винтовочных выстрелов бабахнули в поддержку пулемету.

Огонь вели с правого фланга передового рубежа, где закапывался взвод Коптюка, и из глубины, где во втором эшелоне должен был расположиться третий взвод. Выходило, что бойцы лейтенанта Дударева уже освоились на гребне оврага и вступили в бой.

Пулеметная точка немцев, работавшая прямо перед отделением Потапова, смолкла и не подавала признаков жизни несколько бесконечно долгих секунд.

«Ага! Умылись, гады!.. — всколыхнулось горячей радостью в груди Демьяна. — Так их! Давай, жми, братишки-пулеметчики!..»

Враг тут же отреагировал на усиление огня со стороны штрафников. Плотность минометной стрельбы распылилась по всему пространству. Вражеские мины сыпались и в глубину позиций, разрываясь на опушке, и хаотично взметали землю на всей площади. Постепенно минометный огонь собрался в пучок, сконцентрировавшись на том месте, откуда вели огонь из «максима».

Пулемет умолк. Гвоздев с горькой досадой вслушался в грохот боя. Все, похоже, пулеметный расчет отвоевался… Но вдруг «максим» застучал с новой силой, значительно ближе. Огонь вели из глубины, почти прямо за спиной позиции Гвоздева. Значит, меняли огневую точку. Не меньше сотни метров преодолели всего за минуту с небольшим.

В бытность учебы в танковом училище, на стрелковых занятиях, Гвоздеву довелось и пострелять и потаскать этот тяжеленный пулемет по буеракам камышинского танкодрома. Может, именно внушительный вес пулемета в полной боевой комплектации, с бронещитом и колесной станиной, и внушил Демьяну уважение к этой надежной машине, из которой Чапай с Петькой косили ряды каппелевцев в обожаемой Демой и его друзьями кинокартине.

Гвоздев прекрасно осознавал, что значит сменить позицию и преодолеть сто метров пересеченной местности с семидесятикилограммовым товарищем. Это было нелегко и там, во время полевых выходов в бытность его учебы в Камышинском танковом училище. А здесь, под минометным обстрелом, среди вражеских пуль, трудность задачи возрастала в разы. Молодца, «максимовцы»! Врешь, за дешево не возьмешь!..

XXVI

Пулеметный расчет «максима» занял позицию практически за спиной Гвоздева, и его бугор оказался на линии вражеского огня. Пули стремительно стесывали защищавший Демьяна глиняный нарост, и бугор на глазах превращался в бугорок.

Гвоздев продолжал зарываться в землю, еще ни разу не взявшись за «мосинку». Из-за отсутствия лопатки работа двигалась медленно. Зарайский и другие бойцы по правую от него руку, раньше приступившие к окапыванию, уже дали первый, суматошно-захлебывающийся залп в сторону немцев. Сквозь винтовочную трескотню прорвался голос Потапова, который пытался докричаться до ближних к нему бойцов. Выкрики побежали по цепочке.

— Экономить!.. Бить прицельно!.. Экономить патроны!..

Ячейка Гвоздева стала глубокой настолько, что он мог в лежачем положении укрыться ниже уровня земли. Под верхним плотным и вязким слоем глины начинался более сухой, рыхлый грунт. Копать стало легче, и работа пошла быстрее.

Пулеметчики позади работали короткими очередями, и каждая из них гулко отдавалась между лопатками. Немцы практически сразу отреагировали на смену огневой точки русских пулеметчиков и тут же перенесли огонь своих минометов в квадрат, откуда вел стрельбу «максим».

Недолет накрыл позицию Гвоздева в тот самый миг, когда он успел вычерпать из холодной ямки свежую накопанную землю. Земля задрожала, мелкими толчками запульсировав под грудью Демьяна. Он инстинктивно вжался в грунт еще крепче, ощущая, как над самой спиной свищет, проносится вихрь из стальных осколков, дыма и пороха.

Комья глины, вывороченные взрывами куски грязи сыплются камнепадом на сукно его шинели, ударяют по каске, оглушают. «Следующий — осколок!.. Следующий — осколок!» — вздрагивая от каждого удара, лихорадочно думает Гвоздев. Но вот змеиный шелест, вдавливающий барабанные перепонки, ослабляет свою хватку.

Как будто неведомое ползучее чудо-юдо, неистово бившее своим чешуйчатым змееподобным телом, свивавшееся в кольца, отползло, снова принявшись извиваться и плясать свой дикий танец на опушке леса, с треском выворачивая ели и сосны, ломая стволы и сучья.

XXVII

— Эй!.. Гвоздев?!.. Живой?!

Голос доносился будто совсем издали. Демьян пошевелился. Руки, ноги, голова… Вроде все на месте. Только в ушах будто ваты кто-то натолкал. Повернувшись на бок, Демьян ощутил, как земля ссыпается с него — со спины, с шеи, с ушей и щек.

Он, спешно отряхнувшись, вынул из правого уха кусок мягкой податливой глины, а из левого целую пригоршню сухих грунтовых крошек. Вся какофония боя разом вернулась. Вот и Зябликов, отгребая с себя и из своей ячейки щедро насыпанную немецкими минами землю, радостно кричит ему, что он в порядке. И Гвоздев кричит ему то же самое в ответ, и почему-то ему действительно очень радостно видеть и знать, что Зябликов цел и не ранен. И страх, затаившийся холодным и скользким змеенышем еще на марше, и шевелившийся всякий раз, когда слышна была стрельба, и впившийся в самое сердце, когда они вышли на поле, под немецкие пули и мины, вдруг отступил. Будто уполз вместе с тем минометным чудо-юдой. И осталась только та сила, которую Демьян вдруг ощутил, когда полз к глинистому бугру. Теперь он почти осязательно ощущал ее присутствие, пестовал и привыкал к ней. Именно она заставила его отложить в сторону штык, все это время зажатый в правой его руке, подтащить к себе винтовку и смахнуть с затвора и приклада налипшую грязь.

«Гады… ну, будет вам… минами плевать… пулеметами стучать…» — твердил внутренний голос в голове Демьяна, пока он доставал из вещмешка пачку патронов и заряжал винтовку. Демьян уложил ствол там, где скат бугорка смыкался с насыпанной землей, для чего ему пришлось почти на четверть корпуса выползти из ячейки вперед.

Близкий окоем заштрихованного деревьями горизонта четко проступал впереди на фоне молочно-серого, затянутого тучами неба. От подножия посадки, по левую сторону, с секундными промежутками бил факелочек огня, как будто кто-то часто-часто зажигал и снова гасил фитиль. На правом фланге, метрах в ста от первого, мигая, грохотал второй пулемет. Все расстояние между ними было заполнено вспыхивающими одиночными и мигающими огоньками меньшего размера. Не было видно огневой точки, которая поначалу встретила штрафников лобовым пулеметным огнем. Может, вражеский расчет сменил позицию. А вдруг «максимовцам» удалось их подавить? Эта мысль придала сил.

Демьян выставил прицельную планку на примерно оцененные им до врага пятьсот метров и взял на мушку пламя, бившее в его сторону слева. Оно не сбавляло своего остервенелого темпа, упиваясь им, продолжая грохотать напористо и нагло.

«Будет вам… будет вам…» — приговаривая, Демьян провел сухим языком по шершавым, потрескавшимся губам и нажал на курок.

XXVIII

Ветер задул со стороны врага. Немцы боеприпасов не жалели, и на фоне черной полосы деревьев хорошо просматривалась мутная пелена порохового дыма, поднимавшаяся над вражескими позициями. Воздух над полем наполнился прогорклым запахом пороха.

К этой горечи добавился еще один запах, странная смесь, как будто от горящей керосиновой лампы и жареного мяса. Гвоздев не сразу сообразил, что ветер погнал с середины поля чад от того несчастного бойца, у которого в вещевом мешке взорвалась бутылка с зажигательной смесью. Он лежал метрах в тридцати от переднего края занятых штрафниками позиций, и из ячейки Гвоздева виделся грудой черных, дотлевающих головешек.

Клубы дымной копоти, выделявшиеся лоснящимся черным жиром на фоне поля и неба, одинаково серых и неприглядных, поднимались от мертвого кверху. Их тут же подхватывал ветер, рвал на тяжелые клочья и тянул в сторону штрафников.

— Эй ты, умник, чего штык отцепил? — раздался вдруг суровый голос позади Демьяна.

Испуганно обернувшись, он увидел черное, измазанное грязью лицо с надвинутой на самые глаза каской. Не сразу, по голосу он признал Потапова. И как он сумел подползти так неслышно?

— А ну, мигом прицепил на место, дурило… — добавил Потапыч, ткнув своим кулачищем Гвоздева в правую икру. — Винтовка пристреляна со штыком. Понимать надо!.. Сколько патронов израсходовал?..

— Т… три… — заикаясь, выкрикнул Гвоздев.

— Три… Все коту под хвост… — зло буркнул командир отделения. — Готовься к атаке. Весь взвод наступает.

— Так ведь, Потапыч… товарищ коман… дир… — судорожно пытаясь прикрепить штык обратно ко стволу, заспотыкался в словах Гвоздев. — Там же мины…

Как назло заело пружинную защелку, и Демьян неловкими движениями пальцев никак не мог с нею справиться.

— Дай сюда… — подползя ближе на локтях, Потапов нетерпеливым движением одной правой руки поставил защелку на место. — Винтовку смазать!..

— Знаю, что мины… не слепой… — буркнул Потапыч. — Приказ лейтенанта Коптюка… Понял?

Гвоздев часто закивал головой в ответ, что, мол, понял, с такой силой, что каска с ходу наехала ему на глаза.

— Ничего, проскочим!.. — с отчаянием в голосе вдруг крикнул Потапов, отползая. — По красной ракете! Понял?..

XXIX

Пулемет в глубине позиций взвода успел опять сменить позицию, опять передвинувшись на правый фланг. Но разрывы вражеских мин позади Гвоздева не утихали. Немцы устроили настоящую охоту за русским «максимом». Разозленные тем, что никак не могут его достать, они засыпали опушку, где укрывались бойцы Дударева, целым градом мин, стремительно расширяя площадь обстрела и одновременно усиливая интенсивностью огня.

Справа в низкий потолок мутно-серого неба взвилась воспаленно-красная клякса ракеты. Сигнал к атаке. Вязко, словно выдирая себя из цепкого дегтя, от земли стали отрываться грязные шинели. Дальний крик, истошный и дикий, забился в ушах, как маятник.

Демьян мешкал, ощущая, как выступила по всему телу испарина липкого, холодного пота. Этот выпот, омерзительный самому Демьяну, был тяжелее железобетонного раствора, сковав бойца и придавив его неподъемным грузом к земле. Подняться… Нет, он не способен этого сделать… В танке, со своим экипажем, среди вони выхлопных газов отработанного дизельного топлива и пороховой гари, среди лязгающего, ревущего, стреляющего металла даже пугаться некогда… А здесь — другое… Беззащитному, одному на всей земле, словно на гладком плацу, надо подняться, став мишенью, по которой ни один немец не промахнется. А если и промахнется, там, впереди, все равно верная смерть. Минное поле, на котором подорвался тот нечастный горелый… Вот почему они, гады, не ринулись в атаку, не встретили штрафников с ходу. Только и ждут, когда русские сами, собственным ходом, полезут в гибельную ловушку.

Все это в какие-то доли секунды промелькнуло в голове «переменника». Впереди — смерть. А позади — не слаще. Минометный обстрел усиливался. Волна вздыбленного грунта, вперемешку с осколками, сплошным валом накатывала со спины.

— Впере-о-од!!! — голос Коптюка вынырнул из накатывавшего грохота разрывов. Командир взвода бежал вдоль ломаной линии занятой его бойцами обороны, прижимая левой рукой планшет к шинели. В правой он сжимал короткоствольный «наган», чертя им круги в воздухе, будто то самое «О-оо!», которое только и слышалось из его «впере-оод!».

XXX

Будто какая-то пружина распрямилась, вытолкнув Гвоздева из ячейки за бугор. То ли вид жутко перекошенного криком лица лейтенанта, то ли накатывавшие разрывы мин подействовали на Демьяна. Ему показалось, что взводный бежит прямиком к нему, чтобы произвести из своего «нагана» единственное, непоправимое действие.

Он опомнился спустя несколько метров, точно догнал свое убежавшее вперед тело, на несколько мгновений оставленное на произвол, против пуль и осколков, посреди смертельной атаки.

Приземистая грязно-серая фигура взметнулась вверх справа впереди. Черно-коричневый султан дыма криво изогнулся под бойцом, нелепо подбросив того кверху. Его на лету развернуло в воздухе, по ходу сорвав в сторону шинель, которая беспомощно, совсем по-человечески, развела в сторону пустые рукава. «Мина!..» — ошпарило, точно пуля навылет, мозг Гвоздева.

Впереди бежит боец, с винтовкой наперевес. Демьян на бегу узнает Зябликова по выцветшей полосе шинельного сукна на одутловатой, сгорбленной спине. Зябликов пригибается как можно ниже и от этого спотыкается через шаг. Вот он падает, но не оттого, что споткнулся. В лицо Демьяну ударяет грохот вражеского пулемета. Здесь, посреди поля, его звук еще сильнее и нестерпимее.

Это сама смерть часто-часто стучит зубьями от нетерпения. Демьян снова не успевает за своим телом. На этот раз оно быстрее оказывается на земле, за миг до того, как ему кажется, что уже поздно и крупнокалиберные пули проходят сквозь него.

Земля — спасение и, в то же время, возможная смерть. Здесь повсюду прячется она, стоит только ступить шаг влево, вправо или вперед. На этот раз она выбирает свои жертвы по правую руку. Еще один за другим подрываются двое штрафников, похоже, что в первом взводе, который должен был наступать по правому флангу. Хотя разобрать толком ничего нельзя, могли быть и «переменники» из отделения Пилипчука. Дым от взрывов прибивается ветром по низу и не дает видеть, что творится на поле. Нечем дышать тем, кто вжимается в холодный грунт, пытаясь укрыться от пулеметных очередей.

Из-за спины раздалось «та-та-та» ответной очереди. Стук хорошо слышен, кажется, что его мощь физически ощущается лопатками сквозь сукно шинели. Он разом оживляет, изгоняя отчаяние и страх.

Расчет «максима» попытался организовать огневую поддержку атаки первого и второго взводов. Вражеская пулеметная точка, которая находилась по фронту и прижала к земле весь левый край атакующих, на несколько секунд стихла. Бойцы тут же воспользовались этим мгновением. Поднялись в атаку Потапов, а за ним и другие. На ходу командир отделения что-то кричит и машет рукой влево. Гвоздев, который тоже уже на ногах, не может разобрать, чего добивается Потапыч. Тут его в правую лопатку толкает чья-то рука. Это Ложкин. Лицо у него серо-землистое, сквозь растертую по щекам грязь. Демьян с трудом признает в нем штатного мальчика для битья Ложкина.

— Влево!.. — перекошенным ртом выплевывает «переменник» в ухо Гвоздеву. — Приказ командира — смещаться влево!..

Влево — это значит — прямо под прицел вражеского пулемета, который сцепился в смертельной дуэли с прикрывающим наступление взвода «максимом».

XXXI

Демьян, споткнувшись, едва удержался на ногах. Приклад винтовки вовремя выставил перед собой. Мельком оглянувшись, он заметил, что вся атака направляется на левый край. Бойцы, кто по команде начальников, а кто инстинктивно, стремятся обойти минное поле. Теперь уже всем понятно, что оно практически полностью перекрывает правый фланг. Вот почему здесь у немцев, метрах в двадцати одна от другой, установлены сразу две пулеметные точки. Поэтому сюда они направляют огонь своей минометной батареи. Они ведут обстрел практически без остановки, откуда-то из глубины, с закрытых позиций. Значит, Потапыч оказался и тут прав.

Мины по-прежнему сыплются, и почти все время на опушку леса, туда, где перемещалась огневая точка неуловимых и неутомимых «максимовцев». Как будто у фашистов где-то там, за полоской леса, установлен мини-завод по производству этих чертовых мин.

Демьян успел преодолеть шагов двадцать, пока веер вражеской очереди снова не вжал его в землю. Ложкин плюхается в нескольких метрах правее. Он с ходу начинает стрелять из своей винтовки. Слышно, как клацает затвор его винтовки перед каждым выстрелом. Как ни странно, этот звук придает Гвоздеву сил. Он ощущает, что свой рядом, и сразу становится легче.

Разрывы выпущенных минометами мин рвались позади, не причиняя вреда залегшим посреди простреливаемого поля. Скорее всего ближе немецкие минометчики пододвигать огонь боятся, чтоб своих не задеть. Неужели отделению Потапова повезло и они наступают в незаминированном коридоре?

Пока Демьян прислушивался к «фьють-фьють» над каской и жмурил глаза от едкого соленого пота, разъедающего зажмуренные веки, мозги буравила мысль про этот самый коридор. Не для русских же старались немцы, оставляя на поле незаминированный проход.

Словно в ответ на лихорадочно скачущие мысли, по фронту, прямо в лицо лежащим на поле бойцам, ухнул выстрел. Он прозвучал так неожиданно, с таким оглушительным треском, что на миг у Гвоздева высадило дыхание. Ему показалось, что ушные перепонки лопнули.

Новый, повелительно-мощный шум возник из грохота вздыбившегося и разлившегося по полю, топя лежащих. Не сразу вернувшийся слух едва различил глухой рокот двигателя и лязг гусениц. Танки!.. Вот для кого оставлено место!

XXXII

Демьян разлепил глаза и с трудом повернул голову, протащив подбородок по земле. Сквозь стелющиеся клубы дыма он увидел впереди, в черте немецких позиций, приземистую темную коробку. Будто танк с напрочь срезанной башней. Но это был не танк. Каракатица нырнула в овражек и тут же вскинула кверху длинный хобот ствола, с мощной стальной шейкой в основании. «Штука!» — осенило Гвоздева.

Контуры и характерное крепление ствола тут же всколыхнуло в памяти лекции капитана Терпилова, который тыкал указкой в анатомированные внутренности вражеских самоходок, и то и дело был вынужден останавливаться, чтобы протереть платком постоянно слезящийся глаз. Вернее, пустую глазницу. Вся левая сторона у капитана пучилась освежеванной розовой мясной массой — результат ожога.

Капитан горел в танке и, кроме левого глаза, потерял в своем последнем бою механика и левую руку. Терпилов именовал «штугами» немецкие штурмовые орудия, а курсанты тут же переиначили приземистые короткоствольные «самоходки» в штуки. По словам преподавателя, при грамотной организации боя «штуги» вполне можно было разделать под орехи, причем и с помощью 76-миллиметрового орудия Т-34, и силами пехоты. «Тридцатьчетверкам» вражеские самоходки уступали маневренностью, калибром пушки и мощью брони, а для пехоты были уязвимы опять же из-за неповоротливости и отсутствия на них пулеметов.

Когда черная коробка, подминая под себя густую поросль кустарника, подкатила со стороны опушки к самому полю, ее уродливая трапециевидная морда вдруг ощерилась вспыхнувшим факелочком пулеметного огня. Сомнения, замешенные на страхе, всколыхнулись в Гвоздеве. Откуда у «штуки» пулемет? Не должно быть на ней пулемета. И орудие, задранное кверху, калибром было значительно больше, чем нарисованное на схемах однорукого преподавателя. Значит, другая модификация, черт бы ее побрал…

XXXIII

Хаотичный ход мыслей прервал второй оглушительный раскат выстрела, который заставил Демьяна инстинктивно уткнуться в грунт. Самоходка била прямой наводкой по цели, находившейся на противоположном краю поля. Когда вражеское штурмовое орудие выплевывало пламя из черного ствола, содрогались и воздух, и земля, наполняясь громом, от которого закипали мозги и нутро.

Перед выстрелом самоходка остановилась. Изрыгнув в сторону русских очередную порцию беснующейся огненной смерти, стальное чудовище тут же тронулось вперед, с дьявольской, методичной неотвратимостью лязгая гусеницами. Оно двигалось в виду отделения Потапова, прямо на них, прицельно поливая пулеметным огнем лежавших на поле штрафников.

— … апываться!.. — донеслось до Демьяна сквозь завывающую толщу третьего выстрела «самоходки».

Только теперь Гвоздев сообразил, что с того времени, как немцы выпустили на опушку «штуку», перестал раздаваться несгибаемо-стальной стук «максима». Окапываться! Вот что надо, пока стальная каракатица не достала его своим пулеметом.

Судорожным движением Демьян содрал с головы каску и всадил ее краем в холодный грунт. Штыком теперь не получится, никак не получится, поэтому надо, как вот Зябликов, каской его, каской… Он вычерпывал перед собой, стараясь с ходу насыпать перед ничем не защищенной головой хотя бы немного земли. Каска шкрябала по поверхности твердой земли, с трудом проникая внутрь. Здесь, на поле, на ветру почва задубела и никак не хотела давать штрафнику шанса укрыться.

Демьян черпал и черпал, а гул мотора и лязг гусениц где-то там впереди нарастал. Он, скованный нарастающим страхом, боялся поднять голову, все больше вжимал ее в плечи и вонзал каску все быстрее, с остервенелой поспешностью. Пули стелились прямо над ним, у правого и левого локтей.

Метрах в двухстах от места, где залег Гвоздев и другие штрафники из отделения Потапова, самоходка начала забирать вправо, все больше выставляя свой правый борт.

— Вперед, вперед… — услышал Демьян крик за спиной.

Ложкин, часто-часто переставляя локти, отталкиваясь подошвами ботинок от земли, прополз мимо него, по ходу выкрикивая свое «вперед». В правой руке он сжимал ремень винтовки, волоча ее по земле. Тонкие и вытянутые, как у пианиста, пальцы левой руки обхватили бутылку с торчащим из горлышка фитилем.

— Куда прешь, дурак!.. — окриком попытался остановить его Демьян, но Ложкин его не слышал. Или не хотел слышать.

XXXIV

По инерции Гвоздев нахлобучил на взмокший лоб свою каску и собрался ползти за Ложкиным. Тот находился уже метрах в десяти впереди него. Но сразу несколько автоматных очередей и ухающая очередь пулеметной огневой точки, выпущенные с левого края вражеских позиций, заставили обоих остаться на месте. Немцы, от которых не укрылись перемещения Ложкина, открыли просто оголтелую пальбу в его сторону, пытаясь отсечь от штурмового орудия.

Вражеская «самоходка» двигалась наискосок, все больше разворачиваясь правым бортом к штрафникам левого фланга. Теперь Демьян догадался, что задумал Ложкин. «Штука» постепенно смещалась к центру, и, значит, самый край левого фланга, где находились они, оказывался вне поля зрения пулемета «самоходки», располагавшегося справа от массивной литой маски штурмового орудия. Он без умолку бил с самой макушки сплющенной башни самоходки.

Ложкин надумал воспользоваться этим и подобраться вплотную к штурмовому орудию со стороны правого борта. Но медленный ход «штуки» по полю сопровождался плотным огнем автоматов и винтовок со стороны немецких позиций.

Когда «переменник» приблизился метров на сто пятьдесят к вражеской «штуке», она вдруг стала как вкопанная. Теперь, почти сбоку, хорошо просматривалась ее распластанная по броне, носорожья морда, из-за похожей на основание рога литой маски, из которой торчала длинная пушка, и самый низ катков, укрытых высоким бортовым экраном.

До этого момента «штука», медленно, но верно, двигаясь в противоход Ложкину, сближалась с ним, облегчая задуманное к исполнению. Но теперь носорожье чудовище, будто почуяв неладное, замерло.

XXXV

Гвоздев уже вжал голову в плечи, внутренне приготовившись к очередной порции оглушающего громового раската из 75-миллиметрового длинноствольного орудия «штуки». Но орудие молчало, передав все полномочия ведения боя пулеметчику. Тот был рад стараться, широким веером нашпиговывая очередями все пространство, начиная с самой оконечности правого фланга, где в минное поле, как в кровавую стену, уперлись бойцы из взвода лейтенанта Смижевского, до разбросанных позиций отделения Потапова, которое голов не могло поднять под проливным дождем раскаленной стали.

Вдруг воздух разорвало очередным раскатом выстрела. Демьян, ни на секунду не выпускавший из виду выкатившуюся на поле «штуку», не заметил, что на опушке леса, в виду вражеских позиций появилось второе штурмовое орудие. Оно и произвело выстрел. Снаряд ушел значительно в перелет, разорвавшись где-то в глубине леса, за спинами бойцов Дударева.

После выстрела вторая самоходка сразу двинулась вперед. Она шла медленно, точно по следам первой. Значит, предположения Демьяна по поводу оставленного немцами в минном поле коридора оказались верными. Клюнув орудием вниз при преодолении овражка, вторая самоходка пошла по полю быстрее. Она двигалась прямо в лоб на Гвоздева.

Одновременно получалось, что она оказывалась левее относительно первой, которая по-прежнему оставалась на месте, и, не жалея патронов, обстреливала из своего пулемета позиции штрафников.

Вторая выкатившаяся на поле «штука» не имела бортовых экранов по бокам и пулеметным огнем она свое движение не сопровождала. Да и пушка у нее была короче, чем у первой. Эта больше походила на ту, что была нарисована на чертежах капитана Терпилова.

В какой-то момент, приблизившись, она перекрыла сектор обстрела своей пулеметной точки. Ложкин оказался один на один с первой «штукой», тут же воспользовавшись этим. После выстрела, произведенного второй самоходкой, он успел проползти еще шагов двадцать. Когда медленно двигавшееся по прямой штурмовое орудие заслонило бойца от немецких автоматчиков и пулемета, он вдруг вскочил на ноги и, пробежав шагов двадцать, метнул бутылку с зажигательной смесью в стоящую справа машину.

XXXVI

Сделав замах, Ложкин как-то неловко, во весь рост, плюхнулся на землю. Бутылка не долетела до самоходки метра три, ударилась о грунт и, кувыркаясь и отскакивая, как мячик неправильной формы, подкатилась и замерла у самой ходовой части, возле центрального катка.

Прошла секунда, другая, а Ложкин лежал не двигаясь. Вторая самоходка накатывала все ближе, по ходу она пыталась маневрировать, изменяя ход движения в сторону лежащего «переменника». Гвоздев, сцепив зубы, оттолкнулся кулаками от земли и, согнувшись в три погибели, бросился в сторону товарища. Плотный рой звенящих в холодном воздухе пуль мигом окутал его. Пулеметная очередь заставила броситься его на землю шагов через десять. Преодолев на животе и локтях еще несколько метров, Демьян совершил еще один рывок. К Ложкину он подполз после четвертого рывка.

— Живой? — дернул он бойца за левую обмотку.

В ответ тот застонал. Ложкин попытался повернуться на голос, но только застонал еще больше.

— В руку… Гады-ы… Руку… — причитал он, беспомощно двигая левой рукой, точно граблями, расчесывая вперед-назад землю своими длинными пальцами.

Демьян заполз справа. Рваная рана зияла на правом предплечье развороченным мясом вперемешку с клочьями шинельного сукна. Гвоздев, лежа на правом боку попытался перевязать парнишке рану, но тот, как только Демьян взял его за рукав, вдруг заголосил не своим голосом, а потом захныкал, совсем как мальчишка.

— Ай, не надо… больно… — причитал Ложкин, еще сильнее рыхля землю левой рукой.

— Истечешь кровью и сдохнешь… — зло и с досадой прикрикнул на него Гвоздев, оглядываясь в сторону «самоходки».

Не снимая лямок, он развязал вещмешок на спине притихшего и скрипящего зубами Ложкина. Под парой портянок, серых от въевшейся грязи, белела чистая исподняя рубаха.

Демьян выхватил ее и резким движением разорвал на длинные полосы от горла к низу. Один лоскут, сложив в стопочку, затолкал, не обращая внимания на крики раненого, внутрь дыры отяжелевшей от бурой крови шинели, затем туго перевязал рану прямо поверх рукава, затянув материю накрепко узлом выше к плечу.

— Вот так… вот так… — приговаривая, словно успокаивая Ложкина, перевел дух Гвоздев, тут же снова хватаясь за винтовку.

XXXVII

Пулемет штурмового орудия продолжал выпускать очереди, по-прежнему прижимая штрафников к земле. Двигатель бронированного носорожьего чудища взревел, выбросив вверх клубы темного дыма.

— Бутылка… — хрипло, сквозь заунывный стон, выдохнул Ложкин.

Лицо его покрылось крупными, на зерна похожими каплями испарины.

— Бутылка… — часто дыша, прохрипел он. — Не вышло… Докинуть… Хорошо кидал… Не вышло…

— Ты это… ты тише… — успокаивал его Гвоздев. — Силенки побереги…

Вдруг шальная мысль осенила Демьяна. Он вскинулся и прижал щеку к березовому прикладу своей «мосинки». Подвинул на прицельной планке целик с пятисот метров в начало, на первый шаг. Движения бойца стали вдруг сосредоточенными, как будто он находился не посреди боя, а на учебном стрельбище. Так учили их преподаватели: правильная, без суеты, изготовка к стрельбе — залог меткого попадания в цель. А цель просматривалась достаточно хорошо. Земля тут была с еле заметным, но оказавшимся крайне важным, наклоном. «Самоходка» стояла как бы на возвышении по отношению к тому месту, где залегли Ложкин и Гвоздев. Бутылка стояла под углом, прислонившись к гусеничному траку «штуки». Как будто специально ее поставили, будто подзуживали: а ну-ка покажи меткость, попади в меня.

Нетерпеливым движением кисти Демьян передернул затвор, дослав патрон в патронник. Он четко видел стеклянное пятнышко бутылки в окружности мушки, но ему никак не удавалось совместить тусклый бутылочный отблеск в кружке с выемкой прицельной планки. Палец нажал на курок, выстрел бабахнул, вскинув ствол со штыком вверх и одновременно с силой толкнув Гвоздева всем ложем в плечо.

XXXVIII

Бутылка так же торчала возле катка «штуки». Несмотря на свои микроскопические, по сравнению с громадиной самоходки, размеры, стекляшка не терялась на ее фоне, как бы демонстрируя, что она такая маленькая, едва заметная, несет в себе серьезную угрозу бронированному чудищу. Носорожья махина словно ощутила это, потому что ее моторы взревели еще надрывнее. Несколько раз «штука» надрывно дернулась, как бы примериваясь и собираясь с силами для того, чтобы сдвинуться с места.

Демьян не обратил внимания на боль в ключице от отдачи приклада. Его охватил какой-то незнакомый прежде азарт, сродни той силе, которая толкнула его ползти по полю, вопреки свисту вражеских пуль и стрельбе вражеских минометов. Гвоздев снова передернул затвор и припал щекой к прикладу, пытаясь выстроить в одну линию свой зрачок, целик, округлую мушку и стеклянный отблеск возле вражеской гусеницы.

Он напрочь забыл, что в этот момент являлся такой же стеклянной бутылкой для сотен невидимых ему, но жаждущих его смерти немцев. Протяжно-звонкий выстрел стрелой прошил непроницаемо-плотную массу, сплетенную из звукового бурелома рева и грохота.

Огненное облачко вспучилось в самом низу ходовой части, поднявшись округлым оранжево-красным шариком вдоль бортового экрана. В тот же момент самоходка тронулась вперед, и вспыхнувшее было пламя поглотили клубы черно-сизого дыма, исторгнутые взревевшими на первой передаче двигателями.

Так и не поняв толком, что произошло, попал он или нет, Демьян вдруг увидел, как прямо на него надвигается вторая «штука». Самоходку отделяло от него метров двести, не больше, и это расстояние стремительно сокращалось.

Долю секунды длилась растерянность, потом Гвоздев просунул правую руку и голову под ремень, закинув винтовку к вещевому мешку, и крикнул Ложкину в самое ухо, чтобы тот полз следом. Боец только простонал в ответ, он попытался что-то сказать, но из его потрескавшихся, черных от грязи губ прозвучало что-то нечленораздельное.

Гвоздев крикнул ему, чтобы он повернулся на здоровый левый бок и полз. Не дождавшись реакции, Демьян завернул Ложкина на бок и, отталкиваясь каблуками от кочек, потянув изо всех сил обеими руками за шинель, протащил того с полметра по земле. Не обращая внимания на крики и завывания, Гвоздев рывками, по нескольку десятков сантиметров, волок раненого, но не назад, а вправо, в сторону первой «штуки», которая уже находилась с ними на поле почти на одной линии.

XXXIX

Спонтанно принятое Демьяном решение отползти в сторону от планируемого движения второй «штуки» основывалось на слабо теплившейся надежде на то, что вражеский экипаж второй самоходки, занятый орудийными целями, до сих пор не заприметил двух ползущих среди бугристой бурой земли штрафников.

Они преодолели волоком всего метра три, а Гвоздев уже выбился из сил. Ему казалось, что насквозь пропотели не только гимнастерка и шинель, но и вещевой мешок, груженный гранатами и бутылками. Ложкин уже не кричал криком, а лишь тихо поскуливал, вконец обессиленный.

Весь рукав, выше и ниже раны пропитался багровой мокротой, а повязка, наложенная Демьяном, стала темно-красной от крови. Тем не менее почти в бессознательном состоянии Ложкин пытался двигать и отталкиваться левым локтем и волочащимися по земле ногами, помочь тащившему его товарищу. Ссохшиеся губы Ложкина беззвучно зашевелились.

— Что?! Громче! Не слышу ни черта!.. — прокричал в ответ Демьян и с запоздалым удивлением осознал, что и собственный голос он едва распознает.

Гвоздев не сразу догадался, что перестал слышать стоны товарища из-за того, что совершенно оглох от стрельбы обоих штурмовых орудий, зажавших его голову в звуковые тиски.

Вторая самоходка, приблизившись еще метров на двадцать, теперь находилась левее. Сноп огня вырвался из короткого, снабженного дульным тормозом ствола, словно ударив звуковой дубиной наотмашь по ушным раковинам и барабанным перепонкам. Гвоздев зажмурился и замер, пытаясь совладать с гулким звоном, рассыпавшимся в ставшей вдруг соломенно-хрупкой голове.

«Что ж… И то дело… — подумал, стиснув зубы, Демьян. — Значит, прет носорожка своим маршрутом, без явного намерения во что бы то ни стало намотать на свои гусеничные траки его с Ложкиным кишки».

XL

Сил не осталось. Протянув отяжелевшее тело Ложкина, Демьян замер, жадно, словно мехами, втягивая всей грудью холодный воздух, отравленный прогорклой, вонючей смесью дыма и гари. Только тут, глянув на самоходку, он увидел, что весь ее правый борт объят пламенем. Его языки, вместе с обрывками черной копоти, вырывались из-под высокого экрана, прикрывавшего гусеницы. Значит, попал. Попал!

Скорее всего горючая смесь, вспыхнув от попадания пули Гвоздева, залила катки и траки и растеклась по всей площади гусениц, когда самоходка двинулась с места. Вряд ли огонь на одном из гусеничных траков мог причинить какие-нибудь неудобства экипажу вражеского штурмового орудия.

Но продвинувшись еще несколько метров вперед, махина вдруг резко остановилась, клюнув при этом своим длинным стволом чуть не до земли. Пулемет умолк, и самоходка, взревев двигателями в облаке черного дыма, стала пятиться назад. Скорее всего экипаж, учуяв, что машина горит, запаниковал и принял решение отступать.

Тут же подняли головы штрафники. Из наспех отрытых ячеек вслед отступающей самоходке полетели пули, выпущенные из винтовок и автоматов.

— Эй!.. Живой?! — чья-то рука вместе с окликом дернула Гвоздева.

Прямо в лицо ему заглядывал и тормошил за рукав до неузнаваемости измазанный грязью и дымной сажей Зарайский.

— Видал?! Погнали гада!.. — радостно крикнул он Демьяну в ухо и тут же, без всякой паузы продолжил: — А вы тут какого хрена разлеглись?! Приказ командира отойти на прежние позиции, для отражения контратаки… Вишь, как прут!..

Только сейчас Демьян увидел, что над линией вражеских позиций, вдоль опушки возникли фигурки мышиного цвета. Замызганно-стертые, они поначалу почти сливались с землей, а потом вдруг четко проступили на фоне дальней щеточки стволов деревьев. Как подосиновики, повыскакивавшие после дождя на тропинке, где час назад еще и намека на них не было.

XLI

Вторая самоходка остановилась метрах в ста пятидесяти от бойцов, словно ожидая, когда к ней приблизится медлительная напарница, отползающая назад с охваченной огнем гусеницей. «Штука» вновь содрогнулась, произведя очередной выстрел, и, с громом пройдя почти над головами Гвоздева и его товарищей, снова ушла куда-то в глубь леса, разорвавшись далеко за линией обороны, которую занимал третий взвод штрафников.

Ложкина, впавшего от боли в беспамятство, повернули для удобства транспортировки на спину и поволокли обратно, в сторону глинистого бугорка, где Демьян обустраивал свою огневую позицию. Зарайский тянул за левый рукав, ухватив его в жменю возле плеча раненого, а Гвоздев волок, держа за шиворот, то и дело проверяя, чтобы Ложкина по пути не придушило воротником шинели или гимнастерки.

Возле бугорка их уж поджидала ротный санинструктор Стеша. Она с ходу осмотрела предплечье раненого и, покачав головой, сердито крикнула:

— Кто ж так перевязывает?!

Демьян настолько не ожидал увидеть девушку в обустроенной собственными руками ячейке, что даже растерялся, не зная, что ответить. Не дождавшись ответа, она обмакнула марлей испарину пота со лба лежащего на спине Ложкина, потом приподняла его голову и дала напиться из приготовленной фляги. Ложкин пил долго и жадно, прямо оживая на глазах от воды.

И все санинструктор Степанида делала ловко, и хотя руки ее были выпачканы в земле, но марля, которую они держали, была белее снега, а запястья и кисти ее были нежные и тонкие. И Гвоздеву, мельком наблюдавшему за ее спорыми движениями, вдруг до смерти захотелось лежать сейчас вместо Ложкина, упираясь затылком в ее круглые коленки.

XLII

Зарайский вызвался помочь Стеше доставить раненого во второй эшелон обороны. А Степанида отказалась, ловко поднырнув Ложкину под левую подмышку, перекинула здоровую левую руку себе через плечо.

— Легкий… — примерившись, оценила она. — Вот у Пилипчука в отделении ранило бойца. Вроде кости да кожа… А насилу втроем вытащили… Долговязый больно… На мине подорвался. Ногу до колена… Пятеро у них выбыло…

Последнее она прокричала, уже оттаскивая Ложкина от ячейки вглубь.

— Ишь ты… какая сердитая… — восхищенно выдохнул Зарайский ей вслед, укладываясь на живот. — Не так, видите ли, перевязали…

— Да некогда было по науке перевязывать… — так же, глядя вслед санинструктору, тащившему Ложкина, начал оправдываться Демьян. — Да еще Ложкин… прямо криком изошел…

— Да-а… — цокнул языком Сарай. — Что говорить — боевая девка… А все-таки не дотащит она одна-то…

Он вдруг развернулся, прямо на животе, и быстро-быстро пополз вслед за ней.

— Надо… помочь… — крикнул он, обернувшись.

Гвоздев с досадой глянул вслед уползавшему Зарайскому. Пострел везде поспевает. Представился шанс поближе ко второму эшелону оказаться, тут же за него ухватился. Да еще на пару со Стешей. А ведь будь Демьян пошустрей, мог бы и он вместо Зарайского следом за Степанидой устремиться. Уж больно его это замечание насчет перевязки смутило. Как будто в школе, в галошу сел, на экзамене перед учительницей. И Аркадия винить нельзя. Поступил по-товарищески, предупредил о новой боевой задаче, да еще помог Ложкина оттащить, считай, из-под самых фашистов.

Пули, звонко просвистевшие над Гвоздевым, заставили его тут же напрочь забыть обо всем, кроме того, что происходит впереди, на поле. Демьян вдруг поймал себя на мысли, что бой длится бесконечно долго, целую вечность. Солнце плотно укрывали свинцово-сизые низкие тучи, и невозможно было понять, утро еще или уже наступил полдень. Секунды неслись с молниеносной быстротой, но, пока он ползал, окапывался, стрелял, снова полз, снова окапывался под вражескими пулями и осколками мин и снарядов, течение времени будто остановилось, превратилось в стоячую массу, в которой барахтались и вязли Гвоздев и его товарищи.

XLIII

Маневры штурмовых орудий спровоцировали кратковременное затишье в немецких рядах. Не успел Гвоздев перевести дух и оглядеться, как комканая пауза гнетущего молчания оборвалась шквальным огнем. Со стороны вражеских позиций хором заработали две стационарные пулеметные огневые точки и курсовой пулемет «штуки», которой подпалили правую гусеницу. Она уже успела отойти на исходную позицию, к зарослям кустарника, и теперь посылала оттуда длинные очереди.

Вторая самоходка развернулась на месте, приняв немного вправо, в направлении, в котором двигалась ее напарница, и произвела выстрел. Снаряд, ухнув прямой наводкой, взметнул столб земли в глубине правого штрафного фланга.

Сразу после выстрела «штука» медленно двинула вперед, под прикрытием автоматчиков. Они покинули свои позиции широкой цепью и тут же начали смещаться к самоходке, сбиваясь в кучу, словно цыплята за наседкой.

Видимо, немцы предполагали, что, обрушив на головы русских минометный, пулеметный огонь и снаряды своих «штук», они полностью обескровили вражеские позиции. Но как только они начали свою встречную атаку, по всему фронту обороны штрафников покатился безостановочный вал винтовочной и автоматной стрельбы. Беспорядочная трескотня нарастала с правого фланга. Оттуда бить по сгрудившимся позади самоходки немецким пехотинцам было сподручнее.

В этой стрелковой какофонии не было слышно мощной, до самого сердца пробирающей работы пулеметного расчета «максима».

Немцы приближались, вырастая на глазах из никчемных фигурок игрушечных солдатиков в смертельно опасного врага, с непроницаемо-беспощадными, как сама смерть, физиономиями.

Используя «штуку» как заслонку от града пуль, летевших с правого фланга, они невольно выперли с левого края. Демьян, выставив целик на пять делений, взял на мушку одну из серых шинелей с тускло темневшей на месте головы, низко надвинутой на глаза обрезью каски. Ствол вскинулся кверху, в пламени и дыме сгоревших пороховых газов, а, когда вернулся на место, этого, с надвинутой каской, уже не было. Но были другие. Один вскидывал винтовку к лицу, приостанавливаясь для выстрела, и тогда фонтанчик земли взметался на бурой проплешине бугорка.

XLIV

Автоматчики посылали короткие очереди прямо от поясного ремня, и сухой треск в их руках рассеивался беспорядочным роем раскаленных шмелей. Когда они приблизились до полутора сотен шагов, справа донеслась команда приготовить гранаты. Из ячейки, которую рыл Зябликов, кричал Дерюжный. Демьян сразу узнал замкомвзвода по зычному басу. Вслед за Семенычем на левый фланг подползали еще бойцы, обходя ячейку Гвоздева сзади и занимая позиции дальше по линии. В некоторых Демьян признал «переменников» из взвода Пилипчука. Значит, меняют дислокацию, сдвигаясь на левый фланг. Минное поле — не только для штрафников преграда, но и для самих немцев.

«Встречная атака!.. Встречная!.. В лоб!..» — криком, на все лады передавал каждый, и этот гомон близких голосов снова поднял в груди Гвоздева утихшую было в безоглядной суете боя бурю сильного волнения.

Вражеская самоходка и в несколько рядов узкая цепь пехотинцев приближались, и чем ближе, тем быстрее. Немцы шли в полный рост, почти без потерь, то ли от умелого использования брони своей «самоходки», то ли от того, что штрафники стреляли слишком поспешно, не прицельно, зря и без толку расходуя патроны. По этому поводу справа надрывал голосовые связки Потапов, но повлиять на что-то уже было невозможно.

— Гранаты к бою-у-у!.. — понеслось по позициям.

Дерюжный зычно продублировал команду, одновременно выкладывая перед собой два темно-зеленых цилиндра «эргэшек».

XLV

Демьян, повернувшись на бок, вынул одну такую же из кармана шинели. Поначалу он надумал рассовать в карманы бутылки с зажигательной смесью, но после того, как видел объятого пламенем штрафника, решил оставить бутылки в мешке. В «сидоре» от вражеских пуль спина защищает, а в кармане — только шинельная подкладка.

— Бросок и — в атаку!.. Бросок и — в атаку!.. — выплеснулись в треск выстрелов напряженные голоса.

Напряжение сгустило воздух настолько, что стало трудно дышать и шевелиться. Демьян, с трудом преодолевая вязкие путы страха, оплетающие руки, ноги, мысли, выставил левый локоть вперед, подтянув винтовку за ложе на левую кисть, штыком вперед, потом разжал усики чеки и ухватился за нее указательным пальцем, намертво зажимая холодный металлический корпус и скобу в ладони приподнятой правой руки.

Враг одолел примерно сотню шагов. Серые шинели, перехваченные ремнями, тускло блестевшие каски, каменные лица, ревущая «самоходка» — все было составными частями единого целого, серо-металлического, ощетинившегося, гигантского насекомого, плюющего и харкающего огнем и дымом. Лязгающая, тарахтящяя «Тах! Тах!» многоножка хищно наползала, жадно стремясь к одному: насытиться смертью и болью тщетно прятавшихся в складках земли штрафников.

А потом — как будто Гвоздева прошил мощный заряд электрического тока. Истошный крик команды ударил по взвинченным, струной натянутым нервам, заставил подскочить на ноги. Рука с длинным замахом выбрасывает увесистый металлический цилиндр в многоножку, которая колыхается перед глазами сплошной грязно-серой стеной. А Демьян обнаруживает себя уже бегущим навстречу самоходке и тем, кто ступает за ней следом. Он кричит на ходу, сам не осознавая что, какой-то нечленораздельный набор звуков, которые не сразу выгребают к более похожему на «У-ра-а!».

Оттуда, от грязно-серых, невыносимо живых фигур, свистящим, как порыв ветра, роем мимо Гвоздева летят пули. Но пулеметы врага молчат, даже тот курсовик, что установлен на «штуке», обиженной бутылкой Ложкина. Молчат и вражеские минометы. Немецкие пулеметчики и минометный расчет не стреляют. Боятся уложить кого-то из своих. Противники находятся в близком соприкосновении. Еще недостаточном, чтобы ухватить фашистскую глотку и душить ее, пока гад не перестанет дергаться. По поводу глотки — это слова, которые постоянно твердил Потапов. Теперь Гвоздев повторяет их про себя, они немного усмиряют волнение и будят ту силу, которая пришла в самом начале боя, а потом куда-то подевалась.

«Для глотки — недостаточно… А вот для гранаты — самый раз…» — лихорадочно скачет в голове Демьяна.

Он видит свою гранату. Темно-зеленое пятнышко, также лихорадочно подпрыгивая на кочках и неровностях земли, подкатывается к идущим навстречу. Враги шарахаются в стороны, отбегают от смертоносного комочка. Но граната молчит. Демьяна на бегу окатывает изнутри кипятком испуга.

Он забыл выдернуть чеку! Но тут же кольцо обнаруживается. Оно зажато в мокрой от пота ладони, сжимающей деревянное ложе винтовки. В тот же миг впереди раздается взрыв. Сработало! Еще и еще взрывы брошенных товарищами Гвоздева «эргэшек» вспучиваются облачками черного дыма и комьями земли, заполняя все пространство впереди. Гвоздев успевает подумать, что, если бы у кого-то оказалась под рукой оборонительная Ф-1, их бы накрыло собственными осколками. В училище им давали для отработки навыков метания эти так называемые «лимонки», а на передовой, и в танковом батальоне, и в штрафбате, он «лимонок» ни разу не встречал, все попадались только «эргэшки».

XLVI

Одна фигура замерла на месте, потом упала как подкошенная. Вот еще один согнулся пополам и свалился на бок, поймав осколок гранаты или пулю, выпущенную кем-то из пошедших в лобовую контратаку штрафников.

Взрывы гранат сбили шедших следом за самоходкой с толку. Тарахтящий, сухой стук их автоматов блуждает в дыму, который стелется над землей. Пули свистят повсюду, но разлетаются хаотично, выше и в стороны.

Гвоздев успел выстрелить и снова дослать патрон, прежде чем их разрозненная шеренга сомкнулась с врагом. Этот патрон спас ему жизнь, когда из непроглядного обрывка черного дыма прямо на него вдруг вынырнул немец.

Он держал автомат наперевес, у правого бока, с опущенным совсем немного книзу стволом. Но этого совсем немного хватило Демьяну, чтобы первым нажать на курок, прежде чем враг успел вскинуть ствол.

Хотя все происходит в считаные доли секунды, в сознание Демьяна врезался вид шинели автоматчика. Это издали они выглядят грязно-серыми. Аккуратная серая шинель сидела на немце, как на манекене — отутюженная, ни соринки, с черным воротником и манжетами рукавов, будто только что из магазина готового платья.

Но все это промелькнуло в голове Гвоздева уже после его выстрела. Когда он пробегал мимо застреленного, тот оседал и заваливался навзничь, а на его ладно обтянутой серо-мышиным сукном груди разрасталась бурая клякса.

Голова убитого запрокинулась, каска покатилась по земле. Демьян глядел на бегу в это пятно на груди, чтобы не встретиться глазами с лицом врага, но невольно зацепил взглядом и глаза — остановившиеся, остекленело глядящие в серое небо.

Одиночные выстрелы, очереди из автоматов перехлестнулись, как перекрестья копий. Выстрелы в упор заглушали истошные крики — боли и ярости. Боец в шинели и шапке-ушанке, пробежав наискосок перед Гвоздевым, перескочил через раненного Демьяном немца и тут же упал, сбитый с ног ударом приклада винтовки, который выбросил перед собой долговязый немец. С глухим рычанием фашист занес приклад над упавшим, и в этот момент штык Гвоздева проткнул насквозь его шинель чуть выше широкого поясного ремня.

XLVII

Демьян руками и всем телом, навалившимся на винтовку, ощущал, как граненая сталь, пробив плотную материю шинели, входит в человеческую плоть. Красное вытянутое лицо немца разом побелело. Руки его разжались, выпустив занесенную над лицом винтовку, и ухватили с обеих сторон ствол Гвоздевской «мосинки».

Демьян, всем телом двигаясь по инерции, вдруг словно уперся в стену. Ладони фашиста будто намертво приросли к винтовке Демьяна, и штрафник почуял, что силищей враг обладает просто нечеловеческой. Глухое рычание немца перешло в истошный крик, исторгаемый будто не из глотки, а прямиком из дырки, которую проделал в его утробе русский. То ли от толчка, приданного ударом штыка, то ли в предсмертной агонии, но немец стал пятиться назад, одновременно ведя и заваливая по кругу противника. Демьян с силой, потом еще сильнее, попытался выдернуть винтовку из рук фашиста, но тщетно. Немец не тянул винтовку на себя, не пытался вытащить пронзивший его металл, он просто держался руками за ствол и глухо рычал. Вот он упал, оступившись, и увлек за собой Гвоздева, который всеми силами цепляясь за приклад винтовки, не удержался на ногах и рухнул на землю. Но вот издаваемый врагом рык перешел в хрип, потом — в подобие стона, изо рта его выдавились сгустки крови, и он затих.

Демьян, с головой захлестнутый волной дикого возбуждения, запутался в полах собственной шинели. Едва встав на карачки, потом вскочив на ноги, он принялся разжимать скрюченные, еще теплые пальцы фашиста, тщетно пытаясь отодрать их от своей винтовки. Пальцы не разжимались, а винтовка не вытаскивалась.

— Что возишься?! — вдруг вырос над ним, налетев ниоткуда, из дыма, лейтенант Коптюк.

XLVIII

Оттолкнув Демьяна, лейтенант перехватил торчащую из живота немца винтовку и резким движением правой руки выдернул ее, тут же кинув «переменнику». Немец, как живой, всплеснул вдогонку руками, и затем его кисти, неестественно-белые, упали на багровую грудь.

Не сказав ни слова, с «наганом» в левой руке, взводный побежал вперед. Гвоздев, тяжело дыша, бросился следом. Тут же, из дыма, развеянного порывом ветра, возник корпус немецкой самоходки.

Яростная рукопашная схватка, которая разгорелась вокруг вражеского штурмового орудия, окончилась в пользу немцев. Отбившись, они теперь пятились назад по самому краю коридора в минном поле, под прикрытием откатывающейся на исходные позиции самоходки.

Задние шеренги немецких пехотинцев под натиском опрокинутых гранатами и встречной атакой штрафников передних тоже отступили и залегли в виду своих траншей. Их брустверы теперь хорошо просматривались с той рваной, ломаной линии, вдоль которой расположился взвод Коптюка. Бойцов в который по счету раз прижал к земле огонь двух пулеметных точек и курсового МГ, который строчил с башни стоящей в кустах вражеской «штуки».

До немецких автоматчиков штрафников отделяло не больше тридцати-сорока метров распаханной гусеницами самоходок, темно-бурой, как гречишный мед, земли. За их серыми спинами, еще метрах в двадцати — сплошной линией тянущийся коричневый гребень бруствера немецкой траншеи.

Лейтенант на пару с командиром первого отделения Николаем Пилипчуком рвал голосовые связки, заставляя переползать бойцов направо, чтобы дать отпор отступавшему по правому флангу врагу.

«Штука», отползавшая назад по правой стороне, вдруг качнулась и начала разворачиваться на месте, грабастая и выбрасывая правой гусеницей из-под кормы комья и пласты земли. Когда махина, надрывно ревя, развернулась почти на сто восемьдесят градусов, Гвоздев увидел, что на левой ходовой гусеницу разорвало и тяжелые стальные траки, размотавшись, скатились с катков, будто бумажная лента новогоднего серпантина.

Немцы, после того как штурмовое орудие оказалось подбитым, прекратили отход и залегли на земле, в виду самоходки. Их поддерживал интенсивный пулеметный огонь со стороны зарослей кустарника.

Как только стало понятно, что немецкая самоходка подбита, вторая «штука» тут же снова устремилась к полю. Ее пулемет и шквальный огонь из немецких траншей теснил штрафников все дальше к исходным позициям. «Мосинки» и ППШ ничего не могли противопоставить плотному валу разнокалиберной стали, обрушившемуся на головы взвода.

Одна, потом еще гранаты полетели в сторону развернутого стволом к собственным позициям штурмового орудия. Экипаж подбитой «штуки» не показывался, видимо, рассчитывая на поддержку со стороны траншей.

XLIX

Уже когда взвод под непрерывным огнем вражеских пулеметов, бивших почти в упор, начал в очередной раз окапываться, выяснилось, что где-то ближе сектора взвода Дударева расположился расчет противотанкового ружья. Их меткий выстрел и вывел из строя ходовую часть немецкой «штуки», за которую разгоралось жестокое противостояние.

Исходные позиции штрафников заволокло дымом от разрывов снарядов самоходных штурмовых орудий и вражеских минометов. Уже после боя выяснилось, Дударевским тоже серьезно досталось от снарядов самоходок и минометных обстрелов немцев. Осколочным, выпущенным «штукой» прямой наводкой, засыпало пулеметчиков, которые вели огонь из «максима». Один выбыл безвозвратно, второй с серьезным ранением обеих ног. За них и отомстили «пэтээровцы», обездвижив немецкую самоходку.

Не стихающую ни на секунду трескотню стрельбы перекрывал голос Коптюка. Лейтенант призывал и требовал всеми силами цепляться за те позиции, где залегли штрафники, не пятиться под вражеским огнем. Шквал нарастал.

Немцы, вволю прорыхлив поле пулеметными очередями, двинулись в новую атаку. Стационарные пулеметные точки замолкли, однако продолжал вести огонь «курсовик», установленный на «штуке», которой Ложкин с Гвоздевым подпалили правый гусеничный трак. Теперь пламя уже погашено, и самоходка двигалась прямиком в сторону подбитой самоходки с такой скоростью, что сопровождавшие ее автоматчики были вынуждены передвигаться бегом. С левого фланга курсовому пулемету самоходки вторил второй пулемет, который Демьян поначалу принял за стационарную огневую точку. Но вот, подмяв высокую, густую щетину кустарника, на открытое место вывалилось еще одно штурмовое орудие.

При появлении третьей «штуки» по рядам штрафников прокатилась волна матерной ругани и несдержанных междометий.

— Черт… — с отчаянием в голосе выдохнул кто-то справа от Гвоздева. — И откуда они, гады, берутся?..

— Откуда… Почкованием размножаются… — зло выкрикнул в ответ Потапов, который зарылся слева от Демьяна.

— Патроны беречь! — крикнул Потапыч, высовываясь каской из ячейки, которую он углубил за какие-нибудь минуты настолько, что мог лежа укрываться с головой.

Натолкнувшись глазами на Демьяна, он в упор проорал вопрос:

— Лопатки нет?! Эх ты… Гранаты имеются?

Гвоздев закивал в ответ.

— И бутылки!.. — прокричал он.

— Беречь!.. — зло рубанул Потапыч.

Утрамбовав насыпанную перед собой землю, он выложил на сооруженный наспех бруствер одну «эргэшку». Тут же, в угол ячейки, командир отделения выставил бутылку со свисавшей из горлышка тканью. Значит, бензин в бутылке — пока не подпалишь фитиль, не бабахнет.

L

Демьян следует примеру Потапова и выкладывает из левого кармана шинели оставшуюся у него гранату РГ-42. Потом он достает из подсумка обойму патронов. Пачка. Последние пять патронов. И когда же он успел израсходовать весь запас?

Несколько радостных возгласов на правом фланге заставляют его и остальных посмотреть вправо. По приземистому, точно срезанному, корпусу самоходки, застывшей на краю минного коридора, растеклись языки пламени.

Кто-то из бойцов Пилипчука изловчился запустить в «штуку» бутылку с зажигательной смесью. Огонь охватил весь верх штурмового орудия. Люк открылся и оттуда вывалилась фигура в черном комбинезоне. Как только немец оказался на броне, его тут же объяло пламя. Когда он скатился вниз, огонь уже охватил его ноги и туловище.

Упав на землю, самоходчик стал кататься по ней, как безумный, то ли от боли, то ли пытаясь сбить пламя. Двое немецких солдат, залегшие неподалеку, бросились к нему на выручку, то их тут же прижали к земле пули, выпущенные «переменниками», державшими на прицеле правый фланг.

Вот один из упавших вскинулся и рывком добежал до самоходки. Второй так и остался лежать, не шевелясь, уткнувшись лицом в землю. В этот момент из люка показалось туловище второго самоходчика. Сразу несколько винтовочных выстрелов и короткая очередь из ППШ ударили по броне. Пули защелкали по откинутому люку. Черная фигура успела только порывистым движением выпростать одну ногу из люка и вдруг, неестественно выгнув спину, откинулась назад, плашмя упав в танцующие на броне языки пламени.

Этот, сраженный выстрелами штрафников, наверное, преградил путь тому или тем, кто намеревался выбраться из горящей самоходки следующим. Еще несколько секунд тело убитого на крыше «штуки» ходило ходуном, а потом изнутри ее вдруг раздался нечеловеческий крик. Там внутри заживо горели немецкие самоходчики. От этого крика, дикого, безумного, перекрывающего шум и грохот стрельбы, становилось не по себе.

Гвоздев поймал себя на том, что вслух твердит одно и то же: «Так вам, гады, так вам…» У него перед глазами стоял объятый огнем и болью боец, который подорвался на вражеском минном поле и остался там лежать обгорелым комом.

После случившегося с самоходкой немцы словно потеряли рассудок. Самоходка с бортовыми экранами и длинным стволом орудия приблизилась к разрозненной цепи «переменников» метров на тридцать и остановилась, веером расплевывая очереди из своего «курсовика». Она немного вырвалась вперед и теперь поджидала появившуюся из кустарника третью самоходку и отставшую цепь пехотинцев.

Из-за неповоротливости «штуки» сектор обстрела получался достаточно узким, но те, кто оказался в этом секторе, были наглухо прижаты к земле, не в состоянии встретить огнем набегавшую немецкую пехоту.

На пулеметный лай «самоходки» огрызались слева и справа те, кто находился вне пределов ходивших туда-сюда, словно маятник, пуль. Одиночные винтовочные выстрелы со стороны штрафников делались все жиже, наглядно подтверждая, что боеприпасы во взводе Коптюка на исходе.

LI

С левого фланга одна за другой полетели в сторону штурмового орудия гранаты. Демьян, лежавший практически на границе сектора вражеского пулеметного обстрела, с удивлением увидел, что одна из гранат, брошенных кем-то из его товарищей, оказалась немецкой — по виду отдаленно напоминала русскую РГД-33, но только с деревянной ручкой, более длинной и удобной рукояткой. Первая РГ разорвалась прямо на броне самоходки, не причинив ей никакого вреда. Вторая, трофейная, отскочила от бортового экрана и упала на землю, не разорвавшись.

Первый всплеск радости за то, что кто-то из штрафников успел поживиться трофеями во время кратковременной рукопашной сшибки, сменился в душе Гвоздева досадой. Граната не разорвалась… Только он подумал об этом, как буро-коричневое облако взметнулось вместе с земляным фонтанчиком кверху, как раз в виду приближавшихся к самоходке вражеских солдат.

— Гото-овсь!!! — понеслась над штрафниками команда взводного, которую тут же подхватили и размножили голоса замкомвзвода и командиров отделений.

Демьян, обернувшийся на крик Потапова, застал того поджигающим матерчатый фитиль бутылки. Усики его РГ уже были отомкнуты, и граната ждала своего мига. Командир отделения чиркал небольшой блестящей зажигалкой, то и дело поправляя у нее пеньковый фитилек. Немцы надвинулись совсем близко, но искра никак не хотела запаливать пеньку. Потапов не суетился, методично и резко прокручивая колесико и высекая новые искры. Вот затлело и тут же вспыхнул матерчатый султанчик, свисавший из бутылки. Отжавшись на левом локте, Потапыч тут же что есть силы, как из катапульты, метнул бутылку. Бросок получился точным. Бутылка, описав высокую навесную траекторию, угодила прямиком на морду бронированной носорожине.

Стекло разбилось и пухнуло прозрачным, желто-красным огнем, залившим маску крепления орудия и ствол курсового пулемета.

— Гранаты!.. — донеслось до ушей Гвоздева.

Как только прозвучала команда, он тут же схватил приготовленную РГ. Чека поддалась туго, выдернувшись еле-еле, и бросок получился намного слабее, чем у Потапова. Демьян метнул гранату с колен, сразу после этого оттолкнувшись от земли прикладом винтовки.

LII

Немецкая атака отличалась остервенелым напором. Фашисты наступали по всей линии поля, обходя минные поля с боков. В виду наспех сработанной линии обороны взвода Коптюка завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Сам взводный, выпустив в набегавших врагов пули из своего «нагана», схватился за саперную лопатку. Ею же, на манер тесака, орудовал Потапов. Гвоздев, оказавшийся у него за спиной, чуть не налетел на немца, упавшего прямо Демьяну в ноги с раскроенным наискось лицом. Его только что страшным ударом наотмашь подрубил командир отделения.

Демьян машинально наклонился, ухватив рукоять лопатки, которая торчала из-за спины на поясном ремне, и потянул за нее. От усилия тело немца перевернулось на правый бок. Пришлось отстегивать перехлестнутый накрест ремешок черного кожаного чехла, притороченного петлями к ремню. Лопатка оказалась складной. Лезвие, с тремя глубокими ребрами, разогнулось только до половины.

Ухватив ее, как тяпку, в правую руку, с винтовкой в левой, Гвоздев кинулся в сторону схватившихся впереди фигур. Потапов катился по земле, намертво сцепившись с грузным немцем. Тот был без каски, в серой кепке, которая слетела с головы фашиста при первом же кувырке, высвободив наружу бритый под ноль красный от напряжения затылок и густой зачес рыжих волос на макушке.

Немец оказался сверху и, размахнувшись, со всей силы ударил Потапова по лицу. Огромный, точно гречкой, обсыпанный рыжими оспинами, кулак снова взвился вверх, тут же резко и хлестко опустившись на щеку штрафника.

LIII

Гвоздев занес лопатку над головой, но в последний миг вид красной живой кожи с рыжей щетиной на затылке немца точно сковал его движение. Удар получился вскользь, и только разозлил врага. Обернувшись, немец закричал что-то неистово на своем будто скрежещущем языке. Широкая, страшная физиономия его исказилась. Бросив Потапова, он отводящим ударом правой руки выбил лопатку из ладони Демьяна и прямо с колен бросился на Демьяна. Штык винтовки беспомощно прошел возле шинели фашиста, который, ухватившись огромными кулачищами за полы шинели Гвоздева, навалился на него всей массой, опрокидывая навзничь.

Демьян почувствовал, как весь воздух вышел из его раздавленных легких. На глаза надвинулась тьма, и он отчаянно попытался втянуть воздух обратно, но ладони немца, точно железные скобы, сдавили ему горло, наглухо перекрыв дыхание.

Сердце застучало гулко-гулко, забилось под самыми пальцами врага, точно пытаясь протолкнуться сквозь горло, и весь Гвоздев забился, замахал руками. Ногти его впились в мясистые щеки, он полосовал и рвал щетинистую кожу немца, а тот рычал, мотая головой и пытаясь убрать лицо от обезумевших пальцев Гвоздева, но тиски своих рук на горле штрафника не разжимались ни на миг.

Немец померк. Тьма в глазах Демьяна стала непроглядной. Это случилось в самый последний миг, даже за гранью мгновения, воспринятого, как последнее, в шаге за чертой. Хватка железных пальцев ослабла, и грузная туша врага повалилась на левый бок.

— Живо-ой?! — донеслось откуда-то издалека, как будто кричали против сильного ветра через все поле.

Гвоздев оставался лежать придавленным, не в силах ни ответить, ни перевести дыхание, но он чувствовал, как воздух исподволь проникает в легкие, наполняя их, будто пересохшую пустую флягу. Он не мог ответить тому неведомому крику издалека, но он чувствовал, что он живой. Живой! Вместе с легкими, едва сделавшими первый полноценный вдох, расправившимися, в организм вливались силы. Демьян, будто очнувшись от забытья, начал высвобождаться из-под навалившегося на ноги валуном мертвого врага. У немца под самым рыжим чубом краснела аккуратная дырка от пули. Оттолкнув сапогами тяжеленное туловище и машинально отползая назад, Гвоздев увидел, что у фашиста, вместо затылка, по которому он так неуклюже ударил лопаткой, сверкало кровавым глянцем обнаженное мясо. Пуля, войдя в лоб аккуратным отверстием, на выходе снесла немцу основание черепа.

LIV

Гвоздева стошнило прямо здесь же, на землю. Он едва успел наклониться в сторону, чтобы не вывернуть свой переваренный скудный сухой паек на шинель. В глазах все прыгало, мечущиеся фигуры, грязные буро-землистые шинели штрафников, серые шинели, каски и кепки фашистов. Вдруг чья-то неумолимо сильная рука, ухватив его за шиворот шинели, резко вздернула кверху так, что Гвоздев сразу оказался стоящим на ногах.

Земля заходила ходуном, ноги подкосились, и Гвоздев рухнул бы вниз. Но рука держала крепче, встряхивая его, как щенка. На него надвинулось почернелое от дыма лицо Коптюка. Белки глаз и зубы казались нестерпимо белыми на фоне въевшихся в кожу разводов сажи.

— Что ты?! — кричал лейтенант прямо в глаза Гвоздеву. — Ранен? Или опять приступ трусости?!

Рука отпустила захват, и Демьян, едва удержавшись в стоячем положении, попытался выпрямиться.

— Фамилия?!

— Гвоздев… — еле выговорил, напрягая свое передавленное горло Демьян. — Гвоздев… Пере… боец переменного состава…

— Где винтовка, Гвоздев?! — рыкающим ором окатывал его Коптюк.

Кулак лейтенанта, сжимавший пистолет, нервно задергался, словно кистень, в такт каждому вылетавшему изо рта лейтенанта слову. Гвоздев вдруг осознал, что взводный сейчас его пристрелит.

Он молча наклонился, чтобы поднять свою винтовку, но окрик взводного заставил его выпрямиться:

— Стоять!.. Трус… Команды вольно не было!.. — лицо Коптюка исказила гримаса ненависти.

Он приблизил свои белки вплотную к лицу Гвоздева:

— Из-за таких, как ты… — прошипел лейтенант.

Его щека задергалась, а глаза, до краев налитые злобой, в упор буравили «переменника».

Ситуацию разрядил Степанков. Его шустрая фигура, с нелепо размахивающей во время бега левой рукой, вдруг возникла со стороны подбитой самоходки. Он подбежал, весь взмыленный, запыхавшийся, с винтовкой в руке и перекинутым через грудь трофейным немецким автоматом.

— Товарищ лейтенант!.. Уф!.. — с воздухом, с ходу выдохнул Степа. — Вас не доищешься… Посыльный вас ищет. От ротного… указания…

— Отходить?! — не расслышав, вскричал Коптюк, переводя «наган» на ординарца. — Я тебе дам отходить!..

— Не отходить… Посыльный… От ротного… — растерянно залепетал опешивший боец. — Он там… возле самоходки.

Он махнул зажатой в кулаке винтовкой в ту сторону, откуда примчался.

— За мной! — зло буркнул Коптюк, точно опомнившись и, не оборачиваясь, не обращая внимания на звонкий свист пуль, зашагал в сторону самоходки.

* * *

Штрафники так и не смогли прорваться к вражеским траншеям, хотя к полудню, когда в бой вступили бойцы третьего взвода под командованием лейтенанта Дударева, это почти удалось.

Сказалась нехватка боеприпасов. Дополнительный запас патронов, гранат и бутылок с зажигательной семью, выданных личному составу взвода старшего лейтенанта Коптюка, практически полностью иссяк в ходе отчаянного рывка к немецким траншеям. Враг, потеряв в ходе боя одно штурмовое орудие, неся ощутимые потери в живой силе, сумел остановить атаку штрафников только благодаря огню своих пулеметных точек, в нескольких десятках метров от своих окопов.

Многие «переменники» вели огонь из захваченных в ходе трех рукопашных схваток трофейных автоматов и винтовок, пускали в ход вражеские гранаты. Бой, то затихая, то разгораясь вновь, длился до самого вечера. Еще дважды немцы предпринимали попытки выбить русских с поля, и только под вечер им это удалось. Подвергнув все полукилометровое пространство между опушками массированному минометному обстрелу, фашисты пошли в очередное наступление при поддержке четырех штурмовых орудий, переброшенных на этот участок.

Все это время старший лейтенант Коптюк и лейтенант Дударев тщетно ожидали огневой поддержки и пополнения боеприпасами. С данными просьбами ординарцы были отправлены в штаб роты и, для надежности, в батальон.

К вечеру из штаба роты посыльный доставил приказ с требованием к личному составу взводов занять исходные, «стратегически важные» позиции вдоль опушки леса и удерживать их, всячески укрепляя. Взводы Коптюка и Дударева под шквальным огнем противника были вынуждены отойти к утренним рубежам. Попутно Степанков передал лично своему командиру крайнее недовольство капитана Телятьева действиями взводного Коптюка, который запросил огневую поддержку и боеприпасы напрямую у штаба батальона, то есть предпринял попытку, не соблюдая субординации, действовать через голову прямого начальства.

Хмурое состояние духа не покидало старшего лейтенанта, когда он, вышагивая взад и вперед вдоль линии обороны своего взвода в сгущающихся сумерках, без устали находил все новые и новые недостатки в действиях своих подчиненных. В особенности это касалось некоторых «окруженцев», которые в течение дня успели проявить свои низкие человеческие и бойцовские качества. Трусость и малодушие отдельных «переменников» еще больше выделялась на общем фоне действий взвода.

Люди, после изнурительного нечеловеческого напряжения кровавого, оглушительного дня, едва держались на ногах. Многие так и не дождались немного припоздавшей полевой кухни с горячей кашей. Повалились, кого где застал приказ об отдыхе, прямо на землю, не разбирая удобств и практически в доли секунды погружались в непроглядный омут сна и уже спали, как разбросанные по земле фугасным снарядом убитые.

Коптюк, отдав распоряжение по отделениям личному составу отдыхать, отдельно приказал части бойцов продолжить обустройство ходов сообщений между ячейками. Дерюжный и второй замкомвзвода, «переменник» Чепурко, попробовали заступиться за бойцов, сославшись на то, что у них нет сил держать лопаты в руках. Тогда старший лейтенант сорвался, накричав на обоих. Обуздав свой крик, пропитанным ненавистью шепотом Коптюк заявил, что ему нужны подчиненные, которые неукоснительно исполняют его приказы, а в адвокатах трусов и дезертиров он не нуждается.

Много всего накопилось за этот бесконечно трудный день в душе старшего лейтенанта. Бесило и не давало покоя то, как немцы на виду у всего взвода, по-хозяйски, не боясь и не смущаясь, суетились на поле вокруг подбитой самоходки, готовя ее к эвакуации. Как будто чувствовали, гады, что ничего серьезного — чтобы взять и пальнуть по ним, и навести шороху — у штрафников за душой не имеется.

Не утихая, кипела злость на прямое начальство. Его, Коптюка, взвод принял вражеский удар на себя и костьми лег на этом проклятом поле. Двенадцать человек потерь, из них девять — безвозвратные. Почти треть взвода. Слава богу, что Потапов и остальные командиры отделений живы. Потапыча чуть не потеряли во время одной из рукопашных. А всего их было четыре, да еще атаки против самоходок, пулеметов. А от прямого начальства — не то что благодарность или доброе слово. Крайнее недовольство!.. И это при том, что вся огневая поддержка за весь день — всего один расчет станкового пулемета и расчет пэтээровцев…

Коптюк лично проверил охранение, выставленное на флангах и в глубине позиций взвода, и теперь возвращался к ячейке, которую расширили и оборудовали под взводный НП. Ячейка была расположена поодаль от зарослей кустарника, на вершине пологого склона оврага.

Двигаясь вдоль внешнего, едва заметного ската, вдоль которого обустраивалась линия обороны, на высшей точке бурления воспаленных своих дум, Коптюк натолкнулся на сгорбленного, сидящего на поджатых каблуках ботинок, бойца. Тот, сжимая двумя руками черенок лопатки, рыхлил землю лезвием, согнутым вниз под углом девяносто градусов.

«Трофейная», — отметил про себя взводный, подходя ближе. Солдат едва надавливал на грунт. Он скорее опирался на лопатку, чем копал ею. В сгущающихся сумерках не было видно его изможденного лица и того, что руки его дрожали мелкой дрожью от смертельной усталости. Но командир взвода сразу определил крайнюю степень усталости роющего: по тяжелому дыханию и тому, как боец то и дело утирал с лица пот рукавом шинели.

Это был Гвоздев. Он едва не заснул после съеденной в один присест, обжегшей ему все нутро, каши. По-прежнему болело горло, особенно когда глотал еду, но голод был сильнее боли и усталости. Когда голод уступил место подобию сытости, обессиленость вновь властно заявила свои права. А тут явился Потапов и едва растолкал его и Зарайского, снарядив на рытье ходов сообщений. Сказал, отводя глаза в сторону, что по личному указанию взводного. Хорошо, хоть лопатку трофейную Демьяну передал. «Твоя, — говорит. — Заслужил».

Заметив приближение командира, боец попытался работать лопаткой быстрее и глубже, но лезвие так и продолжало елозить по земле. Коптюк хотел было поторопить действия бойца, но вдруг передумал. Он только теперь распознал по силуэту, кто перед ним. Потапов вот говорит, что, если бы не он, уже на свете белом не было бы Потапова.

— Боец Гвоздев?! — сохраняя суровость в голосе, окликнул взводный.

— Я, товарищ старший лейтенант… — поднимаясь с колен, проговорил «переменник».

— Отставить копать… — выдохнув, буркнул Коптюк. — Отбой, Гвоздев!..

Не дождавшись ответа, командир взвода вдруг резко развернулся на сто восемьдесят градусов и зашагал обратно вдоль ячеек, по ходу движения распоряжаясь, чтобы бойцы заканчивали работу и все отдыхали.

Глава 2

Накапливая силы

I

Почти целые сутки, день и ночь, третья рота отдельного штрафного батальона, усиленная пулеметчиками и приданным минометным расчетом, окапывалась на обозначенном для обороны отрезке. Взводу Коптюка поначалу пришлось чуть легче, так как его бойцам определили рубеж, ранее освоенный «переменниками» из третьего взвода. Согласно новой боевой задаче, полученной сразу же, наутро после беспробудной ночи, во время совещания в штабе батальона, рота капитана Телятьева должна была занять оборону в одну линию по фронту, вдоль опушки леса, и удерживать данный рубеж до прихода стрелкового полка.

Старший лейтенант Коптюк вместе с капитаном Телятьевым и другими офицерами роты присутствовал на совещании. Старшие командиры обсуждали потери, ротные представляли первые списки на искупление, один по ранению, других — как павших смертью храбрых в бою. И здесь перечни фамилий «окруженцев» проходили отдельно от «боевых» офицеров. Комбат хвалил действия пулеметчиков и лично командира пульвзвода лейтенанта Веремея. Потери у них действительно ощутимые. Шесть выбывших, двое — безвозвратно. Один станковый пулемет восстановлению не подлежит.

Это оказался тот самый «максим», который действовал на участке взводов Коптюка и Дударева. Если бы не действия этого расчета, неизвестно, как сложилась бы ситуация на их направлении. Постоянно перемещаясь, умело уходя от огня вражеских точек и снарядов штурмовых орудий, пулеметчики здорово помогали в контратаках взвода. Засыпало взрывом фугаса. Прямой наводкой, из штурмового орудия.

Старший лейтенант Коптюк, попросив слова, сказал о героических действиях подопечных лейтенанта Веремея во время боя на их участке. А потом, чтобы не вступать в разговор старших чинов во второй раз, задал вопрос о сроках прибытия стрелкового полка.

Совещание вел начальник штаба батальона, подполковник Ладыженский. Когда вопрос прозвучал, адъютант старший словно замешкался на долю секунды и сразу посмотрел на полковника. Комбат, который большую часть совещания молчал, предоставляя возможность говорить начальнику и его ПНШ, тут вдруг пожал плечами, добавив, что чем быстрее это произойдет, тем лучше. В итоге получился ляп на ровном месте, вернее, не к месту: полез старший лейтенант не вовремя с ненужными расспросами и, мало того, что поставил в неловкое положение адъютанта старшего, считай — второго человека в батальоне, да еще заставил самого плечами пожимать.

После совещания ПНШ-«два»[15] что-то высказал ротному. А тот, в свою очередь, как мальчишку, взялся отчитывать командира второго взвода по поводу недопустимости нарушения субординации и о нетерпимости ситуации, когда младшие по званию подчиненные норовят выскочить вперед своего прямого начальства.

Это воспитательное действо, при активном участии и поддакивании заместителя ротного по политчасти, старшего лейтенанта с забавной фамилией Веселов, продолжалось практически весь путь, офицеры возвращались по лесной тропинке из деревни в расположение роты, в сопровождении двух бойцов из комендантского взвода.

II

Нотации ротного прервал разрыв мины, ухнувшей метрах в ста от шедшей через лес группы офицеров. Судя по взрывной волне, наполнившей лесную тишину треском сучьев и веток, враг забросил за шиворот переднему краю 81-миллиметровую мину. Вторая не заставила себя ждать, разорвавшись значительно глубже и дальше в зарослях.

После совещания, пока взводные курили на краю деревушки, ожидая задержавшихся в штабе ротных, один из командиров взводов первой роты, с перебинтованной под офицерской шапкой-ушанкой головой, все рассказывал сбивчивым тоном, как его бойцы захватили во вражеской траншее два ящика трофейных 81-миллиметровых мин, которые он потом сменял у командира минометного взвода Лазерко на мешок гранат РГД-33. Оказалось, что немецкие мины подходят по калибру к нашим 82-миллиметровым минометам. Их же потом штрафбатовские расчеты и отправили своим прежним хозяевам, метко накрыв одну из вражеских пулеметных точек.

Когда в лесу рванула первая мина, Коптюк с облегчением перевел дух. Сразу после разрыва капитан умолк, и все в группе, не нарушая молчания разговорами, напряженно прислушиваясь к шелесту в воздухе новых закидушек, ускорили шаг, спеша через заросли.

В мозгу старшего лейтенанта Коптюка уже мысленно прокручивались озвученные указания, выстраивался план действий. Работы старшие офицеры отмерили предостаточно, да к тому же совершенно непонятно было, чего ожидать от немца. Всю ночь противоположная сторона соблюдала тихий час, а поутру, время от времени, словно для разминки, накидывали свой смертоносный груз вражеские минометчики, но как-то вяло, без особого энтузиазма.

III

Чувствовалось, что за вчерашний день и немец наелся будь здоров, весь свой пыл и задор выпустил. И то слава богу, будет время обустроиться получше. Хотя те сведения, которые озвучил комбат, бодрости в этом вопросе не добавляли. Получалось, что позиции, занятые штрафниками, — временные и не сегодня-завтра они должны будут передать этот рубеж в чужие руки. Все плоды их стараний бойцы из стрелкового полка получат, так сказать, в готовом виде: бери и пользуйся. Впрочем, обсуждать приказы и решения вышестоящих чинов — последнее дело, а свое мнение по данному поводу лучше держать глубже, чем письма из дома.

В соответствии с новыми разнарядками третий взвод смещался на левый фланг, с остальными двумя взводами. Хотя накануне, в течение изнурительного, ожесточенного встречного боя подчиненные Дударева почти полдня находились во втором эшелоне, но им досталось не меньше остальных. Огонь вражеских минометов и штурмовых орудий, которые били прямой наводкой, не прекращался с утра до поздней ночи. Большинство снарядов и мин пришлись на позиции второго эшелона, где и находились в этот момент подчиненные лейтенанта Дударева. После полудня, по приказу командира роты, третий взвод вступил в бой, придя на помощь обескровленным, практически лишенным боеприпасов бойцам старшего лейтенанта Коптюка. Этот бросок был осуществлен при поддержке расчета пэтээровцев из противотанкового взвода батальона и огня минометчиков, ударивших с закрытых позиций. Все действия были согласованы и скоординированы не только на уровне роты, но и в штабе батальона.

Это Коптюк осознал уже после утреннего совещания. Тогда же сами собой отпали многие вопросы к ротному и лишние, не нужные на войне эмоции. Старший лейтенант уяснил, что и в роте, и в штабе батальона о положении, складывавшемся на участке его взвода, если не имели полную картину, то знали достаточно. И помочь пытались по мере сил. Просто и немцы не сидели сложа руки.

IV

На правом фланге, за лесом, где на рубеж атаки выдвинулась первая рота, фашисты с ходу встретили штрафников массированным артобстрелом. До взвода штурмовых орудий более десяти минут перемалывали едва успевших занять рубеж «переменников». Потом, не дав прийти в себя, немцы предприняли встречную атаку с использованием не только самоходной артиллерии, но и нескольких танков. Пульвзвод и все расчеты 82-миллиметровых минометов, находящиеся в распоряжении штрафного батальона, были брошены на усиление позиций первой роты.

Весь световой день штрафники первой роты были вынуждены противостоять превосходящим силам противника, из глухой обороны отбиваясь от одна за другой накатывавших атак от раза к разу все более стервеневших немцев. Положение на этом рубеже к концу дня стало настолько серьезным, что штаб батальона рассматривал вариант о переброске на этот участок нескольких отделений и даже взводов с других позиций, в том числе и с участка взвода старшего лейтенанта Коптюка.

«Переменники» старшего лейтенанта Смижевского в атаку на минное поле пошли тоже по согласованию с командованием роты и батальона. Их позиции находились ближе всего к левому флангу первой роты. Нужно было любыми возможными и невозможными средствами отвлечь немца от лобовых атак на позиции первой роты, заставить их распылить свои силы.

Дорогой ценой, но это удалось сделать. В том числе и благодаря самоотверженным действиям бойцов переменного состава всех трех взводов второй роты, а также их командиров — Смижевского, Коптюка и Дударева. Об этом лично сказал комбат во время совещания, проходившего в тесной горнице низкой избушки, завешенной сизыми слоями крепчайшего махорочного дыма. А вот про самоотверженные действия прямого начальства данных командиров и, в частности, капитана Телятьева и зама по политчасти старшего лейтенанта Веселова почему-то комбат промолчал. Забыл, наверное…

После этого боя и его анализа в штабной избушке Коптюк уяснил, что огневыми средствами, которыми располагали пулеметный и минометный взводы батальона, и распоряжался штаб батальона.

V

Работа на рубеже закипела, как только солнечный свет пролился сквозь пелену туч, такую же свинцово-серую, сплошную и плотную, как вчера. Расширили и углубили ячейки, соединив их между собой ходами сообщений. Под руководством Дерюжного принялись за сооружение блиндажа для командира взвода. Перед началом работ замкомвзвода успел организовать раздачу каши, которая осталась от вчерашнего ужина.

Порция выбывших бойцов наутро пришлась кстати. Разогретую пищу в термосах повар доставил вплотную к передовой, организовав раздачу на скате оврага, в относительной безопасности от вражеских пуль и мин.

Не успел Коптюк обойти позиции взвода и проверить ход работ, как в расположение нагрянул замполит. Взводный в очередной раз удивился про себя, насколько фамилия Веселова не соответствовала его облику — вечно хмурого, занудного в разговоре, сухого человека. Не зря острые на язык бойцы тут же перекрестили старшего лейтенанта из Веселого в полную противоположность — в Несмеяну.

Коптюк выделял и ценил в других умение быть сдержанным, сам не любил лишних эмоций, навязчивого зубоскальства и хохмачества. Время не то, чтобы скалиться и быть несерьезным. Тем более Коптюк был «за», когда речь заходила о боевом духе. В сталинградском аду он осознал раз и на все отведенные ему сроки, что умение бить врага неразрывно связано с желанием это делать. Пока не усвоишь главную заповедь войны: «Возненавидь врага твоего», пока не проникнешься этой заповедью до самых своих потрохов и костного мозга, будешь драпать и дальше, показывая немцу спину и отыскивая себе позорные оправдания.

Без боевого духа на передовой — никуда. Но и в той сушке мозгов, которую разводил замполит Веселов, духа и близко не наблюдалось. Все какие-то занудные, крючкотворные беседы о роли партии и правительства в деле самоотверженной и беззаветной борьбы Рабоче-Крестьянской Красной Армии с ненавистными немецко-фашистскими оккупантами. Ведь Верховный Главнокомандующий, когда вздыбилась и нависла над страной нечестивая черная свора, сказал просто, но так, что слова эти легли на сердце каждому: «Братья и сестры…» Потому так и обратился, что все в этих словах — от Верховного до искупающего свою вину окруженца — как части одного единого целого — народа, и его, и ничья другая, роль и является определяющей в этой страшной битве, которая не зря зовется народной и священной.

А у Веселова все о руководящей роли руководства. Отсюда и желание постоянно находиться в поле зрения прямого начальства и всячески подчеркивать свою к нему принадлежность, которую Веселов при каждом удобном случае выказывал. Создавалось такое впечатление, что от Телятьева замполит роты не отступал ни на шаг. И везде — и на марше, и в блиндаже, и в ходе боя, он, как тень, возле ротного. «Мы с товарищем капитаном то… мы с товарищем капитаном это…»

VI

На Коптюка замполит натолкнулся в тот самый момент, когда взводный вместе со своими обоими замами и ординарцем направлялся в командный пункт роты. Дерюжному было поручено уточнить вопрос кормежки и недополученных накануне фронтовых ста грамм. Второму замкомвзвода, Довганюку, бывшему связисту, поручалась наладка связи между взводом и КНП роты. О том, что на рубеже будут работать связисты, на совещании предупредил ПНШ батальона по связи капитан Овсянников, попутно обратившись к командирам взводов, по возможности обеспечить помощь в прокладке проводов, переносе катушек и аппаратов.

Взводный намеревался уточнить в штабе относительно обещанной на взвод подводы с боеприпасами, а также, если получится узнать в санпункте насчет индивидуальных перевязочных пакетов, запас которых там имелся, по непроверенной информации ординарца Степы. Степанков сам порывался этот вопрос выяснить и ИПП пренепременно добыть, но командир неожиданно заупрямился, буркнув, что «выяснит все сам».

— О, смотрите, Несмеяна чешет… — прошептал Довганюк.

Он ляпнул это с такой интонацией, что ни Дерюжный, ни Степанков не смогли удержаться от смеха.

Коптюк, прицыкнув на подчиненных, поздоровался с зардевшимся старшим лейтенантом. Веселов отличался крайней мнительностью и прекрасно знал о прозвище, которое к нему приклеили во взводе Коптюка, вину за это заочно возлагая на самого командира. Вот и сейчас, увидев, какую реакцию вызвало его приближение, тут же на это отреагировал красными пятнами на лице.

VII

С натянутым и насупившимся выражением лица замполит с ходу сообщил, что на сегодня в роте намечены занятия по политической подготовке. Поскольку должности политруков взводов, к сожалению, в батальоне сокращены, то такие занятия будут проведены замполитом роты поочередно, при активном содействии командиров взводов, от которых и требовалось эту очередность выработать и согласовать.

Командир второго взвода в ответ заметил, что конкретно перед его взводом поставлена конкретная задача по обустройству вверенных бойцам позиций. В данном вопросе очередность выполнения всех работ выработана, согласована и выполняется неукоснительно, в частности в настоящий момент заканчивается рытье траншей и начата заготовка материала для укрепления стенок окопов, создания так называемой одежды крутостей.

— Вы, товарищ Веселов, конечно же, знаете, что заготовка материалов для одежды крутостей — дело хлопотное и трудоемкое? — с излишней серьезностью спросил Коптюк.

На вытянутом, гладком, как горькая редька, лице замполита обозначилось замешательство. Одежда крутостей явно поставила его в тупик.

— Ну ладно… — неуверенно произнес замполит. — Пусть… это… занимайтесь тогда подготовкой… то есть заготовкой… к этой… одежде крутостей… А я это… сейчас тогда пойду к Дудареву.

Замполит спешно удалился вдоль траншеи.

— Эк вы нашего комиссара… с толку сбили… — хмыкнул Довганюк в спину ушедшему. — Одежда крутостей!

Степанков громко засмеялся.

— Отставить зубоскальство… — строго одернул его Коптюк.

Как ни крути, Веселов не только заведовал в роте политчастью, но и являлся офицером. Запанибрата вышучивать старшего лейтенанта с подчиненными «переменниками» Коптюк не собирался. Так никакой дисциплины во взводе не добьешься.

— Кстати, Степа… раз в тебе энергии много, вон аж звенит твое зычное «га-га-га» и из грудной клетки норовит выпрыгнуть… — как бы размышляя, проговорил он, окидывая попутно оценивающим взглядом своего ординарца, — будет тебе поручение, как раз по части одежды крутостей. Ты на марше все живописно так рассказывал, что избу без единого гвоздя можешь сладить?

— Ну, не то чтобы без единого… — неуверенно проговорил Степанков и одновременно оглянулся за помощью в сторону обоих замкомвзвода.

— Кто у нас, Семеныч, на заготовке жердей? — поворачиваясь к Дерюжному, спросил взводный.

— Снарядил Зябликова и Зарайского… Оба из отделения Потапова. Потому как топора на взвод — всего два, а работа плотницкой квалификации… не требует…

— Вот то-то, что не требовала. А теперь потребует… — отозвался Коптюк, прислушиваясь к стуку топоров, доносящемуся из леса. — Степино умение нам и пригодится…

VIII

Этот звук, такой мирный здесь, на передовой, совершенно не ладился к гулу канонады и то и дело бьющим по нервам резко и громко хлопкам минных разрывов.

— Так в чем умение-то, Федор Кондратьевич?.. — не утерпев, присмиревшим голосом спросил Степанков, обращаясь к притихшему вдруг взводному нарочито по имени-отчеству. — Куда нужен-то?..

— Топорное твое умение и нужно, избяных дел мастер… — с легкой иронией ответил Коптюк. — Телятьев просил двоих от каждого взвода отрядить на строительство блиндажа. Чтоб в три наката… Вот с Зябликовым и Зарайским и пойдете блиндаж для ротного возводить. Как они с жердями для окопов закончат. Ты старший в группе. Пойди поторопи их… Уяснил? Твои прямые обязанности — быть посыльным в роту. Как раз и будешь при ротном находиться.

— Я-то уяснил… — хмыкнув, ответил Степанков и, натолкнувшись на буравящие его черные зрачки старшего лейтенанта, — … вас понял, товарищ командир!..

Тут же, выдохнув и заломив офицерскую ушанку на затылок, Степа веселым голосом добавил:

— Нет, в три наката, конечно, дело плевое… Это не то что хоромы какие отстроить, в три этажа…

— Смотри, щас немец тебе нагородит, огород в три грядки… — откликнулся Довганюк. — А еще того пуще, придет замполит и построит: вот тут тебе базу, а тут — надстройки…

— Довганюк у нас настолько подкованный в политэкономии и прочих вопросах, может, и политбеседу проведешь, заместо замполита? А, Вася? — пробурчал Степанков.

Настроение у ординарца, после полученного от взводного задания, явно испортилось.

— Ага, только по телефону, — с готовностью согласился бывший связист. — После того как кабель протянем, я тебе хоть трансляцию песни и пляски организую.

IX

Неподалеку от КНП их уже поджидали связисты, посланные ПНШ по связи капитаном Овсянниковым. Довганюк, только увидев деревянные ящики с телефонными аппаратами, бросился к ним, точно к старым знакомым, которых сто лет не видел. Три ящика были поставлены прямо на палую листву, возле дерева, рядом с внушительными катушками с телефонным проводом.

— Никак, УНАФы? — спросил Довганюк, приоткрывая створку одного из ящиков и заглядывая внутрь.

— Ага, — с готовностью ответил один из связистов — невысокий боец с темным, мужицким лицом.

При приближении старшего лейтенанта связисты выпрямились и отдали воинское приветствие. Коптюк пожал им руки.

— На каждый взвод — по одной штуке, товарищ старший лейтенант… — произнес другой связист, высокий парень с открытым, совсем еще мальчишеским лицом и русым чубом, который лихо торчал из заломленной назад шапки-ушанки.

— Вот вам в подмогу боец, — отрекомендовал взводный Довганюка. — Дорогу покажет и физической силой поможет…

— Эх, ну что, братушки? — с ходу взбодрился Довганюк.

Тут же, наклонившись, он поднял с земли тяжеленную катушку.

— Вперед и с песней?

— Без песен оно будет лучше… — хмыкнув, сказал невысокий. — Чтоб немца лишний раз не дразнить… А вот табачку бы нам… Не угостите махорочкой?

Запасливый замкомвзвода отсыпал связистам махорку из своего кисета.

— Моршанская? — втягивая ноздрями табачный дух из своих ладоней, куда в пригоршню Дерюжный ссыпал махорку, смакуя, проговорил невысокий. Темное лицо его вдруг посветлело от предвкушения скорой затяжки.

X

Вокруг КНП кипела работа, сновали бойцы с горбылем и жердями. Коптюк высматривал во все стороны, надеясь увидеть Степаниду. Хорошо было бы встретить ее как бы случайно, по пути. Когда старший лейтенант начинал думать о санинструкторе, внутри начинала нарастать горячая волна какого-то необъяснимого состояния, где переплетались, с одной стороны, сильнейшее желание глядеть в бездонные серые глаза санинструктора, говорить с ней, слушать ее грудной, будто бы воркующий голос, а с другой — сильнейшее смущение и невозможность произнести те самые слова, которые хотелось ей высказать.

Замкомвзвода Дерюжный направился в батальон, с ответственным и нелегким заданием выяснить о судьбе провизии для взвода на вечер у помощника начпрода Мурзенко.

Старший лейтенант еще раз прошел мимо строящегося блиндажа ротного. Работа кипела. Несколько бойцов под руководством ротного старшины орудовали лопатами, углубляя стенки будущего КНП. Здесь же, из нарубленных неподалеку осиновых стволов, сколачивали нары и заготавливали жерди для будущей обшивки стен блиндажа.

Прибыл и Степанков, вместе с двумя «переменниками» из отделения Потапова. Все трое сразу взялись за обтесывание еловых стволов, предназначенных для трех накатов крыши блиндажа. Коптюк поздоровался со старшиной, который стал благодарить за выделенных людей. На языке вертелся вопрос о санинструкторе. Но в последний момент удержался. Досадуя сам на себя, старший лейтенант еще раз прошел вдоль территории КНП. Степаниды нигде не было видно.

XI

Федор вдруг вспомнил тот день, когда он впервые встретил Стешу. Это случилось в первый же день его прибытия в батальон. Начало марта, но весной и не пахло. Станция показалась ему тогда с головой занесенной сугробами, да еще накрытой сверху серой шапкой непроглядных снеговых туч, которые и без того короткий световой день превращали в сумерки.

К северо-западу, со стороны станции, в небо подымались жирные клубы огромного столба черного дыма. Это горели цистерны с топливом, которые немцы разбомбили утром. Совсем низко над землей, метрах в десяти-пятнадцати, порывы ветра начинали рвать эту исполинскую колонну, разметывать на куски и лоскуты, которые разносило по всей округе. В морозном воздухе стояла едкая вонь горелой солярки.

На это мрачное впечатление накладывалось общее состояние вновь прибывшего старшего лейтенанта. В пути Федор перемерз, и теперь чувствовал, что недужная слабость вяжет его тело, наливает голову, мысли, движения рук и ног тяжестью, такой же свинцовой, как низкое, продувное небо над головой.

Батальон формировали в спешке, на окраине села, в виду железнодорожной станции. Суматоха, создаваемая выгрузкой техники и прибывших строевых частей, усиливалась томительной тревогой от ожидания очередного налета вражеских самолетов.

Тучи были гарантией того, что вражеский авианалет не состоится. На станции железнодорожник, по самый нос закутанный в воротник теплого полушубка, пока объяснял, где может дислоцироваться командование штрафного батальона, успел рассказать, как рано утром, когда метель утихла и тучи рассеялись, «юнкерсы» отбомбили.

Он вместе с двумя только слезшими с «товарняка» лейтенантами успел разыскать помощника начальника штаба батальона и доложить о прибытии, как тут же получил поручение в составе группы офицеров во главе с капитаном Нечитайло выдвинуться для встречи большой партии личного состава.

Приказы Коптюк обсуждать не привык. По голосу пээнша было ясно, что ситуация авральная, требующая срочности и молчаливого исполнения. Тем более что лицо самого помощника начштаба демонстрировало такие недосып и усталость, что Федор даже и заикнуться не посмел о своей возможной простуде.

XII

Но все равно стало досадно. Вон, Дударев и Смижевский, только доложившись о прибытии, чуть не вразвалочку направились к начпроду, уточнять диспозицию по еде. Оно и понятно: пятисоткилометровый переезд в простуженном «товарняке», треволнения насчет того, чтобы не заблудиться и разыскать место приписки — теперь все это позади, и можно спокойно вздохнуть.

Но Коптюк тоже ведь трясся с ними в этом заиндевелом вагоне, и живот у него так же подводило в пути от пустого кипятка да краюхи хлеба, распределенной вместе с банкой тушенки на двое суток. Но их — к начпроду, а его, вместо того чтоб дать перевести дух, — на какой-то чертов полустанок.

Старший лейтенант не стал жаловаться ПНШ на то, что его здорово просифонило в холодном вагоне. Ледяной ветер во время движения состава свободно гулял по вагону, проникая сквозь щели между досками и в дверях. Он чувствовал, что, вместе с позывами голода, изнутри подступают волны какой-то нехорошей муторности, от которой в висках начинало стучать, словно там постукивали маленькие металлические молоточки.

По скрипящему от мороза снегу, ежась от неотступно пробиравшего его озноба, Федор отправился на поиски заместителя комбата по строевой части капитана Нечитайло. Капитан, обмолвившись с вновь прибывшим парой слов, сразу же завернул его в санвзвод, причем повел лично, как какого-нибудь салажонка, не обращая внимания на категорическое «нет» самого Коптюка.

XIII

По дороге они и встретили санинструктора второй роты Стешу Вольскую. Капитан, обрадовавшись ее появлению, тут же в шутку отчитал санинструктора: мол, в санвзводе батальона полностью отсутствует бдительность, и вот вновь прибывший офицер с таким температурным видом расхаживает по батальону, а никаких мер не предпринимается.

Зам. по строевой строго наказал Стеше препроводить больного к доктору Тупорезу, потому как сам должен срочно отправляться встречать штрафное пополнение. «Ты не боись, старший лейтенант… Несмотря на такую фамилию, наш доктор режет, как лечит: очень остро!.. Ра-аз! И нет болячки! Правда, Стеша?» — весело подытожил капитан, фривольно приобхватив санинструктора за талию.

Степанида инстинктивно отстранилась, но капитан уже поднимал снежную поземку до блеска начищенными хромовыми сапогами, удаляясь от них прочь. Тут Коптюк от четкого осознания своей неловкости и неповоротливости в разговоре с девушкой погрузился в глубокое молчание. Стеша тоже молчала, шла молча и насупившись. Ей стало неловко и стыдно за то, что капитан при новеньком офицере полез обниматься. Да к тому же тот словно воды в рот набрал и слова не хотел вымолвить.

— Так вы к нам в батальон? — первой спросила она, оборачиваясь к нему на протоптанной в снегу тропинке.

— Да… — коротко и сухо отвечал Коптюк.

В голове у него творился пожар. Кто ж так отвечает, чурбан стоеросовый!

— Я — во второй роте, санинструктор… — повторно представилась Стеша.

— И я — во второй… — напрягши всю силу воли, выдавил из себя Федор. — Вот, должен сейчас пополнение встречать…

— А, так вы тоже у капитана Телятьева? — каким-то неподражаемо жизнерадостным тоном ответила санинструктор.

XIV

До чего же приятно звучал ее голос здесь, посреди этой заваленной сугробами, провонявшей гарью, станции. И этот вопрос… Или ему показалось, но она как будто обрадовалась услышанному от него известию. Наверное, у него уже начинается бред.

Тропинка вела вдоль дощатых низких строений, похожих на бараки или большие сараи. Возле одного из них правый валенок Степаниды скользнул влево, нога подкосилась, и девушка повалилась в сугроб. Федор тут же бросился на выручку санинструктору, но так и повис над нею, не решаясь дотронуться до девушки. В полушубке и валенках, барахтаясь в снегу, она никак не могла подняться.

— Ну что же вы… дайте хоть руку… — наконец, не выдержала она.

Тогда Федор рывком наклонился и подхватил ее на руки, так что на какой-то миг девушка оказалась на весу, прижатой к нему. Сквозь полушубок девушки и свою шинель Федор ощутил хрупкое и, одновременно сильное, напрягшееся тело девушки.

Лицо ее, раскрасневшееся, будто росой, покрытое растаявшими снежинками, коснулось его носа и губ.

— Отпустите же… — сердито выдохнула Степанида. — Вы весь горите, у вас жар…

Когда они вошли в помещение, временно отведенное под нужды санвзвода, выяснилось, что доктор Тупорез отсутствует. Об этом неприветливо сообщил угрюмый фельдшер, который перекладывал и переставлял в тесном пространстве ящики. Фельдшер санитарного взвода Шинкарюк, как представила его Степанида, окинул вошедшего следом за Стешей старшего лейтенанта вызывающим, исполненным презрения, взглядом.

XV

Когда выяснилось, что перед ним командир одного из подразделений штрафного батальона, фельдшер сразу свои эмоции утихомирил. Но все равно в тусклом свете керосиновой лампы на Коптюка то и дело глядел его тяжелый, исподлобья и с недобрым вызовом, взгляд. Видно было, что не по душе недовольному фельдшеру пришлось появление здесь Коптюка, то ли из-за того, что его вообще побеспокоили, или из-за того, как вошли — шумно, смеясь — молодой командир с запыхавшейся, развеселившейся санинструктором.

— Вот, надо товарищу старшему лейтенанту срочно оказать помощь… — сообщила санинструктор.

Она старалась говорить как можно серьезнее, но беспрестанно почему-то улыбалась Коптюку, не в силах совладать со смешливым тоном, который прорывался сквозь ее напускной серьез.

— Не похоже, что нуждается товарищ офицер в помощи… — надсадным, пропитанным едкой желчью, голосом выговорил тот, не останавливая своего занятия.

— Ну, товарищ фельдшер!.. — с просительной интонацией произнесла Степанида.

— Ничем помочь не могу… товарищу командиру… Ожидайте товарища доктора… — еще более насупившись, не отрываясь от своих ящиков, упорствовал санитар.

— Ну, Назар Иваныч! — вдруг совсем по-девчоночьи воскликнула Стеша. — Человек в вагоне простыл. Хотя бы медицинского надо ему принять… Тем более приказ капитана Нечитайло…

Услышав фамилию замкомандира батальона по строевой части, фельдшер, кряхтя и бормоча что-то себе под нос, поставил ящик так, что там зазвенели склянки и пузырьки, и, протиснувшись между ящиками и коробками в самый темный и дальний угол, достал оттуда что-то темное, завернутое в холщовую материю. Это оказалась высокая стеклянная бутыль. Он с минуту возился с драгоценным грузом, двигаясь аккуратно.

— Доктору с простуженными возиться некогда… — буркнул попутно фельдшер, поясняя, как бы только для санинструктора. — Доктора в медсанбат вызвали, людей после утрешней бомбежки по кусочкам собирать.

Коптюк с самого начала появления в помещении и без того почувствовал себя не в своей тарелке. Действительно, заявился с простудой. Еще чего доброго подумает этот насупленный мужик, что он симулянт, ищет, как бы поближе к больничке устроиться. Не в его это правилах. Но и слушать оскорбительные намеки в свой адрес было не в его правилах.

Он надвинулся было к фельдшеру с захлестнувшим его желанием схватить насупленную фельдшерскую рожу и ударить ею о ящик. Но усилием воли он остановился, резко развернулся на каблуках.

— Ладно, пойду я… товарищ санинструктор… Еще успею догнать Нечитайло… — ледяным тоном, отрывисто выпалил он и, с силой толкнув деревянную дверь, почти бегом выбежал в сумеречный февральский холод.

XVI

С санинструктором он обошелся, пожалуй, излишне резко. Каким испуганным выглядело ее милое, юное лицо, как округлились вдруг серые озера-глаза этой девчушки. Но теперь уже ничего не попишешь. Черт, не надо было связываться с этим санвзводом. Температуру решил полечить… И еще этот капитан, будь он неладен, сбил его с толку. Есть приказ ПНШ, старшего по званию, который он должен выполнять. И если сказано ему — встречать пополнение на полустанке, значит, там он и должен быть.

Федор тогда на полустанок все-таки успел, чем заслужил удивленную похвалу со стороны Нечитайло. И в штабе его сразу зауважали, видимо, с подачи того же зама по строевой и ПНШ первого. Наглядно проявил офицер сознательность и ответственное отношение к делу, так сказать, с первых часов пребывания в батальоне. В лютую стужу, несмотря на мороз, вьюгу и температурную простуду, встретил новобранцев для своего взвода самолично, не перекладывая это дело на плечи сослуживцев.

Правда, первая ночь в батальоне стала для Коптюка сущим адом. Крупный озноб стал трусить его уже вечером, и в голове гулко бурлила температура кипения. Но он переносил все стойко, на ногах. Один лишь раз сорвался, когда застал у Степаниды этого окруженца из новеньких. Тот, со слов санинструктора, жаловался на боль в ноге, а старший лейтенант выгнал его. А в глубине души просто разозлило его, что вот намеревался Коптюк увидеться со Стешей с глазу на глаз и извиниться перед ней за свое грубое поведение. А этот «переменник» все планы его нарушил. Размотал перед санинструктором свои грязные обмотки. И сам этот Гвоздев весь будто замшелый, перемороженный, с отсутствующим выражением бесцветных, потухших глаз на небритом осунувшемся лице. А Стеша, вся такая чистенькая, хрустящая, вынуждена своими ручками чистенькими дотрагиваться до его грязных штанов. Вывел его из себя этот Гвоздев.

Коптюк считал неопрятность первым признаком ненадежности бойца. От нее — первый шаг к трусости. Отсюда и отсутствующий взгляд, верный признак внутреннего разлада. Под Харьковом, во время панического отступления, и позже, не раз и не два, встречал он много таких. По первому взгляду на такого воина становилось ясно, что силу духа он если и имел, то растерял окончательно и теперь подобен щепке, брошенной в мутный речной поток — куда вынесет, туда и ладно. Подчиняется он не приказам командира, а мокренькой, дрожащей зверюшке, затаившейся в самом его нутре, имя которой трусость. Вот почему он накричал на этого нытика Гвоздева. Тоже еще бывший офицер называется…

XVII

Все-таки кружка спирта, выпитая вечером в офицерском кругу, немного помогла. Потом, когда его сознание, измученное бредовым полузабытьем, на пару часов погрузилось в подобие сна, на него навалился все тот же, единственный его кошмар.

За те шесть месяцев, что Федор был на фронте, он был дважды ранен. В первый раз, в октябре 42-го, он вернулся на передовую, едва залечив неглубокое, но болезненное, осколочное ранение в плечо. Сбежал обратно в батальон прямо из дивизионного медсанбата, как только узнал, что его боевых товарищей перебрасывают под Сталинград.

Второй раз осколок и сильная контузия настигли его уже на Волге, зимой, во время ожесточенного боя за стометровую береговую полосу твердой, как железо, земли. Береговой грунт промерз настолько, что вражеские мины, взрываясь, не оставляли воронок, а только сковыривали и сметали белый твердый наст, обнажая желтую землю…

После Сталинграда для Коптюка минуты, ночи и дни его бытия начали вести свой отсчет по-другому. Как бы далеко в течение дня ни удалялся он делами, мыслями, памятью от тех событий, волжский бой настигал его снова и снова, во всех своих подробностях, в каждом движении бесновавшейся смерти. Круг времени все время замыкался. Это случалось обычно бессонными ночами или во время сна, больше похожего на забытье, когда черный мешок ночи наполнялся и пучился бесконечно множащимися кошмарами.

Но настигало и днем, особенно когда что-то выводило Федора из себя, когда эмоции вдруг резко выплескивались из берегов. И тогда сознание вдруг застилала красная пелена, и следом приходил бой, обрушивался на него всей своей грохочущей тяжестью. Такое теперь случалось с ним часто. Постоянно.

XVIII

Немцы остервенелой шеренгой набегают снова и снова. Грохот, крики, чья-то каска катится по снегу, чья-то красная, горячая кровь заливает глаза. Это его кровь или того немца, который хрипит на земле, выкатывая из глазниц белые, как снег, белки, отчего кажется, что в голове у фашиста две симметричные дыры, и они просматриваются насквозь…

Враг так и не сумел тогда сбросить его ребят на волжский лед. Береговая кромка из белой превратилась в черно-красную — покрытую трупами и минометными воронками, кровью убитых и раненых. Сначала стрелки Коптюка отбивались с помощью гранат, пулеметов, гулких очередей ППШ и сухих винтовочных выстрелов.

Позади, пробитый вражескими минами и гранатами, серо-стальной панцирь льда зиял мутно-зелеными прорубями. Растревоженная река, хищно ощерившись на берег своими пробоинами, накатывала ледяной волной, полной битого, как стекло, крошева.

Потом закончились гранаты, потом умолк ручной «дегтярев» красноармейца Баскакова, потом пошли одна рукопашная за другой, и снова начиналась стрельба, потому что бойцы Коптюка, наскоро обтирая кровь врагов со своих пальцев, ладоней о шинели и сделавшийся красным снег, брали добытые в рукопашной схватке вражеские гранаты и винтовки. Из двадцати семи человек взвода, которым командовал Федор, после суток не затихающего боя в живых осталось только пятеро.

Еще в полдень осколок от разорвавшейся мины рассек ему левую щеку и полоснул по уху. А Федор думал, что это пот, горячий, соленый на вкус, заливает ему глаза, разъедает зрачки, не давая видеть опять наползающих немцев. И он, не чувствуя боли, отирал горячее, липкое с лица, прямо по лицу, а Коля Рябушкин, его замкомвзвода, хватая его за рукава шинели, истошно кричал, что командира убили. А ведь убило в этом бою все-таки Колю Рябушкина, позже, изрешетило осколками. А он остался жить…

Кто-то из своих, тоже еще живых, отер ему кровь с лица пригоршней снега, помог перевязать рану. Он не ушел с рубежа, продолжая стрелять из трофейного немецкого автомата, который после тяжелого ППШ прыгал непривычно легким, обжигающе холодным куском железа, разбрасывая сухо кашляющие короткие очереди.

Он не ушел с рубежа… Потому что отходить было некуда…

XIX

— Товарищ старший лейтенант! Федор Кондратьевич!..

Женский голос настойчиво окликнул его еще раз. Коптюк остановился, оглядываясь и не сразу соображая, что из глубины нахлынувших воспоминаний его вынесло на поверхность дня сегодняшнего. Навстречу старшему лейтенанту подходила Стеша. Она улыбалась.

— Что ж вы идете и не слышите?! А я вам кричу… — с ходу огорошила его санинструктор вопросом.

Коптюк растерянно остановился, глядя на девушку, которая торопливым шагом приближалась к нему со стороны рощицы. Она шла со стороны деревеньки, в которой разместились штаб батальона, санвзвод, обозы штрафников и прочие подразделения обеспечения. Сразу и небо словно посветлело. Уже вблизи старший лейтенант разглядел, что вид у нее был усталый, даже изможденный. Как будто всю ночь не спала. Но юность брала свое, освещая милое личико девушки светом непобедимой свежести.

— Я, собственно… — выговорил Федор, запинаясь.

— Да я в курсе… — сказала Стеша с тем жизнерадостным тоном в голосе, от которого старший лейтенант вдруг напрочь позабыл все свои тяжкие, болезненные думы. — Дерюжный мне сказал, что вы меня ищете… А я вас и сама нашла…

Милое, открытое лицо санинструктора озарила светлая улыбка. Сердце Федора забилось чаще, и теплая волна пошла от груди по всему телу. От этого тепла, от голоса Степаниды, от того, что он мог ее видеть, Федору вдруг показалось, что бесконечная усталость — сухой остаток вчерашнего многочасового боя — отступила, вместе с войной, оставив только их двоих на всей планете.

— Я… да… хотел… увидеть вас, товарищ санинструктор… — глухо, с трудом выговорил Федор.

Не в силах совладать с волнением, он поднял голову и посмотрел наверх.

— Смотрите, тучи как будто расходятся…

— Вы хотели меня видеть?.. — переспросила Степанида. — Дерюжный уже сообщил мне эту новость. И зачем же вам понадобился санинструктор? Чтобы тучи разгонять? А ведь здорово было бы, если б солнышко выглянуло. Так хочется солнышка… И чтоб уже весна наступила. Вот всю ночь глаз не смыкали. Раненых много. После вчерашнего… Тяжелые есть… Очень… Трое у доктора под руками скончались…

Стеша перечисляла все эти страшные подробности бессонной ночи механически, без всякого эмоционального сопровождения. Наверное, просто не осталось на это сил. Что ж он, дубина, стоит и мучает ее тут разговорами? Федору захотелось вдруг обнять девушку крепко-крепко, подхватить на руки и уже не отпускать, укачивая ее, защищая ее тихий сон от всех на свете…

— А вам, товарищ старший лейтенант, не хочется?..

— Чего?.. — не понимающе переспросил Федор.

Глупо прозвучал его вопрос. До чего же глупо он себя ведет!..

— Солнышка!..

В смеющемся голосе девушки появились еле заметные нотки насмешки. Какого черта он так смущается? Известное дело, девушки любят тех, кто не теряется и не мямлит. Сказать, во что бы то ни стало надо сказать, как на него действует ее смех и ее голос, взгляд ее бездонных серых глаз. Взять ее за руки, поцеловать ее пухлые, будто от какой-то девчоночьей обиды, надувшиеся губы.

— Что же вы молчите, товарищ старший лейтенант. Или язык проглотили? — продолжала, еще более озорным тоном, Степанида. — Коли так, так вам надо к нашему доктору обращаться. Язык — дело серьезное…

XX

Она будто дразнит его, насмешничает. А он выглядит совершенно по-дурацки. Ну, уж смеяться над собой он не позволит.

— Солнышко — это хорошо, товарищ санинструктор… — сухим, лишенным всяких эмоций, тоном выговорил Коптюк. — Да только, если тучи разойдутся, — жди фашистских летчиков. Сразу налетят…

Федор на долю секунды умолк, потом снова продолжил:

— Я, собственно, хотел вас увидеть… чтобы… ИПП… необходимо на бойцов получить пакеты… индивидуальные перевязочные пакеты…

— Эх вы, Федор Кондратьевич… Я-то, дура, подумала… — вдруг, фыркнув, с досадой и самой настоящей сердитостью ответила девушка. — А вы — ИПП… И завели свое санинструктор да санинструктор… Уж будто и помнить забыли, как меня зовут…

Наступила такая длинная и тягостная для Коптюка пауза, что, казалось, лучше ему подняться сейчас в атаку на пулемет, чем стоять вот так и слушать, как вздымается и опадает от тяжелых вздохов ее грудь.

— Вы меня простите, Стеша… — вдруг, совершенно искренне, выговорил Коптюк. — Не умею я эти… словеса плести… Простите… Стеша…

Лицо девушки снова просияло, как солнышко, что вышло из-за набежавшей, откуда ни возьмись, серой тучки. Федор протянул руку и осторожно, как драгоценность, взял руку Степаниды. Она действительно оказалась хрупкой и нежной на ощупь и холодной, как ледышка.

— Вы совсем замерзли, Стеша… — проговорил Коптюк.

— У меня всегда холодные… — засмеялась в ответ девушка. — Значит, муж красивый будет… Бабушка моя так всегда говорит…

Смех ее вдруг осекся, и она умолкла. Федор придвинулся ближе, не отпуская ее доверчивой ладони. Глаза ее заблестели совсем близко, распахнулись перед ним, как два бездонных озера.

В этот момент раздался топот приближающихся шагов. Мимо них бегом, припадая на левую ногу, шаркал подметками по земле боец. Коптюк сразу узнал его. Это был «переменник» из его взвода, тот самый Гвоздев, из окруженцев. При появлении в поле зрения другого старший лейтенант инстинктивно отпрянул от девушки, но руку ее так и сжимал, машинально.

Боец бежал мимо, даже не замечая пару, стоявшую среди деревьев. Но его узнала и Стеша.

— Гвоздев!.. — окликнула она, одновременно с усилием освобождаясь от рукопожатия офицера.

XXI

Штрафник остановился и, оглянувшись, увидел стоящих справа в нескольких метрах старшего лейтенанта и санинструктора. С первого взгляда стало понятно, что он оказался тут не вовремя и некстати. Но деваться было некуда.

— Боец Гвоздев, подойдите, — стремительно хмурясь, приказным тоном громко произнес старший лейтенант.

В этот момент он готов был застрелить этого никчемного «переменника» на месте.

— Боец переменного состава Гвоздев… — приближаясь, на ходу выговорил тот.

— Я знаю, что вы Гвоздев!.. — сразу срываясь на крик, выпалил ему в лицо Коптюк. — Почему покинули позиции? Дезертировали с передовой? Я вас, за оставление расположения взвода, — по законам военного времени…

Угрозы обрушились шквалом прямо в лицо «переменнику», но оно оставалось непроницаемым — та же застывшая, усталая, отсутствующая маска с черными морщинками, забитыми, точно бороздки кровостока, въевшейся пылью, грязью и копотью.

— Мне ординарец… ваш… приказ… — забормотал Гвоздев. — Явиться на КНП роты, для возведения блиндажа…

— Не было!.. Никакого приказа… по вашему поводу!.. — кричал взводный, хватаясь за кобуру. — Я вас!.. Как дезертира!..

— Степанков… по плотницкому делу… Ваш приказ… Степа сказал, явиться… Я отцу каждое лето помогал дачи строить… вдоль Волги…

— Федор Кондратьевич… — вдруг мягким голосом, но настойчиво вступила в диалог санинструктор. — Очевидно, что боец выполнял приказ…

— Позвольте мне самому разобраться, что кто выполнял… — с трудом усмиряя захлестывающую изнутри бурю, ледяным тоном, почти шепотом выдавил из себя Коптюк. — Что за приказ вы выполняли, кто его вам передал?

— Ординарец, боец переменного состава Степанков… — вытягиваясь по стойке смирно, но не меняя выражения на лице, отрапортовал Гвоздев. — Явиться на КНП второй роты, для участия в сооружении накатов. Поскольку имею плотницкий навык… С детства… Отец меня учил…

XXII

Слова Гвоздева заглушили один за другим взметнувшиеся в районе КНП взрывы. Тут же сквозь их гул пробился шум работающих двигателей. Звук шел сверху, разливаясь по всей опушке, заполнял балку и рощу, накатываясь дальше в сторону деревушки.

— Воздух! Воздух!.. — закричал чей-то близкий голос. Этот окрик один за другим подхватили другие голоса.

Рев двигателей стал стремительно нарастать. Низкая тень мелькнула в верхушках деревьев, а потом с оглушительным ревом пронесся над лесом огромный черный крест тупоносого «мессершмитта». Невольно все трое, повинуясь крикам и этой хищно упавшей на головы железной птице, присели к земле, втянув головы в плечи. Коптюк, забыв про Гвоздева, инстинктивно обхватил Стешу за плечи и прижал к стволу дерева. Он пытался заслонить ее от осколков возможного взрыва.

Но взрыва не последовало. Ни очередей авиационных пушек, ни авиабомб самолет не сбросил. Вместо них с неба с мягким шелестом посыпались белые бумажки. Сотни их планировали, как опадающая листва. Ветерки подхватывали и подгоняли их, разнося повсюду, усеивая бумажками все пространство между деревьев.

Несколько таких листиков, размером с тетрадный, упали к ногам укрывшихся возле дерева. Гвоздев уже успел подняться с земли и отряхнуть прошлогодние гнилые травинки и веточки с пол шинели. Коптюк помог встать Стеше. Демьян поднял с земли один из листочков. С одной стороны на листке была напечатана фотография. Несколько опрятных бойцов в пилотках и гимнастерках сидели и стояли в помещении, с явным интересом глядя в немецкие журналы с картинками. Подпись под фото Демьян прочитал вслух: «Добровольно перешедшие, работающие на производстве, в часы отдыха».

Коптюк поднял бумажку с земли и начал разглядывать.

— ШВЗ! — выдохнул он, показывая листок Степаниде. — «Штык в землю!». Немецкий пропуск для тех гадов, которые захотят сдаться в плен.

XXIII

Сказал он это с ненавистью, глядя прямо в глаза Гвоздеву.

— Никогда не видела… — с чисто женским любопытством ответила девушка, пытаясь разглядеть изображение на листовке в руках Коптюка.

— И не надо тебе видеть паскудство это… — веско сказал старший лейтенант Коптюк. — Вишь, чего пишут: «С перешедшими добровольно, по новому приказу Гитлера, мы обращаемся особенно хорошо». Слыхала? «Достаточно поднять обе руки и крикнуть: „Штыки в землю!“» Так-то вот… Не знакома вам эта фраза, а, боец переменного состава Гвоздев? Может, разучивали ее хором со своими дружками-окруженцами? Твердили про себя на ночь, чтобы не сплоховать при случае, а?

Вопрос его прозвучал с открытой угрозой.

— Нет, товарищ старший лейтенант… — произнес Демьян.

Голос его перехватило от спазма проснувшегося вдруг гнева. Но слова его звучали веско и глухо.

Ответ его, неожиданно для самого штрафника, прозвучал так, будто он осознанно встретил вызов нескрываемой ненависти, которая исходила от его командира. Может быть, если бы не было здесь этой девчушки, он бы снова терпел, принимая эти огнем жгущие попреки и обвинения насчет заслуженной своей, тяжкой вины. Но санинструктор и ее глаза — наполненные жалостью и состраданием, вдруг всколыхнули в нем протест, волна которого вздыбилась в нем.

— Никак нет… не разучивал… И не затверживал…

Вдоль по склону балки, в их сторону, бежал, придерживая планшет, замполит Веселов.

— Старший лейтенант!.. Коптюк!.. — издали закричал он, размахивая зажатым в правой руке листком.

— Товарищ Коп… тюк, — подбежав, выдохнул замполит. — Вы видели это-о!..

— Видел, — коротко ответил старший лейтенант.

— Необходимо… принять… все меры… — тяжело дыша от бега, проговорил замполит. — Вы читали, что они пишут про… политруков?

— Читал, — холодно ответил Коптюк. — Там не только про политруков. И про командиров тоже…

— Надо немедленно собрать и… уничтожить… сжечь…

Выговорив последнюю фразу, замполит закашлялся.

— Сделаем… Сейчас распоряжусь… — проговорил командир второго взвода, как-то отстраненно глянув на санинструктора, а потом на Гвоздева.

Развернувшись, он быстрым шагом направился в сторону расположения своего взвода.

— Товарищ старший лейтенант!.. Федор Кондратьевич! — вдогонку окликнула его Степанида.

Он обернулся, приостановившись.

— А как же ИПП? Для бойцов?.. — с нескрываемой досадой спросила она.

— А… пакеты… — как бы вспомнив, на долю секунды размыслил старший лейтенант. — А вот Гвоздеву выдайте. Как закончите с блиндажом, Гвоздев, получите в санвзводе перевязочные пакеты.

Не дождавшись от растерявшегося бойца положенного «так точно», взводный развернулся и зашагал прочь, еще быстрее.

XXIV

Организовать сбор разбросанных вражеским «мессером» листовок на участке взвода Коптюк поручил своему замкомвзвода, Дерюжному. Приказ этот он отдавал не только во исполнение обещания, данного заполошному замполиту, но и исходя из собственных опасений. Все-таки штрафники есть штрафники. Оно понятно, что «листочек в самый раз на пяток самокруток сгодится». А вот будет он самокрутку ту скручивать, да и зацепится глазом за словцо-другое. А слово, оно не воробей.

У одного в один глаз войдет и в другой — выйдет. А у другого — как застрянет в башке, как разрастется таким сорняком, что и человека самого не станет видно. Пустит корни злое семя, все соки из души высосет. Тогда жди беды. На то они и «переменники», что нутро их, шаткое и неустойчивое, перемениться может в неподходящий самый момент. В памяти Федора всплыли строки из мерзкой бумажки, которую он держал в лесу в собственных руках:

«Если ты считаешь кого-нибудь за доносчика, то сначала донеси на него, а потом, воспользовавшись этим, переходи… Переходи только ночью, тогда ты на рассвете уже будешь вне опасности… Если тебя кто задержит, то немедля застрели его и сообщи, что он пытался бежать, а то ты погибнешь!..»

Донеси на невиновного или убей его — вот пропуск в рай, который они обещают в плену. Гады ползучие, змеиными извилинами пытаются пробраться в слабые умы и сделать их такими же гадами.

Предатель — нет худшего, чем это, в мире. Так считал Коптюк. И потому в течение получаса, в промежутках между непрерывным рытьем траншей, все «ШВЗ» были тщательно собраны по округе. Толстую кипу фашистских бумажек принес к его обустраиваемому в один накат блиндажу Семеныч и тут же, в присутствии командира, сообразил маленький костерок, в огне которого сгорели мерзкие листки с фотографическими физиономиями предателей. Попутно замкомвзвода поделился, не называя фамилий, что пришлось устраивать чуть ли не настоящий обыск, при помощи командиров отделений, поскольку некоторые листовки успели набрать по нескольку штук и припрятать понадежнее, оправдывая свои действия дефицитом бумаги и тем, что, мол, читать эту гадость они не собираются, а будут использовать ее по прямому назначению: в гигиенических целях или же, что еще нужнее, жечь на самокрутки.

XXV

Федор после услышанного озабоченно наморщил лоб. Подумав, он попросил Дерюжного подыскать где-нибудь в ложбине, на расстоянии от передовой линии строящихся траншей, место для импровизированного учебного класса.

К самому замполиту можно было относиться по-разному, считать его сухарем и занудой, но и без дела, которым занимался Веселов, обойтись возможности не было. Особенно в штрафном батальоне. Теперь, когда фашисты разбросали по всей линии обороны штрафников свою печатную пакость, Федор ясно почувствовал крайнюю необходимость в немедленной организации и проведении политбеседы Веселова с личным составом взвода. Да, когда гром грянет, сразу чувствуешь, что свой хлеб политработники ели вовсе не даром и их работа была не менее важна, чем любая другая в батальоне.

Все вопросы спутались в один клубок, и распутывать-решать их приходилось практически одновременно. И в каждом отдельном случае, так или иначе, возникала какая-нибудь трудность, препятствие, которое надо было придумать, как преодолеть.

Коптюк уже был в курсе насчет перепалки Семеныча с помощником начпрода батальона Мурзенко. Последний предпринял все имевшиеся в его распоряжении методы изворотливости, чтобы так и не дать четкого ответа на вопрос об обещанном горячем обеде для бойцов взвода Коптюка.

Упирал Мурзенко на то, что лошади из упряжи полевых кухонь все, как одна, задействованы для эвакуации многочисленных раненых из расположения батальона дальше в тыл. А посему подвоз полевых кухонь к передовой будет крайне затруднен. Также он сообщил, что якобы ожидается прибытие строевой части и что, мол, тогда поварам нет смысла раскочегаривать полевые кухни, потому как, если все равно сниматься с места, то перед выдвижением на марш всем взводам будет выдан сухой паек.

В конце помначпрода заявил, что распогодилось и в любой момент можно ожидать вражеского авианалета, а дымящаяся кухня является первейшим ориентиром для бомбометания, и он не может подвергнуть опасности штаб батальона, вблизи которого уютно расположилась вся обозная братия.

К этому моменту связисты уже протянули телефонный кабель, чем немало облегчили решение возникшей перед взводным задачей. Довганюк и штабные связисты тут же, при Коптюке, успешно осуществили первый пробный выход на связь с КНП роты и, гордые плодами своей быстрой и умелой работы, передали командиру взвода по его просьбе телефонную трубку.

XXVI

На связь с другого конца вышел замполит Веселов. С его слов, ротный к телефону в настоящий момент подойти не мог, так как лично проверял готовность траншей во взводе Смижевского. Старший лейтенант, дипломатично доложив вначале о полной готовности бойцов взвода к политбеседе, с ходу обрисовал возникшую с кормежкой ситуацию, причем сделал это в таких емких и сочных красках применительно к помначпроду Мурзенко, что все находившиеся поблизости в траншее и ставшие невольными слушателями монолога командира «переменники», а также взводный писарь Яша Половицын покатились со смеху.

Кратко обрисовав нетерпимость сложившейся с обедом обстановки, Федор обратился к руководящей и направляющей роли партработников штрафбата и попросил у Веселова содействия в решении вопроса.

Перед этим чуть под угрозу не попало нормальное функционирование той самой телефонной связи, с помощью которой взводный взялся решать вопрос питания. Уже когда связисты протянули кабель в расположение взвода, в траншеи прибежал запыхавшийся Степанков и выпалил срочное распоряжение от ротного смотать кабель и нести его на позиции Смижевского. Оказалось, что первый взвод занял свою линию слишком широко и связистам не хватило выделенного кабеля, чтобы протянуть канал от КНП к первому взводу.

Именно это направление, с точки зрения командования, считалось стратегически важным. Об этом напоминали и сами немцы. С самого утра на правом фланге была слышна неутихающая канонада минометных обстрелов. То и дело оттуда доносились тяжелое артиллерийское уханье, винтовочная стрельба, короткие и звучные «та-та-та» пулеметов.

Нужно было видеть, с каким молчаливо-безропотным выражением лиц выслушали новое распоряжение связисты, развернулись и без всяких комментариев принялись сматывать только что уложенный кабель. Под воздействием их сдержанной силы воли даже заполошный Довганюк не проронил ни слова, а обтерев пот с лица, присоединился к своим новым товарищам.

XXVII

Коптюк, отметив про себя выдержку и дисциплину подчиненных ПНШ по связи Овсянникова, предложил начать сматывать провод все-таки с конца, по направлению от взвода Дударева. По логике вещей, отрезка, протянутого между первым и вторым взводами, должно вполне хватить для того, чтобы перекрыть недостающие до Смижевского метры. А аппаратом, установленным в блиндаже Коптюка, в крайнем случае, можно будет пользоваться и третьему взводу.

Попутно Федор дал Семенычу поручение продумать и немаловажный вопрос отхожего места. Как командир старший лейтенант Коптюк прекрасно знал, что в быту вверенного ему личного состава мелочей нет, вернее, именно от продуманной организации самых насущных физиологических потребностей во многом зависит и общая атмосфера, и дисциплина в воинском коллективе, и даже такие высокие материи, как идейно-политический настрой и боевой дух бойцов.

Строительство траншей в полный профиль подразумевало долговременное пребывание взвода на отведенных позициях. С одной стороны, взводный владел информацией о том, что сюда должен будет прибыть стрелковый полк. Однако никаких скоропалительных выводов из этого старший лейтенант не делал, предпочитая действовать по установившемуся плану: первым делом обустроить те сооружения, которые необходимы для защиты от вражеского огня, а во вторую очередь, не откладывая на потом, — взяться за обустройство и наладку окопного быта. За время своего пребывания на фронте Федор хорошо усвоил простую истину о том, что труднее всего на войне ответить на вопрос «Когда?».

XXVIII

В ожидании того, что «вот-вот» от командования поступит приказ на передислокацию, можно было просидеть и день, и два, и неделю. А за это время, если не уделить нужным вопросам должного внимания, вся окрестная территория могла превратиться в один сплошной нужник.

После полудня немецкие минометы снова принялись обстреливать позиции штрафников по всей линии позиций роты. Над свеженасыпанными брустверами засвистели пули, заставляя бойцов передвигаться по траншеям, пригнувшись, вжав головы в плечи.

Старший лейтенант, проведя осмотр обустроенных позиций, в целом остался работой своих подчиненных доволен. Особенно постаралось отделение Потапова. Под руководством своего командира и с его подсказки «переменники» не только углубили ходы сообщений между ячейками, но и оборудовали ниши в каждой ячейке.

Идею Потапыча Коптюк одобрил и горячо поддержал, приказав и другим отделениям отрыть такие же ниши — первейшее и единственное средство спасения от осколков вражеских мин и артиллерийских снарядов.

Плодами инженерной мысли пришлось воспользоваться практически сразу. Обстрел вражеских минометов усилился. Мины, набрасываемые немцами на позиции взвода по высокой траектории, падали по отвесу в траншеи. Осколки после взрыва разлетались внутри окопов во все стороны.

В отделении Пилипчука молодой «переменник» Костя Грибов, не успев оборудовать для себя укрытие, получил целую горсть рваного раскаленного металла. Осколками ему разворотило левый бок, вырвав целые куски шинели вместе кожей и мясом. Без сознания, истекающего кровью бойца унесли в санвзвод.

Всем к этому времени уже раздали индивидуальные перевязочные пакеты. Их из роты принес Гвоздев, и замкомвзвода Дерюжный, пересчитав их, вместе с Демьяном их всем и вручил. Коптюк, раздосадованный потерей бойца, вызвал к себе Дерюжного и поручил тому еще раз проверить, чтобы ниши в траншее были отрыты для каждого.

XXIX

Через полчаса достаточно интенсивного минометного огня вражеские батареи вдруг умолкли. Прекратилась винтовочная стрельба, стих гул канонады в глубине правого фланга.

Гвоздев, выполнив поручения взводного и замкомвзвода, взялся за свою трофейную лопату, чтобы углубить нишу в нижней части своей ячейки. Он только вывалил вторую горку земли на бруствер, как вдруг странный звук возник в воцарившейся тишине.

Он шел оттуда, со стороны врага, растекаясь над полем, которое вчера было затянуто пороховой гарью и клубами черного дыма. Черт побери, да это же музыка! «Та-та… тра-та-та-та…» Невесомые трубы с какой-то непостижимой уму дьявольской легкостью порхали над землей, изъеденной воронками и траками вражеских самоходок. Знакомый мотивчик выскакивал из немецких окопов и, стуча молоточками, играючи перескакивал в уши штрафников.

— «Рио-Рита»!.. — мечтательно воскликнул Зябликов, трамбовавший бруствер по правую руку от Гвоздева. — Инструментальная версия. Любимая композиция моей жены…

Сказав последние слова, он глубоко вздохнул. Вдоль обшитой жердями стенки траншеи, согнувшись, подобрался Зарайский.

— Уф… — выдохнул он. — Еще эти чертовы ниши копать… У меня уже руки не разгибаются…

— А ты слышал, что у Пилипчука бойца ранило. Грибов… — ответил Демьян.

— На то она и война, чтобы кого-то ранило, а кого-то и того хуже… — философски заметил Сарай и тут же сам поплевал через левое плечо.

— Жалко парня… Я с Грибовым еще в пересыльном пункте познакомился, — произнес Гвоздев, высыпая очередную порцию сырой земли.

— Какого черта они устроили? — выглядывая из-за насыпи, спросил Зарайский. — Праздник какой у них?

— А ты пойди спроси… — произнес возникший вдруг Потапов. — Прямиком по минному полю.

XXX

Командир отделения всегда появлялся неожиданно, перемещаясь по траншее бесшумно, как истинный разведчик.

— Потапыч! Что за ерунда происходит? — не унимался Зарайский. — То палили из минометов, а теперь вот музычку включили…

— Решили повеселить тебя, Сарай… — отозвался Потапов. — Чтоб ты не скучал от безделья…

Зарайский с ходу всполошился.

— Это кто бездельничает? — с преувеличенным возмущением закричал он. — Да у меня мозоли кровавые!..

— На языке у тебя мозоль!.. — подначил его командир отделения. — Старшина рассказал мне, как ты ему палец чуть топором не оттяпал.

— Так ты видел то бревно, Потапыч?! — шумел Зарайский. — Ого-го, бревно!.. Не знаю, где они взяли это бревно. Для наката! Старшина ж его держал, а оно как поведет, ну и чуть получилось… в аккурат возле пальца…

Страдальческий монолог Зарайского прервал голос, разнесшийся над полем.

— Тише… тише… — зашикал Потапов. — Что это?

Музыка смолкла. В наступившей оглушительной от непривычки тишине репродукторы доносили со стороны немецких позиций громкий голос.

— Русский солдат!.. Жиды-командиры сделали тебя своим рабом, подобно тому, как большевики держат в рабстве твою страну! Мы несем на своих штыках свободу, мы освободим тебя от гнета большевиков и жидов-политруков! Тебя сделали штрафником, но ты не виноват! Переход к нам добровольно, и ты обретешь свободу! Мы дали тебе пропуск, но ты можешь перейти и без него. Просто подними руки и крикни: «Штыки в землю!» Запомни, русский солдат, как звучат слова твоего спасения! Просто скажи: «Штыки в землю!»

XXXI

Ни один выстрел не прервал гремящей над полем речи, и пока Демьян слушал, не покидало его ощущение какой-то странности, которую он все никак не мог объяснить.

— Ишь, шпарит, гнида!.. — с долей некоторого даже восхищения выдохнул Зарайский.

— И не запнется, сволочь… — зло добавил Потапов, перебрасывая в руках ППШ.

— Эх садануть бы хоть очередь, — храбрецом вызвался Зарайский, — чтобы заткнуть это мурло…

— А ты приказ командира помнишь? — оборвал его Потапов. — Не стрелять! Пальнешь — он сам тебя как саданет по сопатке…

Он, качая головой, присел на корточки и прислонился спиной к частоколу жердей, укрепившему стенку окопа.

— Да-а, работают, гады… — хмыкнув, добавил командир отделения. — Уже ведь и знают, что против них штрафной батальон. Разведка у фашистов свой хлеб зря не жрет…

— Ох, и я бы сейчас краюшку хлебушка умял… — мечтательно поддакнул Зарайский.

— Ты его заслужи сначала… Вон махни на ту сторону да приволоки сюда хотя бы одного унтера… — продолжил воспитывать его Потапов.

— А лучше двух, Сарай, — сказал присоединившийся к разговору Довганюк. — По одному в каждую руку. Тогда, глядишь, Мурзенко лично тебе добавки выдаст.

В это время агитатор с вражеской стороны вновь завел свою пластинку, слово в слово повторив то, что говорил в первый раз.

— И не запнется… — отозвался Зябликов. — Гладко говорит, как по бумажке читает.

— Это верно… — согласился Потапов. — Поначалу было подумал, что они в записи речевку гонят. Однако про штрафников у них записано…

Демьян сообразил, что рождало в его сознании странное ощущение, когда он слышал речь с вражеской стороны. Этот чистейший, даже чересчур правильный язык и ни малейшего акцента в голосе, разносимом немецким репродуктором.

XXXII

Небо над полем, разделяющим противоборствующие стороны, наполнилось характерным, шелестящим свистом, переходящим в вой. На позиции немцев справа вырос вдруг сноп вздыбившейся земли и черного дыма. Следом ветер принес и гул взорвавшейся мины.

Шелест рождался и вспухал где-то справа, со стороны леса. Второй взрыв вырос значительно левее первого, в виду взвода Коптюка. Не иначе как начали обстрел минометчики из отдельного взвода штрафного батальона.

Третья мина, как по учебнику, легла точнехонько посередине, в отрезке между двумя первыми взрывами. Репродуктор, продолжавший горланить после первого взрыва, замолк. И «Рио-Рита» вслед за агитатором не появилась.

Старший лейтенант Коптюк вспомнил рассказ взводного из первой роты про обмен трофейных мин на гранаты, произведенный с командиром минометчиков лейтенантом Лазерко. Взводному вспомнился этот молодой, с не по годам серьезным видом, офицер. Из-за невысокого роста он все время ходил, слишком расправляя плечи и вытягивая шею вверх, отчего напоминал чересчур заносчивую птицу. Но, по рассказам очевидцев, во вверенном ему взводе авторитетом молодой командир обладал незыблемым.

Как только выдавалась свободная минутка, подчиненные Лазерко принимались самым тщательным образом штудировать матчасть вверенных им 82-миллиметровых минометов, причем, как правило, все это происходило под чутким и непосредственным руководством лейтенанта Лазерко. Бессчетное количество раз разбирали свои бээмы[16] на двуноги, стволы и опорные плиты, а потом снова собирали их воедино.

Коптюк один раз, по пути к начальнику службы вооружения, стал свидетелем этих штудий, когда Лазерко увлеченно и самозабвенно — словно учитель объясняет своим ученикам свою самую любимую тему любимого школьного предмета — растолковывал особо важные детали применения механизма горизонтирования.

А ученички в класс Лазерко подобраны были что надо: «переменники» в минометном взводе — все на голову выше своего взводного, как правило, здоровенные дядьки из бывших артиллеристов и инженерно-саперных подразделений. И вот слушали его с поистине детским любопытством, завороженные страстью своего командира к этим шестидесятикилограммовым «штукам».

Теперь, судя по всему, подопечные лейтенанта Лазерко отрабатывали полученные знания на практике, причем используя вражеские, немецкие мины. После третьей удачной попытки минометчиков штрафбата немцы терпеть уже не могли.

XXXIII

Широким веером, точно по брустверам штрафбатовской траншеи, прошла очередь немецкого пулемета. Сразу вражий потрох показал, что по горизонту у него все пристреляно до травинки. Ухнуло на правом фланге, где-то в глубине, потом взрывы передвинулись к переднему рубежу.

Зазвенели в воздухе винтовочные пули, сухой треск нарастал, сваливаясь в беспорядочный комок, который покатился по полю, стремительно вырастая до огромного кома, который катил прямо на позиции взвода Коптюка, с гулом и давящей неодолимостью.

Мины посыпались, словно в ясный день вдруг нависла прямо над головами грозовая туча, туго набитая самыми отборными градинами. Демьян, забившись в отрытую им нишу, вжимался спиной к земле, насколько хватало сил. Ноги все равно не помещались. Каблуки ботинок, высунутых на дно траншеи, Гвоздев инстинктивно притискивал к деревянным жердям. К черту эти жерди. Можно было подкопать землю и укрыть хотя бы каблуки. К черту, к черту…

Грохот взрыва совсем близко, какая-то горячая каша из звуков, криков, комьев земли и прогорклой вони выплескивается в траншею. Следом глубокий коридор, похожий на сухое русло, наполняет ядовито-черный дым. Клубы тяжело стелются по самому дну окопа, затапливают его и нишу, в которой прячется Гвоздев.

Он втягивает эту черную, как смерть, массу и словно кляп, едкий, выворотно-горький, застревает у него в носу, дерет носоглотку. Воздуха нет. Демьян, судорожно вытискивается из собственными руками вырытой ниши. Плечи застревают на осыпающихся углах, мешают выбраться, и Демьян, надрывно, в голос, хрипя, ощущает, как с каждым хрипом черный кляп, как густая, кипящая смола, затекает все глубже и глубже в легкие.

Наконец, выкарабкавшись в траншею и хватаясь руками за стенки, боец поднимается на ноги. Носом и ртом он жадно втягивает свежий воздух, но тут же изнутри, навстречу вырывается комок горькой желчи. Гвоздева рвет прямо на деревянный частокол жердей. Он не успел отдышаться и отереть рукавом рот, как кто-то наскакивает на него в дыму.

— Зябликова завалило! — крикнул кто-то Гвоздеву прямо в лицо и бросился дальше.

Демьян рванул следом, но колени подогнулись, и он едва удержался на ногах. Натыкаясь на стенки окопа то с одной, то с другой стороны, он побрел вперед. Метрах в пяти впереди копошились двое бойцов, руками разбрасывая земляную груду. Из нее торчала изжелта-белая рука. По тонкой кисти, не знавшей тяжелой физической работы, Демьян признал Зябликова.

Он бросился к остальным и принялся сбрасывать землю в том месте, где предположительно, находилась грудь бойца. Тот, кто рыл по соседству — Демьян не сразу признал в нем замкомвзвода Довганюка — наконец, быстрыми, но чрезвычайно бережными движениями пальцев освободил от земли белое как мел лицо погребенного заживо. Заживо ли?

XXXIV

Маска вдруг дернулась, смялась судорогой, словно лист белой бумаги. Рот Зябликова открылся и оттуда, вместе с комками земли, вырвался надсадный кашель. Все трое — еще и Зарайский — будто по команде, схватили Зябликова за рукава шинели и выдернули из взгромоздившегося на него сверху земляного холма.

— Живой?! Ух… живой-ой! — кричал Довганюк.

— Ну ты, дьявол!.. — не отставал Зарайский, отряхивая беспомощно хлопающего веками Зябликова.

Только сейчас Демьян заметил, что ресницы у него рыжие и такие тонкие и короткие, что их будто и нет вовсе. Ну, точно выпученная лягушка. И как у такого пучеглазого еще женщина есть, которая «Рио-Риту» любит. А все равно радостно, что он жив.

— Ишь, садануло прямиком по брустверу. Мина, она вот так!.. — заполошно комментировал Довганюк, попутно показывая прямой ладонью, как вошла в бруствер мина.

— Я и не понял сначала, на каком свете… — все никак не придя в себя и не в силах надышаться, кашляя, выговорил Зябликов.

— А чего тут понимать? — радостно крикнул Довганюк. — Вот же Сарай, чертяка… Значит, у самой что ни на есть чертовой бабушки… Логично…

Зарайский, махнув рукой в сторону Довганюка и посмеиваясь в ответ, уже протягивал Зябликову свою флягу.

— А я тоже в нише чуть не задохнулся… От дыма… — с таким же нервным смехом прокричал Гвоздев.

— Да… здорово гады раскочегарились… — совсем другим голосом, со смертной тоской в голосе проговорил Довганюк, на корточках притулившись спиной к стенке окопа. — Не ровен час, опять в атаку нас бросят…

— Никак такого не может быть… — тут же с жаром возразил ему Зарайский. — Слыхал, что говорят? Нас отседова — тю-тю — снимут, а заместо нас полк тут разместится…

— Ага, ты слушай больше, что говорят… — устало ответил Довганюк. — Особенно, что тебе немчура по патефону крутит…

— А Потапыч говорит, что это не патефон… — возразил, сославшись на авторитет, любитель поспорить Зарайский.

— Ага, не патефон… — все с той же тоской в голосе буркнул Довганюк. — Ну, не патефон… Какая разница? Вон какой у них патефон!.. Зяблика чуть не прикопало на веки вечные… А все наши начали. Кто их просил музыку эту затевать. Минометы, мать их… Именно что патефоны: станины-то у них круглые… Какого черта немца было злить? Слушали бы себе «Рио-Риту»… Теперь вот имеем…

— Я бы с удовольствием композицию еще раз послушал… — произнес, вытирая пот с по-прежнему бледного, худого и пучеглазого лица, Зябликов.

— Ты уже свой концерт отсмотрел… — буркнул Довганюк. — Так что лучше немца не проси.

XXXV

Все дружно засмеялись. Довольный собственной шуткой, замкомвзвода тоже вмиг повеселел. Для него единственной самозащитой от страха и смертной тоски являлось балагурство и подначивание товарищей.

Демьян тоже смеялся. Он не раз замечал, как молниеносно меняется настроение у солдат в окопах. Вот еще только что белый свет не мил, и все непроглядно и безвыходно, а чуть враг ослабил обстрел, или тучки рассеялись, или запустил кто-то по окопу соленую шуточку, и вот уже заразительная волна смеха колышется в ячейках, и как-то бодрее смотришь на фронтовое свое житье-бытье.

А тут еще случилось и вовсе событие необычайное. Обстрел вражеских минометов еще не утих окончательно, а в расположение взвода, прямо в траншеи, пожаловали гости настолько нежданные, что Зарайский все никак не мог в их явление поверить, за что тут же получил от Зябликова прозвище Фомы неверующего.

Повара доставили к позициям в двух внушительных термосах свежесваренную кашу. Раздача ее проводилась по отделениям, под неусыпным руководством замкомвзвода Дерюжного. Каждому досталось почти по полному котелку.

XXXVI

Прислонившись спиной к «одежде крутостей», Демьян проглатывал ложку за ложкой обжигающе-горячую и неописуемо вкусную пшенку. Напротив свою порцию, сидя на корточках, с неменьшей скоростью уминал Зарайский. Зябликов делал это значительно медленнее, растягивая удовольствие и часто-часто дуя на каждую ложку.

— И жи-гр, и м-гясо… — с набитым ртом фиксировал Зарайский.

Действительно, и жир, и кусочки мяса в каше наличествовали. Демьян блаженно ощущал это, почти не прожеванной проглатывая обжигающую вкусную массу в желудок. После нескольких суматошных ложек он понемногу вошел в ритм Зябликова, стал дуть на пшенку, тщательно разжевывая пропитанные мясным духом крупицы и с наслаждением то и дело наталкиваясь зубами и нёбом на мясные волокна.

Доставка горячей каши стала большим событием во взводе. Только и разговоров было о небывалом событии. Мало того, что еду с пылу с жару принесли прямо к окопам штрафников, да еще задолго до заката. Солдатская почта работала бесперебойно, и вот уже откуда-то стало известно, что отправной точкой таких чудес стал разговор взводного по только-только налаженной телефонной связи с замполитом роты Веселовым.

Обрастая целым комом неизвестно откуда бравшихся подробностей, домыслов, история превратилась в настоящую окопную легенду о том, как принципиальный замполит вступил в неравную схватку с зажимистым помощником начпрода и одержал убедительную победу.

Разные версии добавляли в это противоборство непосредственное участие ПНШ, всего штаба и даже самого комбата, который якобы, совершенно случайно, оказавшись в курсе насущных пищевых вопросов «переменников», лично настоял, чтобы горячую пищу тотчас доставили на передовую.

Так или иначе, но прямым следствием данных событий стало поглощение взводом пшенной каши, заправленной заготовленной накануне тут же в деревушке говядиной и свиным жиром, негласно заготовленным запасливым помощником начпрода ранее, еще до марша.

XXXVII

Возникли и более далеко идущие отголоски внепланового обеда на передовой. Так, среди «переменников» сразу и навсегда установился авторитет заместителя командира роты по политической работе Василия Петровича Веселова — своего мужика, который хоть и не знает, что такое «одежда крутостей», и иногда бывает нудноват, но если надо, горой вступится и порадеет за переменный состав.

Несмеяной замполита уже никто во взводе Коптюка не звал. И когда Дерюжный объявил о проведении вечером во взводе политзанятий в «учебном классе» — на поляне в глубине опушки, метрах в трехстах от окопов, весь личный состав без проволочек и недовольства прибыл в означенное место и целый час, затаив дыхание, слушал монотонное бормотание Веселова по поводу гитлеровских и геббельсовских методов агитации и пропаганды, а также о зверствах фашистов на оккупированных территориях и о положении на фронтах.

Глава 3

«Стоять насмерть!»

I

Весь май батальон находился в движении. У старшего лейтенанта Коптюка ощущение странного состояния — и не войны, и не мира. Несколько раз меняли дислокацию, и все время — один и тот же сценарий: ночной марш, окапывание, потом бои. Но таких жарких столкновений, как в апреле, уже нет.

Батальон перемещается, все время двигаясь на юго-восток. Будто обтекает южный скат многокилометрового выступа, нащупывая его контуры, обозначая передовую, рубеж, на котором сходятся две противоборствующие силы.

Создается впечатление, что обе стороны намеренно не затевают ничего серьезного. Копят силы, маневрируют, перемещают подразделения, хитрят, стараясь сохранить в тайне от противника все свои действия, запутать его.

Командование событий не форсирует. В атаку штрафников не гонят. Установка — на удержание позиций, усиленную боевую подготовку, экономное расходование боеприпасов. Вот и получается, вроде враг все время в прицеле, и будто вот-вот начнется серьезная буча, но это вот-вот длится уже которую неделю и все время откладывается. А немцы будто принимают эти правила игры. От прямого столкновения уходят, держатся на расстоянии, но и расслабиться не дают.

Вот и сейчас все перемещаются почти ползком. Вражеский снайпер не дает голову высунуть. С самого утра охотится и без перекуров. Вроде тишина, а чуть зазеваешься, тут же в воздухе повисает сухой, протяжный звук выстрела. И засечь никак не получается. Всем взводом все глаза проглядели, а ничего не наглядели.

Местность подходящая: ни кустиков, ни лесочков, а вся земля сплошь исполосована неглубокими балочками и овражками. Где-то в одной из ложбинок затаился и делает свое черное дело. Двое раненых с утра — это никуда не годится.

Замаскировался, гад, будь здоров. По всему видать, что основательно устроился, всерьез и надолго. А значит, и взводу на весь день нет спокойной жизни.

Ползком на пузе Федор отправляется на ротный КНП, на совещание. Вместе с ним оба зама и командир второго отделения Потапов.

У разведчика есть идея, как вражеского снайпера наказать. Идея дельная, и взводный ее одобрил. После совещания Коптюк вместе с Потаповым обращаются к Лазерко с «магарычовой» просьбой. Попросили у командира минометчиков перископ, чтобы фашиста выследить. Так с перископом, на пузе и возвращаются обратно в окопы.

Командира с радостным видом встречает Степанков. Доволен, что тот и остальные добрались целыми и невредимыми.

— Ну, что снайпер? — с ходу спрашивает Федор.

— Все не унимается, Кондратыч… Бьет, гад… — радостно докладывает Степанков.

II

Потапыч принялся за реализацию своего плана. Вначале осторожно устроился с перископом возле бруствера. Высматривал нейтральную полосу, бугорок за бугорком, складку за складкой.

Все уже в курсе, что началась операция против снайпера. Потапыч становится центром притяжения во взводе. Потапыч, как прикованный, — у перископа, а все внимание бойцов приковано к нему. Бойцы напряженно ждут от Потапыча каких-то вестей. Проходят десять минут, двадцать, полчаса. Проходит час, а командир второго отделения молчит.

Наконец, через часа полтора, он отрывается от перископа и приседает на корточки на дне траншеи.

— Уф… затекло все… — без всяких эмоций говорит он.

Коптюк и остальные ждут, что он добавит к сказанному.

— Ну, что? — нетерпеливо спрашивает его Степанков.

— Вроде засек… — так же, без эмоций, сообщает Потапыч.

Замкомвзвода вытаскивает из своего вещмешка стираную белую портянку, затем берет саперную лопатку и обматывает портянкой штык.

— Сейчас проверим… — говорит он попутно. — Будем ловить фашиста на живца. Вернее, на куклу.

III

Он берет горсть земли и, поплевав в ладони, размазывает ее до состояния грязи. Этой грязью Потапыч рисует на белой ткани точки глаз и носа и черту, обозначающую рот. В довершение всего Потапыч водружает на «живца» свою пилотку, только не вдоль, а поперек. Этакий боец-лапух чистой воды.

— Готов воин! — говорит он, удерживая свое произведение за черенок и рассматривая его на расстоянии вытянутой руки.

— Вылитый Аркаша! — со смехом говорит Степанков. — Смотри-ка, Сарай, ну чисто ты!

— А по мне, Степа, так Потапыч твоего близнеца соорудил… — не полез в карман за словом Зарайский.

Замкомвзвода позвал к себе Фомина, «переменника», прибывшего с пополнением неделю назад во второе отделение. За несколько дней пребывания во взводе этот боец уже успел прославиться своей меткой стрельбой. В первый же день, при нескольких свидетелях, снял фашиста с расстояния почти полукилометра. Фомин — сибиряк, в мирное время заведовал охотхозяйством.

Потапов попросил у Фомина его «мосинку».

— Я знаю, у кого в моем отделении винтовка лучше пристреляна… — комментирует он, аккуратно осматривая переданное ему оружие.

Во всем виден тщательный уход. Да это и так все знают. Фомин со своей «мосинкой» носится, как с малым дитем. Чуть где свободная минута появляется, давай ее чистить и смазывать.

Дослав патрон, Потапов еще раз припадает к перископу, а потом устраивается с винтовкой на бруствере. Движения его медленны и осторожны, рассчитаны так, чтобы, не дай бог, не высунуться слишком высоко.

Фомин ждет его команды. Вот замкомвзвода устроился, припав к прикладу щекой. Несколько напряженно долгих секунд у него уходят на прицеливание. Наконец он застыл. Словно в статую превратился.

— Давай!.. — отчетливо громко прозвучал его голос.

Фомин, присев и втянув голову в плечи, поднимает над бруствером обмотанную портянкой саперную лопатку. Он держит ее за черенок так, что к немцам повернута лопасть с намалеванными грязью глазами и ртом.

IV

«Звонк!!!» — раздается тут же. Сработало! Выпущенная вражеским снайпером пуля пробивает сталь штыка насквозь. Лопатка, выбитая ударной силой из руки Фомина, отлетает на дно траншеи.

И тут же следует выстрел Потапова. Чуть качнувшись от отдачи, он сохраняет положение тела рук, головы еще несколько секунд. Потом приседает на корточки, прислоняясь спиной к «одежде крутостей».

— Ну как, Потапыч?! — сразу несколько голосов, не выдержав, нетерпеливо задают один и тот же вопрос.

Потапыч сдержанно трет ладонью щетинистую щеку, но глаза у него горят, как у охотника, добывшего после многочасовых стараний матерую, самую главную в своей жизни, дичь.

— Попал… — произносит он.

Винтовка возвращается хозяину чуть ли не торжественно, со всеми почестями к ней как к полноправной участнице события.

— Надежно сработала… — сказал замкомвзвода Фомину.

Пару секунд помолчав, Потапыч делится подробностями.

— Близко подобрался, гад… Метров триста пятьдесят, — сообщает он. — Почти посредине «нейтралки»… Выстрелил и приподнялся, чтоб попадание свое зафиксировать. Вот тут я в него и…

Потапыч взмахом руки обозначает точное попадание.

V

Весть о том, что Потапов уничтожил снайпера, мигом распространяется по позициям. Во взводе царит оживление до самого вечера. Словно тяжелый камень упал с плеч бойцов. Ночью, по согласованию с Коптюком, к убитому фашисту отправляется делегация в составе Потапова, Довганюка и Фомина. Небо затянуто тучами, поэтому темень такая, что ничего не видно на расстоянии нескольких метров.

Троица отсутствует с полчаса, но каким-то чудом бойцам удается разыскать застреленного. Возвращаются с добычей: приволакивают с собой винтовку снайпера с оптическим прицелом. Забрали и его документы. Утром Коптюк вместе с Потаповым докладывают ситуацию ротному и зарабатывают благодарность. В записной книжке снайпера первый листочек — с учетом пораженных целей. Аккуратные палочки, начерченные простым карандашом. Писарь насчитывает их шестьдесят четыре. От этой черной статистики делается невесело, а капитан Телятьев еще раз благодарит бойцов второго взвода.

Лично открывает крышку термоса и зачерпывает содержимое кружкой. Заветный термос стоит в самом углу блиндажа, так чтобы не бросался в глаза. Коптюк уже знает, что в нем хранится неприкосновенный запас ротного — чистый спирт. Теперь об этом узнает и Потапов. Ему, главному герою истории с ликвидацией снайпера, капитан протягивает кружку первому.

После чарки спирта, заеденной ломтем хлеба с намазанной на него ленд-лизовской тушенкой, Телятьев распоряжается выдать дополнительные сто грамм всему взводу.

VI

С кормежкой никаких проволочек не наблюдалось уже с неделю. Служба начпрода работала как часы. Рацион увеличили, мяса не жалели. Бойцы сразу расценили это как знак того, что скоро начнется.

Но это скоро длится и длится. Практически весь световой день уходит на обустройство траншей и боевую подготовку. А дни становятся все длиннее.

Бойцы с утра до глубокой ночи ползают на брюхе, учатся преодолевать проволочные заграждения. Выделены боеприпасы на огневую подготовку. Стреляют из винтовок, ручных пулеметов, метают гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Отдельно изучают матчасть практически всего стреляющего, что есть в наличии в батальоне. Потапов проводит занятия по трофейным пистолетам-пулеметам и гранатам. Он вместе с Кондратычем договорился с командиром взвода разведки лейтенантом Александровым, и разведчики дважды предоставляли в качестве учебного экспоната немецкий пулемет МГ-38, имевшийся у них в наличии.

Подчиненные Александрова занимались и по ночам. Организовывали даже вождение, для чего зам. по строевой пригонял на полигон «виллис» комбата и несколько раз приезжала «полуторка» тыловой службы. Отдельный разведвзвод в составе батальона был сформирован около месяца назад — что-то вроде элитного подразделения, для выполнения ответственных поручений.

С командиром разведчиков лейтенантом Александровым у Коптюка произошел конфликт, из-за командира второго отделения Потапова. Узнав от делопроизводителя штрафбата, что Потапов опытный разведчик, Александров попытался перевести его в свое подразделение, причем с Коптюком на этот счет посоветоваться не счел нужным.

В итоге состоялся серьезный разговор Федора Кондратьевича сначала с ротным, а потом с ПНШ-1 и замом по строевой. Если все сливки собрать в один взвод, то как воевать остальным? Коптюк с капитаном Телятьевым своего бойца отстояли, после чего Александров пару дней дулся и здоровался с насупленным видом.

Но человек он был незлобливый, и добрососедские отношения быстро восстановились. Задачи-то все равно надо было решать общие, а предстояли они, судя по тревожной озабоченности старших офицеров, и штаба роты, и штаба батальона, более чем серьезные.

VII

Зам. по строевой постоянно на занятиях или ПНШ, а то и оба сразу. Несколько раз комбат лично проверял ход занятий. Они начинаются с самого утра и проводятся за вторым эшелоном, занятом бойцами Дударева.

В пополнении, прибывшем неделю назад, в основном тыловики. И во взвод Коптюка приходят четыре бывших интенданта, два танкиста и один летчик. Вот во взводе и воплощается установка штаба — приучить новобранцев к земле, в прямом и переносном смысле.

Как бы рано ни прибыл взвод Коптюка на территорию, отведенную под занятия по боевой подготовке, там уже находились люди Лазерко. Как предполагали ротные шутники, выходило так, что минометчики вовсе не покидали учебного полигона. В поту таскали свои бээмы по полю, проводили занятия по наведению на цель, рыли землю, готовя площадки для своих минометов. Разведчики, с белыми от соли лицами, пропотевшие до шинелей, к этому времени уже возвращались из ночных марш-бросков.

К началу июля лето уже полностью вошло в свои права, и даже ночью воздух не остывал. Лишь перед самой зарей, когда взвод подымался, чтобы принять пищу и приступить к бесконечно долгим, как июльский день, занятиям, одаривала земля росной прохладой. Пот и соль смывали до основания в пятницу, в банный день, когда взвод за взводом, по установленному между ротами расписанию, отправлялись в летнюю баню, оборудованную неподалеку от батальонного штаба.

Разведчики в ходе своих учебных прочесываний окрестностей обнаружили километрах в пяти в глубь позиций небольшое озерцо — бывший карьер, заполнившийся студеной родниковой водой. После нескольких часов беганья и ползанья под солнцем, в пыли и духоте, вечерние посещения озерца становились для бойцов настоящим праздником для души и тела.

VIII

Присутствие врага было незримым, но ощущалось с каждым днем все явственнее. Самолеты-разведчики противника барражировали над позициями штрафников практически ежедневно. В погожие дни серебристые контуры «рамы» поблескивали в самой вышине, среди высоких кучевых облаков.

По всем подразделениям штрафбата пошло указание усилить бдительность боевых охранений. Причиной стала попытка нападения вражеской разведки на один из постов в первой роте. Боец заснул и был захвачен немецкой группой. Группа на обратном пути сбилась с курса и набрела на второй пост. Завязался бой, в ходе которого немцы были вынуждены бросить бойца и спешно убираться на свою сторону. Перед тем как оставить свою добычу, они перерезали ему горло, как ягненку.

Этот случай, разобранный командирами во время учебных занятий, действовал на сознание «переменников» получше любых средств убеждения. Ежедневно во время занятий бойцов знакомили с новой вражеской техникой. По разведданным, полученным из штаба армии, немцы собирали по всему фронту огромную силищу. Готовились взять реванш за поражение под Сталинградом. На передовую из немецких тылов прибывали свежие дивизии и новейшая бронетехника.

В импровизированных учебных классах «переменников» знакомили с невиданными прежде танками «пантера» и самоходными артиллерийскими установками «фердинанд». Особенно Гвоздева впечатлили новые вражеские САУ — мощная броня и не менее мощное орудие. Бьет на поражение почти с двух километров. К такой на «тридцатьчетверке» и не подберешься, чтобы ей хоть малейший вред причинить. Тогда вся надежда на полковую и дивизионную крупнокалиберную артиллерию.

Впрочем, командиры проводили занятия грамотно. Не замыливая глаза по поводу возможностей вражеского железа, тут же подробно рассказывали об уязвимых местах новых фашистских разработок. Акцент делался на возможность поразить вражеские танки и самоходки подручными средствами, которыми располагали штрафники: гранатами, противотанковыми ружьями, бутылками с зажигательной смесью.

Главная задача, поставленная офицерами штаба батальона и роты — изгнать из сознания бойцов танкобоязнь. Впрочем, задачу сформулировать значительно легче, чем добиться ее выполнения. Сильно смущало и тревожило старшего лейтенанта Коптюка, что бесстрашие перед вражескими чудовищами приходилось воспитывать с помощью слов, объяснять ахиллесовы пятки вражеского зверинца по рисункам, то есть «на пальцах».

И Коптюк, и другие командиры среднего звена подняли вопрос о необходимости организовать занятия с «живым» танком или самоходкой, «обкатать» бойцов хотя бы разок своей же «тридцатьчетверкой». Ведь понятно и так, что одно дело убедить себя, что ты не боишься вражеской махины, а совсем другое — увидеть ее воочию, накатывающую прямо на тебя, всей своей многотонной лязгающей тушей, да еще к тому изрыгающей при этом смерть, грохот и пламя.

ПНШ на этот счет многозначительно отмалчивались, а ротный только бурчал, что вопрос этот прорабатывается. Видно, не все получалось, как того хотелось…

IX

За нейтральной полосой, в глубине немецких позиций и днем, и с наступлением темноты, слышался гул работающих моторов. Находясь в боевом охранении, Гвоздев невольно вслушивался в этот несмолкающий шум. Он наполнял усталый мозг тревогой и напряжением, не давая заснуть после отбоя. Правда, за день организм так уставал, что здоровое требование сна всегда быстро пересиливало.

Изматывало психологически и то, что днем немцев Демьяну не удалось разглядеть ни разу. Когда врага не видишь, но постоянно чувствуешь его присутствие, это здорово действует на нервы.

Разведвзвод Александрова уже дважды предпринимал попытки добыть языка, но оба раза вылазки закончились ничем. Причем во второй раз группа разведчиков засекла себя возле проволочных заграждений, и немцы тут же открыли шквальный огонь, вывесив одну за другой две осветительные ракеты. Каким-то чудом группе удалось выйти из-под огня, дотащив с собой одного тяжелораненого разведчика.

А потом еще этот снайпер… Невидимая, разящая смерть, которая только и ждет, что ты на сантиметр высунешь и подставишь свой лоб, на долю секунды расслабишься… Когда Потапову, благодаря смекалке, удалось уничтожить этого фашистского гада, сразу атмосфера здорово изменилась. Наконец-то на счету взвода появился первый реальный немец, во плоти.

Значит, фашисты — это не бесплотные всемогущие духи, насылающие на штрафников свои самолеты-разведчики, владеющие несокрушимыми танками и самоходками. Это люди смертные, уязвимые для пули, штыка и гранаты.

Дни и ночи сменялись в калейдоскопе однообразно тяжелой солдатской работы, и Демьян потерял счет этой бесконечной череде. Главным положительным моментом для него в этой изнуряющей суете было то, что практически не возникало конфликтов с командиром взвода.

Большая цель, требующая крайней степени сосредоточенности и усилий, появилась перед всеми в батальоне, от «переменника» до старшего офицера штаба. Каждый, скорее подсознательно, ощущал, что добиться этой большой цели возможно единственным путем: максимальным напряжением всех сил — и каждого в отдельности, и всех вместе.

В этих повседневных многочасовых учебных занятиях вырабатывалась та слаженность совместных действий, когда командиры и подчиненные постепенно начинали понимать друг друга с полуслова, когда каждый обретал умения и навыки, доведенные до автоматизма, до той высшей степени владения, когда времени обдумывать нет и единственно верное действие выполняется инстинктивно, на уровне мышечной памяти, за те доли секунды в бою, которые и определяют в итоге — останешься ли ты жить или умрешь, а победа и главный приз — жизнь достанется врагу.

X

И вот однажды, в совершенно будничном ритме, случилось нечто, что сразу перевело бытие бойцов на другой уровень. После подъема и неизменной утренней каши с хлебом взвод не отправился на занятия, а остался в окопах. Командиры были собраны на батальонное совещание накануне вечером. Они оставались в траншеях вместе со своими подчиненными, но в ротные КНП для уточнения диспозиции были отправлены посыльными ординарцы.

Сразу пошел слух, что ожидается наступление врага. Точных сведений не разглашали даже командирам подразделений. И само совещание накануне проходило в рамках строжайшей секретности. ПНШ-«первый» сообщил офицерам, что батальон переводится в состояние боевой готовности и что дальнейшие указания и уточнения будут получены в ближайшие часы.

Уже было известно, что в окрестностях расположения штрафного батальона ночью были развернуты стрелковый и артиллерийский полки, минометный дивизион. Гул техники сотрясал воздух всю ночь, но только для сна набегавшихся за день штрафников этот гул не был помехой.

Уже позже, во время многочасового ожидания, в траншеи штрафбата просочились вести о прибытии к передовой танкового батальона и подразделения самоходных артиллерийских установок. И хотя расположилась вся эта сила в тылу позиций штрафников, известие это здорово поднимало настроение и «переменникам», и их командирам.

Пусть немец готовится к чему хочет, штрафбатовцы ощущали теперь у себя за спинами мощную силу, способную дать отпор. Об этом, на разные лады, велись разговоры в ячейках и траншеях, оборудованных в полном соответствии с требованиями фортификационного искусства.

Три месяца практически непрерывного окапывания, в любую погоду, в любом грунте, многому научили бойцов, и теперь они показали весь свой опыт. Ячейки с нишами были соединены ходами сообщений по фронту и в глубину, тщательно оборудованы взводные и ротный наблюдательные пункты, с одним, а то и двумя укрытиями, причем блиндажи, по указанию комбата, строились, по возможности, в три наката.

Хотя личному составу пришлось попотеть, чтобы возвести их, одеть траншеи и противотанковые препятствия при отсутствии мало-мальски пригодного леса в радиусе нескольких километров.

Здесь опять пригодилась смекалка разведчиков, отыскавших заброшенный хутор почти в пяти километрах от позиций, а также упорство «переменников», за несколько ночей повзводно переместивших весь необходимый материал к позициям.

XI

В ходе батальонного совещания офицеров было решено продумать, создать систему противотанковых препятствий. Последние две недели личный состав роты капитана Телятьева, помимо занятий по боевой подготовке и тщательного разбора вражеской техники, плотно занимался устройством противотанковых рвов в виду своих траншей. Этому немало помогала пересеченная местность, по которой протянулся оборонительный рубеж штрафников.

После тщательной оценки местности выбирались те овражки и балки, которые могли при большей или меньшей доработке превратиться в непреодолимое для вражеских танков и самоходок препятствие. С помощью лопат, выданных в хозвзводе кирок, ломов и заступов усиливали обрывистость склонов, превращая их в эскарпы и контрэскарпы, углубляли овраги и балки.

В виду взвода старшего лейтенанта Коптюка штрафники нарыли пять противотанковых рвов, а также несколько больших и малых эскарпов и контрэскарпов, отвесы которых, по прикидкам бывалых танкистов, если не станут непреодолимым препятствием для вражеских танков, то, по крайней мере, создадут на их пути серьезные проблемы.

Работу провели, как положено, с предварительной оценкой рельефа и тщательным изучением местности. Причем взводный проявил тут известную командирскую мудрость, приняв решение использовать боевой опыт и знания бывших танкистов, искупавших во взводе свои проступки перед Родиной.

Когда предварительную схему фортификационных сооружений согласовывали в штабе роты, старший лейтенант дипломатично об этих деталях поначалу умолчал, чтобы не вызвать лишние вопросы со стороны ротного и замполита. Особых трений с Веселовым уже не возникало, но все равно лишний раз испытывать высокий уровень сознательности командования не хотелось.

Коптюк поделился примененной им методой уже только тогда, когда ротный похвалил взводного за тактическую смекалку и грамотное «вписывание» линии обороны взвода в общую схему противотанкового района, выстроенного силами штрафного батальона. Всем штрафникам было хорошо известно, что их штрафной ПТОР[17] располагался на переднем крае между двумя мощными батальонными противотанковыми узлами, созданными силами стрелковых подразделений. Роте Телятьева удалось наладить связь с расположенным по соседству опорным пунктом стрелковой роты, а Степанков в качестве посыльного уже несколько раз бывал в гостях у пехотинцев.

Ротный, услышав, кто у командира второго взвода в «соавторах», поначалу нахмурился, а потом вынужден был признать, что все равно противотанковую фортификацию взвод продумал «хорошо». На удивление, Веселов, уже после обсуждения в штабе, отдельно стал хвалить Коптюка за верно и вовремя, «накануне большого дела», примененные «воспитательные методы».

XII

А расчет Коптюка с использованием боевого и тактического опыта подчиненных действительно оказался верным. «Переменники» выдали немало дельных советов, рассуждая с точки зрения танковой психологии, что немало помогло в принятии окончательных решений. Кроме того, и многие во взводе, почувствовав свою значимость и востребованность, увидев воочию, что им и их товарищам оказывается доверие от лица непосредственного командира, воспрянули духом, поверили в себя и в свои силы.

Препятствия, обустроенные штрафниками, согласно начальному замыслу, включались в единую систему обороны, сочетаясь и согласуясь с размещением на своих местах огневых точек приданных взводу расчетов ПТР, пулеметчиков, выявившихся в ходе учебных занятий умельцев в метании гранат и бутылок с зажигательной смесью.

Ротный со слов зама по тылу батальона, майора Кулькова, ездившего вместе с комбатом в штаб армии, рассказывал, что за передним краем, позади ПТОРа штрафного батальона, на несколько десятков километров в глубь фронта созданы полосы обороны. Они идут одна за другой, в несколько эшелонов. В каждой из полос обороны кипит работа, возводятся заграждения, устанавливаются минные поля.

Пока комбатовский «виллис» пробирался по запруженной маршевыми колоннами проселочной дороге, в виду ее майор Кульков наблюдал, как сотни мирных граждан помогают красноармейцам возводить противотанковые укрепления, роют рвы. И это только в виду главной полосы обороны. За нею следовали еще две — вторая и армейская.

Рота Телятьева, усиленная противотанковыми, минометными и пулеметными расчетами, была придана для взаимодействия стрелковому полку и занимала фронтовой рубеж на самом переднем крае соприкосновения с противником. Исходя из этой расстановки сил, штрафники должны были принять готовящийся врагом удар одними из первых.

XIII

Судя по разнарядкам, поступавшим от вышестоящего командования, противник сделал ставку на свои новые танки и самоходки, готовясь спустить с цепи целую свору «тигров», «пантер» и прочих бронированных хищников. Этот зверинец нужно было не только остановить, но укротить. В души и сердца многих бойцов сами названия вражеских зверюг вселяли тревогу и подсознательный страх. Возможно ли сокрушить иноземную, поистине дьявольскую силищу? Лучшим лекарством от этого страха являлась учеба и подготовка.

Старший лейтенант Коптюк самолично наблюдал, как от занятия к занятию в бойцах крепла уверенность в собственных силах. «Пантеры» и «тигры» на поверку оказывались вовсе не такими неуязвимыми, как об этом кричали немецкие репродукторы. Сведения, полученные разведчиками, давали шанс противостоять вражескому зверинцу.

Наиболее уязвимыми местами новых «пантер» считались бока. Тонкую бортовую броню возможно было поразить умелым выстрелом расчета «пэтээровцев», не говоря уже об артиллерийском снаряде даже «сорокапятки». Еще одним слабым местом вражеской «кошки» была ее бронированная морда. Маска орудия и нижняя лобовая часть башни также были уязвимы для выстрелов «пэтээровцев» и артиллерийских снарядов.

Сложнее обстояли дела с «Тиграми». К этому монстру действительно с теми огневыми средствами, что имелись в распоряжении штрафников, было практически не подобраться. Но надежда все-таки оставалась. Слишком неповоротливыми являлись эти почти шестидесятитонные чудовища, и все-таки оставался шанс подобраться к этой громадине сбоку и попытаться вывести из строя ее ходовую часть.

XIV

При длившейся несколько недель подготовке оборонительных позиций командиры учитывали и запланированные противником удары артиллерии и авиации. Ячейки бойцов, огневые точки, укрытия были устроены с таким расчетом, чтобы максимально исключить потери от вражеских артобстрелов и авианалетов.

Приказ на боевую готовность поступил рано утром, а потом потянулось томительное ожидание. Старший лейтенант Коптюк практически безвылазно находился на наблюдательном пункте взвода, неподалеку от установленного в блиндаже телефонного аппарата. Здесь же занял позицию командир минометчиков лейтенант Лазерко. Он лично прибыл на передний край, чтобы командовать одним из своих расчетов, распределенных по всему батальону. На бруствере был установлен принесенный лейтенантом перископ, значительно облегчивший процесс наблюдения за нейтральной полосой.

Еще с вечера Федора не покидало возбужденно-нервное состояние. Слишком долго не были они в деле. По глубоким, частым затяжкам, которыми Лазерко в один присест докуривал папиросу, Коптюк сразу уловил, что не один он нервничает, ожидая, когда начнется.

Наблюдательный пункт покидать никак нельзя. В любую минуту мог поступить боевой приказ. Самые свежие распоряжения, полученные через ординарца Степанкова из штаба роты, касались отражения возможного массированного наступления немцев.

По ходам сообщений, сменяя друг друга, на НП то и дело пробирались замы командира взвода, командиры отделений. Докладывают текущую обстановку. Это приказ Коптюка. Но вот проходят первые полчаса, потом еще, потом тревожное ожидание растягивается в тягучую вереницу часов.

Немцы начинают минометный обстрел. Неужели началось? Нервы старшего лейтенанта напряжены до предела. Никаких распоряжений из ротного КНП не поступило. Телефон по-прежнему молчит. Федор решил отправить посыльного в штаб роты с текущим докладом.

XV

Шустрый Степанков тут же исчез, но уже минут через двадцать возвратился с одним из связистов. Вражеская мина повредила телефонный кабель, и связисты отправились его восстанавливать. По словам ординарца, на ротном КНП все по-прежнему. Из штаба батальона новых указаний нет. Самого капитана он не застал, так как того срочно вызвали к комбату. Доложил об обстановке на отрезке второго взвода начальнику штаба.

В роте говорят, что в район главной полосы обороны прибывают новые подразделения. Видели, как выгружаются гвардейские минометы. Лазерко, услышав эту новость, пытается подробно расспросить Степу, но тот только пожимает плечами.

— Откуда ж я знаю, что у них за вооружение, товарищ лейтенант?.. — оправдываясь, пожимает тот плечами. — Мне ж писарь штабной, Вова Разгильдеев, информацию вкратце так рассказал. И то не своими глазами их видел, а с чужих слов. Говорит, секции какие-то выгружали. Диковинного вида: деревянные клетки, а в них снаряды агромадные. В ящиках, таких огромных, что вчетвером еле их выгружали. И клетки, значится, эти… Точно зверинец какой привезли. Говорит, зам по строевой сам таких раньше не видел…

— Деревянные клетки? — переспросил Лазерко. — Ящики, говоришь? Похоже, что не ящики это…

Слушал командир минометчиков жадно, стараясь извлечь из слов посыльного нужную ему информацию. Когда услышал про деревянные клетки, сразу разулыбался. Будто узнал, что ему лично посылку из дома прислали.

— Никакие это не клетки… — радостно, со знанием дела, сказал Лазерко. — По всему выходит, что прибыли к нам реактивные минометы. Ух, знать бы, какая модификация… Хорошо бы, если б М-30. У них калибр 300 миллиметров.

Услышав о том, что за махины могли подогнать в район позиций штрафного батальона, все невольно удивились. Коптюк только слышал об имевшихся в войсках реактивных установках, но сам их не видел. Посыпались вопросы. Лазерко с готовностью и нескрываемым удовольствием дал подробную справку.

— Они, в зависимости от калибра снаряда, есть разные — М-13, М-30 и М-31. Мощные, я вам скажу, снаряды. Один «трехсотый» имеет весу почти 92 кило, если быть точным, — 91 с половиной килограмм… — сверкнул познаниями минометчик. — Правда и летит он поменьше. Всего четыре километра. Все-таки запускать его с рамы не так удобно, как вести огонь из ствольного миномета или из орудия. По скорострельности тоже уступает. Монтируют их по восемь на такую раму, прямо в деревянной укупорке. Она же и направляющей служит, когда выстрел производят… Иной раз полетит этакая мамаша под сто килограмм, да стабилизатором за собой деревянную обертку потянет. Так та только в воздухе уже отпадает. Забавно выглядит!..

XVI

Обед доставили люди Мурзенко прямо в окопы и точно в полдень. Эта пунктуальность «переменников» совсем не обрадовала. Только и разговоров о предчувствиях, что вот-вот начнется. Кто-то уминает свою порцию горячего супа с краюхой хлеба, а кто-то прячет хлеб про запас, хлебая один суп, объясняя это тем, что кишки перед боем лучше держать пустыми. Мало ли что, можно и пулю схлопотать, а на полный желудок рана в живот становилась смертельной почти автоматически.

Сразу после обеда из штаба роты вдруг поступает команда на отбой боевой готовности. Командирам взводов приказано выставить в траншеях дозорные охранения, а всем остальным выдвинуться ко второй линии. Обстрел первых позиций вражескими минометами продолжается, правда, стрельба ведется вяло и вразброс, практически не создавая помех «переменникам».

Бойцы рады, что груз тягостного ожидания, давивший на каждого с самого утра, оказался сброшен. Штрафники, едва сохраняя вид колонны, где по два, где по трое почти бегом, пригнувшись, преодолевают опасно открытый участок в виду окопов второй линии, где окопались бойцы третьего взвода. Еще недавно здесь все было покрыто ровным слоем бурого грунта.

Сейчас земля вся изрыта воронками. Следы взрывов вражеских мин. Воронки неглубокие, так как земля убита ежедневной ходьбой десятков сапог. Она настолько утоптана, что превратилась в кремень.

В этом направлении бойцы взвода Коптюка каждый день уходят на поле для учебных занятий, а потом возвращаются обратно в окопы. Иногда этот маршрут повторяется дважды за сутки.

XVII

Вот и сейчас «переменники» на ходу вслух рассуждают, куда их ведут. Большинство сходится на том, что ведут взвод опять на занятия. Как нередко бывает, ожидаемое наступление врага отодвигается на неопределенный срок. Получили где-нибудь в штабе соседнего стрелкового полка или самого штрафного батальона новые разведданные и переиграли намеченные сроки. И, значит, снова светит штрафникам нескончаемые занятия по боевой подготовке, с ползанием на брюхе и разучиванием матчасти винтовок, автоматов, пулеметов и противотанковых ружей.

Одних эта перспектива радует — все лучше, чем изнывать от неизвестности в окопах. К тому же лучше бесконечная череда занятий и учений, чем один кровопролитный бой.

Другие, наоборот, недовольны. Им время в траншее, в ожидании боя, вместо отдыха. Эти люди так изнурены, что им совершенно все равно, что будет потом, даже спустя час, полчаса, пусть даже бой и боль, а возможно, и смерть. Их единственная мечта — недвижимый покой, причем именно здесь и именно сейчас. В вывернутых наизнанку условиях, которые создала война, одним из немногих промежутков времени, когда такой покой воцаряется, становится время перед атакой.

В итоге выяснилось, что штрафников сняли с позиций для рытья окопов, а вернее, «карманов». На передний край, для усиления позиций роты капитана Телятьева, в срочном порядке была выдвинута артиллерийская батарея. Вот и понадобилась помощь для того, чтобы в экстренном порядке подсобить закопаться артиллеристам и их пушкам в землю на необходимую глубину.

Расчеты батареи распределились вдоль всей линии. Работа уже кипела вовсю. Прибывшие бойцы разгружали с повозок ящики с боеприпасами, отсоединяли орудия от тягловой конной силы. Лошади, явно не обвыкшие на передовой, вздрагивали и нервно прядали копытами при каждом взрыве вражеской мины. Кто-то из артиллеристов уже зарывался в землю, в тех местах, где командиры орудийных расчетов уже успели согласовать свои огневые позиции с офицерами штаба роты Телятьева. Здесь же, вместе с командиром батареи, находились и самолично капитан, вместе с ПНШ-«вторым» и замом комбата по строевой.

Как только прибыло пополнение Коптюка, бойцов тут же поставили на рытье трех «карманов»: одного, побольше, для 76-миллиметровой ЗИС-3, и двух — поменьше, для 57-миллиметрового орудия и одной «сорокапятки».

Оперативно поделившись на три отделения, взвод с ходу приступил к выполнению поставленной задачи. Всем процессом руководили артиллеристы. Все как на подбор, в батарее оказались рослые, крепкие ребята. Держались они поначалу как-то чересчур сдержанно и молчаливо. Чувствовалась какая-то натянутость и предвзятость в отношении к прибывшим на подмогу штрафникам.

Отделению Потапова и бойцам третьего отделения достался карман для 57-миллиметрового орудия. Его длинный ствол торчал тут же в нескольких метрах. Словно пушка, как живая, терпеливо наблюдала, как люди готовили для нее надежное укрытие от вражеских снарядов и пуль.

Рукосуев, штрафник из третьего отделения, почти сплошь составленного из недавнего пополнения, сам оказался из бывших артиллеристов. Боец не утерпел и, подойдя к орудию, принялся гладить ствол, словно гриву своего верного друга-коня, встреченного после долгой разлуки.

XVIII

— Эй, Рукосуев!.. — попытался в шутку одернуть его Сарай. — Куда руки суешь? Сначала помыть надо!.. С мылом…

Боец даже не обратил на него внимания, настолько он был очарованно поглощен столь близким и доверительным общением с пушкой. Она молчала, словно действительно ластилась к его рукам.

— ЗИС-«два»! — в восхищении воскликнул он, оборачиваясь к своим товарищам. — Нынче и не встретишь в войсках… Раритет. А бьет хорошо. Любую броню — насквозь!

Командир орудийного расчета, артиллерист-лейтенант, согласно кивнул, как бы подтверждая слова Рукосуева.

— Это точно!.. Редкая вещь… — с готовностью подтвердил артиллерист. — У нас в дивизионе — всего таких две. Моя и у лейтенанта Мищенко…

В словах его прозвучала нескрываемая гордость за то, что именно ему и его подчиненным выпала честь воевать с такой особенной пушкой.

Работа закипела без раскачки, с ходу в полную силу. «Переменники», привычные к лопатам, дали в копании большую фору артиллерийским расчетам, хотя на вид красноармейцы-артиллеристы и выглядели более рослыми и физически мощными. Старший лейтенант Коптюк, принимая искреннюю похвалу и благодарность за труд своих подчиненных, внутреннее отметил, что его бойцы за три прошедших месяца действительно здорово изменились. Сплотились, что ли? Все-таки хоть и остались они без офицерских кубиков, а кто-то — и без погон, но в душе все равно оставались офицерами.

В этом и состояла главная сложность для него как для взводного: суметь изменить у них что-то в мозгах, превратить, а где-то — заставить превратиться разнородную массу бывших офицеров в единую боеспособную единицу — взвод бойцов переменного состава штрафного батальона. Не случайно на это упирали все время старшие начальники: и сам комбат, и парторг с замполитом батальона подполковником Чепурко, и адъютант старший.

Вот хоть тот же «переменник» Гвоздев… Старший лейтенант, следуя за ходом своих мыслей, натолкнулся взглядом на бойца, который, согнувшись в три погибели, быстрыми движениями выбрасывал на кромку будущего «кармана» полные штыки земли. Работал он трофейной лопаткой, добытой в бою, в рукопашной. А ведь поначалу было к этому бойцу немало вопросов. Был он какой-то потерянный, равнодушный, наводя апатию на своих сослуживцев.

XIX

Федор внезапно почему-то вдруг вспомнил о Стеше. Ее лицо, такое милое и прекрасное, зримо всплыло у него перед глазами. А ведь за минувшие две недели он ее совсем не видел. Федор вспомнил их со Степанидой разговор, и как этот неуклюжий Гвоздев им помешал, а потом она ушла вместе с ним на ротный КНП. И при чем тут этот, будь он неладен, Гвоздев?

А ведь башка у этого «переменника» на месте. Когда намечали на местности позиции будущих противотанковых препятствий, он немало дельного посоветовал, с точки зрения танкиста. Вот Дерюжный говорит, что он в танке горел. А в плен-то попал. В личном деле черным по белому записано. Ну и пусть что раненый. Старшина Леня Яковлев, получив осколочные ранения обеих ног на волжском берегу, подорвал себя гранатой вместе с окружившими его фашистами. А про без сознания — это еще не факт. И додумать можно. Тем более что голова работает.

— Гвоздев!.. Сильнее на черенок напирайте! — подойдя к нему, громко сказал Коптюк.

Точно выговор объявил. Демьян, предпочитая не вступать в лишние разговоры с начальством, только молча кивнул головой и едва поймал съехавшую с затылка пилотку. Взводному со стороны — оно виднее, с какой силой напирает он на черенок. И то слава богу, что лопатка у него есть, хоть и трофейная — не такая удобная, как наша, с этим согнутым клювом.

Через час прибыл артиллерийский обоз, и «переменникам» раздали более серьезный инструмент: большие саперные и штыковые лопаты, кирки и заступы. Работа пошла еще веселее, тем более что к этому времени вражеские минометы вовсе прекратили швырять свои мины в сторону противника.

XX

Эта картина повторялась еще три дня. После подъема «переменники» несколько часов проводили в своих траншеях, в изматывающем душу ожидании. А во второй половине дня поступала отмена команды «к бою», и личный состав взвода старшего лейтенанта Коптюка, как и другие взводы, отправлялся на обустройство артиллерийских позиций.

За это время «переменники» успели сдружиться с артиллеристами. Предвзятости и натянутости первых часов уже и след простыл. Постепенно, за работой, процесс общения наладился. И вот уже пошли шутки-прибаутки, анекдоты, обмены махорочкой. Бойцы расспрашивали друг друга насчет земляков, в минуты отдыха и перекуров делились самым сокровенным: вытаскивали из нагрудных карманов гимнастерок фотокарточки своих жен и подруг, вспоминали мирное житье, читали письма из дома.

Старшему лейтенанту Коптюку, вместе с замкомвзвода Довганюком, было поручено помочь с установкой связи между артиллерийской батареей и КНП роты капитана Телятьева. Работами занимались связисты из артдивизиона, а со стороны штрафников — бойцы Овсянникова.

Помимо связи с батареей, к исходу третьего дня штрафники помогли артиллеристам завершить устройство «карманов» и укрытий для личного состава расчетов. Для расчета 57-миллиметрового орудия были построены землянки, а также ниши, куда «переменники» помогли артиллеристам снести ящики со снарядами.

Командир расчета, лейтенант с забавной фамилией Перешивко, заломив на затылок офицерскую фуражку, суетился возле ящиков со снарядами, словно скупой богач возле сундуков с накопленным золотом. Хотя богатства было негусто. В двух ящиках находилась картечь — снаряды для борьбы с пехотой противника, еще два — с фугасными снарядами.

XXI

Отдельно лейтенант приказал своим артиллеристам поставить по одному ящику с особо ценным грузом — бронебойными и подкалиберными снарядами. Именно на них возлагались основные надежды расчета орудия в борьбе с вражеским зверинцем «пантер» и «тигров».

— Эх, дали бы вместо фугасных болванок еще парочку подкалиберных… — вздыхая, сокрушался Перешивко, собственноручно передвигая ящики. — Под Харьковом мы держали оборону, так из пяти фугасных снарядов, выпущенных по целям, три не разорвалось. А теперь, как попрет на нас силища фашистская, так болванкой не отобьешься. То ли дело подкалиберный или кумулятивный… В артполку стрельбы проводили, по броне с показателями хваленого их «тигра». Так борта прошивает наша ЗИС-2 будь здоров. Только что в лоб тяжело идет. И «пантеру». А те, что старые модификации, так эти — вообще насквозь нанизывает. С одной стороны вошел, с другой — вышел. Сам видел, своими глазами. Танкисты фашистские, так те даже понять ничего не успевали. Едут, вдруг, бабах и — дальше едут, да только две дыры — спереди и сзади, да сквозняк сифонит…

Рассказ командира артиллерийского расчета про стрельбы тут же подхватили «переменники» и стали передавать из уст в уста. Слова эти здорово бодрили, почище любых призывов искореняя танкобоязнь из нутра штрафников.

Это уже были не просто рисунки на бумаге и не просто слова. Это были реальные факты, озвученные пушкарем, и подтверждали они ту ясную, как день, истину, что расхваленные фашистами чудовища вовсе не такие неуязвимые, как те хотели преподнести. Значит, и «тиграм», и «пантерам» этим, жуть каким страшным, в куче с их «фердинандами», вполне можно дать по зубам, а если можно, значит, нужно. Значит, не так безнадежно все у штрафников, как шептали отдельные горе-воины после отбоя в окопах.

XXII

Началось все, как это водится, совершенно неожиданно, причем не привычным утром, а с вечера, после того как вместо привычной уже горячей каши доставили в траншеи каждому по половине черного хлеба и по консервной банке тушенки с непривычным рисом. Попутно поступило указание запастись питьевой водой из подогнанной к позициям артиллеристов бочки.

Второй взвод Коптюка сделать не успел. В бочку прямым попаданием угодила мина, разорвав металлический пузырь на кусочки, которыми страшно изранило запряженную в подводу лощадь.

Про жажду забыли, когда вместо ожидаемого отбоя снова поступила команда готовиться к бою. Непривычная тишина воцарилась над позициями с приходом темноты.

Сам воздух, так и не остывший за ночь, казалось, пропитывался тяжелым электричеством предгрозовой атмосферы, становился все гуще и гуще. Время как будто остановилось, загустев настолько, что не имело возможности двигаться в своем привычном ритме. Кто-то пытался заговорить, поделиться своим волнением, но его шепот тонул в неподвижном студне напряженного молчания. Темнота опустилась на поле и позиции, стерев все очертания и контуры, границы между землей и небом.

Старший лейтенант Коптюк вслушивался в это разлитое море черноты. Он знал, что под вечер в артиллерийскую батарею завезли целую партию боеприпасов. Командир 57-миллиметрового расчета Перешивко доверительно сообщил ему, что готовится контрудар всей артиллерии, расположенной в главной полосе обороны, а также дивизионной, зенитной артиллерии и расчетов гвардейских минометов, расположенных на закрытых позициях.

Артиллерист сообщил, что за противотанковым районом обороны штрафного батальона, в секторе которого расположилась их артиллерийская батарея, развернуты другие батареи дивизиона, а дальше, за стрелковыми полками, расчеты 76-миллиметровых орудий ЗИС-3, крупнокалиберной зенитной артиллерии, 122-миллиметровых и 152-миллиметровых гаубиц. Вся эта мощнейшая группировка уже распределила цели на позициях противника в соответствии с данными, переданными из штаба армии. Основу этой информации составляют данные авиаразведки, и они постоянно корректируются.

Коптюк не стал переспрашивать артиллериста, что означает новый для него термин «контрудар». И так Перешивко поведал достаточно, и Федор предпочел не задавать вопросов, чтобы это не выглядело с его стороны как излишнее любопытство. Наверняка и офицеры штабов роты и штрафного батальона кое-что знали, но предпочитали молчать.

Прямой результат этого знания — то, что их с вечера привели в боевую готовность. Вечером с ротного КНП на Коптюка вышел лично начальник вооружения батальона и сообщил о необходимости срочно получить для взвода дополнительные боеприпасы. Старший лейтенант, вместе с замкомвзвода Дерюжным, всеми командирами отделений и группой бойцов, бегом отбыл на КНП, чтобы забрать несколько десятков бутылок с зажигательной смесью, ящики с противотанковыми минами, установке которых «переменники» обучались в ходе полевых занятий.

Федор успел распределить между отделениями полученные боеприпасы еще до наступления темноты и внутренне хвалил себя за оперативность. Что будет? Неужели начнется? Или сегодня опять всю ночь, как и предыдущие дни, придется вытягивать из нутра тягучую резину ожидания?

XXIII

Ход мыслей Федора вдруг прервал оглушительный раскатистый грохот. От неожиданности он вздрогнул и инстинктивно вжал голову в плечи. В смолянисто-черную мглу взвились и повисли, словно прилепленные, ракеты. Тут же все пространство внизу вспыхнуло огневыми факелами, они стали стремительно разрастаться. За несколько секунд десятки огней соединились, разлившись в море огня.

Грохочущий гул поднялся от этих огней высоко в небо и стремительно перекатился через позиции «переменников». Земля содрогнулась от громового грохота, который обрушился на немецкую сторону. Удар огневой волны был такой силы, что казалось, земля накренилась под его тяжестью. Поначалу для Федора все это грохочущее море огня плескалось единым штормовым неистовством, но постепенно он стал различать в общем гуле какофонии канонады работу отдельных расчетов. Особенно явственно слышалось близкое уханье соседней батареи.

Лейтенант Перешивко оказался прав. Сотни орудий вели стрельбу с максимально возможной скоростью. Можно было только представить, как в ночи, согласуясь с доведенными до автоматизма действиями, в поту и пороховой гари, работали орудийные расчеты, громя заранее намеченные цели врага.

Прошла минута, другая, а грохот канонады не умолкал. Более того, стрельба становилась все интенсивнее. Ритмичный гул залпов уже не плескался волнообразно, а смешался в один непрерывный вал огня. Гигантский, запрудивший своим грохотом полнеба, поток огня рушился на позиции противника. Скрытые темнотой позиции врага погрузились в клубы кроваво-красного пламени. Земля горела и ходила ходуном, принимая все новые порции сотен и сотен килограммов смертоносной стали.

Штрафники, поначалу от растерянности инстинктивно укрывшиеся на дне траншей, прижавшиеся к стенкам окопов, теперь, прильнув к брустверам, затаив дыхание, наблюдали, как сотни орудий всех калибров крушат вражеские позиции, перемалывают приготовившуюся к наступлению бронетехнику, артиллерийские расчеты фашистов.

Контрудар длился полчаса. Федор засек время на своих наручных часах. Началось все ровно в 2.20, в непроглядной ночи. А теперь край небосвода уже посветлел первым предчувствием предрассветной зари. На сером фоне бескрайнего поля резко оттенялись черные клубы дыма, которые подымались над немецкими позициями. Они густели до самого горизонта.

XXIV

Грохот канонады артиллерийских залпов прекратился так же неожиданно резко, как и начался. Небо становилось все светлее, и в сером предутреннем свете все чернее становились вражеские позиции, погруженные в дым пожарищ. Черная тьма ночи словно застряла над немцами, не желая ни за что покидать их рубежи. Давящая тишина длилась почти полтора часа, и все это время бойцы напряженно вглядывались и вслушивались в то, что происходит в стане врага.

Как говорил командир связистов батальона Овсянников, немцы запланировали начать наступление в полпятого утра. Эту информацию наши разведчики получили от вражеского сапера, захваченного в плен накануне, в полосе вражеских заграждений. То, что к словам немецкого пленного командование отнеслось со всей серьезностью, подтверждало время проведения артиллерийского контрудара.

Стрелки на наручных часах Коптюка, которые становились видны все лучше, наконец приблизились к показателям «4.30». Со стороны врага раздалась череда выстрелов. Звучали они разрозненно, горстями, на разных участках. Первые взрывы немецких снарядов раздались где-то глубоко за передним краем. Постепенно разрозненные гроздья вражеской артиллерии собирались в некое подобие единого, но нестройного хора.

Взрывы накрыли окопы взвода Коптюка. Сразу после начала вражеской артподготовки взводный скомандовал бойцам укрыться в нишах и блиндаже. Немецкая артиллерия так и не сумела набрать нужные обороты ведения огня.

Не прошло и нескольких минут, как воздух в глубине позиций штрафников потрясла целая серия мощных залпов. «Переменники» угадывали возобновление работы наших артиллерийских батарей, сопровождая это радостными возгласами. На стройный гул орудийной канонады накладывался неумолкающий рев сотен мин, выпущенных расчетами гвардейских, полковых и батальонных минометов.

XXV

Артиллеристы наносили по вражеским позициям второй удар. Он был мощнее и продолжительнее, чем первый. Воздух разрывался от утробного баса 122-миллиметровых и 152-миллиметровых гаубиц. В работу вступили приблизившиеся к переднему краю подразделения самоходных артиллерийских установок. Без малейшего промедления и заминок вели огонь с закрытых позиций расчеты полковой и дивизионной артиллерии.

Снова все пространство позади штрафников наполнилось быстро растущим валом громового грохота, который по огромной дуге перекинулся через нейтральную полосу, обрушившись на немецкие позиции. Сплошная стена огня и дыма пучилась впереди, километрах в полутора, затмевая небо, которое становилось все светлее. Этот вой и грохот, вздыбливавший землю, рвавший воздух, затапливал траншеи штрафников, заставляя их искать укрытия на дне окопов.

В плотной звуковой завесе, повисшей над передним краем, начали образовываться прорехи. Массив артиллерийского огня истончался, обнажая непрекращавшийся вой гвардейских минометов. Количество работающих расчетов не уменьшилось, но значительно снизилась частота выстрелов. Издали упорно раздавались методичные, хотя и не такие скорые выстрелы, производимые отдельными расчетами.

На связь вышел ротный КНП. Начальник штаба передал приказ ротного готовиться к бою. Из артдивизиона передали информацию, что вражеская бронетехника пошла в наступление, двинувшись со своих исходных позиций, которые находились в глубине фашистского рубежа обороны. Именно по ним — вражеским танкам и самоходкам — сейчас вели стрельбу с закрытых позиций орудия полковой и дивизионной артиллерии.

— К бою! — скомандовал Коптюк, отслеживая, чтобы его команду подхватили в цепи бойцов и передали дальше по траншее.

Он прильнул к брустверу окопа, вглядываясь в сторону немецких позиций. Как ни напрягал он зрение, впереди все оставалось таким же. Пустое более чем полукилометровое пространство, окутанное рваными, стелющимися по земле клубами дыма. Никаких танков и самоходок.

Командир артиллерийского расчета 57-миллиметрового орудия лейтенант Перешивко говорил, что, по данным аэроразведки, танковые части находились километрах в трех от переднего края немецких войск. Значит, они еще на подходе. Артиллеристы и минометчики встречают их загодя подвижным огнем. Эх, сейчас бы перископ лейтенанта Лазерко. Но лейтенант, вместе со своими минометчиками, занял позиции в стороне от переднего края, за траншеей взвода Дударева.

XXVI

Огневые точки минометчиков, согласно приказу комбата, должны быть заранее выведены из-под возможного танкового удара. Вместо подопечных Лазерко в рядах второго взвода разместились три расчета противотанковых ружей из отдельного противотанкового взвода штрафбата. На левом фланге, в виду контрэскарпа и замаскированного рва, устроена пулеметная точка — бойцы из пулеметного взвода с мощным «максимом».

Коптюк в очередной раз отметил про себя дисциплинированность и выучку пулеметчиков, когда выяснил, что они не ждали, пока подвезут бочку с водой, а запаслись самостоятельно питьем — и для себя, и для своего страдающего жаждой «максима». Также в рядах находились два пулемета ДП. Один «дегтярь» был доверен лично командиру второго отделения Потапову, а второй — опытному пулеметчику Фаррахову из отделения Пилипчука.

На «пэтээровцев» старший лейтенант возлагал особые надежды. Они разместились в виду длинного рва с глубокими крутыми стенками. Расчет был на то, что вражеские машины, упершись в естественную преграду, будут вынуждены идти в обход и заведомо поставят под выстрел свои более уязвимые борта. Бить фашистскому «зверинцу» в бока — такова была установка для «пэтээровцев».

Время шло, работа артиллерии в глубине позиций не прекращалась, а вражеских танков все не было видно. Вдруг прямо позади траншеи взвился высокий сноп земли, огня и дыма. Комья земли посыпались в окопы, стуча по выцветшим гимнастеркам, обтягивавшим спины укрывшихся на дне бойцов. Еще и еще взрывы взметались вверх, отступая все дальше в глубь позиций штрафного батальона.

Небо к этому моменту стало отчетливо светлым, и среди рваных клубов разошедшихся от ветра дымных прогалин Федор вдруг увидел маленькие, похожие на букашек, черные точки. То одна, то другая, то третья букашка вдруг выпускала из себя облачко белесого дыма. Спустя несколько мгновений звук далеких выстрелов доносило оттуда и тут же с нарастающим до нестерпимого свистом разрывался где-то позади снаряд.

XXVII

Букашек, которых можно было разглядеть, становилось все больше и больше. Передние медленно росли, принимая все более угловатые контуры. Но вот утробный, невыносимый вой наполнил небо и подступы к горизонту, усеянные черными точками, закрыла плотная завеса красно-бурого, потом черного дыма. Это дали очередной залп гвардейские минометы. Не успел дым рассеяться, как залп повторился.

Очертания вражеских машин, вынырнувших из огня и дыма, уже можно было различить достаточно четко. Теперь до них уже было меньше километра. Но километровый рубеж заградительного огня удалось преодолеть не всем. Две черные точки остались стоять на месте. От них, охваченных язычками пламени, поднимались вверх черные лоскуты копоти.

— Подбили! Подбили! — покатилось по траншее.

Бойцы кричали друг другу это слово, радуясь, словно дети, неоспоримому факту, в котором можно было убедиться своими глазами, обладающими достаточной зоркостью.

— Получили, гады! Так-то вам, неуязвимым!.. Хоть прикуривай!

Две вражеские машины, даже не успев толком вступить в бой, горели как свечки. Значит, вся эта похвальба про неуязвимость фашистских бронированных монстров оказалась пустой брехней, сказкой про белого бычка!

Всех тут же отрезвил один, потом второй оглушительный «бабах!». Гром выстрелов ударил в спину штрафникам. Снаряды выпустила батарея капитана Артемова, в составе которой был расчет 57-миллиметрового орудия лейтенанта Перешивко. Скорее всего это его пушка нащупала свою цель. Значит, артиллеристы тоже засекли вражеские машины. Теперь вражеские танки и самоходки находились в зоне прямого выстрела.

Орудийная дуэль красноармейцев-артиллеристов и фашистских экипажей танков и САУ становилась все ожесточеннее. Подобравшись еще ближе, метров на шестьсот, танки передней линии снова остановились и произвели по выстрелу. Мощные взрывы сотрясли почву где-то совсем рядом, во втором эшелоне обороны штрафного батальона.

XXVIII

Вражеские танкисты явно выцеливали орудия батареи Артемова, а также пытались бить куда-то глубже, по закрытым позициям, нащупывая точки минометных расчетов, нанесших первый урон наступавшему противнику.

Взвод Коптюка находился как раз на линии огня вражеских танков, бивших по нашим орудиям. Снаряды немецких танков явно перелетали через передний край, где располагались окопы штрафников, но все равно в перекрестье траекторий полетов крупнокалиберных снарядов становилось не по себе.

В голове Демьяна лихорадочно всплывали заученные во время занятий цифры. Калибр — 88 миллиметров, длина ствола — 56 калибров. Неужели это и есть тот самый «тигр»? Сомнений быть не может.

Фашистские танкисты двигались в строгом боевом порядке, расставленные, как по учебнику. С тактикой у немцев мало что изменилось с того времени, как Демьян изучал в танковом училище виды построений немецких танковых рот в наступлении. Тут рота налицо, только без одного взвода. Четыре машины впереди, четыре — в средней линии, в шахматном порядке по отношению к впереди идущим. Позади пять легких танков — группа управления. Где-то там, среди них — и командирский. А может, идет позади, прикрываясь, как и положено, остальными.

Странно, что нет пехоты, которая, согласно требованиям учебника по тактике, должна прикрывать бока и задницы бронированных монстров. И еще одно, совершенно новое для теоретических познаний танкиста Гвоздева: эти четыре огромные квадратные коробки, ощетиненные огромными пушками со здоровенным дульным тормозом. Они и есть — «тигры». Теперь уже никаких сомнений быть не может. Двигаются в первой линии, непробиваемый для русских снарядов броневой таран. По замыслу фашистов он способен проломить оборону любой мощности и крепости.

Где же, черт возьми, пехота? И еще эти наросты на броне машин, словно ракушки на шкуре огромного кашалота. Гвоздев только сейчас, вглядевшись, понимает, что это и есть пехота. Немецкие автоматчики разместились на броне «тигров» и идущих следом машин. Что ж, широкая корма бронированных «зверюг» это вполне позволяет.

Вдруг, когда идущие впереди «тигры» почти одновременно производят очередной залп, прямой наводкой, и земля позади вспучивается и опадает огромной массой грунта, где-то в глубине живота просыпается неодолимый животный страх. Только теперь Демьяну становится очевидно-ясно, что вся эта многотонная лязгающая свора медленно, но неотвратимо надвигается прямо на него. И спасения нет ни от этого лязга, ни от этих плюющих клубами пламени орудий.

XXIX

Прямоугольные махины широченными гусеничными траками подминали под себя бугорки и неровности грунта. Они становились все больше, чернее и неотвратимее. Перед тем, как произвести очередной выстрел из танкового орудия, машина замирала. Из пушки с громом изрыгался сноп пламени и дыма, и тут же танк трогался с места. Когда передовые машины приблизились метров на четыреста, их ход замедлился, и с брони посыпались серо-зеленые фигурки.

Эти, которые покинули броню «тигров», почти поголовно были вооружены пистолетами-пулеметами. У многих из тех, кто начал спешиваться во второй линии, в руках были винтовки.

Пока вражеские солдаты десантировались на землю, все четыре передовые машины вели плотный огонь из танковых пулеметов. Демьян едва успел заметить, что с одного из танков бьют сразу два факела пулеметного огня. Настоящий шквал пулеметных очередей начал хлестать по траншеям. Кое-где земляные брустверы были сметены начисто, засыпав землей спины и каски укрывшихся на дне бойцов.

В мозгу Демьяна складывалась нехитрая арифметика. Если бьют все пулеметы всех четырех «тигров», это восемь стволов непрерывными очередями рыхлят передний край штрафников. Свист пуль над головой навис такой плотной завесой, что казалось, будто железнодорожный состав несется над макушкой, грозя начисто снести голову, чуть только зазеваешься и высунешься вверх.

И действуют, гады, слаженно. Одновременно — залп, одновременно — остановка, практически разом — пулеметный шквал. Видимо, связь между экипажами налажена четко. Вот чего не хватало при взаимодействии в их танковом батальоне. Радиостанции «девятки»[18] были установлены только у командира батальона и на танках командиров рот, а остальным, линейным, оставалось одно — соображай и догадывайся, как можешь.

XXX

Потапов прокричал команду взводного о том, что пока не стрелять и беречь патроны.

— Да куда тут стрелять! — выкрикивает в сторону Гвоздева Зарайский.

Крик его похож скорее на истерический вопль. Аркадий занимал позицию в нескольких метрах от Гвоздева. Пока неприятельские танки приближались, то и дело высовывался из-за бруствера. Глаза Зарайского становились все более расширенными, на лице все сильнее проявлялась целая гамма постоянно сменяющихся эмоций. Наверное, он, Демьян Гвоздев, со стороны сейчас выглядит так же.

Сейчас, когда пулеметы «тигров» кинжальным огнем накрыли траншеи, он сидит на корточках, прислонившись правым боком к жердям. Каска его съехала на ухо, он словно не замечает ее. Он стискивает в руках свою винтовку, как будто от того, насколько крепко он будет держаться за нее, зависит, выстоит ли весь штрафной батальон или нет.

Там впереди, откуда без передышки бьют и бьют пулеметные очереди, доносится шум взревевших двигателей. Значит, сбросив десант, танки снова пошли вперед. Пулеметный грохот и свист пуль на головой Демьяна утих, и он предпринял попытку выглянуть из-за стесанного бруствера на поле боя. Но в этот же миг новая волна артиллерийского грома придавила его обратно вниз.

Батарея Артемова и другие расчеты, из глубины позиций штрафников и с других закрытых огневых точек, произвели залп, который рассыпался по полю, выстроившись в достаточно плотную стену заградительного огня.

Демьян, прижавшись спиной к стенке окопа, глянул на Зарайского. Аркадий уже успел выглянуть из-за бруствера и снова нырнуть вниз.

— Ух, Дема, что там творится! — не сдерживая распиравшего его восторженного ужаса, прокричал боец. — Бьют прямой наводкой, а им хоть бы хны…

Теперь уже невооруженным глазом было видно, насколько огромными и мощными были эти квадратные «тигры». Их окутывал дым взрывов, а они как ни в чем не бывало ползли вперед. Каждый выстрел, произведенный из мощной тигриной пушки, оглушал, на несколько секунд наполняя голову звонким чугунным гулом.

XXXI

Вражеские пулеметы изрешетили уложенное вместо бруствера бревно на наблюдательном пункте, будто на него накинулась стая бешеных бобров. Старший лейтенант Коптюк, несмотря на настойчивые призывы замкомвзвода Дерюжного и ординарца Степанкова, не стал укрываться в блиндаже. Теперь уже не до блиндажа. Через какие-нибудь считаные минуты передние фашистские махины окажутся на траншеях штрафников. По крайней мере, один «тигр», что ближе к левому краю, движется прямо на взвод Коптюка.

Огонь артиллерии, в том числе и стрелявших прямой наводкой расчетов Артемова, пока никак не действовал на головную шеренгу. Хотя нет, результат был. Выглянув за бруствер и оценив текущий момент, Федор сообразил, чего добивались артиллерийские расчеты. Главной их целью стала пехота, сошедшая с танков. Именно она и являлась главной целью заслона заградительного огня, выставленного метрах в четырехстах от траншеи второго взвода штрафного батальона.

Батарея Артемова била прямой наводкой, и скорее всего картечью, по спрыгнувшим с брони фашистским автоматчикам, не ставя целью подбить вражеские «тигры». У них своя тактика, но, черт возьми, надо же начинать что-то делать с этими неповоротливыми громадинами. Пока от них все отскакивало, как горох от стенки.

Как раз в это время передние «тигры» предприняли маневр. Крайние слева и справа машины стали забирать еще дальше в сторону своих флангов, следом за ними принялись ворочаться шедшие в центре. Они словно создавали коридор, освобождая дорогу для двигавшихся следом машин второй линии и пехотинцев.

Но плотный заградительный огонь создал второй линии фашистского наступления серьезные проблемы. Меткая стрельба артиллеристов картечью нанесла первый урон живой силе противника. В пыли, поднятой «тигриными» траками, и дыму взрывов метались и ползали раненые немцы, оттаскивали убитых из-под гусениц накатывавших средних танков.

Одна из машин вдруг дернулась, морду ее окутало облако пылевой взвеси и дыма. Она стала забирать правым бортом влево, в то время как левая гусеница оставалась на месте. Не оставалось никаких сомнений — подбили наши пушкари ходовую часть вражеской машине. Развернувшись на девяносто градусов, в сторону левого фланга, машина замерла. Подставилась в полный рост!

XXXII

В этот момент растерянности и суматохи, внесенной стрельбой наших артиллерийских расчетов в не успевшие выстроиться порядки вражеской пехоты, с левого фланга по врагу ударили очереди пулеметного расчета «максима». Гитлеровские десантники, отсеченные артиллерийским и пулеметным огнем, были вынуждены уткнуться в землю.

Пулеметы двух шедших слева «тигров» остановились и обрушили целый шквал встречного пулеметного огня на огневую точку «максимовцев». Но расчет «максима» действовал грамотно. Бойцы вместе со своим станковым товарищем уже перемещались по ходу сообщения на запасную огневую точку. Всего их было оборудовано три, для возможности маневра в бою.

Башня одного из «тигров» развернулась в сторону окопов второго взвода. Орудие громыхнуло, отчего весь корпус танка встряхнулся, подняв облако осевшей на броню пыли. Коптюку, рывком кинувшемуся на дно окопа, показалось, что снаряд предназначается для него и его подчиненных. Но гром выстрела, накрыв траншею, оборвался где-то далеко позади. Наверное, вражеские танкисты считают, что расходовать снаряды на штрафников — слишком большая роскошь. Для них будет достаточно пулеметных очередей и танковых гусениц.

«Тигры», разойдясь веером и тем самым увеличив между собой дистанцию, снова взяли курс строго вперед. Вражеский танк, который развернуло боком к оборонявшимся, вдруг сотрясло и тут же окутало облаком дыма и огня. Тут же донесся звук взрыва, пробившего борт подбитого чудовища. Кто-то из артиллеристов всадил снаряд точно в бочину танка и зажег его. Как на учебных стрельбах!

Гвоздев так обрадовался этому дохнувшему копотью металлу, словно он сам произвел этот выстрел, из своей «мосинки». И для его винтовки была работа. Из башенного люка горящего танка выбралась черная фигурка. Следом — еще одна. У второго спина была объята пламенем.

К прыгнувшему на землю танкисту тут же бросился его товарищ, пытаясь сбить с него пламя. Но сразу несколько выстрелов, произведенных штрафниками из винтовок и ППШ, заставили его укрыться за броней машины.

Второй метался, будто горящий факел, истошно крича от боли, пока не замолк, упав под катки танка — то ли сраженный пулей, то ли от полученных ожогов. Больше из танка не выбрался никто.

XXXIII

Вражеские машины словно с цепи сорвались. Танковые орудия принялись палить в упор, выбирая себе цели позади переднего края штрафников. Скорее всего они объявили охоту за артиллеристами. Несколько снарядов разорвались в линии окопов «переменников», накрыв тех, кто находился в траншее, волной земляных комьев и пылевой взвеси.

В несмолкающем грохоте выстрелов Демьян едва уловил команду «Огонь!». Огонь вражеских танковых пулеметов заставил расчет «максима» в очередной раз сменить позицию. Этим воспользовались автоматчики, снова поднявшись в атаку. От первой «тигриной» линии наступления они отстали прилично, более чем на сотню метров. А головные танки будто не замечали этого.

Фашистские экипажи, уверенные в своей неуязвимости, безоглядно стремились вперед, чтобы во что бы то ни стало уничтожить русские орудия огнем своих мощных пушек, давить их своими широченными гусеницами, наматывая кишки на траки, превращая вражеские орудия в груды искореженного металла.

Вот наступавшая по фронту машина клюкнула башней вниз, едва не уткнувшись в землю дульным тормозом орудия. Похоже, экипаж «тигра» не был необстрелянным и необкатанным сборищем зеленых юнцов. С ходу оценив, что впереди ловушка, механик-водитель среагировал молниеносно. Громоздкая машина, взревев двигателями, неожиданно быстро сдала назад, удержавшись на обрывистом отвесе замаскированного рва.

Откатившись метров на пять, без всяких задержек машина стала разворачиваться влево, где зримо обозначался конец укрытого сухостоем рва. В этот момент по танку произвел выстрел расчет «пэтээровцев», расположенный возле взводного наблюдательного пункта. Первый выстрел расчета пришелся по скуле мощной квадратной башни «тигра», оставив на ней всего лишь небольшую вмятину.

— По каткам! Бей по каткам! — кричал номеру первому старший лейтенант, пока «переменник» перезаряжал свой ПТРД, досылая в патронник 14,5-миллиметровый патрон.

— Спокойно, товарищ командир… — негромко, но отчетливо проговорил боец, приникая к целику прицела и изготавливаясь к стрельбе.

Выстрел из противотанкового ружья «дегтярева» вышел звучным, образовав дымное облачко под бортом, в передней части гусеничных траков. Машина прокатилась еще пару метров. Нет, слишком маломощен для такой чуды-юды 14,5-миллиметровый патрон «дегтяря».

Но вдруг машина остановилась, принявшись медленно поворачиваться по фронту, прямо по фронту, перед взводом штрафников. До машины оставалось уже чуть больше шестидесяти метров.

XXXIV

Старший лейтенант Коптюк, выглянув из-за бруствера, успел разглядеть, что, в то время как правая гусеница танка продолжает двигаться, перемалывая куски грунта, левая гусеница остается неподвижной. Неужели комар прокусил-таки шкуру этой бронированной хищной кошки? Свое дело выстрел «пэтээровца» сделал. Что-то нарушилось в стройном поступательном движении гусеничных траков и катков вражеской машины, переклинило, обездвижив левые гусеницы.

Федор едва успел укрыться в окопе, как из развернувшегося в лобовую «тигра» обрушилось сплетение двух пулеметных очередей. Одна огненная лента выпускалась из передней правой части тигриного туловища. Второй пулемет бил прямо возле орудия, из башни, развернутой прямо на траншеи «переменников». Пули выпускались двумя непрерывными огненными лентами.

Они выстрачивали передние и задние края траншей, ссыпая на каски штрафников землю, стесывая и кроша в щепы деревянную обшивку брустверов, нашпиговывая каждый сантиметр земли вдоль линии траншеи раскаленным металлом метров на двадцать в обе стороны.

Гуляя влево-вправо, очереди все время возвращались к тому месту, откуда расчет ПТРД произвел свои выстрелы. Немецкие танкисты, взбешенные поломкой в ходовой части, словно хотели срыть окоп русских до основания, чтобы добраться до ненавистного вражеского расчета.

От бревна, крепившего бруствер наблюдательного пункта взвода, остались одни куски древесины.

— Видали, товарищ старший лейтенант!.. — прокричал в восторге Степанков. — Самому «тигру» парни палку в колеса всунули!.. Эх, братушки — молотки!..

— Хорошая работа!.. — согласно крикнул старший лейтенант, уже в адрес «пэтээровцев».

Как и он с товарищами, «переменники» из противотанкового взвода штрафбата пережидали пулеметную истерию в глубине окопа.

— Старались, командир!.. — оживленно ответил «номер первый», улыбнувшись зубами, ослепительно белыми на фоне покрытого пылью и дымной копотью лица.

— А все-таки, Кондратыч, дислокацию менять… — озабоченно пробормотал Дерюжный. — «Пэтээровцы»-то дело говорят. Фашист у нас прямо перед носом застрял. Жизни нам теперь не даст…

В этот момент чудовищный звук выстрела лопнул у них над головами. Он был такой силы, что у Федора будто ватой заткнуло уши, в глазах потемнело, а потом поплыли радужные круги. Вот Дерюжный что-то кричит ему, а он не слышит ни черта. А потом они уже пробираются вправо, а следом за ними «пэтээровцы» с тяжеленным своим ружьем.

Это Коптюк приказал им идти следом. Сам своего голоса он не услышал, но понял, что бойцы его слышат, только по согласным кивкам их касок. Надо усилить правый фланг, там один Фаррахов с ручным «дегтяревым» да бойцы с винтовками да гранатами. Ударить справа, пока оба «тигра» гвоздят центр позиций.

XXXV

«Тигр» с подбитой из ПТРД гусеницей произвел выстрел из своего орудия. Бил прямой наводкой, не поднимая пушки. Значит, и цель где-то рядом. Не иначе, кто-то из батареи Артемова. Дай бог, чтобы у артиллеристов было все в порядке.

Звуковая волна от вражеского выстрела накрыла траншею такой плотной звуковой волной, что начисто высадила взводному слух. Федор теперь в своей каске ощущает себя, словно в кастрюле, по которой кто-то ритмично стучит звонким серебряным молоточком. К черту эту кастрюлю!

— Да вы что… товарищ командир… — хором кричат Степанков и Дерюжный, в один голос уговаривая его обратно надеть каску на голову.

В ответ Коптюк приказывает своему замкомвзвода выяснить, есть ли потери, а также количество патронов у бойцов взвода. И пусть готовят гранаты к бою. Этот чертов «тигр» встал у них поперек горла. Немецкие автоматчики, воспользовавшись тем, что у них образовалось уже два естественных защитных заслона, ползком пробираются от первой пылающей факелом машины к замершему перед рвом «тигру» и, заняв позиции под его прикрытием, начинают стрельбу.

Крайний левый «тигр» устроил настоящую охоту за пулеметным расчетом «максима». Он продвигается медленно вперед, словно подкрадываясь к траншее и высматривая, где могут появиться пулеметчики. Все это время танковые пулеметы работают без остановки.

Вдруг с правого фланга, в обход противотанкового рва, набирая скорость, выдвигается вражеский танк из второй линии. Его маневр становится полной неожиданностью для штрафников. «Тигр» на левом фланге будто только и ждал этого действия. Его двигатели перекрывают своим рыком гул стрельбы, и, выпустив из хвоста облако черного дыма, громадная машина устремляется вперед, двигаясь параллельно экипажу на правом фланге.

Две фигуры с надвинутыми на глаза касками, с мертвенно-белыми, как полотно, лицами порывисто бегут по траншее прочь от растущего на глазах, лязгающего чудовища.

— Не бояться!!! Пропускай и бей гранатой!.. Не бояться!.. Проходит!.. — кричит что есть силы Коптюк.

Он бросается навстречу бегущим и чувствует, как и у него внутри, в самой глубине, копошится мерзкий, хлюпкий страх.

— Эх, командир!.. — сквозь зубы выдавливает Степанков, правой рукой то ли останавливая, то ли отталкивая взводного. — Щас я его!..

Ординарец налетает на бегущих штрафников. Они совершенно ничего не соображают. Степа бьет первого наотмашь ладонью по лицу. Оплеуха приводит бойца в чувство.

— Не беги! Не беги!!! — кричит Степа, неистово тряся его за грудки.

Второй тоже приходит себя.

— Где гранаты? Бутылки твои где? — спрашивает Степанков бойца.

Тот, испуганно озираясь, не сразу показывает рукой в ту сторону, откуда он только что бежал.

— Там… — лепечет «переменник» белыми, как пельмень, губами.

— Эх ты! Там!.. Ни на шаг от командира!..

С этими словами Степанков, согнувшись буквой «Г», ловко маневрирует в изгибах траншеи. Машину отделяют от окопа уже метров десять.

Танк и Степа стремительно сближаются. Боец оказывает в той точке, где танк должен пересечь траншею штрафников, на несколько секунд раньше. Его каска еще мелькает под бруствером, словно мечется туда-сюда, когда ее накрывает бронированная громадина.

Преодолевая траншею, махина клюет своим недлинным, но мощным стволом и вся тяжело ныряет на бруствере и, взревев двигателями, невысоко вздымается кверху на задней стенке окопа всем своим приземистым, плотным корпусом.

XXXVI

Степа оставался где-то там, под ним, погребенный ревущим металлом. Танк быстро перебрался через траншею, оставив позади себя черные клубы бензинового выхлопа. И вдруг из непроглядно клубящейся черноты вдогонку танку полетела, кувыркаясь в воздухе, бутылка. Бликуя на свету, она разбилась о бронированную корму и сразу обдала ее бегущими язычками жидкого пламени, поначалу прозрачно-невидимого, а потом делающегося все более красным.

Федор не слышал себя. Может быть, он что-то и кричал, как и другие, те, кто находился рядом. Он бросился к Степанкову, а тот выползал на четвереньках по дну траншеи навстречу — обсыпанный землей, покрытый толстым налетом копоти и гари.

— Ты цел? Цел? — подхватывая его под мышки, криком спрашивал взводный.

А тот, ошалело перескакивая белыми, расширенными зрачками то на командира, то на остальных, хрипло твердил:

— Вы видели?! Это я его?! Вы видели?!

Степанков оказался цел и невредим. Единственное — из него слова били, словно струя из брандспойта.

— Он как надвинет!.. Я думал все, хана мне… Будто в могилу заживо закопало… И ревет над башкой так, что душа из тела — вон… И земля эта сыпет и сыпет на голову… А потом вдруг — вонь от движков его, ну и уже, когда, значит, прошел, я вдогонку ему…

Дерюжный, дав бойцу отпить из собственной фляги, похлопал того по плечу.

— Некогда, Степа, после поговорим… Ты тут держи этих, неустойчивых… чтоб не бежали больше…

Он кивнул в сторону двух бойцов, которые не выдержали вида накатывающегося танка.

— А я — за Кондратычем!..

Коптюк, убедившись, что со Степанковым все в порядке, тут же побежал по траншее на левый фланг. «Тигр» к тому времени уже преодолел передний край штрафных позиций.

XXXVII

Там обороной руководил Потапов. Бойцы действовали грамотно, без метаний и дерганий. Когда огромная машина приблизилась к траншее, все попрятались на дне своих ячеек. Да и непрерывная стрельба, которую вели спаренный и курсовой пулемет вражеского танкового экипажа, не давали высунуться.

Как только гусеницы «тигра» подмяли под себя траншею, сбоку в траншее выросла фигура Рукосуева. Боец метнул бутылку с зажигательной смесью почти в упор. Пламя вмиг охватило левую ходовую часть, разбрызгавшись по каткам.

Рукосуев ударил бутылкой с такой силой, что горящие брызги едва не обдали его самого. Часть горючей жидкости плеснула в окоп, зачадив тяжелой копотью. Рукосуев не растерялся и тут же, выхватив лопатку, стал забрасывать горящую лужу землей, срезанной прямо с утоптанного дна окопа.

А «тигр» тем временем уходил в сторону артиллерийской батареи, и по левой стороне, во всю длину гусеничных траков, наматывалось ярко-оранжевое пламя. Вдогонку «тигру» кто-то кинул гранату, но она, ударившись о борт танка, отскочила в сторону и рванула на земле.

Обе вражеские машины, которые пересекли передний край штрафников, были подожжены «переменниками». Вот только реального урона фашистским танкистам это не нанесло. Вся надежда оставалась на батарею. Таков и был тактический уговор между артиллеристами капитана Артемова и ротой Телятьева.

Главная задача «переменников» состояла в том, чтобы не пропустить через свои позиции немецких автоматчиков. С танками они вступали в единоборство по возможности, и, если так складывалась ситуация, — пропускать вглубь, где их должны были встретить артиллерийские расчеты.

Обе машины, чадящие огнем зажигательной смеси, представляли собой хорошую цель для изготовившихся расчетов. Орудие лейтенанта Перешивки уже дважды меняло позицию, уходя от убийственных выстрелов 88-миллиметровых пушек фашистских «тигров» и средних танков Т-4. Подносящий расчета был ранен, но не покинул поля боя. «Некогда!» — только и буркнул Ипатьев, отказываясь от медицинской помощи.

XXXVIII

ЗИС-3 лейтенанта Гамкрелидзе метким выстрелом подбил немецкий танк, шедший во второй линии наступательной цепи, еще на подходе к переднему краю, где держали оборону штрафники. Приговорил его с двух выстрелов: первым вывел из строя ходовую, а вторым — прошил борт насквозь.

Расчету горячего грузинского лейтенанта приходилось жарко. Их позиции располагались по фронту вражеского наступления. По ним били сразу несколько танковых орудий первой и второй линий, да еще пулеметы того «тигра», который заклинило на границе противотанкового рва.

Чудеса изворотливости демонстрировали бойцы артиллерийского расчета «сорокапятки» под командой старшего сержанта Мараховского. Опытный артиллерист практически не давал своим бойцам и орудию полминуты провести на одном месте.

Когда артиллеристы обрушили на подступах к переднему краю, метров за четыреста, на танковые линии заградительный огонь, вести стрельбу они должны были совместно с минометными расчетами, находившимися на закрытых позициях. Но в самый ответственный момент выйти на связь с минометчиками не удалось. Пока связисты штрафников восстанавливали поврежденный вражеским снарядом кабель, пушкарям батареи пришлось действовать самостоятельно.

Все три орудия перешли на картечь, накрыв вражеских автоматчиков. Вовремя вступили огневые точки штрафников. Особенно «максим», который действовал на левом фланге. Картечь и пулеметные очереди отсекли пехоту от первой танковой шеренги, в которой накатывали «тигры». А те были слишком самоуверенны, чтобы остановиться. Поперли вперед…

Бойцы из взвода старшего лейтенанта Коптюка тоже показали выдержку и умение смотреть врагу в глаза. Встретили танки по-взрослому, не дрогнули. Теперь очередь за пушкарями.

Когда шедший по левому флангу «тигр» еще переваливал через окопы штрафников на левом фланге, расчет уже дослал, по команде командира — «Бронебойным!» — снаряд в казенник, и длинный ствол 57-миллиметрового орудия «вел» квадратное чудище.

— Пора, товарищ лейтенант, пора… — пересохшими губами твердил заряжающий расчета Пафнутьев.

— Погоди… рано еще… — так же, не отрываясь от системы наведения, отвечал лейтенант.

Перешивко управлял орудием собственноручно. Тут все решал один выстрел. «Тигр» на расстоянии ста метров, и, значит, ударить надо прямой наводкой, всадить так, чтобы проняло фашистскую зверюгу до самых спинномозговых отделов. Потому как сменить позицию и спрятаться они уже не успеют. А значит, или пан, или пропал…

XXXVIX

Расстояние между орудием и его целью оказалось настолько мало, что протяжный звук выстрела практически слился воедино с оглушительным взрывом. Сноп огня и дыма окутал квадратную морду. Он успел увидеть, как огромная махина вздрогнула, будто бронированную многотонную кошку чья-то сильная рука схватила за загривок и встряхнула изо всех сил.

«Тигр» подал признаки жизни. Башня его задвигалась, как будто он приходил в себя после сотрясшего броню мощного удара. Снаряд угодил в лобовую часть башни, пришелся правее от маски орудия. Там виднелась приличная вмятина, как будто в надбитой скорлупе сваренного вкрутую яйца.

— Бронебойным!.. Готовьсь!.. — его крик не поспевал за действиями подающего и заряжающего.

57-миллиметровое орудие было оснащено полуавтоматической системой заряжания. Казенник после первого выстрела, под воздействием пороховых газов, выплевывал пустую гильзу автоматически, распахиваясь для приема нового снаряда. Это значительно убыстряло процесс заряжания и самой стрельбы.

— Огонь!!!

Второй бронебойный пришелся в самый угол стыка корпуса и башни. Огонь и дым снова окутали морду потрясенной машины. Ее даже слегка повернуло влево, по ходу страшной силы удара, нанесенного ЗИСом. Как будто огромный молот, размахиваясь раз за разом, опускался на наковальню, высекая из нее искры и дым. Но броня огромной зверюги была слишком толстой и крепкой. Она держала удар.

— Меняем позицию! — еще пока длился грохот, истошно командовал лейтенант своим подопечным. Все трое уже стояли на изготовку. Ипатьев, с обмотанной наспех бинтом головой, не дожидаясь подмоги лейтенанта, уже тянул трубчатую станину вверх.

— Погоди!.. Еще и грыжу заработаешь!.. — на ходу, ухватываясь за станину, крикнул Перешивко. Он видел, что попал. Теперь уже будь что будет.

Сведя станины вместе, все дружно, вчетвером потянули орудие задом к запасному «карману», оборудованному позади первого, со смещением влево на добрый десяток метров.

Оставалось только догадываться, как перенесли одно за другим два прямых попадания в броню вражеские танкисты, но машина жила. Башня вместе с орудием танка стала поворачиваться вслед за тащившими свою пушку артиллеристами.

«Не успеем, не успеем…» — с каким-то обреченным отчаянием твердил про себя Перешивко, изо всех сил оттаскивая орудие вместе со своими бойцами. Пули, которые выпускал курсовой пулемет «тигра», выщелкивали по бронещиту орудия. Второй пулемет молчал. Попадание снаряда их ЗИСа пришлось как раз в шаровую установку спаренного пулемета в башне.

XL

Лейтенант лихорадочно прокручивал в голове варианты спасения. Надо было сразу засылать третий снаряд. Выстрелить они бы успели наверняка. Но вот сумели бы они потом уйти из-под зияющего жерла 88-миллиметрового вражеского орудия… Это и сейчас — большой вопрос. Может, попробовать остановиться и дать третий выстрел?

Все решат доли секунды. Лейтенант шестым чувством осознавал, что эти доли секунды будут в пользу врага. Они не успеют изготовиться к выстрелу. А вот добраться до «кармана»… Всего каких-то пару метров…

В тот момент, когда расчет Перешивко уже прощался с жизнью, у самого основания танкового орудия «тигра» — того самого, в который артиллеристы Перешивко всадили два снаряда, — вдруг рванул взрыв. Он был меньшей силы, чем ЗИС-3. Лейтенант увидел, как расчет 45-миллиметрового орудия спешно досылает второй снаряд в казенник, в то время как пороховые газы еще курились из только что выстрелившего ствола, не успев развеяться.

И тут с «тигром» что-то произошло. Башня его перестала двигаться, наводя дульный тормоз орудия на расчет Перешивко. Машина взревела двигателями, и охваченная огнем левая гусеница стала отматываться в обратную сторону.

Вражеский экипаж отступал назад по проложенной им же колее. Давая задний ход, он окутал приближающиеся траншеи штрафников таким черным облаком выхлопных газов, что они повисли над окопами, как дымовая завеса.

Средний танк фашистов, который прорвался через окопы «переменников» правее, тоже пятился назад. Это была та самая машина, в которую попала бутылка с зажигательной смесью, брошенная Степанковым.

XLI

Оба вражеских пулемета пятящегося танка работали, как умалишенные, поливая огнем огневую позицию расчета Гамкрелидзе. Однако оба орудия — и ЗИС-3, и вражеский 75-миллиметровый ствол — молчали. Только что артиллерийский расчет ЗИС-3 выпустил по вражескому танку бронебойный, а фашистский экипаж успел выстрелить «в размен» прямой наводкой.

Снаряд «зисовцев» по касательной угодил в левую «щеку» башни, но не разорвался и отскочил сплющенной болванкой на землю. А немецкий, взорвавшись в паре метров перед броневым щитом, накрыл взрывной волной, осколками, комьями земли и дымом расчет Гамкрелидзе.

Надежный броневой щит орудия и спас артиллеристов. Тяжело ранило подносящего Фролова. Он оказался вне спасительного периметра щита. Осколок вражеского снаряда ударил солдату чуть ниже плеча, в руку, перебив, словно со всего маху — топором, кости, сухожилия и мышцы.

В пылу стрельбы осознание боли пришло к бойцу не сразу, только тогда, когда он, бросившись к ящику с последним оставшимся бронебойным, попытался выхватить снаряд из деревянных пазух, но левая рука не послушалась. Тогда он глянул на свою левую руку и увидел ее, болтавшуюся на рваных желтых лоскутах выгоревшей на солнце гимнастерки и кроваво сверкавших жгутах мышц.

— Саня!.. Саня!.. — услышал Фролов испуганные крики своих товарищей.

Это было последнее, что он слышал в этом бою, потому что от нахлынувшей разом боли потерял сознание.

Танк двигался назад. То ли танкистов все-таки оглушило, то ли опасения у них вызвало пламя, которое все сильнее разгоралось на корме машины. А, может быть, фашистский экипаж увидев, что «тигр» отступает, побоялся оставаться в одиночку в глубине позиций русских. Тем более что рывок двух машин остальные не поддержали, остановившись в виду позиций штрафников, перед противотанковыми препятствиями.

Танки второго эшелона маневрировали, ведя огонь по окопам из пулеметов. Их орудия молчали — видимо, боялись подбить свои же, отступающие из сектора русской артиллерийской батареи, машины. Третья линия вражеских танков держалась на почтительном расстоянии в шесть сотен метров, даже не предпринимая попыток подойти ближе. Они тоже били, но куда-то в глубь русских позиций, далеко позади артиллерийской батареи Артемова.

XLII

Весь боезапас взвода старшего лейтенанта Коптюка уходил на то, чтобы сдерживать напиравших вражеских автоматчиков. Силы были слишком неравны. Два ручных «дегтяря» и «максим» против целой армады танковых пулеметов, которые кинжальным огнем прикрывают действия своей пехоты. И это при том, что ранены Фаррахов и номер второй из пулеметного расчета «максима».

Немецкая пехота налезает числом не меньше пятидесяти человек. То есть, когда они соскакивали с брони танков, их было примерно столько. Сейчас пехоты поубавилось, и гонор хорошенько им сбили, но все равно лезут и лезут вперед, невзирая на встречный огонь штрафников.

Коптюк успел запросить у ротного КНП поддержки минометным огнем, а потом связь прервалась. Минометы ударили, но значительно глубже той линии, где залегли вражеские автоматчики. Подопечных Лазерко можно было понять: стрельбу они вели с закрытых позиций, а скорректировать огонь более точно Коптюк не успел. Вот и посылали они свои мины в ранее намеченный сектор, туда, где совместно с артиллеристами выстраивали полосу заградительного огня.

Сейчас мины рвались как раз в промежутке между двумя линиями наступления фашистов — передней, прямо в виду позиций штрафников, где, прикрываясь своими танками, залегли цепи гитлеровских пехотинцев, и задней линией средних и легких танков, которые маневрировали, не приближаясь к изрытому воронками рубежу заградительной полосы.

Коптюк, с досадой наблюдая, как без пользы вздымаются фонтаны земли и дыма, с другой стороны, понимал логику действий минометчиков. Они боялись переводить огонь своих минометов слишком близко к переднему краю штрафников, чтобы не накрыть своих же. Здесь как воздух нужна была корректировка, чтобы сработать ювелирно, зачистив минометным огнем узкий сектор перед противотанковыми препятствиями.

Обе машины, перескочившие через окопы, теперь спешно вернулись. Гранаты штрафников ничего не могли поделать с непробиваемой броней «тигра». По приказу старшего лейтенанта бойцы забросали пятящихся монстров бутылками. Зажигательная смесь, видимо, доставляла гитлеровским экипажам больше неудобств.

XLIII

Главное — метить по башне и корпусу, чтоб заливало щели и стыки, лило жидким огнем за шиворот этим рычащим зверюгам. Артиллеристы показали, что так просто, с наскоку, хваленым фашистским кошкам тут не пройти. Лапки им здорово пообжигали, а «тигриная» морда того, что спешно выкарабкивался назад по кромке левого фланга взвода, была здорово помята. Утерли нос, только что сопли не висят.

Рукосуев не оставил лязгающее чудовище без внимания, дослал в самую измятую русскими снарядами морду порцию горючих огненных соплей. В момент броска вражеские пули попали в бойца. Одна в грудь, другая в руку, ниже локтя. Упал Рукосуев на дно окопа. Довганюк был рядом и Зябликов. Подхватили его, принялись перевязывать, а Рукосуев рвется из рук и все спрашивает: «Попал?! Попал я в гада?!» — а из раны в груди кровь хлещет так, что не заткнуть.

Зябликова взводный поставил вторым номером в расчет «максима». Еще с учебных занятий запомнил, что тот неплохо владеет навыками обращения с пулеметом. Исполнительный, хотя и немного медлительный боец. Но для второго номера в расчете «максима» это как раз к месту.

Первым номером там кряжистый боец с темным, будто выдубленным лицом человека, который круглыми сутками привык быть на воздухе. Немногословный, и взгляд холодный, прищуренный. На тебя смотрит — будто прицеливается и только одно твердит, что вода заканчивается, а «максимка» все время пить хочет и что ему не наперсток требуется для утоления жажды, а литров пять-шесть.

Зябликов с ходу выливает в кожух свою воду из фляги, и Коптюк про себя одобряет действия бойца. Достает свою флягу и отдает первому номеру.

— Про запас!.. — добавляет он.

Довганюка Коптюк отрывает от перевязки Рукосуева, перепоручая раненого Зарайскому. Замкомвзвода получает приказ найти и устранить порыв кабеля. В подмогу Довганюку взводный отправляет Степу. Ему, если обнаружится, что с кабелем совсем худо, нужно добраться до ротного КНП и доложить корректировку по минометному огню. И по поводу раненых доложить. Как доложил Дерюжный, с учетом Рукосуева во взводе уже семеро в потерях, двое — безвозвратно. Тяжелых надо было срочно эвакуировать.

XLIV

Рукосуев потерял сознание, и взводный вместе с Зарайским потащили его в сторону блиндажа, который расположен ближе к правому флангу, возле наблюдательного пункта взвода. На левом фланге особенно жарко. Отступивший «тигр» и тот, что застрял против противотанкового рва, ведут постоянный обстрел позиций штрафников из своих пулеметов.

— У них что там, черт их дери… стволы не остывают? — ругается Потапов, пережидая внутри окопа очередной шквал очередей, свистящих над головами прячущихся в окопах.

У него заканчивается второй диск. Всего в распоряжении командира отделения находилось три заряженных под завязку «тарелки»[19]. Перед боем выданные магазины казались Потапову настоящим богатством. С таким количеством запасом патронов можно отбить и не одну атаку.

Но вот немцы в буквальном смысле нависали над траншеей штрафников, и Потапыч сбился с ног, меняя свои огневые точки, и конца и края не было видно этой беготне и стрельбе, и свисту пуль, и ухающему грохоту орудийных выстрелов, гремевших повсюду, а первый магазин он даже и не заметил, когда закончился. Просто выжимал спусковой курок, а в ответ пулемет молчал, и он еще подумал, что что-то заклинило, и не сразу сообразил, что просто-напросто опустошил «тарелку».

Поначалу стрельба пошла отлично. Потапыч наверняка мог поручиться, что одного-двух немцев он точно снял, еще когда те десантировались с брони. А потом они залегли, укрывшись за заклинившим «тигром», и еще использовали подбитый артиллеристами танк метрах в ста позади противотанкового рва. И тогда танковые пулеметы обрушились, как ошалелые, и ему пришлось, как зайцу, бегать по траншее, и очереди он вынужден был все укорачивать, но ствол все равно нагревался очень сильно, а поменять его здесь, в бою, не было никакой возможности — не было ключа, да и запасного ствола тоже не было. И кисть правой руки совсем одеревенела от того, что он вынужден был при стрельбе постоянно удерживать утопленной клавишу предохранителя на шейке приклада.

Пот заливал Потапову глаза, но у него не осталось сил, чтобы утереть лицо. Он тяжело дышал, прислонившись к стене окопа. Если немцы сейчас надавят, то под прикрытием своих танковых пулеметов они смогут подойти к траншеям штрафников.

Наконец вдохнув, Потапыч огляделся по сторонам влево, вправо и, отерев рукавом гимнастерки соленый пот с лица, с силой оттолкнулся прикладом пулемета от земли, поднимаясь с корточек. Это еще надо будет посмотреть, кто куда подойдет. У него еще почти треть диска не израсходована, да еще запасная «тарелочка» имеется. Давай, фашист, предпринимай свою попытку, а там посмотрим, кто кого…

Когда Потапов выглянул из-за срытого вражеским огнем бруствера, он не поверил своим глазам. Танки первой и второй наступательных линий медленно пятились назад, а впереди них, стреляя на ходу, спиной и боком отступали пехотинцы.

XLV

Высокий земляной фонтан вырос в районе вражеских позиций, за кормой третьей, широко разведенной, шеренги немецких танков. Второй взрыв взметнулся уже в рядах вражеской бронетехники, а потом земля стала взлетать в клубах огня и дыма тут и там, скрыв ряды немецких машин.

Полковая артиллерия с закрытых позиций начала плотный обстрел немецких порядков, и те спешно принялись отходить. Правда, перед тем они предприняли непростой маневр: «тигр», отошедший по левому флангу, зашел в хвост своему собрату, которому штрафники-«пэтээровцы» попортили гусеничный трак, и попытался оттащить захромавшего товарища на буксире.

Пока танкисты цепляли тросы к корме подбитого, его пулеметы ни на секунду не прерывали своего оглушительного треска. Тем временем еще одна бронированная машина выдвинулась вперед из второго ряда и пристроилась третьей позади второго «тигра». Его помятая приземистая морда торчала над широким квадратным выступом кормы передней машины, и было видно, как немецкие пехотинцы, закинув свои пистолеты-пулеметы за спины, саперными лопатками накидывают землю прямо на катки левой гусеницы, пытаясь сбить пламя от зажигательной смеси, разлившееся уже не только по гусеничным тракам, но и по днищу с левой стороны.

В этот момент выпущенный со стороны батареи Артемова снаряд угодил в башню передней машины. «Тигр» окутало огнем и дымом, и, когда черные клубы рассеялись, в левой части, под башенкой люка, явственно обозначилась приличная вмятина. Башенный спаренный пулемет танка сразу перестал вести стрельбу, а курсовой продолжал поливать очередями направо и налево, даже когда третья, а за ней вторая машины, взревев двигателями, потянулись гуськом в сторону своих позиций, буксируя раненого монстра.

XLVI

Вид удаляющихся «тигриных» морд вдохнул в окопы штрафников боевой дух. Один за другим по траншее раздались выкрики, больше похожие на надсадные хрипы. Так совершенно обессиленные бойцы пытались выразить радость по поводу того, что им удалось отразить атаку гитлеровцев.

Правда, каждый из тех, кто находился в этот момент в окопах переднего края, прекрасно осознавал, что ничего бы не вышло, не будь за плечами штрафников братушек-пушкарей, расчетов артиллерийских батарей.

Как только схлынула волна нечеловеческого напряжения, по ячейкам покатилось одно желание, выражавшееся на все голоса, шепотом и криком:

— Пить!.. Пить!.. Пить!.. Пить!..

Умница Степанков вернулся с ротного КНП не с пустыми руками, а с сообщением, что координаты минометчикам отправлены, но, главное, — с двумя термосами, наполненными холодной колодезной водой. Гимнастерка самого посыльного была мокрой спереди во всю грудь и живот, по самый поясной ремень, наглядно свидетельствуя, что Степа жажду утолил на двести процентов, причем пил наверняка прямо из ведра, которым наполняли водой термосы.

Живительную влагу распределяли прямо на наблюдательном пункте, как самую бесценную драгоценность, под строгим надзором Дерюжного: сначала пять литров выделили для пулеметного расчета «максима», а потом — раненым, кто сколько хочет, а потом каждому по кружке. Пили кто мелкими глотками, растягивая удовольствие, а кто жахнул сразу все в себя, чтобы хоть на миг, на долю секунды ощутить блаженство утоленной жажды.

Взвод переводил дух всего несколько минут. Потом старший лейтенант приводит личный состав в движение. С Довганюком уточняет вопрос связи. Порыв обнаружен, но его починкой занимаются связисты из взвода связи. Тогда Коптюк срочно отправляет Довганюка вместе со Степанковым и термосами за водой — на вторую ходку.

Одновременно решается вопрос с эвакуацией раненых. Этот вопрос взводный поручает Пилипчуку. На командира первого отделения своего взвода Никифора Карповича, в недалеком прошлом капитана, ПНШ штаба батальона, попавшего в окружение под Харьковом, Коптюк за прошедший месяц непрерывных учений научился полагаться, как на самого себя.

Исполнительный, требовательный и к себе, и к остальным, в действиях своих и поступках упиравший на то, что глупый и безответственный всегда на шаг ближе к пуле, чем тот, кто соображает, Пилипчук невольно расположил к себе взводного. Один раз даже выручил командира, прикрыв его отсутствие перед самим комбатом, неожиданно явившимся проинспектировать занятия, чем заслужил расположение и сослуживцев, и самого Коптюка.

Неожиданно в окопах появилась санинструктор. Она наскоро осмотрела раны бойцов и сразу же заторопила назначенных Пилипчуком носильщиков, чтобы как можно скорее уносили ребят в санвзвод.

XLVII

Федор так растерялся, увидев Степаниду возле блиндажа, что остановился как вкопанный. После боя, после всего, что было только что — весь этот грохот, гул, стрельба, смерть… И вдруг вот она, в аккуратной пилоточке, с ремнем, так туго перетягивающим ее тонюсенькую талию, и ремнем санитарной сумки, улегшимся между двух тугих выпуклостей под ее чистенькой гимнастеркой…

Стеша была так занята с ранеными, что даже полсловечком не перемолвилась с ним. Только глянула, вскользь. Неужели специально искала его глазами, чтобы убедиться, что он жив и здоров. Или это только показалось? А вот Степка на ухо шепнул ему, что, мол, Степанида сама у него спрашивала, как там товарищ взводный, цел ли. Степка, будь он неладен, говорит ему, а сам скалится. А Коптюк ему кулак сунул под самые зубы, так тот сразу скалиться перестал, шельма…

И ему некогда лишние разговоры разговаривать. Только прояснилось с ранеными, как подошел Потапов. У него идея дельная: выдвинуться группой к противотанковому рву и попытаться установить противотанковые мины, пока немец очухивается и раны зализывает.

Коптюк дает «добро» не сразу, вначале подробно уточняет вместе с командиром второго отделения планируемые места закладки мин. Вместе с Потаповым вызвался пойти командир третьего отделения Слесаренко. Бойцы в отделении кличут его запросто Слесарем. Отчаянный парень, бывший командир стрелкового взвода, угодивший в штрафбат за пьяную выходку, дебош и драку со старшим по званию, по слухам — штабным офицером, чуть ли не адъютантом старшим, то ли полковником, то ли подполковником.

Сам Слесарь, пожалуй, даже перебарщивал, бравируя своей смелостью. Вот даже сегодня в самом начале боя чуть не в полный рост выцеливал вражеские танки из своей «мосинки». Но, главное, что с бойцами умел находить общий язык и армейское дело знал хорошо. Бойцы этого духа этакой богатырской удали невольно набирались и даже старались своему командиру отделения в чем-то подражать. Это в его отделении был Рукосуев, который такой костерок развел на броне вражеского «тигра». Теперь его уносят вместе с другими ранеными к перевязочному пункту санвзвода.

XLVIII

Своего командира третьего отделения взводный на минирование не отпустил. Не может он сразу двух командиров отделений отправить на выполнение рискованного задания. Так вся структура управления взводом полетит к чертовой матери… Тут в окопах дел невпроворот. Вражеские мины и снаряды порядочно тут наследили.

В некоторых местах брустверы траншей срыты практически до основания, разрушены ходы сообщений, практически полностью разбит наблюдательный пункт. Вместе с заместителями Коптюк срочно организовывает восстановительные работы. Немцы могут возобновить наступление в любую минуту.

Пыль, поднятая отступающими вражескими машинами, уже понемногу осела, открыв обзор немецких позиций. Стало хорошо видно, как вражеские машины перестраивались в новые порядки. Эти шахматные маневры не сулили ничего хорошего.

У Потапова есть план, в который он посвящает взводного. Тот поначалу отговаривает своего командира отделения, но Потапыч настаивает. Группу для вылазки разведчик предлагает сформировать из бойцов своего отделения. Трое, не больше, только чтобы мины дотащить и остаться незамеченными. Когда Потапов излагает свои соображения, глаза у него так и горят. С одной стороны, хорошо: рвется солдат бить врага. А с другой — опаска у Коптюка возникла, что ни за что может погибнуть умелый, бесстрашный воин, да еще и остальных в авантюру со смертью втянет.

Потапов себе в помощники предложил Фомина и Гвоздева. Помимо мин бойцы забирают с собой гранаты. У Потапыча за спину закинут ППШ. «Дегтярева», из-за чрезмерной громоздкости, решено оставить в траншее. Ручной пулемет получает во временное пользование «переменник» Артюхов, бывший летчик, прибывший во взвод Коптюка две недели назад. До штрафбата летал на бомбардировщике стрелком-радистом, поэтому навыками стрельбы из пулемета владеет отлично. Потапов вынимает из вещмешка последнюю «тарелку», нашпигованную патронами, и вручает ее Артюхову, почти торжественно, как переходящий приз. Фомин и Гвоздев — со своими верными «мосинками».

Двоих кандидатов в храбрецы командир второго отделения уже утвердил — Фомин и Гвоздев. По поводу первого вопросов у старшего лейтенанта нет, а вот насчет Гвоздева взводный Потапыча переспрашивает: сумеет ли, не подведет? Вдруг в самый решающий момент взыграет в нем нутро «окруженца»?

— Товарищ командир!.. — категорически не соглашается Потапов. — Парень надежный. Для разведки годится… К тому же сам добровольно запросился…

Коптюк согласно дает отмашку рукой. На споры времени нет. Немец вот-вот ударит. Старший лейтенант предлагает быстро изложить намеченный план действий.

XLIX

Потапов, обрадованный, что, в принципе, взводный согласен, сбивчиво объясняет, что намерен устроить в противотанковом рве что-то вроде дозорной огневой точки. Поставить мины для немцев по краям противотанкового рва. Когда вражеские танки будут обходить препятствие, попадут на мины, потому что деваться некуда. А тут из засады как раз он с Фоминым ударит. Эффект от неожиданности обеспечен.

Коптюк идею воспринимает скептически. В первой части, по поводу мин в коридорах между противотанковыми препятствиями, — задумано здорово, а вот насчет засады — слишком, неоправданно рискованно. А что они с Фоминым будут делать, когда обнаружат себя? Ведь потом бойцы окажутся в ловушке.

Потапов запальчиво настаивает на том, что отобьются и что, мол, немец очухаться не успеет, как они отойдут на исходный рубеж. Шороху наведут, и сразу назад. Фомин своего командира отделения поддерживает. У бойца никаких переборов с эмоциями. Только «да» в ответ на вопросы взводного. Гвоздев, видно, что волнуется, но эмоции старается сдерживать. Все время поправляет ремень своей винтовки на плече. За спиной у него — трофейный «шмайссер». И лопатка саперная за ремнем — тоже немецкая, складная. Однако успел навоевать себе запасов, молодец.

Коптюк, напутствовав Потапыча и остальных на бережливое отношение к боеприпасам и собственным жизням, дает окончательно и бесповоротно «добро». По распоряжению старшего лейтенанта Дерюжный выдает сибиряку и бывшему танкисту по четыре дополнительные обоймы патронов. У обоих за поясные ремни заткнуты гранаты РГД-33. Это тоже из неприкосновенных запасов Семеныча.

Тем временем минеры, выбравшись из окопа в том месте, где бугор контрэскарпа заслонял их от немецких стрелков и наблюдателей, ползком, подтаскивая одной рукой мину, поползли в сторону противотанкового рва.

Федора беспокоит, что вылазку бойцов может засечь противник. И тут немцы начинают обстрел позиций штрафников. В сторону окопов летят мины, потом, спустя несколько секунд, к ним добавляются артиллерийские снаряды. Взрывы поначалу взметаются в полосе противотанковых препятствий, перед окопами «переменников», потом чередой устремляются на траншеи, охватывая все более широкий сектор, куда попадают и позиции артиллерийской батареи Артемова, и второй эшелон обороны штрафбата.

Эти взрывы рождают еще одно беспокойство — по поводу связи. Довганюк только что доложил, что связь с ротным КНП восстановлена. Порыв кабеля устранен, причем оборванные концы еле нашли, так как взрыв вражеского снаряда разметал их «друг от дружки», как выразился Довганюк, почти на двадцать метров.

Когда мины начинают шлепаться позади траншеи второго взвода, Коптюк просит Довганюка постоянно проверять связь.

L

Бойцы, не обращая внимания на грохот взрывов, спешно восстанавливают разрушенные стенки окопов, досыпают и укрепляют брустверы. Они уже прекрасно осознают, что даже сейчас, под обстрелом, лучше это сделать, потому что потом, когда начнется бой, будет уже не до того.

Старший лейтенант про себя отметил это, и чувство гордости за своих подчиненных проснулось внутри. Федор тоже не отсиживался в блиндаже, несмотря на уговоры Степанкова переждать обстрел. Взяв лопатку у своего ординарца, он выгребал со дна окопа насыпанную вражеским снарядом землю.

Бойцы из группы Потапова тем временем ушли в сторону рва. Первым — Потапыч, следом Фомин и замыкающим — Гвоздев. Вражеский обстрел оказался им на руку, так как пылевая взвесь и дым от взрывов затянули линию траншей штрафников, замаскировав маневр минеров.

Даже Коптюк в первые секунды с трудом различал отталкивающиеся от грунта подметки сапог бойцов, которые ползком пробирались к намеченному рубежу. Вот силуэт ППШ, торчащего над спиной Потапова, ныряет в ров. За ним исчезают, точно под землю проваливаются, Фомин, потом Гвоздев. Быстро они на животах одолели почти пятьдесят метров с гаком.

Ручной пулемет Потапов передал Зарайскому. Слишком тяжело было бы ползти, груженным минами и гранатами, да еще с «дегтярем» за спиной.

Вражеский обстрел к этому времени усиливается. Гул выстрелов заполняет пространство. Почему-то в этот раз грохот выстрелов особенно сильный. Осторожно выглянув из-за кое-как установленного на бруствер, покрытого лохмотьями стружки, бревна, Коптюк напряженно всматривается в сторону немецких позиций.

От увиденного начинает учащенно биться сердце. Танки уже движутся по полю, причем значительно быстрее прошлого раза. Первая линия уже метрах в четырехстах от переднего края штрафников. Наверное, наученные горьким опытом, стараются как можно быстрее преодолеть сектор заградительного огня.

LI

Федор просит Довганюка срочно соединить его со штабом роты. У Федора и у остальных взводов позывные числовые: второй взвод — «18-й», штаб роты — «12-й». Двенадцатый отвечает сразу, и Федор запрашивает минометную и артиллерийскую поддержку. Он еще не успевает закончить фразу, как связь снова прерывается. Чуть не разбив в сердцах тяжелую черную трубку телефонного аппарата, Федор закусывает губу и сдержанным тоном просит замкомвзвода снова заняться телефонным кабелем.

Довганюк, не дожидаясь, когда утихнет вражеский обстрел, уползает по следу кабеля. В той стороне один за другим вспухает взрыв от мины и высокий фонтан земли и дыма, поднятый артиллерийским снарядом.

Старшему лейтенанту кажется, что он послал своего замкомвзвода на верную смерть. Он старается об этом не думать, да ему и некогда об этом думать. На НП появился Дерюжный. Они вместе с Зарайским притащили пулеметчика «максима». Все лицо у бойца залито кровью. Верх головы перебинтован, и бинт уже весь темно-красный от набрякшей крови. Зарайский с потерянным видом бормочет, что осколком пробило первому номеру голову. Коптюк даже не знает, как зовут пулеметчика. Зарайский говорит, что его фамилия Сергеев и что он родом из-под Перми. Раненый шевелится. Зарайский тут же наклоняется, стараясь уловить ухом, что тот шепчет. «Пить! Пить просит!» — вскрикивает «переменник», расшифровавший угасающий шепот боевого товарища.

— Зарайский, возвращайтесь к пулемету! — суровым окриком приказывает Коптюк.

Дерюжный переглядывается с Зарайским, и замкомвзвода толкает того в плечо. Зарайский растерянно глянув на пулеметчика, бежит прочь, к своему пулемету.

— Разыщи ему, Семеныч, второго номера… Срочно! Слесаря и Пилипчука разыши! Всем к бою готовиться!.. — кричит ему старший лейтенант. — Немец вот-вот будет здесь!

Коптюк вспоминает, что отдал свою флягу этому «переменнику». Она заткнута у него под расстегнутую пуговицу гимнастерки. Федор достает флягу. Чувствует, что в ней есть немного воды. Отвинчивает крышку и подносит к губам пулеметчика. Наливает влагу в полураскрытые, истрескавшиеся губы. В трещины въелась пыль и грязь, и когда на них попадает вода, их цвет от мокроты делается четче. Во рту, потом в горле бойца булькает, потом обратно выходит воздух, как будто он делает выдох. Потом он затихает. Значит, его звали Сергеев. «Сергеев, Сергеев…» — подобно стуку пулеметной очереди, лихорадочно крутится в мозгу взводного одно и то же слово, и он машинально прикладывается к горлышку фляги и жадно пьет теплую, железистую влагу.

LII

Тем временем, в противовес массированному накату со стороны немцев гула артиллерийской и минометной стрельбы, дала залп артиллерийская батарея Артемова. Снаряды, против ожидания старшего лейтенанта Коптюка, не встречают передовые порядки наступающих танков и пехоты, а уходят далеко, разрываясь где-то у самой линии горизонта. Там над землей одно за другим появляются белые облачки, и следом ширится нарастающий гул и свист приближающихся снарядов.

Артиллеристы Артемова бьют по каким-то новым целям, которые они считают более важными и опасными. А танки все ближе. Они наступают, как и в прошлый раз, тремя линиями, только промежутки между ними дальше, а между линиями, наоборот, меньше. В голове тоже четыре машины, только это уже не поголовно «тигры». «Тигр» всего лишь один, а остальные — средние. Такие же следовали и во второй шеренге. К наступающим добавились две легкие танкетки, которые шли замыкающими.

Все пространство между бронетехникой заняла пехота. Автоматчики двигались в полный рост, почти бегом, чтобы поспеть за машинами.

Пули свистели над головами штрафников, прижимая все ниже, не давая выглядывать из-за бруствера окопов. Это вели огонь пулеметы танков, возглавлявших вторую атаку гитлеровцев.

Коптюк успел заметить, как выцветшая гимнастерка мелькнула возле противотанкового рва. Потапов или кто-то из его группы… Успел поставить мину? А остальные? Или их уже выкосили вражеские танковые пулеметы? Зря он согласился на эту затею. Пропадут бойцы ни за что. А если, не дай бог, в плен загремят? Вот тогда ему точно головы не сносить… Отправят его на место этого вот Гвоздева. Эх, Федор, о чем же думала твоя дурья башка!..

От муторных мыслей Коптюка отвлек второй залп артиллерийской батареи. Расчеты Артемова по-прежнему были нацелены на дальние рубежи немцев. Правда, теперь их цели стали ближе. Федор уже смог различить вдали, позади наступающих рядов пехоты и танков, малюсенькие точки. Но они были не черные, а грязно-бурого цвета. Именно они по очереди исторгали белые облачки, которые тут же оборачивались нарастающим свистом и чередой взрывов, покрывавших позиции артиллеристов.

LIII

«Самоходки»!.. Теперь уже не было никаких сомнений в том, что немцы ввели в бой самоходные артиллерийские установки. Неужели те самые, несокрушимые «фердинанды», которые так расхваливали немецкие листовки? Орудия у «фердинандов» должны быть такого же калибра, как у «тигров». А эти разрывы снарядов слабее «тигриных». 75-миллиметровый калибр, не больше. Значит, или штурмовые орудия, или «самоходки», но только не те самые несокрушимые, которыми пугали немцы, а такие, которые вполне по зубам бойцу Красной Армии, невзирая на то, переменного он состава или постоянного.

Известие о том, что в наступлении против штрафников участвуют немецкие самоходные установки, каким-то необъяснимым образом уже распространилась по траншеям «переменников». Все-таки немало в окопах находилось бывалых бойцов, разбиравшихся, что происходит на поле боя. Из уст в уста, от ячейки к ячейке «беспроводной радиосвязью» вмиг разлетелась эта информация, причем с неизвестно чьей подачи, но все упирали на то, что на окопы штрафбата движутся именно великие и ужасные «фердинанды». Ропот и тревога пробежали по рядам обороняющихся. Вот и Слесаренко прислал совсем юного парнишку с совсем не окопной фамилией Комнатный, чтобы, дескать, выяснить по поводу «фердинандов».

В ответ Коптюк затребовал на НП лично Слесаренко, а также замкомвзвода Дерюжного, Пилипчука и Зарайского. Аркадия оставили за командира второго отделения и номера первого в расчете «максима». Пробравшимся на наблюдательный пункт, под свист пуль и осколков, Коптюк наказал разъяснить бойцам всеми доступными и недоступными средствами, что самоходки немцев — никакие не «фердинанды». Попутно взводный приказал следить и пресекать малейшие проявления паники и трусости. У страха глаза велики, и чем сильнее трясутся поджилки, тем до более огромных размеров вырастает вражеская танкетка…

LIV

Артиллеристы продолжали вести дистанционную дуэль с вражескими самоходками, и пока складывалась она не в пользу батареи Артемова. Фашисты брали количеством, не жалея боеприпасов, вели интенсивный беглый огонь, который огненной стеной обрушивался на позиции роты Телятьева и капитана Артемова. Расчеты дальнобойной полковой и дивизионной артиллерии почему-то молчали. Не слышно и не видно было работы тяжелых снарядов гвардейских минометов.

Уже когда передняя линия танков приблизилась менее чем на триста метров, в рядах наступающих стали вздыматься разрывы мин. Судя по облачкам и всплескам земляных комьев, которые тонули в поднятой гусеницами пыли, начали обстрел 82-миллиметровые минометы лейтенанта Лазерко. Получилось с серьезным опозданием, так как основная масса вражеских пехотинцев уже пересекла этот сектор, но лучше поздно, чем никогда.

По команде Коптюка Зарайский вместе с назначенным вторым номером молодым бойцом из пополнения Гришей Колпиным открыл огонь из «максима». Подстегнутые осколками, разлетавшимися от рвущихся позади мин, немецкие автоматчики невольно стали напирать на передние ряды, скучившись в прогалинах между лязгающими гусеницами танками.

В этот момент, с левого фланга, c широким сектором охвата, и ударила длинная очередь пулеметного расчета Зарайского. Огонь, открытый «максимом», поддержали ручные пулеметы Фаррахова и Артюхова. Бывший летчик работает короткими очередями, экономно и точно, с ходу внося сумятицу в ряды наступавших.

Зажатые с одной стороны минами расчетов Лазерко, а с другой — дружным пулеметным огнем, немецкие автоматчики начинают метаться в стороны, пытаются укрыться за кормой передних машин, лезут друг на друга, толкаются в пыли и дыму выхлопных газов. В этом сумбуре пули пулеметных очередей находят свои жертвы, ранят и убивают, выкашивая гитлеровцев, как сорняки.

Танковые экипажи передней атакующей линии тут же реагируют на плотный огонь из штрафных траншей. Все четыре машины открывают шквальный встречный огонь из курсовых и спаренных пулеметов. Расчет «максима» удостаивается выстрела прямой наводкой танковой пушки крайнего левого танка. Взрыв накрывает левый фланг, и у Коптюка на секунду замирает сердце. Накрыли пулеметчиков?

LV

Не успела еще осесть и развеяться дымно-пылевая взвесь над окопом, а Зарайский возобновляет стрельбу. Теперь он бьет короткими очередями и по залегшим в поле немецким автоматчикам, и по надвигающимся бронированным чудищам, нащупывает вентиляционные и смотровые щели и прорези в лобовой части башен и корпуса.

Попасть в такую узенькую амбразуру очень сложно, но шанс есть да плюс к тому же нельзя сбрасывать со счетов психологическое давление на немецких танкистов, которые слышат выстукивание по броне чечетки русских пулеметных очередей. Как будто костлявая стучит белой фалангой по башенной броне: тук-тук, есть там кто живой? Сейчас будешь мертвый…

Зарайский успел сменить позицию своей огневой точки в тот момент, когда 75-миллиметровый снаряд немецкого танка практически срыл оборудованную для пулеметной стрельбы ячейку, превратив ее в пологую воронкообразную яму.

На взрыв танкового снаряда в окопе штрафников позиции обороняющихся отвечают залпом всех трех расчетов, действовавших позади взвода Коптюка. Пока штрафники организовывали для подступавших немцев горячий прием в виде пулеметных очередей, артиллеристы выдвинули свои орудия практически вплотную к окопам «переменников», на заранее подготовленные точки.

LVI

Артиллеристы закатывают свои пушки в карманы, вырытые с расчетом на прямую наводку. Доведенными до автоматизма действиями, по приказам командиров, производят изготовку к стрельбе. В воздухе без перерыва свистели вражеские пули. Кажется, все пространство от земли до неба заполнилось визжащей и свистящей смертоносной сталью, но края кармана надежно укрывают подносящих от ран.

Каждое из орудий выбрало свою цель — лобовые части машин передней линии. Первым ударил расчет лейтенанта Гамкрелидзе. ЗИС-3 выпустил снаряд по «тигру», шедшему ближе к правому флангу. Снаряд поднял сноп земли впереди танка, обдав его морду землей и всполохом огня и дыма.

Тут же, без секунды промедления, произвела выстрел «сорокапятка». Расчет старшего сержанта Мараховского целил по машине, двигавшейся левее. Огненный всполох вырос с левой стороны в нижней части корпуса. Подкалиберный снаряд пробил защитный щиток, прикрывавший правую гусеницу и, по-видимому, повредил траки.

Танк продвинулся еще на несколько метров вперед, а потом стал забирать резко влево, описывая такую протяженную окружность, что заставил изменить курс машину, идущую следующей в шеренге. Она взяла влево, и в этот момент в заднюю часть корпуса угодил снаряд, выпущенный расчетом лейтенанта Перешивко.

Прогремел взрыв такой силы, что корму танка подбросило почти на метр вверх, и танковый ствол уткнулся дульным тормозом в землю. Машина рухнула на гусеницы, выдавив из-под себя клубы пыли. Тут же всю заднюю часть объяли ярко-красные языки пламени.

Уже через несколько секунд машина запылала. Из всех щелей и откинутого башенного люка поползли клубы жирного черного дыма. Вот на башню выбралась фигурка танкиста, такого же черного, как дым, потом показался еще один член вражеского экипажа.

LVII

Первый, в черном комбинезоне и черной пилотке, скрючившись на краю борта, уже приготовился спрыгнуть на землю, когда его сбила с ног одна из пуль пулеметной очереди. Нелепо кувырнувшись в воздухе, отчего пилотка слетела с белесой головы, танкист свалился на землю, как мешок с углем. Тут же очередь метнулась выше корпуса, свалив на броню второго выбравшегося из башенного люка немца.

В этот момент откинулся люк, располагавшийся в передней части корпуса. Выбравшийся оттуда танкист с ходу открыл огонь из ручного пулемета, выставленного прямо на броню. Выпущенные им пули просвистели высоко над головами Зарайского и второго номера пулеметного расчета «максима», державшего на прицеле не только горящий танк, но и всю линию наступления пехотинцев в промежутке от левого фланга к центру. Прикрывая свое движение пулеметным огнем, танкист выпростался из узкого пространства люка на корпус танка и, перекатившись по нему, свалился на землю, так и не выпустив курсового пулемета из рук.

Пламя к тому времени уже вырывалось из оставшегося открытым башенного люка, а спереди шел черный, как сажа, низко стелющийся дым. Вылезший с пулеметом танкист оказался прижатым огнем «максима» и ручных пулеметов штрафников к гусеницам своего подбитого танка. Он укрывался за ходовой частью машины от очередей, которые перекрестно посылали Зарайский и Артюхов. Пули нещадно хлестали по бронированной стали, высекая целые снопы искр.

Вдруг машина будто тяжело охнула. От этого утробного выдоха ее всю тряхнуло, потом еще и еще раз, и с каждым разом то ли выдох, то ли кашель был все громче, пока, наконец, громыхнуло так, что перекрыло гром и свист артиллерийской канонады.

Скорее всего в танке сдетонировал приличный боезапас. Башню сорвало вырвавшимся верх столбом огня. На миг башня зависла в воздухе, опираясь на дульный тормоз своего орудия, а потом рухнула рядом с танком, как раз в том месте, где укрывался танкист. Когда снаряды начали рваться внутри машины, он, осознавая, что там происходит, опрометью бросился в сторону.

LVIII

В момент взрыва танка немецкое наступление приостановилось, как будто загипнотизированное жуткой и завораживающей картиной гибели танкового экипажа. Танкистам пытались помочь немецкие автоматчики, но пулеметчики штрафного взвода не дали им ничего сделать.

Реваншем за это вынужденное бессилие стал остервенелый шквал огня, который обрушили наступающие на траншеи «переменников» и артиллерийские расчеты. Стреляло всё: танковые орудия, спаренные и курсовые пулеметы, ручные МГ в рядах пехотинцев, автоматы и винтовки.

Враг вел огонь с такой интенсивностью, что взвод Коптюка был вынужден укрыться в окопах, пытаясь переждать осатанелый накал противника. На руку гитлеровцам было и то, что, осуществив выдвижение и залп, орудия артиллерийской батареи Артемова спешно возвращались в глубину, чтобы уйти от разящих прямой наводкой танковых орудий передних вражеских машин.

Замкомвзвода Дерюжный, где на карачках, а где и на пузе, преодолел всю линию оборонительного рубежа взвода, и теперь итожил старшему лейтенанту статистику по потерям и боезапасу. Двух легкораненых у Пилипчука и одного — средней тяжести — в отделении Слесаренко по такой круговерти можно было считать везением. А вот патроны у многих были уже на исходе. В разгаре боя, когда враг бьет без остановки и передышек, бойцы поневоле заводятся и норовят ответить, паля скорее на скорость, чем на точность.

Хорошую, стахановскую работу на этом фоне выдают пулеметчики. Только у Зарайского опять одна и та же проблема. Вода в кожухе закипает и испаряется, и нужно еще воды. Артюхов еще не использовал диск, который был выдан ему Потаповым, и все твердил, что патроны уже заканчиваются.

У Фаррахова еще целая «тарелка» в запасе, сам говорит, что троих фашистов уложил наверняка, а двух вроде как. А Фарахову нет причин не доверять, этот молчаливый татарин вообще, кажется, никогда не улыбается и никогда не врет.

LIX

После того как артиллеристы сожгли один из танков и произвели несколько попаданий в головного «тигра», фашистские танки затеяли сложную рокировку. Машины выдвигались из второго ряда в первый. Находившийся впереди, на левом фланге, экипаж притормозил. В момент остановки танковое орудие произвело выстрел по артиллерийскому расчету 57-миллиметровой пушки. В этот миг лейтенант Перешивко вместе со своими бойцами оттаскивали орудие на запасную позицию.

Снаряд был выпущен низко и вошел в землю, не долетев до орудия пары метров. Взрыв взметнулся под самым стволом орудия, вздыбив почву с такой силой, что пушку подбросило взрывной волной и завалило на левый бок. Бронированный щит принял на себя основной удар земляных комьев, огня и осколков. Но все равно артиллеристам досталось. Перешивко и остальных разбросало вокруг орудия на несколько метров.

Лейтенант при падении сильно ударился затылком о землю, к тому же его протащило силой взрыва по земле, отчего содрало кожу на лице и кистях рук. Ипатьеву тоже досталось, к первому ранению добавился осколок в левую ногу. Пафнутьева с такой силой ударило оземь, что на несколько секунд он потерял сознание.

— Живой, Пафнутьич, живой!.. — обрадовавшись его признакам жизни, запричитал подающий Герасименко. — А я уж было думал…

— Да сам не пойму… вроде живой… — то ли всерьез, то ли в шутку ответил слабым голосом Пафнутьев. — Как садануло этим взрывом, думал, что все — каюк пришел…

— От, черт… — морщась, произнес Ипатьев. — Каюк-то, кажись, пришел да дальше двинул… А мы тут вот остались…

Он, скрипя зубами, чтобы не стонать, держался левой рукой за темно-багровое пятно, растекающееся по штанине в том самом месте, где осколок распорол штанину и кожу. Рана была неглубокая, но протяженная.

— Эй, командира проверьте. Как там товарищ лейтенант? — всполошился Пафнутьев, отряхиваясь и одновременно встряхивая головой, стараясь прийти в себя.

— Да вроде цел… — отозвался, поднимаясь на колени, а потом на ноги, Перешивко. — Ободрался малость…

Он, наклонившись и припадая на правую ушибленную ногу, подбежал к орудию.

— А ну, хлопцы, навались… После раны обсчитаем и полечим… — призвал он, ухватываясь за беспомощно торчащую кверху станину. — Надо скорее матушку нашу укатывать, а то немец ее, не дай бог, сейчас повторным — укатает…

Расчет, ковыляя на все конечности и на ходу приходя в себя, подтянулся к командиру. Вчетвером, раскачавшись, они с третьего раза опрокинули орудие обратно на шасси и, ухватившись за станины, как бурлаки, потащили свой ЗИС к защитному «карману» с такой быстротой, насколько хватало сил.

LX

От второго, убийственного выстрела танка расчет Перешивко спасла «сорокапятка». Уже в который раз артиллеристы старшего сержанта Мараховского прикрывали действия и жизни своих товарищей, отвлекая и переключая на себя внимание вражеских танковых экипажей.

Остановившаяся для стрельбы по артиллеристам Перешивко вражеская машина тут же попала в прорезь 45-миллиметрового орудия Мараховского. Старший сержант, как и остальные командиры расчета, на прямой наводке управлял орудием собственноручно.

«Огонь!»… Не успело танковое орудие выдуть протяжную огненную соплю в сторону оборонявшихся, как 45-миллиметровый снаряд ударил в переднюю часть башни, совсем рядом с маской орудия. Получив ощутимую плюху, гитлеровцы напрочь забыли про второй, добивающий выстрел. Взревев двигателями, машина рванула вперед, следом за выдвинувшимся из второй линии экипажем.

Вражеские механики теперь с ходу направляли свои машины в обход противотанковых препятствий. В неширокий проход между левым краем противотанкового рва и неглубоким, но неудобным контрэскарпом устремилась одна из машин.

Под днищем машины глухо ухнуло, и из-под ходовой части во все стороны вдруг пахнуло завитыми черными и бурыми вихрями дыма и пыли. Гусеничный трак пришелся в аккурат на мину, установленную кем-то из группы Потапова. Разорванная гусеница беспомощной лентой сползла по каткам и размоталась по заросшему низко стелющейся травой грунту.

Вид остановленного сработавшей миной танка вызвал в окопах штрафников оживленные возгласы. Противник приблизился уже почти на полсотни метров, и бойцы словно напитывались боевого духа от вида встрявшей поперек поля, прямо перед ними, вражеской машины.

Несколько секунд никаких действий экипаж нарвавшегося на мину танка не предпринимал. Видимо, оценивали ситуацию. С ходу эвакуироваться танкисты побоялись, видимо опасаясь, что своя, немецкая пехота, которая могла бы их прикрыть, отстает и на выручку не успеет. С минуту немцы сидели в своей бронированной ловушке, как мыши, а потом принялись разворачивать башню в сторону окопов. В этот момент из рва вдруг выскочила фигурка в грязно-желтой гимнастерке. Боец, пробежав несколько метров, оказался прямо перед развернутым полубоком танком.

LXI

Вражеские автоматчики залегли метрах в десяти от выдвинувшегося вперед и наскочившего на мину танка. Они заполошно стали строчить из автоматов по бегущему, а когда его закрыла от них броня машины, вскочили на ноги и бросились в его сторону.

— Прикрыть огнем!!! — глохнув от собственного голоса, закричал Коптюк.

Он следил за танком и хорошо видел рывок «переменника». Бойцы по команде открыли огонь из всего, что имелось в наличии, — пулеметов, винтовок, ППШ, трофейных пистолетов-пулеметов.

Передние катки танка находились ниже задних, отчего кормовая часть машины была немного приподнята. Ствол орудия поворачивался в сторону окопов на уровне чуть выше человеческого роста. «Переменник», затаившийся возле корпуса, неожиданно выпрыгнул вперед и, подпрыгнув, ухватился одной рукой за ствол, возле дульного тормоза, а другой впихнул внутрь ствола что-то, зажатое в правой руке. В этот же момент рука, которой он держался, сорвалась и тело рухнуло на землю.

Коптюк и другие бойцы нетерпеливо наблюдали из-за бруствера за происходящим.

— Давай, давай!.. — не выдержав, кричали они, перезаряжая затворы своих винтовок.

Но боец остался лежать на земле. Еще один солдат в гимнастерке по-кошачьи появился на земле. Вынырнув из незаметной из траншеи прогалины противотанкового рва, он по-кошачьи метнулся к лежавшему перед танком и, ухватив его под мышки, потянул по земле ко рву. В этот момент из рва раздавался басовитый бой очередей ППШ. Кто-то третий из группы прикрывал двух своих товарищей.

Взрыва гранаты в танке никто не услышал, но из дульного тормоза танкового ствола, развернутого на траншеи, появился темный дым, а чуть позже такой же дым воскурился из щелей задраенного башенного люка.

Теперь старшему лейтенанту стало окончательно ясно, что устроили «переменники» из группы Потапова. Когда вражеская машина подорвалась на мине, установленной потаповскими, и обездвижела, один из бойцов, изловчившись, засунул в ствол танкового орудия гранату, скорее всего — оборонительную Ф-1.

LXII

Если граната скатилась по каналу ствола в башенный отсек и взорвалась внутри, у тех, кто там находился, шансов почти не оставалось, учитывая то, что люк был закрыт и тесное пространство танковой башни было наглухо закрыто. Может быть, удалось выжить радисту и механику, располагавшимся в передней части корпуса.

Словно бы в подтверждение мыслей старшего лейтенанта в передней части корпуса танка вспыхнул факелок застрочившего курсового пулемета. Дым из танкового орудия и из щелей командирской башенки становился все гуще. Возможно, взрыв гранаты спровоцировал пожар в башенном отсеке, который разгорался все сильнее.

Курсовой пулемет бил без передышки, хаотично поливая пулями широкий сектор слева направо и в обратную сторону. Остальные танки, после подрыва экипажа на мине, замедлили ход, не решаясь двигаться следом за подбитой машиной. Они снова начали перестраиваться, пытаясь выйти к коридорам на левом фланге и по центру, по которым во время предыдущей атаки через траншеи штрафников прорвались один «тигр» и один средний танк.

На левом фланге три машины сгрудились, образовав нечто вроде «очереди». В это скопление и ударил расчет лейтенанта Гамкрелидзе. ЗИС-3 бил по диагонали, целя в переднюю машину. Бронебойный снаряд, ударившись по касательной, срикошетил от левой щеки башни и разорвался возле гусеницы шедшего следом за первым танка. Взрыв накрыл бежавших рядом с машинами пехотинцев, которые пытались с боков обойти отстреливавшихся из рва бойцов группы Потапова.

Первый танк, несмотря на то что бронебойный, выпущенный из ЗИСа, не разорвался, прекратил движение. Расстояние между артиллерийским расчетом и танком было чуть больше полсотни метров, орудие било практически в упор. Вражеский экипаж, скорее всего, получил настолько серьезную динамическую встряску, что на какой-то промежуток времени потерял возможность продолжать участие в бою.

LXIII

Движение по флангу застопорилось. Танки, шедшие следом за передней машины, напуганные непредвиденной остановкой ведущего экипажа и взрывом возле самых гусениц второго экипажа, начали один за другим пятиться назад. Для той части автоматчиков, которая следовала в фарватере левофланговых машин, это маневр послужил руководством к действию. В пыли, срывая голосовые связки на крик, гитлеровцы подхватывали своих товарищей, которые пострадали от взрыва срикошетившего снаряда, выпущенного расчетом Гамкрелидзе.

Они отступали в панике, точно боясь, что танкисты отойдут быстрее и бросят их на растерзание русским штрафникам.

По центру, напротив противотанкового рва, обстановка складывалась совсем по-другому. Здесь вражеская пехота, наоборот, стремилась во что бы то ни стало подойти ко рву. Фашисты ожесточенно напирали, пытаясь не только освободить подбитый танк и вызволить заблокированный внутри экипаж — вернее тех из танкистов, кто сумел выжить. Гитлеровцы теперь желали отомстить за такую издевательскую, беспардонную вылазку вражеских штрафников, уничтожить этих наглых русских, оказавшихся там, где их совсем не ожидали — перед самым носом атакующих рядов.

Самоходные артиллерийские установки врага в это время подобрались еще ближе. Метров с шестисот они открыли стрельбу, стремительно усиливая плотность и частоту огня. Воздух наполнился ревом и свистом десятков снарядов, которые обрушивались где-то позади переднего края штрафбатовских позиций. Огонь вражеских самоходок отодвигался в глубь русской обороны, так как самоходчики, видимо, боялись задеть своих же, вступивших в непосредственное боевое соприкосновение с противником.

Коптюк каждые полминуты предпринимал попытки вызвать ротный КНП, попытаться запросить поддержку минометного взвода Лазерко. Но телефонная трубка молчала. Довганюк все не возвращался. Все это время старший лейтенант вслушивался в звуки стрельбы, доносившейся со стороны рва. Они были едва различимы в общем наплыве грохочущих звуков, громовыми гроздьями вбрасывавшихся в небо над полем. Но Федор их слышал: вот одиночный, протяжно-суховатый, точно иголка, прошивает плотное одеяло всей это грохочущей какофонии.

Это «мосинка», только вот чья — Фомина или Гвоздева? А вот затрещало, как охапки пересушенного хвороста… Это немец бьет из своих «шмайссеров». И не слышно уже ничего, и наши не отвечают. Значит, все? Нет, вот опять иголка выскакивает из ватного одеяла. А вот басовые нотки с дискантом: та-та-та… Это ППШ, похоже на ППШ… Или ему уже кажется и на самом деле все с группой Потапова уже кончено?

И проклятая трубка молчит, и связи нет, и нет Довганюка. И десятки орудий самоходок крушат все там, позади, перемалывая позиции артиллерийских расчетов, и Артемова и его бравых артиллеристов не слышно. И, значит, немец, зачистив противотанковый ров, сейчас возьмется за траншеи штрафников. А им перед всей этой армадой танков и автоматчиков без огневой поддержки никак не продержаться.

LXIV

Подбитый группой Потапова танк маячил прямо перед траншеей второго взвода. Курсовой пулемет немецкого танкиста не унимался. Первая волна истерической стрельбы куда попало схлынула. Теперь фашист бил так же, без перерыва, но расчетливо, работая по самому краю штрафбатовских окопов, не давая на мизинец высунуться из-за края окопа.

Пулеметчики, в том числе и Зарайский, ничего не могли поделать с отчаявшимся, закупоренным в стальном гробу гитлеровцем.

— Эх, бутылкой бы его запалить… Или из противотанкового… — в сердцах буркнул вслух Дерюжный.

Насчет бутылки с зажигательной смесью Коптюк только махнул рукой, вот за идею сработать фашиста из ПТР взводный ухватился. Замкомвзвода вызвался самостоятельно отыскать «пэтээровцев», но старший лейтенант пошел вместе с ним. Согнувшись почти до земли, а в отдельных местах, где стенки окопов начисто срыло снарядами, на четвереньках, они пробрались ходами сообщений вдоль всего второго отделения и только уже в ячейках Слесаренко отыскали расчет ПТР. Один из бойцов, первый номер, полулежал на дне окопа. Спина его как-то наискось прислонилась к жердям одежды крутостей. Весь правый бок был распорот почти от пупа до ребер.

— Осколком!.. — громко, с каким-то удивленно безумным выражением на покрытом пылью и копотью лице прокричал второй номер.

Он деловито и споро разрывал на длинные полосы ткань исподней рубахи.

— Как Андреич только стрельнул, так его и вдарило. Во как!.. — тем же безумно контуженым криком добавил боец.

Он ловкими движениями сложил вчетверо одну полосу ткани, затем, стараясь действовать как можно аккуратнее, раздвинул края гимнастерки возле раны. Эти движения, судя по всему, причинили неимоверную боль Андреичу. Землистое лицо его вдруг разом сделалось пепельно-бледным. Но он держался молодцом, стараясь не стонать. Стон исторгся из его груди, только когда его товарищ наложил ткань на рану.

— Потерпи, потерпи, браток… — шептал второй номер, успокаивая раненого, страдальческое лицо которого исказила гримаса сильнейшей боли.

LXV

— Патроны есть?! На ПТР?! — перекрикивая хаотичный гул орудийной и пулеметной стрельбы, спросил старший лейтенант.

Второй номер молча кивнул куда-то вниз. Федор не сразу сообразил, что он показывает на правую руку раненого. Из зажатого кулака торчали две красные с черными наконечниками крупнокалиберные пули.

Старший лейтенант схватил руку «пэтээровца» и попытался разжать пальцы, но тщетно. Внушительный кулак Андреича был сжат намертво. Он вцепился в последние свои патроны — самое ценное его имущество — мертвой хваткой и никому не собирался их отдавать.

— Бесполезно… — со знанием дела констатировал номер второй. — У Андреича, знаете, какая силища? Вы не знаете… Андреич всех на руках перебарывал… А не дай бог, если кому двинет по бороде, так считай — все, пиши пропало… С одного удара валил. И в рукопашной…

Номер второй закончил перевязку и теперь, довольный, смотрел на свою работу и на своего боевого товарища. Раненый тяжело дышал и глядел на склонившихся над ним бойцов, словно не узнавая их.

— Некогда, Андреич… — нетерпеливо взял его за руку Коптюк. — Патроны нужны…

— Погодите, товарищ командир… — мягко, но настойчиво остановил его «пэтээровец». — Не так надо… Вот как надо…

Отерев крупные зерна пота со лба раненого, номер второй произнес:

— Андреич… Андреич… это свои, это взводный… старший лейтенант…

Он говорил со своим товарищем, как с тяжело больным или как с совсем маленьким. Тот внимательно глядел, переводя взгляд то на него, то на взводного, то на Дерюжного. Потом вдруг кулак его разжался, и на широкой грязной ладони сверкнули новой красной краской два патрона 14,5-миллиметрового калибра.

LXVI

Схватив патроны, Коптюк кинулся к ружью, прислоненному к стенке окопа. Оно оказалось непривычно тяжелым, но Федор, не подавая вида, подтянул его на бруствер. Пули свистели слева и справа, над головой, вздымая фонтанчики взрытого грунта.

Два патрона, всего два выстрела, чтобы заткнуть этот нескончаемый поток пулеметных очередей из вражеского танка. Вот несколько пуль взрывают грунт возле Коптюка, ударяются в противоположную стенку, в щепы кромсают деревянные жерди. Слишком этот немец отчаялся, вот и не может взять себя в руки, стрелять на поражение. Видать, патронов уйма, вот и палит, все свое отчаяние выжимая в гашетку. У нашего бы «максима» уже давно бы кожух от такой нескончаемой пальбы перекипел. А этому хоть бы что. Краем раскаленной своей мысли Коптюк подумал, что не слышно что-то «максима». Не случилось ли чего у Зарайского?

А этот, фашист замурованный, палит и палит. Одно слово, что недобитый. Товарищам его, похоже, каюк все-таки пришел. А этот уперся. Настырные они, упертые, если звереют, свалить их ох как тяжко…

Дерюжный говорит, что это ихний МГ-34. У него стволы съемные. Удобная штука. Накалился один ствол, ты его — р-раз и поменял. И снова за гашетку берешься, разогрелся этот, ты его меняешь в свой черед. Гвоздев говорил, что у немецких стрелков в танке по два запасных ствола, это к основному. Запасливые они, фашистские гады. И все у них продумано, и комфорт, и патроны. А вот не продумали, сволочи, что Потапов вам гранату в ствол сунет! Или Гвоздев, или Фома…

— Дерюжный! Слышь, Семеныч!.. — окликнул старший лейтенант своего замкомвзвода, оттягивая массивный затвор противотанкового ружья и укладывая непривычно длинный патрон по желобку в патронник.

— Да, Кондратыч… — тут же отозвался замкомвзвода.

— Ты это… Расчет «максима» проверь… Молчат чего-то…

Замкомвзвода тут же бросился выполнять, а Коптюк остался один на один с плюющей огнем бронированной махиной.

Вот у них патронов — не сосчитать, и стволов всяких на замену. Это Гвоздев говорил. Гвоздеву верить можно. Так вот в итоге оказалось… Не похоже, чтобы на плен парни нацелились. Уж очень жаркая там стрельба, вокруг рва стоит, земля вот-вот загорится. Это гранаты в ход пошли. До последнего парни бьются. «И Андреич вот тоже мужик запасливый… Вон целых два патрона сберег. И отдавать не хотел. Вот это силища…» — подумал Коптюк, переводя целик в нижнее положение.

Эти два патрона — поценнее будут, чем ящик пулеметных лент в бронированном гробу этого обезумевшего немецкого танкиста. Только это доказать надо. Это он, Федя Коптюк, должен доказать. И он докажет, потому что другого выхода у них не остается.

Хоть второй номер и предупреждал про отдачу, хоть Федор и готовился и делал все как положено, ружье после выстрела шарахнуло по всей правой его стороне с такой силой, что ему показалось, что его ударили молотком. Даже не поглядев на результаты своего выстрела, он тут же стал заново передергивать затвор. Вражеский пулемет молчал.

— Попали, товарищ командир! Ух, как вы!.. Попали! Слышь, Андреич! — кричал второй номер.

Коптюк, не слушая его, не обращая внимание на сильную боль в ключице, снова прильнул к прицельному целику. Там, где вылупливалась из передней брони шаровая глазница пулеметной точки, зияла черная, с рваными краями дыра. Федор целился в нее. Еще разок, еще, чтоб наверняка…

Второй выстрел оставил вмятину на левом щитке гусеницы. Ружье скакнуло в руках старшего лейтенанта совершенно своенравно. Но пулемет молчал, и это было главное.

LXVII

Штрафники смогли поднять головы. Они увидели, как немецкие танки перестраивают свои ряды, а пехотинцы, поднявшись в полный рост, устремляются прямо на окопы штрафников.

Из хаотичного клубка мыслей, лихорадочно метавшихся в голове Коптюка, вдруг выпросталась одна, предельно ясная в своей отчаянной четкости. Черта с два они сюда пройдут. Фашиста надо встретить на подходе, да так, чтобы им мало не показалось. Отомстить за Потапыча и за его бойцов, Фомина и Гвоздева, за всех, кто тут головы сложил. За всех, за всех…

— Эх, ни за что Потапыч гибнет… — словно читая мысли командира, тяжело выдохнул вслух свою думу Дерюжный.

— Так не бывает, чтобы ни за что… — сурово ответил старший лейтенант. — Ты танк вот тот подбитый видишь? То-то же… а он фашистом битком набит. А ты говоришь ни за что… Ты это, Семеныч, давай бегом по отделениям. В контратаку пойдем. Пока эти гады на месте топчутся. Встретим их по-сталинградски…

— По-сталинградски… по-сталинградски… — обрадованно повторил Дерюжный, словно пробуя на вкус это слово.

— По-сталинградски!.. — в третий раз, как клич, в полный голос выкрикнул он и бросился бежать по траншее, пригнувшись и придерживая пилотку левой рукой, с ППШ в правой.

Весть о контратаке побежала по траншеям, словно электрическая искра по проводке. Бойцы суматошно заряжали «мосинки» последними полными обоймами, перепроверяли наличие гранат за поясными ремнями и в карманах штанов, отвинчивали крышки своих фляг и прикладывались к горлышку, чтобы напиться пусть теплой, но такой желанной воды вдосталь. Чего-то теперь уже беречь, когда на фашиста идти в контратаку.

LXVIII

Дерюжный успел вернуться и доложить, что все, кто на ногах, готовятся к броску на фашистов, что потери и в отделении Зарайского, и у Пилипчука, и у Слесаренко.

— Гранаты к бою! — скомандовал Коптюк, выхватывая «наган» из кобуры.

Бойцы, кто с эргэдэшкой во вспотевшей ладони, кто, разжав усики у своей «лимонки», замерли у края бруствера в ожидании того, может быть, последнего в их жизни зова.

— В атаку-у-у! Впере-од!

С будто застрявшим в горле криком Коптюк выбирается на бруствер. Следом вдоль всей линии обороны взвода появляются на бруствере его бойцы. Кто-то сразу падает, сраженный вражеской пулей. Но остальные бегут вперед. Они кричат и стреляют в немцев, которые бегут навстречу, огибая ров. Враг тоже стреляет и кричит. Пули свистят под ногами, слева и справа, и воздух делается словно разряженным от этой стрельбы и крика. Воздуха не хватает, и сердце стучит гулко-гулко, и кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

Метры стремительно сокращаются, и вскоре противники сходятся в рукопашной схватке, прямо позади противотанкового рва. Из глубины отвесного оврага, с винтовкой наперевес и ППШ, выскакивают двое, в насквозь мокрых от пота, с белыми солевыми разводами, гимнастерках. Они с ходу вклиниваются в ряды дерущихся, стреляющих в упор, убивающих друг друга штрафников и гитлеровцев. Один делает выпады направо и налево, разя солдат в серо-мышиной форме штыком, а второй, прикрывая его со спины, держит автомат за ноздреватый ствол, орудуя им, как палицей…

* * *

К исходу дня рота капитана Телятьева отдельного штрафного батальона, во взаимодействии с артиллерийской батареей и минометными расчетами, отбила четыре атаки превосходящих сил противника. Враг использовал в наступлении не только новейшие разработки танков и самоходные артиллерийские установки, но также артиллерию и авиацию. Штрафники, стрелковые полки, артиллеристы и минометчики, экипажи «тридцатьчетверок» и самоходок стояли насмерть и немецко-фашистских захватчиков в глубь своей обороны не пустили. Это был лишь первый день ожесточенного сражения, вошедшего в историю Второй мировой войны под названием Курской битвы.

Роман Кожухаров. Штрафбат под Прохоровкой

Остановить «Тигры» любой ценой!

Глава 1

Первая схватка с «Пантерами»

I

Земля, поднятая залпом вражеской артиллерии, обрушилась в траншеи валом осколков и комьев. Стена из дыма и пыли застыла в воздухе, заслонив солнце. Или это у него потемнело в глазах? Сквозь шелестящий звук осыпавшейся земли, похожий на хлопанье крыльев, донесся голос взводного. «В око-опы-ы!» — с трудом, надрывно и хрипло, пробилось сквозь мутно-бурую пелену. Гвоздев уперся локтями, потом руками в дно траншеи. Он ворочался, будто под толстенным одеялом, придавившим плечи, спину, голову, и все никак не мог выбраться из-под него.

Этой неподъемно тяжелой периной его накрыло только что. Она не давала дышать и была одуряюще жаркой, такой же мутно-бурой, как пелена, завесившая солнечный диск. Как и полагалось командиру отделения, Демьян попытался продублировать команду взводного. Но вместо слов из забитой пылью глотки вырвался неясный звук, похожий на клокотанье. Прожаренная сухая пыль набилась в рот, в пересохшее горло, будто наждачный кляп, который раздирал его изнутри.

А ведь еще несколько часов назад эта пересушенная почва была мокрым и тягучим, как тесто, черноземом, который налипал на саперную лопатку двухпудовой гирей. Они стали копать траншеи с ходу, и минуты не передохнув после тридцатикилометрового форсированного марша. Коптюк примчался с совещания, которое проводилось штабом роты прямо по пути, и с ходу стал торопить взвод. По полученным от штабистов «цеу», рота должна была успеть закрепиться на занятом рубеже к утру.

Стремительно скоротечная июльская ночь отводила на работу не так много времени, а работалось тяжело. Грунт, хлюпкий неподалеку от речушки, которую они форсировали по пути, на занятом рубеже был твердым, как камень. Земля прожарилась насквозь. Солнце на марше палило с такой настырной злобой, что, казалось, оно было заодно с немецким самолетом-разведчиком, который жужжащим «костылем» ковылял за ними в дрожащем мареве раскаленного неба несколько бесконечных часов.

II

В непроглядной темноте штрафбатовцы из взвода старшего лейтенанта Коптюка долбили и вгрызались в окаменевшую землю почти до полуночи. А потом июльскую темень разорвало пополам желто-белое зарево. Будто тысячи прожекторов вспыхнули одновременно, и следом словно громыхнула разом вся дивизионная и армейская артиллерия с обеих сторон.

Гвоздев так и подумал: началось. Но это были всего лишь гром и молния. Начался ливень — скоротечный, но сильный, отхлеставший неистово, оглушительно, с переливчатыми каскадами грома и ослепительными всполохами молний.

Земля, только что бывшая тверже гранита, превратилась в непролазное, вязкое месиво. Обустраивать траншеи в этом чвакающем болоте стало еще труднее. Разве что дышать стало легче. Дождь, который канул во тьму так же неожиданно, как и возник, оставил промокшим до нитки штрафникам прохладу, прогнал духоту, никуда не исчезнувшую даже с наступлением ночи и мучившую больше всего.

Эту влажную свежесть бойцы Коптюка с жадностью, точно ключевую воду, сипло хватали ртами до самого восхода, выворачивая лопатками комья грязи, пока не вступил в свои права день и следом опять, испепеляющим маревом, не навалился на головы бойцов солнечный зной.

Когда рассвело, Гвоздев и бойцы его отделения с трудом различили друг друга в отрытых ячейках, потому что сами были покрыты этой грязью от пилоток до обмоток и сапог. Они словно стали неотъемлемой частью этой земли, пологими холмами вспучившейся перед ними.

Накануне, когда они с ходу переправились через неширокую, но глубокую речушку, а потом, преодолев болотистую пойму, выбрались на твердую почву, весь открывшийся Гвоздеву холмистый простор выглядел буро-коричневым, сплошь покрытым желто-зелеными пятнами травяного покрова, которые дрожали, точно плавились под тяжелыми лучами солнца. С утра все пространство впереди, вымоченное ливнем, поразило своей чернотой. Как будто ночной ливень вымыл у ночи самую густоту ее краски и она впиталась в почву.

— Ну и землица! — восхищенно прокомментировал Фомин, выглядывая из бруствера окопа, расположенного по правую от Демьяна руку. — Такой чернозем, что масло, хоть на хлеб намазывай!

— Я, кажись, так и сделал бы… — отозвался боец из следующей ячейки. — Только где ж его взять, хлебушка? А, товарищ Гвоздев? Товарищ командир отделения?..

III

Гвоздев по голосу признал в вопрошающем взводного шутника Зарайского.

— Кухня на том берегу осталась, — ответил Демьян. — Вместе с обозом, Степанков говорит, что вот-вот должны переправиться.

— Степанков говорит… — недовольно повторил Зарайский. — Степа у нас мастер говорить. А тем временем живот подводит, товарищ командир отделения. За ночку-то намахались — дай бог… А кормежки нету. Я свою краюху еще вечером приговорил.

— Так ты слушай, что тебе товарищи говорят, — не остался в долгу Гвоздев. — Вон Фомин дело сказал. Тут такой чернозем, что за масло сойдет, как пить дать. Так что пока Мурзенко к нам своих кашеваров отправит, ты начни пока ее так, без хлебушка. А после закусишь.

Нестройный смех покатился по цепочке, обозначая контур позиции третьего отделения.

— Лично я и так ее уже наелся — по самое не могу, — зычно вклинился в общий смех Бурунов, переменник, попавший в отделение Гвоздева с только-только, перед самым маршем, поступившим в штрафной батальон пополнением. Впрочем, с трудом можно было назвать пополнением эту горстку новобранцев, распределенных по подразделениям прямо на переходе, возле дымящейся, развороченной бомбами фашистских «юнкерсов» железнодорожной насыпи.

Потери были серьезные. Больше половины новобранцев выбыли безвозвратно и по ранению, так и не успев вступить в бой в составе штрафбата.

IV

Отдельный штрафной батальон, обескровленный во время ожесточенных июльских боев на юго-западном фасе, был выведен с передовой для пополнения личного состава. Среди уцелевших штрафников активно ходили разговоры, что за проявленные стойкость и героизм при отражении вражеского наступательного удара весь переменный состав батальона будет представлен на искупление. Вроде бы об этом вели речи не только замполит Веселов, но что-то на этот счет было услышано от самого комбата.

Однако не случилось не только искупления, но и мало-мальски толкового отдыха. Перед батальоном, вернее, перед его остатками была поставлена боевая задача срочно тридцатикилометровым форсированным маршем выдвинуться на передний край, к излучине реки Псел, в район железнодорожной станции Прохоровка.

Запланированное прибытие эшелона с пополнением для штрафбата сорвали вражеские «лаптежники». Эшелон со штрафниками-новобранцами вражеские штурмовики разбомбили неподалеку от Прохоровки, почти на подъезде к железнодорожной станции. По запинающемуся рассказу Бурунова, бывшего лейтенанта хозвзвода стрелкового батальона, «юнкерсы», выстроившись в круг, устроили над «теплушками» настоящую адскую карусель, по очереди сваливаясь на крыло и в пике сбрасывая новые и новые порции грохота огня и смерти на обезумевших от страха, пытающихся спастись бойцов.

— Чертово колесо… — со знанием дела прокомментировал Артюхов.

Этот переменник, с тяжелым взглядом колючих глаз, глубоко посаженных на неприветливом лице, как воронками снарядов изрытом оспинами, до штрафного батальона был летчиком, а теперь, в отделении Потапыча, заведовал пулеметом Дегтярева.

— Умеют эти гады мясорубку закрутить, — хмуро добавил командир второго отделения Потапов.

V

Настроение во взводе на протяжении всего марша было неважное. Когда новичков распределили по отделениям, а потом взводный отдал команду готовиться к выдвижению, угасли последние надежды «стариков» переменного состава на то, что будет объявлен заветный приказ. Такое же чувство глубокой досады испытал и командир третьего отделения Демьян Гвоздев.

Вроде как ничем себя не тешил и мысли явной по этому поводу не подпускал, а вот когда Степа, ординарец взводного, примчался и, запыхавшись, выпалил, что Федор Кондратьевич уже срочно вызвал к себе замов — Семеныча и Довагнюка, а теперь требует и всех командиров отделений, сердечко екнуло. Сразу обожгло внутри: «Сейчас скомандует построение!.. Чтобы объявить приказ… тот самый приказ… на искупление!»

А вместо искупления — вот, искупайтесь в мутной водице этой чертовой реки. И название у нее соответственное. Зарайский вот ее с ходу Псёлом окрестил, и так с его подачи по всей роте и пошло. Псёл и Псёл… Прилипло на язык. Только и слышно вокруг: а ну псёл отсюда!.. Или: какой-то ты непсёлый! Шутки шутками, да только лица у бойцов действительно не шибко веселые. Потому как каждый-то в душе надеялся, даже те, кто виду не подавали. Да только и новички-то не виноваты, что поезд их разбомбило в пух и прах и от ожидавшегося пополнения осталась горстка — только-только наскрести на одну треть да по всему батальону едва размазать.

В роте весь поголовно переменный состав из старослужащих был непоколебимо уверен в одном: штрафбатовцев, выживших в июльском месиве, мол, на искупление представили, да только решили попридержать из-за незапланированной и невосполнимой недостачи вновь прибывшего переменного состава.

Версия эта сразу возникла неизвестно в чьей светлой голове, а может быть, сразу в нескольких одновременно — потому как была очевидной, лежащей, так сказать, на поверхности. Досаду, злость и недовольство это среди личного состава, конечно, провоцировало. Но вот только ожидаемой агрессии к новичкам со стороны «стариков», за исключением нескольких, в основе своей бытовых моментов не возникло.

VI

Здесь Гвоздев в очередной раз убедился в действенности порой необъяснимых фронтовых законов. Казалось бы, должны были с тебя и твоих товарищей груз штрафной вины снять, но не сняли, потому что тех, на кого вместо вас эту ношу должны были взвалить, оказалось слишком мало.

На гражданке так бы и получилось, взъелись бы: в наших бедах вы виноваты, потому как вы нас должны были заменить, и неважно, что вас бомбами перебило, потому как нам за вас погибать все равно неохота! А здесь — нет, не так…

На ситуацию обида у «стариков» была, может быть, была злость на какое-то неведомое высшее начальство, а вот конкретно на ротного или уж тем более на старшего лейтенанта Коптюка, переменника Бурунова или других вновь прибывших — не было. Здесь вступал в полную силу укорененный в сознании бойцов фатализм, и чем ближе к передовой и дольше в ее пределах они находились, тем крепче это упование на «авось» и даже, в известной степени, наплевательское отношение к собственному будущему в солдатских душах коренилось.

Ближе всего трогали и интересовали самые насущные вопросы — чтоб накормили, чтоб махоркой разжиться, чтоб в окопе не было сыро, чтоб вражеский самолет-разведчик, с утра маячивший в раскаленной белизне неба, не накликал ревущую ораву «лаптежников» или чтоб немцы, черт их раздери, устроили передых для своих орудий и минометов. В конце концов те, которые должны были заменить штрафбатовцев, но угодили на железной дороге под фашистские «юнкерсы», не виноваты, что их побило и покалечило вражескими бомбами. Может, никакого приказа на искупление оптом, как выразился бывший интендантский Аркадий Зарайский, начальство и не готовило, а все это пустые разговоры и стремление выдать желаемое за действительное. И еще неизвестно, как бы все сложилось при таком раскладе.

Для Демьяна Гвоздева и его боевых товарищей реальной действительностью являлся рубеж обороны вдоль южного пологого, заболоченного берега реки Псел, с каждой секундой усиливающийся артиллерийский обстрел с закрытых, невидимых невооруженному глазу немецких позиций и голод, с ночи в равной степени подводивший животы как постоянного, так и переменного состава взвода.

VII

Впереди, за пологими, успевшими побуреть на солнце косогорами, опять тяжело ухнуло. Будто земля за близким горизонтом провалилась в тартарары, а оттуда с тяжким, страдательным выдохом исторглось что-то огромное и страшное. Оно стало стремительно наползать, заполняя все небо, нависая разраставшимся валом.

Демьян и другие теперь уже знали, что это такое. Скорее учуяли нутром. Тем самым шестым чувством, которое с разрывами вражеских мин становится первым. Все внутри тоскливо откликнулось на эту оглушительную дрожь, покрыв кожу под гимнастеркой и исподним гусиной кожей, холодной испариной.

Нестерпимый, душераздирающий звук обрушился грохотом, и Демьяну на миг показалось, что сознание отделилось от тела. Механически, не чувствуя боли, он ощущал, как его руки, и ноги, и туловище перекручиваются и сворачиваются жгутом. Будто какой-то кукловод забавы ради вздумал трясти его, как куклу. Как мальчишка, с детской жестокостью и равнодушным любопытством перекатывающий по тротуару навозного жука, с тем чтобы через минуту по очереди оторвать ему беспомощно перебирающие ножки.

Что-то пнуло Гвоздева в бок. В облаке бурой взвеси он увидел лицо Бурунова. Оно было мертвенно-белое, как тесто на пельмени. С широко раскрытыми — разинутыми — глазами, в которых застыли безумие и ужас, он быстро полз мимо, часто-часто семеня локтями и носками ботинок. Гвоздев ухватил за волочившуюся за ногой грязную обмотку бойца.

— Бурунов!.. Бурунов!.. Ты ранен?! — крикнул Демьян.

Тот ничего не ответил и даже не обернулся. Нога его, почувствовав, что ее удерживают, начала остервенело лягаться, а сам боец настырно, как заведенный, пытался ползти дальше.

Матерно выругавшись, Демьян кинулся следом за переменником. Ухватив его за поясной ремень, он дернул его и с силой ткнул кулаком в ребра. Теперь только до Гвоздева дошло, что переменника охватил приступ панического страха, с которым тот сам совладать не может.

VIII

Бурунов перестал лягаться и послушно замер, беспомощно озираясь своими разинутыми глазами. Потом он вдруг зажмурился и уткнулся лицом в землю.

— Назад! Я сказал — назад! — истошно кричал Гвоздев, как вязанку дров, оттягивая бойца за ремень обратно к окопу.

Своего голоса он не слышал, только видел, как вздрагивает спина Бурунова от ударов его кулака.

Кто-то потянул Гвоздева за рукав. Тот очумело отмахнулся, не сразу сообразив, что покрытое толстым слоем пыли лицо принадлежит Потапову, командиру второго отделения. Неспроста Потапыч посреди такой свистопляски пожаловал. Опасения Гвоздева тут же подтвердились.

— Воспитываешь?! — крикнул тот, обнажая желтоватые зубы, покрытые бурыми крапинками махорки, и размазывая по потному лбу полосу грязи. — Командир требует. И еще двоих возьми с собой, понадежнее…

Наблюдательный пункт взводного располагался ближе к пойме реки, на уклоне, перед густой кустарниковой порослью, как бы отсекавшей сухую землю от прибрежной, заболоченной. На верхушке была оборудована ячейка, откуда все холмы впереди были как на ладони. От нее по уклону вниз вел ход, сообщавшийся с более вместительной траншеей. В ней взводный и его замы пережидали минометный обстрел. Немецкие мины сыпались на макушку, туда, где была наблюдательная ячейка.

— Вот черти, не унимаются… — не переставал сетовать замкомвзвода Дерюжный, то и дело выглядывая из траншеи.

— Они-то ладно, а ты бы, Семеныч, унялся… — устало отозвался взводный. — Не ровен час, осколок поймаешь.

Замкомвзвода со страдательческим выражением на лице поправил каску.

— Эх, товарищ старший лейтенант… Мы ж всю ночь ячейку эту рыли. А они ее в два счета сровняют. Чисто трактор…

— Значит, плохо рыли… — с ухмылкой отозвался Степанков. — Раз фашист работу вашу в два счета сковырнул.

Неунывающему ординарцу и обстрел был не в тягость. Он курил в горсть, затягиваясь с таким упоительным самозабвением, словно ладонь его таила волшебную силу, способную защитить от любого осколка или пули.

Дерюжный только махнул рукой в сторону ординарца и снова выглянул из-за края траншеи.

— Ох ты, японская дивизия… Кому это жить надоело? — воскликнул вдруг он, припадая к самому краю бруствера.

Не сразу распозналось неясное движение среди земляных рытвин, пока над контуром не мелькнул округлый силуэт. Дерюжный только тогда уловил, что это ползет боец в каске, со скатанной и перекинутой через спину, торчащей горбом шинелью.

Боец, возникнув на краю гребня, тут же исчез, нырнув в ячейку. Следом возник другой, и тут же его загородил фонтан земли, вспучившийся в нескольких метрах от траншеи.

IX

Пока взводный и его замы пережидали дождь земляных ошметков, в траншее оказался весь покрытый пылью и грязью переменник. Он вполз, шумно дыша, и тут же, поднявшись на колени, попытался отрапортовать.

— Това… рищ… стар… ший… — хрипло выдавливал он, пытаясь поймать сбившееся дыхание.

Тут в траншею ввалился второй, толкнув первого.

— Ладно, ладно, Гвоздев… вижу, кто ты есть, — доброжелательно прервал попытку доклада взводный.

— Хотя видок у вас, братушки, еще тот, — отозвался из своего укромного угла Степанков. — Мама бы родная не узнала.

— Мама бы узнала, — тоном спорщика ответил Зарайский.

Он только что втиснулся в траншею третьим по счету прибывшим и тоже обессиленно дышал, прислонясь к земляной стенке, размазывая пот по грязному лицу.

— Ох и попали мы, товарищ командир, — радостно выпалил Гвоздев, отфыркиваясь, как будто только что вынырнул на поверхность реки после прыжка «щучкой» с десятиметровой высоты моста. — Особенно на горке накрыло так, что думал — все, по кусочкам соберут.

— Немец жарит, что то солнце. Чистый дьявол, — согласно кивнул Семеныч.

— А все ж таки пронесло, — весело сказал Зарайский, понемногу успокаивая дыхание. — Видно, мама очень хочет сына повидать.

— Это точно. Не иначе как заступилась за тебя перед костлявой, — вступил в разговор Фомин, третий боец, пластунским способом прибывший в командирскую ячейку.

Несмотря на то что он только что отмахал на животе с локтями не менее метров тридцати, под непрерывным градом рвущихся мин и снарядов, он даже не запыхался и говорил ровным, спокойным тоном.

X

— А ведь и верно, — воскликнул Дерюжный, хватаясь за шинель, скатанную вокруг плеча Зарайского. — Глядите-ка, из сукна чистую бахрому уделало.

Со стороны спины шинельное сукно торчало искромсанной, точно цепным псом изорванной лапшой.

Демьян в очередной раз удивился про себя необычайной выносливости этого сибиряка и в глубине души порадовался, что Фомин именно в его отделении. Хотя бы пару человек таких имеешь на всех остальных Буруновых — надежных, немногословных, твердых, как кремень, — и можно воевать.

Добралась до НП группа Гвоздева действительно чудом. Как раз когда они по-пластунски преодолевали макушку возвышенности, немцы усилили обстрел из своих минометов. Теперь обширный квадрат обстрела переместился в глубь, за реку. Гремело где-то на левом берегу, за кустарником, невысоким, но густым, плотной щеткой покрывавшим болотистую речную пойму.

Как выяснилось, группе, которую собирал старший лейтенант Коптюк, предстояло отправиться обратно на левый берег, но южнее рубежа штрафного батальона. Информацию взводный озвучил отрывисто и быстро, как только к НП добрались и представители других отделений. От Пилипчука прибыл Фаррахов со своим «дегтярем» за спиной и еще один боец, из новеньких, по фамилии Рябчиков.

Во взводе этого неказистого на вид парня сразу прозвали Ряба. И было за что: и волосы, и лицо у него все было жгуче-рыжего оттенка, будто окунули его в какую-то медную жидкость. Несмотря на невзрачный вид, Рябчиков оказался разрядником по акробатике. Когда на привале, после изнурительного перехода валились с ног, он на спор или просто по просьбе товарищей ходил на руках, выделывал всякие фляки и сальто, а раз в перелеске, играючи, ловко и быстро, как обезьяна, взобрался на самую верхушку высоченной сосны.

Из отделения Потапова на НП прибыл Артюхов, один, без сопровождения. Гвоздев сразу обратил внимание, что из командиров отделений сюда вызвали только его. Вот и Потапыч, исполнив обязанности связного, остался со своими.

Видимо, больше никого не дожидались, потому что взводный после появления в траншее Артюхова с ходу приступил к разъяснению того, зачем их собрали. Из штаба роты еще утром поступил приказ разведгруппой численностью до отделения выдвинуться в колхоз «Октябрьский» и установить связь с танкистами, которые, по предварительным данным, должны были там находиться.

— В колхозе должны быть наши танки. Какая-то часть танкового батальона, который занимает рубежи в нашем районе. Т-70… Приказано установить с ними связь для последующего взаимодействия. Чтоб знали танкисты, кто их правый фланг прикрывает. Ну и мы на них рассчитывали соответственно, — пояснил Коптюк. — Задачу ставили перед взводом Дударева. У него ж через одного — все разведчики…

— Ага, это они себя такими считают, — не удержался от своих пяти копеек Степанков. Он тут же умолк, получив в уши суровый окрик.

— Отставить болтать!.. — лязгнул металлом старший лейтенант и после паузы продолжил: — В общем, изменилось… Выбыл Дударев час назад. Осколочное ранение… На тот берег его переправили. И еще наших… Сильно левый фланг утюжат…

XI

— Как будто нас не утюжат, — ворчливо все бормотал Зарайский, когда они уже продвигались вдоль кромки берега вниз по реке.

Группа старалась двигаться быстро, насколько это позволяла болотистая пойменная почва. Зарайский предлагал подняться выше, где суше, но Гвоздев, назначенный старшим группы, не обращая внимания на тактические потуги Сарая, вел бойцов вдоль берега реки. Доводы о том, что, мол, немцы черт знает где и все равно их не увидят, Демьян в расчет не принял.

— Вот тут ты прав, Сарай… — не сбавляя чвакающего шага, только хрипло бросил он. — Они действительно черт знает где. Может, у нас под самым носом. Свой гонористый чуб из-под пилотки им покажешь, а там уже знай-гадай, снайпер по тебе или минометный расчет отработает. И по нам всем заодно…

— … Да какое «по нам!», Демьян!.. — возмущался порядком запыхавшийся Аркадий. — Они вон по роте бьют, да еще с закрытых…

— Это с каких пор Сарай у нас таким стратегом заделался? — не удержавшись, вступил в разговор Артюхов, шагавший впереди Зарайского.

— С тех самых, — огрызнулся боец. — Что, не слышал, что взводный говорил? «Дударева, мол, утюжат!» Вот его слово… Хм… Я и говорю: а нас что, не утюжили?

— Все-то ты, Сарай, недоволен, — зацепился за спор Артюхов. — Теперь-то не утюжат, все лучше, чем под обстрелом, в окопе.

— Это тебе лучше… Потому как ты летун и окопов толком рыть до сих пор не выучился, — не унимался Зарайский. — Я вот лучше бы сидел в своей ячеечке, как у Христа за пазухой. Я что, зря рыл ее всю ночь?

В этот момент Гвоздев вдруг молча остановился, да так неожиданно, что Артюхов чуть не налетел на старшего группы. Развернувшись, он мимо Артюхова надвинулся на недовольного.

— Ты чего же, Сарай, тогда полез в группу? — зло, с еле сдерживаемым гневом проговорил Гвоздев. — Я спрашивал: кто хочет? Спрашивал? Отвечай…

— Да я… — вдруг, стушевавшись, залепетал Зарайский, отодвигаясь назад. — Я ж не думал, что нас пошлют в этот чертов колхоз… Я думал: жратву, наконец, через реку переправили, помощники требуются, до окопов дотащить…

XII

Он, лепеча, все пытался пятиться, но отступать ему не давал остановившийся следом Фаррахов.

— Приказы не обсуждают, Аркадий… — сурово процедил Гвоздев и уже не так зло добавил: — Поэтому сопи в две дырки и меси грязь… Сам нарвался…

Группа продолжила движение. По плану, который взводный нарисовал для Гвоздева и его бойцов огрызком карандаша прямо на грунте, нужно было сместиться вдоль русла реки километра на полтора, затем, перебравшись через реку, пройти вдоль лесополосы, окаймляющей овраг, а сразу за ней и должен быть колхоз «Октябрьский». По установке старшего лейтенанта форсирование нужно было произвести в стороне, спустившись вниз вдоль русла, чтобы не угодить под мины и снаряды, которые враг щедро сыпал на противоположный, правый, берег.

— Зачем твоя, Сарай, кипятится? — весело прозвучал ломаный русский Фаррахова.

Он бодро шагал в цепочке, обе руки положив на висящий поперек груди пулемет Дегтярева.

— Тут речка, Сарай, прохладно, хорошо. Мины нет, взрывов нет… — смакуя, боец продолжал суммировать все прелести их вылазки.

— Да еще и паек выдали, — согласно добавил Рябчиков. — А ты сам слышал, что Дерюжный сказал.

— Ничего я не слышал. А что он сказал? — с искренним любопытством, тут же забыв о собственном недовольстве, спросил, оборачиваясь на ходу, Зарайский.

— Ну как?.. — с готовностью откликнулся Рябчиков. — Когда консервы нам с хлебушком выдавал из НЗ, так и сказал: мол, кухня на той стороне увязла по полной… Мол, не могут к берегу подойти.

— Не могут они… — хмыкнул Зарайский, поправляя лямки позвякивавшего котелком вещмешка. — Что, интересно знать, наш начпрод может?

— Не могут переправиться, — не поняв иронии, продолжал объяснять Ряба. — Из-за этой, как ее… Интен… Интенси…

— Интенсивности огня… — обернувшись, менторским тоном сказал Артюхов, а потом снова по слогам произнес:

— Ин-тен-сив-ности… Эх, и чему вас в ваших лейтенантских школах учили…

XIII

У летуна нет-нет да прорывалось в поведении и разговоре нечто высокомерное. «Я-то — элита, сталинские соколы и все такое, а вы кто? Землеройки… Рожденный ползать летать не может…» Гвоздев, услышав летунову тираду, хотел было прокомментировать, да только усмехнулся про себя. Забыл ты, сокол, что сам нынче в пешем строю грязь месишь, и все тут нынче, как один, — «переменники». Так что и носа задирать повода нет. Ни-ка-ко-го…

Чутьем каким-то, дрогнувшей командирской жилкой удержался Демьян. Ведь он старший группы, и с этими людьми ему доверено задание выполнить. Само поручение Гвоздев до сих пор про себя переваривал. Почему именно его Коптюк старшим отправил? Он в командирах отделения без году неделя. Тем более что не такой уж легкой эта прогулка может оказаться, как тому же Фаррахову может показаться. И Демьян из отдельных реплик взводного, лично ему адресованных, это прекрасно понял. «Данные по нашим танкам в колхозе — предварительные», — так старший лейтенант сказал. И добавил, что, мол, надо держать ухо востро. Из штаба батальона поделились сведениями, что немец по всей округе активно передвигается. Так и рыщет. За ночь до того, как штрафники форсировали Псел, немецкая разведка пыталась в соседских траншеях разжиться «языком». Из стрелкового полка сообщили, предупредили, что это уже вторая попытка фашистов за три дня, а вернее ночи.

Позиции пехоты с правого фланга почти впритык подходили к высотке на южном берегу реки, ввиду которой вниз по течению окопались штрафбатовцы. В ту ночь немецкие разведчики здорово наследили. Поначалу им повезло, незамеченными преодолели караульных, подобрались к ячейке, а там трое спят, как сурки. Так они двоих ножами прирезали, и очень ловко, те даже проснуться не успели, а третьему — кляп в рот и потащили к себе.

Тут их караульный и засек. Открыл огонь, потом из траншей добавили, осветительную запустили. В общем, пришлось немчуре «языка» бросить. Тут по-разному рассказывали. Официально говорили, что немцы нашему горло перерезали, а особо осведомленные говорили, что, мол, свои же пули несчастного и настигли, что немцы, мол, прикрывались им, чтобы невредимыми уйти, а потом и бросили. Почти на сто метров успели его оттащить, так он, бедолага, весь день там, под палящим солнцем пролежал и на следующую ночь, когда его оттуда забрали, уже начал здорово попахивать.

XIV

С одной стороны, стремление командования понятно. Выстроить рубеж так, чтоб никаких брешей и щелей не было. Вот слева стрелковый полк, потом штрафбатовцы, а дальше, в колхозе, — позиции танкистов. Если каждый из них знает, что у него на флангах за соседи и что у них творится, тогда все в порядке. Непрерывная линия обороны и более-менее слаженное взаимодействие.

Но это на бумаге только так здорово получается, а на местности им вот топать еще с километра полтора, и неизвестно еще, на кого они по пути напороться могут. Это уже больше на разведку боем похоже. И вот тоже загадка. Отчего командир его старшим группы назначил.

Взять хоть того же Потапова: в недавнем прошлом офицер-разведчик, грудь совсем недавно в орденах была, сам карточку видел. А решил взводный по-своему: Потапыча оставил, а его, Гвоздева, послал. Значит, считает, что дело плевое и без Потапыча справятся. А может, наоборот, слишком уж неясное дело, и не захотел Федор Кондратьевич ценным бойцом рисковать? Тут сам черт голову сломит.

По приобретенному уже в штрафбате опыту Демьян знал: никогда не предугадаешь, к добру или к худу с тобой что-то случается. Вот послал бы Коптюк вместо него Потапова, остался бы он в окопах, так, может, его бы сейчас уже на кусочки фашистской миной разнесло. А что там, впереди, их ждет, так об этом они в скором времени узнают. За этим их и послали. Уж страшнее немцев вряд ли они что-нибудь встретят, а скорее всего будут там, как и ожидалось, братушки-танкисты. А уж эти ребята щедрые, своему бывшему товарищу махорочки отсыплют.

XV

Протопав еще метров сто, они уперлись в широкую заводь, уходившую длинным рукавом вправо, под отвесный обрыв. Зарайский тут же предложил ее обойти, но Гвоздев отрывисто сказал, что здесь они реку и перейдут.

— Демьян, да ты смотри, какая тут ширина… — попытался оспорить Сарай. — Мы ж вброд тут не перейдем. Тут же глубина…

— Губ не замочив, не напьешься, — оборвав его на полуслове, ответил старший группы. Демьян уже положил в ноги вещмешок, шинель и ППШ, расстегнул поясной ремень и принялся за пуговицы гимнастерки. — Так что давай, не задерживай остальных…

— Скидавай портки, Сарай, а то ждать тебя не будем, — весомо поторопил его Фомин, быстро снимая с себя одежду и тут же аккуратно пакуя ее в вещмешок. Остальные тоже спешно набивали гимнастерками, портками и амуницией свои «сидоры». Фаррахов первым в чем мать родила вошел в воду, высоко поднимая над собой вещмешок и пулемет.

— А, хороша… — громким шепотом проговорил он, погружаясь в мутно-зеленую, побуревшую после сильного ночного ливня воду.

За ним, стараясь не отставать, полезли и остальные.

— Вот, командир, заодно и баньку посетили, — с блаженным выражением на лице выговорил Ряба, водрузив вещи и винтовку на свою пилотку, которую он то ли забыл снять, то ли специально оставил на своей рыжей голове в качестве подставки.

Высокому Фаррахову вода уже доходила до горла, и те, кто пониже, уже вынуждены были подгребать вплавь. Между берегами было не больше десяти-двенадцати метров, но в середине русла река была достаточно глубокой, и то и дело попадались ямы, в которые бойцы уходили с головой, оставляя на поверхности лишь свои руки, изо всех сил тянувшиеся вверх в попытке не замочить оружие и «сидоры» с вещами.

— Тише… Тише!.. — вдруг сдавленным голосом выдохнул Фомин, когда они уже преодолели середину реки.

Он настороженно замер по грудь в воде, напряженно прислушиваясь. На фоне канонады обстрела, грохотавшего выше по течению, едва улавливался более близкий шум. Мерный рев мотора и лязганье гусениц. Он доносился со стороны северного берега, того самого, к кромке которого направлялась группа.

— Скорее… скорее… — поторопил Гвоздев, стремительно выбираясь на берег.

XVI

Бойцы из группы Гвоздева торопливо натянули на мокрые тела свою задубевшую от пота одежду. Зарайский, позже остальных вошедший в воду, и теперь мешкал, все никак не мог попасть ногой в штанину. Левый берег, как прямая противоположность правому, был пологим, песчаным. Они здесь как на ладони. Гвоздев тревожно огляделся вокруг. Нарвись они сейчас на вражескую засаду, немец их в два счета уложит. Достаточно махнуть одной пулеметной очередью.

В любом случае нужно было быстрее убираться с открытого участка берега. Им еще относительно повезло. Метрах в десяти от кромки воды, как раз в виду группы, росли старые ивы. Из-за непроглядно густой копны их ветвей доносился глухой рокот моторов.

— Живее, Сарай!.. — прикрикнул на него Демьян и, дав отмашку рукой всем остальным, стал подбираться к деревьям.

— Эх, наших бы догнать… — бубнил ему в спину Ряба, карабкаясь следом.

Гвоздев хотел было возразить Рябчикову насчет «наших», но передумал. В конце концов, нечего гадать, наши это или немцы, скоро и так все выяснится. Хотел бы Демьян, чтобы пустым беспокойством оказалось смутное гнетущее предчувствие, которое не покидало его с тех пор, как взводный озвучил боевое задание.

Подобравшись к основаниям стволов и используя их как естественное укрытие, он огляделся, одновременно жестом показывая остальным, чтобы они поторопились. Начиная от ив, за которыми они прятались, земля была покрыта грязно-зеленой, местами побуревшей травой.

Травяной ковер стелился до лесного выступа, который вырастал метрах в ста впереди. Вдоль зеленой стены тянулась черно-коричневая лента проселочной дороги. Она окаймляла выступ бурых стволов крайних сосен и пропадала из виду. Оттуда, из-за поворота, раздавалось урчание работающих двигателей и тянулись клубы темно-сизого дыма.

XVII

Танк буквально только что, долю секунды назад, скрылся за поворотом. Это могла быть и самоходка. И еще этот сизый клочок выхлопного дыма, который он успел заметить на краю лесополосы. Не похож он был на дизельные выхлопы «тридцатьчетверки». Да мало ли, что за техника могла тут пройти. Может, это ремонтный тягач или прокатил мимо экипаж легкого Т-70.

— Эх, упустили наших! — с досадой рванул на лужайку Ряба.

— Куда попер? — одернул он бойца.

— Так это… — растерянно промямлил Рябчиков. — Там же, это, товарищ Гвоздев… Наших догонять…

— Ишь какой прыткий, — с усмешкой выпалил подобравшийся к остальным Зарайский. — Где ж ты его догонишь? Он вон какой форсаж дал!.. Только его и видели…

— А все же чего ждем? Наши-то уходят… — с некоторой претензией в голосе спросил Артюхов, глядя в упор на прислонившегося к стволу дерева Гвоздева.

Тот молчал, с тревогой глядя на поворот проселочной дороги. Легкий, еле уловимый ветерок донес сквозь столбы зноя тяжелую вонь выхлопов.

— А ты уверен, что это наши? — в упор спросил Демьян летуна.

— Так это, — растеряв свой гонор от такой прямолинейности, замялся Артюхов. — Кому ж еще быть тут…

— А ты вот носом поводи, поглубже втяни. Чуешь? — спросив, Гвоздев секунду помолчал, словно давая остальным совершить это действие.

— Ну и что? — не понимая, к чему тот ведет, настороженно спросил Артюхов.

— Машинка явно не на дизельном шла. Судя по вони… — подытожил Гвоздев.

— Точно! Бензин… — восхищенно подтвердил Фомин. — Чистым бензином воняет! Ну, танкистская душа, тебя не проведешь.

— Чистым-то оно чистым… — согласился Гвоздев. — Может, даже авиационным. Ты ж в недавнем прошлом авиатор, должен подтвердить.

Артюхов, сбитый с толку, промолчал.

— Раз бензин, значит, уже не «тридцатьчетверка», — резюмируя, вывел Гвоздев. — Ну, это полбеды. Может, хоть Т-70. У нас «семидесятка» на таком катается. Да только уж больно для «семидесятки» они шумят. Ее ж еле слыхать, когда она в нескольких сотнях метров, тем более когда за лесом. А тут?

— Так и ревет… — почему-то прошептал Рябчиков и тут же стал испуганно озираться по сторонам.

— Ладно… — вскакивая на ноги, решительно выговорил Гвоздев. — Гадать тут пока не о чем. Надо до самого колхоза добраться и своими глазами все увидеть… Так что вперед… До леса надо добраться как можно быстрее. Главное, побыстрее дорогу преодолеть. Мало ли кто еще появится… Так что не растягиваться и не отставать. Понял, Аркаша?

— А что сразу Аркаша? — с обидой отозвался Зарайский.

— Молчи, Сарай, и не спорь со старшим… — процедил Фомин, с такой явной угрозой в голосе, что Зарайский не стал спорить, с ходу перейдя на бег.

XVIII

Заросший травой пологий склон и дорогу они преодолели без приключений. Бежали в гору, и Демьян гнал изо всех сил, поэтому, когда заскочили на опушку стройных сосновых рядов, все здорово взмокли. Зарайский и Артюхов все никак не могли отдышаться и хрипели в голос, упершись о стволы высоких, гладких, как корабельные мачты, деревьев.

Гвоздев внутренне на себя досадовал за то, что они не успели застать бронетехнику по эту сторону леса. Многое прояснилось бы. На дороге они с Фоминым остановились, пытаясь разобраться в следах, оставленных на проселочном грунте. Но земля, еще влажная после ночного ливня, была обезображена и разворочена настолько, что более-менее отчетливые отпечатки траков не просматривались. Но ширина и глубина оставленных гусеницами борозд давали понять, что машины тут прошли тяжелые, причем не одна, а как минимум две. А может, и больше.

Эх, выйди они к ивам чуть раньше, и картина была бы ясна. Уже отправил бы к Коптюку посыльного. И всего-то какие-то доли секунды. На реке они, черт возьми, замешкались. И все из-за Аркаши. В душе у Гвоздева с начала вылазки уже успело скопиться по поводу Зарайского бурливое облако гнева. Вот-вот прорвется. Пусть только попробует хоть раз свои дурацкие шуточки включить, схлопочет затрещину. Но тому сейчас не до юмора. Пытается в себя прийти. Вот что значит — служил в интендантах. Физподготовка никуда не годится. Артюхов тоже как меха дырявой гармошки дышит. А вот Рябчиков молодец — даже испариной не покрылся. А насчет Фомина с Фарраховым не разберешь, устали они или нет. Эти уже успели вперед уйти, самолично вызвавшись выступить в качестве дозорных.

Когда группа скрылась среди деревьев, Гвоздев все равно облегченно вздохнул. Пока они бегом пересекали расстояние от реки до опушки, он все время ждал выстрелов, автоматной или пулеметной очереди, которая разом положит их посреди травы. Пронесло, значит, все может получиться удачно.

— Ладно, в колхозе отдохнете, — произнес Демьян, подгоняя остававшихся на опушке.

XIX

Сосны, пространство которых бегом пересекали бойцы Гвоздева, оказались узкой, метров в сто, полосой, выступом более широкого, но небольшого лесного массива, уходившего глубже на восток. Дорога огибала деревья и устремлялась через пшеничное поле, деля его на два огромных квадратных ковра. Метрах в двухстах впереди земля как бы вспучивалась, образуя невысокий холм. Из-за него на той стороне ската раздавался рев двигателей. Над золотым, слабо колышущимся ковром пшеницы нависали черно-сизые клубы дыма. Они медленно расползались, не спеша растворяться в воздухе.

— Они… — проговорил Фомин, вглядываясь в поле.

— Движутся в сторону колхоза. Так что нам по пути… — отозвался Гвоздев.

Его зрительную память еще в танковой школе хвалили преподаватели. Вот и сейчас он ясно, как фотографию, видел перед собой маршрут группы, который огрызком карандаша показывал ему на карте старший лейтенант Коптюк. И лесной выступ там был, только не было дороги, которая охватывала его подковой. А может быть, это не тот лес и не та дорога и ни к какому колхозу она не ведет?

Сомнения Гвоздева заглушили рев моторов и лязганье гусениц. Слева, вдали, на фоне бурых штрихов сосновых стволов показалась темно-серая коробочка. Она проползла вдоль опушки и повернулась на девяносто градусов, показав свой профиль. Это был танк, но различить контуры наверняка было трудно. До машины было метров триста, может быть, больше. Она выпустила облако черно-сизого дыма и наискось устремилась по полю. Следом из леса уже выкатил следующий экипаж. Он с педантичной точностью повторил маневр первого, который уже развил скорость, двигаясь прямиком по пшенице.

— Вроде наши, — неуверенно проговорил Артюхов.

Гвоздев и остальные молчали.

— Конечно, наши, а кто ж еще?! — радостно выдохнул Рябчиков.

— Скорее, догоним! — выпалил он и, выскочив из-за деревьев, бросился по грунтовке в сторону танков.

— Стой, куда? — закричал ему вдогонку Гвоздев.

Колосья едва прикрывали высокие трапециевидные борта, над которыми стала различаться слегка приплюснутая башня, по форме и косым линиям отдаленно напоминавшая многогранник Т-34. Но это была не «тридцатьчетверка». Чем четче проявлялись очертания движущихся машин, тем яснее это осознавал Гвоздев.

— Назад, Ряба!.. Назад!

Отчаянный окрик заставил бойца остановиться, и тут же оглушительное «та-та-та» порывом свистящего ветра ударило в их сторону. Демьян, даже не успев сообразить, что случилось, инстинктивно упал на землю. Она была устлана ковром из сосновых иголок, которые больно впились в щеку и запекшиеся от бега и жары губы.

У остальных тоже сработал инстинкт самосохранения. Пулемет ударил из машины, которая двигалась по опушке, поэтому основную порцию пуль приняли на себя крайние к дороге стволы деревьев.

Рябчиков лежал плашмя посреди дороги, на которой земляными фонтанчиками взрывался грунт.

— Ряба?! Живой?! — кричал ему Фомин, подобравшись вплотную к ближнему от дороги дереву.

Тот не отвечал, так и лежал, не шевелясь, уткнувшись лицом в землю.

XX

Выстрелы смолкли, и в тот же миг боец вдруг ловко, как мячик, подскочил на ноги и опрометью бросился к деревьям.

Звонкий металлический стук наотмашь ударил по стволам, кромсая стройные сосновые тела, с мясом выдирая из них куски древесины. Но Ряба уже залег за основаниями стволов.

— У, черт скаженный… — зарычал на него Зарайский, стряхивая с себя упавшие сверху на гимнастерку щепки. — Из-за тебя…

— Зачем полез? — вторил ему Фаррахов.

— Хорош галдеть… — повысив голос, прикрикнул Гвоздев. — После свару устроите… Что сделал, то сделал. Зато понятно теперь, что это не наши…

Все притихли. Только Фомин, осторожно подобравшись к самому краю опушки, все выглядывал в сторону стрелявших. Огонь со стороны танков прекратился. Рев и лязганье гусениц нарастали.

— Что делать будем, командир? — с еле сдерживаемой издевкой в голосе спросил Артюхов.

— Надо в батальон сообщить… — выговорил Демьян.

Он старался изо всех сил, чтобы голос его звучал спокойно и не выдавал крайнюю степень напряжения, которое охватило его.

— Сматываться отсюда надо, — с отчаянной злобой почти прокричал Зарайский. — Назад надо… Щас прикатят и на гусеницы наши кишки намотают…

— Куда нам назад? — вступил в разговор Фомин. — Мы и до реки не добежим… Тогда нас точно того — под гусеницы.

— Никто назад не пойдет… Кроме посыльного, — тем же спокойным тоном продолжил Гвоздев. — Ряба!

Он повернулся к бойцу, который лежал на животе, тяжело дыша, с таким выражением на лице, словно он еще не поверил, что живым выскочил из-под пулеметного обстрела.

— Ряба!

— Да, товарищ командир… — дрожащим голосом отозвался тот.

— Вернешься во взвод. Доложишь старшему лейтенанту Коптюку, что в районе колхоза «Октябрьский» обнаружены вражеские танки. Скорее всего они в колхозе. Скажешь, что группа направилась в назначенный пункт для уточнения ситуации.

— Группа направилась?! — взвился Зарайский. — Черта с два группа направилась. Я вместо Рябы пойду. Никуда я не направился. Я…

XXI

Он не успел договорить. Демьян, подобравшись к нему на левом локте, со всей силы, насколько смог, ударил его правой в подбородок. Сарай провернулся туловищем и свалился на спину, раскинув руки. Гвоздев стремительно навис над ним и нанес еще два удара правой. Он бил оба раза со всей силы, один раз — в левый глаз, второй — в переносицу. Так же резко, как нанес удары, он отпрянул от Зарайского, вернувшись в то же положение и на то же место, где был.

— Связным пойдет Ряба, — тон его стал зловеще ледяной. — Кто еще против?

Тяжелым, мутным взглядом он обвел группу. Это копившееся внутри только что прорвалось, и он чувствовал, что, если кто-то сейчас скажет поперек хоть слово, он выбьет тому прикладом зубы. Никто не ответил. Артюхов тоже молчал, уткнув взгляд прямо перед своим курносым носом, в сосновые иголки.

— У группы приказ… Дойдем до колхоза, узнаем, что там… — проговорил Демьян. — Рябчиков, гранаты есть?

— С зажигательной… смесью одна… — запинаясь, ответил боец.

— Доставай! Быстрее, — сурово рубанул Гвоздев.

Он выхватил бутылку из рук мешкавшего в волнении паренька и поставил ее на сосновый ковер, прислонив к стволу дерева.

— Развернулся второй! — крикнул Фомин со своего наблюдательного пункта. — Идет через поле в нашу сторону. Этот, что по нам бил, не сбавляет. Две машины…

Вскочив на ноги, Гвоздев подобрался к одному из соседних с Фоминым деревьев на опушке.

— Ишь ты, захотели связаться… — с ухмылкой пробормотал Фомин.

— Ага, Ряба на них шороху навел… — проговорил Артюхов, с опаской оглядываясь на Гвоздева.

Тот повернулся, но в сторону Рябчикова.

— Ряба, чего ждешь? — торопливо сказал он. — Дуй обратно, к нашим… На выходе из леса смотри в оба. Давай, давай! Ты же у нас прыткий…

XXII

Он высматривал из-за дерева, лихорадочно придумывая, что делать. Стрельба из пулемета прекратилась, но зловеще нарастал рев двигателей и лязганье гусениц приближавшихся машин. Один танк двигался вдоль леса по проселочной дороге с еле заметными, заросшими травой колеями. Второй шел наискось, прямо по колосьям. Они быстро сокращали расстояние, и траектории движения были нацелены так, что сомкнуться должны были как раз на опушке соснового выступа, где укрывались штрафники.

— Фома! — громко выпалил Гвоздев. — Берешь Артюхова. Уходите влево, вдоль опушки. Гранаты есть?

— Одна «эргээшка», — доложил сибиряк. — И бутылка зажигательной… У Артюхова… Что у тебя, Тюха?

— «Лимонка» у меня, — ответил боец.

— Хорошо. Берете влево на полста метров. Мы их встретим. Может, в лес не сунутся… Если сунутся, сразу не лезьте, по возможности с фланга зайдете… или с тыла. Главное, чтоб неожиданно… По возможности, в поле прорывайтесь. Внимание отвлекаем. Первые пройдете, нас не ждите. И мы ждать не будем… По пшенице — до колхоза. Может, получится пробраться. Все, ушли…

Зарайского и Фаррахова Демьян так же спешно отправил на фланги, с разлетом на десять-пятнадцать метров. В Фаррахе он был уверен больше, чем в себе. Этот татарин, с неулыбчивым лицом, но добродушным взглядом, упрятанным в узком разрезе век, даже в самом пекле боя не дергался и не суетился, действовал обдуманно и так же надежно, как его пулемет — без заминок и сбоев. Эта «рабочая» атмосфера, которая возникала вокруг Фаррахова, вселяла спокойствие и уверенность и в тех, кто находился рядом с пулеметчиком.

XXIII

Во время одной из бесчисленных атак немцев на рубеж, который в противотанковом опорном районе штрафного батальона в начале июля удерживал взвод старшего лейтенанта Коптюка, Гвоздеву довелось видеть, как расчетливо действовал Фаррах в, казалось бы, самой безнадежной ситуации. Вражеская пехота напирала на участок, который удерживали бойцы из первого отделения Пилипчука.

Большую часть «нейтралки» немцы преодолели под прикрытием брони легкого немецкого танка. Фашистский экипаж накатил на окопы, обратив в бегство часть необстрелянных переменников. Танк, увлекшись погоней, рванул вперед. А за ним бегом — и гитлеровские автоматчики. Думали, что русские оставили траншеи. Кто-то, может, и оставил, но только не Фаррахов. Замполит Веселов потом еще горько шутил, что самым русским в отделении Пилипчука оказался татарин Фаррахов. Но это было потом, а в том бою огонь пулемета Фарраха прижал к земле оставшуюся без прикрытия пехоту врага.

Немцы словно с ума спятили. Ни за что не хотели лежать. Уже поймали кураж, увидев спины отступавших. Лезли прямо на очереди, а Фаррах продолжал стрелять, не отступая ни на шаг от своей ячейки. Тогда старший лейтенант Коптюк, заметив прорыв врага на правом фланге, приказал ударить с фланга и помочь пилипчуковским.

Когда Демьян и его товарищи приблизились к пулеметной точке Фаррахова, все подступы к ней были завалены трупами фрицев. Сам «дегтярев» Фарраха, не умолкая, бил и бил вдогонку отступившим врагам. Двоих мертвяков тогда нашли в самой ячейке. Как после рассказывал сам боец, с ними пришлось разобраться вручную.

— В рукопашная… Первому шея свернул. А второй… В самая кадык бил, в голова… Три раза бил…

Такому бойцу можно было доверить сейчас правый фланг, край лесного выступа. Этот не побежит, подгоняемый слепым, животным страхом.

XXIV

Когда среди лихорадочного сумбура мыслей, роившихся в голове Гвоздева, мелькнула эта, по поводу страха, он подсознательно имел в виду скорее себя, а не кого-нибудь другого. Черт возьми, что же они могут предпринять? Неужели он всерьез замыслил некий план, по которому они смогут задержать два вражеских танка или дать им бой? Относительно отступления всей группы Фомин скорее всего был прав. Укрыться до самой реки им было бы негде, а на ту сторону, увяжись немецкие танки за ними, они бы переправиться не успели.

Хотя, с другой стороны, успех их вылазки в сторону колхоза напрямую зависел от незаметности их передвижения. Теперь, когда враг их обнаружил, даже попытка приблизиться к «Октябрьскому» оказывается под большим вопросом. Не поспешил ли он с решением? Может, где-то в глубине души он чувствовал, что Сарай по большому счету прав. Поэтому и накинулся на того с кулаками. Ерунда… Вот и Фома поддержал его линию, и Фаррах. В конце концов, есть приказ, и надо ему следовать.

Коптюк отправил группу в разведку, и если это — разведка боем, то так тому и быть. В конце концов, в лес они вряд ли сунутся. Могут попробовать, да только побоятся. И деревья немаленькие, и не знают гитлеровские танкисты, сколько их тут прячется и как они вооружены. Вот он бы в такой ситуации без поддержки пехоты дальше опушки не пошел бы.

Хотя намерения у этих лязгающих чуд-юд, судя по всему, серьезные. Теперь уже обе машины были видны четко, как на ладони. Это были «пантеры» — новые плоды дьявольски изобретательной фашистской инженерии. Уже довелось повстречаться с ними в бою. Тогда спины штрафников прикрывала артиллерийская батарея. Расчет ЗИС-2 лейтенанта Перешивко, как скорлупу ореха, раскалывал бок хваленой «пантеры». Да, броня на бортах у нее не шибко сильна, для подкалиберного 57-мм — несложное дело ее продырявить. И в самую морду можно выцелить. Если под маску сумеешь попасть, будет толк. Ведь только чуть больше недели прошло, а кажется, будто было все это целую вечность назад: огонь, и смерть, и дым, и взрывы, и горящие черными углями глаза артиллериста Перешивко, с кровью, которая лила из-под набрякшего красным бинта на лбу, заливала лицо, которую он размазывал вместе с пылью и потом измазанным красным рукавом гимнастерки. И крик его, обреченно спокойный: «Огонь!..»

XXV

Вот бы сейчас встретить этих двух «зверушек» из длиннющего ствола ЗИСа. Хотя бы «кочерыжку»[20] иметь под рукой. Танки стремительно росли на глазах, нарастало и волнение внутри Гвоздева.

Заработал пулемет. Били с той машины, которая двигалась вдоль опушки. Неужели засекли Фомина с Артюховым? Нет, пули раскромсали стволы деревьев над головой, потом очередь перекинулась в сторону Фаррахова.

«Мечты, мечты, где ваша сладость…» — вдруг глупо, некстати прокрутилось в голове. Ударил курсовой пулемет на втором танке, на том, что шел со стороны поля. Очереди били наугад, гуляя среди беззащитных сосен, наполняя лес оглушительным стоном и гулом. Это неистовое месиво звуков плотной тяжестью давило на уши, на мозг, заставляя вжиматься в землю.

Какие еще, к черту, мечты? Какого дьявола еще эта строчка прилипла к мозгам и откуда она там вообще взялась?. Из школьной еще, может быть, программы? Вспомнил он вдруг Тамару Ильиничну, учительницу русского языка и литературы. Мелькнул перед глазами ее прекрасный образ, заслонив мимолетно стальные темно-серые коробки на фоне золотого моря пшеницы. Ее белые руки, такие женственные, с изящными пальцами, так плавно двигавшимися, когда она мелом писала тему урока на доске.

У мамы руки были совсем другие, родные и теплые, красные, покрытые цыпками от работы в прачечной. Когда Дема следил за движениями рук Тамары Ильиничны, за тем, как она двигалась, говорила, читала им стихи, внутри него просыпалась горячая волна, с которой он не мог совладать, и чем горячее она становилась, тем почему-то стыднее ему становилось, и он краснел, и смущался, не в силах со всем этим что-нибудь сделать.

— Демьян, ну что ты молчишь? Или опять не готов?. Отвечай же… Язык проглотил?..

Отвечать он должен был заданные на дом стихи, но вот в голове у него гулко ухает горячей волной эта прилившая снизу кровь, и ни одной строчки из классика воспроизвести он не может. И вот он стоит — пунцовый, как рак, а она смотрит на него, как ему казалось, презрительно, вся такая холеная и ухоженная, в кипенно-белой блузке и черной юбке, безукоризненно облегавших ее красивое тело. Насмешливые глаза ее будто говорят: «Что смотришь? Нравлюсь? Хороша я? То-то же!.. А ты — глупый сопляк, который двух слов связать не может и только умеет, что пялиться». Она будто насквозь его видит, видит, что она ему нравится не просто как учительница, а именно как… женщина. От этого стыд заливает его лицо горящей краской, и он молча выбегает из класса.

XXVI

Тамара Ильинична приехала вслед за мужем, которого перевели каким-то начальником в местный торговый трест. Дема слышал краем уха из разговора отца с другими мужиками. Дема слышит реплики по поводу Тамары Ильиничны, какая она красивая и все такое. Ему хочется крикнуть, чтобы они замолчали, но он с трудом сдерживается. У отца очень тяжелая рука, и наказывает он сурово, лупит ремнем методично, «так, чтоб дурь наверняка выбить».

Приехавшие первое время ютились в общежитии. Удобства во дворе. Тамара Ильинична очень красивая, и все мальчишки среднего и старшего звена влюблены в новую «русичку». Да что там говорить, все мужское население района сворачивает шеи, когда она идет на работу или в магазин. А Дема готов наброситься с кулаками на каждого, встреченного ею по пути.

Они с Санькой Воскобойниковым с недавних пор все свободное время посвящают «слежке», незримо следуют за учительницей. Как безутешные рыцари — за своей дамой сердца. В четверг Санька прибегает к нему, запыхавшийся, торопливый. «Скорее, скорее!..» — выпаливает он и тащит его, толком ничего не объяснив, к складским баракам. Объясняет по пути, пока они сломя голову несутся закоулками, будоража дворовых барбосов.

Санек уже успел разузнать: в четверг, как и подавляющее большинство женщин района, Тамара Ильинична ходит в городскую баню. Четверг — женский день. Для посвященной пацанвы района — это день запретного развлечения, доступного самым отчаянным и бесстрашным, потому что запретность его связана с нешуточной опасностью. Склады почти вплотную примыкают к одноэтажному, но с высокими стенами зданию бани, как раз со стороны раздевалок. Если умудриться перелезть через высокий, с колючей проволокой забор, незаметно пробраться по отшибу территории склада, заваленной поломанной тарой для растопки, а потом вскарабкаться на уровень второго этажа по составленному из ящиков шаткому подобию лестницы, то ты оказываешься под крылом черепичной крыши.

XXVII

Там, среди стропил, есть несколько заделанных ветошью дыр. В них-то по четвергам и можно увидеть ослепительную белизну раздевающихся женских и девичьих тел. Вечером, когда баня начинала работать в полную силу, задний двор склада охранял огромный пес — «кавказец» Рамзес. Несмотря на его свирепый и непредсказуемый нрав, пацаны нашли с ним общий язык, потихоньку прикормив. Отправляясь на «сеанс» — так именовали мальчишки района эту затею, — нужно было сразу, пока тот не залаял, перекинуть через забор что-нибудь вкусно-мясное. И затем дорога становилась открытой. Но не дай бог, чтобы чужаков засек сторож Сергеев. Уж на что свирепый вид имел Рамзес, но со своим хозяином ему было не сравниться. Невысокий, но кряжистый, со шрамом через все лицо, он с ходу страшно накидывался на незадачливого нарушителя и избивал его до полусмерти. Так рассказывали осведомленные, добавляя всякие страшные истории про нелюдимого сторожа — убийцу и каторжника. При появлении хозяина и Рамзес разом менялся до неузнаваемости, превращаясь в беснующуюся лохматую гору мышц, брызжущую слюной и лаем.

До случая с учительницей на «сеанс» Дема ходил один раз. От жуткого волнения и страха, от шатко колыхавшихся под ногами ящиков он толком так ничего и не увидел в освобожденные от тряпок смотровые щели. Ослепительное мельтешение белизны, из которой не сразу выделились по отдельности тела — толстые, стройные, пышные, а больше — худые… Черные, каштановые, рыжие треугольники внизу животов, груди, увенчанные коричневыми и красными каплями сосков. Но эти подробности он «досмотрел», или додумал, уже после, когда, не помня себя, несся следом за Воскобойниковым обратно к спасительному забору, мимо равнодушно-радушного Рамзеса.

XXVIII

И вот Санек примчался и тащит его на «сеанс», попутно твердя в самое ухо, что, мол, шанса больше не будет, потому как училка, по проверенной информации, съезжает вместе со своим мужем из общаги и вообще с их окраины и перебирается в квартиру с удобствами в центре города. «Она вышла, слышишь? Только что вышла из общежития. В сторону бани пошла. Нам бегом надо, а то опоздаем…»

Все в Деме противится Санькиному порыву, но он, как загипнотизированный, почему-то бежит рядом с ним и даже обгоняет его ввиду складского забора. Но потом вдруг останавливается и говорит другу, что не пойдет.

— Что, зассал? Испугался?

Обидные слова Воскобойникова, словно крапива, хлещут по его болезненному самолюбию. Он отталкивает Санька и в два счета взбирается на верх дощатого забора, в кровь раздирает колючей проволокой ладони и в клочья — свежевыстиранную чистую рубашку, которую с утра положила ему на кровать мама. Он даже не заметил Рамзеса, который вырос рядом с ним, едва расслышал испуганный громкий шепот Санька: «Ты чего? Сдурел?» Только тут до него доходит, что Санька даже не успел вытащить из-за пазухи и бросить овчарке бесценный пропуск к запретным удовольствиям: заранее приготовленную сардельку. Почему «кавказец» тогда не тронул Дему? Смелые города берут… А он тогда… словно обезумел… Опомнились они уже на своих смотровых местах, прильнув к щелям.

— Черт, опоздали… Мыться пошла, видать, — шепотом досадливо пробубнил Санек, но тут же добавил: — Хотя тут и без того хватает. Смотри, вроде Нинка, Косого сеструха.

И вдруг он схватил Дему за руку и сжал с силой, словно пытаясь удержаться под неодолимой волной захлестывающего его восторга.

— Вот… гляди… Вот… вошла… идет…

XXIX

Это была Тамара Ильинична. Она вошла в раздевалку, прошла к свободному месту с вешалкой, здороваясь по пути. Она проделала это так легко и так царственно, что у Демы дух захватило. Там в тот момент были еще женщины, одетые, только помывшиеся, растиравшиеся полотенцами. От их тел шел пар. Они разговаривали и смеялись. Но он не видел никого, кроме нее. Вот ее молочно-белые, обнаженные до предплечий руки, словно крылья прекрасной птицы, сложились на груди. Она расстегнула блузку, грациозно скинула ее, повесила на крючок вешалки. Потом расстегнула пуговицу на юбке, стянула ее вниз, покачивая бедрами влево, вправо. Потом через голову стянула комбинацию, переливчато игравшую шелковым отблеском. Потом она наклонилась и отстегнула на своем правом бедре — белом и полном — похожее на подтяжки устройство. Потом она ловко скатила чулок к пятке и легким движением сняла его с ноги.

Дема вдруг отпрянул от щели. Дернув Санька за плечо, он произнес:

— Не смотри!

Санек даже не понял поначалу, чего от него хочет товарищ. Дема дернул его еще раз.

— Не смотри, говорю!

— Да ты чего? — облизывая пересохшие губы, оттолкнул его руку Санек. — Щас самое интересное. Видал, какие у нее? Сейчас лифон начнет…

— Я говорю: не смотри! — вдруг закричал Дема и, вцепившись Саньке за грудки, со всей силы оттолкнул его от щели…

Их, катавшихся по земле среди груды упавших ящиков, разнял тот самый сторож Сергеев. Рассказы про свирепость сторожа оказались враками. Он просто взял их за загривки и, как котят, вышвырнул с территории склада. Деме все же досталось. Оказалось, что сторож Сергеев был знаком с его отцом и обо всем ему рассказал. Отец хлестал его по-взрослому, так, что с каждым ударом ремня слезы брызгали из его зажмуренных глаз. Но он не закричал, и во время порки все время у него перед глазами стояли ладони Тамары Ильиничны, катившие невесомый чулок по прекрасной белой ноге.

XXX

— Звонк!.. Звонк!.. — пропело между стволов, и тут же эти звуки накрыла давящая волна моторного рева и лязганья.

Так же молниеносным высверком, картинкой из прошлого мелькнула вдруг в его сознании эта история. К чему вдруг она сейчас ему вспомнилась?

Вражеские «пантеры» явно двигались к самому краю лесного выступа. Напрямую через лес не пошли, побоялись застрять. Или, что скорее всего, остереглись вражеской засады или мин. По грунтовке только что прошли другие экипажи, а связь у них в «зверинце» налажена хорошо, небось успели сведения запросить и получить.

— Командир… Командир… — его тряс за плечо Зарайский.

— Ты чего оставил?! Ты где должен? — закричал Демьян. — А ну…

Договорить он не успел.

— Горит, Дема… Горит… — как заведенный, говорил Зарайский, тыча трофейным «шмайсером» в сторону накатывавшего слева танка. Теперь и Гвоздев из-за дерева увидел, как языки желтого пламени будто проросли разом по всей броневой поверхности «пантеры» позади башни. Это на ходу, от инерции движения, растекалось, как жидкое тесто по сковороде, жидкое пламя.

— Чтоб тебя!.. — вслух выговорил Демьян.

— Это Фома… Его работа, — радостно кричал Сарай, все тряся Гвоздева за плечо.

Машина, которую все сильнее обнимало пламя, прошла еще несколько метров и вдруг остановилась.

XXXI

Двигатели взревели с новой силой, и танк, резко развернувшись на месте, направился в поле. Он прошел поперек траектории движения второй «пантеры». Темно-серая дымящаяся машина вклинилась в желтое море пшеницы и покатилась дальше, в глубь поля, оставляя за собой широкую черную полосу взрытой пахоты.

Стерня по обеим сторонам колеи занялась огнем. Еле заметный ветер тянул со стороны реки, от леса в сторону колхоза. В какие-то доли секунды на левой стороне от борозды выросла стена пламени, которая стала двигаться в сторону подходившей по диагонали «пантеры». Колосья горели, как порох, чернели и обугливались с треском, перекрывавшим даже рев танковых двигателей.

Пятно выжженной стерни расширялось, бледно-красное пламя гудело, становясь все выше. Из него поднимался густой черно-сизый дым. Он пучился клубами, которые разносило по полю, застя обзор, закрывая все вокруг непроглядной дымовой завесой.

— Скорее… к Фаррахову!

«Курсовики» вражеских танков вслепую, но от этого еще с большей остервенелостью поливали длинными очередями лес из-за завесы огня и дыма. Под свист и щелканье пуль Гвоздев и Зарайский перебегали от одного ствола к другому. На Фаррахова они натолкнулись неожиданно. Налетели на него в обрывистой ложбинке.

Подмытое ливнями корневище высокой сосны обнажилось с одной стороны. Его Фаррах и использовал в качестве маскировочного укрытия, оставлявшего возможность для обзора в сторону поля и ведения огня.

Гвоздев, бежавший первым, чуть не наступил на бойца, искусно замаскировавшегося среди корней пологом из иголок и веток папоротника.

— Фу ты, черт! Фаррах! Скорее подымайся! — крикнул ему Гвоздев. — В поле пробиваться будем.

— А Фома? — спросил пулеметчик.

Он, извиваясь всем телом, быстро и ловко выбирался из-под корней. Пока он выползал, переплетенные корни шевелились, будто клубок толстых черно-коричневых змей, готовых вот-вот ужалить. Но они были не страшны, насмерть ужалить могли гулким и звонким роем разлетавшиеся среди стволов пулеметные очереди.

— Фома не маленький… Сообразят, что к чему… — скрипнув зубами, жестко ответил Демьян.

У него самого мелькнула мысль рвануть в сторону Фомина и Артюхова. Как ни вслушивался он в какофонию грохота, лязга и рева, как ни пытался выудить в этой оглушающей мешанине хотя бы окрик или выстрел с левого фланга, этого не удавалось. Не такой Фома простак. И «пантере» этой хвост он не просто так подшмалил. Зарайский будто прочитал мысли Гвоздева.

— Фома уже, поди, того… давно по колхозу отжигает… — крикнул он и захохотал.

— Некогда менять уговор. Фома знает — не ждем, ищем друг дружку на северо-западном углу колхозного периметра, так что за мной… — ободрившимся голосом проговорил Гвоздев.

XXXII

Сделав отмашку рукой, Демьян стал пробираться вперед, к самой опушке. А сам невольно в очередной раз удивился непредсказуемому характеру Зарайского. Уже не первую неделю воевал он бок о бок с Аркадием, видел, как тот вел себя в переделках, под пулями и взрывами снарядов. Чем массированнее артобстрел и плотнее работа вражеских пулеметов, чем опаснее ситуация, тем веселее тот становился, бесшабашнее начинал себя вести.

Но как стихнет, так его словно подменяли на откровенного ленивца и сачка, которого заставить что-нибудь сделать можно только с помощью окрика и других подручных средств. Чудак-человек… Вот и сейчас: вражья сила напирает, положение — хуже некуда, а этот будто только ожил, а точнее, проснулся и все более входит в раж, наконец-то поймав кураж от происходящего.

Дымная завеса на миг отступила, открыв ослепительно красную стену огня. Коптивший дымом, с языками пламени на корме, танк продолжал удаляться в сторону колхоза. Он уже выбрался на грунтовку и прибавил скорость.

— Нету, второго нету!.. — отчаянно крикнул он и ринулся вперед.

Сейчас Гвоздев боялся одного: экипаж второй машины — той, которая надвигалась на них наискосок, прямо по пшенице, может не отступить перед охваченной пламенем пшеницей. Тогда, пройдя через стену огня, он окажется прямо на опушке леса. Прицельная стрельба в упор курсовых пулеметов «пантер» наверняка их достанет.

Но перед ним было только стремительно разрастающееся выжженное пятно земли. Гвоздев, выжав из себя все силы, протопал по грунтовке. Истекая потом, он ворвался в пшеничную волну. Тупые носки ботинок били по стеблям, ломая их, встряхивая и сбивая крупные зерна из переспелых колосьев.

На бегу Гвоздев все время старался держать в поле зрения левый фланг. Вражеская «пантера» могла вынырнуть из непроглядной завесы огня и дыма в любой момент. Вот что-то показалось в черно-сизых клубах, перевитых с длинными оранжевыми языками пожара. Это дульный тормоз! Ствол танкового орудия стремительно вырастал калибр за калибром.

Демьян резко обернулся. Зарайский несся следом, с взмокшим, искаженным страданием лицом. За ним, метрах в пяти, бежал Фаррах, с «дегтяревым», колотившимся при каждом толчке по груди повернутой плашмя «тарелкой» патронного диска.

— Лежать!!! — крикнул он что есть силы и замахал руками, демонстрируя направление «сверху вниз». — Ложись! Ложись!

Перед тем как рухнуть в пшеницу, он успел увидеть обращенные к нему, исполненные непонимания и растерянности физиономии своих товарищей. Сообразили? Успели? Сейчас многотонная махина накатит на них и раздавит, вмиг превратив в удобрения для пашни. Бежать бесполезно.

В этой пшенице если тебя засекли, то уже не скроешься. Обзор у этих бронированных «кошек» будь здоров. Эти гадины будут преследовать тебя, пока не сотворят свою жуткую злую шутку. Размажут по земле этаким тонким слоем паштета. Мясо вперемешку с костной массой. Безвозмездная помощь фашистов в адрес вражеских хлеборобов. Успели они или нет? Лязганье нарастает. Он катит прямо на Демьяна. Да, по-другому и быть не может. Прямо на него… Прямо на него…

XXXIII

Рев и лязганье гусеничных траков о катки раздалось совсем рядом. Казалось, руку протяни, и угодишь в хищную многотонную мясорубку. Гвоздев еле сдержался, чтобы не вскочить на ноги и не побежать сломя голову. Он сдержался. В конце концов, он не Ряба и не бегает впереди своих мозгов. Может, действительно стоило отправить в расположение Зарайского? Чертов Сарай, его не поймешь и не угадаешь. Ничего, даст бог, Рябчиков до наших доберется. Может, уже услышали отсюда пулеметную стрельбу.

Хотя вряд ли. У них там канонада не смолкает, так что уши у всех здорово заложены. А вот если Рябчиков до взвода добраться сумеет и про танки немецкие доложит, помощь могут и послать. А могут и не послать. Смотря по тому, что у них там на рубеже творится. Может, немец от артиллерии к танкам и пехоте перешел. Черт возьми, сплошные «может» получаются.

В подошву левого ботинка Демьяна что-то мягко толкнулось. Зарайский, пробираясь по-пластунски, ткнул по ботинку кулаком.

— Пронесло, кажися? — прохрипел он, плюхаясь на подмятую пшеницу возле Гвоздева.

— Вроде… — коротко ответил Демьян.

Следом по проложенному Зарайским коридорчику подполз Фаррахов.

— Мимо пошла… к лес пошла… — проговорил пулеметчик, за дульный тормоз поправляя ствол пулемета, торчащий у него из-за спины.

— Ничего, до Рябы им уже не добраться, — успокаивающе сказал Гвоздев.

— Как там Фома, интересно? — опять начал Зарайский.

— Чего заладили? — буркнул Демьян. — Фома, Фома…

Недовольство его вытекало из того простого факта, что он сам очень сильно беспокоился по поводу Фомина и Артюхова. Успели они преодолеть грунтовку или остались пережидать в лесу? Вся левая сторона поля сейчас охвачена огнем. Там не спрячешься.

Ничего, зря на рожон не полезут. Не такой Фома человек. Голову на плечах имеет. Он и Тюху, если надо, приструнит, доходчиво объяснять он умеет. Переждут сколько надо, а потом в сторону колхоза двинут.

— Тише! — вдруг напрягся и замер Зарайский. — Слышите?

XXXIV

Гвоздев тоже услышал. Из рева танковых двигателей, отхлынувшего в сторону реки, выпростался новый звук. Тарахтящее кудахтанье маломощных движков. Мотоцикл; скорее всего, не один. Тарахтение доносилось с востока, со стороны леса, как раз оттуда, откуда появилась и тройка вражеских «пантер». Мотоциклы заглохли. Раздались кричащие голоса. Какие-то лающие, отрывистые слоги.

— По-немецки чешут… — проговорил Сарай.

Если это были автоматчики, дело принимало худой оборот. Словно в ответ на догадку Гвоздева, раздался протяжный одиночный выстрел, который сразу перехлестнул сочный стук пулеметной очереди, потом еще одной. Потом началась беспорядочная стрельба, в которой одиночные выстрелы перемешались с пулеметными очередями, сухим треском немецких автоматов.

— Похоже, Фомина накрыли, — вслух предположил Зарайский.

— Идем… — пружинисто вскочив, крикнул Гвоздев.

— Куда, командир? — спросил Фаррахов.

— Куда? Фому выручать, — бросил через плечо Гвоздев.

— Вот это дело… — поднимаясь на ноги, согласился Зарайский.

Уже на ходу он передернул затвор трофейного немецкого «шмайсера» и заткнул рукоятку гранаты за поясной ремень спереди, возле самой пряжки.

Они, почти не пригибаясь, в дыму, побежали по пшенице в сторону выстрелов. Вот путающая ноги масса колосьев оборвалась, и они пересекли взрытую гусеничными траками полевую дорогу. Запах гари, подымавшийся от обугленной стерни, занозил нос и глотку, раскаленный воздух не проходил внутрь легких, перекрывая дыхание. Но дымовая завеса укрывала бойцов от вражеских глаз.

Дыма становилось все больше. Теперь уже почти все поле в сторону колхоза было охвачено огнем.

— Погоди… тихо… — приостановил Демьян набравшего скорость Зарайского.

Ближе к лесу дым стал рассеиваться. В прорехах мелькнула опушка. Гвоздев, а за ним Зарайский и Фаррахов повалились на землю.

XXXV

На дороге стоял мотоцикл с коляской. Немец в каске вел огонь, сидя прямо в коляске, по лесу из пулемета, прикрепленного на выступе колясочной люльки. Это его МГ выдавал оглушительно сочные звуки «та-та-та». Люлька, из которой он бил по лесу, была похожа на черное яйцо, из которого только что вылупился плюющийся сталью гаденыш.

Метрах в двух от мотоцикла прямо на дороге лежал немец, судя по неестественно переплетенным ногам, мертвый. Работа Фомина! Похоже, первым прозвучал снайперский выстрел его «мосинки», которым он уткнул в грунт фашиста. Оба врага — и мертвец, и живой — были одеты в пятнистые куртки, с темно— и светло-зелеными, песочными пятнами на болотном фоне, а на головах у них были обтянутые такой же материей каски.

Позади первого мотоцикла, метрах в десяти, на дороге стоял второй. Его владельцев на дороге и в поле видно не было. Крики и шум стрельбы доносились из леса. Скорее всего немцы пытались окружить тех, кто прятался среди сосен.

— Фаррахов, прикроешь… — проговорил Демьян, перехватывая ППШ в левую руку.

Пулеметчик быстрым движением откинул сошки и установил своего «дегтярева», взяв в прицел лесную опушку. Но Демьян этого уже не видел. Он, оттолкнувшись кулаками от горелой стерни, рванул вперед. В правой руке он сжимал бутылку с зажигательной смесью, которую оставил ему Рябчиков. Демьян с бутылкой, удерживая тяжелый автомат в левой руке, пробежал несколько шагов.

Немец, припав к гашетке, продолжал поливать очередями пространство между сосен. Скорее, фигуры штрафников, покрытые пятнами засохшей грязи, пылью и копотью, сливались с фоном задымленного поля, не привлекая внимания врага.

Фашист повернул свой пятнистый шлем в сторону бегущих, когда их разделяли метров тридцать. Он секунду пребывал в растерянно-удивленном состоянии, потом, выкрикнув что-то нечленораздельное, начал выбираться из коляски. Он был высокий и замешкался, вытаскивая свои длиннющие ноги. В этот момент бутылка, брошенная Гвоздевым, глухо шпокнула, ударившись о бензобак мотоцикла.

XXXVI

Осколки и брызги разлетелись во все стороны, обдав немца. Он завопил что есть силы, и в тот же миг и мотоцикл, и черная, перетянутая портупеей куртка фашиста вспыхнули, разом погрузившись в огненный кокон. Из-за спины Гвоздева ударила очередь. Это открыл огонь Фаррахов. Выпущенные им пули ушли в сторону второго мотоцикла, возле которого мелькнула еще одна фигура в пятнистой униформе и каске.

Объятый огнем фашист орал как резаный. Языки пламени вырастали у него из спины, как будто он нацепил на себя большой ярко-красный ранец и теперь никак не мог его снять. Он повалился на дорогу и начал кататься по пыли, пытаясь сбить огонь. В этот момент его и добила короткая очередь, выпущенная Гвоздевым из ППШ.

Несколько пуль со свистом прошли возле лица Демьяна. Немец, по которому вел огонь Фаррахов, успел нырнуть за мотоцикл и стрелял оттуда из «шмайсера». Гвоздев ответил в сторону второго мотоцикла. Зарайский тоже открыл огонь куда-то в лес. Мотоцикл горел, словно пионерский костер. Вот машину тряхнуло, подбросив в воздух. Бензобак вскрылся от взрыва, словно цветок, выплюнув вверх облачко черного дыма и жирной копоти.

Демьян добежал до горящей машины и тут же отпрянул от пышущего жаром металла. Зарайский примостился за трупом, валявшимся посреди дороги. Над штрафниками свистели пули, летевшие от дальнего мотоцикла и из леса, где не утихала автоматная и винтовочная стрельба.

— Ты чего? — криком спросил Демьян Зарайского, увидев, как тот, не обращая внимания на стрельбу, переворачивает гитлеровца, попутно шаря руками по амуниции.

— Пить… — донеслось до ушей Гвоздева.

Выхватив финку из ножен, болтавшихся у трупа на поясном ремне, Аркадий срезал лезвием лямки пузатенькой, обтянутой зеленой материей фляги. Отвинтив крышку, он, изловчившись, лежа на спине, стал осторожно и жадно пить.

Демьян провел шершавым языком по пересохшему нёбу. Только сейчас он почувствовал, как сильно его мучает жажда.

— Дема!.. Держи!.. — окликнул его Зарайский и навесным броском послал ему фашистскую флягу.

Демьян припал к горлышку. Вода была теплая и пахла резиной, но все равно Гвоздев не мог оторваться, пока не допил все до последней капли. Аркадий оставил порядочно, и Гвоздев мысленно поблагодарил товарища за бесценный подарок.

XXXVII

Слева, в лесу, не утихала стрельба. Гулкий стук пулеметной очереди перехлестывался с винтовочными и автоматными выстрелами. Пулемет вроде Артюхова. Хотелось в это верить. Рванула граната, и пулемет захлебнулся, потом спустя несколько мгновений вновь возобновил свою работу. Теперь он стал бить короче, отрывистей.

— Надо в лес! — крикнул Демьян Аркадию.

Тот молча кивнул, потом вытащил из-за ремня убитого немца гранату с длинной деревянной рукоятью. Все так же лежа плашмя, он быстро свинтил колпачок с торца рукоятки и, выковыряв пальцем изнутри шнурок, дернул за него. Повернувшись на бок, он швырнул гранату в сторону дальнего мотоцикла.

Граната ударилась о землю, подняв облачко пыли, и по замысловатой ломаной траектории проскакала, а потом подкатилась к покрышке переднего колеса мотоцикла, за которым укрывался немецкий автоматчик.

В тот самый миг, когда Гвоздев подумал, что граната не сработала, мутно-серый с бурым фонтан грязи, дыма и огня взметнул колесо вместе с рулем и рамой, подняв мотоцикл на дыбы. Демьян, не мешкая, вскочив на ноги, метнулся к кустарнику, торчавшему у кромки грунтовки, неподалеку от крайних сосен. Скатившись по игольчатому ковру, он успел заметить, что ближайший к нему ствол весь изъеден пулевыми ранами.

Затрещал автомат, и тут же рой пуль просвистел над головой. Шум выстрелов усиливался гулким лесным эхом, отчего ему показалось, что стрельбу по нему вели совсем с близкого расстояния, практически в упор. «Сейчас добьют», — зажмурившись, подумал Демьян. Во взбудораженном сознании возникла мечущаяся фигура фашиста с горящей спиной.

Вдруг ухнуло где-то за спиной, тоже совсем близко, на краю леса. Что-то серьезное, орудийного калибра, пронеслось по лесу громовой волной, оглушив, спутав и без того сумбурные мысли. Донесся грохот далекого взрыва, потом откуда-то издалека прозвучали ответные выстрелы орудий. Снаряды со свистом разорвались там же, на внешнем окоеме лесного выступа.

Демьян увидел, как от бурого соснового ствола отделился черный силуэт. Немец отходил в сторону опушки. ППШ вздрогнул, выплюнув стальную порцию. Пули веером наискось хлестнули по стволу, из-за которого как-то нелепо словно вытолкнуло фашиста. Крутанувшись на месте, он рухнул вниз, при падении глухо ударившись каской о соседний ствол.

Сразу несколько очередей из разных точек пересеклись над тем местом, где укрылся за основанием старой сосны Гвоздев.

Из глубины по ним ударил пулемет. Теперь сомнений не было: работал «дегтярев». Винтовку слышно не было. Значит, Фома с Артюховым живы. По крайней мере один из них.

XXXVIII

Уханье взрывов на той стороне лесного выступа, да еще плюс к тому неожиданная огневая поддержка в лице Демьяна и его товарищей, видимо, внесли серьезные коррективы в действия врага. Автоматчики, рассредоточившиеся по лесу, стали пятиться, и чем чаще грохотало со стороны реки, тем быстрее они это делали.

Неясный шорох раздался позади Гвоздева, и прежде чем тот успел среагировать, рядом возник Фомин.

— Здорово, Демыч! — как ни в чем не бывало произнес он, падая на локти. — Слышь, как лупят… Возле самого леса.

— Похоже, наши. Неужто танки? — неуверенно вслух спросил Гвоздев.

— Вот и я подумал… Одну фашистскую гадину мы подпалили. Видал, как занялась. Чисто скирда сена.

— Твоя работа? — спросил Гвоздев.

— Не… Артюхов, — со вздохом ответил Фомин. — Это Тюхина работа.

В руках у него был ручной «дегтярев», принадлежащий Артюхову.

— Тюха?.. — с тревогой спросил Гвоздев.

— Жив, — пояснил боец. — Ранение в ногу. Идти сам не может. Гранату, гады, кинули. Осколком его… У него индивидуальный пакет был… Перевязку ему сделал. Тюха запасливый… Вода вот закончилась. Водицы бы…

— У нас тоже. Может, у Фаррахова? Трофейную пили, — сказал Гвоздев.

— Это мысль! — оживившись, воскликнул Фомин. — Тут фрицев нащелкать успели. Я Тюхе водицы должен принесть… Обещал ему… Он недалече тут, командир…

Он махнул рукой в направлении, где находился раненый.

— Хорошо, Фома… — кивнул ему вдогонку Демьян. — Не теряйтесь… Если получится, подтягивайтесь к опушке.

— Лады, командир, — кивнул Фома и исчез за соснами.

XXXIX

Демьян стал пробираться вперед, стараясь постепенно смещаться к опушке. Стрельба там усилилась. Как минимум два, нет, больше пулеметов били одновременно, один за другим рванули взрывы гранат. Когда среди деревьев замаячил остов обугленного мотоцикла, вокруг него никого, кроме убитых фашистов, не было. Только теперь Демьян разглядел на правой стороне воротника пятнистой куртки две белые молнии. На левой стороне воротника белело изображение черепа и костей. Такие же были на каске одного из мотоциклистов — того, что горел, — валявшейся поодаль. Эсэсовцы…

Демьян выбрался к самой грунтовке. Он не сразу сообразил, что происходило впереди, на опушке. Несколько темных фигурок, выделявшихся своей грязно-зеленой униформой на черном фоне, бежали по выгоревшему жнивью в сторону колхоза. Их не преследовали. Чуть поодаль, на дороге, стоял танк, развернувшийся в сторону поля. Его спаренный пулемет посылал в спины убегавшим короткие очереди. Это был Т-70. Вот короткая 45-миллиметровая пушка звучно ухнула, заставив вздрогнуть и слегка одернуться назад всю машину. Взрыв, с широким разлетом земляного фонтана взметнулся среди фигурок, разметав их по полю.

С опушки вел огонь пулеметчик. Гвоздев признал в нем Фаррахова. Зарайского не было видно. Вдоль деревьев Демьян добежал до Фарраха. Тот обрадовался появлению старшего группы, хотя практически не выказал эмоций.

— Наша, командир!.. — воскликнул татарин, мотнув головой в сторону машины.

— Вижу! — ответил Гвоздев.

Патроны он решил не тратить. С такого расстояния его ППШ уже был малоэффективен. Тем более что пулеметы Фаррахова, и особенно танковый, свое дело делали грамотно. Один, потом второй, третий силуэт, споткнувшись, оставались лежать на дымящейся глади бывшего пшеничного поля.

Люк машины внезапно откинулся, и оттуда появилась счастливая, перепачканная физиономия в наглухо застегнутом шлемофоне. Танкист, маленький, почернелый, словно чертик из табакерки, выскочил из отверстия люка и, скатившись по корпусу, через долю секунды очутился возле Гвоздева.

— Привет пехоте! — радостно закричал он, тряся руку Гвоздева и без малейшего промежутка продолжил: — Это вы тут цирк устроили? Ах вы, красавцы. Такой пожар запалить!.. Мы бы черта с два в район вышли. А тут такой ориентир… Ну, мы и втопили…

XL

Оказалось, что лейтенант Лебедев — а именно так звали командира танкового экипажа — входил в передовую группу дозорной заставы танкового батальона, который маршевой колонной направлялся в район колхоза «Октябрьский». Танкисты группы сбились с пути, перепутав лесные дороги на карте. Тут их и выручил костер, устроенный штрафниками. Увидели в отдалении дымные столбы, услышали глухой шум стрельбы и, взяв их за ориентир, оказались в нужном квадрате.

На выходе из леса два танка Т-70 наткнулись на вражескую «пантеру», которая, появившись из-за деревьев, направилась в сторону реки. Вражеский экипаж не заметил появившиеся у него под боком «семидесятки». Танкисты приняли решение атаковать с ходу. Легкие танковые орудия «семидесяток» произвели выстрелы один за другим, с разницей в доли секунды — практически дуплетом.

Снаряд, выпущенный первым, разорвался вблизи «пантеры», а второй угодил по касательной в заднюю грань башни и, не причинив серьезного вреда, срикошетив, взметнул сноп земли, осколков и дыма в нескольких метрах от танка. Но все равно обстрел «пантеры» оказался для ее экипажа настолько неожиданным, что танк тут же развернулся и на максимальной скорости стал удаляться в сторону колхоза, даже не предприняв попытку оказать сопротивление.

Уже на этой стороне лесного выступа эстафету от своих товарищей переняла «семидесятка» лейтенанта Лебедева. К очередям танкового «дегтярева», которые летели вдогонку бегом отступавшим эсэсовцам, добавился выстрел 45-миллиметровой танковой пушки.

— Жму левую — «та-та-та»… покатились, голубчики… Смотрю, эти, крестовые, драпают. Тогда навожу и — на правую, р-раз!.. Как жахнул по вражине бронебойным…

Гвоздев хорошо знал, что на «семидесятке» спуск для стрельбы — ножной, педали, как газ-тормоз. Левая — для пулемета, правая — пушечная. Работать во время боя командир в такой машине должен был не покладая рук. Сам наводи, сам стреляй, к тому же после стрельбы осколочным должен собственноручно открыть затвор и гильзу таким же макаром вынуть. Да еще команды механику успевай отдавать.

Самому на таком на танкодроме училища довелось покататься, так за десять минут учебных стрельб семь потов с Гвоздева сошло. Будто десятикилометровый кросс пробежал в полной пехотной выкладке.

XLI

Пока Лебедев увлеченно, взахлеб делился деталями боя, второй член экипажа, механик-водитель с усталым, перепачканным сажей лицом успел выбраться из своего люка и принялся с интересом разглядывать убитых фашистов.

— Скажите спасибо, товарищ командир, что они вам в ответ не пустили хороших… — хмыкнув, произнес он. — Пушку ихнюю видали? То-то же… Как грецкий орех бы нас раскололи. Хрясть — и нету… Щас бы нас братишки-пехотинцы вот тут бы с этими укладывали.

— Типун тебе на язык, Мурлыкин! — махнул командир рукой в сторону своего механика. — Улечься всегда успеется, и ты свой черед не торопи…

— Это верно, в самую точку, командир! — согласно крикнул Зарайский, подбегая к танку. — А фрицев мы шуганули — будь здоров!

— Ага, они, шельмы, злопамятные. Щас заявятся, так кому другому шугаться придется, — гнул свою линию пессимистичный механик.

На плече Аркаши болтался второй, трофейный немецкий, автомат, за ремень были заткнуты две «колотушки»

— Вишь, Демыч… добыл малёха… — возбужденно хвастал он, указывая на трофеи. — Эх, жалко, в драндулете у них жратва была, курево! Да все к чертовой матери сгорело. Головешки одни. Кроме вот…

Он с видом победителя извлек из оттопыренного кармана консервную банку.

— Это у того, подшмаленного, нашел, — самодовольно продолжил Зарайский, тыча трофейным автоматом в сторону лежащего поодаль трупа.

— И курево… Пачку раздавил, падла, пока по земле катался. Но ничего, главное — табачок. Мы его в свою, красноармейскую, самокруточку свернем…

Лейтенант-танкист посерьезнел и, сплюнув, проговорил:

— Охота вам по трупам шарить…

— Захочешь курить, пошаришь, — без злобы и обиды ответил Зарайский. — Он, гад, сначала из пулемета своего по нам шарил. Было дело? Было!.. Так что имею полное законное право!..

Танкист улыбнулся. Пожав плечами, он обратился к Гвоздеву:

— Я гляжу, у вас тут и правоведы имеются.

XLII

Демьян заметил, как насторожился танкист, когда узнал, что они из отдельного штрафного батальона. Подобрав с ходу под себя открытость и радостное отношение, лейтенант Лебедев оставил только недоверчивый взгляд, в котором сквозила насмешливость вперемешку с нескрываемым презрением.

В первый миг обидой, словно ушатом кипятка, обдало Гвоздева. Ишь ты, незапятнанный выискался. Только вот били же фашистов, можно сказать, плечом к плечу, а тут сразу нате вам — и холодок, и презрение… Как будто они какие-то инопланетяне или какие заразные инфицированные… Знал бы ты, летёха, что штрафбат не на другой планете обретается. Шаг в сторону сделаешь, и все — пиши пропало. Не говоря уже про шаг назад…

— У нас, в школе баянистов[21], много кого имеется, — сплюнув под носки ботинок, с вызовом ответил Гвоздев. — Специалисты широкого профиля. И фрица бьем, и цыганочку с выходом сбацать можем. Сарай, зови Фаррахова! Тюху навестить надо… Бывай, лейтенант.

Круто развернувшись, Демьян стремительно направился в сторону леса.

— Товарищ Гвоздев, ну вы чего!.. — сорвался с места танкист, догоняя штрафника. — Ну, извините… Не обижайтесь.

— На обиженных воду возят… — буркнул Демьян, останавливаясь.

В конце концов, сейчас не до обид. Извинился, и то хорошо. Проехали!.. Механик во многом был прав. Немцы сейчас очухаются и попрут обратно. Тогда без танкистов совсем туго придется…

XLIII

Лейтенант Лебедев сообщил, что сюда должны подойти остальные машины дозора. Позиции они скорее всего займут на опушке, на краю леса, замаскировавшись как можно лучше. Здесь и будут дожидаться основную колонну, без которой нет смысла соваться в «Октябрьский».

— Немцев мы тут не ждали, — пояснил танкист и тут же примирительно добавил: — Хорошо, что вы их выявили… А то не миновать бы нам засады. Видали эмблемы на шмотках ихних? Черепушки — это не шуточки… Дивизия СС «Мертвая голова»… Элитные части, отборные, так сказать. Комбат рассказывал, что, по данным армейской разведки, такие тут вполне могут быть. И еще там называл чертову дюжину прочих головорезов… Я их и не упомню все. У нас Панкратов мастер на это дело, наизусть их шпарит. Ох и любит немчура всякие названия себе выдумывать. Тевтонские рыцари, мать их! Чисто детский сад…

— Ага, не то что у нас: штрафники, гвардейцы, а уж потом все прочие… — ехидно отозвался Зарайский.

— Зато дерутся немцы не по-детски, — хмуро вставил свое мнение механик.

— Вот тут твоя правда, Мурлыкин, — согласился танкист. — Вот потому-то, штрафбат, нам и дальше помощь ваша здорово бы пригодилась…

Он примирительно поглядел на Гвоздева, потом на Зарайского.

— Тут для маскировки хорошо придется попотеть, — продолжил Лебедев. — И «карманы» соорудить, и веток и сучьев нарубить…

— Ага, а штрафники, значится, в качестве тягловой силы — для рытья и лесоповала… Так, что ли? — буркнул вполголоса Зарайский, так, чтоб услышал только Гвоздев.

— Ладно… Чего из пустого в порожнее. У нас вон немец перед носом, так что попотеть все равно придется. Никуда, Аркаша, не денемся, — прекратив ненужные дискуссии, сказал, как отрезал, Демьян.

— У нас раненый, — ответил он танкисту. — К нему надо… А потом — назад.

Гвоздев пытался осмыслить ситуацию стратегически. В конце концов, приказ взводного они практически выполнили. Этот самый Лебедев со своим недовольным механиком являлись составной частью походной заставы тех самых танковых сил, на поиски которых их и отправили.

* * *

Пусть повстречались они не в колхозе, а на подступах, но зато какое-никакое взаимодействие уже успели установить, да еще и шороху на фашиста действительно навели. Из песни слов не выкинешь… К тому же танкист обещал медицинскую помощь при подходе колонны.

Если Артюхов сам идти не может, то в расположение, через реку, его не отправишь, ему один, а по всему два провожатых понадобятся, а это значит, что от разведгруппы останутся рожки да ножки. Так что хочешь не хочешь, а танкистов держаться придется. Сообща действовать много веселее. Так решил про себя Демьян, отправляясь на согласование совместных действий к старшему танковой дозорной группы Панкратову.

Глава 2

Рубеж реки Псел

I

Бревна в блиндаже взводного заходили ходуном от очередного взрыва. Иссохшая в пыль земля просыпалась внутрь, наполнив тесное пространство мутной взвесью. Старший лейтенант Коптюк закашлялся и, приподняв полу приспособленного для завесы куска брезентовой ткани, тут же, выругавшись, вернул ее на место.

— Черт знает что там творится, — приподнято произнес он и, глянув на артиллеристов, повеселел еще больше.

Командир расчета 76-миллиметрового ЗИСа только что закончил скупой рассказ о трудном марше. Говорил он кратко, но слишком много в него вместилось событий. Ух, даже не верится, что их рубежи усилили. Да еще как — ЗИСы, грозное оружие против любого вражеского танка, пусть даже самого «растигриного».

Сразу видно, что в непрерывных боях. Кричит, когда рассказывает и когда просто обращается с вопросом. Это у пушкарей — профессиональное… Да тут только кричать и остается: немец после атаки отступил, зато теперь срывает злость за счет непрерывного минометного обстрела.

Пускай теперь скрипит зубами, пусть их хоть до самых десен сточит, главное, что они отбились. Отбились! Ох и вовремя же усилили роту артиллерийскими расчетами. Штрафники помогли артиллеристам переправить через реку всю батарею — два 76-миллиметровых ЗИСа, одно 57-миллиметровое орудие и три «сорокапятки».

Согласовывать действия капитану Телятьеву с командиром артиллерийской батареи пришлось очень быстро. Немцы как раз прекратили минометный обстрел, а потом не прошло и пяти минут, как наблюдатели доложили Коптюку, что в поле, прямо по фронту, и справа, из-за пологого ската высоты, появилась цепь немецких танков. С этой высоты фашисты и вели весь день минометный и артиллерийский огонь.

Ротный не подвел. Позиции одного 76-миллиметрового орудия и двух «сорокапяток» решено было разместить во втором эшелоне оборонительной линии третьего взвода под командованием Дударева. Считай, позади опорного пункта старшего лейтенанта Коптюка, так что командир орудийного расчета ЗИСа старший лейтенант Денисов успел заглянуть и в блиндаж к Федору Кондратьевичу.

II

Артиллерист зашел только после начала массированного минометного обстрела. После переправы им пришлось практически с ходу вступить в бой. Этот этап взаимодействия во взводе Коптюка был отлажен, как часы. Оставались еще во взводе бойцы, прошедшие через горнило боев, в которых приходилось биться плечом к плечу с артиллеристами. Были такие и в отделении Пилипчука, и у Потапова, и у Гвоздева. Да вот только самых опытных приходится в самое пекло и отправлять…

По причине отсутствия двух последних работу по организации помощи артбатарее Коптюк поручил командиру первого отделения Пилипчуку совместно с Дерюжным. Их опыт тут и пригодился.

Выделенные от каждого отделения «переменники» не только помогли артиллеристам вкатить орудия от реки по крутому берегу на возвышенность, но и с ходу, без лишних упрашиваний взялись помогать в обустройстве позиций.

Старший лейтенант Денисов явился на взводный опорный пункт вместе со своим заряжающим сержантом Антипенко, и оба наперебой стали благодарить за то, что «выручили, помогли». Пришлось их благодарственный поток прервать.

— Не стоит благодарности, — отрезал Коптюк, а Дерюжный со свойственной ему рассудительностью добавил:

— Сейчас немец как попрет, так у вас тысяча возможностей отблагодарить появится. Ответный жест, так сказать, проявить…

III

В целом с артиллеристами вроде общий язык нашли. В согласовании действий никаких недоразумений не наметилось, и с юмором у артиллерии все было в порядке. Особенно Антипенко по этой части блеснул. Балагурил без остановки, пока Денисов его не прервал. Шуточки подчиненного, судя по всему, командиру расчета уже порядком надоели. Ну, в этих тонкостях они сами разберутся, а Коптюк видел, как сразу во взводе приободрились. Еще бы: за спиной не голый берег Псела, а орудийные стволы, которые вражескому «зверинцу» вполне могут дать прикурить.

По поводу субординации Коптюк решил голову не морочить, сразу заметив, что артиллерист Денисов к этому вопросу чувствителен. Артиллерийская батарея из стрелкового полка была придана штрафбату, и, следовательно, командиры расчетов находились в оперативном подчинении у командиров линейных подразделений и Коптюка — в частности. По первому впечатлению у Коптюка отложилось, что этот Денисов, несмотря на интеллигентские замашки, в деле своем вроде кумекал и в тактике и в практике боя разбирался. Когда человеку врага в прицел видеть доводилось и команду «Огонь!» выкрикивать, это сразу чувствовалось.

Потому Коптюк и начальника корчить из себя не стал. Начало боя выстроили по действиям артиллеристов, а потом договорились по ходу координировать их ход.

Вот как только гитлеровцы отступили и начался минометный обстрел, артиллерист не мог усидеть в блиндаже, все выскакивал проверить, как там его орудие и бойцы, а сейчас, когда расчет более-менее окопался по периметру, категорически перебрался под защиту орудийного бронещита. Можно было бы сделать вывод, что нервы у старшего лейтенанта Денисова шалят, что слишком он суетится.

IV

Может быть, так оно и есть. Может, и в самом деле «развинтился» старший лейтенант Денисов. Но позади было почти полтора часа нескончаемой огневой дуэли, и после максимальной собранности наверняка наступает минута, когда твоя сосредоточенность ненадолго теряет хватку.

Когда немецкие танки цепью из десяти машин и между ними — пехота пошли на траншеи штрафников, артиллерист Денисов наглядно доказал, что нервы у него железные.

По предварительной договоренности условились, что начинает артиллерия, подпуская на четыреста метров, и первым бьет ЗИС Денисова. Его 76-миллиметровое орудие — сигнал для остальных. Тут же залпом — «сорокапятки», а потом уже начинают работать по немецкой пехоте штрафники.

На правом фланге Коптюк разместил огневую точку пулеметчика, так, чтобы сектор стрельбы перехлестывался с соседней огневой точкой во взводе Смижевского. Местность здесь до самой высотки, полого поднимавшейся в километре справа, была не такая овражистая, для вражеских танков и пехоты удобный коридор наступления.

Слева, метрах в десяти от траншеи переднего края, наблюдатели высмотрели неглубокий, заросший колючками овражек. Коптюк снарядил туда расчет ПТР и бойца Подсевальникова с трофейным пулеметом МГ-38, отдав распоряжение Дерюжному снабдить бойцов гранатами.

На свою «островную» позицию пэтээровцы и пулеметчик выдвинулись сразу после того, как наблюдатели засекли начало вражеской атаки. Установка у них была строгая — максимально оттягивать вступление в бой, не светиться до самого последнего момента.

V

На крепость нервишки штрафников фашисты в начале атаки проверили по полной. Танки уже выстроились в боевые порядки и прибавили в скорости, а минометы с позиций на высотке продолжали гвоздить траншеи и дальше до самого берега. Рев от 82-миллиметровых мин в небе стоял такой, что кишки в узел сворачивались. Блиндаж ходуном ходил. А наблюдатели каждую минуту полу брезентовую дергают, и вместе с пороховой гарью, дымом и пылью врывается в уши:

— Вражеские танки — тысяча метров!..

— Танки — девятьсот метров!.. Шесть машин!.. Пехота!..

— Танки — восемь сотен! Десять машин!.. Пехота!..

Коптюк приказал всем дожидаться в укрытиях. За утро бойцы успели в основном подготовить ниши в отрытых за ночь траншеях. На правом фланге даже блиндаж сварганили. Это Пилипчук организовал. Вот что значит: командир на месте. В отделении Гвоздева отсутствие командира сразу почувствовалось.

Замкомвзвода Дерюжный, назначенный вместо отправленного на помощь разведгруппе Потапова, каждые пять минут вынужден был левый фланг навещать, чтобы создать трудовую атмосферу. С новобранцами в отделении Гвоздева старший лейтенант переборщил, теперь некому новичкам мозги вправить. Взводный, чувствуя собственную оплошность, лично наведывался на левый фланг вместе с Дерюжным.

До воспитательных моментов дело не дошло, но по душам поговорили. Этот Бурунов, который волны несознательности больше остальных излучал, вроде удила закусил. Ничего, бой по полочкам все разложит.

Была и еще одна причина, по которой Федор то и дело отправлялся на левый фланг. Оборонительные позиции второго взвода здесь выдавались немного вперед, да еще находились на еле заметной возвышенности. Для наблюдения Гвоздев выбрал очень удобную точку, оборудовали ее основательно, с перспективой использования в качестве пулеметного гнезда, с земляными полками, упором для локтей, с внушительным бруствером и щелью для наблюдения.

Фашистские порядки отсюда в бинокль были как на ладони. Немецкая цепь поначалу держалась компактно, а потом стала растягиваться, разойдясь в ширину чуть ли не на полкилометра. Коптюк насчитал шесть танков: три «пантеры» двигались чуть впереди, две из них — на левом фланге, а третья — через два танка, если считать направо. У двух танков в середине цепи были короткие пушечки, совсем игрушечные по сравнению с огромным 88-миллиметровым «тигриным» орудием, увенчанным чудовищным набалдашником дульного тормоза. Эти, с короткими «хоботами», были фашистские средние Т-3, хорошо знакомые Федору по Сталинграду.

Орудием они были оснащены маломощным, 37-миллиметрового калибра, но помимо этого на вооружении имели по три пулемета. Маневренные, как ежи, ощетинивающиеся пулеметным огнем во все стороны, эти машины несли серьезную угрозу для пехоты.

Сейчас, двигаясь в общих порядках, они метров на десять отставали. Совсем уже в глубине шел устрашающий «тигр». Широченная машина с квадратной башней, основательно посаженной на соразмерный по пропорциям, но значительно более широкий корпус. Из бронированной коробки торчал соответственный орудийный ствол с огромным дульным тормозом.

Это был «тигр», и судя по тому, как он позиционировал себя в боевых порядках, он был командирским. Спереди, под башню, наварены запасные траки, и у «тигра» такой зверский вид, будто он ощерился своими железными клыками.

VI

Еще четыре машины, которые назначенный одним из наблюдателей Бурунов из третьего отделения назвал танками, на самом деле оказались самоходными установками. Выдвинувшись из-за высотки, скат которой спускался на пологое пространство километрах в полутора, самоходки расположились вторым эшелоном позади идущих впереди танков.

Дойдя примерно до километровой отметки, они остановились и открыли стрельбу. Первые выстрелы прогремели нестройной чередой и легли сильно в недолет. Все это время не утихал минометный обстрел, который немцы вели из района высоты, поэтому по приказу старшего лейтенанта бойцы и так находились в укрытиях.

Но когда заработали орудия вражеских самоходок, Коптюк еще раз скомандовал укрыться. Сам он едва успел добраться до блиндажа, когда снаряды, залпом выпущенные немецкими САУ, обрушились на позиции.

Взрывы сотрясли землю, взметнувшись вверх по центру, на участке второго отделения, но мощная взрывная волна разошлась вширь, разогнав по траншеям дым и пылевую взвесь. Били самоходки осколочно-фугасными снарядами, поэтому попадание каждого снаряда передавалось гулкой дрожью через почву, рождая внутри тревогу и беспокойство.

Когда боевые порядки танков приблизились на четыреста метров, по цепочке от взводного через командиров отделения электрической искрой пробежала команда расчетам ПТР — выдвинуться на боевые позиции.

Еще до начала боя в расположении появился Рябчиков, еле стоящий на ногах и задыхающийся, весь мокрый от воды и пота. Сбивчивый рассказ бойца о вражеских танках наглядно подтверждали глухие звуки ведущегося боя, которые в недолгие паузы передышки вражеских минометов доносились откуда-то слева, с той стороны, куда ушла группа Гвоздева.

После доклада ротному и короткого совещания в штабе было принято решение отправить на помощь бойцам разведгруппу, усиленную пэтээровцами и минометным расчетом. Причем организацию этого дела капитан Телятьев опять возложил на Коптюка. Доводы старшего лейтенанта о том, что людей во взводе и так не осталось и позиции оголены, ротный слушать не стал.

VII

На предложение командира второго взвода отправить к колхозу людей из разведвзвода Александрова капитан возразил, что у разведчиков и так хлопот много и хорошо, если кого-нибудь выделят для группы, но костяк ее и командование нужно будет обеспечить за счет собственных сил. Логику капитана Телятьева Федор уяснил сразу. Уже представлялись случаи познакомиться с тем, как она работает.

Отдельный разведвзвод лейтенанта Александрова подчинялся напрямую комбату и был у того чем-то вроде элитного подразделения в составе батальона. Личная гвардия, которая обеспечивала внешние рубежи охраны штаба батальона и прочих хозяйственных подразделений. Притом что для внутренних нужд имелся еще и комендантский взвод, в чьи прямые обязанности как раз и входили функции по охране штаба и командования штрафного батальона.

В общем, чем ближе к передовой, тем вопросы собственной безопасности для старших офицеров приобретали все большую значимость. Нельзя сказать, что разведчики отсиживались в приятной близости от штаба, в то время как остальные подставляли себя под пули. И рейды проводили, и на опасные задания ходили, и боевой подготовкой занимались до седьмого пота.

Но по негласной договоренности комбата с лейтенантом Александровым тот выделял людей из разведвзвода, что называется, «на сторону» крайне неохотно, даже в рамках самого штрафбата. Вот и не хотел капитан Телятьев лишний раз вызывать неудовольствие начальства, со всей неодолимой силой субординации, забегая вперед, уже живо представляя, чем все обернется, в первую очередь лично для него.

В итоге старшему лейтенанту Коптюку пришлось отправить к колхозу «Октябрьский» на помощь группе Гвоздева своих людей с приданными из взвода Лазерко минометчиками под командой опытнейшего Потапова. От разведвзвода выделили расчет ПТР. Как говорится, и на том спасибо…

VIII

Когда Потапов с людьми ушел, Коптюку в какой-то момент показалось, что воевать просто не с кем и первая же атака фашистов закончится полным разгромом. И еще эти чертовы немецкие мины, которые все сыпали и сыпали, не давая шагу ступить за брезентовый полог блиндажа.

Нет ничего мучительнее, чем когда сидишь беспомощный, будто связанный собственным страхом по рукам и ногам, тоскливо прислушиваясь к нарастающему вою очередной приближающейся прямо к тебе мины, вздрагивая от каждого нового разрыва.

Не выдержав этой пытки бездействием, старший лейтенант Коптюк выскочил в траншеи, отмахнувшись, как от назойливой мухи, от предостерегающего окрика ординарца Степанкова: «Куда же вы, Федор Кондратьевич?!..» Куда, куда, делом заниматься!

Где бегом, где в три погибели, но шагом обошел позиции из конца в конец, там подсказал нишу для гранат добавить, там сектор стрельбы уточнил, с каждым словом перемолвился, каждого подбодрил. И сам Федор чувствовал, как от этих слов, казалось бы, ничего не значащих, сказанных мимоходом, укрепляется у него в душе что-то бывшее вот только что шатким и зыбким, ускользавшим в пустую тоску и тревогу.

Он видел, какими глазами глядели на него бойцы. У многих из них шла борьба со страхом, который с каждым разрывом мины подступал из самого нутра все выше, к самому горлу. Следы этой изнурительной борьбы зримо читались на лице, во взгляде с воспаленным блеском, блуждающем, точно отсутствующем. Сколько он видел таких глаз, перед самым началом атаки и в глухой обороне, когда по крупицам собирали, вязали в единый узел тонкие ниточки мужества.

Но когда глаза бойцов находили его, что-то в их зрачках менялось. Они словно успокаивались и становились тверже духом. «Вот, наш командир с нами!.. Значит, все обойдется, все будет хорошо!..» Надежда проступала в их глазах, и он нес им эту надежду. Они верили в него, и он не имел права их подвести.

IX

Когда немцы приблизились на полкилометра, Федор отправил в овражек на левом фланге Подсевальникова. Подтягивая свой трофейный МГ, он полз по-пластунски на удивление быстро. Пэтээровцы, следовавшие за ним, заметно отстали, и старший лейтенант все время боялся, что их накроет очередная подлетающая с ревом мина. Но минометы отодвинули свой огонь за реку.

Обстрел позиций штрафников продолжали самоходки, сместив сектор обстрела значительно вправо. Сейчас мешали с землей и пылью траншеи первого взвода лейтенанта Смижевского.

Используя низкорослые кустарники, каждую кочку, каждый бугорок, Подсевальников добрался до своей цели незамеченным и угрем проскользнул в овражек, точно сквозь землю провалился. Номер первый расчета ПТР Подпругин не изобретал новые маршруты.

Повторяя траекторию движения Подсевальникова от кусточка к бугорку, дополз до оврага и он. Третьим, к облегчению Коптюка и Дерюжного, наблюдавших за перемещениями бойцов из траншеи, нырнул в овраг номер второй с обоймами для противотанкового ружья.

И тут началась настоящая свистопляска. Приближающиеся на большой скорости танки открыли стрельбу из пулеметов, две из четырех самоходок вновь накрыли орудийным огнем взвод Коптюка, к ним добавились выстрелы мощных орудий «пантер». Траншеи заволокло дымом, в воздухе засвистели пули и осколки.

Федор и его замы укрылись в блиндаже. Наблюдателем на выступе опорного пункта остался Степанков.

— Ну, что там?! — перекрикивая грохот очередного близкого взрыва, с порога встретил его вопросом взводный, когда ординарец, в присыпанной землей и пылью гимнастерке, ввалился внутрь блиндажа.

— Кажись, четыреста прошли, товарищ командир! — гаркнул Степа и тут же закашлялся от набившейся в горло пылевой взвеси.

— Черт побери… чего же артиллерия наша медлит?! — скрипнув зубами, в сердцах проговорил старший лейтенант. — У меня люди не могут на огневую позицию выйти…

— Разрешите сгонять, Федор Кондратьевич? — с готовностью выпалил Степанков. — Я мигом, товарищ командир…

— Куда сгонять? — не поняв, переспросил старший лейтенант.

— Ну, к артиллеристам. — Ординарец озорно улыбнулся. — Придам им, так сказать, ускорение… Чтоб скорей чесались.

— Тебе лишь бы куда сгонять, — строго отозвался Федор. — Гони обратно на пункт наблюдения. О малейшем изменении докладывать…

X

Степанков тут же вихрем умчался исполнять приказание.

— Артиллерия — люди вроде серьезные… — вслух рассудил Коптюк, оглядываясь на Дерюжного. — Как мыслишь, Семеныч?

— Так-то оно так, только чего ж они тянут… кота за хвост… — хмуро буркнул тот.

— Ага, Семеныч, тянут-тянут, да и притянут щас тебе за хвост «кошечек»… — хмыкнул Довганюк, замкомвзвода, отвечавший за связь. — Там, глядишь, на любой вкус: тут тебе «пантеры», а тут — целый «тигр»!

— Типун тебе на язык… — суеверно сплюнув, отмахнулся Дерюжный на смешок Довганюка.

Связист только что вернулся после устранения очередного обрыва провода. Мины и снаряды уже дважды нарушали связь, налаженную с третьим взводом Дударева. Дударевские находились во втором эшелоне обороны. Через них штабные связисты осуществляли взаимодействие взводных опорных пунктов со штабом батальона.

Довганюк предлагал организовать связь и с приданной артиллерией, но аппаратом обеспечили только командира батареи, который расположился позади Смижевского, на самом краю правого фланга.

— Тихо!.. — замер вдруг, прервав разговор, Коптюк.

Действительно, стало вдруг нестерпимо тихо. Стрельба со стороны гитлеровцев, как по команде, прекратилась. Коптюк тут же выскочил наружу, а следом за взводным заспешили к своим позициям и остальные. В траншеях нависла томительная тишина. Бойцы застыли, приткнувшись к успевшим высохнуть на солнечном зное стенкам окопа. Каждый прильнул к прикладу винтовки или пистолета-пулемета, с тревожным беспокойством через мушку прицела вглядываясь в надвигавшуюся навстречу грозную вражью силу.

XI

Вражеские машины по ходу движения предприняли маневр и едва заметно перестроились, еще четче обозначив свои боевые порядки. Три «пантеры» двигались в первом ряду с дистанцией метров в пятьдесят, так что линия движения срединной машины приходилась примерно на соприкосновение между правым флангом взвода Коптюка и левым флангом взвода Смижевского. Значит, им отводилась роль ударной силы разворачивавшейся фашистской атаки.

Средние танки шли второй шеренгой, в двух «коридорах» между «пантерами». Они еще больше отстали от передовых машин. Пространство между танковыми шеренгами заполняли фигуры автоматчиков.

Скорость у машин была приличная, это было видно по автоматчикам, которые бежали в поднятой «пантерами» пыли, стараясь не отстать. Замыкал боевые порядки громоздкий «тигр». Его безобразная квадратная башня пугающе возвышалась позади, чернея над всеми, как огромный ступенчатый гроб, суливший смерть всему живому.

Коптюк вдруг поймал себя на мысли, что это бронированное чудо-юдо напоминает ему что-то до боли знакомое. Точно! Мавзолей на гусеницах, только не из красного, а из черного мрамора. Федор даже смутился от этой крамольной мысли. Хорошо, что замполит Веселов не умеет читать мысли на расстоянии. Странно, кстати, что он с самого утра ни разу не заглянул во взвод. Не случилось ли чего с замполитом? Черт бы побрал эти фашистские колымаги во главе с их «тигриным» мавзолеем. Взбредет же в голову. Это все от волнения. Перед боем всегда так. И Денисов все тянет, не открывает огонь. Может, чего заело у них там? Напряжение растет, растет противник в прицеле. Теперь уже и бинокль ни к чему, и так все наперечет… Ну, что же ты, Денисов, давай, давай…

XII

И вдруг этот бычий пузырь, который безразмерно накачивало, раздувая, гнетущее напряжение, оглушительно лопнул. ЗИС-3, беспрекословно подчинившись команде лейтенанта Денисова, прогремел над головами бойцов взвода.

Федор в этот момент находился в наблюдательной ячейке, оборудованной на выступе взводного опорного пункта. Траектория полета снаряда проходила как раз над траншеями второго отделения, в глубине которого расположился блиндаж. Волна грохота накатила из-за спины с такой силой, что он невольно втянул в плечи наполнившуюся звоном голову. Но глаза, не отрываясь, следили за полем боя.

Дымное облако вспучилось на броне вражеского танка, идущего во второй после «пантер» линии. Защелкали винтовочные и автоматные выстрелы и тут же резко выплеснулись из траншей волной неумолкающей трескотни.

Несколько фигурок впереди, в пешей немецкой цепи, упали, как силуэты в тире. Остальные осветились огневыми зубчиками. Орудие левофланговой «пантеры» с грохотом выплюнуло сноп огня и дыма. Этот грохот ударил по взводу стремительным ревом, обрушившись позади.

Пламя и дым исторглись из «пантеры», двигавшейся в центре боевых порядков, и тут же огонь открыли двигавшиеся позади средние танки. Снаряды танковых орудий рвались позади переднего края штрафников. Коптюк сообразил, что они предназначались расчетам артиллерийской батареи, развернутым между траншеями первого эшелона и рекой.

Танк, в который угодил снаряд, выпущенный ЗИСом лейтенанта Денисова, видимых повреждений не обнаруживал. Пройдя еще метров двадцать, машина качнулась и встала на месте. Видимо, меткий выстрел артиллеристов какие-то проблемы фашистскому танковому экипажу все же создал.

Несколько взрывов взметнулись в немецких порядках, обозначая стрельбу батареи. Осколочно-фугасные снаряды «сорокапяток» легли в «междурядье», накрыв осколками бегущих автоматчиков.

XIII

Наткнувшись на волну артиллерийского и тут же последовавшего за ним залпа штрафников, немецкая атака замедлилась. Пехотинцы сбились в группы, спасаясь за корпусом танков, многие залегли, пытаясь укрыться от пуль разом открывших огонь переменников.

Старший лейтенант Коптюк хорошо знал эту горячку первых секунд, когда долго-долго удерживаемая сжатой пружина наконец распрямляется и никакие приказы и команды не способны ее утихомирить. Несмотря на бесконечные предупреждения и напоминания о том, что патроны нужно беречь, в эти секунды большинство бойцов открывало беспорядочную и бесконтрольную стрельбу.

Насчет этих минут Федор особо наставлял своих замов и командиров отделений. Следить за тем, чтобы переменники, в особенности же новички, не транжирили боезапас в самом начале. В первые минуты, когда только пошла в траншеи команда «Огонь!» или условный сигнал открытия огня, боец выплескивал через свое оружие все накопившиеся страхи и эмоции. Он жал до отказа спусковой курок, не вполне осознавая, что с ним происходит.

Вот так, не отдавая отчета в собственных действиях, многие необстрелянные, из бывших интендантов и прочих снабженцев, в пять-десять минут могли запросто отправить в «молоко» три-четыре обоймы винтовочных патронов, а то и диск к ППШ или «дегтяреву». А немец за это время еще и на две сотни не подошел, и получается, весь драгоценный, наперечет сосчитанный и выданный Дерюжным боекомплект профукан на ветер.

А бой-то только начинается и может затянуться и на полчаса, и на час, и на три часа… И вот болтается потом этот никчемный доблестный воин в окопе, как кое-что в проруби, и только мешает остальным делать за него его же работу.

— Патро-оны! Беречь патроны!!! — в обе стороны от наблюдательной ячейки, во всю неслабую силу своих голосовых связок скомандовал старший лейтенант.

XIV

Слова взводного тут же подхватили, передавая от одного к другому. Коптюк позвал Степанкова и отослал его на правый фланг, к Пилипчуку, где разместился второй расчет ПТР. Ординарец должен был передать командиру первого отделения, в составе которого остался один из двух расчетов противотанковых ружей, твердое требование — не открывать огонь, пока цель не подойдет на убойные сто — сто пятьдесят метров.

На взвод выделили всего несколько обойм патронов — на три расчета по три обоймы, и две запасных остались у Дерюжного. Один расчет пэтээровцев, из второго отделения старший лейтенант отправил вместе с их командиром отделения Потаповым на выручку группе Гвоздева.

Уж очень взволнованным был сбивчивый рассказ Рябчикова о вражеских «пантерах», которые хозяйничали под самым боком штрафного батальона. Может, не стоило заваривать всю эту кашу с хождением к Телятьеву и сколачиванием группы поддержки? Сейчас, когда на позиции взвода накатывали танки, ощетиненные пулеметным и орудийным огнем, мысль о еще одном пэтээровском расчете не давала Федору покоя.

С левого фланга доносились обрывки глухой, но плотной канонады, а в бинокль, за зеленой полосой леса по направлению к колхозу, хорошо просматривались столбами подымавшиеся вверх густые клубы дыма. Большой пожар запалили гвоздевские.

Судя по скудной информации, которую удалось выудить из Рябчикова, столкнулись с разведгруппой или дозорной заставой врага. Оставить своих людей «пантерам» на растерзание Коптюк не мог.

Да, за их спинами есть артиллеристы, и по большому счету танки — их головная боль. Главная задача штрафников — не пропустить пехоту. Такую установку давал бойцам перед боем Коптюк, об этом уши прожужжал командирам отделений и исполняющим их обязанности.

По сталинградскому опыту Федор знал: надеяться на приданные в подмогу подразделения надо, а перекладывать на них свою работу нельзя. Мало-мальский урон, и чем больше, тем лучше, нужно было кровь из носу нанести немчуре уже сейчас, на подступах к траншеям переднего края.

Если танки ворвутся на позиции невредимыми, в полном составе, на их «плечах» пехотинцы будут напирать в сотни раз наглее и самоувереннее. Вот, мол, какие мы, без сучка без задоринки, нипочем нас не остановить! Потому и сучок и задоринка нужны здесь и сейчас!..

XV

Что ж, первый сучок в катки вражеской своре орудийный расчет лейтенанта Денисова, похоже, засунул. Т-3, в который угодил первый выпущенный ЗИСом Денисова снаряд, остановился, потом снова тронулся с места, но поехал как-то странно, дергано, зигзагообразно двигая корпусом.

«Пантера», находившаяся на левом фланге, а потом и остальные машины замедлили ход, продолжая двигаться на малых оборотах. Только вторая «пантера» — та, что была в центре, — шла с прежней скоростью. Все находящиеся в боевых порядках фашистские машины почти одновременно усилили пулеметный огонь.

Шквал перекрещивающихся дымными трассерами, перехлестывающихся очередей накрыл передовую, заставив штрафников укрыться в окопах. Танковые пулеметчики работали очень грамотно, деля между собой цели и сектора обстрела. Коптюк спустя секунды сообразил, что большая часть раскаленного металла, свистя, идет значительно выше бруствера.

Львиная доля пулеметного огня приходилась на артиллерийские орудия, которые обнаружили себя после первых нескольких залпов. Их буквально поливали огнем спаренные пулеметы, словно указывая для наведения цель стволам танковых орудий.

Разрыв между вражескими пехотинцами и головной «пантерой», двигавшейся на стыке флангов первого и второго взводов, еще больше увеличился. Она уже достигла едва заметного подъема, которым обозначались подступы к траншеям переменников.

Расчет ПТР из отделения Пилипчука находился практически на линии огня немецкого танка, метров на пятнадцать левее вражеского экипажа. Сквозь какофонию стрельбы прорвался хлопок сработавшего противотанкового ружья. Бойцы явно не совладали с нервами и волнением.

XVI

До машины оставалось еще не меньше ста пятидесяти метров. Можно было не светиться раньше времени и подпустить машину значительно ближе, выстрелив в более уязвимый бок, а не в морду танка. В расчетах ПТР у старшего лейтенанта в первых номерах все были опытные люди, знавшие толк в вопросах противотанковой борьбы. Не одно учебное занятие с ними провели.

Вот в пилипчуковском отделении и первый, и второй номер не вчера оружие в руки взяли. Ткаченко, первый номер, бывший командир противотанковой батареи, служил в кавалерийской дивизии, не один рейд прошел. Коледин — ему под стать, инженер-сапер, грамотный и дотошный во всем, что касается матчасти своего ПТРД, тоже пороху понюхал. С выдержкой у обоих вроде все в порядке, и уязвимые места немецкой «пантеры» наизусть зазубрены, не раз и не два повторены.

А все же, не дождавшись самой выгодной, единственно верной точки, всадили бронебойный патрон в наклонную бронеплиту, защищавшую фронтальную часть корпуса. А ведь прекрасно знали — это самая защищенная часть вражеской махины. Сюда вот только из денисовского ЗИСа можно попробовать, да и то — подкалиберным.

Вот что значит бой. Когда накатывает на тебя огневой вал вражеского огня, то он, как громадное японское цунами, начисто вымывает из тебя и уносит все, даже самые распрекрасные знания. Остается только то, что вошло в твою плоть и кровь вместе с бесконечно повторенной, до автоматизма доведенной практикой. Коптюк невольно вспомнил, как доводили их до состояния изнурения командиры в пехотном училище и как роптали курсанты, жалуясь и плачась друг дружке на муштру и строгость преподавателей.

А ведь не одну жизнь спасла эта «муштра» и требовательность. Это Федор успел узнать сполна за то время, что довелось ему быть на передовой. Потому и сам он суровость и взыскательность всегда брал за принцип в деле боевой и прочей подготовки своих подчиненных. Но вот теперь воспитывать было уже поздно.

Вражеский танк, получив вмятину себе на морду, решительно изменил курс и двигался прямо на Ткаченко с Колединым, окучивая бруствер их огневой точки очередями курсового и спаренного пулеметов.

XVII

Из штрафных окопов теперь стрельба велась не так интенсивно. Схлынула горячка первых минут, и бойцы стали осознавать, что патронов действительно остается слишком мало, а бой только начинается. К тому же пулеметный огонь, который вели экипажи фашистских танков, становился все гуще, настолько плотным, что нельзя было высунуть голову из траншеи.

Штрафники вынуждены были отсиживаться в глубине окопов, внутренне и вслух благодаря самих себя за то, что всю ночь рыли эти чертовы ячейки и ходы сообщения, а вот теперь они спасают от вражеских пуль и осколков. Над головами бойцов разорванный в клочья воздух был наполнен неистовым грохотом, свистом и гулом. В вышине ревели мины, которые враг продолжал закидывать куда-то за реку. Позиции штрафников немецкие минометчики теперь оставили в покое. Слишком близко подошли к переднему краю обороны штрафбата немецкие танки.

Зато между артиллерийскими расчетами и танковой линией завязалась настоящая орудийная дуэль. Машины пытались маневрировать, чтобы увернуться от снарядов пушкарей, выгадывали каждый метр, чтобы подобраться еще ближе к траншеям штрафников.

Работали пушкари не покладая рук, умело и самоотверженно. Тон задавал здесь расчет ЗИС-3 лейтенанта Денисова, который взял на себя сразу обе «пантеры» и успел по разу попасть в левофланговую машину. Она осталась на ходу, но значительно замедлила ход. Это сразу бросилось в глаза Коптюку и бойцам из гвоздевского отделения, которым сейчас командовал замкомвзвода Дерюжный.

— Ишь ты… Молодцы, артиллерия! — крикнул Семеныч Коптюку, ныряя вслед за ним от края окопа вниз. — Прыти, вишь, у крестовых сразу поубавилось!..

— Да, Семеныч… — согласно кивнул Коптюк, криком пытаясь пересилить волнами плещущуюся над головой канонаду. — Второму бы так же челюсть почесать… Вторая «пантера» меня беспокоит. Прет напролом. Заведенные, видать. За Пилипчука беспокоюсь… Эх, ударили бы артиллеристы по зубам этому, что справа… Сбили бы спесь с немчуры!

XVIII

Дерюжный вызвался проверить первое отделение, но Коптюк его не отпустил. На левом фланге тоже командир требуется. К тому же он уже отправил туда Степанкова. А этот не пропадет и приказ выполнит.

Звуки выстрелов 76-миллиметрового орудия Денисова раздавались значительно реже. Поначалу Коптюк по этому поводу высказывал недовольство и нервничал. Чего же так медлят? Или снаряды берегут? Вроде при разгрузке с понтонной переправы ящиков с боеприпасами на батарею выгрузили прилично.

Позже старший лейтенант понял, что, втянувшись в орудийную дуэль с вражескими танками, артиллеристы были вынуждены все время маневрировать, уходя из-под убийственных залпов 75-миллиметровых орудий вражеских «пантер».

Каждый артиллерийский расчет после каждого выстрела тут же начинал спешно откатывать свое орудие на запасную огневую позицию, а денисовских это касалось в первую голову, так как на левом фланге они представляли самую большую угрозу для брони вражеских машин.

Левофланговая «пантера» приняла на себя несколько попаданий 45-миллиметровых пушек. Снаряды, ударяясь по касательной, отскакивали от нее, как горох от шкуры бегемота, летели дальше по замысловатой траектории, рвались в рядах пехотинцев.

Шквальный огонь танковых пулеметов по-прежнему обрушивался на оборонявшихся штрафников с такой силой, что не давал организовать достаточно плотную встречную стрельбу. Вражеские автоматчики тут же воспользовались этим и, снова вскочив на ноги, побежали в атаку. Дождавшись подошедших ближе средних танков, они использовали их в качестве заслона.

Фигуры немецких пехотинцев хорошо просматривались и без бинокля. Все в пятнистых куртках и обтянутых такой же материей касках, они теперь старались использовать танки как укрытие от разящей стрельбы 45-миллиметровых расчетов, который вели беглый огонь картечью. Обе «сорокапятки» усилили темп стрельбы, настигая врага и позади бронированных машин.

XIX

Маятник боя раскачивался во все более убыстряющемся темпе, а амплитуды движения становились все короче. Вот очередной залп картечи, произведенный «сорокапятками», накрыл бегущие ряды пятнистых врагов, сбил темп бега наступавших, заставив их повалиться во взрыхленную танковыми гусеницами землю.

Воспользовавшись секундной паузой в оголтелой автоматной стрельбе, в щелях окопных брустверов тут же появились стволы винтовок пистолетов-пулеметов переменников. Бойцы уже не палят почем зря, тщательно выискивают в прицельной мушке пятнистые куртки и каски фашистов. Заработали ручные пулеметы в отделениях Пилипчука и Потапова.

Пули летели в цель, прижимая вражескую пехоту к земле. Фашистские танки опять замедлили ход. Они теперь стараются не разорвать дистанции боевых порядков, боятся без прикрытия пехоты идти вперед, на траншеи штрафников.

Экипажи почти остановили машины и тут же открыли в ответ остервенелый пулеметный огонь, заставив артиллеристов, судорожно схватившись за бронещиты и станины орудий, двужильным усилием перетаскивать их в запасной «карман». Следом за пулеметными очередями громыхнули орудийные выстрелы.

Кажется, весь воздух выдавило из траншей, наполнив их смертным, оглушительным звоном, из-за которого не слышно ничего: ни стрельбы, ни криков товарищей, ни собственного голоса. Этот грохот давит на плечи, каски и пилотки, вжимая в дно траншей, сковывая движения неподконтрольной дрожью, которая вместе с холодным потом растекается по всему телу, изжаренному, как на сковородке, раскаленным июльским солнцем.

XX

Еще в самом начале боя в сторону взвода Коптюка один за другим дважды обрушились громоподобные выстрелы мощной, 88-миллиметровой пушки «тигра». Теперь огромный танк, держась все так же в глубине своих боевых порядков, сместился значительно правее.

Машина уже выдержала несколько попаданий артиллерийских снарядов, прилетевших с правого фланга. В составе батареи, за спинами первого взвода роты Телятьева, находились 57-миллиметровый и 76-миллиметровый ЗИСы. Они своей меткой стрельбой вынудили экипажи «тигра» и правофланговой «пантеры» полностью переключить внимание на себя.

Машина, наступавшая по центру, не сбавляя скорости, двигалась на передний край штрафников, смещаясь по ходу правее. Теперь уже не вызывало сомнений, что у вражеского экипажа была конкретная цель — ячейка, в которой залегли пэтээровцы, прижатые пулеметным огнем курсового и башенного немецких пулеметов.

Коледин и Ткаченко даже головы не могли высунуть. Расстояние между танком и огневой точкой расчета ПТР стремительно сокращалось. Когда до танка оставалось уже полсотни метров, в ячейке мелькнула выгоревшая желтая пилотка. Потом над бруствером на миг показался длинный ствол, увенчанный широченным дульным тормозом.

— Огонь! Всем — огонь по «пантере»! — закричал что есть силы Коптюк.

Расчету Ткаченко нужно было дать хотя бы несколько секунд для изготовки к выстрелу. Ведь ПТР — это не «мосинка». В противотанковом ружье одного весу — 14 килограмм.

XXI

Кто-то на правом фланге отделения Потапова метнул гранату в сторону танка. Эргэдэшка не долетела добрых метров десяти, рванув по пути следования танка. Но облачко взрыва на миг заслонило обзор вражеским танкистам. Винтовочные, автоматные, пулеметные пули щелкали по броне.

Коптюк сам в танке ни разу не сидел, но по рассказам танкистов знал, что серьезный вред стрелковое оружие бронированной машине, да еще такой, как «пантера», нанесет вряд ли. Нужно быть ну очень фартовым, чтобы угодить шальной пулей в щель для стрельбы. К тому же у «пантер» смотровые щели заменены современной оптикой.

Но все равно, когда экипаж сидит в закупоренной металлической банке, а по бронированным стенкам, как град, без перерыва лупят и стучат вражеские пули, из равновесия это выводит здорово.

Все же эти драгоценные секунды расчету Ткаченко удалось у врага выцарапать. Тихий хлопок выплеснул струю красного пламени, пыхнувшую облачком на бронеплите. Еще одно попадание в лоб! Коптюк в сердцах выругался. Эх, куда же они бьют! По ходовой надо выцеливать, по ходовой!

В тот самый миг, когда Федор сотрясал воздух проклятьями, случилось необъяснимое: вражеская машина, приблизившись почти метров на тридцать к траншее, вдруг резко остановилась и, дав задний ход, начала пятиться назад.

— Смотрите, командир!.. Попятился!.. — закричал Степанков, только что вернувшийся с фланга Пилипчука. — Вишь, как Ткаченко его застращал!..

Старший лейтенант не ответил, пытаясь осмотреть «пантеру» в бинокль. Не удержав радостного смеха, ординарцу ответил Дерюжный:

— «Застращал»! Откуда ты, Степа, слова такие берешь?

— Где взял, там уже нету, Семеныч!.. — весело ответил Степанков.

Вид отступавшего танка сразу поднял настроение в окопах. Видимых повреждений у немца взводный не усмотрел. Скорее всего это был тактический ход. Экипаж, получив на морду вторую вмятину, вдруг опомнился, увидев, что сильно увлекся атакующими действиями.

XXII

Так или иначе, враг попятился, и это было первое маленькое завоевание за день. Пусть знают, сволочи, что тут им будет не фунт изюма. Словно развивая промежуточный успех, усилили темп стрельбы артиллеристы. ЗИС лейтенанта Денисова прямой наводкой ошеломил средний танк, который все не мог оправиться после первого меткого попадания.

Скорее всего у вражеской машины заклинило башню. Она в течение всего боя не двигалась, и машина вынуждена была поворачиваться всем корпусом, чтобы изменить сектор стрельбы. В тот момент, когда артиллеристы наводили ствол своего орудия на вражескую машину, она как раз повернулась левым боком, чтобы развернуть ствол орудия и пулеметы по центру.

Угол поворота левой стороны корпуса был совсем небольшим, но для наводчика денисовского расчета оказался вполне достаточным. Выпущенный ЗИСом 76-миллиметровый снаряд по касательной ударил в катки левой ходовой части. Взрыв сотряс корпус танка, качнув всего его кверху. Когда машина снова опустилась на левую гусеницу, то просела боком ниже положенного.

Дым рассеялся, и в бинокль стало видно, что просела она не в воронку, образованную взрывом. От мощного взрыва несколько катков в середине ходовой вырвало напрочь вместе с приличным куском гусеничных траков.

XXIII

Положение, в котором оказалась вражеская машина, практически полностью выключило ее из боя. Заклиненная башня клюнула вслед за накренившимся корпусом влево так, что короткий ствол смотрел в землю вместе со спаренным пулеметом.

Головная «пантера» отступала, один средний танк был выведен из строя, остальные машины топтались на месте, автоматчики снова залегли. Крики ликования огласили траншеи штрафников.

— Рано победу праздновать… — пробурчал Дерюжный и отправился проверять вверенное ему отделение.

— А все ж таки показали им… — довольно выпалил Степанков, поправляя свой трофейный «шмайсер», болтавшийся у него вниз стволом на левом плече.

Коптюка картина, наблюдаемая в бинокль, откровенно радовала, но занозой в мозгу сидело неясное беспокойство. А ведь Дерюжный скорее всего прав. Да, одного завалили набок, обнаглевшая «пантера» возьми да и попяться назад. Но как-то странно она рванула. Неужели выстрелы противотанкового расчета Ткаченко и Коледина ее так напугали?

И остальные зверюги бронированные топчутся на месте, а «тигр» так тот вообще откатился метров на десять. И вражеские пехотинцы залегли и головы свои даже не подымают. А может, и подымают, только каски их пятнистые ни черта не видно на фоне этой травы, порядком перемешанной с черными и суглинисто-бурыми участками земли.

— Степа!.. — окликнул старший лейтенант своего ординарца.

— Да, Федор Кондратьевич!.. — с готовностью, вытянувшись по швам, бодро и весело отчеканил Степанков.

— Надо выйти на связь с Денисовым. Пусть добавит огня в сторону нашей левофланговой «пантеры». А то пулеметчики вражеские совсем левому флангу жизни не дают. Найди Довганюка, пусть дует в блиндаж… Пусть свяжутся с Дударевым. Оттуда до Денисова рукой подать…

— Так это, товарищ старший лейтенант… — с жаром откликнулся Степанков. — Довганюк же сейчас заместо Потапова. Ему и без того хлопот хватает. Давайте я сам… Все в точности исполню… И Дударева просить зачем? Это — кружным путем. Давайте, я сам к артиллерии сгоняю…

— Ну, как знаешь… — неуверенно согласился Коптюк.

— Есть как знать! — радостно крикнул Степанков и тут же, не дав командиру толком подумать, умчался исполнять приказание.

XXIV

Гонять бойца посреди боя почти за две сотни метров взводному не хотелось, потому и придумал он схему со связистами. Но таким уж неугомонным был его непоседливый ординарец. Не сиделось Степе на месте, и при каждом удобном и неудобном случае норовил он прийти в движение, все повторяя вместо присказки: «Движение — это жизнь».

По этому поводу даже возник у Степанкова с замкомвзвода Дерюжным бесконечный, философский, как любил повторять Степа, спор. Семеныч — полная противоположность неугомонному ординарцу — неторопливо-основательный, местами даже медлительный, в минуты отдыха, когда включалась, к примеру, взводная вошебойка, то есть бойцы принимались целенаправленно выискивать на себе и уничтожать паразитов, подначивал Степу, что тому, мол, не сидится на месте и все он мечется и бегает туда-сюда, словно вот самая что ни на есть вошь на гребешке.

Степанков за словом в карман не лез и возражал, что вошь как раз, как и положено гадскому насекомому, сидит, точно фашист в засаде, и ничем ее, гниду, из волосьев или из складок белья не выудишь, а он, наоборот, постоянно в движении, потому что движение — это жизнь и если все время бегать, так и от смерти можно убежать. А Дерюжный возражал, что при таком раскладе, наоборот, опасность подхватить пулю возрастает, вот точно как в мирное время у того, кто ходок и по бабам шастает, и болячку какую заразную подхватить шансов куда больше, чем остальным.

У Степы и на этот весомый философский довод готов был контраргумент, и он озорно возражал, что если кому женский пол оказывает внимание, то через это он, наоборот, обретает душевное здоровье, потому как в здоровом теле здоровый дух, и тот, кому женщины регулярно отвечают взаимностью на его знаки внимания, испытывает серьезные физические нагрузки, так что ему и в физкультурно-спортивном обществе состоять не надо, а как известно, физическое и душевное здоровье — залог долголетия. Отсюда и вывод, что и здесь движение намного выгоднее и лучше, чем сидение под каблуком и юбкой у карги-жены, которая тебя поедом ест и почем зря пилит и через то до могилы с опережением всех графиков доводит.

XXV

Эти философские баталии, в которых Степанков за счет хорошо подвешенного своего языка, как правило, выходил победителем, являлись настоящей потехой для всего взвода, и бойцы, видя, что спорщики завели свою тему, с предвкушением «щас начнется!» мигом окружали место философского диспута.

Потом фразочки и шуточки, с апломбом выданные на-гора ординарцем командира второго взвода, нередко шли в народ, цитировались в разговорах и перекурах.

Как только Степанков вихрем умчался, всплыла в сознании Коптюка эта фраза, обозначавшая ожидание, но только не было в ней ничего предвкушающего, озорного и веселого.

«Сейчас начнется», — вдруг отчетливо подумалось Федору, и в тот же миг вдали, за порядками танков, словно раскололась земля от громоподобного грохота. Предчувствия Дерюжного и догадки старшего лейтенанта Коптюка оказались верными. Полосу наступления вражеских танков и пехотинцев затянул дым разрывов артиллерийских снарядов и орудийных выстрелов. В рваной пелене, как в тумане посреди знойного дня, проступила вдруг ровная череда залпа.

Забытые в пылу боя фашистские самоходки подобрались уже менее чем на километр. Выстроившись растянутой цепью, с дистанцией между машинами в шестьдесят-семьдесят метров, они обрушили огонь своих стволов на позиции оборонительного рубежа.

XXVI

Не успела осесть пыль, обрушенная на окопы вслед за сухими комьями и секущимися частицами земли, как самоходные установки дали второй залп. Танковые пулеметы затарахтели с новой силой. Орудия обеих «пантер» и «тигра» били прямой наводкой.

Небо над головой померкло от дыма и поднятой нескончаемыми взрывами взвеси. Федор попытался поднять голову, но его ткнуло в спину, будто играючи бросило щелчком гигантских пальцев, опрокинув навзничь на дно наблюдательной ячейки.

«Сейчас начнется», — эхо аукнулось, отозвавшись на ощущаемые грудью, лицом и всем телом содрогания земли, которые сопровождались неутихающим грохотом. Уже началось! Рвало и швыряло, кромсая земляной покров на кусочки и комья, бросая их, закручивая огневые вихри вместе с металлом, горячей гарью. «Степанков… Как там Степанков?!. Добрался ли до артиллеристов?» — мелькнуло в ошарашенном сознании Коптюка. Глупая мысль… Даже если добрался… У них там сейчас свистопляска почище того, что творится на передовом рубеже.

Утробный гул часто-часто рвущихся мощных снарядов шел оттуда, с позиций второго эшелона, земля ходила вокруг ходуном, поднимаясь волнами, а там, позади, она вздымалась девятыми валами грунта, огня и дыма. Туда, на позиции артиллеристов, враг посылал основную часть смертоносного груза.

Теперь становилось понятно, что этот удар был согласован с маневром атакующих танкистов. Рации у них, гадов, работают хорошо и работают в сцепке, взаимодействуя. А вот он, старший лейтенант Коптюк, командир второго взвода второй роты отдельного штрафного батальона, как ни кричи, не может докричаться до командира ЗИС-3 лейтенанта Денисова. Быстроногий ординарец Степанков — вот его рация и его связь. Давай, Степа, не подвели. «Движение — это жизнь!»

XXVII

Стрелки-наводчики и командиры фашистских самоходных установок боялись класть мощные снаряды своих орудий слишком близко от собственных танков и пехотинцев. Теперь их отделяло от первой траншеи рубежа не больше ста пятидесяти метров.

Эту дистанцию преодолевали снаряды, выпущенные прямой наводкой, практически в упор, немецкими танками.

— Товарищ командир! Федор Кондратьич!.. — доносился до слуха взводного голос бойца.

Крик этот гулко блуждал, долетая откуда-то издалека, словно голова Федора была упрятана в металлический бак. Чья-то рука трясла старшего лейтенанта за плечо. Отзываясь на крик и настойчивую тряску, Коптюк отжался сначала на локтях, а потом на руках, ссыпая с себя комья земли.

— Фу ты, живой!.. — радостно прокричал боец, быстрыми движениями помогая командиру освободиться от завалившего его грунта.

Это был Довганюк, замкомвзвода, отвечавший во взводе за связь.

— Ишь как вас накрыло, товарищ командир… — радостно причитал переменник, как будто сообщал о вручении Коптюку новой награды.

— Да не ори ты так… — буркнул Федор, вставая на колени. — И так башка гудит…

— Оно понятно… — ничуть не сбавляя силы голоса, закивал Довганюк. — Траншею, глядите, как срыло! Начисто! Зря мудохались все утро-то!.. А я гляжу: командира накрыло прям с каской! Чисто волны Черного моря накатили! Вот гады лупят! Земля стонет, не выдерживает! Штрафникам-то что, мы — народ привычный! Хуже смерти ничего не будет…

— Тише ты, тише… — мучительно сморщившись, почти умолял его взводный.

XXVIII

Пульсирующая боль, молотками бившая по вискам изнутри, понемногу стала утихать. Отдышавшись и немного придя в себя, Федор огляделся. Над краями изрытого и пересыпанного хода сообщения гуляли клубы черного дыма. Вонючий запах гари занозил нос, не давая вздохнуть полной грудью.

— Не ранены? — участливо спросил Довганюк.

Коптюк послушно пошевелил руками и ногами, прислушался к тому, как вел себя организм. Давящая боль в пояснице, в районе правой почки. Осколок? Рука нащупала рукоятку нагана. Высунувшись из кобуры, она уперлась в спину. Наверное, скособочилась, когда его потащило по земле взрывной волной.

— Цел я… Вроде цел… — ответил старший лейтенант, поправляя кобуру.

Левая рука одновременно разгребла насыпавшуюся в окоп землю, нащупав ноздреватый ствол ППШ.

— Что со связью? Связь нужна с батальоном… Запроси через Дударева… — оттолкнувшись от стенки окопа и с трудом подымаясь на корточки, проговорил Коптюк.

— Это мигом, товарищ командир, — помогая взводному, рапортующим тоном отчеканил Довганюк.

Отведя его руку, Федор самостоятельно встал на ноги и, согнувшись в три погибели, направился в сторону блиндажа. Метрах в семи от бруствера наблюдательного пункта ход сообщения поворачивал вправо под углом в градусов сорок пять и дальше, еще через метров пять, упирался в блиндаж.

Довганюк ушел вперед командира, а за поворотом старший лейтенант налетел на своего замкомвзвода. Тот стал, как вкопанный, остолбенело глядя на дымящуюся груду бревен, досок, кусков брезента на том самом месте, где должен был быть блиндаж.

— Чего стал?! — толкнув бойца в спину, Коптюк бросился к завалу.

XXIX

Вместе с Довганюком они вытащили из-под бревен обгоревшее тело радиста Григорьева. Молоденький боец был во взводе одним из старожилов, прибыл в штрафбат еще в июне, в период протяженной передышки батальона.

Разбирать дымящиеся завалы приползли еще бойцы. Это были переменники из отделения Потапова — Гончаренко и Михайлов. Руками раскидывая нагромождение тлеющих стволов, из развороченного нутра блиндажа вчетвером извлекли еще троих погибших: взводного писаря Виленского и двух штрафников из хозвзвода, подчиненных помначпрода Мурзенко. Эти двое обычно разносили еду и воду по взводам второй роты. Наверное, прибыли с провизией или питьем в блиндаж, а тут начался обстрел, и они решили переждать его в более безопасном месте.

Один из «несунов» еще дышал. Это был возрастной боец из тыловиков, определенный командиром роты капитаном Телятьевым в снабженцы из-за седых висков и былых заслуг. Коптюк не мог вспомнить ни его имени, ни фамилии, хорошо помнил только его благородную внешность, невольно внушавшую почтение.

Степанков еще все время шутил, что Шереметьеву, с такой физиономией и такой фамилией, только недобитых белогвардейских генералов играть. Точно, фамилия его Шереметьев.

На месте благородного лица и орлиного носа с горбинкой была безобразная кровавая каша. Осколком его так или горящей балкой. Воздух с трудом выходил из его раздавленной грудной клетки, прорывался сквозь разорванные раскаленной взрывной волной губы.

Гончаренко попытался оказать ему помощь, расстегнул гимнастерку, но Довганюк остановил бойца. Спустя несколько секунд он захрипел и умер. Задергал ногами в добротных сапогах, с практически не сбитыми подметками, тщательно смазанных, с налипшей на свежую ваксу пылью и грязью.

Рядом с погибшими в тот же ряд уложили и четыре бака — два с водой и два с кашей, наверное, их и притащили в расположение разносчики. Рядом положили разбитую рацию с оторванной, болтающейся на шнуре трубкой.

XXX

Три наката не выдержали прямого попадания снаряда немецкой «самоходки». В бинокль еще в самом начале боя фашистские САУ показались Федору какими-то неказистыми, не стоящими серьезного внимания. Узкие, будто сплющенные с боков. Казалось, там и мощи-то поместиться негде. И вот теперь он своими глазами видел, во что превратил крепкий блиндаж выпущенный этой «немощной» САУ снаряд. Он вошел в землю как раз за блиндажом.

Судя по ранениям убитых — внешне относительно целых, но внутри словно превращенных в мешки — с перебитыми и перемолотыми костями, это был осколочно-фугасный снаряд. На это указывал и характер разрушений. Попал снаряд как раз позади блиндажа, и взрывной волной его вспучило практически изнутри, смяв и обшивку с накатами, подпорами и шконками, и прятавшихся за ними людей, будто это был коробок спичек. Воронка, дымившаяся из-под завала, наглядно подтверждала, что калибр орудий вражеских самоходок не меньше ста миллиметров.

Кувалдами с такими набалдашниками фашисты молотили по позициям второй штрафной роты. Не сразу, когда немного отпустило и схлынула волна страшной, шокирующей своей безысходностью картины мертвых тел и развороченного опорного пункта, до Коптюка дошло, что он вполне мог лежать в этом ряду пятым по счету, в аккурат возле баков с водой и кашей.

Мысль эта отпрянула сама собой, когда он и остальные инстинктивно присели, прижатые ко дну окопа шарахнувшим по ушам взрывом, который взметнулся земляным фонтаном метрах в пятнадцати по пути к артиллеристам.

XXXI

Старший лейтенант отправил Гончаренко на поиски замкомвзвода Дерюжного с поручением организовать раздачу бойцам воды. С кашей решил потом — не до нее сейчас было. Перед Довганюком была поставлена задача попытаться восстановить рацию и возобновить связь со взводом Дударева и батальоном. В помощь связисту старший лейтенант назначил Михайлова.

Из рвущего барабанные перепонки грохота взрывов, каждый раз вздымавшего земляные всполохи, прорвались крики. Кто-то надрывал глотку. Отчаянный, надсадный крик то и дело перекрывал стук автоматной очереди.

— Ады! А-а-ады-ы!.. — доносилось до Коптюка.

Опираясь то на правую, то, через пару шагов, на левую стенку окопа руками, он возвращался к наблюдательному брустверу. Ноги не слушались, заплетаясь на ходу, увязая голенищами в осыпавшемся на дно грунте. Небо над головой плыло в раскаленном мареве, качаясь, словно огромное чертово колесо. Или это он качается в тесной зыбке окопа, посреди этого черно-бурого моря земли, перепаханного снарядами и минами, изрытого воронками, пропахшего прогорклой вонью порохового дыма и гари? Или он действительно уже в аду и кто-то из привратников пекла закликает его и остальных, его товарищей, чтобы они не заблудились посреди этого взбесившегося сатанинского шабаша?

— Га-а-ады!.. — раздалось четче, значительно ближе.

Черный дымный занавес прямо перед ним разорвало с таким треском, что Федор схватился за уши. Он механически заткнул уши, не в силах вынести боль, которой этот адский треск заполнил его голову. Но глаза он не закрыл, поэтому он отчетливо видел, как длинная черная змея просунула свою страшную утолщенную головку сквозь завесу черного савана. Этот адский грохот произвела она, высунув длинный огненный язык. Федору показалось, что он простерся на бесконечность и в ту же долю секунды вдруг исчез в бездонном змеином горле.

XXXII

Завеса окончательно расступилась, впуская лязгающее чудовище. Во лбу его извивалась змея, на морде бесновались гадюки помельче, выплевывая из себя красные ядовитые язычки.

Ворочая металлическими ножищами, рыча и заходясь от злобы, бронированная каракатица наступала на траншею. Прямо перед ней из осыпавшейся ячейки стрелял в морду танка штрафник. Его плечи и каска едва виднелись по изрытому контуру бруствера окопа. Он весь прильнул к ручному пулемету Дегтярева, точно сросся с ним. «Дегтярь» еле заметно вздрагивал на сошках, раструб ствола озарялся красным, гвоздя морду «пантеры» раскаленным металлом.

Пулеметный стук оборвался неожиданно резко, когда до каракатицы оставалось несколько шагов. Боец что-то кричал, разобрать уже было нельзя. Это не был крик страха. Вернее, не только страх слышался в этом надсадном вопле. Отчаяние, ненависть, что-то еще невыразимое. Вражеский пулемет мигал кроваво-красным глазом в правой части бронеплиты черной «пантеры».

Земляные фонтанчики заплясали на бруствере, выбив винтовку из рук переменника. Его откинуло к задней стенке ячейки. Пулемет завалился на одну сошку и лежал на бруствере беспомощно, как выброшенная штормом на берег рыбацкая лодка.

Голова бойца ударилась о край окопа, каска слетела с головы. Бритый затылок беспомощно уперся в землю, как будто раненый просто прилег отдохнуть после тяжкой работы. Боец в упор глядел, как надвигается на него многотонная масса металла.

— Га-ады!.. — закричал старший лейтенант, в беспамятстве бросившись в сторону переменника.

Он выкарабкался из траншеи и тут же споткнулся на слабых ногах и пополз, отталкиваясь сапогами, цепляясь руками за грунт, который показался ему раскаленным, обжигавшим ладони.

До ячейки было не меньше двадцати метров, и ничем помочь погибающему взводный не мог. И тут Коптюк увидел, как поднялась вверх рука бойца. В ладони его был зажат черный комочек. Граната. Боец уже не кричал. Надвигающийся ужас сковал его гортань, или пулеметная пуля пробила грудь, лишив дара речи.

Махина накрыла ячейку и белевшую на фоне черной земли обнаженную голову бойца. В тот же миг под днищем танка глухо ухнуло, и густой мутно-коричневый дым вырвался спереди «пантеры» и из-под левой гусеницы.

XXXIII

Машина развернулась на девяносто градусов, прямо на том самом месте, где была ячейка штрафника. Федор кричал, как будто тот, раздавленный танком, перед смертью передал ему свой вопль обреченного. Он почувствовал, как чьи-то руки схватили его за сапоги и потянули обратно в окоп.

— Куда вас, к черту, несет?!.. — ругаясь, кричал ему в лицо Дерюжный, нависнув над ним.

Федор мотал головой и все твердил, как в беспамятстве: «Гады!.. Гады!..» Пули свистели над головой стальным ветром. Танковый пулемет грохотал уже в нескольких метрах.

— От взводного — ни на шаг!.. — зло выругавшись, процедил замкомвзвода, обернувшись к находившемуся тут же Гончаренко. — Гранаты? Есть гранаты?

Боец послушно достал из-за поясного ремня заткнутый позади цилиндр РГД-33. Семеныч быстрым движением выхватил гранату из рук переменника и, припав к стенке хода сообщения, впился глазами в захлебывавшуюся ревом двигателей вражескую машину. «Пантера» находилась в десятке метров от них. Ворвавшись на передний край, она упивалась своей безнаказанностью, утюжа гусеницами траншеи передовой.

Не отрывая ненавидящего прищура глаз от танка, Дерюжный повернул колпачок взрывателя гранаты и, привстав, метнул ее в сторону танка. Увесистый цилиндр приземлился в нескольких сантиметрах от правой лязгающей гусеницы. Отскочив от земли, граната скакнула между катков, как кость между зубов огромной изголодавшейся черной суки. В тот же миг прогремел взрыв.

XXXIV

«Пантера» прокатила еще пару метров, забирая вправо. Дерюжный, нырнув на секунду под защиту бруствера, выглянул снова. Катки, между которыми угодила граната, остались на месте, но их вывернуло в противоположные друг от друга стороны. Гусеничный трак провис.

Инерция движения тянула гусеницу вперед, корежа и выворачивая металлические пальцы, пока их, наконец, не заклинило. Машина ревела двигателями, но правая гусеница не двигалась с места, выкручивая многотонную махину в правую сторону.

— Ага! Получила, фашистская су…! — закричал Дерюжный, как одержимый.

В это время левая сторона танка вспучилась огненным шаром. Снаряд ударил слева, в заднюю часть ходовой. Звон и скрежет металла о металл заглушил все остальные звуки. Взрыв прогремел такой силы, что многотонную машину тряхнуло до основания. Дым окутал броню.

— Дерюжный! Черт… — встряхивая головой, позвал Коптюк.

Взводный, ухватившись за руку замкомвзвода, поднялся на ноги. Странно, но этот близкий взрыв, разворотивший ходовую часть «пантеры», словно прогнал своим звоном шумную боль из головы старшего лейтенанта.

— Что у тебя, Семеныч? Что на левом фланге? — собираясь с духом, спросил Федор.

Вид замолкшего, замершего на месте танка привел его мысли в порядок.

— Напирают, Федор Кондратьевич… — взволнованным тоном ответил замкомвзвода. — Из оврага дают жару по фрицу. Держались до последнего, не выдавали себя. А тут танки двинули на полной скорости. Из оврага ударил ПТР. Немецкий средний они вроде как поддели. Как раз с левого фланга получилось, в самую что ни на есть бочину. Задымился немец и давай назад откатываться. Они тогда по «пантере» этой вот всадили. Но ей в башню попали. Срикошетило. А эти гады давай маневрировать и смещаться и прорвались… как раз вышли вот на Колю Веточкина… Земля ему пухом…

XXXV

Значит, бойца, которого раздавила в траншее каракатица, звали Николай Веточкин. Перед глазами мелькнул образ этого солдата: веселый парень, русоволосый, все лицо в веснушках. Откуда-то с Урала он был, из династии сталелитейщиков, а в штрафбат попал из танковых войск. Повоевать толком в пешем строю не успел. Из окопа видеть вражеский танк совсем не то, что в прицел танкового орудия.

— Да, земля ему пухом… Пал смертью храбрых… — произнес Коптюк и умолк.

Слух его уловил и выделил из беспорядочной мешанины канонады, грохота стрельбы сочный, с дискантом, пулеметный бой. Звучал он с левого фланга, отчетливее и звонче танкового пулемета.

— Пулемет… С левого фланга!.. Кто-то из твоих?.. — прокричал Коптюк, спрашивая Дерюжного.

Замкомвзвода растерянно вскинул плечи и побежал вдоль по траншее.

— Семеныч! Боец Дерюжный!.. Вернитесь! — окриком остановил его Коптюк. — Куда ты рванул, Семеныч? Сначала давай выясним…

Замкомвзвода послушно кивнул, нетерпеливо озираясь вокруг и все вглядываясь в левую сторону. Обычно рассудительный и спокойный, Семеныч был взбудоражен. Все не мог прийти в себя после меткого попадания в цель брошенной им гранаты.

От бруствера наблюдательного пункта Коптюк не сразу увидел огневую точку пулемета. Судя по звуку стрельбы, это был скорее немецкий пулемет, но бил он в сторону фашистов. Все правильно: на самом краю левого фланга, немного на отшибе, впереди траншеи. Черт подери, это же овраг, в котором укрылась им самим посланная засада.

XXXVI

Всю местность перед траншеей теперь было не узнать: изрытый воронками, перепаханный гусеницами танков, ландшафт поля боя изменился до неузнаваемости. И еще этот дым, заволакивающий все вокруг… И все-таки это был овраг, тот самый, где спрятались штрафники.

— Это Подсевальников!.. — прокричал Дерюжный, махнув рукой в сторону оврага. — Дает жару, товарищ старший лейтенант! Видите немчуру? Которая пешая, все лежат, замерли, как мыши…

Немцы лежали метрах в ста от передовой траншеи. Укрывались за неровностями, бугорками, воронками, которых понаделали снаряды их самоходных установок и орудия артиллерийской батареи. Малейшие попытки перемещений пулемет Подсевальникова тут же гасил. Работал он не наобум, по делу, короткими очередями. Успел пристрелять территорию.

Главный удар немецкой атаки переместился вправо. Вражеский «тигр» и обе «пантеры» предпринимали попытки пройти через передний край штрафников в районе взвода Смижевского. Силы практически всей артиллерийской батареи обрушивались на них. Взрывы взметались возле машин, осыпали броню осколками. Когда передняя «пантера» приблизилась к траншее, сразу с двух сторон по танку произвели выстрелы расчеты ПТР.

— Семеныч, — окликнул старший лейтенанта своего замковзвода. — Пройди по своим, проверь, кто живой, сколько патронов. Пусть поддержат Подсевальникова… Чтоб немец голову не мог поднять… Я проверю второе отделение, Потаповское… Гончаренко, за мной!..

Вместе с переменником взводный по ходу сообщения преодолел расстояние до траншеи переднего края. В нескольких местах окоп был разрушен взрывами и засыпан землей. Здесь приходилось перебегать согнувшись, пряча голову за краем траншеи от непрерывно свистящих пуль.

XXXVII

Фашисты, залегшие прямо перед линией обороны штрафников, вели непрерывную стрельбу. Их поддерживали танковые пулеметы немецкой машины, которая отступила к среднему танку, тому самому, у которого в начале боя переклинило башню. У того, что пятился, дымила корма, но он продолжал движение.

Пятившийся задним ходом Т-3 подкатил вплотную к беспомощно заваленной на бок машине. Возле нее показались черные фигурки. Похоже, экипажи пытались оказать помощь более пострадавшей машине. Пулемет Подсевальникова постоянно загонял немецких танкистов под прикрытие танковой брони. Но вот МГ бойца замолк, и танкисты тут же показались с левой стороны, возле гусеницы танка.

Позади раздались орудийные выстрелы. Коптюку казалось, что в грохоте канонады он по-прежнему различал мощную раскатистую стрельбу ЗИСа и приглушенные хлопки «сорокапяток». Артиллерийские расчеты встретили огнем ворвавшуюся на позиции штрафников «пантеру», а потом, в бессчетный раз сменив «карман», перенесли стрельбу на правый фланг, где пытались продавить оборону роты Телятьева «пантера» и «тигр».

В траншее на участке отделения Потапова Коптюк нашел пятерых уцелевших бойцов. Двое из них были ранены, но оставались у бруствера. Один был совсем плох. Товарищ оказал ему первую помощь, перевязав полголовы. Но боец непрерывно стонал от боли, сидя на корточках, прижавшись спиной к стенке окопа, часто-часто раскачивал туловищем, словно пытался сам себя усыпить.

XXXVIII

В момент, когда «пантера» прорывалась через позицию пулеметчика Коли Веточкина, бойцы находились в непосредственной близости. На подступах к окопу заработала смонтированная на башне «пантеры» маленькая пушечка. «Мортирка…» — эхом пробормотал Коптюк, слушая сбивчивый рассказ одного из раненых, Григория Обрежи.

Малокалиберные снаряды выстреливали из мортирки, как маленькие черные лягушки, и разрывались в метре-полуметре над землей, накрывая все на несколько метров вокруг смертоносным зонтиком из осколков.

Попадая в тело, они входили внутрь не глубоко, но сразу горстью, раздирали наружный кожный покров, причиняя сильную боль. Серьезные увечья можно было получить, если такая ощетиненная металлическими когтями лапа со всего маху проходила по лицу.

— И рукав, и кожу — в лоскуты… — стоически морщась от боли, произнес Обрежа, кивая головой на собственное предплечье, наспех перевязанное набрякшим кровью куском материи. — Мне еще повезло, а вот Семенову…

Он кивнул в сторону второго бойца. Вся правая сторона лица вместе с глазом были обмотаны у него разорванной на лоскуты тряпкой. Багрово-красное пятно зияло на ткани в районе правого глаза.

— А Колю… Веточкина… Того фашисты заживо закопали… — глухо прокричал боец, показывая на засыпанный землей почти наполовину коридор траншеи.

Обоих бойцов Коптюк отправил в сторону блиндажа с поручением лично Обреже оставить там Семенова и собрать остальных серьезных раненых из второго и третьего отделения возле блиндажа, а потом вывести их во второй эшелон, в батальон, на перевязочный пункт.

На позиции второго отделения от Дерюжного вернулся Гончаренко. Федор, поставив переменника на огневую позицию Обрежи, сам устроился возле срытого гусеницами «пантеры» бруствера возле места гибели Веточкина.

XXXIX

Пулемет Подсевальникова по-прежнему молчал. Немецкие пехотинцы, воспользовавшись возникшей паузой, с ходу оживились, поднялись и пошли в атаку.

— Огонь! Огонь!.. — срывая голос, командовал старший лейтенант.

Слышал ли его кто-нибудь? Откуда-то из самой глубины души подступало к поверхности его сознания тоскливое отчаяние. Что осталось от его взвода? Кто встретит этих стремительно набегающих, выраставших на глазах фашистов в пятнистых куртках?

Но вот Гончаренко методично двигает затвором и с каждым выстрелом кладет одного рослого немца за другим. Нестройная винтовочная стрельба и короткие автоматные очереди бьют по приближающимся немцам слева. Но огневая точка в овраге молчит. Неужели Подсевальников и пэтээровцы погибли? Коптюк отгоняет эти мысли.

В самом овраге никакого движения нет. Только виднеются пятнистые тела убитых немцев на подступах к нему. Это Подсевальников, его работа. Железные нервы у парня. Ближе чем на двадцать метров подпустил, а потом ударил. Вот и накосил немчуры человек семь, а то и больше.

Одиночные винтовочные выстрелы раздаются справа, за земляным завалом. Это тоже потаповские. Дальше ведут стрельбу переменники из отделения Пилипчука. Там шум стрельбы более дружный и частый. Работает ручной пулемет. Танковые пулеметы «пантеры» и «тигра» бьют по взводу Смижевского, захватывая и правое крыло второго взвода, где держат оборону подопечные Пилипчука. Но танкам по-прежнему противостоит артиллерийская батарея, получается, что орудия сейчас прикрывают в основном правый фланг.

XL

Расстояние между цепью бегущих фашистов и передним краем обороны взвода Коптюка стремительно сокращается. Вражеские машины вдруг резко меняют направление движения. «Пантера», маневрируя, сдает назад задним ходом и начинает смещаться влево. Боится левый бок подставить под снаряд артиллеристов.

Экипаж «тигра» этого не боится. Машина круто поворачивает корпус на девяносто градусов и устремляется по диагонали прямо на участок второго отделения. В момент совершения этого маневра башня все время повернута в сторону штрафников, траншеи поливает спаренный пулемет, а башенное орудие, когда танк уже развил скорость, производит оглушительный выстрел из 88-миллиметрового жерла своего мощного орудия.

Эффектно, но малоэффективно. Снаряд, обрушив на головы штрафников душераздирающий рев и свист, разрывается далеко позади позиций артиллерийских расчетов, взметая вверх огромные куски прибрежной глины.

— Гранаты! Готовим гранаты! — скомандовал взводный.

Кто-то подхватывает его крик, передает дальше. Раздаются неясные голоса, которые тут же тонут в грохочущем шуме боя. Гранаты — это значит или ближний бой, преддверие рукопашной, или приближение танков.

Из бокового хода в траншею кубарем скатился боец и, тут же вскочив на ноги, стал отряхиваться. Это был Довганюк.

— Все, командир!.. Ни черта не выходит с этой рацией… — с ходу запричитал он. — Вдребезги ее… Разнесло ее вдребезги…

— После!.. После про рацию!.. — закричал в его сторону Коптюк, снова прильнув к краю окопа. — Немец подходит. Сейчас заваруха начнется. Займи позицию справа… Есть гранаты? Давай на изготовку…

У Довганюка гранат не было. Следом за ним в окоп вполз Михайлов. На лице его, словно маска, застыло выражение испуга.

— Там эти… — с ходу заполошно заорал он, замахав в сторону тыла. — Фашисты там!..

— Где?! — не понимая, переспросил старший лейтенант. — За нами?!

XLI

Холодный пот прошиб Федора. Мысли лихорадочно заметались. Неужели фашисты зашли с тыла? Значит, прорвались через группу Гвоздева и отправленных на подмогу под командой Потапова… Значит, погибли или попали в плен…

— Там, из танка… — спотыкаясь о собственные слова, голосил Михайлов. — Из танка…

— Что ты городишь? Какого танка?! — схватив его за грудки, глядя в лицо, закричал Довганюк.

— Там… Федор Кондратьевич… Из подбитого… — тыча рукой в сторону остановленной гранатой Дерюжного «пантеры», наконец выдавил из себя переменник.

Взводный, а следом за ним и Довганюк припали к задней стенке окопа и впились глазами в подбитую вражескую машину. Она все так же стояла, неуклюже скособочившись, на том самом месте, где ее настигли эргэдэшка Семеныча и 76-миллиметровый снаряд денисовского ЗИСа. Люки на башне и в передней части корпуса были так же наглухо задраены. Никаких перемещений возле машины Федор не заметил.

— Где немцы, Михайлов?.. — зло спросил он.

Довганюк, так и не отпустив воротник бойца, вдогонку затряс его одной рукой и закричал, взъярившись:

— Причудилось? От страха примерещилось?..

В этот момент из-под левой гусеницы забил огненный зубчик. Пулемет работал короткими очередями, посылая пушисто-белые трассеры куда-то в глубь позиций, в сторону артиллеристов.

— Вот гад! — только вымолвил Довганюк, разжав руку и отпустив гимнастерку бойца.

— Через нижний люк, наверное, выбрались… — процедил Коптюк. — Ладно, не до них сейчас… С ними артиллеристы разберутся. А нам в спины они стрелять не будут. В своих можно попасть… Сейчас фашиста встречать будем! Сюда… сюда…

XLII

Коптюк снова перескочил к брустверу и, пригнувшись, стряхнув ладонью земляные крошки из неглубокой земляной ниши, аккуратно положил туда наступательную РГД.

Михайлов все так же сидел на земле, обескураженно переводя испуганные глаза то на взводного, то на Довганюка.

— Вставай на позицию! — приказным тоном сказал Довганюк.

Потом, посмотрев на действия командира, молча наклонился и отобрал у Михайлова заткнутую за пояс трофейную немецкую гранату. Зажав ее в левой руке, он бегом бросился вправо и занял место метрах в трех от старшего лейтенанта.

Довганюк осторожно посмотрел из окопа в сторону наступавших. И тут же присел, присвистнув.

— Так они уже здесь… И «тигр» прямо на нас прет…

Вражеские машины приближались с правого фланга, увеличивая скорость. Танковые пулеметы захлебывались, пропахивая очередями передний край обороны взвода. Теперь замысел гитлеровцев был налицо. Фашистские танковые экипажи стремились поддержать перешедших в атаку пехотинцев, но главной их целью была подбитая «пантера».

Мощное орудие «тигра» произвело еще один выстрел, гул и гром от которого пронизали пропахший гарью воздух, сотрясли нутро каждого находившегося в окопах.

— Вот сволота… — проговорил Довганюк.

— Готовь гранаты! Подпустить как можно ближе!.. — кричал, срывая голосовые связки, Федор.

XLIII

Цепь набегавших пехотинцев двигалась по фронту, смещаясь слева, а танки накатывали с правого фланга. Они двигались по сходящимся траекториям, которые устремлялись к одной точке. Этой точкой был самый центр участка обороны взвода Коптюка. Здесь должны были пересечься фашистские линии, сойтись в схватке не на жизнь, а на смерть…

— За Колю Веточкина с них спрошу… — раздался чей-то злой шепот.

Прозвучал он возле Коптюка. Обернувшись, тот увидел переменника Обрежу. Исполненным ненависти взглядом тот впился в надвигавшихся на него врагов. Боец сжимал винтовку с примкнутым штыком. Он не стрелял. Патроны скорее всего у него кончились. Ткань сделанной наспех перевязки вся была темно-красной от пропитавшей ее крови.

* * *

Григорий стоял возле стенки окопа с такой нетерпеливой решительностью, что старший лейтенант не стал его спрашивать, зачем он вернулся. Все было и так понятно из его слов, которые он без перерыва твердил, словно молитву, призванную укрепить его дух и направить его штык.

— За Колю Веточкина… За Колю Веточкина…

Эти слова эхом отдавались в сознании Федора, и он поневоле стал повторять их, сначала про себя, а потом зашептал иссохшими губами…

Глава 3

Бой у колхоза «Октябрьский»

I

Рана Артюхова была сквозная и вроде как по виду не опасная, но Тюха не мог стать на ногу. При первой и второй попытках он беспомощно бледнел, нога подкашивалась, и он каждый раз падал на землю, и упал бы, если бы не поддерживали его руки товарищей.

Опираясь на плечи, доковылял Артюхов до занятого танкистами рубежа. Там уже царила предбоевая суматоха. Прибыли еще два танка, и Лебедев представил Гвоздева как старшего группы командиру дозорной тройки старшему лейтенанту Панкратову.

Прямолинейный, с внимательным прищуром во взгляде, старший лейтенант оказался полной противоположностью суетливому и излишне эмоциональному Лебедеву. С Гвоздевым он объяснялся без ненужных эмоциональных добавок, по-военному функционально и в то же время по-человечески просто.

Узнав, что в относительной близости, на противоположном берегу реки, держит оборону штрафной батальон, Панкратов, не в пример своему подчиненному, обрадовался.

— Ага, теперь правый бок и спина, считай, прикрыты… — допустив скупую радость в словах, произнес он. — В дозорную заставу надо сообщить. А то немчура тут шныряет, где не след… Штрафбат, это ж, Лебедев, сила! Считай, элитные войска. Представь: одни офицеры!..

— Так это ж… Они ж бывшие… — растерянно лепетал в ответ Лебедев.

— Бывшие, говоришь? — как бы с недоверием отвечал Панкратов. — Ну и что, что бывшие. Вот ты, Лебедев, без году неделя как из училища и не знаешь того, что бывшими офицеры не бывают. Верно я говорю, товарищ Гвоздев?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — без особого энтузиазма подтвердил Демьян.

Хотя то, что говорил командир передовой танковой группы, ему было по душе.

— Так-то, Лебедев. В народе, знаешь, как говорят: от сумы да от тюрьмы… А на войне, брат, всяко может случиться… А государство, оно к людям по-человечески, даже на войне… Потому как это все ж народ, нельзя его почем зря бить, надо дать ему шанс. И дает! Верно, Гвоздев? То-то… И пусть он попал в штрафной… за пьянку, еще за что, за малодушие, за трусость. Родина дает офицеру шанс: нагрешил — искупай, смывай позор… И воюет он штрафником, а умирает все одно — офицером. Или искупает кровью и назад — под погоны. Вот как этот ваш, раненый… Как его, Гвоздев?

— Артюхов, товарищ старший лейтенант, — с готовностью отвечал Демьян. — Бывший летчик-истребитель…

— Вот, Лебедев, — поучительно указал Панкратов. — Это он был бывший… А сейчас получил он свою законную рану. Залатают его и обратно за штурвал. Бей фашиста проклятого. С погонами и с наградами, если успел до штрафбата получить. То-то…

Импровизированная агитация старшего лейтенанта, видимо, возымела быстрое действие на подчиненного. Лебедев стал вдруг чрезвычайно отзывчив и предупредителен. Дошло, видимо, что не только они, штрафники, но и он, доблестный лейтенант танковых войск, все под Богом ходят…

Когда понимание наладилось, и работа пошла быстрее, без лишней из-за ненужных эмоций пробуксовки.

II

Позиции для танков выбрали в прогалинах между сосен, так, чтобы со стороны поля не так бросалось в глаза. Сразу приступили к обустройству «карманов», которые должны были замаскировать «семидесятки». Предусматривали не только основную позицию, но одну, а лучше две запасных, куда машина могла отойти для маневра.

Старший лейтенант Панкратов продемонстрировал хорошую тактическую смекалку — итог нескольких боев, пережитых его экипажем вместе со всем танковым батальоном в самом начале немецкого наступления под Понырями. Оказалось, что и там штрафбат сражался совсем неподалеку от танкистов и теперь вот оказались на соседних позициях.

— В ближнем нам не выжить, — пояснял Панкратов почти на бегу, согласуя действия копавших. — Тут «пантеры» нас своими мощными 75-миллиметровками вмиг расколошматят.

Механик из экипажа лейтенанта Лебедева при словах Панкратова присутствовал. Потом, когда они вместе с Гвоздевым и Зарайским размечали саперными лопатками периметр «кармана» для «семидесятки», Мурлыкин по поводу услышанного высказался в свойственной ему манере беспросветной безнадеги.

— Вот командир говорит: в ближнем не выжить… Так нам здесь и в позиционном не выжить… Это «пантера», будь она неладна, от собственного страха драпанула. А если бы эсэсовец оказался не такой бздливый. Что тогда, пехота?..

Он, обращаясь к Гвоздеву и его товарищам, дипломатично называл их не штрафниками, а пехотинцами.

— А, Гвоздев? Ты ж из танкистов? Что скажешь? Это нам повезло, что немец не развернул свою пушку и не вдарил по нам. Так это дело времени. Щас они очухаются, выползут из колхоза на оперативный простор, и тогда нам тут крышка и настанет. Что ж мы со своими «сорокапятками» против них сделаем.

III

— Ну, ты это… панику не разводи… — единственное, что нашелся ответить Демьян.

В успехе отражения возможной немецкой контратаки он тоже здорово сомневался. Вот если бы подоспела вся танковая колонна, другое дело. А может быть, и из штрафбата придет подмога?

— Слышь, Демьян… — вступил в разговор Зарайский. — Мы когда с немецкими танками кашу заварили, так у нас за плечами и «семидесяток» с их 45-миллиметровками не было. Однако же и Фома умудрился вражеской «котяре» усы обшмалить, и эсэсовцам мы урок преподали… Главное, и нам раньше времени не бздеть…

Механик не унимался и гнул свою линию.

— Ага, видали мы таких смелых… Буревестник, блин… — с тоской выдохнул Мурлыкин. — Под Понырями командование дивизии вывело батальон на лобовую атаку. По сути, встречный бой. У нас там смельчаков было — о-го-го! За несколько минут шесть машин потеряли. Безвозвратно. Ваня Палевской сгорел, механик нашего замкомвзвода Павлова с ним вместе, естественно. Машину Андрюхи Неверова — в куски… И другие экипажи, как свечи, горели. Не поле, знаешь, а заупокойный подсвечник в церкви… Не дай Бог такое больше увидеть. Бежит по полю, точно факел… комбинезон, потом кожу огонь на глазах жрет. И крик, такой крик… Мне теперь каждую ночь снится, как Ваня Полевской кричит перед смертью. Так-то… Это пока только начали кумекать, что да как, маневрировать, шарахаться в стороны… А покуда на избиение больше было похоже. Потом «сушки» вступили, дивизионная артиллерия. Как будто нельзя было сразу поддержать… Значит, нельзя было… Так что против «пантер» — только маневр. В лоб ее не пробьешь, надо бортом повернуть, а поди попробуй. «Семидесятка» юркая, подвижная. Оно понятно: двигайся, крутись, коли жить охота. Да только куда тут двигаться, между трех сосен…

Умолкнув, сержант Мурлыкин с еще большей остервенелостью принялся рыть большой саперной лопатой песчаный грунт опушки.

В промежутках между танковыми позициями расположились пулеметные точки Фаррахова и Артюхова. Фомин вместе с Зарайским отправились на заготовку ветвей для маскировки машин, а Гвоздев с Фарраховым, быстро соорудив ячейки для пулеметчиков, вместе с танкистами принялись обкапывать брустверы будущих позиций.

Земля в пределах леса под покровом иголок оказалась рыхлым песчаником, поэтому работа шла быстро. Здорово помогали делу большие запасы прохладной воды, имевшиеся в распоряжении танкистов.

IV

Спешили не зря. Прогноз механика Мурлыкина насчет скорой мести со стороны злопамятных фашистов очень быстро оправдался. Не прошло и пары часов с момента окончания перестрелки на колхозном поле, как со стороны «Октябрьского» раздался предгрозовой рокот.

Солнце уже давно перевалило за полдневный зенит и теперь клонилось в сторону реки, за лес. Устроенные на лесной кромке позиции танков и штрафников были надежно защищены от зноя йодистой прохладой стройных сосновых шеренг. Артюхов чувствовал себя вполне прилично. Ни лихорадки, ни озноба вроде не наблюдалось, и сам боец пожелал остаться в строю, с комфортом разместившись в устланной сосновыми иголками и охапками папоротника пулеметной ячейке.

Рев двигателей доносился со стороны колхоза все это время. Немцы не успокаивались, предпринимая какие-то маневры и передвижения. Но сейчас шум моторов стал более явственным, постепенно нарастая.

Демьян решил еще раз сбегать к машине командира дозорной группы, которая расположилась на левом фланге позиций. Старшего лейтенанта Панкратова он застал возле башни его «семидесятки». Уперев локти в крышу «восьмигранника», танкист в бинокль рассматривал дальние подступы к колхозу.

— Ну что, боец переменного состава Гвоздев, встретим фашиста достойно? — спросил он, заметив приближение Демьяна.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил тот.

— Эсэсовцы двинули… — задумчиво произнес Панкратов.

«Эсэсовцы двинули», — отозвалось в голове Демьяна и гулким эхом покатилось куда-то в самую бездонную глубь его сознания. Оттуда встречной дрожью проросло пробужденное волнение, нерасторжимо перемешанное с древним необоримым страхом.

— Ты чего замолк, Гвоздев, а? — ободряюще спросил он, быстро, но внимательно глянув на бойца. — Смотри мне, не дрейфь! Вы у нас элита! ОШБ в плен не сдаются и в плен не берут…

V

От слов танкиста, вернее, скорее от интонации его голоса — призывной, неустрашимо уверенной — и Гвоздев сразу весь подобрался, почувствовал нарастающие в нем твердость и злость.

— Не знаю, как наша маскировка сработает… — бодро продолжил старший лейтенант Панкратов. — Да только, кроме нее, у нас никакого спасения нет. Пока… Надежда на наших. Связь с колонной то есть, то нет ее. По моим расчетам, им ходу часа на два, на три. А может, и меньше. Так что надо продержаться…

Решили выжидать до последнего. Подпустить вражеские танки как можно ближе, чтоб себя раньше времени не обнаружить. Эту установку до своих довел Демьян на импровизированном совете, который летучим образом собрался возле пулеметной точки Артюхова, чтоб тому никуда не ползать.

— Смотри, выполз один навозный… — произнес Зарайский, выглядывая из наспех организованного в кустарнике подобия бруствера.

— Погоди, сейчас еще троих жучков увидишь… — проговорил Гвоздев, подползая к позиции бойца. — Старший лейтенант всего четыре насчитал. Идут в шахматном порядке. В междурядье — автоматчики…

— Да, картинка с выставки, — невесело отозвался Зарайский. — Что у нас против них? Голыми руками их остановим? Крикнем: «Господа фашисты! А ну брысь отседова!» И все, дело в шляпе? Да-а, прав Мурлыкин, кранты нам приходят…

— Прав-то он прав, — зло произнес Гвоздев. — Да только правда его слеплена из того, что плохо пахнет… Понял?

— Мы б с такой правдой давно за Волгой драпали, — глухо сказал Фомин. — А над Сталинградом бы гитлеровская загогулина трепыхалась. Эсэсовцы, говоришь? По мне так хоть с голыми руками. Хоть одного гада, а придушу…

— Это ты, Фома, верно… Это ты в точку… — убежденно согласился Артюхов.

После ранения он как-то сразу и сильно изменился. Вместо ожидавшегося усиления паникерских настроений произошло обратное. Появилась в его словах и действиях твердая решимость.

VI

Казалось бы, получил ранение в бою, искупление, считай у него в кармане. Другой бы заартачился, категорически запросился бы в расположение или попросту — с переднего края, по причине ранения и прочего. А Тюха, наоборот, словно исполнился, наконец, чувства локтя и боевого братства.

А может быть, когда осознал, что вину свою смыл, как полагается, кровью, ощутил в себе эту ни с чем не сравнимую внутреннюю свободу и как свободный человек сделал свободный выбор — бить вражеского гада плечом к плечу со своими боевыми соратниками.

Особенно же стал во всем слушать и поддерживать Фомина, видимо, в благодарность за то, что тот его не бросил в беде и действовал как настоящий товарищ.

В любом случае настрой группы Гвоздеву пришелся по душе, и даже причитания Зарайского его не смутили. Это было в духе Аркаши — нудить перед началом дела. Зато когда заваруха закручивалась полным ходом, тот преображался и, наоборот, лез на рожон.

К тому же хотя силы были явно неравны в намечаемом противостоянии, но у штрафников руки в этот раз были уже не такими «голыми», как в начале вылазки. Танкисты, как и предполагал Демьян, оказались не жлобского порядка, щедро поделились и продовольствием, и махоркой, и боеприпасами.

Во время короткого промежутка в перерывах между рытьем переменники успели умять по свиной консерве с краюхой. Костер для чая не разводили, чтобы не демаскировать позиции, но, чтобы перекус не прошел всухомятку, старший лейтенант Панкратов приказал выделить бойцам ОШБ из запасов каждого экипажа по сто граммов спирта, а также махорки.

Также Артюхов и Фаррахов получили для своих «дегтяревых» по две запасных «тарелки», промасленных, под завязку наполненных патронами, а для «мосинок» Фомина и Зарайского россыпью набрали патронов. Также Панкратов приказал выделить «группе прикрытия» — как он обозначил бойцов Гвоздева — по две гранаты на каждого.

У дозорной группы танкистов, как оказалось, имелся серьезный запас метательного оружия. В командирском танке у механика хранился вещмешок, наполненный РГ-33, а в машине у лейтенанта Лебедева имелся ящик эргэдэшек.

VII

Весь этот арсенал был выложен в подготовленные ниши. А те, кому он предназначался, становились все ближе. На фоне выгоревшего поля и бронетехника, и особенно фигуры пеших автоматчиков практически не были видны. Машины действительно двигались в шахматном порядке, как гусеничные катки. Старший лейтенант Панкратов оказался прав: на горизонте, при приближении, четко обозначились контуры четырех трапециевидных башен.

Расстояние до них было приличное — почти с километр. Но фашистам не терпелось начать. Первым открыла огонь вторая с правого фланга машина. Морда черно-серого навозного жука выплюнула сгусток пламени и сразу окуталась белесой дымкой, потом протяжно прокатился над полем звук выстрела.

Снаряд с нарастающим свистом вломился в лесную стену, высоко, где-то над головами Артюхова и Фомина, располагавшихся на правом фланге оборонительного рубежа. Лес наполнился оглушительным треском, который потонул в еще более сильном грохоте взрыва.

— Вот гады! — успел только произнести находившийся неподалеку от Гвоздева Аркаша, как свой снаряд выпустила «пантера», шедшая крайней на левом фланге.

Картина повторилась. На этот раз снаряд ударил по соснам ниже. Мощные, многолетние стволы смело, будто щепки, с таким звонким треском, что голова наполнилась гулом, похожим на колокольный звон, который все никак не утихал. Вражеские танки не давали ему утихнуть. Выстрелы произвели третий и четвертый танки и сделали это по очереди.

Лес за спиной Гвоздева и все пространство вокруг наполнились ревом, воем и скрежетом. Как будто ходила ходуном огромная деревянная конструкция, над самым темечком Демьяна не выдерживали, с треском лопались и ломались державшие ее сваи и стойки, грозя обрушиться прямо на него и похоронить его под своими обломками.

VIII

Когда орудие четвертой, шедшей в середине цепи «пантеры» произвело свой выстрел, тут же ухнула первая. И в очередности стрельбы и в порядке движения фашистские экипажи не сбивались. На психику, сволочи, давят…

Вражеские танки произвели еще по два выстрела. Грохот взрывов и выстрелов схлынул, оставив трескотню занявшихся огнем сучьев и стволов сокрушенных обстрелом сосен.

Гвоздев оглянулся и увидел настоящий бурелом из поломанных и вырванных с корнем деревьев. Немецкие танки продолжали двигаться, не сбавляя достаточно быстрого хода. Видимо, оценивали предварительные итоги работы своих заряжающих и стрелков-наводчиков. Вряд ли что-то для них прояснилось.

Рубеж старшего лейтенанта Панкратова хранил молчание, словно в рот воды набрал. Расстояние до наступавших сократилось почти вполовину. Теперь и автоматчики просматривались достаточно хорошо, особенно на правом фланге, где остались не тронутые огнем пшеничные прогалины. Их пятнистые силуэты маячили в цепи между танковыми коробками. Две машины, шедшие посередине, почти одновременно открыли огонь из танковых пулеметов. Били наобум, широкими секторами, проводя длинные очереди слева направо и в обратную сторону.

В покатившемся без пауз грохоте проклюнулось еле уловимое эхо одиночного винтовочного выстрела. Долетело с левой стороны. Одна из фигурок на левом фланге немецкой линии атаки всплеснула пестрыми веточками-руками и повалилась на выжженную землю. Фомина работа! Пять сотен — его трудовое расстояние.

Еще один «ка-ах!» фоминской «мосинки» просочился сквозь мускулисто-пружинистое «та-та-та» пулеметов «пантер». Еще один силуэт, словно в тире, опрокинулся навзничь.

IX

Шедшие рядом с упавшим автоматчиком, словно зайцы, бросились врассыпную к ближайшим двум машинам. Сгрудились за танковой кормой, используя броню как защиту. А танковые пулеметы ударили остервенелым хором, взахлеб, башенные и курсовые, со всех четырех машин. Как будто сразу несколько кос, машущих быстро-быстро, прошли по опушке, начисто срезая кусты, обдирая кору и древесину со стволов, гвоздя броню укрытых ветвями дозорных Т-70.

Но рубеж молчал. Исполняли приказ старшего лейтенанта Панкратова: огонь открыть только после того, как выстрел из своей башенной «сорокапятки» произведет головная машина. Только Фомин делал снайперскую работу, причем в свободном режиме. Его стрельбу по его же просьбе Гвоздев заранее обговорил и согласовал с танкистами.

Засечь одиночного стрелка в неумолкающем грохоте пулеметных и орудийных выстрелов было практически невозможно, а валившиеся неожиданно, как снопы, автоматчики сеяли страх и неуверенность в рядах тех, кто продолжал наступать.

Сняв в цепи на левом фланге двух вражеских автоматчиков, Фома тут же по-пластунски переместился ближе к центру. Позиции для стрельбы были у него намечены заранее, по всей линии обороны. Между двумя средними машинами цепь уже распалась. Перешедшие почти на бег немцы, не дожидаясь потерь, повторили тактический ход своих товарищей по левому флангу, скучившись позади катившихся впереди танков. Но под углом для винтовки Фомина теперь хорошо просматривались мишени как на левом, так и на правом фланге.

Он выбрал нетронутый пока правый и точным выстрелом снял бежавшего впереди остальных, сразу за танком. Этот, схватившись за живот и будто переломившись пополам, рухнул на бок.

Упавший тут же внес сумятицу в ряды наступавших. Шедшие следом натолкнулись на него, вынуждены были остановиться и наклонились, видимо, пытаясь оказать помощь. Остальные стали огибать их, еще больше отклоняясь от безопасного фарватера движения танка.

X

Фома передернул затвор не быстро и не медленно. Как надо. Движения его плавные, отточенные десятилетиями охотничьего промысла. Сколько себя помнил, он держал в руках винтовку, сызмальства с отцом в тайгу ходил, зверя добывал. Сначала с берданкой, потом, когда батя погиб, с отцовским «манлихером». Отца загрыз медведь-шатун неподалеку от охотничьей заимки. Отец хариуса подвешивал вялить, а медведь на запах рыбы и набрел.

Отец без винтовки был, отбивался ножом, сколько мог. Распорол бурого глубоко, в двух местах, да только до сердца не достал. Прошке тогда шестнадцатый год шел. Он домой ходил, вяленую рыбу носил сестренкам, матери и бабушке Фене, а когда на заимку вернулся, все уже было кончено. Но не все…

Прошка взял отцово ружье и по следу кровавому за шатуном пошел. Отец крови косолапому сильно пустил. Двадцать километров шел, пока шатуна не нагнал, вышел прямо на него. А тот остановился, развернулся и сильно так на него зарычал и на задние лапы встал. И стал словно вдвое больше. И губа нижняя его дергалась, когда он ревел от ярости, и слюни кровавые летели сквозь страшные желтые клыки.

А Прошка вскинул винтовку и в упор его убил, всадил пулю прямо в разинутую огромную пасть. Стрелял он хорошо, в десять лет белку бил с тридцати-сорока метров, а уж когда постарше стал, так и в глаз беличий с пятидесяти попадал…

Всегда, когда Фома принимался бить из винтовки по фрицам, тайга ему вспоминалась и житье его довоенное. Кто его знает, отчего так выходило, может, от волнения, а может, еще от чего. Словно обретал он внутри охотницкую свою уверенность, сосредоточивался, как перед сложным, ответственным выстрелом.

Когда зверя добываешь, то каждый выстрел ответственный. Так его батя учил. Потому что, если пальнешь абы как, оставишь подранка. Значит, зверь мучиться будет. А если хищник, то совсем беда. Боль свою накопит и на кого-нибудь нападет. Потому и стрелять надо умеючи, чтобы с одной пули добычу добыть.

XI

Здесь, в окопе, все было совсем по-другому. К зверю Прохор Фомин всегда испытывал уважение и даже благоговейный трепет. Так батя воспитывал, и с самого детства до зрелых лет так в душе его установилось, на всю жизнь.

К врагу Фома испытывал ненависть и презрение. Когда политрук называл фашистов зверями, Прохор всегда принимался спорить, доказывал, что зверь — это тварь божья, такая же, как и человек, а фашисты — это чертова сила, и не звери они, и не люди. Одно слово — нелюди…

А политрук начинал его отчитывать за церковную пропаганду, что, мол, не пристало офицеру Красной Армии тварью человека обзывать, хоть и божьей. Это что же он своих товарищей, советских офицеров, тоже тварями считает? И самого политрука за тварь держит? И чего этот капитан вязался к нему все время?

Невзлюбил этот работник идеологического фронта Прохора за сибирское свободолюбие и таежную прямоту. Эх, быть бы сдержаннее, не было бы потом рапорта от политрука в вышестоящие органы по поводу рукоприкладства в отношении старшего по званию…

Передернув затвор, Фомин, быстро-быстро отталкиваясь локтями и подошвами сапог от земли, направился к следующей огневой позиции. Менять их следовало как можно чаще, чтобы вражеские пулеметы не пристрелялись. Фома по опыту знал, что в танке у пулеметчика обзор лучше, так как находится он выше и легко по дымку или выбросу огня можно стреляющего засечь.

В подтверждение его мыслей только что оставленную позицию взрыл хлесткий удар. Словно щелкнули тугой стальной плетью, подняв ворох земли, иголок и древесных щепок.

XII

Иголки лежали плотным скользким ковром, от которого было трудно отталкиваться носками сапог. Фомин пробирался между стволов, огибая головную машину старшего лейтенанта Панкратова в тот самый момент, когда 45-миллиметровое орудие командирской «семидесятки» произвело первый выстрел. Танкисты сделали ставку на внезапность и первый дружный залп.

В качестве цели Панкратов выбрал вторую слева «пантеру». Выцеливал по нижней части корпуса, метя в ходовую часть. Сразу после произведенного Панкратовым выстрела громыхнуло орудие крайнего справа Т-70, в котором находились лейтенант Лебедев и сержант Мурлыкин. Лебедев в качестве мишени выбрал тот же танк, что и его командир.

Оба бронебойных снаряда угодили в цель, окутав облаком дыма переднюю часть «пантеры». В этот же миг открыли огонь оба ручных пулемета. Артюхов и Фаррахов поделили между собой сектора пополам, простреливая один левый фланг, а второй — правый. Гвоздев вел стрельбу короткими очередями, а Зарайский открыл огонь из трофейного «шмайсера».

Волна огня, ударившая с опушки, хоть и не была мощной, но обрушилась на наступавших так внезапно, что заставила пехоту сразу залечь. Меткая стрельба Фомина посеяла в рядах атакующих зерна страха и паники, которые проросли при первом же залпе. Кто-то из фашистов даже стал отползать назад, но был остановлен истошными криками командиров, которые доносились до опушки даже сквозь рев танковых двигателей.

Прохор Фомин уже занял к этому моменту новую позицию. Истошно оравшего и размахивавшего руками в положении лежа он засек сразу. Видать, какой-нибудь горластый унтер-офицер. Старшие чины у них в первых рядах цепи не ходят. Но тоже не последнее звено в цепи управления. Следующий взмах оказался для унтера последним.

XIII

До немца, залегшего в пыли, поднятой гусеницами тяжелых машин, было около ста пятидесяти метров, но виден он был хорошо на гладкой, покрытой гарью земле. Крик фашиста захлебнулся в натужном реве машины на левом фланге. «Пантера» крутилась на одном месте. Первый парный залп оказался результативным. Чей-то — Лебедева или Панкратова — бронебойный снаряд повредил левый трак, и ходовая немецкого танка оказалась выведенной из строя.

Третья «семидесятка», затаившаяся на левом фланге, выстрелила с большой паузой, но сделала это намеренно, по той из «пантер», башня которой первой начала двигаться, наводя орудие по обнаружившим себя «семидесяткам».

Снаряд пришелся по диагонали, через весь сектор вражеского наступления, по левому борту крайней справа машины. Снаряд разорвался на вражеской броне, оставив глубокую вмятину в бронированной бочине.

Спустя миг тяжелое орудие «пантеры» выплюнуло сгусток пламени, сопровожденный таким громовым раскатом, что Гвоздеву показалось, что у него начисто вынесло барабанные перепонки. Вражеский снаряд просвистел над машиной Лебедева, которая в этот момент как раз перемещалась в глубину, на запасную позицию.

Бронебойный из своей штатной «сорокапятки» младший лейтенант Ремезов послал в цель очень вовремя и выбрал ее безошибочно, в самый ответственный момент помешав прицелиться фашистскому стрелку-наводчику.

XIV

«Пантера» с подбитым гусеничным траком повернулась на девяносто градусов и застыла корпусом. Экипаж вражеской машины стал спешно разворачивать башню в сторону оборонительного рубежа, который к этому времени стало заволакивать дымом.

Древесные завалы, устроенные осколочно-фугасными снарядами 75-миллиметровых орудий «пантер», занялись огнем. Смолистая древесина под солнечным зноем разгоралась стремительно, заполняя дымной завесой лесные прогалины и опушку. Дым висел в воздухе, но не стелился по самой земле, давая штрафникам лазейку для дыхания, но затрудняя врагу прицеливание.

Одна из вековых сосен рухнула прямо позади танка младшего лейтенанта Ремезова. Произведя выстрел, тот скомандовал механику-водителю задний ход, но машина уперлась кормой в мощный ствол, который заклинило между соседних деревьев, словно закрытый шлагбаум.

Дерево пружинило, отчего танк, попав в неожиданно возникшую преграду, начал пробуксовывать, увязая гусеницами во все более углублявшихся колеях песчаного грунта. Машина натужно надсаживала моторы, и ствол с треском поддавался, но слишком медленно. Счет времени шел на драгоценные секунды. Видя, что они теряются, младший лейтенант Ремезов предпринял отчаянный маневр, скомандовав полный вперед.

Вопреки ожиданиям врага и своих же товарищей, «семидесятка», взревев двигателями, выскочила прямо в лоб, на наступавшие немецкие танки. Преодолевая бруствер, она подскочила, задрав кверху переднюю часть корпуса и ствол, затем ухнулась вниз, соскользнув, словно катер по высокой волне, и тут же взяла резко влево, пытаясь уйти из фронтального сектора прицеливания «пантер».

В тот самый момент, когда экипаж «семидесятки» в отчаянном рывке преодолевал переднюю сторону периметра защитного «кармана», в сторону Т-70 с противоположного правого фланга ухнула та самая «пантера», которой Ремезов сбил прицел своим точным выстрелом.

XV

Бронебойный снаряд угодил в то самое место, где пару секунд назад находился экипаж, бодаясь своей кормой с сосновым завалом. Мощная взрывная волна взметнула кверху огромные стволы деревьев, швырнув их дальше в глубь заполненного дымом леса с такой страшной силой, что несколько сосен, оказавшихся на их пути, переломились пополам, обрушившись вниз своими игольчатыми верхушками.

«Семидесятка» младшего лейтенанта Ремезова, выжимая все лошадиные силы из своих карбюраторных моторов, уходила влево. В этот момент младший лейтенант изо всех сил своего выносливого молодого организма вращал левой рукой рукоять зубчатого механизма поворота башни, а правой регулировал угол наклона орудия.

Спаренный с орудием пулемет наводился параллельно, и Ремезов открыл из него огонь сразу, как только в амбразуре прицеливания мелькнули черные точки залегших в выгоревшем поле немецких автоматчиков. Башенная броня гудела от ливневого града автоматных и пулеметных пуль, который нескончаемым звоном обрушился на «семидесятку».

Крайняя на левом фланге «пантера», двигавшаяся прямо в лоб, произвела по экипажу Ремезова запоздалый выстрел, который с ревом прошел не более чем в метре позади стремительно уходящей влево машины. Курсовой пулемет вражеского танка успевал быстрее. Из щели в литой наклонной плите, прикрывавшей переднюю часть корпуса немецкого танка, без остановки изрыгалось пламя, осыпая правый бок «семидесятки» длинными пулеметными очередями.

Дерзкий рывок экипажа танка младшего лейтенанта Ремезова оказался для врага настолько непредсказуемым и вызывающим, что приковал к себе внимание и прицелы практически всех немецких машин.

Две «пантеры», находившиеся на самых края линии немецкой атаки, тут же среагировали на траекторию движения русского танка, скорее инстинктивно, чем следуя логике боя. Стволы фашистских машин устремились вслед за ним. Но башни «пантер» поворачивались медленнее, чем двигалась ремезовская «семидесятка».

Стремясь уйти от возможного попадания вражеского снаряда, экипаж повел танк по диагонали, в обход левого края фашистского фланга. Маневр своих товарищей поддержали остальные. Машина старшего лейтенанта Панкратова после первого выстрела сразу же откатилась назад, сместившись в сторону, где был устроен запасной «карман». Это место заволокло дымом, и командиру дозора пришлось нелегко, разбираясь в смотровые амбразуры с тем, что происходит на поле боя.

Когда дым развеялся, Панкратов увидел впереди, как раз перед своей позицией, застывшую поперек вражескую машину, которая вертела башней в сторону быстро перемещавшейся «семидесятки» Ремезова. Панкратов тоже не рассуждал, руки и все тело делали свое дело, выдавая доведенные до автоматизма движения. Подкалиберный достать из ящика, стоявшего тут же, возле правого, ножного спуска орудийной стрельбы. Открыть казенную часть затвора, дослать снаряд в канал, закрыть затвор. Четыре секунды… Навести орудие в выставленный на обозрение бок фашистской «кошки». Четыреста метров, не больше… Вот и кресты, для удобства прицеливания… Огонь…

XVI

Машина вздрагивает, как живая. Почему «как»? Сейчас они — одно целое. Панкратов чувствует, что его руки срослись с ручными приводами поворота башни и угла наведения орудия-пулемета, а ноги вросли в спуски для стрельбы.

Гул выстрела и горячая волна пороховых газов вмиг заполняют тесное пространство башни и грудную клетку старшего лейтенанта. Дым извне просачивается внутрь танка, уменьшая и без того малое количество кислорода. Старший лейтенант чувствует, как сердце колотится часто-часто, у самого горла, дрожит, точь-в-точь как броня его «семидесятки» после орудийного выстрела.

— Давай, Макарыч! Меняем диспозицию!.. — кричит он своему механику, но ощущает, что Макарыч уже воспринял приказ от своего командира ровно за миг до того, как он успел его озвучить.

Машина срывается с места, круто завернув влево, вычерчивает среди сосен зигзагообразную траекторию. В этот момент позади танка взмывает столб огня и дыма, и Панкратов затылком чувствует, как обдает огненным смерчем корму его танка.

Уже на новой позиции Панкратов понимает, что ставшая боком «пантера», по которой он произвел выстрел, дымит. Черные клубы пузатой гирляндой разматываются вверх, к небу, и прямо из брони танка прорастают красные языки пламени. В следующий момент дым из леса заволакивает обзор, окружая «семидесятку» плотной грязно-серой завесой.

Вся левая сторона опушки погружается в дым. Экипажи фашистских машин вконец озлоблены действиями наглых и юрких русских. Крайняя слева «пантера» разворачивается на месте, устремляясь вслед за танком Ремезова.

Вторая слева машина горит все сильнее. Люк на башне откидывается, и оттуда выбирается обугленно-черная фигурка, потом еще одна. Следом выползает вытянутый, как огромная продолговатая капля, густо-смольный язык копоти. Из нее, как из кокона, вываливается третий танкист. Он катится с башни на корпус, потом на землю и истошно, выворотно кашляет.

Приземляется немецкий танкист на левую, повернутую к опушке сторону, и в момент касания поля его настигает пуля, выпущенная Фоминым. Черная фигурка конвульсивно дергается и ползет еще с полметра вдоль высоких танковых катков своей машины. Он уже не кашляет, а хрипит, и вдруг, остановившись, затихает.

XVII

Дымящуюся машину используют как заслон залегшие за ней пехотинцы. Слева и справа от подбитого танка раздается сухой треск автоматов. Вот из-под задней гусеницы застучала пулеметная очередь. Значит, танкисты, эвакуируясь, умудрились вытащить из горящей машины один из танковых пулеметов. Его очереди сковывают Фомина, не дают ему не только сменить огневую позицию, но и поднять голову.

Прохор использует в качестве стрелковой точки один из танковых «карманов». Он выдвинут на некоторое расстояние перед опушкой. Отсюда прицельный выстрел произвести намного проще. А вот убраться после этого выстрела на порядок сложнее. Вражеские пули выкосили всю растительность в радиусе десятка метров, и теперь подчистую срыт не только бруствер, но и земля вокруг него словно тщательно перемолота сапкой.

Артюхов тут же замечает затруднительное положение, в котором оказался его товарищ.

— Фома!.. Я прикрою!.. — кричит в сторону Прохора Тюха и тут же переводит огонь по вражеским гусеницам, пытаясь сбить захлебывающуюся от избытка патронов вражескую очередь.

На мгновение факелок под гусеницей гаснет. Этого времени Фоме достаточно. Он пружинисто выпрыгивает из «кармана» и, нырнув щучкой, мягко приземляется руками, потом лопатками и спиной и скатывается под прикрытие деревьев. По пути его больно колют сучья и иглы срезанных пулями ветвей, но он не замечает боли.

Одна из действующих по центру «пантер» приближается к опушке. Башня ее поворачивается, выцеливая танк лейтенанта Лебедева. Дуновение ветра с реки разгоняет дым на краю лесного выступа, открывая укрывшуюся среди деревьев машину. Пока наводчик направляет на нее ствол 75-миллиметрового орудия, курсовой пулемет методично обстреливает кромку лесополосы прямо перед собой.

XVIII

Артюхов, перемогая боль в ноге, открыл огонь по залегшим впереди эсэсовцам. Во время стрельбы его захватил такой азарт, что на какой-то миг он потерял ощущение боли. Он успел увидеть, как Фома вышел из-под обстрела. Да, он сумел прикрыть товарища! В пылу стрельбы Тюха не сразу заметил, что весь диск уже израсходован и он зря выжимает из своего «дегтяря» несуществующие патроны. Он снял пустую «тарелку».

В этот момент в его правую ключицу ударила пулеметная пуля, выпущенная из «курсовика» накатывающего танка. Удар был настолько сильным, что Артюхова отшвырнуло на спину, раненым плечом кверху. Он потерял сознание, но лишь на долю секунды, потому что от боли сразу пришел в себя. Ему показалось, что ему оторвало всю правую половину тела. Истошный крик вырвался из самого нутра пулеметчика помимо его воли.

Гвоздев находился метрах в двадцати по правую руку от Артюхова. Сначала он услышал нечеловеческий вопль, а потом сквозь хитросплетение дымящихся стволов и ветвей увидел корчащегося, истекающего кровью Тюху. Прямо на него, лязгая большими, высокими гусеничными траками, надвигалась вражеская машина.

Демьян, одной рукой сжимая ППШ, а другой — гранату РГД, бросился в сторону раненого. Не замечая языков огня на стволе дерева, он перемахнул через поваленную сосну и стал пробираться среди спутанных, жалящих иглами ветвей. Ветки сдерживали его, отнимая драгоценные мгновения.

Вырвавшись из бурелома, он увидел, как ревущая громадина накрывает своей многотонной тушей залитого кровью, зашедшегося в немом крике бойца.

— Тюха!.. Тюха-а!.. — истошно кричал Демьян.

Не помня себя, он метнул гранату в бронированное чудовище, которое только что раздавило его товарища. Дымный хлопок взметнулся на борту танка, не причинив ему никакого вреда. Зато взрывная волна отбросила целую жменю осколков обратно в сторону Гвоздева. Они со свистом разлетелись повсюду, каким-то чудом не задев его.

XIX

Гибель Артюхова, которую Демьян увидел, словно в замедленном прокручивании киноленты, всколыхнула в нем волну неудержимой ярости. Эта волна, нарастая, толкала его вперед.

С истошным криком он побежал прямо на танк, всаживая в его левый борт непрерывную очередь из своего автомата, в то самое место, где были намалеваны крест и белый череп. Фашистский экипаж танка разворачивался на месте, прямо над огневой точкой Артюхова, с изуверским остервенением чертя жуткую окружность над раздавленным штрафником.

Пули отскакивали от высоких катков, от бортовой брони, от сплющенного восьмигранника башни. Движимый тем же порывом ярости, Демьян на бегу вскочил на торчащий наискось ствол сосны и, ведомый каким-то высшим наитием, по инерции, едва не упав, сделав два шага, запрыгнул на борт беснующейся «пантеры».

— Гады! Га-ады! — вопил Гвоздев, кричал что-то еще и, словно одержимый, колотил прикладом по люку командирской башенки.

Из щели на башне с хлопком изрыгнулось пламя. Горячая струя порохового газа ударила Гвоздеву в лицо, опалив его. Изнутри стреляли, скорее всего из пистолета.

Его едва не скинуло наземь от резкого рывка машины, и от этого он немного пришел в себя. Кинув тело вперед и ухватившись за какую-то металлическую скобу, приваренную к боку башни, он приставил дульный тормоз своего автомата к «глазу» отверстия для стрельбы спаренного пулемета. Оно зияло справа, возле самой ствольной маски. Он дал короткую очередь, а потом вернулся к щели, черневшей прямо возле него, на левой щеке башенного «восьмигранника».

Демьян держал ППШ на весу, одной левой рукой, и, когда нажал на курок, почувствовал, как тот запрыгал у него в ладони и как самый край ноздреватого ствола автомата скачет, выбивая азбуку Морзе по кромке тесных границ щели. В этом дробном азбучном перестуке читалось одно: «Умрите, сволочи!»

XX

Звонкие удары пуль защелкали, высекая искры вокруг него. Он повернул голову и увидел, как по следам гусеничных траков к опушке бегут черные автоматчики. «Шмайсеры» возле их животов то и дело вспыхивали красными факелочками. Они вели прицельный огонь, и этой целью был он.

Пружина, которая распрямлялась в нем, еще не достигла своей крайней точки. Демьян, оттолкнувшись с одного шага, спрыгнул с борта на землю. Во время приземления неловко подвернулась левая нога, и старая рана рванула острой, пронзительной болью.

Но боль эта, как просвистевшая в миллиметре пуля, прошла мимо сознания Демьяна. Он с каким-то звериным рычанием ринулся прямо на наступавших. Друг от друга их отделяли несколько десятков метров. Трое или четверо, может быть, пятеро… Демьян не считал. Выжженное поле и грязно-зеленые, в разводах силуэты, ощерившиеся автоматным огнем, прыгали у него в глазах, заливаемых потом, сливались в одну расплывчатую болотистую лужу, которая дрожала в мареве, как расплавленный свинец.

Пули, словно плотный осиный рой, облепили его смертным гулом. Вот одна раскаленная обожгла выше уха, и Демьян инстинктивно дернул рукой к ужаленному месту, но только на долю секунды, а потом снова схватился за патронный диск своего ППШ.

Автомат упруго бился в его ладонях, и «черные» с какими-то лающими криками, воплями падали, валились вниз, будто сбитые с ног невидимой, но очень мощной разящей силой.

Немец вдруг надвинулся совсем близко. Словно вырос из земли, наряженный с ног до головы в обгорелые лопухи. А лицо его торчало из затертой, покрытой бурым налетом пыли и пятнами грязи униформы контрастно бледным. Каска его была завалена на затылок, и посреди залитого потом лица, под налипшими на лоб мокрыми волосами, прямо на Гвоздева глядели два выпученных глаза.

XXI

Сосредоточенность и смертельный ужас сквозили в этих навыкате глазах. Гримаса крика исказила физиономию фашиста, и автомат, который он держал сбоку, возле поясного ремня, ожил, задергался, посылая горстями пули в Демьяна. Он стрелял практически в упор, но страх, плескавшийся в его зрачках, лишал сил его руки.

Ствол «шмайсера» шарахнулся, выписав очередью «восьмерки», которые причудливо обогнули бежавшего навстречу эсэсовцу штрафника.

Ответная очередь из ППШ, пружинисто, будто сплетенный из жил бич, ударила эсэсовцу по груди, хлестнула самым концом вверх, раскромсав подбородок и выше. Голова под зеленой каской с брызгами лопнула, будто спелый арбуз, и обезображенный труп свалился, запутавшись в собственных ногах.

— Клац… клац… — беспомощно отозвался спусковой механизм автомата Демьяна на судорожные вжимания курка указательным пальцем.

Гвоздев, не выпуская автомата из рук, перескочил через упавшего немца. Слева на него прыгнул фашист. Несколько шагов, которые отделяли их, немец преодолел молча, но, бросаясь на Гвоздева, издал дикий крик. Демьян в последний момент увидел сверкнувшую в его правой руке отточенную лопасть саперной лопатки.

Гвоздев инстинктивно выставил перед собой автомат, держа его за ствол правой рукой. Лезвие лопатки ударилось о курковую скобу, высекло сноп искр и, соскользнув, уперлось в дисковый магазин. Действуя автоматом как зацепом, Демьян с силой рванул ППШ на себя. Лопатка выскользнула из ладони фашиста, и в тот же момент они сшиблись.

Демьян, уклоняясь от замаха, невольно наклонился в сторону, и немец, навалившись тяжестью своего тела, по инерции движения опрокинул штрафника на землю. Он выпустил из рук «шмайсер», который во время нанесения удара лопаткой сжимал в левой руке. Обеими освободившимися руками фашист схватил Демьяна за горло.

Пальцы у него были сильные и жесткие, как деревяшки. Фашист, оказавшись сверху, выпрямился и всем корпусом, через распрямившиеся руки надавил пальцами на горло Демьяну. У него померкло в глазах. Ладонь ощущала горячий металл еще не остывшего ноздреватого ствола автомата. Из последних сил он выбросил правую руку, ткнув кованой щекой приклада немцу в подбородок.

XXII

Удар получился несильным, но фашист вынужден был разжать пальцы левой руки, которой он попытался перехватить болтавшийся в воздухе ППШ. Демьян дернул шеей, одновременно отпустил автомат и ударил кулаком освободившейся правой руки в сгиб правой руки фашиста. Голова его клюнула вниз, и Демьян со всей силы надавил большими пальцами рук глазницы фашиста.

Немец истошно закричал, дернувшись назад, отчего каска надвинулась вперед, закрыв лицо. Демьян ударил кулаком в торчавшую из-под каски челюсть немца и, собравшись с силами, сбросил его набок.

Правая рука нашарила ППШ на земле. Демьян плашмя опустил автомат на подбородок фашиста, потом, приподнявшись, еще раз — с силой, наотмашь. Удар пришелся по кадыку. Немец захрипел, кровавая пена запузырилась у него на губах.

Гвоздев подошвами ботинок оттолкнул от себя корчившегося гитлеровца. Несколько пуль просвистели рядом, подняв фонтанчики пыли. Эсэсовец подбегал наискосок, вдоль опушки. Демьян рванулся к фашисту, которого только что пнул, и укрылся за ним. Он чувствовал, как тело немца дрожит мелкой дрожью, руки и ноги трясутся в предсмертной агонии.

Немец, бежавший вдоль опушки, успел дать в сторону Гвоздева короткую очередь и, вдруг споткнувшись, покатился по земле. Пули, выпущенные его «шмайсером», пошевелили тело, за которым укрылся Демьян. Умирающий гитлеровец принял в себя порцию смерти, предназначавшуюся штрафнику. Из груди его вырвался тихий стон, и он затих.

Демьян, оглянувшись, в метре от себя увидел валявшийся среди черно-бурых разводов обгоревшей стерни автомат немца. Выбросив в сторону «шмайсера» тело и правую руку, он пальцами дотянулся до истертого брезентового ремня и подтянул за него оружие к себе.

XXIII

С немецким пистолетом-пулеметом МП-40, или, как его именовали штрафники, — «шмайсером», Гвоздев был хорошо знаком. После ожесточенных боев начала июля многие штрафбатовцы обзавелись трофейными амуницией и вооружением, и, хотя во взводе старшего лейтенанта Коптюка, к примеру, в подавляющем большинстве на вооружении стояли винтовки Мосина, многие не ленились таскать в качестве дополнительной стрелковой единицы «шмайсеры» через плечо, да еще один-два, а то и три-четыре запасных магазина к ним в вещмешке.

Несмотря на то что привесок это был серьезный и на марше он хорошо ощущался, бойцы такой вьючный режим добровольно терпели и сносили молча, не раз наглядно убедившись, что в бою эта дополнительная стрелковая единица здорово выручает. Огневая мощь взвода возрастала почти наполовину.

И взводный, и вышестоящие офицеры в штабе роты и батальона, осознавая столь явный и действенный эффект, всячески практику освоения трофейного оружия у переменников поддерживали. Коптюк даже попытался ввести добавку сверх пайки в виде лишних полста граммов сахара, положенную тем, у кого имеется в наличии трофейный автомат или пулемет. Но нововведение продержалось всего пару дней и забуксовало на уровне помначпрода Мурзенко, который не только заартачился и отказался обеспечивать эти дополнения к порции, но и довел вопрос до зампотылу майора Кулькова и заместителя командира батальона по вооружению, причем в таком свете, что в роту Телятьева пришел строгий приказ прекратить самодеятельность насчет продуктовых порций и плюс к тому провести ревизию и поставить на строгий учет у зама по вооружению все обретенное в боях трофейное оружие, и впредь поступать соответственно.

XXIV

Развития приказ по учету во взводе не получил. Из-под Понырей батальон вывели обескровленным, с убылью почти вполовину — по ранению и безвозвратно. Заму по вооружению требовалось оперативно разобраться с перераспределением среди новобранцев образовавшихся после боев излишков того арсенала, который остался после потерь в живой силе. Так что оказалось не до трофеев. На учет поставили только трофейные немецкие МГ, часть из них сразу экспроприировав в пулеметный взвод штрафбата.

В остальном тех, кто выжил и запасся немецкими образцами вооружений, не трогали, оставив переменникам их добычу в целости и сохранности. Что-то вроде поощрения от лица командования вместо ожидавшейся многими подачи списков на искупление, «за проявленные в боях стойкость и героизм».

То ли в штабах решили, что «героизм» бойцам переменного состава не положен, то ли ситуация не позволяла начать переформирование боевого подразделения в самый разгар сражений, но когда батальон маршем направили в район Прохоровки, многие «старики» среди прочего нехитрого солдатского скарба тащили на себе и трофейные фашистские пистолеты-пулеметы, оборонительные «лимонки» и гранаты-«колотушки» с длинными рукоятками, немецкие саперные лопатки, а также пользовавшиеся особой популярностью среди бойцов немецкие ножи с лезвием из прочной, закаленной стали, «кровостоком» и защитой для пальцев на удобной рукоятке.

Гвоздев, к удивлению своих боевых товарищей, из всех вражеских трофеев, которые имел полное право и возможность заполучить, однажды взял и носил с собой только саперную лопатку со складывавшейся лопастью. Она вполне устраивала бойца своей функциональностью и удобством при ношении.

Сослуживцы его каким-то необъяснимым образом умудрялись при первом же счастливом случае обзавестись тем же перочинным ножиком, или портсигаром, или часами. А у Демьяна и тяги не было снять с убитого или отобрать у пленного какую-нибудь вещь. Каждый раз при мысли об этом он испытывал чувство брезгливости. Словно ему нужно было взять вещь от заразного, больного смертельно опасной болезнью.

К тому же еще в пересыльном пункте слышал он байки о роке, который якобы преследует тех, кто берет вещь у убитого. Застрелил ты фашиста, снял с него наручные часы, а завтра тебя — бац! — и отправили на тот свет.

XXV

Вот Зарайский такие разговоры считал дедушкиными сказками и полным бредом. Хорошо подвешенным языком он аргументированно доказывал, что им, бойцам Рабоче-крестьянской Красной Армии, живущим и сражающимся в великую эпоху материализма и отстаивающим идеалы великого сталинского учения и марксизма-ленинизма, стыдно даже прислушиваться к разным суевериям и досужим домыслам, а уж тем более в них верить.

Свою доблестную тираду Зарайский сопровождал демонстративным поглядыванием на большие наручные часы на левой руке, которые он выменял в игру «меняемся не глядя» на складной нож у бывшего командира третьего отделения Слесаренко, который снял их с вражеского унтер-офицера, предварительно застрелив того в упор при сближении во встречном бою.

Гвоздев, не собираясь спорить с Сараем, всего лишь замечал, что тот самый Слесарь, у которого он выменял часы, — отчаянный сорвиголова, которого, по его собственным словам, «пуля не брала», на следующий день после обмена получил смертельное осколочное ранение во время планового минометного обстрела немцами позиций штрафников.

Зарайский на это только махнул рукой, многозначительно обобщив все формулой: «Судьба! От нее не уйдешь…» Тогда Бурунов, участвовавший в разговоре, высказал предположение, что, возможно, если следовать логике Гвоздева, большей смертной силой обладал складной нож, который поначалу в качестве трофея заимел Зарайский, а потом вовремя от него избавился, сплавив его Слесаренко.

У Зарайского тогда мысли Бурунова вызвали крайне негативную реакцию.

— Это что же?.. Значит, я Слесаря под вражеские мины подвел?.. Да я сам под тем обстрелом был!.. А ты где был, мокрота?! Да я сейчас тебя на осколки разорву!..

XXVI

Сейчас, когда Гвоздев потянулся за пистолетом-пулеметом убитого им фашиста, на все эти рассуждения попросту не было времени. Вернее, время было, но совершенно другого качества. Оно вмещало в себя какие-то никчемные, но подробные до мельчайших деталей картины и ситуации из прошлого, путано мельтешащее хитросплетение из мыслей, эмоций и чувств, в хаотичном движении своем обнаруживающее некую высшую закономерность, прессуемое до неимоверной густоты, втиснутой тисками близкой смерти в секунды, доли мгновений.

Демьян подтянул к себе автомат и перехватил его правой рукой, нащупав накалившийся на солнце горячий курок, потом горячий рожок длинного магазина, и сразу, кинув боком ствол «шмайсера» на пятнистую куртку убитого, как на бруствер, дал очередь в сторону немца, упавшего возле опушки леса. Ответа не последовало, и Гвоздев осторожно выглянул из-за своего укрытия.

Из кустарника к неподвижно лежащему в защитного цвета каске и униформе подползал боец. Лицо его было настолько испачкано пылью и копотью, что узнать его с расстояния не представлялось возможным.

— Товарищ командир!.. — закричал, озираясь, боец. — Товарищ командир!

Он призывно помахал раз, потом другой Гвоздеву. Не может быть, неужели Демьяну послышалось…

— Ряба! Ты, что ли?.. — крикнул Гвоздев.

Боец что-то радостно прокричал в ответ. Но слов его Гвоздев не расслышал, потому что из леса покатилась нарастающая волна автоматной и винтовочной стрельбы. Ухнули один за другим несколько взрывов, судя по мощности, — гранаты.

XXVII

В какофонии стрельбы прорезывалась отборная матерная ругань, которая усиливалась эхом соснового леса и звучала для Гвоздева небывалой, чудесной музыкой.

Рябчиков подобрался к застреленному немцу и пополз дальше, в сторону Гвоздева. Следом за ним на опушку выскочил Потапов. Оглядевшись кругом, он снова исчез в кустарнике, причем так быстро, что Демьян не успел окликнуть его.

Значит, Ряба добрался… Не только добрался, но и подмогу привел, убедил командиров, что им тут несладко приходится…

— Будь там!.. — крикнул Гвоздев и, вскочив на ноги, с двумя автоматами — своим ППШ и немецким — подбежал к Рябчикову.

— Сколько вас? — спросил он, с ходу плюхаясь возле бойца.

— Нас это… — бормотал Ряба, не в силах избавиться от счастливого выражения на лице. — Человек десять нас… Пятеро разведчиков, из взвода Александрова, два пэтээровца и минометчика два — от Лазерко. Потапыч — старший…

Все это Рябчиков выпалил одним духом. Вид у него был крайне усталый, лицо, особенно брови, гимнастерку покрывал белый налет соли. При этом радостная улыбка не сходила с губ.

— А у вас тут танки, товарищ командир! — восхищенно добавил Рябчиков.

— У нас тут что хочешь, Ряба, — так же, не сдерживая нарастающей в душе радости, ответил Гвоздев, хлопая бойца по плечу.

Он вытащил запасной магазин от автомата из подсумка на ремне лежавшего возле них немца.

— Ладно, Ряба, после поговорим… Молодец ты, Ряба, молодец… А сейчас наших надо отыскать… — на ходу сказал Гвоздев.

Они продрались сквозь ветви кустарника. Срезанные осколками и пулями, они торчали штурпаками, цепляясь за гимнастерки. Пелена дыма заволакивала почернелые сплетения деревьев. От былой стройности сосновых рядов не осталось и следа. Клубы дыма, рассеиваясь, обнажали нагромождения поломанных, поваленных стволов. С силуэтами деревьев почти сливались тут и там видневшиеся фигуры лежащих.

— Проверь, Ряба! Может, кто наши… — коротко ткнул рукой Гвоздев в трупы.

Осмотрели троих, и это все были эсэсовцы.

— Черт, не видно ничего… — пробормотал Демьян, выбираясь из очередной воронки, которая обнажала корни, похожие на щупальца чудовища. — Друг дружку в два счета перестрелять можно.

Он огляделся кругом и прислушался. Подобно дыму, обезображенный лес наполнял рев двигателей, стрельба, крики. Скорее всего немецкие танки и автоматчики сумели прорвать оборону дозорной танковой группы и штрафников. Но что началось потом, понять было трудно. Возможно, в лесу они напоролись на подмогу, которую привел Потапов. Если у немцев дрогнут нервишки, они начнут отступать

— Вот что, Ряба… — решил Гвоздев. — Дуй обратно на опушку. Кого наших увидишь, предупреждай, а если эсэсовцев — знаешь, что с ними делать.

XXVIII

Рябчиков бросился исполнять приказание, а Демьян, крадучись пробираясь под стволами, огибая сучья и корни, направился вдоль опушки. Где-то здесь должна была быть огневая точка Артюхова, то место, где бывший летчик принял смерть под гусеницами «пантеры». Демьян нашел его не сразу, определив по прогалине, которую в молодой сосновой поросли оставил проехавший вражеский танк.

Прелая земля была взрыта и перемолота гусеницами и темнела какими-то вкраплениями, в которых едва угадывались останки бойца. Перекореженные останки пулемета были вдавлены в землю. Возле них кровавой массой вперемешку с материей гимнастерки лежало то, что было Артюховым.

Среди разбросанных как попало, перемешанных с черной землей багряных комьев и обрывков выгоревшей на солнце ткани виднелся металлический остов лопнувшего и рассыпавшегося деревянного приклада. Рядом с расплющенным и вывернутым стволом валялся кусок поясного ремня, чуть поодаль — ботинок с размотанным куском обмотки и торчащим изнутри чем-то жутким, темным.

Демьян инстинктивно закрыл глаза и, едва сдерживаясь от приступов подкатившей вдруг дурноты, заспешил прочь от страшного места. Вернуться и похоронить Тюху, собрать по крупицам, но позже, после того, как разделаются с эсэсовцами.

Он уже направился в задымленную лесную чащу, но со стороны опушки долетел винтовочный выстрел, потом еще один. Не иначе, открыл стрельбу Ряба. Поправив на спине закинутый черед плечо ППШ на ремне с опустошенным магазином, Демьян взял трофейный «шмайсер» в обе руки на изготовку и побежал на выручку Рябчикову.

Еще подбегая к тому месту, где прямо в кустарнике залег переменник, Гвоздев заметил, что на правом фланге по полю движется «пантера». Задняя ее часть была окутана дымом, из которого, мелькая, прорезывались языки пламени. Машина медленно пятилась задним ходом, и одновременно башенный пулемет вел стрельбу длинными очередями в сторону леса.

XXIX

Ряба стрелял из винтовки в ту сторону, но не по танку, как вначале показалось Демьяну. Когда он подбежал к Рябе и плюхнулся возле бойца, то увидел нескольких немцев, которых раньше закрывали крайние деревья. Они бежали группой, человек семь, от леса вслед за танком.

Впереди двое, закинув автоматы за спины, ухватив под мышки, тащили третьего. Его ноги волочились по земле. Бежавшие следом то и дело разворачивались и, припав на одно колено или оставаясь в полный рост, давали в сторону леса торопливые очереди.

Демьян, с ходу едва прицелившись в группу с раненым, нажал на спусковой крючок. Автомат вздрогнул, и эта дрожь в доли секунды будто передалась фашисту, волочившему раненого с левой стороны. Он будто уперся в невидимую стену. Немца отшатнуло назад, и он упал на спину, увлекая за собой остальных.

Единственный из тройки, устоявший на ногах, попытался поднять повалившихся — одного, потом второго. Когда у него ничего не вышло, он что-то истошно закричал, но крик его перекрыл гулкий стук танкового пулемета, который без пауз продолжал посылать в сторону леса длинные очереди прямо поверх голов отступавших автоматчиков.

Еще одна «пантера» удалялась по полю слева, от леса в сторону колхоза. Возле опушки, по траектории ее движения, горела «семидесятка». Гвоздев заметил ее только сейчас, сразу сообразив, что это танк Ремезова. Значит, не успели танкисты завершить свой отчаянный маневр по полю. Отвлекли на себя внимание фашистов, выручили товарищей, а сами поплатились. А может, спаслись, успели выбраться или горят сейчас в своей машине, ставшей для них бронированным гробом?

XXX

«Пантера» на левом фланге отступала в одиночку, без автоматчиков, и ее экипаж вел огонь из курсового и башенного пулеметов куда-то в сторону подбитой «семидесятки».

Оттуда, из-под самых гусениц в сторону «пантеры» отвечал пулемет. Судя по характерному стуку, бил «дегтярев». Кто вел стрельбу, видно не было, но у Гвоздева появилась надежда, что это кто-то из танкистов. Значит, не только успели выбраться сами, но сняли и вытащили спаренного «дегтяря».

Сквозь шум стрельбы послышались голоса. Кричали по-русски, но до Гвоздева долетали только обрывки слов и слоги. Один из пулеметов «пантеры» умолк, и тут же со стороны подбитого Т-70 в сторону немецкой машины полетела граната. Кувыркающийся в воздухе цилиндр с рукояткой был хорошо виден издали. Только в следующую секунду Демьян увидел фигуру бросившего.

Боец в шлемофоне и черном комбинезоне припал на колено за дымящейся броней «семидесятки», выглядывая из-за корпуса машины. Вот от опушки в его сторону побежали, пригнувшись, еще двое. Один держал в руках противотанковое ружье. По гримасе, застывшей на его лице, было видно, как тяжело ему тащить тяжелое ПТР. Бежавший следом держал за рукояти ящички для крупнокалиберных патронов для противотанкового ружья.

Бросок метнувшего гранату танкиста получился точным, но большого результата не достиг. РГД-33 звонко ударилась в наклонную бронированную плиту, прикрывающую корпус спереди, но не разорвалась. Время срабатывания взрывателя у эти гранат достигало трех-четырех секунд.

Цилиндр скатился по металлу на землю и только тут вспучился невысоким, но раздавшимся вширь фонтаном из пылевой взвеси и дыма. Комья земли и осколки обдали морду «пантеры». Красный факелок курсового пулемета, мигавший из отверстия в левой стороне плиты, на несколько секунд погас.

В этот момент расчет ПТР уже успел залечь на противоположной от танкиста с пулеметом стороне. Подбитая, чадящая дымом машина послужила для бойцов надежным укрытием. Раздался громкий хлопок, и тут же маленькое облачко образовалось в нижней части морды «пантеры», которое, рассеявшись, оставило на бронеплите небольшую вмятину. Крупнокалиберная пуля, выпущенная из противотанкового ружья, угодила в самую прочную деталь немецкого танка.

XXXI

Гвоздеву был хорошо виден результат выстрела. В лоб пытаться пробить «пантеру» из противотанкового ружья было бесполезно. По ходовой надо было бить или пытаться зайти сбоку. Вот борта у этой фашистской «кошки» были не в пример слабее, вполне по зубам бронебойному 14-миллиметровому патрону.

Пэтээровцы словно читали мысли Демьяна. Расчет уже успел перезарядить ружье. Второй хлопок перекрыл стук пулеметной очереди, которую танкист по диагонали посылал на правый фланг, накрывая группу отступавших фашистов. Они теперь уже не пытались отстреливаться, а бежали, не оборачиваясь, пытаясь обогнать пятившийся задом танк и спрятаться за его габаритами.

— А ну, Ряба, добавим им перцу под хвост… — проговорил Демьян, совмещая прицельную планку и мушку на конце ствола своего трофея с черными фигурками в поле.

Вдогонку бежавшим теперь вели огонь сразу с трех позиций, разнесенных по линии опушки. Наискось от дымящейся «семидесятки», почти через все поле строчил пулемет Дегтярева, работал затвором, посылая выстрел за выстрелом, Ряба из своей винтовки, и короткими очередями сухо кашлял пистолет-пулемет Гвоздева, а с правого фланга вели стрельбу сразу несколько винтовок и автоматов.

И хотя немцев уже отделяло от опушки метров триста, пули разили их одного за другим. Сначала скосило отставших. Они бежали в такой панике, что загораживали сектор стрельбы из пулеметов своему же танковому экипажу. Отступавшие в первых рядах успели обежать пятившийся в сторону колхоза танк, но тут их настигли пулеметные очереди, выпущенные с левого фланга.

XXXII

Беспокойство Демьяна вызывало отсутствие танков из дозора Панкратова. Был виден один только догорающий корпус танка экипажа Ремизова. «Пантера» на левом фланге только что всадила в него еще один снаряд. Фашистский экипаж словно вымещал бессильную злобу, расстреливая беспомощную, обездвиженную машину.

От мощного взрыва «семидесятку» подбросило правым, повернутым к полю боком, причем так высоко, что она едва не стала ребром, с тяжким гулом опустившись ходовой частью обратно на землю.

Взрыв заглушил шум стрельбы, которую вели укрывшиеся за «семидесяткой». Прошли секунды, но пулемет молчал. Не слышно было противотанкового ружья. Броня приняла на себя страшный удар 75-миллиметрового снаряда, но почему молчат укрывшиеся за танком бойцы? С левого фланга донеслось «та-та-та», но этот пулеметный кашель, казалось, раздавался со стороны опушки.

Демьяна опять захлестнула неудержимая лихорадка боя. Так всегда происходило с ним в те мгновения, когда он стрелял по врагу. Мысль о танкистах вдруг, мелькнув, озарила эту круговерть в сознании. А что с остальными? Что со старшим лейтенантом Панкратовым и его экипажем? Где танкисты Лебедев и Мурлыкин?

Из сосняка выбрались только две вражеских машины. А где третья? Осталась в лесу, и теперь ее догорающий остов чадит вовсю, разнося по лесу ядовитый горький дым? Не так-то просто сокрушить эту сволочную чуду-юду, изрыгающую смерть и огонь направо и налево.

В Демьяне вдруг всколыхнулись ощущения тех мгновений, которые он провел на броне «пантеры». Горячий, грохочущий, лязгающий металл, который ворочается и раскачивается во все стороны, будто непробиваемая шкура разъяренного чудовища, покрытая панцирными щитками-наростами, от которой в ноздри разит прогорклой вонью отработанного бензина. Какой безумец вздумал взобраться на эту чудовищную холку и топтать ее своими грязными ботинками?

XXXIII

А ведь Демьян даже не успел тогда испугаться. Скорее всего оттого, что просто не успел осознать, что с ним происходит. Организм все делал без него, а вернее, за него, не советуясь с сознанием. Хотя нет, ведь там еще был Артюхов. Бедный, несчастный Тюха, на которого хищно и жадно навалилась эта черная крестовая громадина. Да, именно так: он запрыгнул на броню от бессильного, но яростного отчаяния.

Он готов был вцепиться в нее голыми руками. Хорошо бы, если бы экипаж старшего лейтенанта Панкратова продырявил эту проклятую «пантеру», или расчет ПТР, прибывший с Потаповым, метким выстрелом пустил из ее баков горящее топливо. Как черную кровь — из брюха ненавистного чудища.

Или это все привиделось ему в багряном бреду? Этот кошмарный сон наяву длился уже несколько часов, и Гвоздев почувствовал, что уже не вполне различает грань между тем, что может привидеться и что происходит на самом деле.

К реальности его вернул фонтан взрыва, взметнувшийся посреди поля, в нескольких метрах от двигавшейся по левому краю громадины. Следом сразу прогремел второй взрыв, обдав вражескую машину землей и дымом. «Пантера» развернулась и стала удаляться в сторону колхоза. Оттуда накатывал гул канонады. Шум орудийных выстрелов и взрывов становился громче и ширился, как будто весь холмистый окоем слева за полем и впереди обрушивался куда-то в тартарары.

Несколько черных столбов дыма поднялись со стороны колхоза. Они стали расти в небо, уже там, на самой верхотуре медленно расползаясь в стороны.

Грязно-белое облачко всплеснулось вдалеке, на самом гребне череды невысоких холмов. Темно-зеленая точка укрупнялась, сползая по скату холма, а в это время на линии близкого горизонта появилась другая букашка, такого же темного цвета и тут же выпустила белое облачко.

Отчетливый хлопок выстрелов, стремительно нарастая, свистом прошибал неумолкающее лязганье гусениц и рев моторов немецких танков и тут же обрывался разрывом.

— Это… что это… — растерянно проговорил Ряба, вглядываясь в происходящее на поле.

— Это наши танки, — единым духом выпалил Гвоздев и, подчиняясь чувству безотчетной радости, хлопнул бойца по локтю. — Похоже, танковый батальон. Откуда наши дозорные. Гляди, Ряба, и по колхозу бьют. Эх, поддержать надо братишек… А ну, Ряба, вперед! Вперед!..

XXXIV

Танки Т-70 и Т-34 вышли на поле, обойдя колхоз «Октябрьский» с левого фланга. Несколько выстрелов, произведенных экипажами еще на подходе, метров с пятисот, попали в цель. Особенно досталось «пантере», застрявшей на левом фланге. Машина осталась на ходу, но из задней части корпуса уже шел дым.

Один из снарядов, выпущенных наступавшей впереди остальных «тридцатьчетверкой», пришелся по башне второй немецкой машины. Экипажи «пантер» поначалу пытались организовать ответную стрельбу, но после попадания Т-34, развернув башни по ходу, принялись форсированно удаляться.

Вражеские танки поначалу смещались к колхозу, но затем что-то заставило их изменить траекторию движения. Обе машины взяли резко вправо, направившись в сторону реки. О причинах маневра фашистских танкистов Демьян и остальные узнали уже позже, когда заняли колхоз.

Передовые подразделения танковой колонны вышли к колхозу с юго-востока, кружным путем. С близлежащих холмов танкисты провели наблюдение и, оценив обстановку на пшеничном поле боя, приняли решение, не мешкая, выдвинуться на выручку остаткам своего дозора, обогнув «Октябрьский» с севера.

Основные силы танкового батальона, в том числе танки и несколько самоходных установок СУ-122 и СУ-152, взяли колхоз с юго-восточной стороны в «подкову» и с ходу, залпом отработали по фашистской технике, находящейся на колхозной площади.

XXXV

Снаряды «сушек» сразу подожгли стоявшую возле здания колхозного правления «пантеру», как выяснилось позже, — командирскую. Пока «самоходки» вели обстрел, в колхоз ворвался взвод «тридцатьчетверок». Две машины прошли через огороды, с юга, а две — по центральной улице, с восточной стороны.

Орудийным огнем танкисты уничтожили два вражеских бронетранспортера. Покрытые серо-голубыми пятнистыми разводами, они были припаркованы возле каменного одноэтажного здания правления колхоза. Фашисты даже не успели занять более-менее пригодные для обороны позиции.

В кабину одного из бронетранспортеров заскочил водитель, и он тронулся с места, задним ходом пытаясь развернуться посредине площади. В это время с высоты крыши кабины застучал установленный в кузове на станок пулемет. Без перерыва, разматывая пулеметную ленту и пуская длиннющую очередь вдоль улицы, вел огонь второй эсэсовец, без защитной куртки, в наспех накинутом, застегнутом на одну пуговицу серо-мышином кителе.

Головная «тридцатьчетверка», по броне которой стальным градом застучали пули, выпущенные из МГ-42, замедлила ход и тут же осанисто вздрогнула от орудийного выстрела. Кумулятивный снаряд вошел в кабину бронетранспортера прямо через лобовое стекло, прожег металлическое нутро насквозь и раскаленными брызгами воспламенил бензобаки.

Огненный смерч взметнул тяжелую машину в воздух с такой силой, что задняя часть с гусеничной ходовой задралась вертикально, а бампер уткнулся в убитый грунт площади. Выплеснутое взрывом из баков топливо окатило пулеметчика волной раскаленного огня.

Он вспыхнул и в доли секунды сгорел, обугленной головешкой скатившись по крыше кабины на землю в то время, как бронетранспортер, объятый пламенем, падал на бок.

Когда штрафники бегом по выжженной пшенице преодолели поле боя и, совершенно выбившись из сил, залегли за бревенчатым рядом деревянных колхозных строений, остовы перекореженных снарядами фашистских бронетранспортеров уже были совершенно черными от гари.

XXXVI

«Тридцатьчетверки», сходясь к центру, к колхозной площади, выкашивали мечущихся между избами вражеских автоматчиков. Один из мотоциклов, оставленный возле избы на улице, танк подмял левой гусеницей и раздавил, превратив в металлолом.

Немцы вели огонь, укрываясь за стенами здания правления и соседних изб. Они что-то кричали в дыму, отстреливались, пытаясь дать отпор наступающим с юга танкам.

Но тут штрафники открыли огонь с севера, со стороны хозпостроек. Едва переведя дух после стремительного броска по пшеничному полю, по команде Потапова они пошли в сторону площади, перебегая от избы к избе, тесня фашистов.

В ход пошли гранаты. Переменники, охваченные яростью и азартом наступления, напирали, не обращая внимания на усталость и жажду. Бойцы нутром воспринимали каждый орудийный выстрел, выпущенный по эсэсовцам «тридцатьчетверкой» или «семидесяткой», каждый снаряд, пущенный с окраины колхоза самоходными установками.

Эта мощная огневая поддержка наполняла измотанный организм приливом энергии, который казался неисчерпаемым. Кто-то, расстреляв боезапас, бросался на противника с прикладом или штыком наперевес, сходился в рукопашном бою, хватал автомат или винтовку поверженного противника и бежал дальше.

Среди немцев началась паника. Они стали отступать на запад, к реке, на бегу отстегивая и бросая амуницию, сумки и ранцы, и всякую прочую всячину, навьюченную и скрепленную ремешками на спинах. Кто-то, для скорости, расставался и с оружием.

Потапов уверенно вел бойцов к центру колхоза, от дома к дому, грамотно, с проверкой и зачисткой каждого строения, будь то покосившийся сарай или амбар на отшибе двора.

XXXVII

Демьян с Потапычем только успели перекинуться парой слов, еще когда они только вбегали на окраину «Октябрьского». Командир отделения Гвоздева похвалил и сказал, что обязательно, если выживут после атаки, будет ходатайствовать перед старшим лейтенантом Коптюком о поощрении группы и ее командира — Демьяна Гвоздева.

И хотя Гвоздеву, когда они только перебежали через поле, в какой-то миг показалось, что он сейчас просто упадет замертво от усталости, слова Потапыча словно открыли в нем второе дыхание. Да что там говорить: вдохнули вторую жизнь.

Должности-то они во взводе занимали одинаковые, но авторитет Потапова — в недавнем, до штрафбата, прошлом — боевого командира разведки, кавалера орденов, был для Демьяна и для остальных переменников непререкаемым. Он-то в командирах отделения без году неделя, назначен после нелепой и отчасти закономерной гибели Слесаренко, который словно смерти искал, дразнил ее своим бесстрашием, да и додразнился. А вот Потапов — этот кремень-человек — с первых дней в штрафбате стал правой рукой взводного, и по заслугам. Не зря же его Александров, командир отдельного штрафбатовского разведвзвода, до сих пор пытается переманить.

Вот и сейчас Потапыч возьми да и назначь его и остальных из группы в арьергард. Понимает, что Гвоздев «наелся» боя до такой степени, что если сейчас же не дать ему перекур, упадет без сил.

— Спину прикрывайте… И не спорь, Гвоздь… Тут я старшим… — мягко, но непреклонно отрезал Потапов. — А вот и остальные, тебе в подмогу…

К ним, перескочив через поваленный плетень, подбежали бойцы. Демьян поначалу их не признал. Все в надвинутых на лица касках, покрытые пылью и грязью.

— Держите ухо востро… — уже на ходу добавил Потапов. — Тут эсэсовцы, как тараканы, из каждой щели могут выскочить…

— Оно и понятно, Потапыч, они ж пруссаки. Хоть и пятнистые!.. — раздался веселый, до боли знакомый голос.

XXXVIII

Переменник сорвал каску, отирая лоб.

— Аркаша! — не сдержав радостных эмоций, воскликнул Гвоздев.

— Чертяка! Живой!.. Ну, вы тут устроили… — продолжал Аркаша.

С Зарайским прибежал Ряба. Все трое похлопали друг дружку по плечам, при этом стряхивая с гимнастерок толстенный налет пыли. Перешли на шаг и, следуя наказу Потапова, двинулись в сторону площади, по пути внимательно оглядываясь по сторонам и высматривая недобитых фашистов.

— Ряба воды тебе дал? — спросил Зарайский.

Рябчиков виновато спохватился.

— Забыл, товарищ командир, забыл…

— Забыл… — смешно передразнил Зарайский парнишку. — Эх ты, Ряба… Люди тут от жажды чуть не померли… Я вот лично у Потапыча выдул почти всю флягу. Так она, представь, еще чуть холодненькая была!

Он произнес это с таким наслаждением, что Гвоздев невольно сглотнул, протолкнув ком в сухой, как наждак, глотке.

— На вот, Дема, испей. Конечно, нагрелась уже, но все лучше, чем ничего…

Зарайский быстрым движением скинул с плеча вещмешок и вынул оттуда флягу.

— А мы уж подумали, что тебя — все… — проговорил он, деловито отвинчивая крышку и подавая ее Демьяну. — Фома вроде сказал, что сам видел, как тебя «пантера» переехала…

Гвоздев оторвал пересохшие губы от горячего горлышка фляги.

— А ты видел Фомина?.. — почему-то с тревогой спросил он.

Аркаша махнул рукой на правый фланг, туда, откуда по полю удалялась вражеская машина.

— Фома жив, — тут его радость как-то сразу пожухла, и потускневшим голосом он добавил: — Ранен только. Нога… Говорит, если бы не ты, Гвоздь, хана бы ему была. А вот Фаррах погиб…

— Фаррахов?! — воскликнул Рябчиков.

XXXIX

Гвоздев промолчал, а потом глухим голосом спросил:

— Как это случилось?

— Из танка его… — выдохнул Зарайский. — «Пантера» за танкистами нашими прилепилась в хвост.

Он кивнул головой на левый фланг, в сторону подбитой «семидесятки».

— Вы как раз в лес отошли… А Ремезов с Паньковым здорово немчуре башку закрутили. Чуть-чуть не успели в сосны нырнуть. Ну, эти им ходовую и своротили… И автоматчики прут, понимаешь. Думали наших живьем взять. А там Фаррахов на опушке. Пока танкисты выбирались из машины, так он дал эсэсовцам прикурить. Пехоту положил носом в поле, заставил землю грызть. А эта гадина накатывает на него… Ему бы с опушки вглубь уйти, а он лежит, ни с места, ждет, пока наши отползут. Бьет прямо в морду танковую, а они, само собой, в ответ… А потом вроде как пушечка маленькая сработала с башни в его сторону и над ним прямо: ба-бах! Разрыв вроде такой небольшой… А осколками его накрыло так, что живого места не было. Я уже после Фарраха в сосны оттащил…

— Артюхов тоже… — после секунды тягостной тишины проговорил Демьян. — Под гусеницы…

— Гады… — скорбно добавил Зарайский, но тут же ожил: — Зато как Потапыч с ребятами дал им… «Пантеру»-то в лесу… Это пэтээровцы наши зажгли. С левого борта, прямо в бочину, в упор — «ба-бах!». А потом гранатами — под гусеницу, по башне… Выкурить этих гадов не могли с полчаса… Вешнякова из расчета ПТР убили… Минометчика ранили, тяжело… Не помню фамилию… Из пулеметов, из щелей потайных, из пистолетов стреляли, ни за что не хотели сдаваться… Пока зажигательной смесью лючки им и щели не залили… Тут люк на командирской башенке откинулся сразу. Белый платок высунули, на антенне какой или еще на чем, так и не разобрал… «Сдавайся!» — орут. По-русски, понимаешь, орут, но так, как заучили. «Сдавайся!» А Потапов на корпус запрыгивает и первого за шкирку вытаскивает под дулом своего ППШ, потом второго… Механики потом вылезли через второй люк… Одного под мышки тащили, угорел, гад. Оружие тут же покидали, возле гусениц… Ну, выстроили их. Я был, Потапыч, номер второй из расчета пэтээровцев, у которого Вешнякова убили… Не помню, как фамилия его, а зовут Вася. Так вот Вася этот все никак не мог от гибели Вешнякова в себя прийти. Все порывался кровь им пустить. А Потапыч даже не успел ничего сделать. А может, и не планировал… Ты же его знаешь, у него свой счет с фашистами… А тут еще эсэсовцы черепушку намалевали на броне, на форме своей. Это значит: смерть вам несем. А как говорится, за что боролись, на то и напоролись… Этот, значит, Вася, пока Потапов последнего на землю стаскивал, вскидывает свою винтовку и старшего их, командира танка фашистского, и застрелил. «Паф!» ему в голову, тот на броню с башкой раскроенной и грохнулся. Остальные как заорут. Один на Потапова кинулся, другие — кто куда… Ну и положили мы их… Всех там положили… Магазинов вот набрал запасных от гадских их автоматов. Гранаты еще были. Это у Фомы… Его возле «пантеры» оставили. Он все хотел залезть внутрь, пулеметы снять… Сказал, попробует… Бери, вот, Гвоздь… У тебя тоже, смотрю, трофейный… А то мне «сидор» уже всю спину отбил…

Зарайский достал из вещмешка и протянул Демьяну зажатые в жменю магазины, густо смазанные и жирно блестевшие на солнце. Гвоздев взял их. Перед глазами его снова отчетливо всплыла картина гибели Артюхова.

— Так им и надо! Я бы так же сделал, — глухо сказал он. — За Тюху спросили с гадов… А Потапов молодец!

— Да, Потапыч — голова, — сразу повеселевшим голосом согласился Зарайский. — Первым делом потому, что нам передышку дал. А то думал, уже кончусь…

— Твоя правда, — подтвердил Гвоздев.

* * *

Бойцы, прочесав избу за избой, вышли на колхозную площадь. От брошенной фашистами искореженной бронетехники валил черный дым. С восточной стороны продолжала греметь канонада орудийных выстрелов. Это без устали работали самоходные установки. Выпущенные ими снаряды теперь рвались где-то за колхозом, может быть, уже за рекой, там, куда передовые силы атакующих танков теснили остатки эсэсовцев.

Глава 4

Залечивая раны

I

Цепь атакующих пеших фашистов и траншею переднего края, где держал оборону взвод старшего лейтенанта Коптюка, разделяло меньше пятидесяти метров, и расстояние это стремительно сокращалось.

«Тигр» обошел «пантеру» по диагонали и, ревя двигателями, подминая огромными, спереди задранными кверху, как турецкие туфли, гусеницами рыхлую землю, приближался к окопам.

— Гранаты — к бою!.. — крикнул Федор, и, разжав усики, взялся за чеку, выжидая, когда машина подойдет ближе.

Теперь уже было ясно, что танк пройдет через траншею первым, а затем в расчищенный им коридор устремятся автоматчики. «Давайте, гады, давайте, идите сюда… Ответите за Веточкина, и за радиста Григорьева, за Андрюху Виленского и за всех остальных… Ближе, ближе…» Он уже не отдавал себе отчета, вслух он это говорил или это гулко, вместе со стуком сердца отдавалось в его голове. Да это уже было и неважно.

Важно было то, что надвигалось на его взвод и на него. Важно было встретить этих пятнистых достойно. Эта «тигриная» груда брони пусть проходит. Денисов встретит их достойно. В этом можно не сомневаться. Получат по зубам, по своим клыкам, залитым кровью его товарищей, его однополчан.

Главное, не пропустить пятнистых. Уж очень нагло они идут, в полный рост, уже и не прячутся, рослые громилы. Ничего, посмотрим, кто кого… Посмотрим…

Приготовившись метнуть гранату в сторону танка, Федор со стрельбой по вражеским автоматчикам решил тянуть до последнего. В последнем барабанном диске его ППШ оставалась едва половина патронов. Если бить короткими очередями, по три-четыре пули на выстрел, это не больше десяти нажатий на курок. Хорошо, потом наганом, прикладом, руками, зубами…

II

Когда «тигр» приблизился на тридцать метров, вдруг произошло что-то совершенно необъяснимое. Машина замедлила ход, и одновременно ее приплюснуто-квадратная башня стала разворачиваться влево.

В момент совершения этого маневра позади «тигра» взметнулся вверх высокий, словно тополь, фонтан земли и дыма. Тут же прогремел взрыв возле «пантеры». Затем, один за другим, несколько огненно-дымных кустов, разбрасывая комья земли, вспучились позади рядов бегущих немцев.

Вслед за «тигром» левым бортом к штрафникам стала разворачиваться «пантера». Немецкие танки открыли пулеметный огонь, потом произвели по выстрелу, но не по фронту атаки, а куда-то в левую сторону.

Оттуда в ответ громыхали орудийные выстрелы. Коптюк уложил гранату и ППШ прямо на бруствер и вскинул болтавшийся на груди бинокль. Окопы левого фланга заканчивались метрах в ста, а дальше в заросшее пространство поля вклинивался песчаный обрыв, переходивший в узкий овражистый разлом. Сразу за ним поднимался вверх невысокий, но растянутый в поле бугорок. Он заслонял от обзора речную пойму и кромку восточного обрывистого берега.

Оттуда, из-за бугра, кто-то невидимый для штрафников вел стрельбу по фашистским порядкам. Немцам эти неизвестные были отлично видны, и, по-видимому, то, что они видели, вселяло в них страх и ужас.

Теперь и «пантера», и «тигр» вели в направлении левого фланга пулеметную и орудийную стрельбу. Взрывов снарядов, выпущенных фашистскими танками, не было видно. Значит, их цели находились достаточно далеко. Танки снова развернулись передом к штрафникам, но двинули не вперед, а назад.

Курсовые пулеметы вражеских бронированных «кошек» били по переднему краю взвода Коптюка, простреливали все пространство первого эшелона, пытаясь накрыть и артиллеристов. Башенные пулеметы работали влево.

Туда же перевели огонь своих орудий экипажи вражеских самоходных установок, остававшихся примерно в полукилометре от места назревавшего между противниками столкновения. Один за другим несколько земляных фонтанов поднялись в ряду немецких «самоходок». Одна из них сотряслась от огненной вспышки.

III

Султан красного пламени взвился вверх над машиной, и в тот же миг второй взрыв большей силы буквально разорвал ее броню, подбросив узенькую вытянутую башню вместе с орудием, словно это была граната-«колотушка». Остальные три «самоходки», окутавшись клубами черного выхлопа, поползли назад.

Вдогонку за ними устремились два средних немецких танка Т-3. Фашистским экипажам, несмотря на интенсивный обстрел, все-таки удалось закрепить тросом подбитую машину. Танк со скривленным углом наклона башни беспомощно тащился на буксире в сторону дальней высоты.

Когда позади немецких автоматчиков прогремели первые взрывы снарядов, выпущенных с левого фланга, в цепи началась неразбериха. Кто-то продолжал бежать, кто-то перешел на шаг и пригнулся. Одни остановились, а другие сразу залегли. Вся цепь открыла беспорядочный огонь, но били куда попало, потому что головы вражеских солдат были повернуты влево.

Коптюк сразу заметил, что снаряды, прилетавшие оттуда, ложились в основном за спинами врага. Неужели те, кто ведут огонь по врагу, знают, что тут, в виду реки Псел, проходит оборона штрафного батальона? Прицельный огонь велся по самоходным артиллерийским установкам, одна из которых была подбита, и к тому же в ней, похоже, сдетонировал боезапас. Остальные вражеские САУ обратились в бегство.

Их примеру последовали и «тигр» с «пантерой». Оставив на позициях русских экипаж одного из своих подбитых танков, фашистские «кошки» пятились назад. Пехота тут же стала отступать под прикрытием танковых пулеметов.

IV

Федор тут же подавил в себе первое инстинктивное желание бросить взвод в контратаку. Преследовать врага в условиях, когда противник находился под перекрестным огнем по фронту и с левого фланга, было небезопасно. Кто бы ни был на левом фланге, это были свои, и попасть под снаряды своих же было бы глупо. К тому же расчеты артиллерийской батареи продолжали вести огонь по отступавшим танкам и пехотинцам.

В несмолкавшем гуле стрельбы различались ЗИС и одна «сорокапятка» неподалеку от взвода Дударева и стрельба 76– и 57-миллиметровых орудий на правом фланге. Теперь автоматчики уже панически бежали, стараясь не отставать от стремительно удалявшихся танков.

Вдали, на левом фланге, из-за бугра показались темные угловатые коробочки бронированных машин. Они двигались в сторону немцев, удалявшихся по фронту роты штрафников, то ли преследуя их, то ли догоняя.

— Раненые!.. Собрать раненых! — прокричал Коптюк. — И убитых…

Урон во взводе был большой, в том числе и безвозвратный. Это особенно угнетало старшего лейтенанта. Нечеловеческое напряжение боя понемногу отпускало бойцов, и они валились на дно траншей, обессиленно опускаясь на корточки, усаживаясь прямо на землю, совершенно опустошенные, с такими выражениями на грязных, запыленных лицах, будто они находятся между небом и землей.

А ведь так и есть. Их траншеи, только-только оставленные безумным смерчем войны, — это какое-то особое место, не похожее ни на какое из мест на земле, ни на что из нормальной человеческой жизни.

V

Как только фашисты отступили на достаточное расстояние, Дерюжный отправил двух бойцов к оврагу, где укрывались пулеметчик Подсевальников и противотанковый расчет Подпругина. Вернулись оттуда группой в полном составе. Оказалось, что все живы. У Подпругина было легкое осколочное ранение груди, все трое во время боя получили контузию от прогремевшего возле самого оврага взрыва снаряда.

Подсевальников тут же доложил взводному об итогах боя. Его личный счет, подтвержденный Подпругиным, составил двенадцать фашистов.

Коптюк поблагодарил бойцов за стойкость и мужество. То, что эти трое вернулись, добавило Федору уверенности и сил. Вот бы еще с Потаповым и Гвоздевым обошлось!..

— Ах ты чертяка!.. Мы уж думали, что тебя того… — радостно приветствовал Подсевальникова замкомвзвода Дерюжный. — Чего замолчал-то? Как перестал пулемет строчить, все, думаю, добрались фашистские лапы до нашей засады. Или осколками накрыло, или очередью…

— Не, Семеныч… Нас голыми руками не возьмешь, — весело ответил Подсевальников. — Даже если это эсэсовские лапы в ежовых рукавицах…

— Эсэсовские?.. — переспросил Коптюк.

— Ну да, — возбужденно кивнул пулеметчик. — Мы вот с Подпругиным проверили парочку, тех, что поближе положили… Кхе-кхе… Так у них на воротниках и касках как две молнии, зигзагами. И черепа, типа значка. Эсэсовцы… Я бы, товарищ командир, и больше их положил, да только ствол раскалился так, что красным стал. Эх, если бы запасной…

Подсевальников горделиво вскинул подбородок вверх и играючи переложил свой увесистый трофейный пулемет с левого плеча на правое. Плечи у бойца были широкие, и силища в руках богатырская.

VI

— Командир… Там это… — ухватив старшего лейтенанта за плечо, крикнул Довганюк. — Недобитые в танке. Из гребаной фашистской «пантеры». Не хотят сдаваться, гады… Бьют из пулемета…

— Вот тебе и запасной ствол для твоего фашистского друга… — с иронией сказал Дерюжный Подсевальникову.

Федор оглянулся в сторону подбитого танка, стоявшего позади передней траншеи, метрах в двадцати от блиндажа, развороченного снарядом вражеской «самоходки». Из-под гусениц танка забил, зайдясь, пулемет. Ему тут же ответили со стороны блиндажа. Стреляли из ППШ, градом пуль осыпая ходовую часть вражеского танка.

— Огрызаются, сволочи! — зло добавил Довганюк.

— А кто там палит в ответ, как заведенный? — спросил старший лейтенант, направляясь к блиндажу. — Своих сейчас перестреляет, — торопливо бросил он на ходу. — Нельзя же так, черт возьми. Гранатами надо или бутылками…

Среди вывернутых взрывом бревен блиндажа они обнаружили Степанкова. Радость встречи была омрачена видом убитых, которых аккуратно уложили тут же, у входа в блиндаж.

— Как же так, командир? — едва сдерживая слезы, дрожащим голосом приговаривал Степа. — Вот и не стало Петюни Григорьева… Эх, Петя, Петя, что же я твоей молодой и красивой жене отпишу?

Один из погибших при попадании снаряда в блиндаж, радист Григорьев, был Степиным закадычным другом.

— Так и отпишешь: «Пал смертью храбрых в бою…» — сухо, усталым голосом выговорил Коптюк.

У него совершенно не осталось сил на эмоции. Захотелось лечь, прямо вот тут, возле Пети Григорьева, остальных павших, и заснуть. Он бы спал так крепко, что, казалось ему, никакая сила бы не смогла его разбудить.

Хоть выстрели прямо над ухом 88-миллиметровый «тигриный» ствол. Таким же крепким сном, как его бойцы, что лежат, изувеченные, с неестественно вывернутыми руками и ногами. До чего же крепко они спят, усталые, намаявшиеся…

VII

Палить Степанкову из ППШ Коптюк запретил. Запросто можно было уложить кого-то из своих. На линии огня позади «пантеры» держали оборону бойцы из первого взвода Смижевского.

Фашистские танкисты выказывали настырную неуступчивость и стойкую решимость драться до последнего патрона. На выкрики Дерюжного и Коптюка: «Дойче зольдатен! Хенде хох!» неизменно отвечали пулеметные очереди. Верхние люки оставались по-прежнему задраенными, а снизу, из-под ходовой, в сторону штрафников и в других направлениях летели пулеметные очереди. Видимо, один из танковых пулеметов они сняли и вытащили с собой, когда выбрались наружу.

Пока остальные отвлекали криками внимание засевшего между гусениц танкиста-пулеметчика, Степа, который вызвался разобраться с немчурой самолично, подбирался с другого бока. Не замеченный вражескими танкистами, он переползал из воронки в воронку. Фашистские самоходки и танки нашпиговали ими все пространство.

Таким макаром он преодолел метров с двадцать, зайдя с правого фланга. Оттуда он метнул одну за другой гранаты и бутылку с зажигательной смесью. РГД взорвалась прямо перед корпусом «пантеры», бросив под днище жменю осколков. Бутылка пришлась по правой «щеке» башни. Жидкость расплескалась по броне и тут же занялась пламенем.

VIII

Осколки гранаты, видимо, ранили того, кто прятался за гусеницами. Из-под ходовой раздались отчаянные крики. Оттуда летели слова по-немецки, вперемешку с завываниями, переходящими в стоны, и звуки, похожие на скулеж. Из-под гусениц выполз фашист в танковом черном комбинезоне. Он волочил перебитую в предплечье руку и голосил во всю глотку.

Степа, подобравшийся к танку еще ближе, выпустил в немца короткую очередь. Люк на башне в это время откинулся, и оттуда показалась рука, размахивающая белым платком.

— Хенде хох!.. Шнеля!.. — истошно и дико, словно пьяный, кричал Степанков, встав в полный рост и подбежав в самому корпусу.

Вслед за рукой с платком над дымящейся башней показалась черная пилотка, измученное лицо фашистского танкиста, затем перетянутый портупеей черный китель. Фашист двигался медленно, точно был ранен или контужен.

— Шнеля! — еще яростнее, срываясь, прокричал Степанков, нетерпеливо метаясь возле машины, которую все шире охватывало прозрачное пламя.

Вдруг, точно потеряв остатки терпения, он рванул к танку и с разбегу, оттолкнувшись носком сапога от катка, заскочил на горящий борт «пантеры». Обежав по корпусу сзади, он влез на башню и, ухватив немца за шиворот, принялся тянуть его наружу.

— Я же сказал: «Шнеля»! Я же ясно сказал: «Шнеля»! — словно обезумев, вопил он, тряся фашиста во все стороны, словно в руке его был мешок, наполненный костями.

Никак не удовлетворившись этим, Степанков выпустил китель врага и, схватив свой ППШ обеими руками, с силой опустил его прикладом на затылок танкиста с такой силой, что находившиеся почти в тридцати метрах бойцы ясно расслышали треск раскроенного черепа.

— Степанков!.. Прекрати!.. Степа! — закричал Коптюк и бросился к танку.

Следом за командиром побежали и остальные. Степа словно не слышал. Он, крича, как одержимый, поднимал и опускал тяжелый автомат на голову немца. Тот болтался в люке, как тряпичная кукла, потом, взмахнув руками, рухнул обратно в люк.

IX

Степа, перехватив автомат, сунул его стволом в люк и выпустил длинную очередь, потом еще одну, потом еще и еще. Он выкрикивал какие-то слова, ругательства, но, сливаясь с грохотом автоматных очередей, эти звуки сливались во что-то нечленораздельное, дикое, от чего кровь стыла в жилах.

Штрафник навис над люком и, размахивая грохочущим автоматом, как маятником, полосовал очередями нутро фашистской «пантеры». Он не реагировал на крики и призывы и стрелял, пока не выжал из барабанного магазина своего ППШ все до последнего патрона. Тогда Коптюк и следом Довганюк влезли на броню танка и стащили бойца с башни, он не сопротивлялся, только озирался вокруг широко раскрытыми глазами, в которых застыло безумие.

На земле Степа вдруг точно опомнился. Когда Коптюк потянул у него из рук автомат, он вдруг потащил его на себя, вцепившись в ствол и приклад обеими руками. Федор, уцепившись левой рукой за ППШ Степанкова, правой с коротким замахом ударил его кулаком в челюсть. Подбородок ординарца по инерции хлесткого, сильного удара крутанулся влево, и Степа, разом обмякнув, повалился возле танка в нескольких метрах от им же застреленного возле гусеничных траков гитлеровского танкиста.

— Башню снесло… Начисто… — тяжело дыша, сипло проговорил Довганюк, склонившись над бойцом. — Переутомился… Он же у Денисова подносящим весь бой почти пробыл…

— Откуда знаешь? — с раскаленной добела злостью спросил Коптюк.

Федора всего трясло, словно в лихорадке. Он так же тяжело дышал, стоя возле поверженного ординарца.

— Сам сказал. Вам шел доложить… — с оправдывающей интонацией пробормотал Довганюк. — Может, проверить там? Кто живой, может, остался…

— Проверь, проверь, — немного остывая, ответил Федор.

Подбежали остальные и сгрудились над Степанковым. Тот стал приходить в себя, заворочался, потом резко сел и схватился за голову.

X

Старший лейтенант выдохнул и отер лоб с взмокшего лица. Замкомвзвода полез обратно на броню «пантеры». Подсевальников забрался с другой стороны под днище танка.

— Кого ты там хочешь отыскать? — крикнул ему вдогонку старший лейтенант. — Там один фарш фашистский. Он всех в капусту покрошил.

— Они Петю Григорьева… Виленского… — бубнил Степанков, раскачивая корпусом, все так же сидя на земле и обхватив голову руками.

— Да-а!.. Убили! Они половину наших положили!.. — закричал, нависнув над ним, Федор. — Мы могли взять «языка», немецкого офицера! Его допросили бы в штабе, и мы бы узнали, чего нам ждать от фашистов, что у них в головах творится! Черт побери… Степанков, ты же должен это понимать! Что творится у тебя в башке?!..

— Они Петюню, они — Виленского, — все твердил, как заведенный, ординарец.

Автомат Степе командир взвода вернул. Магазин все равно был пуст. Старший лейтенант решил пока оставить все как есть и принять решение по Степанкову позже, когда все немного уляжется. Две крайние противоположности боролись в каждом, от рядового переменника до командира постоянного состава штрафбата — крайняя степень усталости и крайнее возбуждение, которое никак не отпускало после отступления немцев.

XI

А тут еще эта проклятая «пантера». Может, Степа в чем-то был и прав. Другого эти фашисты и не заслуживают. На то они и «Мертвая голова». Все как раз так и оказалось, как говорил Подсевальников. У того фашиста, который вел огонь из МГ, укрываясь под днищем танка, тоже были лычки эсэсовца и знак с изображением черепа и костей. Значит, черепушка с костями будет им в самый раз. За что боролись, на то и напоролись…

У Федора перед глазами снова вдруг всплыла четкая в своих отталкивающих подробностях картина: тяжелый приклад ППШ, который руки Степы опускают на голову немецкого танкиста. Секунду назад с белобрысой макушки слетела черная пилотка, а вытянутая рука фашиста продолжает судорожно сжимать белоснежный носовой платок.

Хрясть!.. И рука разжимается, и тонкая ткань, словно оторвавшийся от ветки осенний листок, ломко падает на броню, потом его сносит дуновением на землю. До чего же неестественно выглядит белизна чисто выстиранной тонкой ткани среди копоти, гари и грязи, покрывающих все вокруг несколькими слоями.

Так неестественно, так ослепительно, что больно смотреть глазам, и Федор невольно отворачивается. В любом случае, о «языке» пока можно забыть…

XII

Новость, которую, примчавшись от Дерюжного, принес с собой Михайлов, развеяла хмурые тучи, сгустившиеся в мыслях взводного. Не все только черные вести, словно как вонючий, прогорклый дым, которым тянуло от просевшего на разбитых гусеницах фашистского танка.

Вернулась в расположение группа Гвоздева вместе с Потаповым. Танковый батальон занимает позиции юго-восточнее оборонительного рубежа роты капитана Телятьева.

— Ух и силища, товарищ командир, — воодушевленный новостями, чуть не вопит от радости шагающий рядом со старшим лейтенантом Довганюк.

Коптюк такого безоглядного оптимизма не разделяет. Надо самолично убедиться, что, кто и как, и тогда будем в ладоши хлопать. А пока то, что Михайлов тут на крыльях испорченного телефона принес, — это еще не повод.

— Не беги впереди телеги… — с металлическими нотками в голосе отвечает старший лейтенант своему замкомзвода. — И связь мне все-таки обеспечь, вот как хочешь!..

Насупившийся зам по связи, что-то пробурчав себе под нос, удаляется влево, в сторону развороченного блиндажа, а Федор, повернув в противоположную сторону, к траншее, невольно ускоряет шаг.

Известие действительно хорошее, но, как и предполагал командир взвода, есть у этого известия свои составные части, которые не позволяют делать из возвращения бойцов праздника. Вот они, сидят в просторной ячейке левофлангового пулеметного гнезда. Левой рукой котелок прижат к гимнастерке, а правая с зажатой пальцами ложкой летает туда-сюда с молниеносной быстротой.

XIII

Еще на подходе Федор с радостным ёканьем в груди узнает Потапова, Зарайского. Вот, со спины, Рябчиков орудует ложкой так, что котелок звенит, поодаль Гвоздев, пэтээровцы, разведчики из взвода Александрова.

Тут же Дерюжный, как заботливая нянька, с баком, из которого разносится аппетитнейший аромат пшенки с тушенкой. А ведь каша еще и остыть не успела. Та самая, которую притащили в расположение разносчики, на свою погибель.

Мелькнуло в сознании Федора строго-величественное лицо мертвого Шереметьева. Вот так всегда на передовой: чья-то смерть — для кого-то жизнь. А Дерюжный, конечно, умница, уже успел организовать кормежку и для людей Гвоздева и Потапыча, и для всего взвода. Правильно, война войной, а обед по расписанию. Коптюк почувствовал, как до спазма подводит у него в пустом животе. Эх, черт возьми, голод просто страшный…

Потапов повернут лицом к приближающемуся командиру. Он замечает взводного первым и тут же поднимается, зажав в руках котелок и ложку. За ним вскакивают Гвоздев и остальные бойцы.

Коптюк просит их садиться. Лица у всех измождены до крайности, внешний вид такой, будто их долго вываливали в пыли и вымазывали сажей. Старший лейтенант не прерывает их поглощение пищи. Вопросы подождут, хотя задать их очень хочется.

Рябчиков уже очистил котелок от содержимого, и Дерюжный тут же, не мешкая, накладывает ему своей ложкой добавки из стоящего на земле бачка. Потапов и Гвоздев, несмотря на голод, едят быстро, но с чувством собственного достоинства. От добавки отказываются.

XIV

Дерюжный предлагает поесть командиру. Коптюк не отказывается. Он садится в круг бойцов и принимает наполненный заместителем котелок с кашей. По действиям группы докладывает Гвоздев. Потери безвозвратные, раненые. Погибли Артюхов, Фаррахов; Снопков и Акзамов из взвода разведки получили смертельные раны уже в «Октябрьском». Пулеметная очередь ударила в спину из сарая, который прошли, не проверив.

Ранены Фомин, пэтээровец Волощук, легкое осколочное у Рябчикова, которое Ряба тут же чуть ли не с гордостью демонстрирует. Левое предплечье перевязано прямо поверх гимнастерки.

Голос Демьяна звучит глухо, с трудом называет он имена павших. Видно, что давит на него груз вины за потерю боевых товарищей. Старший группы старается донести в подробностях действия переменников, особенно моменты гибели бойцов Тюхи и Фарраха. Быстро, в общих словах рассказывает о бое на лесной опушке, о совместной с танкистами обороне, о том, как выбили немцев из колхоза.

Отступая в панике, фашисты сами показали танкистам и штрафникам место переправы вброд, удобной для бронетехники. Воспользовавшись этим, дозорная застава танкового батальона с ходу форсировала Псел и продолжила преследование убегающего врага.

XV

Штрафники в течение всего боя за колхоз «Октябрьский» прикрывали действия танкистов. Перед переправой разместились в качестве десанта на передовых танках. Так, привязав себя ремнями к скобам, цепляясь за выступы и лючки пальцами и подошвами ботинок и сапог, с ходу форсировали Псел. Танковые экипажи уже были предупреждены об оборонительном рубеже штрафного батальона, о примерном расположении противника.

Передовые «семидесятки» и Т-34 с ходу открыли огонь по фашистским порядкам. Подоспели танкисты как раз вовремя, в тот критический момент боя, когда эсэсовские «тигр» и «пантера» уже готовы были ворваться на позиции штрафников.

Немецкие «самоходки», потеряв одну из своих машин, спешно отступили за пологий скат высоты, в которую упиралось поле на правом фланге, в километре с небольшим от рубежа штрафбатовцев. Минометные и артиллерийские расчеты врага практически сразу усилили огонь, как только расстояние между передним краем штрафников и отступающими автоматчиками и танками увеличилось до нескольких сотен метров.

Вражеские танки вели огонь на ходу по двигавшимся с левого фланга русским машинам. Орудия и пулеметы немецких «кошек» прикрывали бегущих пехотинцев и пару средних танков, в которой одна машина буксировала другую.

Вражеская артиллерия и минометы били с закрытых позиций где-то за вершиной высотки. Работали они по пристрелянным целям в секторе обороны штрафной роты Телятьева. Когда на поле появились «тридцатьчетверки» и Т-70, фашистские снаряды и мины полетели на левый фланг. Несколько взрывов взметнулись вверх со стороны колхоза.

В ответ оттуда ударил орудийный залп. На берег в районе колхоза «Октябрьский» выдвинулись самоходные артиллерийские установки СУ-122. Судя по мощности залпа, по фашистским позициям работало не меньше отделения «сушек». Череда взрывов окутала облачными султанами склон высотки. Потом дымные фонтаны переместились на самый гребень и, преодолев его, ушли на обратную сторону ската.

XVI

Танкисты и «самоходочки» на некоторое время полностью переключили внимание вражеских расчетов на себя. Минометный рев, гнетущим мороком уже в течение нескольких часов нависавший над окопами взвода Коптюка, развеялся, шлепанье мин прекратилось. У бойцов появилась возможность перевести дух, прийти в себя после изнурительного боя.

Баки с кашей вмиг опустошили. Посовещавшись со своими замами, старший лейтенант решил отправить Дерюжного лично, чтобы в роте решить самый острый вопрос — вопрос пополнения боеприпасов. Сопроводить раненых из группы в сторону перевязочного пункта поручили самому Гвоздеву.

Вид у Демьяна был совсем неважный — бледный как полотно, взгляд отсутствующий, и кашу, только что съеденную, через минуту из него вывернуло обратно наружу. А тут и Потапов признался, что во время форсирования реки Гвоздева попросту вырубило прямо на броне и он бы попросту скатился в воду или под гусеницы танка, если бы предусмотрительно не пристегнулся ремнем к десантной скобе.

— Я уж думал, что Дема — того… По дороге пулю или осколок схватил… На лету… А он сознание потерял! Укачался!

«Тридцатьчетверка», на корпусе которой закрепились десантом Потапов, Гвоздев и Волощук, подпрыгивала на кочках и ныряла в ямы с такими углами наклона, что оглушенный мозг Гвоздева не выдержал перегрузок и отключился.

XVII

Демьян возражал, на перевязочный пункт идти не хотел, доказывал, что с этим поручением и Ряба справится — и сам ранен, и на ногах стоит, и изъясняется вполне сносно. В поручении взводного Гвоздев усмотрел стремление отправить его в медсанбат и принялся с жаром доказывать, что голова его варит вполне и что просто он переутомился, поспит пять минут и придет в норму.

Аргументы белого как полотно штрафника командира взвода не убедили, и он строго приказал бойцу переменного состава Гвоздеву явиться к доктору Тупорезу для освидетельствования и вернуться в строй только лишь в том случае, если тот окажет необходимую помощь и даст на это добро.

— Ладно… Значит, я буду освидетельствоваться… — пробормотал Гвоздев и, переведя на старшего лейтенанта тоскливый взгляд, спросил:

— А кто ж воевать будет? Вот Фома ранен — это я понимаю… Тюха убит, Фаррахов убит, Веточкин убит… А я, значит, освидетельствоваться…

— Ну, все, хватит спорить… — примирительно остановил монолог Гвоздева Дерюжный. — Приказ командира слыхал? Вот и нечего спорить. Успеешь еще погеройствовать… А пока пошли, времени нет… Нюхнешь медицинского спирту и снова в траншеи вернешься, свеженький, как огурчик…

Времени действительно практически не оставалось. Немцы никак не желали утихомириться, били и били из минометов. Вражеская артиллерия и орудия «самоходок» вели стрельбу в сторону колхоза. Что происходило там, в районе «Октябрьского», рассмотреть с позиции взвода не было никакой возможности, но, по словам Потапова и Гвоздева, события принимали серьезный оборот.

К колхозу непрерывно подтягивалась бронетехника. Танки, самоходные артиллерийские установки и гаубицы, орудийные расчеты, автомобили и подводы сопровождения занимали территорию колхоза. Часть бронетехники, в первую очередь танки, с ходу переправлялась на противоположный берег Псела и концентрировалась за прибрежными холмами, вне зоны видимости для вражеских корректировщиков огня.

XVIII

Танки дозорной заставы не стали форсировать события. Отогнав эсэсовцев от позиций штрафников, они не ударились в погоню за фашистом, а предпочли вернуться обратно к рубежу переправы. Командир танковой группы старший лейтенант Панкратов предположил, что, увлекшись преследованием, можно угодить под плотный орудийный огонь противника.

О том, что в районе высоты фашисты располагают как минимум одной минометной батареей, танкистов предупредили штрафники. Опасения Панкратова не замедлили подтвердиться практически сразу, как только «семидесятки» и «тридцатьчетверки» появились на южном берегу, по русским танкам с ходу ударили не только фашистские минометчики, но и орудия артиллерийских расчетов и экипажей «самоходок». Чтобы избежать неоправданных потерь, танковая группа вернулась к переправе.

Здесь, используя неровности, складки и прочие особенности ландшафта, танкисты заняли позиции с учетом того, чтобы не только максимально обезопасить себя от вражеских мин и снарядов, но и ответным огнем обеспечивать прикрытие для прибывающих основных сил танкового батальона.

XIX

После рассказа Потапова и Гвоздева о бое в лесу возле колхоза «Октябрьский» и о передовом отряде танкистов у старшего лейтенанта Коптюка сложилось четкое ощущение того, что группа Гвоздева напоролась возле «Октябрьского» на дозорную заставу эсэсовцев.

Возможно, часть этой дозорной заставы вступила в бой со штрафным батальоном на рубеже, занятом ротой капитана Телятьева. На это указывало то, что немцы, действовавшие в районе колхоза, имели такие же отличительные знаки и униформу, как те, кто наступал на взвод Коптюка.

Все, как один, эсэсовцы, от пехотинцев до танкистов. И у вражеских автоматчиков, застреленных в лесу, и у тех, которых штрафники положили здесь, одинаковые пятнистые куртки, на лацканах значки с черепом и костями.

Вполне возможно, что эсэсовский разведотряд выдвинулся в район реки Псел и колхоза «Октябрьский» с целью разнюхать ситуацию. На подступах к реке они разделились, часть пошла южнее и, обнаружив брод и успешно его преодолев, вышла к колхозу. Другая часть двинула в лоб, прямиком на позиции штрафников, еще вчера вечером обнаруженные фашистскими минометчиками.

Наличие такой мощной дозорной заставы — до двух взвода танков, в том числе «пантеры» и «тигр», отделение «самоходок», от роты до батальона автоматчиков, — могло означать только одно: следом за ними придут основные силы. А что это за силы, можно было догадаться по всем этим финтифлюшкам, которыми были обвешаны убитые гитлеровцы. Дивизия СС «Мертвая голова» — вот какое чудище нужно было ожидать в гости…

Этими догадками необходимо было срочно поделиться со штабом. В другой момент Коптюк бы озвучил свои соображения напрямую начальнику штаба или командиру роты, по рации, или, в качестве запасного, но не менее надежного варианта, проговорил ординарцу, чтобы тот, примчавшись в штаб, доложил все сказанное слово в слово.

XX

Только что закончившийся бой лишил командира второго взвода обоих выработанных повседневностью средств связи. Рация была разбита. Довганюк, несмотря на все усилия, ничего путного с наладкой связи не добился и был отправлен к ротным связистам за помощью. А что касалось Степанкова…

Не то чтобы он потерял доверие взводного. Он бы в лепешку расшибся, чтобы загладить свой самосуд. Вот и Дерюжный уже заявился, «от Степы», с тем, что, мол, боец раскаивается, что, мол, осознал и больше такого не повторится. Тоже еще парламентер выискался… Сначала, озверевший, фашистов сдавшихся в лапшу покрошил, а потом детский сад устраивает.

— А чего ж он сам не пришел? — с едкой злостью ответил старший лейтенант на озвученное замкомвзвода прошение о помиловании. — Осознал, говоришь?.. Раскаялся?.. Чего ж он, Семеныч, тогда самолично, глядя командиру в глаза, обо всем этом не рассказал? Чего ж он за твою широкую спину спрятался? А?

Дерюжный, который уже был не рад, что вступился за ординарца, промямлил, что, мол, парень убивается и сам не свой и что надо бы его простить.

— Убивается… — съязвил Федор. — Фашиста в бою надо убивать, тогда не придется потом убиваться за пролитую зазря кровь…

Внутренне для себя решение по этому эпизоду Коптюк уже принял. Дальнейшего хода делу он давать не будет. В конце концов, дальше штрафбата уже ничего нет, дальше — только точка, которую ставит приведенный в исполнение приговор о высшей мере. Расстреливать Степу он не собирался, как не собирался предоставлять такую возможность замполиту Веселову, ротному Телятьеву или комбату и политруку. У них своих забот хватает.

Да и за что Степанкова «без суда и следствия»? За то, что тот положил гитлеровских танкистов, превратив их танк в их же собственный стальной гроб? Они сами сдаваться поначалу никак не хотели, все упирались, очередями пулеметными направо и налево разбрасывались… А в таких делах особо не привередничают, коли дали тебе шанс, хватайся за него обеими руками и ногами, потому что через минуту такого шанса уже не будет.

XXI

Для Федора в серьезных вопросах, которые ребром вставали по жизни, всегда было первостепенно и важно найти твердый ответ для самого себя. Когда для себя решил, остальное уже мелочи. Остальное, так сказать, дело техники. Вот и сейчас, когда Коптюк понял, что принципиально со Степой вопрос для него закрыт, сразу от сердца отлегла свинцовая тяжесть, которая навалилась после стрельбы Степанкова, которую тот устроил на башне вражеской «пантеры».

Однако в воспитательных целях требовалось немного подержать на расстоянии провинившегося, в вакууме немого укора и осуждения не помешает. Пусть действительно осознает, пусть в нем совесть зашевелится, заворочается. В качестве физкультуры полезно. Пусть сам за то, что набедокурил, отчитается, пусть ответит и покается, тогда видно будет.

В роту надо было идти самому. Тем более что теперь, слава богу, командиры отделений снова заняли свои места согласно штатному порядку. Когда такие, как Потапов, Дерюжный, Довганюк, находились в расположении, Федор был спокоен: есть на кого положиться в плане управления взводом, можно смело отлучаться по командирским делам.

Необходимость посещения штаба Федор нутром чуял. По всему выстраивалось, что фашисты не угомонятся и без долгого промедления предпримут что-нибудь ответное. Они продолжали садить из минометов и артиллерийских орудий. Главный удар усиливавшегося обстрела теперь приходился по колхозу и переправе, но и в сторону штрафного батальона продолжали методично лететь вражеские мины и снаряды.

С особенностями психологии врага в плане наступательных тактики и стратегии старший лейтенант Коптюк уже успел познакомиться достаточно подробно, причем не на примере теоретических схем и построений, а на самой что ни на есть практике, в кровопролитных боях под Харьковом и Сталинградом.

XXII

После первого наскока, в случае его неуспеха, обязательно должен был последовать второй, более массированный и подготовленный, с быстро проведенной работой над ошибками и максимально оперативным учетом всех предыдущих ляпов и промахов.

В случае, если предположения Коптюка относительно вражеского дозора и основных сил окажутся правильными, повторной атаки следовало ожидать сразу, как только эти основные силы подойдут в район боевых действий. На то, что произойти это могло в любой момент, указывала интенсивная работа минометных и артиллерийских расчетов врага. Если бы танки были далеко, немецкие минометчики так бы «казенники» не рвали и наверняка сделали бы себе перерыв. Так что нельзя было терять ни минуты.

Каша, которой накормил взводного Дерюжный, пришлась очень кстати. Федор сразу почувствовал прилив сил. И тело точно стряхнуло вязкий дурман болезненной расслабленности и усталости, и в голове прояснилось, мысли заработали быстрее и четче.

Гвоздеву досталось. Видно, что хлебнул он по полной программе, и физически, и внутренне. Переживает за то, что потерял бойцов. Это говорит о многом. Фаррахова очень жаль — надежный был боец, для отделения Пилипчука это серьезная потеря, да и для всего взвода.

Да что там говорить, каждая потеря — серьезная. Вот хотя бы Фомин… Отличный стрелок, немногословный, твердый, как кремень. Одно слово — сибиряк. В бою, в самом пекле, будет спокоен и несуетлив. Такому если что поручишь, можешь быть уверен, что все сделает.

Коптюк вспомнил, как Фома вместе с Потаповым взялись ликвидировать вражеского снайпера, который не давал житья всему взводу. Было это перед самым началом боев под Понырями. Сработали тогда Потапыч с Фоминым мастерски, даже можно сказать — артистично.

XXIII

Федор, пробираясь по полузасыпанным ходам сообщения, поймал себя на мысли, что подспудно еще одна причина толкает его во что бы то ни стало успеть попасть в роту до начала нового наступления немцев.

Причиной этой была санинструктор Степанида Вольская… Увидеть Стешу, а если повезет, хотя бы одним словом с ней перемолвиться… Федор понимал, что сейчас, когда после боя на перевязочный пункт с передовой потянулись раненые, это практически невозможно. В такие моменты санвзвод работал, не покладая рук.

Под Сталинградом, после одной из бесчисленных кровопролитных атак, старшему лейтенанту довелось оказаться в медсанбате. Он сопровождал своего боевого товарища, замкомвзвода Серегу Белого. Тот получил тяжелое ранение в ногу. Осколком перебило сухожилия и мышцы выше колена.

Сергей боялся, что ногу ему оттяпают и жена, которая осталась в городе Калинине, от него уйдет. Она у него молодая, красивая. Зачем ей безногий? Белый метался на грани между явью и бредом и все бормотал про свою Галю и про свою ногу, и все время хватался за штанину, проверяя, на месте ли нога.

Тогда, под Сталинградом, он сам потерял чувство реальности и не всегда мог отличить, где явь, а где нечто похожее на кошмарный сон. Сегодня, в какой-то момент немецкой атаки, это чувство опять вернулось к нему. Нехорошее, страшное. Все равно что сойти с ума. Как тогда, после очередной немецкой атаки на их рубежи…

XXIV

Белый взял слово с Федора, что тот будет сопровождать его до операционного стола и лично проследит, чтобы доктор не отрезал ногу. В память Коптюка навсегда врезалось одутловатое лицо хирурга. Оно было землистого цвета, заросшее трехдневной щетиной — именно столько врач не спал. Так сказал санитар, который встретился им на выходе из палатки операционной.

Они стояли в длинной очереди ожидающих своей участи. К очереди Белого донесли на носилках, но потом он вдруг испугался этих носилок. Мол, если он будет лежачий, то доктор подумает, что ногу наверняка надо резать. И тогда он вскочил на здоровую правую и держался рукой за плечи Коптюка, его мутило, и он вот-вот мог несколько раз потерять сознание, а очередь неумолимо двигалась. Брезентовые створы палатки проглатывали ее, как будто это было грязно-желтое брюхо кровожадного чудища, которое пережевывало несчастных раненых, тех, чьи жуткие, нечеловеческие крики и завывания раздирали стенки этого грязного брюха чудовища.

У доктора были воспаленно-красные глаза, и по локоть запачканные кровью руки, и большой таз, стоявший в углу палатки. И когда Серега увидел, чем наполнен этот таз, у него случилась истерика. Он начал кричать, что не даст отрезать свою ногу, а врач смертельно усталым голосом, почти шепотом приказывал ему лечь на стол.

У Федора тогда не выдержали нервы, и он схватился за пистолет и кричал, что не даст отрезать ногу своему другу. А доктор все тем же усталым голосом спрашивал, кто впустил в операционную постороннего, и говорил ему, чтобы он вышел. А потом махнул рукой и сказал: «Дело ваше, как хотите…» А потом сказал санитарам, отрешенно-растерянно глядевшим на наган в руках Коптюка: «Обработайте рану и сделайте ему перевязку».

Серега тогда обрадовался, как ребенок, когда ему обработали рваную рану и перебинтовали его драгоценную ногу. «Она не уйдет! Федя, ты понимаешь, теперь она не уйдет!» — все приговаривал он, когда они расставались и Коптюк обещал обязательно навестить товарища через пару дней, если останется жив.

А через два дня, когда он вырвался в медсанбат, он узнал, что у Белого началось нагноение, его залихорадило, а потом он умер от гангрены… Да, Коптюк готов был тогда пристрелить того врача, потому что они с Белым вместе погибали под немецкими пулями, но в итоге умер Белый. А ведь доктор мог тогда не махнуть рукой на выходку старшего лейтенанта Коптюка, мог дать делу ход. И тогда, вполне возможно, Федор Коптюк воевал бы сейчас в этом штрафном батальоне не офицером постоянного состава, а рядовым бойцом, искупающим свою вину переменником.

XXVI

Пересечь неширокую полосу земли, отделявшую рубеж первого оборонительного рубежа от второго эшелона, оказалось дело непростым. Вся земля была сплошь изрыта воронками, среди которых попадались и совсем широкие, и диаметром поменьше. Поверхность грунта, издырявленная фашистскими 82-миллиметровыми минами, снарядами немецких танков и «самоходок», была сплошь обожжена.

Не видно было даже клочка живой травы или сохранившего листву кустика. По самому грунту, обезображенному, неживому, стелился мутный дым вперемешку с пылевой взвесью, которые заволакивали взгляд, лезли своей вонючей горечью в нос, забивая горло, затрудняя дыхание.

Федору казалось, что самый страшный удар принял на себя его взвод, но от открывшейся ему сейчас картины пахнуло такой мертвецкой жутью, что он действительно испугался. Господи, неужто никто не выжил здесь? Артиллеристы, бойцы Дударева… Тихий, едва различимый звук пробрался будто сквозь душную перину одуряющей немоты. Человеческие голоса, даже смех!..

За очередной насыпью, которая была делом рук не человека, а вражеского снаряда, старший лейтенант обнаружил двоих бойцов в компании 76-миллиметрового орудия. Денисовские!.. Покрытые толстым слоем бурой пыли с головы до подошв ботинок, они сидели на ящиках от снарядов, а вокруг все пространство воронки было усеяно стреляными гильзами.

На гильзах и внутри открытых настежь пустых ящиков тоже лежал толстый слой пыли. И орудие от дульного тормоза до станины тоже было покрыто этой пылью, и Федору стало казаться, что все они — и артиллеристы и их пушка — уже срослись с этой глинистой землей, в утробе которой они укрылись. С боков и спереди стенки воронки были подработаны саперными лопатками и приспособлены под ведение стрельбы.

XXVII

Артиллеристы, обрадованные тем, что кто-то знает, кто их командир, а скорее всего просто появлению живой души, с ходу засыпали командира взвода штрафников вопросами. Что там немцы, скоро ли полезут в наступление, сколько потерь.

— У нас двое выбыли… — с веской торжественностью произнес рослый артиллерист.

На сплошном темно-буром фоне выделялись только белые белки его глаз и глаза его товарища.

— Зеленюк… Того первым убило… В начале самом… — пробормотал второй. — А потом уже Богдана… Богдан у нас подающим был. Силища — во!..

Он распахнул руки, показывая необъятность мускульного потенциала, которым обладал погибший подающий артиллерийского расчета.

— А вы молодцы, штрафбат! — опять веско сказал рослый. — Воевать умеете… Вот и Степа ваш молодец. Нам бы без него — каюк!..

— Степа?! — удивленно вскрикнув, переспросил Федор.

— Ну да… Он так представился. Сказал, что ординарец командира взвода. Да наш лейтенант его знал в лицо. Так и товарищ Денисов его хвалил. Так и сказал: «Нам бы, Степа, без тебя каюк!..»

Второй артиллерист с хмурым лицом на миг оживился, рассказывая, как погиб Богдан и немцы начали садить по орудию, а они не могли сменить позицию, потому что силенок не хватало. А тут как раз Степа и появился.

— Ну, Денисов ему и говорит: «Будешь пока подающим». А он говорит, что он не может, что у него приказ своего командира. А Денисов говорит ему, что, мол, у него приказ установить связь с артиллеристами и приказ он выполнил, а теперь у него новый приказ: оказать всякое содействие артиллерийскому расчету в установлении прямой огневой связи с вражескими танками. Ну, и вот Степа рассмеялся и говорит: «Приказ понял, разрешите исполнять?!» Юморной этот Степа. Мы все беспокоились, добрался ли он обратно к своим. Уж очень сильно фашисты из минометов и 100-миллиметровок стали садить, когда он к себе во взвод отправился.

— Добрался… Жив и здоров… — ответил Коптюк. — И даже успел отличиться…

XXVIII

Артиллеристы, посидев еще с минуту, поднялись, пояснив Коптюку, что рассиживаться некогда. Вражеские снаряды позасыпали подготовленные расчетом «карманы», и теперь требовалось их обновить, а кое-где отрыть заново. Денисов с командиром расчета уцелевшей «сорокапятки», своим заряжающим и подносящими ушли к командиру батареи решать вопрос пополнения боеприпасами.

Расчет ЗИСа пополнили артиллеристы расчета 45-миллиметровой противотанковой пушки, одной из двух, работавших на этом фланге. Пушка была уничтожена снарядом той самой «пантеры», которая прорвалась через траншеи штрафников второго взвода. Танковый немецкий пулемет методично поливал очередями обе «сорокапятки», и когда одну из них вздыбило взрывом, вражеская пулеметная пуля тяжело ранила командира «сорокапятки» Арефьева.

Лейтенанта вынесла с поля боя санинструктор штрафного батальона, которая в этот момент находилась неподалеку, в окопах взвода лейтенанта Дударева, оказывала помощь раненым штрафникам.

— Стеша?! — не удержавшись, воскликнул Федор.

— Вроде Стеша… — ответил рослый и, вдруг улыбнувшись и показав ряд зубов, неестественно белых на темно-буром фоне запыленного лица, добавил: — У меня, командир, времени не было с дивчиной познакомиться. Оба — и она, и я — уж шибко заняты были. Но дивчина знатная. Перевязку делала Арефьеву и все приговаривала: «Ну потерпи, милок, ну потерпи…» И таким, знаешь, нежным голоском говорит, чисто голубка воркует. И ручки такие беленькие, такие нежные, а работу свою делают быстро и ловко. Я аж на миг позавидовал лейтенанту. Вот бы мне, думаю, так лежать, и чтоб красавица эта надо мной ворковала и меня своими пальчиками обхватывала…

— Ага, и чтоб пуля вражья тебе все кишки искромсала… И чтоб она тебе их назад, в дырку в животе, своими пальцами заправляла… — хмуро произнес второй артиллерист, тяжело вставая с ящика и поднимая с земли большую саперную лопату.

— Да… — вставая следом, грузно выдохнул рослый. — Что есть, то есть — рана у Арефьева не сахар…

— Не жилец Арефьев… — буркнул хмурый и направился вон из воронки.

XXIX

Коптюк на прощание пообещал артиллеристам, что обязательно передаст боевой привет бойцу переменного состава штрафбата и по совместительству подающему расчета ЗИС-3 Игнату Степанкову.

Из головы старшего лейтенанта не выходила теперь Степанида. Вернее, из сердца, которое ныло и болело, как будто его защемило крышкой снарядного ящика. Вспомнил он разговоры со Стешей, все какие-то мимолетные, комканые. Только вот кажется, что подошло время сказать ей что-то самое важное, что давно вынашивал он в самой глубине души, то, что поверял самым затаенным мыслям, приходившим к нему в короткие часы отдыха, когда сон не приходил, или когда он просыпался в холодном поту после страшного кошмара, а потом лежал долго с открытыми глазами и пытался унять часто-часто колотившееся в груди сердце.

И кошмары, и бессонница случались теперь с ним часто, почти каждую ночь, или в то время, когда удавалось организовать отдых. Федор чувствовал, что что-то надломилось внутри него и никак не может срастись, прийти в норму, и причина тому одна — война, кровь, грязь и смерть, которые окружали его круглосуточно. Словно тягучая черная трясина, которая затягивала глубже и глубже и уже подступала к самому горлу.

И когда приходило отчаяние и наваливалась тоска, в самые беспросветные секунды единственным лекарством от морока войны, единственной соломинкой, которую протягивала Федору окружавшая его жизнь на грани смерти, была Стеша.

Ее смех, насмешливый, с лукавинкой взгляд ее серых глаз. Вот и рослый отметил, что голос у нее воркующий. Да, она завораживает. Действует исподволь, будто играет. Видит, что она ему нравится, и это еще больше ее подзадоривает. Доводит его своими движениями, своим смехом до такого состояния, что он теряет голову. А выглядит как дурак: краснеет, как школьник, смущается и двух слов не может связать.

Вот Гвоздев, похоже, намного дальше в своем общении с санинструктором продвинулся. Эти мысли бессонными ночами всегда приходят на смену тем первым, где Степанида предстает как спасительница от его кошмаров. Эти мысли не дают Федору покоя, но по-другому.

От них закипает в жилах кровь, все внутри него взбудораживается, и тогда он готов посреди ночи броситься неизвестно куда: на поиски Степаниды, чтобы с ней объясниться, или на поиски Гвоздева, чтобы вызвать его на дуэль, или броситься на врага, чтобы в смертельной схватке выплеснуть скопившуюся в нем слепую и бешенную ярость.

XXX

Вот и сейчас Федор чувствовал, как его, измотанного прошедшим боем, опустошенного, легко и до краев заполняет знакомая гремучая смесь мутной ярости и злости.

— Товарищ старший лейтенант! — словно из забытья, вывел Коптюка удивленный окрик.

Он сразу узнал в карабкавшемся навстречу по грунтовым барханам командира артиллерийского расчета 76-миллиметрового ЗИСа лейтенанта Денисова.

— Чего такие грустные? Вы это бросьте! — с какой-то доброжелательной бодростью в голосе произнес пушкарь. — Вы, вижу, целы, и мы пока еще на ногах, так что нечего нос вешать. А то кто же немцу будет по сопатке бить, если вы руки опустите?..

Денисов, опрятный, подтянутый, без слоев пыли на гимнастерке, возглавлял колонну бойцов, которые, выстроившись в цепь, тащили ящики со снарядами.

— Давайте помогу, — с готовностью предложил Федор.

— Нет, нет!.. — отказался Денисов, категорически замотав головой и прибавив шагу. — Мы и так за вашими спинами хорошо устроились. У вас, товарищ Коптюк, поди, и так забот хватает… Немец-то захочет беседу продолжить. Чую, что захочет…

Да, по всему видать, что захочет. Да только и мы не лыком шиты и поговорим с фашистом по самым что ни на есть душа́м.

Коптюк невольно улыбнулся в ответ на слова неунывающего артиллериста. Сделав шаг в сторону с гребня, он дал дорогу идущим гуськом. А сам сразу как-то повеселел, посветлел головой и сердцем, расправил плечи и потянулся руками, прибавив ход. Вот что значит слово доброе. В какую бы глубокую штольню самого бездонного уныния ты себя ни загнал, а прозвучит это слово и в два счета извлечет тебя обратно на свет божий.

Как ни старались вражеские минометы и пушки, как ни перепахивали тут землю, а уже наметилась между воронок и ухабов едва заметная тропинка. Врете, гады пятнистые, не возьмете!..

XXXI

Перевязочный пункт организовали под самым обрывом у переправы через реку. Над поймой здесь поднимался достаточно высокий холм, резко обрывавшийся песчаной крутостью. Как будто кто-то изгрыз его со стороны реки. Эта природная защита оберегала место переправы от большинства немецких шальных мин и снарядов.

Используя прикрытие в качестве заслона, лодки, а также плоты, сооруженные саперами стрелкового полка, курсировали здесь через Псел без перерыва. На противоположный берег отправляли раненых, а оттуда — ящики с патронами и снарядами, подразделения стрелковых частей, занимавших оборону северо-западнее штрафбата.

На носилках, сооруженных из жердей и плащ-палаток, ожидали своей очереди подготовленные к переправе. Рябчиков с Гвоздевым помогли Фомину усесться на глинистый прибрежный грунт. Даже здесь, недалеко от кромки воды, суглинок ссохся от удушающей жары.

— Пить!.. Воды!.. Пить!.. Пить… — на все лады, лихорадочным шепотом и криком, взывали раненые.

Их стоны, крики, бессвязное бормотание действовали угнетающе. Чуть поодаль, ближе к обрыву, санинструктор вместе с фельдшером делали перевязки. Демьян узнал Степаниду сразу. Упершись коленями прямо в песок, она склонилась над лежащим на носилках.

Фельдшер Шинкарюк поддерживал голову ладонями снизу, под затылок, аккуратно, по очереди перехватывая руки, пока Стеша разматывала белую ленту бинта вокруг головы раненого, которая беспомощно болталась в руках Назара Ивановича, словно кочан капусты.

В рядах изувеченных, неимоверно страдающих людей было столько боли и отчаяния, что Гвоздев, а вслед за ним и Рябчиков невольно включились в работу санитаров, взялись подносить и уносить носилки.

— Они пить просят, товарищ Гвоздев… — бормотал Ряба, отворачивая лицо от лежащего на прибрежном песке бойца.

Тот судорожно дергался, словно пытался подняться. Лицо и руки у него были полностью забинтованы, а ноги, тоже перебинтованные, были привязаны к использованным в качестве шин палкам.

XXXII

Из щели, оставленной между носом и ртом, шел непрерывный стон, в котором просьба «Пить!» перемежалась с нечленораздельными звуками, выкрикиванием каких-то женских имен, неясным бормотанием.

— У меня воды нет… товарищ Гвоздев… — виноватым голосом добавлял Рябчиков.

— У меня тоже закончилась… — глухо отвечал Гвоздев.

Вода оказалась у Фомина. Гвоздев сказал Фоме, что ему самому понадобится, но тот, сделав небольшой глоток, упрямо и молча протянул флягу с драгоценным содержимым Демьяну. Несколько тяжелых раненых сделали по глотку. Вода вмиг улетучилась, точно в песок ушла.

Раненые упрашивали дать воды из реки, но санитары не разрешали. Тогда Гвоздев стал с ними ругаться. Если не дают пить из реки, пусть найдут нормальную воду. Нельзя мучить людей.

А один из санитаров, рослый детина из санвзвода, возражал, что раненых напоят на том берегу сразу после переправы, а потом, зло оскалившись, буркнул, что, если он такой умный, пусть сам найдет воду, а им сейчас некогда.

Сначала в Демьяне всколыхнулось непреодолимое желание вцепиться в нависавший над ним кадык нагловатого детины и, окунув его в воды Псела, держать до тех пор, пока тот не напьется. Но он, оглянувшись на Стешу, сдержался. Та все так же хлопотала уже возле другого раненого.

Через двоих была очередь терпеливо ожидавшего Фомы. Тогда, молча сплюнув прямо под подошвы сапог санитара, Демьян развернулся и пошел прочь от берега. Он решил попытать счастья с водой во взводе Дударева. Бойцы третьего взвода располагались неподалеку от переправы. Вместе с увязавшимся за ним Рябчиковым Демьян по извилистой тропинке вскарабкался наверх.

XXXIII

Увидела ли его Стеша? Может, стоило подойти, поздороваться. Но ей сейчас не до разговоров. Чего он полезет? «Здравствуй, Стеша, видишь, я жив и здоров. Только башка немного звенит. Ага, слышу звон, да не знаю, где он. Не подскажешь, чем унять этот звон?» Да, глупо получается…

И еще этот Назар Иванович постоянно рядом с ней. Буркалами своими водит туда-сюда, как настоящий цербер. Не подходи, а то, не дай бог, укусит своими железными зубищами…

Цербер, цербер… Откуда это слово-то в голове взялось. Вот уж хорошенько его двинуло. Да, наверное, из школьных времен… Точно — мифы Древней Греции… До чего же увлекательно рассказывала обо всем этом Тамара Ильинична. Он как завороженный ее слушал, она как будто сказку на ночь рассказывала. А по ночам она и снилась в виде той самой Елены Прекрасной, из-за которой война случилась.

Да только вот эта война проклятая к красоте не имеет никакого отношения… И женщины здесь выглядят как заведомо обреченные. Бедные, и сколько им горя, и лиха, и скорби выносить приходится… Мужики-то, понятное дело: воюй, пока Бог дает, бей врага, цепляйся за жизнь. А они… за что им такое?

— Демьян!.. — раздалось вдруг позади.

Гвоздеву показалось, что этот голос прозвенел лишь в его сознании, желанным, но несбыточным призраком.

— Дема!..

Ряба вот обернулся и затряс за рукав Гвоздева.

Следом за ними торопливым шагом почти бежала Стеша.

— Куда же вы так быстро?.. — с досадой, почти осуждением выговорила она, подходя.

И вдруг остановилась в паре шагов, точно не зная, что дальше делать.

XXXIV

— Ряба, ты это… иди без меня, — выдавил из себя Гвоздев.

У него перехватило дыхание, и он еле совладал с голосом.

— Но это, товарищ Гвоздев… — промямлил Рябчиков.

— Догоню! — сорвавшись почти на крик, выпалил Демьян.

В этот момент он готов был пинком прогнать недогадливого бойца. Тот, словно что-то запоздало сообразив, молча кивнул и поплелся в сторону позиций дударевских, то и дело оглядываясь.

— А ну давай шире шаг! — крикнул ему вдогонку Гвоздев. — И смотри под ноги… А то шею свернешь!

Секунда, может быть, доля секунды, которая прошла, пока они смотрели в глаза друг другу, подсказала Демьяну, что делать, словно вдохнула в него слова и движения рук, перехвативших нежные, такие горячие ладошки Стеши.

— Тебя там… ждут… — произнес прерывистым голосом он, еще крепче сжимая ее податливые доверчивые пальцы.

Степанида смотрела ему прямо в глаза, не отводя своих больших серых зрачков. Будто пыталась без слов, с помощью взгляда передать ему что-то очень важное.

Демьян еле заметным усилием потянул ее руки на себя, и вся она тут же поддалась и прильнула к нему своим телом, своими горячими, нежными губами к его пересохшим губам.

— Шершавые… они у тебя, — вздохнув, пролепетала она, когда губы их разомкнулись. — Как наждачка…

XXXV

Взгляд Стеши затуманился. Уголки рта приподнялись в еле заметной, усталой улыбке. Демьян так и держал ее, не отпуская от себя ни на сантиметр.

— С утра раненые… Без передышки. Сейчас отправка… Уже схлынуло… — говорила она, а сама будто дремала, находясь в каком-то мечтательном забытьи. — Вот час назад было совсем туго. Много очень, и тяжелые… А вы так поздно появились… Позже всех…

Демьян не стал ничего ей объяснять. Если начать рассказывать про разведывательный рейд группы, про бой в лесу и в колхозе, про гибель Артюхова, про «пантеры», и боль, и страх… Он потеряет самое драгоценное — время. В этот миг, здесь и сейчас, он держит ее, обхватив ее девичий стан, ощущает сквозь ткань гимнастерки, какая она вся тонкая, хрупкая и нежная.

Он ощущает ее горячее дыхание у себя на лице, и от этого обдающего ветерка, пульсирующего, словно сердечный стук, он ощущает, как зарождается в нем сладостное, ни с чем не сравнимое томление.

— Там Назар Иванович остался… Он справится… Он сам так сказал… «Иди, — говорит. — Отдохни», — прошептала Стеша и вдруг прильнула своей щекой к его груди, прижалась крепко-крепко, как только может прижаться самый родной и близкий человек.

Демьян наклонился и подхватил ее на руки, легко, невесомо понес ее в сторону от тропинки к изрезанной овражками, заросшей высокими кустами толстого репейника кромке обрыва.

Колючки цеплялись и больно царапали ноги сквозь ткань, но Демьян не замечал их, только выше старался поднять драгоценную ношу, чтобы ее не побеспокоил настырный репей.

Песчаная расщелина перед ногами расширилась на пару метров, и Гвоздев играючи спрыгнул вниз, пружинисто приземлившись на мягкий речной песок. И так и остался стоять, замерев, держа Стешу на руках. Она обвила его шею руками и тоже не расцепляла свой «замок» на его потном загривке.

Серый бархат ее глаз объял все вокруг, всего его взял с головой, погрузил в свой сияющий блеск без остатка.

— Опусти же меня на землю, — прошептала Стеша.

— Не отпущу, — в тон ей, шепотом ответил Демьян. — Ты сама не даешь мне… Держишь меня…

— Нет, ты! — игриво, с улыбкой возразила девушка.

XXXVI

Так они спорили несколько секунд, пока он не поймал ее губы на полуслове, не дав закончить начатое. Пока длился их бесконечный поцелуй, его руки бережно поставили ее тело на песок, и Демьян почувствовал всем своим существом, какое молодое и влекущее тело под Стешиной гимнастеркой, стянутой на узенькой талии поясным ремнем, какая она удивительно красивая и как он ее любит.

Губы его прерывали поцелуй, с трудом размыкались с ее губами, чтобы прошептать слова, идущие из самой глубины, рождавшиеся где-то в самом сердце.

— Стеша! Стеша… какая ты красивая! Я люблю тебя, Стеша! Люблю… люблю…

Пока губы шептали бессвязные, самые главные в жизни слова и снова отыскивали влажные, манящие губы возлюбленной, руки делали свое дело, освобождая молодость и красоту от лишнего, наносного, ненужного, от поклажи, которую навьючила на юные тела и души сволочная война. Ремни, санитарная сумка, гимнастерки…

Все это падало к ногам, словно ненужная по осени ветвям листва, словно балласт, мешающий воспарить наполненному горячим газом воздушному шару. Тела и души становились все легче, все невесомей.

Они становились одним телом, одной душой, воспаряющей в вышину, в облако ласки и страсти, которое делалось все более перистым, окутывало все плотнее, все безогляднее, до надрыва, до стонов, до закусанных губ, до выжатых до белизны фаланг пальцев, до немолчного звона, стиравшего все границы, все очертания, сметавшего прочь ужас и грязь бесконечной, вечной, как мир, как боль и как страх, войны…

XXXVII

Демьяна вернул из небытия неясный мерный гул, сначала неброский, но становившийся все более навязчивым, исподволь проникающим в мозг и зудящим, свербящим его изнутри и так и эдак, на все лады…

— Стеша… Стеша… — прошептал он губами в самую раковину девичьего ушка, трепетного, совсем еще юного, как сама весна.

Щека Степаниды лежала на его плече, и ее ровное дремлющее дыхание обдавало его подбородок снизу каким-то чарующим, земляничным ароматом.

— Стеша, ты слышишь? — более громко спросил он.

— Да, слышу, — потягиваясь в сладкой неге, отозвалась она. — Слышу, как стучит твое сердце… Милый…

Демьян умолк. Он старался впитать до малейшей доли звука произнесенное ею слово. «Милый»… Еще никто никогда в жизни не называл его так, по-настоящему, как женщина может назвать мужчину. Своего мужчину…

— Повтори…

— Что, милый?..

— Вот это… Как ты меня назвала… Только что…

— Милый?..

Она улыбнулась и тихо и сладостно рассмеялась.

— Милый…

— Еще раз…

— Милый… Милый… Милый…

Ее голос звучал в его сознании, отзывался эхом в самых его закоулках. Но это продолжалось совсем недолго, лишь некоторое время. Потом отблески этого волшебного эха заглушил звук бормашины. Нескольких бормашин, которые делались все громче и громче…

XXXVIII

Хотя внутренне стремительно нараставший рокот моторов готовил к тому, что должно было вот-вот совершиться, но налет, как это всегда происходило, совершился неожиданно, застав совершенно врасплох, повергнув в шок и смятение. Рев разрастался во всю ширь залитого ослепительным солнечным светом небосвода, и казалось, что этот слепящий, белый, как раскаленная до предела сталь, был заодно с этим металлическим, жадным, неумолкающим ревом.

Демьян спешно помогал Степаниде одеваться и заполошно, не попадая в рукава, натягивал гимнастерку. В какой-то миг набухавший, вызревавший где-то в вышине рокот вдруг обрушился вниз, прямо на головы мечущихся в овраге штрафника и санинструктора.

Пара «мессершмиттов» на бреющем полете пронеслась над берегами Псела. Оглушительные очереди авиационных пушек рвали барабанные перепонки, прошивая переправу белыми пунктирами трассирующих пуль. Один, потом второй водяной столб взметнулись высоко в небо, громыхнув и обдав брызгами несколько едва не перевернувшихся лодок и плотов.

Черные самолеты, пройдя над рекой поперек русла, тут же взмыли вверх, заваливаясь при этом на правую сторону. Шли они синхронно, ведущий и ведомый, как по учебнику. Описав высокую дугу, фашистские истребители зависли над колхозом. И там сценарий повторился: сначала разящие очереди авиационных пушек на низком бреющем полете, и несколько бомб вослед.

Берег наполнился истошными криками, суматошными командами. Люди метались по берегу, кричали тем, кто качался в лодках, махали руками. Гвоздев, а за ним Стеша кинулись туда.

— Раненых под обрыв! — кричал фельдшер Шинкарюк, подтаскивая носилки с одним из санитаров.

Его колючий недобрый взгляд скользнул по Стеше, а потом остановился на Гвоздеве, и Демьян почувствовал, будто его прошила насквозь очередь, выпущенная «мессером». Он вместе со Стешей подбежал к стоящим рядом носилкам.

XXXIX

На носилках неподвижно, без всяких признаков жизни лежал щупленький солдатик. Может, он был без сознания или уже отошел в мир иной от своих ран, или от пули промчавшихся над ним только что вражеских истребителей.

— Бери… — неожиданно жестко сказала Степанида.

Демьян хотел возразить, но молча подчинился металлическим ноткам в голосе вдруг посуровевшей, разом изменившейся подруги. По лицу было видно, что ей поднимать нелегко, но она, закусив губы, справилась, и они понесли раненого под грунтовый козырек обрыва. Он нависал прямо над головами перебинтованных стонущих бойцов.

— Куда он всех тащит… — проговорил Демьян, оглядываясь на фельдшера. — Если верх обвалится, к черту всех похоронит…

— Не спорь с ним… — предостерегающе остановила его Стеша.

Договорить девушке не дал новый вал ревущих звуков, рухнувший сверху. Он был другой, не похожий на рокот моторов «мессершмиттов». Как будто тысяча лесопилок одновременно вонзили свои зубья в древесное мясо самых неподатливых пород.

— «Лаптежники»! — догадавшись, крикнул Гвоздев.

Он успел перехватить руку Степаниды и, притянув ее к себе, прижаться к самому обрыву, к осыпавшейся, пахнущей илом и рекой стенке. Пронзительный рев перешел в душераздирающий вой. Он топтал и рвал барабанные перепонки, проникал в самое нутро, выворачивал его наружу.

Земля под ногами вздрогнула, все вокруг потемнело, руки и ноги задрожали, и все мышцы тела непроизвольно сжались, как будто попытались собраться в комок, неприметный, невидимый для падавших с неба стервятников.

Тяжелые фашистские «юнкерсы», под завязку груженные многокиллограммовой смертью, падали из слепящей вышины ревущими черными крестами. Лапы неубранных шасси хищно торчали, как будто эти падальщики уже нацелились и выбрали каждый свою жертву. И теперь, выпустив свои когти, они стремятся вниз с диким, голодным, завывающим ревом.

XL

Демьян чувствовал, как трепещет и вздрагивает, прижавшись к нему, Степанида. С макушки слетела пилотка, и теперь она тычет теплым темечком, как испуганный щенок, словно пытается зарыться, спрятать свою голову ему в грудь.

Стервятники выбрали именно их — его и Стешу. Сейчас Демьян это чувствовал каждой клеточкой своего тела, такого ненужно огромного, видимого издалека. Не спрятаться, не спрятаться, не спрятаться…

Земля вздрогнула и вдруг зашаталась, заходила ходуном с ужасающим шумом и скрежетом. Это было не то, что сбросили мимолетные «мессеры». Бомбы сыпались одна за другой, и каждая проникала в самое нутро земли, доставала ее изнутри, заставляла кричать, и стонать, и ворочаться в нестерпимой, нестихающей муке. Злое, слепящее солнце померкло от пылевой взвеси и дыма.

Гвоздеву показалось, что почва разверзлась. Страшные бомбы «юнкерсов» раскололи ее, расщепили зияющими трещинами, и они со Стешей низверглись в самый низ, где нет света и никогда его не было. Мрак и ужас царят от начала времен здесь, в непроглядной темноте, в пылающей черным, невидимым оку огнем преисподней. Имя этого царства смерть, смерть, смерть…

Один за другим бомбардировщики пикировали откуда-то с высоты, сваливались почти до земли, а затем снова уходили вверх. Но вниз с ревом и воем летели бомбы и с грохотом кромсали и рвали землю и воду, людей, лодки.

XLI

Несколько бомб попали в подводы, стоявшие на том берегу. Часть из них возницы увели в стороны, а несколько брошенных в панике остались сиротливо стоять у самой кромки воды. Огненный всполох потянул подводу в воздух, и она на лету, прямо на глазах превратилась в бесформенный вихрь деревяшек, колес, ящиков.

Снизу, подтягиваемые неодолимой силой, кувыркались над землей лошади. Одна раскинула копыта в стороны, словно пыталась лететь с их помощью, как на крыльях. Вторую, слегка приподняв, сразу швырнуло наземь, протащило несколько метров, комкая и ломая.

Поднявшись вверх, обломки телеги и ее содержимое разлетелись в стороны, посыпались обратно на песок, в воду, подымая при падении фонтаны белых брызг, придавливая бьющихся на земле, изувеченных лошадей.

Кони, запряженные в стоявшую поблизости телегу, шарахнулись в стороны. Телегу дернуло с такой силой, что один из раненых, уложенных на самом краю, упал на землю. Боец, лежавший в нескольких метрах, в ложбинке, выскочил из своего укрытия и бросился к обезумевшим лошадям.

Он подскочил к оглобле и, схватив вожжи, потянул их изо всех сил, пытаясь осадить вздыбившихся животных. Бомба разорвалась между подводой и кромкой воды, на миг заслонив земляной стеной телегу, груженную ранеными бойцами, вскидывающих копытами лошадей, возницу.

Когда земляной вал с грохотом опустился, сквозь мутно-бурый дым проступили контуры опрокинутой вверх дном, раскинувшей колеса во все стороны подводы. Под ней и возле нее копошилось что-то стонущее, исходящее страшным криком последнего издыхания. В этой бесформенно шевелящейся, агонизирующей массе уже нельзя было различить людей и лошадей.

XLII

Фашистские бомбардировщики еще в течение нескольких минут продолжали крутить свое чертово колесо, высыпая из своих бездонных утроб все новые и новые порции грохочущей смерти. Такая же дьявольская круговерть раскрутила свой маховик вдали, в направлении колхоза. Значит, они бомбили и «Октябрьский». Не случайно «мессершмитты», на бреющем полете, очередями своих авиационных пушек открыв начало этого сатанинского балета, сразу ушли в сторону колхоза.

Пара украшенных фашистскими крестами истребителей прикрывала стервятников, двумя стаями нависших — одна над позициями штрафного батальона, стрелкового полка и над переправой, а другая — над колхозом и танковыми подразделениями.

Но вот бесовская симметрия раскрутившегося в полнеба круговорота нарушилась. «Юнкерсы» вдруг шарахнулись в разные стороны, и над рекой вдоль ее потемневшего русла промчалась стремительная машина. Ее серебристые крылья из дюралюминия были увенчаны красными звездами. Гвоздев сразу узнал эту машину по характерному тупоносому профилю. Ла-5, современные машины с мощными двигателями и авиационными пушками.

«Лавочкин» сделал вираж и взмыл вверх в то время, как его товарищ пронизывал разлетавшуюся вражескую стаю пушистыми хвостатыми очередями сразу двух ШВАКов. Взмывавший свечой истребитель открыл огонь. Очереди двух краснозвездных машин пересеклись на черной загогулине «юнкерса».

Будто пронзенная сразу четырьмя стрелами ворона, вражеская машина нелепо взбрыкнула в воздухе, задымилась и закувыркалась отвесно вниз. Она падала к северо-западу, оставляя за собой ломаный след черного дыма, и в конце концов исчезла за кромкой обрыва. Оттуда донеслось эхо далекого взрыва.

Эхо это вызвало дружный радостный вопль. Демьян тоже кричал, не помня себя, словно выплескивая наружу напитавший его, проникший во время бомбежки в каждую его пору страх.

XLIII

Наперерез краснозвездным истребителям бросились барражировавшие над колхозом «мессершмитты». Две пары схлестнулись как раз между переправой и «Октябрьским». Завертелась неистовая карусель.

Все небо прошили стремительные росчерки пушистых трассеров, в белых нитях которых, словно мухи в паутине, забились черные и серебристые силуэты самолетов. Пытаясь зайти в хвост друг другу, в стремлении опередить противника и занять более выгодную позицию летчики совершали каскад фигур высшего пилотажа. «Лавочкины», легко, словно играя с вражескими истребителями в кошки-мышки, заходили с поворота в хвост врагу, и тогда немецкие асы вынужденно начинали пикировать. В этих фигурах высшего пилотажа немецкие машины стремительно отрывались от русских, которые в пикировании значительно отставали. Эти «догонялки», казалось, длились бесконечно долго, хотя на самом деле воздушный бой длился всего лишь несколько бесконечно долгих минут.

Ныряли в штопор, потом уходили резко вверх, вдруг сваливались на крыло, выписывая крутые виражи, обрывавшиеся очередным штопором, из которого, кажется, уже нельзя было выбраться, но в нескольких метрах от земли машины успевали изменить курс и, едва не коснувшись крыльями прибрежных холмов, уходили в очередную «мертвую петлю».

Еще две пары краснозвездных истребителей прошли над рекой и, совершив вираж над полем, забрались на высоту, нависнув над «юнкерсами». «Мессершмитты» бросились следом, увлекая за собой сидевших на хвосте русских летчиков.

Больше десятка машин роились в вышине, в испещренном перекрестьями белых следов очередей, выпущенных авиапушками и пулеметами. Кто-то, не вытерпев, начал помогать своим летчикам с земли, выцеливая по проносящимся над головами черным фюзеляжам, расписанным черно-белыми крестами. С позиций штрафников затарахтели пулеметы, раздались выстрелы из противотанковых ружей.

Неистово крутящееся, надсадно ревущее моторами веретено воздушного боя стало смещаться в сторону высоты, занятой немцами. «Юнкерсы», один за другим срывавшиеся вниз, стали сбрасывать бомбы на поле, стремясь разгрузиться, избавиться от тяжелого бомбового запаса, делавшего их менее подвижными и уязвимыми.

Вот одну из немецких машин, высыпавших на пустое пространство свою смертоносную ношу, пронизал наискось белый канат пулеметной пряжи. Самолет качнул крыльями и, развернувшись, стал уходить в сторону фашистских позиций на низкой высоте, почти над самой землей.

Это словно стало сигналом для остальных фашистских асов. Пары «юнкерсов» под прикрытием неистово кружащихся «мессершмиттов» и собственных пулеметов стали смещаться все дальше и дальше от реки. В какой-то момент краснозвездные истребители как по команде отхлынули, разом отстали от них на крутых виражах и синхронно составили две пары. В этом строгом порядке, сохраняя дистанцию, они направились в сторону реки и прошли над растерзанной переправой, приветствуемые криками выживших бойцов и санитаров.

XLIV

Гвоздев вместе с подоспевшим из третьего взвода Рябчиковым помогали новым раненым, собирали убитых. Демьян ясно осознал, что о его контузии сейчас речи быть не может и беседовать с доктором Тупорезом об этом он не будет. Тем более что доктор где-то на том берегу, в развернутом в паре километров к востоку медсанбате.

А Ряба говорит, что артобстрел и авианалет немцы устроили перед новым наступлением. Об этом якобы Дудареву и затем Коптюку сообщили из штаба роты. Штаб штрафного батальона согласовывал свои действия с танкистами, а к тем поступили оперативные данные авиаразведки. Танковую роту решено было скрытно от врага перебросить на правый фланг, на участок, где занимали оборону штрафбат и стрелковый полк. Машины двинули вдоль реки, используя рельеф обрывистой прибрежной местности.

Гвоздев вместе с Рябой, фельдшером Шинкарюком и Стешей погрузили последнего раненого на последнюю лодку, отчаливавшую на противоположный берег. Степанида и Назар Иванович принимали носилки в покачивавшейся на воде посудине.

— Давайте, ну, скорее, отчаливаем… — сердито махнул рукой Шинкарюк, зазывая в лодку Гвоздева и Рябчикова.

— Ряба, лезь внутрь… — поторопил Гвоздев бойца, сдвигая руками нос лодки с песка в воду.

— А вы, товарищ Гвоздев? — спросил переменник.

— Я — обратно во взвод… — решительно проговорил Демьян. — Мне уже лучше…

Рябчиков уперся руками в деревянный нос и с силой оттолкнул лодку с ранеными еще дальше на воду.

— Чего вы? — воскликнул Шинкарюк.

— Мы остаемся! — крикнул Рябчиков.

На широком, изрытом оспинами лице фельдшера отобразилось недоумение. Но в следующий миг он равнодушно махнул рукой и отвернулся к раненым. Наклонившись и взяв весло со дна лодки, крикнул через плечо:

— Как знаете!..

* * *

Лодка, покачиваясь, медленно удалялась вместе с замершим на носу санинструктором. Гвоздев глядел во все глаза на Стешу.

— Демьян!.. Милый… — проговорила она беззвучным шепотом.

Но он расслышал. Он понял, прочитав по ее родным, любимым губам. Демьян прошептал одно лишь слово в ответ. Он стоял на самой кромке воды, плескавшей в подошвы его ботинок. Он смотрел на нее во все глаза и все повторял одно и то же слово. Он видел, что она его понимает. Его губы беззвучно шептали: «Милая, милая…»

Глава 5

Не на жизнь, а на смерть

I

Колонна, состоявшая из десятка Т-34 и стольких же Т-70, поднялась вдоль русла Псела. Промежуточная позиция перед наступлением для танкистов была обозначена на стыке линий обороны стрелковых подразделений и штрафников. Берег там был более покатый и давал возможность танкам подняться из пойменной низины на возвышенность, к полю, которому предстояло стать местом сражения с вражескими силами.

Старший лейтенант Коптюк только что говорил с капитаном Телятьевым по рации. И это несмотря на то, что чуть раньше имел со своим командиром обстоятельный разговор вживую, в просторном блиндаже у самой реки, отведенном под штаб роты. Телятьев тогда обрисовал примерный план действий на ближайшие часы. В штрафбате ждут уточнений по диспозиции танкистов и стрелков. Но общий план действий и замыслы командования уже известны.

По всему району враг вел разведку боем, с ходу переходя в наступление массированными силами, основу которых составляют танковые дивизии, усиленные противотанковой артиллерией и САУ, штурмовыми орудиями, минометными батареями. Они быстро перемещались, выискивая наиболее удобные пути продвижения, бреши в обороне красноармейцев.

Главная цель, которую прощупывали гитлеровцы, — железнодорожная станция Прохоровка. По предварительным данным, немцы собирались атаковать ее в лоб, но, кроме того, готовились предпринять наступление на флангах, чтобы обойти Прохоровку с обеих сторон и взять ее в танковые клещи.

На юго-запад от железнодорожной станции, в сторону Псела, стремительно продвигалась танковая дивизия эсэсовцев «Мертвая голова». Так что догадки, которые Коптюк озвучил в штабе роты и которые были незамедлительно переданы в батальон, полностью подтвердились.

Телефонисты работали под минометным обстрелом и авианалетом фашистских «юнкерсов» и добились своего: связь второго взвода со штабом роты была восстановлена. «12-й» — позывной штаба роты вновь вышел на связь со взводом Коптюка, вызывая «18-го».

Телятьев лично уточнил старшему лейтенанту по рации диспозицию второго взвода. По сигналу Т-34 и Т-70 пойдут в наступление силами до двух взводов. Выдвинутся они с правого фланга, оттуда, где смыкаются позиции взвода Смижевского и стрелкового батальона.

В боевые порядки «тридцатьчетверки» и «семидесятки» развернутся во всю ширину линии обороны роты Телятьева. Когда это произойдет, штрафники должны будут пойти в наступление в рядах танковых взводов. Огневую поддержку совместной атаки переменников и танкистов будут осуществлять артиллерийская батарея, минометчики взвода старшего лейтенанта Лазерко и противотанковые силы стрелкового полка.

Штрафники наступают по фронту, ориентируясь на высоту, занятую вражескими артиллерийскими и минометными батареями. Это главная цель роты Телятьева. В ходе встречного боя бойцы штрафного батальона и стрелковых подразделений во взаимодействии с танками под прикрытием артиллеристов и минометчиков должны с ходу атаковать высоту, захватить ее и удерживать до получения новой боевой задачи.

II

Еще до начала бомбежки из батальона вернулся Дерюжный. В роте распределяли боеприпасы, доставленные с того берега. Гранаты, промасленные пачки с патронами для «мосинок», навалом, в холщовых сумках, и в барабанных магазинах — патроны для ППШ, пулеметные цинки и уже снаряженные дисковые магазины для РПД, ящики с крупнокалиберными патронами для противотанковых ружей.

Семеныч с едкой усмешкой рассказывал Коптюку, как начштаба второй роты капитан Земсков пресек затеянные командиром третьего взвода Дударевым попытки дележа и торга вокруг драгоценного содержимого ящиков и мешков, аккуратно составленных и сложенных возле штабного блиндажа.

— Патроны и гранаты в первую голову получают подразделения переднего края!.. — отчеканил капитан, сурово глядя настырному командиру третьего взвода в глаза.

А потом, заставив того с подручными ждать, пустил вперед людей Смижевского и следом Дерюжного с подчиненными. Очень кстати, как, потирая ладони, заявил Семеныч, оказались неподалеку Гвоздев с Рябчиковым.

По поводу Рябы вообще вышел спор, так как штабной писарь Разгильдеев, увидев, что тот ранен, с ходу предложил оформить у ротного бумагу на искупление и отправить того на ту сторону реки в штаб батальона. Но Ряба наотрез отказался, заявив, что во взводе и так людей не осталось и он останется со своими и будет бить врага до тех пор, пока не придет пополнение.

III

Начштаба, присутствовавший при разговоре Разгильдеева с Рябчиковым, настолько воодушевился словами последнего, равно как и боевым духом, которым оказался исполнен второй взвод старшего лейтенанта Коптюка, что решительно разрешил брать столько боеприпасов, сколько Дерюжный и его помощники унесут. Так что тут две лишних пары рук — Гвоздева и Рябчикова — оказались как нельзя кстати.

Старший лейтенант не стал при подчиненных озвучивать возникшие во время рассказа замкомвзвода мысли. Все же в глубине души, не сознаваясь самому себе, во время посещения штаба роты Федор рассчитывал услышать несколько иную информацию по поводу диспозиции своего взвода.

Разве ожесточенный многочасовой бой, который выдержали его бойцы, умелые действия его людей в районе «Октябрьского», потери, которые понесли коптюковские… Разве всего этого недостаточно для принятия волевого решения о замене личного состава первого и второго эшелонов?

Почему дударевских по-прежнему держат на запасных позициях? Чего ждут? Что после очередной атаки гитлеровцев от взвода Коптюка вообще никого не останется и тогда дударевских торжественно введут на полностью освободившиеся окопы?..

Сам Федор понимал, что в невысказанном его осуждении ситуации есть весомая доля предвзятости. Ведь и третий взвод во втором эшелоне не отсиживался и хлебнул в ходе затяжных вражеских обстрелов порядочно. Но все-таки то, что их оставляют на переднем крае и не проводят рокировку, командир второго взвода считал несправедливым и неправильным.

IV

Вот Телятьев говорит, что обо всех перемещениях и перестановках в системе обороны роты докладывает в штаб батальона, в том числе и о планируемых. Думается, предложи он вариант отвода бойцов Коптюка и Смижевского на вторую линию и выдвижения вперед взвода Дударева и, к примеру, разведчиков лейтенанта Александрова или подразделения соседей-стрелков, комбат бы возражать не стал.

Но капитан Телятьев не из той породы людей, для которых первейшая забота — беспокойство о своих подчиненных. Для таких, как он, главное — не побеспокоить лишний раз свое прямое начальство. А то, не дай бог, сорвешь неосторожным обращением очередное наградное представление…

В траншеях началась раздача патронов и гранат. Процессом, по обыкновению, дирижировал Дерюжный, не допуская сюда суеты и волнения. Хотя суматошности в окопах хватало. Командиры отделений доводили до каждого подчиненного боевую задачу, попутно проверяли позиции бойцов, наличие боеприпасов и исправность оружия, подгоняли медлительных, утихомиривали особо крикливых.

Федор, сам не зная почему, обрадовался скорому возвращению в строй Гвоздева. И Ряба пришел, хотя был ранен и имел все права уйти на тот берег в медсанбат. На левом фланге взводный оставил пулеметную точку Подсевальникова, а расчет пэтээровцев передвинул в центр, в отделение Потапова, на ту самую позицию, которую занимал Веточкин.

Огневые точки пулеметчиков и расчеты противотанковых ружей старший лейтенант старался разместить так, чтобы они продолжали вести эффективный огонь и после начала наступления их сектор стрельбы не перекрывался спинами бегущих в атаку переменников. Хотя все зависело от того, как развернутся в боевые порядки танкисты, насколько слаженно они будут взаимодействовать со штрафниками.

V

Мысли старшего лейтенанта прервал оглушительный взрыв, взметнувшийся позади траншей. Не успела осесть земля, как с грохотом поднялся второй столб земли и пыли.

— Идут!.. Товарищ командир!.. — наскочив на пригнувшегося в ходе сообщения Коптюка, закричал ему прямо в ухо Зарайский, поставленный наблюдателем во втором отделении.

— Да не ори ты в самое ухо… Кто идет?.. — приподнимаясь и поправляя каску, спросил Коптюк.

— Немец, товарищ командир! — с округленными глазами, взбудораженно продолжал кричать боец. — Танки, штук десять насчитали… Потапыч сразу к вам направил… А я вас обыскался, не знал, что вы у Гвоздева были. Говорят, вернулся Демьян… Это хорошо, что вернулся.

— Вернулся… — произнес взводный. — А ну, давай, живо веди на ваш НП.

Зарайский, ловким движением поправив поясной ремень и трофейный автомат на плече, с готовностью заспешил по окопу.

Немецкие танки находились примерно в километре возле высоты, занятой вражескими минометчиками. Машины развернулись в неровную цепь и вели огонь. Большая часть посылаемых ими снарядов рвалась на правом фланге.

Коптюк тоже насчитал десять машин. Пока он заканчивал подсчеты, глядя в бинокль, до него долетело эхо канонады с левой стороны. Вдали, с левой стороны, на самом краю поля на фоне зеленой полосы перелеска появились крупные черные точки. Они окуривались белым дымком и следом, после протяжного удара хлыста, над полем нарастал рев летящих снарядов, который обрывался грохотом где-то в районе «Октябрьского».

VI

— Еще танки… — показал он Потапову и Зарайскому.

Зарайский присвистнул, а Потапыч, сплюнув, проговорил:

— Заваривается каша.

Вражеские машины, двигаясь на большой скорости, заполняли кромку поля. Те, что появились слева, растягивали свои боевые порядки вправо, стремясь состыковаться с машинами, двигавшимися по фронту, перед штрафниками со стороны высоты.

В фашистских боевых порядках, надвигавшихся по фронту, Коптюк сначала различил два «тигра». Они сильно выделялись на фоне остальных машин своими размерами и квадратной конфигурацией башни и корпуса. Один «тигр» двигался в самом центре широко раскинувшейся цепи, а второй замыкал ее с правого фланга.

— Ух, черти трефовые! — бормотал Аркадий. — Я уж тридцать насчитал… на тридцать третьем со счету сбился… Перемещаются, черти, задурили всю башку…

— Что же наши, а, Федор Кондратьевич? — прислушиваясь и вглядываясь в то, что происходит на флангах, тревожно спрашивал Потапов.

Старший лейтенант молчал. Что тут ответишь? Надо ждать и быть готовым.

Ждать пришлось недолго. На правом фланге со стороны реки взвились две сигнальные ракеты. Тут же такая же сигнальная пара прочертила дымные дуги слева, со стороны колхоза. Это был сигнал для танкистов.

Тут же воздух огласился нарастающим шумом двигателей. За спиной один за другим прогремели орудийные выстрелы. Артиллерийская батарея открыла огонь по цепи танков, видневшейся в поле. Они преодолели уже больше сотни метров, значительно отдалившись от пологого ската высоты. В рядах, позади немецких машин, можно было различить пехотинцев.

— Приготовиться к наступлению! — скомандовал Коптюк и снова припал к окулярам бинокля.

Заместители взводного, командиры отделений продублировали команду бойцам. В окопах нависла напряженная тишина, которая ощущалась, несмотря на оглушительный гул и грохот, стоявший в воздухе.

VII

Со стороны дальнего перелеска появлялись все новые вражеские танки. Бронетранспортеры останавливались у края поля, и из них выгружались пехотинцы, которые тут же разбегались, перестраиваясь в широкие цепи. До роты наступало по фронту, со стороны высоты, а на левом фланге пехотинцев насчитывалось уже до двух рот.

Артиллерийская батарея начала работать вовремя, на дальних подступах встречая врага. Орудийный грохот ЗИСов вселял уверенность в сердца бойцов, припавших к брустверам траншеи и собиравшихся с силами и с духом перед началом атаки. Коптюку отчетливо был слышен ухающий бас орудия лейтенанта Денисова.

Основная огневая полоса батареи проходила по рядам наступавших гитлеровских танков и пехотинцев. Также артиллеристы и минометчики отрабатывали по целям, обнаружившим себя на высоте.

Немцы в ответ на стрельбу артиллерии усилили ответный огонь. Танковые орудия выплевывали снопы огня и дыма, вынужденно сбавляя при этом ход. С высоты велся орудийный и минометный обстрел позиций штрафников и правого фланга, где окопался стрелковый полк.

Снаряды и мины посыпались на траншеи, рвались впереди и за позициями, вздымая комья земли, поднимая тучи пыли и дыма. Вскоре все было затянуто дымно-пылевой взвесью. Сквозь нее донесся близкий рев моторов.

Несколько «тридцатьчетверок» выдвинулись с правого фланга. Они шли по диагонали, на большой скорости, поднимая за собой пылевые хвосты. Головная машина ушла далеко на левый фланг и с ходу развернулась по фронту лицом к наступавшим фашистам. Остальные машины в точности повторили маневр первого экипажа, занимая дистанцию в двадцать — двадцать пять метров по отношению к соседней машине.

VIII

Сигнальные ракеты поднялись вверх, зависнув над пеленой черного дыма и мутно-бурой пылевой взвеси.

— В атаку-у!!! Впере-од!!! — крикнул Коптюк.

Бойцы, повинуясь команде, полезли на бруствер. Командиры отделений с ходу стали разворачивать бойцов в цепи отделений по фронту. Нужно было как можно быстрее преодолеть расстояние до машин. Экипажи согласованно, как по команде, замедлили ход, словно давали бойцам возможность нагнать танки.

Сквозь тучи пыли, поднятые танковыми гусеницами и выхлопными газами, которые у «тридцатьчетверок» выводились вниз, в землю, бойцы с трудом различали очертания движущихся вперед танков. Отделение Гвоздева действовало в соответствии с поставленной старшим лейтенантом задачей. Переменники на бегу смещались влево, так как должны были занять позиции позади двух крайних слева машин.

Танкисты двигались широкой цепью, с большой дистанцией между машинами. Чтобы добраться до крайней слева машины, отделению пришлось наискосок преодолеть почти сотню метров. Снаряды свистели и рвались повсюду. Гвоздев криком поторапливал бойцов и сам не слышал своего голоса в грохоте взрывов и выстрелов и надсадном реве танковых двигателей.

В промежутке между двумя левофланговыми «тридцатьчетверками» удалось рассмотреть боевые порядки наступавшего в лоб врага. До накатывавших по фронту «пантер» оставалось не более пятисот метров. Воздух гудел от свиста пулеметных и автоматных пуль.

— За броню! Прячьтесь за броню!.. — кричал Демьян, отмахиваясь рукой в сторону Подсевальникова.

Тот с трофейным МГ наперевес выскочил из пылевого хвоста, распушившегося вслед за «тридцатьчетверкой», и на бегу открыл огонь в сторону немцев из своего пулемета.

IX

Дурья башка, палит в молоко, а сам того и гляди схватит шальную пулю. Подбежав к нему, Гвоздев ткнул его рукой в плечо, приказав немедленно убраться под прикрытие танковой брони.

— Так там дышать нечем!.. — виновато стал оправдываться боец. Он действительно был уже покрыт с головы до ног толстым слоем пыли.

— Не спорить! — сипло отрезал Демьян. — Не подставляйся! Понял?!..

Подсевальников молча кивнул и бросился бежать вперед. Он был весь обмотан пулеметными лентами, а из вещмешка, крепко притороченного к спине, торчал запасной съемный ствол к пулемету. И патронами, и запасным стволом пулеметчик разжился в подбитой «пантере», той самой, экипаж которой покрошил Степанков.

Степа, переведенный старшим лейтенантом из ординарцев в рядовые третьего отделения, несся впереди всех, практически наступая на пятки соседней «тридцатьчетверки». Он уже успел установить визуальный контакт с командиром танка, который выглянул из открытого на башне люка и приветственно махнул бегущим, а потом продемонстрировал жестами и просигналил «Делай, как я».

В море рева и грохота Демьян уловил новую волну нараставшего шума. Оглянувшись влево, он обрадованно закричал, показывая своим товарищам рукой в ту сторону. Несколько танков и самоходок двигались по полю со стороны колхоза в их сторону, а дальше во всю ширину фланга, насколько хватало обзора, разворачивался в боевые порядки танковый батальон.

Радость Демьяна тут же померкла, когда одна из приближавшихся машин, Т-70, прямо у него на глазах превратилась в ослепительную вспышку. Броня, прошитая вражеским снарядом насквозь, вспыхнула, как кусок сухого дерева. Черный дым повалил из всех щелей и сорванного взрывом люка на башне машины.

X

Земля гудела от десятков многотонных бронированных машин, от снарядов, рвавших грунт, вздымавших его в небо, затянутое дымом и пылью. Спаренные и курсовые пулеметы злобным металлическим лаем оглашали воздух. Вражеские очереди хлестали по броне «тридцатьчетверок», рикошетили, со свистом носясь над головами штрафников.

Расстояние между танками противника стремительно сокращалось. Машины прибавили ход, стали маневрировать, пытаясь уходить от выстрелов вражеских танковых орудий, бивших прямой наводкой. Огненные вихри, взметая целые горы земли, заходили в рядах между танками.

— Не отставать!.. Не отставать!.. — доносилось справа, где на отрезке наступления второго отделения должен был находиться старший лейтенант.

Разобрать толком что-либо в неистовой круговерти невозможно. Лязг, грохот, рев снарядов и двигателей, крики раненых, матерная брань. Фигуры бойцов на миг возникали, точно призраки, из рваных лоскутов дымового занавеса и тут же ныряли в тут же возникший всполох дымного вихря.

Вот перекошенное криком чумазое лицо Степы надвинулось сбоку. Он машет рукой в сторону удаляющейся кормы танка и что-то истошно кричит. Но рот его, как в немом кино, беззвучно открывается и захлопывается, а Гвоздев из того, что он сообщил, не слышит ни звука.

— … ержать ряды! … оптюк! Не отставать!.. — скорее по губам распознает Демьян.

Он тут же дублирует команду, насколько хватает запала в легких. Но дышать тяжело. Пыль сразу набивается в глотку, и легкие начинают сипеть при каждом вдохе, словно меха простреленного пулей баяна. Школа баянистов, мать ее… Школа баянистов… Это словосочетание, возникнув в сознании, прилепливается к суматошно скачущим мыслям, как банный лист, и так и болтается в голове, звенит пустой погремушкой…

XI

Танки открыли огонь. Ведут лобовую атаку, стреляют прямой наводкой. Пока стрелки-наводчики досылают очередной бронебойный, механики-водители бросают машины короткими зигзагообразными движениями то влево, то вправо. Стрелять при таком маневре тяжело, и в момент выстрела машина выравнивает ход. Действуют слаженно, по всему видно, что в «тридцатьчетверках» опытные экипажи.

Машина, за кормой которой едва поспевает отделение Гвоздева, производит выстрел и тут же резко меняет направление, уходя влево. На штрафников, оставшихся без бронированного заслона, обрушивается пулеметный огонь сразу двух вражеских машин.

С матерной бранью Гвоздев падает на землю, следом вжимаются в перепаханный гусеницами грунт остальные. Бойцы по команде открывают огонь по бегущим вслед за «пантерами» немецким пехотинцам. До них метров триста, и они быстро приближаются. Силуэты врагов уже можно хорошо разглядеть. Они наряжены в знакомые пятнистые куртки. Эсэсовцы. Что ж, это все те же гады, которым штрафники успели надрать хвосты и в «Октябрьском», и здесь, на рубеже реки Псел.

Шквальный огонь танковых пулеметов, словно стрелка свинцовых часов, переводится со штрафников обратно на «тридцатьчетверку».

— Вперед!.. — кричит Гвоздев и, вскакивая на ноги, увлекает бойцов влево, вдогонку за танком.

Орудие одной из «пантер» ухает в сторону «тридцатьчетверки», которая в этот момент уже разворачивается вправо. Снаряд с колокольным звоном ударяется в левую грань танковой башни и рикошетит в землю, с противоположной от переменников левой стороны танкового корпуса. Взрыв взметается вверх, обдав машину землей и градом осколков. Машина берет на себя всю силу ударной волны и смертоносного металла, прикрывая бегущих за ней следом.

XII

Переменники жмутся к машине. Теперь, когда пули вражеских пулеметов и автоматов без передыху хлещут по броне, надгусеничным полкам, по самим тракам и каткам «тридцатьчетверки», уже никто не обращает внимания на пыль и вонючий дым выхлопных газов отработанного дизельного топлива.

«Тридцатьчетверка», идущая справа, озаряется яркой вспышкой пламени. Ее темный контур, с обтекаемой башней и гладким стволом орудия, проступает сквозь неясную муть серо-коричневого дыма. Танк катится еще несколько метров, потом останавливается.

Двигатели продолжают реветь, надсадно добавляют обороты. Но машина не продвигается дальше ни на метр. Не может. Видимо, вражеский снаряд угодил под днище или в одну из гусениц и повредил ходовую часть.

Люк на башне откидывается, но никто из экипажа наружу не появляется. Продолжает бить спаренный пулемет, к нему добавляется вспыхнувший в передней части борта огненный факелок «курсовика». Танк вздрагивает, с оглушительным треском выпуская из орудия струю ярко-красного пламени. Пороховая горечь разносится на несколько метров вокруг.

Наступление второго отделения стопорится. Вражеские пулеметы гвоздят броню подбитой «тридцатьчетверки», рыхлят землю по периметру, дырявят воздух вокруг машины, не давая штрафникам высунуться за край спасительной брони.

Экипаж левофланговой «тридцатьчетверки», молниеносно оценив ситуацию, начинает смещаться вправо, ознаменовав начало маневра прицельным выстрелом по «пантере», которая только что остановила соседний экипаж. Вражеская машина находится значительно правее относительно произведшей по ней выстрел «тридцатьчетверки». Русским танкистам был хорошо виден правый борт и высокие траки немецкого танка.

Снаряд 75-миллиметрового орудия по касательной ударяет в середину гусеничных траков «пантеры», буквально выдергивая кинетической силой бронебойного удара и взрывной волной несколько тяжеленных катков. Высокая гусеница словно сдувается. Траки провисают, собираются в стопку и переклиниваются по инерции движения, стопоря ход машины. Она начинает забирать вправо, разворачиваясь левым бортом к противнику.

XIII

Один за другим сразу два снаряда, выпущенные из подбитой «тридцатьчетверки» и Т-70, приближающегося с левого фланга, ударили в корпус эсэсовской машины.

Танковые орудия обеих машин выпустили подкалиберные снаряды. Они прожгли броню «пантеры», оставив аккуратные дыры, похожие на дупла в деревьях. Звука взрывов не было слышно, но многотонный корпус вздрогнул, потрясенный изнутри.

Машина продолжала крутиться на месте. Когда ее уже развернуло задом, из полученных пробоин начал валить густой черный дым, как из трубы парохода, в котором вовсю раскочегарили угольные топки.

«Тридцатьчетверка», за которой шли переменники Гвоздева, по диагонали приблизилась к сектору наступления подбитого Т-34. Потапов, скомандовав залегшим бойцам «Вперед, в атаку!», первым устремился под прикрытие танка. В этот момент с левого фланга еще ближе к штрафникам сместился экипаж Т-70.

«Тридцатьчетверка» с выведенной из строя ходовой частью продолжала вести огонь из танкового орудия и пулеметов, прикрывая справа наступление левофланговых танковых экипажей и второго и третьего отделений штрафников.

Грохот орудий смешался в один непрерывный, неумолкающий громовой раскат, испещренный молниями выстрелов и взрывов, сотрясающих землю и воздух, окатывавших с головы до ног горячей смесью порохового дыма, раскаленной пыли и прогорклой вони бензиновых и дизельных выхлопных газов.

XIV

Вой снарядов перекрывал лязг металла, бивший по ушам скрежет брони. Рев двигателей становился таким надсадным, как будто стадо взбесившихся быков в сотни, тысячи голов забивали одновременно на залитой, затопленной свежей кровью бойне.

Орудия стреляли в упор, всаживая снаряды в тяжелую бронированную сталь, разрывая ее на куски. Еще один Т-70, прошитый насквозь выстрелом танковой пушки «пантеры», сотрясло от мощного взрыва. Сдетонировавший в танке боекомплект превратил машину в сноп огня. Силой взрыва вырвало башню и подбросило вверх, а корпус раскрылся кверху лоскутами брони, подобно лепесткам страшного черного металлического цветка.

Немецкие пехотинцы выскочили из клубов дыма неожиданно, как пятнистые черти из самого пламени разверзшейся вдруг преисподней.

— Гранаты!.. Рукопашную!.. — успел крикнуть Гвоздев, нажимая на спусковой курок ППШ.

Очередь вошла в набегавший из мутного грязно-коричневого молока силуэт, и он, нырнув вниз, исчез, растворился, будто и впрямь был сотканным из дыма призраком.

Автомат бился в руках, прошивая плотным роем пуль все пространство по правую сторону от корпуса танка. Вот один из немцев коротко замахнулся на бегу. Взрыв ухнул где-то за спиной Демьяна, слева. Раздался истошный крик и следом — клокочущие звуки ярости, перемежавшиеся отборными матерными ругательствами.

Пули свистели вокруг. Кто-то сбоку глухо рычал. Противники сшиблись. И вот уже покатились по земле бесформенными грудами, в которых не было ничего человеческого, а только хищный животный храп, и рычание, и крик.

Степа сбил с ног немца, который несся прямо на Гвоздева, и тот, перепрыгнув через сцепившихся, оказался перед фашистом в надвинутой на глаза каске. Весь он был размытый, пятнистый и неумолимый, как сама смерть. Гвоздев по инерции прыжка летел на него, и ППШ увело влево, и требовались доли секунды, чтобы направить ствол на врага.

XV

Фашист стоял как вкопанный, будто ждал тут его целую вечность, чтобы взять его — Демы Гвоздева, сына своих папы и мамы, только что, вечность назад, неистово любившего свою прекрасную возлюбленную Стешу, жизнь.

В расширившихся зрачках Демьяна промелькнули все эти зримые картины, но тут же их заслонил зловещий силуэт эсэсовца, который отпечатался, словно негатив фотоснимка.

Немец держал свой «шмайсер» на весу, на уровне поясного ремня. Автомат подпрыгнул от выстрела, и ствол его разорвался с сухим треском, словно новогодняя хлопушка. Демьяну как будто железным ломом с силой ударили по ППШ, зажатому в руках. Он едва не выпустил автомат из рук.

Ладони словно ошпарило кипятком, но Гвоздев не заметил этого. Мелькнула молнией мысль, что он уже умер, но что, по какому-то высшему соизволению, ему еще дано время, чтобы вступить в схватку с призрачным немцем.

Он выставил обе руки, все так же сжимавшие ППШ, исковерканным вражеской очередью барабаном магазином вперед. Тяжелый металлический барабан пришелся в промежуток между каской фашиста и воротником его испятнанной куртки. С глухим стуком немца откинуло назад, и Гвоздев, потеряв точку опоры, рухнул на него плашмя.

Фашист не подавал признаков жизни, но Демьян еще несколько раз поднял и опустил приклад ППШ туда, где слетевшая с головы каска сначала открыла человеческое лицо, но потом эти черты стерлись, превратились в что-то нечеловеческое, безобразное.

XVI

Из фонтанов огня и дыма, на фоне рычащих и лязгающих темных танковых громадин появлялись пятнистые фигуры гитлеровцев. Демьян сполз с убитого им немца и, положив ППШ на грудь фашиста, нажал на курок. Автомат молчал. Искореженный барабан не досылал патроны. Перехватив автомат в левую руку, Демьян выхватил из правого кармана РГД и с ходу разжал непослушными пальцами усики, стопорившие чеку.

Сорвав кольцо, он метнул гранату в приближавшиеся из дымовой завесы силуэты. Потом перекинул ППШ за спину и вытянул из-под ладони фашиста ремень «шмайсера». Рука эсэсовца была окоченевшей и очень тяжелой и едва поддавалась усилиям штрафника, как будто он и мертвый всячески противился врагу.

Справа вдруг надвинулась огромная черная громадина. Сразу два ярко-красных факела неистово, с оглушающим грохотом метались на черной морде, слева от маски ствола и внизу, в левой части скошенной бронеплиты.

Лязгая гусеницами, качая длинным стволом, чудище катило всего в нескольких метрах от Гвоздева. Пулеметные очереди разлетались веером в стороны, взрывая землю. Скорее инстинктивно, чем осознанно Демьян прильнул к земле, уткнув голову в окоченевший бок поверженного им фашиста. Он чувствовал темечком, как вздрагивает немец от ударов пулеметных пуль.

Гранаты одна за другой полетели в «пантеру» с левого фланга. Одна отскочила от борта, разорвавшись на земле. Вторая рванула позади башни, прямо на броне. Осколки, отбарабанив по металлу, разлетелись в стороны, не причинив толстокожему чудищу вреда.

Слева из дыма и пыли возникла корма «тридцатьчетверки». Танк пятился, ведя огонь из пулеметов, посылая в сторону противника снаряды с промежутками, которые казались вечностью. С левой стороны корпуса и из-под гусениц тянулся черный дым.

XVII

Потапыч возник откуда-то со стороны только что прошедшей им в тыл «пантеры». Заметив Гвоздева, подскочил к нему.

— Живой?!.. — крикнул и тут же, удостоверившись, дал очередь вперед, по мелькнувшей из-за отступавшего Т-34 тени.

— Отходим!.. — закричал он, зачем-то тряся Гвоздева за плечо. — Танки отходят! У стрелков несколько «пантер» прорвались, на нашем — две… Потери!.. Приказ — отходим на исходные!..

Демьян, отстреливаясь, вскочил на ноги и отбежал под прикрытие откатывавшей задним ходом «тридцатьчетверки». Ноги споткнулись о что-то мягкое, и Гвоздев чуть не опрокинулся на спину. Немец лежал, навалившись на бойца в гимнастерке. Демьян сразу узнал Степу. Рывком скинув фашиста, Демьян схватил бойца за грудки и с силой тряхнул.

Тот открыл глаза, вернее, один глаз, левый, потому что под правым стремительной спелой сливой наливался синюшный кровоподтек.

— Живой?! — крикнул Гвоздев и тут же сам себе обрадованно ответил: — Живой! Подымайся, к черту, скорее, а то нас свои передавят…

Не давая Степанкову прийти в себя, Демьян потащил его кверху и, едва поставив на подгибающиеся ноги, нырнул под мышку и подхватил за лопатки.

— Держись, Степа, отходим!.. — кричал Демьян, вскидывая зажатый в левой руке трофейный «шмайсер». Его пистолетная рукоятка ходила ходуном в ладони, но Гвоздеву удавалось удерживать автомат, посылая короткие очереди в сторону врага.

XVIII

Черные клубы дыма из-под днища отступавшей «тридцатьчетверки» теперь валили вовсю, затягивая всю правую сторону непроглядным пологом. Слева Демьян заметил Подсевальникова. Тот залег в вырытой снарядом воронке и как ни в чем не бывало вел стрельбу из своего МГ, укрощенного и полностью подчиненного воле бойца. На подступах к огневой точке пулеметчика в неестественных позах застыло несколько трупов гитлеровцев.

— Я сам! Я сам, командир!..

Степанков уже самостоятельно твердо стоял на ногах. Сделав шаг в сторону от двигавшегося танка, он вскинул ППШ, но не выстрелил.

— Ни черта не видно, товарищ командир!.. — закричал он. — Точно так потемнело, как когда этот фриц мне своим «шмайсером» в глаз двинул. Сначала искры, а потом будто свет в башке выключили… Чик — и нету!..

Демьян, махнув рукой Степанкову, прыгнул в воронку к Подсевальникову. «Тридцатьчетверка» прошла в паре метров правее воронки, погрузив ее в непроглядный вонючий мрак.

— Товарищ Гвоздев! — обрадованно приветствовал пулеметчик командира отделения.

Лицо его было невозмутимо спокойным, как будто он находился не в самом эпицентре двух неистово сшибавшихся бронированными лбами сил, а на тренировочном учебном стрельбище.

— Отходим, Сева… Приказ! — с ходу крикнул ему Демьян.

— Эх, товарищ Гвоздев! Я только работать начал… — с легкой досадой выдохнул Подсевальников. — Четверых с ходу уложил, а здесь сменил ствол и — еще восьмеро… Сами в зачет лезут… Мечта, а не позиция.

— Сейчас наши танки отступят, и твоя мечта окажется у немца в… — выругавшись, проговорил Демьян. — Так что надо позицию менять.

XIX

У запасливого Севы помимо нескончаемого потока трофейных пулеметных лент оказалась целая связка трофейных «колотушек», аккуратно размещенных в «сидоре». По команде Гвоздева они свинтили колпачки и, дернув за шнурки взрывателей, одновременно метнули гранаты в каски фашистов, замаячившие в изодранных дымных султанах.

Взрывы брошенных гранат прозвучали среди грохота орудийных орудий, как хлопки. Демьян результатов броска не видел, выкарабкиваясь из воронки вслед за Степанковым.

Немецкие пехотинцы теснили штрафников по всей линии атаки. Те не бежали в панике сломя голову. Прикрывали друг друга, оттаскивали раненых, использовали свои и вражеские танки в качестве прикрытия.

Схватка как бы разделилась на два самодостаточных боя. Танки вели между собой ожесточенную огневую дуэль, а в рядах между ними, используя бронированные корпуса как прикрытия, остервенело дралась пехота.

В первом отделении за подбитой «тридцатьчетверкой» завязалась рукопашная схватка. С эсэсовцами плечом к плечу сошлись бойцы Пилипчука и танкисты экипажа Т-34. Исход поединка решил стрелок-наводчик, выбравшийся из люка башни с ручным «дегтярем».

В двух десятках метров позади горела вражеская «пантера», одна из двух, прорвавшихся на рубеже роты капитана Телятьева. Вражеские машины, появившиеся за спинами наступавших, встретили артиллерийские орудия. Расчет лейтенанта Денисова в упор всадил во вражескую морду 76-миллиметровый снаряд. Бронебойный угодил аккурат в уязвимое место в целом отлично защищенного переда «пантеры», под маску ствола.

XX

Машина, ошеломленная точным попаданием, остановилась. В тот же момент с левого фланга, где на огневые позиции выдвинулись СУ-122, прилетел в левую бочину вражеского танка посланный «сушкой» снаряд. Вслед за яркой вспышкой взрыва вся левая сторона «пантеры» сразу занялась огнем. Скорее всего пробило бензобаки. Пламя вдруг полыхнуло разом, окутав танк огневым шаром, который взметнулся вверх.

Вторая «пантера» продвинулась еще на несколько метров ближе к оборонительному рубежу штрафников вдоль реки. В течение этого времени она выдержала несколько прямых попаданий в лобовую часть снарядов «сорокапяток» и 57-миллиметрового ЗИСа.

Когда загорелся подбитый соседний танк, экипаж второй машины стал спешно отходить к пылающей «пантере», прикрывая свое движение пулеметным огнем. Из горящего немецкого танка выскакивали охваченные пламенем танкисты и попадали под перекрестный огонь отступавших второго и первого отделений взвода старшего лейтенанта Коптюка.

Отойдя на несколько метров, штрафники залегали и встречали наседавших эсэсовцев огнем винтовок, пулеметов, добытого в рукопашных схватках трофейного стрелкового оружия.

На левом фланге, используя в качестве укрытий воронки, сделанные танковыми гусеницами земляные отвалы, малейшие складки местности, залегли бойцы третьего отделения.

XXI

Демьян отдал приказ экономить патроны и не палить почем зря в непроглядный дым. Темп вражеского наступления резко спал. Что-то сломалось в туго натянутой пружине эсэсовского механизма. Даже на первый брошенный на поле взгляд было понятно, что помешало немцам. По всей линии наступления из конца в конец горели и дымились танки.

Были среди них и немецкие, но Гвоздеву показалось, что почти все — «тридцатьчетверки» и «семидесятки». Некоторые, выведенные из строя, оставались на ходу, одну машину Т-70 буксировал экипаж «тридцатьчетверки». У Демьяна сжалось сердце при виде боевой техники, менее чем за час превращенной в груды искореженного, горящего и тлеющего металла.

Дым, скопившийся в середине поля, стал рассеиваться, открывая глубокую перспективу картины разгрома. Немцам тоже досталось. Их машины догорали на той стороне поля. Несколько самостоятельно отходили к высоте, две — при помощи буксира. На самом краю правого фланга полыхал «тигр».

Прямо на броне пылающего танка взметнулся огненный столб взрыва. Снаряд послала одна из «сушек», и тут же, как по команде, остальные «самоходки» дали залп по отступающим к высоте машинам немцев.

Демьян не успел даже заметить, как пять самоходных артиллерийских установок развернулись в цепь за спинами штрафников, прямо в виду оборонительных траншей второго взвода. Со стороны колхоза выдвигались в поле несколько 152-миллиметровых «самоходок» и танки. Они вели беглый огонь по немецким танкам, наступавшим со стороны леса.

Под прикрытие орудийного огня «самоходок» выходили с поля боя уцелевшие танки. Экипажи перестраивались и, развернувшись, снова устремлялись вперед.

Канонада, на несколько минут утихнув, усилилась. Заработали артиллерийские орудия и минометы со стороны стрелкового полка. Демьян едва успел поймать пересохшими губами горлышко фляги и сделать глоток теплой воды.

— Приготовиться!.. В атаку-у! — долетело сквозь грохот рвущихся вражеских снарядов, посыпавшихся на штрафников и дальше, на боевые порядки «самоходок».

Ад начинался с самого начала. Поправив съехавшую на лоб каску, Гвоздев взял автомат в левую руку и утер рукавом гимнастерки губы.

— Отделение!.. В атаку!.. Впере-од!..

С криком Гвоздев оттолкнулся кулаками от земли и, распрямившись на ногах, бросил свое тело вперед, в скрежещущее стальными жерновами пекло разгоравшегося с новой силой танкового боя.

* * *

Бой на рубеже реки Псел продолжался в течение суток. Штрафники вместе с экипажами танков и «самоходок» несколько раз переходили в атаку и, встречая ожесточенное сопротивление эсэсовцев, были вынуждены отступать на исходные позиции. После многочасовой кровопролитной схватки противники остались на исходных рубежах, а поле боя усеяли остовы десятков искореженных горящих машин, десятки убитых и раненых.

После трех суток изнурительных боев, понеся большие потери, танковые дивизии СС отказались от наступательных действий в районе железнодорожной станции Прохоровка. Обескровленные эсэсовские дивизии отступили, распрощавшись с идеей овладения Прохоровкой.

Отдельный штрафной батальон под Прохоровкой проявил отвагу и мужество, отмеченные командованием армии. Безвозвратные потери личного постоянного и переменного состава составили восемьдесят шесть процентов. Старший лейтенант Федор Коптюк в ходе боя получил сильную контузию и после возвращения в батальон был назначен командиром роты вместо тяжело раненного осколком мины капитана Телятьева.

Боец переменного состава Демьян Гвоздев у реки Псел получил пулевое и осколочное ранения, был представлен на искупление и после излечения в госпитале вернулся в штрафной батальон через месяц с назначением на должность командира первого взвода второй роты вместо погибшего под Прохоровкой лейтенанта Смижевского.

Санинструктор санвзвода отдельного штрафного батальона Степанида Вольская в ходе боя на рубеже реки Псел вынесла из-под обстрела свыше тридцати бойцов. Во время минометного обстрела получила осколочное ранение и была эвакуирована в тыл. Была представлена к ордену Красной Звезды. Находилась на излечении в течение трех месяцев, после чего продолжила службу в одном из госпиталей 1-го Украинского фронта.

И Демьян Гвоздев, и Стеша Вольская пытались отыскать друг друга через полевую почту, с помощью запросов и расспросов, письменных и устных, но безуспешно. Больше они так никогда и не встретились.

Примечания

1

S. L. A. Marshall. Men against Fire: The Problem of Battle Command in Future War. N.Y.: Morrow, 1947, p. 83.

2

Шокакола — шоколад с кофеином и орехом коки, входивший в солдатский паек в вермахте и войсках СС. — Прим. пер.

3

Шпис (нем. жарг.) — старший фельдфебель или унтер-офицер в роте, отвечавший за порядок, организацию внутренней службы и снабжение роты. То же, что в Красной Армии старшина. — Прим. пер.

4

«Наискось лежащий Дитрих» — шутливое название тактического знака дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». — Прим. пер.

5

«Пройсенс Глория» — традиционный бравурный прусский военный марш. — Прим. пер.

6

«Восемь-восемь» — так немецкие солдаты называли 88-мм зенитную пушку, которая часто применялась также в качестве эффективного противотанкового средства. — Прим. пер.

7

Перевод с немецкого Leibstandarte Adolf Hitler = LAH = Lange Arme Hunde. — Прим. пер.

8

«Пехота — ты королева всех обезьян…» — переиначенные начальные слова немецкой солдатской песни «Пехота — ты королева всех войск». — Прим. пер.

9

«Холодная блондинка с белым фельдфебелем» — немецкое образное название бокала холодного пива с высокой белой пеной. — Прим. пер.

10

Пимпф — член детской нацистской организации в Германии 1930–1945 гг. — Прим. пер.

11

Ханзи — уменьшительное имя от Ган. — Прим. пер.

12

«Рач-бум» — так немецкие солдаты прозвали советскую 76-мм дивизионную пушку. — Прим. пер.

13

Прозт! — «На здоровье!» (нем.) — Прим. пер.

14

Скат — немецкая карточная игра. — Прим. пер.

15

ПНШ — сокращенное обозначение должности помощника начальника штаба.

16

82-мм БМ-37 — батальонный миномет, один из самых массовых образцов минометов в Красной Армии в годы Великой Отечественной войны.

17

ПТОР — противотанковый район.

18

Р-9 — радиостанция, устанавливалась на Т-34.

19

«Тарелка» — так бойцы прозвали плоский дисковый магазин на 47 патронов для пулемета Дегтярева ДП-27.

20

Обиходное армейское название противотанкового ружья (ПТР).

21

«Школа баянистов» — бытовавшая в войсках шуточная расшифровка аббревиатуры ШБ — «штрафной батальон».

Content

Курт Пфёч, Роман Кожухаров
Прохоровское побоище. Штрафбат против эсэсовцев
(сборник)

Курт Пфёч. Танковая бойня под Прохоровкой Эсэсовцы в огне

Введение Битва под Курском в июле 1943 г.

Пролог 1 июля 1943 года

День первый 2 июля 1943 года

День второй 3 июля 1943 года

День третий 4 июля 1943 года

День четвертый 5 июля 1943 года

День пятый 6 июля 1943 года

День шестой 7 июля 1943 года

День седьмой 8 июля 1943 года

День восьмой 9 июля 1943 года

День девятый 10 июля 1943 года

День десятый 11 июля 1943 года

День одиннадцатый 12 июля 1943 года

День последний 15 июля 1943 года

Эпилог

Курт Пфёч

Роман Кожухаров. Умри, а держись! Штрафники на Курской дуге

Глава 1 Встречный бой

Глава 2 Накапливая силы

Глава 3 «Стоять насмерть!»

Роман Кожухаров. Штрафбат под Прохоровкой Остановить «Тигры» любой ценой!

Глава 1 Первая схватка с «Пантерами»

Глава 2 Рубеж реки Псел

Глава 3 Бой у колхоза «Октябрьский»

Глава 4 Залечивая раны

Глава 5 Не на жизнь, а на смерть

Примечания