Никита Кричевский

Экономика во лжи. Прошлое, настоящее и будущее российской экономики

Введение

Маме

Эта книга – не о росте ВВП, привлечении иностранных инвестиций или борьбе с инфляцией. Эта книга – о причинах, точнее, о главной причине, что не дает нам решить в целом не такие уж сложные задачи. Эта книга – о лжи и порожденном ею недоверии в нашей экономике.

Полвека назад «золотой голос» капитализма Айн Рэнд написала: «Вина за нынешнее состояние нашего мира лежит, за редкими исключениями, на тех, кому сегодня за 40, – на тех, кто в своих речах говорил меньше, нежели знал, и менее определенно, нежели того заслуживал предмет их выступлений»[1]. И пусть наши с Алисой Розенбаум (настоящее имя Рэнд) политические и макроэкономические предпочтения по многим вопросам расходятся кардинально, в одном она права точно: поколение сорокалетних и тех, кто немного старше, должно осознавать ответственность за прошлое и будущее экономики, страны, мира.

Избитый либеральный рецепт улучшения жизни в России «не врать и не воровать», несмотря на скрытую односложность (общественное воровство – суть продолжение вранья), тем не менее, несет в себе верное заключение о текущем состоянии нашего общества, пораженного эпидемией лжи. Лгут все: государство, общество, индивидуумы. И что самое опасное – ложь, лицемерие, двуличие становятся общепринятой нормой поведения, неписаным правилом достижения успеха.

В этой книге собраны лишь немногие примеры, наглядно иллюстрирующие справедливость вывода, вынесенного в название. Однако если человеку психологически свойственно не гнушаться коварства, преследуя личные интересы – это не противоречит его природе, – то институт государства для того и существует, чтобы демонстрировать образцы честности и верности приоритетным общественным идеалам. Распространение лжи в обществе начинается с государства, выздоравливать также нужно начинать с головы.

В отличие от права в экономике нет презумпции невиновности. В то же время зачастую невозможно в одночасье раскрыть ложность многих теоретических посылов, практических намерений и деяний, сопутствующих нашей жизни. Нужно время – и оно приходит.

На страницах этой книги я намерен развить три основных положения, три ключевые мысли.

Первое: на протяжении многих десятилетий в России насаждается чуждое нашему менталитету индивидуалистическое мировоззрение, на поверку оказывающееся ширмой для сокрытия истинного умысла псевдолибералов – любыми способами удержать власть.

Второе: долгие годы нам внушают мысль об исправных «социальных лифтах», одновременно выстраивая и цементируя модель капитализма посвященных. Представители государства денно и нощно рассуждают об открытости системы государственного управления и прозрачности долгосрочных экономических отношений, а на деле пестуют незаконные и нелегитимные финансовые институты, потворствуют коррупции, разрушают немногие оставшиеся общественные договоренности, придававшие людям хоть какую-то уверенность в будущем.

Третье: не отстает и общество. «Мы платим налоги, где наши дороги?» – однако мы лицемерно умалчиваем о неизбывной любви к «черному налу», о предпочтении «серого» сектора легальному, о сладком обмане себя и окружающих потреблением взаймы. Вместе с государством мы привычно обвиняем во всех возможных бедах «мировой заговор», с упоением обсуждая конспирологические перипетии американской, европейской, китайской экономик, как будто наши внутренние проблемы решены успешно и навсегда.

Экономика – не беллетристика, потому прошу с должным вниманием отнестись к статистическому и фактологическому материалу, собранному в книге. Возможно, кому-то такая научно-популярная подача мысли покажется излишне громоздкой, рассеивающей внимание. Однако статистика как раздел экономической истории здесь используется в качестве дополнительного обоснования логических выводов, а обширная фактологическая база несет в себе элемент просвещения и, кроме того, служит весомым подспорьем для будущих исследователей. Настоятельно рекомендую сосредоточенно относиться к сноскам – в них представлены не только источники информации, но и многочисленные побочные сведения, по разным соображениям не вошедшие в основной текст.

В заключение несколько слов благодарности. Я признателен главному редактору «Московского комсомольца» Павлу Гусеву и главному редактору «Новой газеты» Дмитрию Муратову за предоставленные в разные периоды нашего сотрудничества «окна» для изложения на страницах этих уважаемых изданий отдельных положений настоящей книги. Я также искренне благодарю всех моих оппонентов, в дискуссиях с которыми вырабатывалась и оттачивалась моя позиция по многим социально-экономическим аспектам нашей жизни. И конечно, огромное спасибо тебе, мой дорогой читатель.

Никита Кричевский

Москва, март 2014 г.

Глава 1. В ожидании хозяина

В нашем обществе давно вошло в привычку пенять экономистам на неразумность предлагаемых планов по выводу страны из перманентного социально-экономического кризиса. Критическая аргументация такова: молодая экономическая поросль склонна игнорировать лучшее из советского опыта, экономисты старой закалки не учитывают современные рыночные реалии, а теоретики либерально-рыночного окраса и вовсе нелегитимны в силу ложной ответственности, которую они вынуждены нести за чужие ошибки, просчеты и преступления двадцатилетней давности. Однако все современные попытки «облагородить» российскую экономику будут тщетны, пока мы не осознаем ряд непреложных положений.

Россия – страна традиционалистская, что означает превалирование неформальных общественных ценностей. Их попрание, отрицание неизменно ввергает наш социум в хаос. В России законодательные нормы всегда были необходимым, часто обременительным, но лишь довеском к народным морально-нравственным ценностям. Противопоставление закона и справедливости, вынужденный отказ от их пусть призрачного, но единства – наследственная черта русского человека.

Россия – страна патерналистская, роль государства во всех сферах общественной жизни у нас всегда была преобладающей. Мы не Америка, у которой, говоря словами великого поэта Андрея Вознесенского, не было своего XVII века, а государственное устройство формировалось исходя из максимально возможной индивидуальной свободы. Сравнение с Европой также весьма условно, поскольку еще столетие назад Россией правил Помазанник Божий, тогда как во многих европейских государствах монархии были либо уже конституционно ограничены, либо упразднены вовсе. Патернализм, дирижизм[2], вера в сильное государство, управляемое на основе единоначалия, – отличительные признаки мировосприятия русского человека. Экономика для нас – не рынок, экономика для нас – люди. С их трудом, потребностями, настроениями.

Россия – страна религиозная, в первую очередь православная. Католические или протестантские представления о человеческой деятельности значительно расходятся с православными уложениями. Кажущееся уменьшение влияния веры на россиян обманчиво – снижение количества прихожан, регулярно посещающих храмы, отнюдь не тождественно постепенному отходу общества от религиозных устоев. Как будет показано ниже, в предыдущие периоды православие не только не препятствовало, но, наоборот, способствовало экономическому росту, увеличению численности населения и цивилизационному прогрессу России.

Мировоззренческий нигилизм, построенный на отрицании этих простых истин, стал фундаментом царящих в современной России лжи и недоверия, экономической стагнации и социальной деградации, массовой апатии и индивидуальной эмиграции, а в итоге – депрессии великой нации.

Скудное наследие

Экономика – наука молодая, ей лет триста от роду (сравните с многовековыми традициями философии, психологии или обществознания)[3]. До середины XVIII в., то есть до начала промышленной революции, учение о рациональном хозяйствовании в основном было встроено в другие гуманитарные дисциплины, хотя ранее все же появлялись сугубо экономические трактаты. Да и о какой экономике идет речь, когда практически во всех странах того времени господствовала абсолютная монархия (Америка была редким исключением), основным фактором производства служила земля, реже – отдельные природные ресурсы, а источником богатства – торговля с ее меркантилистскими фетишами: деньгами, золотом и серебром?

Странноватый профессор логики из Глазго Адам Смит с его «Исследованием о природе и причинах богатства народов», впервые изданным в 1776 г., произвел настоящую мировоззренческую революцию, впервые заявив, что истинным благосостоянием нации являются не злато с серебром, а промышленное производство и труд. В свою очередь, непреложным фактором прироста суверенных активов является свобода индивидуума. К слову, вполне вероятно, что «Богатство народов» изначально планировалось Смитом как часть более масштабного труда об этической философии (в 1759 г. вышла его «Теория нравственных чувств», где он рассуждал, в том числе, о моральных мотивах стремления к богатству), но не сложилось.

Здесь мы сталкиваемся с самым магическим из всех известных передергиванием мысли великого ученого. Речь о «невидимой руке рынка», якобы делающей лишним государственное присутствие в экономике. Скажу сразу: в «Богатстве народов» дословно ничего подобного не говорится.

В исходном варианте тезис Смита выглядит так: «Предпочитая оказывать поддержку отечественному производству, а не иностранному, он (смитсианский «каждый отдельный человек». – Н.К.) имеет в виду лишь свой собственный интерес, и, осуществляя это производство таким образом, чтобы его продукт обладал максимальной стоимостью, он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения. Преследуя свои собственные интересы, он часто более действительным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится делать это»[4].

О сущности рынка – в следующих главах. А сейчас зададимся вопросом: где тут хотя бы намек на отрицание роли государства в экономике (да еще и во времена британской абсолютной монархии)? Да за одно подобное высказывание, не говоря уже о целой книге, 53-летнему университетскому профессору Смиту, больше всего в жизни дорожившему отношениями с матерью, светила каторга, а не всемирная слава!

Речь, как видно из цитаты, велась всего лишь о поддержке отечественного производства (промышленная революция на туманном Альбионе тогда шла полным ходом), что трансформировалась в достижение интересов всего общества. Однако высказывание Смита извратили настолько, что государство из создателя и охранителя общественных норм превратилось в изгоя, в ущербного «ночного сторожа» с усеченными функциями охраны границ, соблюдения законности и правопорядка, а также содержания специфических учреждений и сооружений (например, инфраструктуры или тюрем), необходимых обществу[5]. Четвертой неявной функцией государства, которую позднее великодушно разглядел Нобелевский лауреат Милтон Фридман, является «защита «недееспособных» членов сообщества»[6].

Вот еще один красноречивый пример смысловой подмены. В главе «О прибыли на капитал» Смит пишет: «Наши купцы и владельцы мануфактур сильно жалуются на вредные результаты высокой заработной платы, повышающей цены и потому уменьшающей сбыт товаров внутри страны и за границей»[7]. Казалось бы, вот оно, теоретическое обоснование необходимости сдерживания роста оплаты труда!

Однако Смит продолжает свою мысль так: «Но они ничего не говорят о вредных последствиях высоких прибылей. Они хранят молчание относительно губительных результатов своих собственных барышей, жалуясь лишь на то, что выгодно для других людей». И тут же добавляет: «Когда хозяева столковываются в целях сокращения заработной платы своих рабочих, они обыкновенно заключают частное соглашение не давать им больше определенной суммы под угрозой известного штрафа. Но если рабочие заключат между собою противоположное соглашение – под угрозой штрафа не соглашаться на определенную заработную плату – закон карает их весьма сурово; а ведь если он относился беспристрастно, он должен был таким же образом поступать и по отношению к хозяевам»[8].

Чего в этом отрывке больше: обоснования необходимости государственного регулирования роста оплаты труда, аргументации насущной потребности ограничивать прибыль собственников, разъяснения важности и актуальности профсоюзного движения или указаний на нормативные недоработки?

Как бы ни было, но все последующие годы маятник экономической науки перемещался от патернализма к индивидуализму и обратно, а кризисы тем временем случались с пугающей регулярностью. Пожалуй, все, чего за столетия смогли достичь теоретики, в нескольких фразах выразил классик современного немецкого ордолиберализма Вальтер Ойкен: «Мало или много должно быть государственной деятельности – вопрос не в этом. Речь идет не о количественной, а о качественной проблеме. Насколько нетерпимо стихийное формирование хозяйственного порядка в век промышленности, современной техники, больших городов и людских масс, настолько же очевидна неспособность государства к ведению хозяйственного процесса»[9].

В этих словах все: и признание текущей неспособности просчитать количественные границы разнохарактерного государственного вмешательства, и продолжение дискуссии о направлениях регулирования (конкуренция не «вопреки», а «благодаря» государству), и ложная аргументация – «неспособность государства к ведению хозяйственного процесса», с блеском опровергаемая Китаем на протяжении последних 35 лет.

Более полутора веков экономисты всего мира спорят, но так и не могут прийти к единому мнению о причинах мировых кризисов, а без правильного диагноза нет верного лечения. Стоит ли удивляться, что экономическая наука никак не может выработать эффективное антикризисное противоядие? Эффективное, но не универсальное – национальные экономики столь разноплановы, что рецепты, крайне полезные в одних странах, в других могут уничтожить не только болезнь, но и пациента.

Не лыком шиты

Россия в своих нынешних ментальных воззрениях сопоставима с европейскими умонастроениями трехсотлетней давности – не зря же в нашем народе устойчиво мнение, что «экономика – не наука». Лучины в головах, а не в домах. Наслушавшись удобоваримых толкований Смита и его последователей (к которым отчасти относится и Карл Маркс)[10], мы, с одной стороны, требуем свободы предпринимательства, а с другой – настаиваем, чтобы ответственность за частные инвестиционные провалы несло государство. (Согласно исследованию фонда «Общественное мнение» и Института посткризисного мира, проведенному в марте 2013 г., 38 % россиян уверены, что потери от их фондовых вложений должно компенсировать государство, в обратном убеждены 45 % респондентов, остальные «не определились».)

Однако «сопоставима» – не значит «отстает». У нас, как уже говорилось, иное мировоззрение: в массе своей мы традиционалисты, приверженцы сильного государства. Единовластие, единоначалие, а не институты[11] – вот что для русского человека приоритет в системе общественных ценностей. Конечно, все мы разнолики, и среди нас много индивидуалистов, категорически не приемлющих исторически сложившийся в России тип взаимоотношений государства, общества и личности. Но одно дело не принимать, и совсем другое – жить и работать в собственной стране. Современная эпоха предоставляет людям массу способов для самореализации, однако для русского, россиянина, отеческое всегда было выше личного. Характер народный словами не переделаешь.

В истории российской мысли присутствуют свои экономисты-исследователи, так же как и Смит, творившие в рамках монархической системы политико-экономических координат. В 1724 г., за 50 лет до появления «Богатства народов», в России появился труд первого русского экономиста Ивана Посошкова «Книга о скудости и богатстве» (книгой в общепринятом понимании его назвать нельзя, так как издан он был много позже). В нем автор с присущим тем временам преклонением и почитанием Отца Отечества, Императора Всероссийского Петра Великого[12] систематизировал свои взгляды и предложения, «отчего происходит напрасная скудость и отчего умножиться может изобильное богатство».

В девяти главах книги Посошков субъективно, на основе собственного опыта, проанализировал наиболее актуальные стороны российской действительности: состояние правосудия, особенности жизни дворянства, купечества, крестьянства, развитие народных промыслов, борьбу с преступностью, положение с доходами царской казны. Всякий раз Посошков предлагал свои, часто неординарные способы устранения недостатков. Приведу несколько цитат.

О коррупции, тюремной и судебной системах: «Гостинцев у истцов и у ответчиков отнюдь принимать не надлежит, понеже мзда заслепляет и мудрому очи. Уже бо кто у кого примет подарки, то всячески ему будет способствовать, а на другого посягать, и то дело уже никогда право и здраво рассужено не будет, но всячески будет на одну сторону криво.

В прошлом 1719 году сыщик Истленьев в Устрике (село в 180 км от Новгорода. – Н.К.) у таможенного целовальника (выборное должностное лицо, при вступлении в должность клятвенно целовавшее крест. – Н.К.) взял с работы двух человек плотников за то, что у них паспортов не было, и отослал их в Новгород. И в Новгороде судья Иван Мякинин кинул их в тюрьму, и один товарищ, год просидев, умер, а другой два года сидел да едва-едва под расписку освободился. И тако многое множество без рассмотрения судейского людей Божьих погибает.

В Алексинском уезде видел я такова дворянина, именем Иван Васильев сын Золотарев, дома соседям своим страшен, яко лев, а на службе хуже козы. В Крымский поход как не мог он избежать службы, то послал вместо себя убогого дворянина, прозванием Темирязев, и дал ему лошадь да человека своего, то он его именем и был на службе, а сам он дома был и по деревням шестерней разъезжал и соседей своих разорял. И сему я вельми удивляюсь, как они так делают, знатное дело, что и в полках воеводы и полковники скупы, с них берут, да мирволят им»[13].

О торговле и купечестве: «И купечество у нас в России устраивается вельми неправо: друг друга обманывает и друг друга обидит, товары худые закрашивают добрыми и вместо добрых продают худые и цену берут неправильную, и между собою союза нималого не имеют, друг друга едят, и так все погибают, а в зарубежных торгах компанства между собою не имеют и у иноземцев товары покупают без согласия своего товарищества.

И царство воинством расширяется, а купечеством украшается, и того ради и от обидчиков вельми надлежит их охранять, дабы ни малой обиды им от служивых людей не чинилось. Есть многие немыслимы люди, купечество ни во что не ставят и гнушаются ими, и обижают их напрасно. Нет на свете такова чина, коему бы купецкий человек не потребен был»[14].

О крестьянстве: «По моему мнению, царю паче помещиков надлежит крестьянство беречь, понеже помещики владеют ими временно, а царю они всегда вековые и крестьянское богатство – богатство царственное, а нищета крестьянская – оскудение царственное»[15].

Почему же разумные, в чем-то прорывные идеи Посошкова не получили своего развития? Пожалуй, при объяснении можно сослаться на многовековую российскую реакцию, неприятие всего нового, маниакальные подозрения в посягательстве на власть и прочую конспирологию.

К сожалению, все гораздо проще, с одной стороны, и трагичнее – с другой.

Во-первых, в России тех времен книгопечатание, а тем более распространение книжной продукции, было весьма ограничено, если не сказать – отсутствовало вовсе. Кроме того, стоит упомянуть крайне малый круг потенциальных читателей труда Посошкова.

Во-вторых, книга, выполненная как «доношение Петру I», была закончена 24 февраля 1724 г., а царь, как известно, скончался менее чем через год, 28 января 1725 г., и прочесть «доношение» просто не успел (если вообще о нем знал). Да и вряд ли ближайшее окружение императора допустило бы, чтобы внимание монарха отвлекалось на размышления не имевшего дворянского статуса купца-простолюдина[16].

В-третьих – и это, на мой взгляд, главная причина – уже после смерти Петра I, в августе 1725 г., Посошков был арестован, заточен в Петропавловскую крепость и через пять месяцев, в возрасте 74 лет, умер. Поводом для ареста стало отнюдь не недовольство дворянства, духовенства или ближнего круга царской семьи содержавшейся в книге крамолой (которой, впрочем, и не было), а расследование громкого коррупционного, как сейчас бы сказали, дела вице-президента Синода, новгородского архиепископа Феодосия Яновского (земляка Посошкова). Феодосий, активный сторонник воспринятых духовными иерархами в штыки петровских церковных преобразований, отличался тщеславием и корыстолюбием. После смерти императора он подвергся опале, было возбуждено расследование по факту расхищения церковной утвари, захватившее, как круги на воде, множество случайных лиц.

Участвовал ли Посошков в тех преступлениях и были ли они в действительности, доподлинно неизвестно, но не исключено, что формальным поводом для ареста Посошкова послужила рукопись его книги, обнаруженная в библиотеке Феодосия. Если бы не Михаил Ломоносов, в середине XVIII в. случайно ознакомившийся с фолиантом и поручивший сделать с него список (копию) для создаваемой Академии наук, вряд ли бы мы когда-нибудь узнали, что российская экономическая школа начинает свой отсчет с 1724 г.

Книгу Посошкова отличает безоговорочная верность и преданность государству и императору, наличие огромного массива практических рекомендаций по улучшению сложившегося порядка и стойкое ощущение по прочтении, что за прошедшие триста лет в отношениях государства и индивидуума в России практически ничего не изменилось. Разве что тогда был самодержец, а ныне – президент.

Еще одна параллель: за прошедшие столетия русская экономическая мысль так и не смогла выработать ни одной фундаментальной концепции построения и развития национальной экономики. И теоретики, и практики, как правило, сосредотачивались на текущих недостатках в отдельных сферах, концептуально ничего не меняя. В то же время нынешнее непростое время требует как раз переосмысления созданной впопыхах, а потому крайне неустойчивой современной хозяйственной доктрины с учетом исторически свойственных России ментальных особенностей, отличающих нас и от Востока, и от Запада.

Почему же не государственнические воззрения Посошкова, а индивидуалистические идеи Смита получили столь широкое распространение в России? Начнем с того, что XVIII в. с его унаследованным от Петра I преклонением перед иностранным укладом породил далекий от православных канонов слой русского дворянства: «При Екатерине II зарождается целое поколение русской знати, воспитанное в своем большинстве в духе восхищения Западом и античностью, равнодушия к России и Православию»[17]. «Новая русская элита» и послужила в начале XIX в., когда роскошно изданный перевод «Богатства народов» стал мейнстримом в столичных салонах, основным проводником идей Смита в России.

Но это одна сторона медали. Вторая – безнадежное, присущее всем поколениям российских управителей игнорирование изменений в мировоззрении народа, отсутствие всякого стремления к общественному диалогу, непонимание (или отрицание) важности анализа, выявления и инкорпорирования в российскую экономическую конструкцию всего ценного и полезного, что несет в себе мировой хозяйственный опыт.

Думаю, никто, находясь в здравом уме и твердой памяти, не станет требовать возврата страны к всепогодному ношению шапок-ушанок, валенок или армяков и к поминутному хоровому пению русских народных песен под балалайку и медовуху. Я также крайне далек и от реставрационно-монархических взглядов. Тем не менее, игнорировать сложившийся менталитет – значит, обрекать существующие и вновь создаваемые социально-экономические конструкции на заведомую неудачу.

Экономическая мощь российского консерватизма

Пожалуй, лучшим подтверждением эффективности дореволюционной российской общественно-государственной модели служат исторические данные о социально-экономическом положении в стране в годы, предшествовавшие Первой мировой войне и русской цивилизационной катастрофе 1917 г.

На рубеже XIX–XX вв., при всех изъянах авторитарного государственного устройства, в условиях «управляемого капитализма», которому в дальнейшем следовали все «азиатские тигры», и недостаточно развитых правовых и социальных институтов (как потом выяснилось, в своем становлении и развитии не опережающих социально-экономическое развитие, а сопутствующих ему), в России происходил экономический бум поистине грандиозных масштабов. В стране стремительно разворачивалась индустриальная эпоха.

В 1892–1900 гг., по данным дореволюционного Минфина, производство хлопчатобумажных изделий выросло в 1,5 раза, нефти, железа и стали – в 2 раза, каменного угля и чугуна – в 2,5 раза[18]. Протяженность железных дорог, во многом благодаря усилиям многолетнего министра финансов и председателя Совета министров Сергея Витте, увеличилась почти на 27 тыс. км (для сравнения: длина современных железнодорожных путей общего пользования – немногим более 86 тыс. км).

Промышленный подъем продолжился и в первые годы ХХ в. Если в 1909 г. выплавка стали выросла на 6,4 %, то в 1910 г. – на 13,1 %, а в 1913 г. прирост по сравнению с 1908 г. составил 1,6 раза. Одновременно увеличивалось производство проката, металлообработки, машин и оборудования, а железнодорожные пути за 1908–1913 гг. стали длинее на 4,3 тыс. км[19].

К 1913 г. Россия по объемам промышленного производства достигла 80 % показателей Германии, почти сравнялась с Англией, значительно опережала Францию, в два раза превосходила Австро-Венгрию, а по темпам экономического роста обгоняла все европейские страны и шла вровень с США. Наша страна занимала первое место в мире по экспорту зерна и льна, в 1911–1914 гг. на долю не нефти, но продуктов ее переработки приходилось 88,6 % нефтяного экспорта, вывоз же сырья и прибыли иностранцами был ограничен 12,8 % от вала[20].

В 1913 г. французский экономист Эдмон Терри констатировал: «Если у большинства европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 гг., как они шли между 1900 и 1912 гг., то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении»[21].

В предреволюционные десятилетия доходы казны держались на трех китах – поступлениях от казенной монопольной винной операции (доля доходов в бюджете-1913 – 27,9 %), казенных железных дорог (23,8 %) и таможни (10,3 %). Причем то были так называемые оборотные доходы. Прямые налоги в России составляли лишь 13,7 % всех бюджетных поступлений, тогда как во Франции – 19,5 %, в Германии – 28,3 %, в Великобритании и Ирландии – 31,5 %[22]. Предпринимательство, хоть по привычке и жаловалось на «казенную удавку», налогами обременялось несильно.

Дефицит бюджета, согласно Государственным росписям (бюджетам) доходов и расходов, разросшийся в годы провальной Русско-японской войны и революции 1905–1907 гг. (в 1906 г. дефицит составлял 29,3 % расходов), к 1912 г. сократился до 1,1 %, а в 1913 г. сменился профицитом в 2,7 %. Справедливости ради нужно сказать, что внешние долги России были немаленькими, но даже в худшие годы не превышали половины ВВП страны. Здесь же корни оттока капитала – деньги уходили в первую очередь на погашение иностранных займов, прежде всего французских, союзнических, а потому щадящих.

Рубль до революции считался одной из самых устойчивых валют в мире. Если к концу 1895 г. запас золота обеспечивал 92 % стоимости обращавшихся в стране бумажных денег, то к 1907 г. золотое обеспечение рубля составляло фактически один к одному, тогда как в Великобритании – 63 %, во Франции – 58 %, в Германии – 39 % от номинала национальных валют. К началу 1913 г. золотой запас России превышал золотой запас Французского банка в 1,3 раза, Германского рейхсбанка – в 3,8 раза, Английского банка – в 5,0 раза[23].

Росли сбережения населения. Согласно Государственным росписям тех лет, если в 1881 г. общий объем вкладов в сберкассах достигал всего 9 млн, то к 1895 г. – 347 млн, к 1902 г. – 832 млн, а к началу 1914 г. превысил 2 млрд руб. И это, напомню, при стабильном курсе рубля.

Помимо Сберегательного, в банковском секторе доминировали еще два государственных банка – Дворянский земельный и Крестьянский поземельный банки. Основным профилем деятельности первого банка было обслуживание ипотечных операций землевладельцев-дворян, второго – проведение аграрной реформы Петра Столыпина.

Наши предшественники в стремлении избежать биржевых и банковских паник активно регулировали финансовую сферу. Так, в 1912 г. правительство, опасаясь подступавшего биржевого спада, организовало «интервенционный синдикат», активно скупавший «проваливавшиеся» акции нефтяных и металлургических компаний, а в 1913 г. внесло в Думу проект учреждения нового отделения при Особенной Канцелярии по кредитной части Минфина для «надзора за отчетностью кредитных установлений» и увеличения числа государственных ревизоров.

Благостная картина бурного экономического роста не должна вводить в заблуждение – развитие социальной сферы существенно отставало от экономики, хоть год от года, что называется, подтягивалось. В начале ХХ в. расходы местных бюджетов в пересчете на одного жителя составляли 2,2 руб., тогда как в Великобритании в переводе на дореволюционные российские деньги – 33,6 руб. В 1904 г. треть российских городов не имела мощеных дорог, 82 % – водопровода, 97 % – канализации[24]. Неудивительно, что развитие местного самоуправления, расширение его экономической основы стало одним из главных направлений российской внутренней политики тех времен.

Коротко о сокращении социального расслоения. В 1903 г. на цели начального образования из всех источников на душу населения было израсходовано всего 44 копейки, тогда как в Великобритании – 3 руб. 80 коп. Казалось бы, пропасть. Однако уже к 1911 г. государственные и местные расходы на образование и науку, исходя из данных Государственных росписей, возросли в три раза, в 1911 г. в начальной школе обучалось 43 % детей в возрасте от восьми до 12 лет, а к 1920 г. планировалось ввести всеобщее начальное обучение.

Говорят, что в России всегда много пили. Это ложь. На стыке веков наша страна по уровню потребления спиртных напитков на душу населения далеко отставала от Англии, Бельгии, Германии, США, Франции. Это потом ситуация ухудшилась, причем кардинально: если в 1901–1902 гг. потребление водки и вина составляло 6,0 л на человека (0,49 казенного ведра)[25], в 1905–1907 гг. – 7,7 л (0,63 казенного ведра), а в 1913 г. – 8,1 л (0,66 казенного ведра)[26], то в 2013 г., как недавно сообщил главный нарколог страны Евгений Брюн, среднее потребление алкоголя достигло 13,5 л на душу населения.

Но главное достижение тех времен – не экономический рост, увеличение благосостояния населения или повышение грамотности. Главное – это выдающееся, беспримерное повышение рождаемости, ставшее зримым выражением общественного одобрения проводимых под сенью консерватизма преобразований. С 1897 по 1914 г., согласно данным современного Росстата, население Российской империи возросло на 37,5 млн человек, со 128,2 до 165,7 млн, или на 29,3 %. Именно демографическому взрыву, а не «гению» Сталина или его человеконенавистническому окружению мы обязаны победой в Великой Отечественной войне.

Несколько слов об экономической географии. Если географическими приоритетами России во внутренней политике были Сибирь и Дальний Восток, то во внешней политике – контроль над двумя проливами, Босфором и Дарданеллами. Как писал на рубеже веков военный министр Алексей Куропаткин, Николай II был склонен разделять идеи «взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи, взять и Тибет, Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы»[27].

И пусть в дальнейшем государь стал более рассудительным, мысль о проливах все равно не покидала российский истеблишмент. Например, в 1913 г. Морской генеральный штаб России всерьез полагал, что цель России «в ближайшие годы – в 1918–1919 гг. – овладеть Босфором и Дарданеллами»[28]. Нужно ли говорить, что подобные планы откровенно не нравились традиционным внешнеполитическим противникам России: Великобритании, Германии, США, Японии.

Под стать задачам росли и военные расходы. За 1908–1912 гг. траты Военного министерства увеличились на 14,1 %, в 1913 г. – еще на 10,1 %, Морского министерства, соответственно, в 1,9 раза и на 39,1 %. Если в 1912 г. расходы Военного и Морского министерств суммарно составили 22,2 % всех расходов бюджета, то в 1913 г. – 24,4 % всех расходов, что, тем не менее, способствовало экономическому подъему[29].

В то же время коррупция и воровство – непременные спутники российской государственности – и здесь проявляли себя во всей красе. Так, содержание флота обходилось казне в среднем в три раза дороже, если считать по количеству и размерам судов, чем Великобритании, Франции или Японии, а постройка новых кораблей стоила в 1,5–2 раза больше в сравнении с названными государствами. Еще один пример: в начале прошлого века правительство для военных нужд ежегодно закупало 100 тыс. пудов железа по средней цене 1 руб. 70 коп., тогда как в Европе цена на железо колебалась от 90 коп. до 1 руб.[30].

Не в укор коллегам-институционалистам[31], но столь впечатляющих результатов дореволюционная российская экономика достигла при весьма слабом развитии политических, социальных, правовых институтов, хотя современные институционалисты не устают доказывать, что именно институты, точнее, их качественное улучшение способно вытащить современную экономику нашей страны из той трясины, в которой она оказалась.

Как российская дореволюционная экономическая история, так и современная зарубежная (Бразилия, Индия, Китай, а ранее – Тайвань, Южная Корея, Япония и другие) практика свидетельствуют, что институты не опережают, а скорее, сопутствуют экономическому рывку. Не зря же во всех поименованных странах долгое время существовали заградительные таможенные барьеры, защищающие внутренний рынок, игнорировались требования развитых стран об ужесточении законодательства в области защиты прав интеллектуальной собственности и укрепления национальных валют, систематически и разносторонне оказывалась помощь ведущим компаниям, часто созданным или выбранным исходя из субъективных критериев.

Главная цивилизационная катастрофа ХХ века

Можно долго рассуждать о событиях трагического в российской истории 1917 г., вспоминать об участии в февральском заговоре и октябрьском перевороте иностранных разведок, вновь и вновь приводить высказывание Уинстона Черчилля об уничтоженной Российской империи: «Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была близка»[32]. Бесспорно одно – цивилизационный слом был осуществлен прежде всего руками наших соотечественников, тех самых «маленьких людей с непомерными амбициями». Как с горечью писал Андрей Коломиец, «все эти будущие политические самоубийцы полагали, что путь России широк и ясен и главное препятствие на нем – император и императрица. В данной точке сошлись разнонаправленные мнения; здесь на краткий миг множество мелких и крупных льдин спаялось в монолитный «айсберг». В верхней части «айсберга» соединились заговоры противников России, ее «союзников», подрядчиков, которым только безвластие давало шанс избежать заслуженной виселицы, «государственных младенцев» правой и левой ориентаций, догматиков и профессиональных авантюристов… Тысячи малограмотных активистов и неграмотных статистов верили, что все происходящее имеет высший смысл, например, создание «свободной России», «освобождение пролетариата»[33].

Насчет «будущих политических самоубийц» следует уточнить, что никто из принимавших участие в февральском заговоре против царя, через несколько месяцев приведшем к Октябрьскому перевороту и последующему геноциду русского народа, не задержался на вершине политического Олимпа. Больше того, некоторые достаточно быстро и преимущественно насильственным путем ушли не только из общественно-политической, но и из физической реальности. К примеру, один из самых активных участников февральского заговора, главнокомандующий армиями Северного фронта генерал-адъютант Николай Рузский, тот самый, что, по воспоминаниям очевидцев, грубым насилием принудил императора подписать в Пскове заранее приготовленное отречение от престола, повторяя: «Подпишите, подпишите же. Разве Вы не видите, что Вам ничего другого не остается. Если Вы не подпишете – я не отвечаю за Вашу жизнь»[34], – уже 25 марта 1917 г. потерял пост главкома, через полтора года, 11 сентября 1918 г. в Ессентуках был арестован большевиками, а 1 ноября 1918 г. выведен на Пятигорское кладбище и заколот кинжалом (по другой версии – зарублен шашками).

Впрочем, тот же Коломиец верно замечает, что «желавшие избавиться от императора Николая лидеры генералитета, бюрократии, «общественности», как свидетельствуют дальнейшие события, так и не смогли понять, что к концу войны политика «союзников», которая все больше формировалась под влиянием Англии и США, исходила из представления, что победоносная Россия не менее опасна, нежели победоносная Германия. И чем большие словесные уступки под влиянием необходимости были сделаны в пользу России в отношении послевоенного устройства мира (в первую очередь в вопросе «о праве России на проливы и Константинополь»), тем большим было желание воспользоваться удобным моментом, чтобы от России избавиться»[35].

Мог ли Николай II изменить свою судьбу, судьбу своей семьи и России? Предполагал ли, к каким катастрофическим последствиям приведет его отречение? Верен ли он был завету своего прадеда Николая I: «Помни всегда, что Государь, получив от Бога скипетр и меч, не должен никогда убегать от возмущения; если суждено ему умереть, он должен умереть на ступенях трона»? Вопросы без ответов, вот уже столетие витающие в обществе.

Менялись формации, на смену самодержавию пришла сначала «власть народа», а затем «социальное государство», но представления россиян о взаимоотношениях власти и индивидуума остались прежними: мудрому руководителю следует денно и нощно заботиться о каждом. Не зря же большинство наших сограждан, не стесняясь, одобряет деятельность белорусского Батьки, азербайджанского Наследника или казахстанского Папы.

В этом нет ничего удивительного – еще в середине 90-х западный политолог Сэмюэл Хантингтон утверждал: «Конфликт между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом был конфликтом идеологий, которые, невзирая на все различия, хотя бы внешне ставили одни и те же основные цели: свободу, равенство и процветание. Но Россия традиционалистская, авторитарная, националистическая будет стремиться к совершенно иным целям. Западный демократ вполне мог вести интеллектуальный спор с советским марксистом. Но это будет немыслимо с русским традиционалистом. И если русские, перестав быть марксистами, не примут либеральную демократию и начнут вести себя как россияне, а не как западные люди, отношения между Россией и Западом опять могут стать отдаленными и враждебными»[36].

После того как Горбачев потерял управление страной в конце 80-х, после младореформаторских преступлений 90-х, когда Ельциным и Ко. двигала не экономическая целесообразность, а, по их же собственным признаниям, смертельная боязнь потерять власть, значительная часть нашего общества надеется на приход «сильной руки», эдакого просвещенного монарха, Хозяина, способного вернуть людям пусть призрачный, но порядок и, конечно, уверенность в себе. Не институты являют собой оплот государственности в России, не независимый суд или правоохранительная система, а единоначалие, хотим мы того или нет. Бессмысленно повторять либеральный путь, по которому развитый мир пришел к очередному кризису.

В последние годы целенаправленные, а чаще – неосознанные, но всегда скрепленные ложью действия многих представителей высших кругов России, по большей части состоящих из лизоблюдов и проходимцев, привели к тому, что государство в России стало не арбитром, организатором или координатором, а главным субъектом в экономике. На поле появился игрок, совмещающий функции центрфорварда, судьи, защитника, вратаря и зрителя одновременно. Причем субъект этот функционирует не по образу и подобию классического акционерного общества, как нынче ошибочно представляют многие, а по законам советской командно-административной системы и криминальным понятиям 90-х. Используя партийные и бандитские методы, следуя в колее экстенсивной модели развития, подстраивая под интересы своих формальных и неформальных бенефициаров хозяйственную политику всех экономических субъектов страны.

Максимум, что нынешний псевдогосударственный колосс в состоянии предпринять, – это скоординировать своекорыстные интересы нынешних случайных персонажей с ограниченными материальными возможностями общества. Нужно ли уточнять, что вся эта глиняная конструкция обречена на обрушение при первом же долговременном кризисном ветре?

Послесловие

Российская экономика не нуждается в реставрации монархии. Российская экономика нуждается в восстановлении консервативных начал: в жестком регулировании, контроле и надзоре, в государственной собственности на недра и инфраструктуру, в цивилизованном рынке, в промышленном и потребительском секторе с непременным соблюдением прав и свобод индивидов, в плановом развитии общественной сферы. А еще в освобождении от коррумпированного балласта, как и в прошлом, сдавливающего экономическое дыхание страны. В этом суть нового экономического консерватизма, одного из немногих препятствий, перефразируя Николая Бердяева, на пути зверино-хаотической стихии в нашем национальном хозяйстве, успешность которого можно будет измерить ключевым общественным показателем – ростом численности населения.

Российской экономике крайне необходима выверенная систематизированная концепция национальной экономической политики, теория и методология которой не нуждалась бы в директивном правительственном одобрении. Разработка экономической доктрины должна целиком и полностью находиться в зоне ответственности российских экономистов-исследователей и базироваться как на историческом опыте и особенностях национального менталитета, так и на лучших современных экономических практиках Востока и Запада. Начало этой работе положено в заключительной главе книги, но прежде мы рассмотрим фундаментальные причины и проявления недоверия и лжи в отношениях между властью и обществом.

Глава 2. Капитализм посвященных

Перечитывая экономическую классику («те, кто читает книги, всегда будут управлять теми, кто смотрит телевизор или сидит в социальных сетях»), вновь и вновь отмечаешь прозорливость выдающихся мыслителей. Исследователи уделяли немало времени вопросу о власти (Маркс в «Капитале» и вовсе сделал его базисом своей теории), и из их выводов можно составить прогноз на ближайшее по историческим меркам будущее.

Классики под факторами производства понимали землю (природные ресурсы), капитал (средства производства и финансы), а также труд (рабочую силу). В середине прошлого века к этим элементам добавились компетенции (знания, умения, навыки или ЗУН), воплощающиеся в новых продуктовых, социальных и управленческих решениях[37].

Основоположники экономической науки полагали, что обособленные факторы производства сводятся воедино предпринимательским рвением, в результате чего появляются и распределяются рента, заработная плата, проценты за пользование капиталом и, конечно, прибыль. Однако в XX в., да простят меня сторонники австрийской школы экономической мысли, некогда центральная фигура предпринимателя была смещена с пьедестала институтом корпорации, ключевую роль в котором стали играть обладатели компетенций. Действительно, как-то несолидно сравнивать автомастерскую Генри Форда и современный транснациональный автомобильный концерн.

Обладатели компетенций, или, как их называл Джон Кеннет Гэлбрейт, техноструктура – это отнюдь не менеджмент, воцарение которого в системе принятия экономических решений в 1932 г. констатировали Адольф Берли и Гардинер Минз в фундаментальной монографии «Современная корпорация и частная собственность». Тогда, по итогам исследования корпоративного управления в 200 крупнейших американских корпорациях, Берли и Минз, как говорится, на пальцах показали, что экономическая власть в компаниях перешла от собственников к менеджменту. Техноструктура – это не столько управленческий, сколько интеллектуальный каркас современной корпорации, движимый отнюдь не только меркантильными мотивами.

К слову, об управленческой революции и развенчании мифа о наследниках Ротшильда, Рокфеллера или Моргана, властвующих миром. В табл. 2.1 представлена современная структура собственности европейских и американских компаний. Обратите внимание: если в континентальной Европе иногда еще встречаются акционеры, владеющие контрольным пакетом, то в Великобритании, а тем более в США, доля крупнейшего акционера не превышает 15 %.

Таблица 2.1. Средняя доля голосующих акций, принадлежащих первым трем крупнейшим собственникам в середине 90-х гг. (в %)

Источник: The Control of Corporate Europe / Ed. by Barca F., and M. Becht. – Oxford University Press, European Corporate Governance Network, 2001.

Вернемся к власти. Экономические гуру придерживались мнения, что истинная политическая власть находится в руках тех, кто владеет наименее доступными и труднозаменяемыми (в оценочном эквиваленте – наименее эластичными) на данный исторический момент факторами производства. В смитсианские времена и до того политическая власть принадлежала землевладельцам. В эпоху Маркса государство контролировалось капиталистами как собственниками средств производства и ликвидности. Наконец, в недавнем прошлом многие из нас были участниками неудачного социалистического эксперимента, когда власть в отдельных государственных образованиях перешла к собственникам рабочей силы («людям труда»).

Печальный финал того опыта побуждает к рассмотрению альтернативных социально-управленческих сдвигов, сопровождавших динамическое развитие западной, а в последнее время и восточной политической культуры. К рассмотрению, важнейшей характеристикой которого должна стать нейтральность «по отношению к любым ценностным суждениям»[38]. Суть произошедших в западной экономике перемен, пожалуй, наиболее точно еще в 60-х выразил Гэлбрейт: «Власть перешла к новому фактору производства… это совокупность людей, обладающих разнообразными техническими знаниями, опытом и способностями, в которых нуждается современная промышленная технология и планирование»[39].

Управленческие трансформации в полном соответствии с предсказанием Гэлбрейта происходят и в политике: «Опыт прошлого дает основания предполагать, что источник власти в промышленном предприятии переместится еще раз – на этот раз от капитала к организованным знаниям. И можно предполагать, что это найдет отражение в перераспределении власти в обществе»[40].

Сложно назвать президента США Барака Обаму, премьер-министра Великобритании Дэвида Кэмерона или канцлера ФРГ Ангелу Меркель ставленниками собственников промышленного или финансового капитала. Скорее, они выражают интересы тех самых технократов, обладателей компетенций, «предшественники» которых без особого напряжения в свое время брали власть в экономике.

Один из наиболее ярких подтверждающих эпизодов – закрытый ужин президента Обамы с представителями американской IT-элиты: главой Apple Стивом Джобсом, основателем и руководителем Facebook Марком Цукербергом, главой Twitter Диком Костоло, гендиректором Google Эриком Шмидтом, основателем и гендиректором Oracle Ларри Эллисоном и другими (всего 12 человек), состоявшийся 17 февраля 2011 г. в Сан-Франциско. Обратите внимание: мероприятие проходило не в официальном Белом доме, а в частной резиденции на другом от Вашингтона конце США.

Даже в финансовой сфере, казалось бы, сильной своими традициями, власть ныне находится в руках не акционеров, а наиболее креативной части менеджмента. Что, помимо прочих причин, стало одним из ключевых факторов мирового финансово-экономического кризиса, переживаемого нами в настоящий момент.

Впрочем, гэлбрейтовский термин «организованные знания» современным экономическим практикам не вполне подходит по нескольким обстоятельствам.

Во-первых, было бы неверным говорить исключительно о знаниях, игнорируя такие составляющие компетенций, как умения и навыки. Фундаментальная наука, как известно, в первую очередь основывается на знаниях, однако вряд ли ученые-теоретики нашли бы себе применение «по специальности» в современной корпорации.

Во-вторых, говоря об организованных знаниях, Гэлбрейт подразумевал коллективный характер принятия корпоративных решений, и в этом смысле с классиком нужно согласиться. Однако, когда мы имеем в виду экономику в целом, то вкладываем в термин «организация» несколько иное смысловое содержание, полагая, что организация в данном случае – это система согласованного взаимодействия рассредоточенных носителей знаний в масштабах всего национального хозяйства.

В-третьих, если уж говорить об обладателях знаний, умений и навыков как о социальном явлении, то уместнее было бы называть этот феномен не организованными, а рассеянными компетенциями. Этот важный теоретический поворот не позволил проскочить Фридрих Хайек: «Разнообразные пути передачи знания людям, строящим на его основании свои планы, есть центральная проблема для всякой теории, объясняющей экономический процесс. Вопрос о наилучшем способе использования знания, изначально рассеянного среди множества людей, или, что то же самое, о построении эффективной экономической системы, является по меньшей мере одним из главных и для экономической политики»[41].

Если систематизация (и обмен) рассеянной информацией, по Хайеку, и есть рынок, то систематизация рассеянных компетенций есть тот самый «один из главных вопросов» для экономической политики. Уточню: рассеянные компетенции охватывают весь спектр современного экономического контента, воплощающегося, как было сказано в начале, в продуктовых, социальных и управленческих решениях.

Та система государственного управления экономикой, что ближе других продвинется к пределу совершенной организации рассеянных компетенций, будет задавать тон во всем мировом хозяйстве. Однако предложенный тезис будет верным при одном непременном условии: институциональная среда вне зависимости от степени ее развития должна быть статичной либо в крайнем случае эволюционно перестраивающейся.

Если же, к примеру, правовая конструкция хрупкая, а тем более постоянно ломается, значение формализованных правил минимизируется, что вносит в общественную жизнь элементы хаоса. Как писал об этом Нобелевский лауреат по экономике (1986) Джеймс Бьюкенен, «правила обеспечивают для каждого участника предсказуемость поведения других. Эта предсказуемость принимает форму информации или информационных рамок относительно возможных поступков взаимодействующих лиц. Для того, чтобы выполнять свои функции, правила должны быть стабильными. Если правила подвержены постоянным изменениям, передаваемая ими информация теряет всякое значение»[42].

Каста посвященных

Радикальный передел политических оснований и прав собственности на факторы производства, вихрем пронесшийся по многим государствам в 90-е, привел к тому, что в отдельных странах старый институциональный (в первую очередь – правовой) уклад был разрушен, а новый по разным причинам так и не построен[43].

В результате, оседлав правовой вакуум и поставив непреодолимый заслон на пути независимой правоприменительной практики, к власти пришли не юристы, экономисты или иные носители организованных знаний (рассеянных компетенций), а прежде малоизученная политико-экономическая страта – касты посвященных. Пользуясь правовыми лакунами и не спеша их «запаклить», новоявленные политические и экономические персонажи принялись устанавливать собственные квазиправовые традиции, обязательные для исполнения всеми «посвященными» во властные группировки.

В результате в некоторых странах сегодня мы имеем не «капитализм старых друзей» как это некогда было на Тайване или Филиппинах, и не «управляемый капитализм», в качестве образцов которого можно предложить Южную Корею или Китай, а капитализм посвященных.

Посвященные интуитивно поняли все выгоды слабой законодательной базы, поэтому были крайне заинтересованы в пролонгации правового дефицита. Слабость нормативного порядка позволяла им насаждать собственную, модифицированную под клановую систему неформальных (понятийных) координат. И надо признать, что пока продлевать действие правовой пустоты им удается: в некоторых постсоветских государствах без каких-либо сопутствующих институциональных улучшений сменились уже три поколения политиков.

Логичный вопрос о мотивах (помимо, естественно, тщеславия), прибавлявших сил посвященным на пути к политическим вершинам, разрешается раскрытием возможных выгод от их нахождения во власти.

Об удовлетворении амбиций уже сказано. Реализация честолюбивых помыслов о движении к национальному процветанию оказывается ложной версией, исходя из анализа действий посвященных уже в первое время пребывания на политическом Олимпе.

Остаются имущественные интересы. Это не столько деньги (их объем в личном распоряжении со временем становится абстракцией), сколько те самые факторы производства. Присвоение прав собственности на них должно, по мысли посвященных и согласно постулатам классиков, придать незыблемость их политическому верховенству.

В подразумеваемых государствах не крупнейшие предприниматели (или как их еще называют – олигархи) предстают истинными собственниками капитала, но власть предержащие, обладающие полномочиями собственности не только в части владения, распоряжения или пользования, но также, если следовать англосаксонскому перечню правомочий, правами на доход, на капитальную стоимость или на иммунитет от экспроприации. Подтверждениями могут служить сверхконцентрация собственности, преобладание офшорных компаний в структуре владения финансово-промышленным капиталом (что маскирует реальных правообладателей) и, конечно, плачевные результаты деятельности крупнейших компаний. Все это на фазе длительного экономического спада создаст для касты посвященных дополнительные финансовые и социальные проблемы.

Права собственности посвященных со временем распространились не только на факторы производства, но и на общественный сектор (оборону, безопасность, образование, здравоохранение, науку, культуру). С подчинением их интересам бюджетного института круг замкнулся – посвященные получили в свое распоряжение и контроль не только государственные активы, но и пассивы. Обогащение, обязательным условием которого является благоприятная внешнеэкономическая конъюнктура, пошло по замкнутому циклу.

Со временем любая тайная организация мифологизируется. Однако если «посвященные» представители властной конструкции еще как-то могут руководствоваться им одним известными принципами, то общество не может так жить, что называется, по определению, поскольку неформальными постулатами попросту не владеет.

Рейдерство как улика

Одним из наиболее ярких страновых примеров «заморозки» правоприменения, произошедшей при непосредственном участии касты посвященных, стал разгул рейдерства (от англ. raid – захват, внезапное нападение), или противоправного присвоения (перераспределения) правомочий собственности[44]. Несмотря на то что рейдерство как феномен появилось в отдельных экономических системах еще в начале 90-х, пик преступной деятельности пришелся на времена, когда к власти пришла каста, явно не заинтересованная в построении открытого правового государства.

Рейдерство тогда ошибочно ассоциировалось с такими проявлениями корпоративной агрессии, как гринмейл (корпоративный шантаж) или недружественное поглощение. Основное заблуждение состояло в том, что эти формы трансформации корпоративного контроля свойственны правовому пространству, тогда как рейдерство изначально выстраивалось на полном либо частичном, а главное, беспрепятственном нарушении законодательства.

Гринмейл, или получение денежных средств через выкуп акций по завышенной цене (вариант – отступные), может выступать лишь одним из формально законных инструментов рейдерства. Что касается недружественных (враждебных) поглощений, то «в США и Великобритании этот термин имеет совершенно иное значение, отличное от российского. Если в иностранных юрисдикциях это означает скупку акций на рынке, осуществляемую против воли менеджмента компании и (или) собственников наиболее крупных пакетов акций, то в России недружественные поглощения чаще всего представляют собой установление контроля над компанией с применением противозаконных методов и средств, часто сопровождающихся завладением акциями компании против воли их настоящих собственников»[45].

Отличительной характеристикой специфического феномена рейдерства выступает то обстоятельство, что противоправная деятельность очень часто осуществлялась на профессиональной основе, иными словами, в некоторых государствах тех времен функционировало множество формальных и неформальных структур, основным профилем деятельности которых было именно противоправное перераспределение правомочий собственности. Помимо заказчиков, другими субъектами выступали партнеры рейдерских организаций и заинтересованных сторон (клиенты, потребители, поставщики), конкуренты, менеджмент, банки, страховые компании и конечно представители органов власти.

Методы рейдерских акций также были основаны на противозаконных действиях: мошенничество, подделка реестров акционеров и учредительных документов, преднамеренное фиктивное банкротство, незаконные распродажа или замещение активов, противоправный контроль над менеджментом, сговор с должностными лицами, коррупция. И если «изначальное разграничение законных прав влияет на эффективность действия экономической системы»[46], то есть на ее капитализацию, то правовое «желе» в рейдерском преломлении означает, что «любой актив стоит ровно столько, сколько денег надо вложить в его отъем»[47].

Рейдерская волна утихла не по причине принятия соответствующих законов или наведения правового порядка, а потому, что львиная доля «доступных» центров генерации дохода была перераспределена. Однако в середине второго десятилетия провластный рейдерский инструментарий по-прежнему может быть активирован в считаные мгновения – беззубость правоприменения никуда не исчезла.

«Лишнее» образование

Препятствование объективно-историческому тренду на усиление экономического влияния носителей рассеянных компетенций становится одной из важнейших причин отставания национальных хозяйств от общемировых направлений и скоростей развития. Приход истинных (не «ряженых») обладателей компетенций в политику, по сути – инкорпорирование в касту посвященных, невозможен, так как повлечет либо внутренний интеллектуальный диссонанс у «новобранцев», либо распад самого властного клана. Отсюда – короткая «скамейка» пригодного к активированию кадрового резерва. Одним из многочисленных свидетельств сопротивления наступлению новой эпохи является ситуация с подготовкой квалифицированных специалистов.

Хорошее, качественное образование капитализму посвященных без надобности. Если бы одной из задач этой системы было даже не достижение технологического превосходства, а недопущение технологического отставания, в странах, где такая форма капитализма ныне правит бал, присутствовали бы и современная образовательная база, и квалифицированный преподавательский состав, и зримые успехи новых поколений инженеров. Интеллект, компетенции, в отличие от производственных активов, неотделимы от владельца. Массовая технократическая эмиграция и стремительная интеллектуальная и социальная деградация оставшихся носителей компетенций предопределяют разрушение остатков техноструктуры, еще сохранившейся по инерции с прошлых времен[48].

Казалось бы, посвященные должны хотя бы сформулировать запрос на контроль над технократической генерацией (в частности, над системой подготовки специалистов), но и этого нет. Что же до публичной риторики, то она представляется действиями по минимизации неблагоприятных общественных изменений[49]. Что могут изменить увещевания, если, как в первых фордовских автомобилях, колеса не дружат с рулем, если архаичный непотизм (кумовство и фаворитизм в отношении родственников или друзей вне зависимости от профессиональных качеств) объективно не в состоянии подменить требующиеся в современной политической и экономической парадигме знания, умения и навыки?

Непотизм стал базовым механизмом проведения неформальных «конкурсов» при отборе кандидатов на различные должности в иерархии законодательной и исполнительной власти. Не профессиональный опыт или практические навыки, а дружеская или родственная близость к члену касты и готовность последнего пойти на взаимовыгодное поручительство (гарантии нынче платные не только в банковской сфере) – вот что стало приводными ремнями социальных лифтов.

Впрочем, «гарантия» не освобождает претендента от оплаты кастового «входного билета», цена которого для «соискателя» на должность, например, территориального руководителя составляет в отдельных государственных конструкциях десятки миллионов долларов. Зато «гарантия» – это кастовая индульгенция, степень защиты которой позволяет избежать ответственности даже самым одиозным чиновникам.

Послесловие

Сегодня касты посвященных находятся у власти в основном в сырьевых странах. Однако распространенное мнение, что контроль над энергетическими ресурсами и разнообразной внутристрановой инфраструктурой может продлить их пребывание во главе государств на неопределенно долгое время, неверно по нескольким обстоятельствам.

Во-первых, мировое ресурсное потребление неуклонно сокращается (подробнее – в главе 14). Так, в 2013 г., несмотря на относительно высокие мировые цены на нефть, показатели экспорта углеводородов во многих сырьевых государствах стали самыми низкими за последнее десятилетие, что привело к снижению финансовых результатов государственных сырьевых компаний и значительным бюджетным затруднениям[50].

Во-вторых, физический и моральный износ объектов инфраструктуры сказывается на качестве предоставляемых услуг. Рост инвестиционной активности в этих секторах маловероятен по причине недостатка средств в государственных бюджетах, с одной стороны, и долгосрочных экономически обоснованных инвестиционных задач в самих крупных корпорациях, с другой.

В-третьих, не следует игнорировать динамические изменения в возрастной, образовательной, квалификационной структуре обществ, а также многократно возросшие темпы глобальных общественно-политических изменений. В наши дни горизонт перемен сузился с тридцати-сорока лет, как в первой половине ХХ в., до одного-двух десятилетий.

У политологов, конспирологов, нумерологов, представителей прочих увлекательных интеллектуальных занятий, возможно (и скорее всего), будет иная точка зрения на происходящие мировые процессы. Однако с позиции экономической теории темпоритм глобальных перемен видится именно таким.

Предстоящие сдвиги в экономической, а затем и в политической конструкциях некоторых государств станут проявлениями объективных историко-экономических процессов. Предтечей, как и в прошлые времена, будет глубочайший экономический кризис: хозяйственный упадок, техногенные аварии, растущий недостаток бюджетных средств с сопутствующими увеличением налогообложения и девальвацией национальных валют, ускорение инфляции и безработицы. Возможные социальные потрясения, как всегда, непредсказуемы.

Проблема не в том, что разработать и реализовать стратегию плавных изменений в общественной жизни невозможно, а в том, что каста посвященных ее объективно не воспримет. Среднесрочное будущее таких государств будет отягощено сразу двумя негативными обстоятельствами: трудностями трансформации власти, что связано с попытками узурпации руководящих полномочий правящей кастой (вплоть до массового неповиновения и вооруженных столкновений с оппозицией), и сопутствующим витком социально-экономического кризиса.

Глава 3. Общак

Приметами нынешнего времени в России можно назвать многое: углеводороды, коррупцию, офшоры, обналичку и даже потребительский бум. И все же эмблемой нашей эпохи, по крайней мере одним из ключевых ее символов, является общак (коллективные сбережения, «черная касса», общий котел – синонимичных оборотов много). Общак в России стал и «духовной скрепой», и несущей конструкцией, и связующей нитью касты посвященных, словом, важнейшим незаконным, зато легитимным общественным институтом.

Легендарный Александр Гуров[51], одним из первых на излете Союза приоткрывший завесу тайны над советской организованной преступностью, выделял две разновидности общаков.

Первая – общаки «на зоне», или лагерные общаки. Вклады в них поступали (и поступают) как деньгами, так и «натурой» – продуктами, сигаретами, теплыми вещами, бытовыми приспособлениями. Основными статьями расходов таких общаков были и есть дополнительное обеспечение осужденных, должностной подкуп охраны, а также поддержка родственников тех, кто отбывает наказание.

Вторая – общаки «на воле», или свободные общаки. Взносы в них через «звеньевых» и «бригадиров» приходили и приходят от членов преступных сообществ, занимающихся как незаконной предпринимательской деятельностью, так и традиционным воровским промыслом (в последние годы к источникам поступлений прибавились доходы от таких видов преступного ремесла, как рэкет, рейдерство, неформальный суд или выбивание долгов, так сказать, «частное коллекторство»). Спектр расходов общаковых средств огромен – от содержания «воров в законе» и финансирования подготовки к новым преступлениям до инвестиций в легальные, часто формально независимые от преступных группировок предприятия реальной экономики.

Сегодня многие эксперты смогут без труда назвать банки, когда-то «за недорого» купленные на средства общаков (в середине 90-х «цена» готового коммерческого банка составляла 1–2 млн долл.), а ныне прочно занимающие верхние строчки в топ-списках кредитных организаций. Общаковые деньги вложены в приватизацию или строительство объектов коммерческой недвижимости, в которых в наши дни ничего не подозревающие горожане обедают, назначают свидания, проводят деловые встречи. У всех на слуху крупнейшие российские компании, в обретении контроля над которыми в свое время активное участие принимали преступные группировки, причем не только силовыми, но и финансово-коррупционными методами.

Совокупный объем средств общаков точному подсчету не поддается, однако лишь вложения в земельные участки, коммерческую и жилую недвижимость, основные средства и финансовые структуры можно оценить во многие миллиарды долларов. Общаки – основа серого сектора российской экономики, чей удельный вес доходит, по разным оценкам, до половины ВВП (свыше триллиона долларов). Власть, конечно, «в курсе», однако предпочитает не замечать очевидного: во-первых, не буди лихо, пока оно тихо, а во-вторых, сама завязла по уши.

Краткое содержание предыдущих серий

Мнение, будто общак как российский институциональный феномен существует исключительно в параллельных преступных реалиях и к повседневной жизни никакого отношения не имеет, опровергается многочисленными историческими контраргументами. Следы «черных касс» можно найти в самых разных вехах русского средневековья, дореволюционного и советского общества.

Общаки, схроны существовали в России как минимум со времен татаро-монгольского ига. Наши праотцы, находившиеся под двойным гнетом удельных князей и татарских ханов, жили в постоянном страхе потерять последнее в результате либо грабительского обложения со стороны «оседлого бандита», либо катастрофических по последствиям набегов «бандита-гастролера»[52]. Стремясь иметь резервы на черный день, местные жители под страхом самых разных санкций постоянно и тайно держали про запас энное количество денег, продовольствия, предметов первой необходимости.

Обычай «заначить» сохранился и в Средние века, после устранения татаро-монгольской угрозы. На этот раз в роли «грабителя» выступали уже царская власть и ее наместники, устанавливавшие непомерные по содержанию, учащающиеся по регулярности и конфискационные по степени наказания за неисполнение поборы[53]. Доходило до того, что русские цари и их окружение физически уничтожали собственный народ за неповиновение и непослушание[54]. Общак часто служил последним способом спастись от голодной или холодной смерти.

Традиция неосязаемых властью коллективных сбережений сохранилась и в дореволюционные годы, подтверждение чему – многочисленные «закладки», до сих пор обнаруживаемые в ходе ремонтных работ или краеведческих экспедиций не только в реконструируемых и сносимых жилых домах, но и на пустующих землях и даже в современных общественных местах.

Доверие к власти – проблема для России историческая, и каждое новое поколение российских руководителей лишь подтверждает существующий разрыв государственной и общественной идеологий. И если в Европе или США закон и справедливость синонимичны, то в России это жесткие антагонисты.

После Октябрьского переворота градус недоверия между властью и обществом как минимум не снизился – например, общаковые по своей экономической природе кассы взаимопомощи были широко распространены практически во всех организациях советской непроизводственной сферы: школах, больницах, научных институтах и т. п. Сослуживцы регулярно сбрасывались в общий котел, и кто-то по очереди через определенные временные интервалы «срывал банк». При возникновении негативных материальных или личных обстоятельств последовательность нарушалась в пользу оказавшегося в трудной ситуации коллеги. И это в Советском Союзе, где человек человеку был друг, товарищ и брат!

Систематизация игнорируемого

Предпримем, возможно, первую в современной российской экономической теории попытку систематизировать роль общака как важнейшего института новой реальности. Но прежде констатируем: роль необлагаемого налогами, отсутствующего в отчетностях общака в современной России гораздо шире, чем простое перераспределение сбережений. Общак – это социальная традиция, передающаяся из поколения в поколение, от предыдущей общественной страты к последующей. Так что дилемма, перенимать у социума общаковый обычай или нет, перед уголовным миром не стояла: мало того что преступившие закон – это тоже часть общества, обладающая тем же менталитетом, так еще и неписаное правило заводить общак установилось отнюдь не вчера, а в ходе предшествующего развития страны. «Не мы вводили, не нам и отменять».

Во-первых, современный общак – это страховой фонд на случай «чрезвычайных ситуаций». Все мы не раз говорили о том или ином коррупционере, что он избежал наказания (вариант – реального лишения свободы), потому что «делился». С кем делился? Чем? На что пошли «подаренные» активы? Ответ на эти вопросы, как правило, предстает в форме мимики и жестикуляции – многозначительно поднятые вверх всезнающий взгляд и не менее осведомленный указательный палец.

Между тем в большинстве случаев отгадка – тот самый общак. Если абстрактный коррупционер действительно «делился», значит, он член клана, преступного сообщества, обоснованно рассчитывающий не только на административную и правоохранительную, но и на коррупционную поддержку других участников. Предадут? Тогда зачем «делиться» остальным? Сегодня сдали его, завтра – тебя. Много ли мы знаем сбоев круговой поруки?

Во-вторых, современный общак – это ключевой атрибут модернизированного коррупционного строя. Сопоставьте принципы формирования материальной базы легальных общественных организаций и незаконных общаков. Например, в Уставе КПСС было записано: «Членом партии считается всякий, признающий программу партии, работающий в одной из ее организаций, подчиняющийся постановлениям партии и уплачивающий членские взносы». Все то же самое, только вид сбоку. Специально для «верных ленинцев»: речь не о приравнивании коммунистов к коррупционерам, а о том, что и те и другие – организация. В первом случае – законная, во втором – нет.

Сегодня уплата общаковых взносов как символ принадлежности к «ордену» сулит его членам огромные возможности (естественно, в пределах установленных группировкой границ дозволенного, или, на сленге – «берегов»). От присутствия на статусных мероприятиях (самых разных масштабов вплоть до международного) рядом с «магистром» до решения любых бизнес-вопросов без привязки к итоговым результатам. От государственной поддержки на внешних рынках до защиты от претензий правоохранительных органов любого уровня. От получения бюджетных средств без соответствующего обоснования до помощи в разрешении щекотливых ситуаций, связанных с неплатежеспособностью и банкротством отдельных подконтрольных коммерческих структур.

В-третьих, современный общак – это средство получения дополнительного дохода внутри коррупционного сообщества. Времена, когда общаки создавались исключительно как кассы взаимопомощи, неважно, преступные или «общественные», ушли в прошлое. В наше время общаки используются для «справедливого» перераспределения коррупционного дохода, минимизируя риск «сегодня густо – завтра пусто» в отношении безымянного героя группы. Если конкретный служащий длительное время «разрабатывает» потенциально «хлебную» тему – что ж ему, «в дороге» лапу сосать?

Из общака можно получить дополнительное финансирование, особенно если часть «общих» средств уже размещена в «долевом» бизнесе. Общаковые деньги активно ссужаются, легализуясь и принося дополнительный доход («деньги должны работать!»)[55]. Наконец, часть средств всегда можно бменять на нематериальную помощь «друзей-соперников» из аналогичной группировки.

Знатоки представленный перечень методологических общаковых свойств, без сомнения, продолжат, однако данная глава – не свод дополнений в соответствующую статью «Энциклопедии преступного мира», а краткое исследование феномена общака как социально-экономического явления.

Общаковая машинерия

«Когда же они нажрутся!» – то и дело слышим мы гневный возглас обывателя. Никогда. Общак – не резервуар и не аккумулятор, общак – механизм, суть которого не столько в сборе фиксированного объема добровольных пожертвований, сколько в обеспечении бесперебойного функционирования всей системы, будь то тюремное, преступное или коррумпированное сообщество. Сегодня в этом параллельном мире карается не столько расточительность крестных отцов, сколько утаивание взносооблагаемых доходов (на сленге – «крысятничество»). «Крыса» с позором изгоняется из стаи, а иногда, особенно если это публичная фигура, вместе с ближайшим окружением на какое-то время становится образцовым изгоем, попутно исполняя роль пугала[56].

Впрочем, «крыса» – это преступник среди преступников. Новейшая история знает немало примеров, когда инвестирование общаковых ресурсов становилось убыточным по вполне объективным причинам. В этих случаях виновники подвергались длительной внутригрупповой обструкции и даже вне сообщества («сарафанное радио» всегда и везде работает безотказно) получали клеймо «нерукопожатных».

К слову, руководитель преступной группы никогда не был хранителем общака – он, скорее, эдакий «председатель совета». Для обеспечения сохранности и приумножения средств в каждой группировке существует отдельный, проверенный и замаранный в предыдущих делах «кошелек». К которому, в свою очередь, приставляется «застежка», а к ней – дополнительный «шпингалет».

Не подберешься, да это «плательщикам» и не нужно. Причем «кошелек», точнее, «кошельки» – отнюдь не кассиры, а, скорее, управляющие с правом финансовой инициативы[57]. И если небольшие, по меркам конкретной группировки, проекты могут реализовываться «кошельками» самостоятельно, то все без исключения средние и крупные инвестиционные инициативы подлежат обязательному коллегиальному рассмотрению в специальном, создаваемом для таких целей «комитете».

Несколько слов о механизме функционирования общака. В нашу эпоху общаковые капиталы уже не покоятся «в безымянной могиле», как это принято показывать в кинофильмах или описывать в бульварной литературе. Впрочем, банковские счета также не подходят – всегда есть риск внезапной потери (конфискации), «стрижки» или банальной операционной ошибки. Деньги, как уже говорилось, «должны работать», и здесь как нельзя кстати подходят офшорные схемы.

Общепризнано, что в России середины второго десятилетия XXI в. до 90 % производственной собственности оформлено на компании из офшорных и полуофшорных юрисдикций, где конечные бенефициары (выгодополучатели) не раскрываются. Нет никаких оснований отрицать, что значительная часть российских общаков вкладывается в наши (а в последние годы и в зарубежные) промышленные активы как раз через «налоговые гавани».

Даже если офшорно-российская компания выставляет данные об основных собственниках на всеобщее обозрение, вопрос, какой объем собственности в действительности принадлежит так называемым олигархам и прочим «капитанам бизнеса», так и остается открытым. Больше того, отдельные российские структуры, те же банки, с преобладающим офшорным капиталом нынче не гнушаются привлекать в совладельцы вполне респектабельные организации, в том числе учрежденные правительствами тех или иных стран вплоть до американского. Как такое становится возможным – неизвестно, зато известно, что коррупционный экспорт из России в последние годы не уступает сырьевому.

Следующая после собственности часть механизма – финансирование. Обналичка, или незаконные финансовые операции, детали которых раскрыты в следующей главе, крайне необходима в качестве приводного ремня для пополнения общаков, а потому все предпринимаемые сегодня «антиобнальные» усилия никакого эффекта (за исключением концентрации незаконных денежных потоков в нескольких контролирующих провластных руках), скорее всего, не дадут. Для ликвидации обналички нужно, помимо прочего, либо ликвидировать сами общаки (что смешно), либо изобрести новый способ их комплектования (что гениально).

И, наконец, репутация. Не все общаковые деньги инвестируются в финансово-промышленные активы. Огромное внимание уделяется социальной арматуре – вложениям в спортивные, культурные, информационно-пропагандистские, политико-правовые проекты. Создание положительного имиджа имеет ключевое значение не только для спокойного и «сравнительно честного» изъятия денег из общественного кармана, но и для принятия нужных решений на уровне руководства. Пиарщики и коммуникаторы не дадут соврать: значение бэкграунда, социального информационного фона, легко недооценить, но трудно не заметить.

Послесловие

Почему же общество, осознавая легитимность (неформальное признание права на существование) института народных общаков, начисто отказывает в этом общакам властным? Ответ очевиден – происхождение средств. Одно дело, когда общак – пусть формально и нелегальный (функционирующий вне рамок правового поля), но общественно признанный, и совсем другое – когда он и нелегальный, и нелегитимный, формируемый с нарушениями принятых в обществе норм справедливости.

Ключ к искоренению института народных общаков – не столько в фискальных или силовых потугах, сколько в восстановлении доверия между властью и обществом. Тяжелое многовековое наследие взаимной подозрительности исключает быстрые позитивные изменения. Однако варианты вовлечения некогда выведенных из экономики ресурсов в легальный финансово-хозяйственный оборот есть всегда – от налоговой амнистии до силовой экспроприации. Сильное государство и карательное государство – разные смысловые конструкты.

Случай с властными общаками особый, терапевтическими методами (вроде финансирования социально значимых мероприятий или эффективного финансового менеджмента) не купируемый. Нужна хирургия, точнее – ампутация. Видимо, подсознательно понимая невозможность общественного компромисса, власть предержащие всеми возможными способами пытаются максимально надежно упрятать украденные у общества средства, в том числе через вложения в самые разные зарубежные проекты. Что же до игнорирования наличия в России института властных, коррупционных общаков, то этот факт лишь подтверждает определение, вынесенное в название книги.

Глава 4. Финансовый нарыв обналички

Второе десятилетие нынешнего века содержит немало круглых дат из истории новой российской экономики. Некоторые дни календаря будут отмечаться с помпой и фанфарами, а иные наверняка останутся в забвении, что вполне объяснимо: во-первых, точные сроки появления отдельных экономических форматов часто определить невозможно, во-вторых, многие факты отнюдь не красят существующий государственный порядок.

К примеру, странно было бы наблюдать карнавалы и фейерверки по случаю четвертьвековой годовщины обналички – незаконной финансовой операции, благодаря которой, между прочим, миллионы россиян достигли нынешнего уровня благосостояния. Пропустим праздничек – а зря. Сегодня уже мало кто вспомнит, что этот «гнилой зуб» отечественной экономической системы вылез на излете 80-х и, несмотря на смену нескольких поколений финансовой и правоохранительной бюрократии, настолько плотно вписался в хозяйственный прикус нашего общества, что начинающие предприниматели, кажется, уже не представляют себе времена, когда российская экономика обходилась без «черного нала».

Теория финансового воровства

Для тех, кто не в курсе (допускаю, что таких в современной России очень и очень немного): обналичка, или обнал – сленговое, обиходное название финансовых операций, совершаемых экономическими агентами для уменьшения причитающихся к уплате налогов и получения не учитываемых в бухгалтерских документах наличных денежных средств – того самого «черного нала». Обналичка в основном осуществляется путем заключения мнимых, ничтожных сделок[58], в рамках которых «исполнитель» обязуется выполнить работы (оказать услуги, поставить товарно-материальные ценности), а «заказчик» – оплатить их исходя из своих возможностей и потребностей.

Обналичка зародилась в нашей экономике в конце 80-х после принятия легализовавшего предпринимательство Закона СССР от 26 мая 1988 г.

№ 8998-XI «О кооперации в СССР». В те годы у государственных предприятий в ходу были привычные безналичные средства («безнал»), купить на которые что-либо для нужд предприятий было сложно, а для личного пользования – невозможно. Нужен был «нал», и желательно неучтенный, «черный».

Уже в первые месяцы кооперативного движения основная масса производственных товаров (работ, услуг) обрела двойные ценники. Одни, более высокие – «по безналу», что предполагало обязательное отражение приобретений в бухгалтерской отчетности предприятий. Другие, значительно ниже, – «за нал», что подразумевало практически полную свободу действий с приобретаемой продукцией.

Сегодня в это трудно поверить, но в те времена цена «лобовой» обналички достигала 40–60 % от суммы договора, а «черный нал» с соблюдением всех мер конспирации выдавался, как правило, пятидесяти– и сторублевыми купюрами с овальной иконкой вождя мирового пролетариата. Иностранная валюта была в диковинку, связываться с ней, несмотря на смягчение соответствующей статьи Уголовного кодекса[59], боялись: нередки были случаи, когда простакам вместо наличных долларов привычного зеленого цвета подсовывали фальшивки – например, красного окраса, – убедив их, что «красные» доллары и есть самые что ни на есть настоящие. Думаете, шутка? Если бы.

17 июля 1987 г., без малого за год до принятия Закона «О кооперации в СССР», вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 821 «О совершенствовании системы банков в стране и усилении их воздействия на повышение эффективности экономики», ознаменовавшее переход советской банковской системы на коммерческую основу. 11 декабря 1990 г. был принят Закон СССР № 1829-1 «О банках и банковской деятельности», разрешивший создание коммерческих банков негосударственной формы собственности.

Стратегической ошибкой реформаторов «хозяйственного механизма управления социалистической экономикой» (в экономических вузах даже преподавалась такая дисциплина) было высочайшее дозволение на финансовую вольницу без соответствующего упреждающего, на худой конец сопутствующего переформатирования институциональных основ государственного управления экономикой. Проще говоря, в советской финансовой системе появились новые частные игроки с мотивацией, в корне отличной от социалистической, той, что декларировалась в Законе «О банках и банковской деятельности», в то время как организационная структура и функционал системы государственного контроля и надзора оставались прежними.

Правовой вакуум, последствия которого ощущаются по сию пору, стал одновременно и плодородной почвой, и живительной влагой, и эффективным удобрением для бурного расцвета бесчисленных финансовых махинаций. Большинство афер не прижилось, некоторые были разовыми, точечными (как, например, пресловутые «чеченские авизо»[60]), но обнал не только выстоял в бурях и ураганах, но и пустил настолько глубокие корни, что даже просто купировать расширение его масштабов по-прежнему не удается[61].

И государственным, и частным банкам всегда было выгодно проводить операции с наличными деньгами. Вложения минимальны (в основном для соответствия постоянно менявшимся требованиям к кассовым узлам), затруднений практически никаких (если наличности не хватало, всегда была возможность «подкрепиться» в государственных РКЦ), в то же время доходы за выдачу «нала» составляли весомую долю в общей прибыли кредитных организаций. А если открыть при банке обнальную конторку, «доход» от работы которой сопоставим с легальными операциями, то можно в ежедневном режиме пополнять неучтенной наличностью собственные, а также хозяйские карманы.

И пошло-поехало. Уже в начале девяностых в России сформировался устойчивый теневой рынок спящих, но всегда готовых к пробуждению банков, цена на которые колебалась в пределах одного-двух миллионов долларов. Приобретали банки (точнее, документы на них) все кому не лень: и коммерсанты, и топ-менеджеры действующих кредитных организаций, и, конечно, организованные преступные группировки (ОПГ). Цель во многих случаях была идентичной – запуск обнальных операций.

Хотите верьте, хотите нет, но некоторые из современных российских банков, входящие во всевозможные «топы», первые прибыли получили именно на обналичке (впрочем, во избежание «нервных срывов» им об этом лучше не напоминать). Да что там, многие из крупнейших банковских структур, что тогда, что сейчас, контролируются членами ОПГ (некоторые «собственники» долгие годы успешно справляются со своими обязанностями из-за границы). Сказать, что от клиентов на обналичку отбоя не было – значит ничего не сказать: в 90-е объявления «обналичу» были так же популярны, как реклама интимных услуг.

Со временем легальный банковский сектор становился «белым и пушистым» – полукриминальной удали банкиры начали предпочитать респектабельность. Кредитные учреждения одно за другим приобретали «карманные» банки-однодневки, в которых и проводились обнальные операции. Через определенное время (затраты на покупку такого банка окупались в первые же месяцы его функционирования) обнальные банковские «дочки» утилизировались (например, перерегистрировались в других регионах на новых учредителей) и исчезали из поля зрения надзорных органов. На месте старых тут же появлялись новые – обнальный бизнес всегда был крайне доходным даже для посредников, не говоря уже о руководителях.

Конкуренция в полном соответствии с постулатами классических учебников отражалась на «тарифах»: расценки с безумных 40–60 % от суммы в начале 90-х упали до 0,5–2 % (в зависимости от суммы) на старте нулевых.

Модернизация по-российски

Поначалу схемы обналички были банальными донельзя: ушлые обнальщики регистрировали фирму (чуть позже компании стали открываться по утерянным или украденным паспортам), открывали расчетный счет в выбранном по рекомендациям знакомых или деловых партнеров банке, снимали наличные по статьям «хозяйственные расходы» или «закупки сельхозпродукции» и через три-четыре месяца, не желая связываться с квартальной бухгалтерской отчетностью, просто-напросто бросали компанию. С тех пор такие конторки именуются «однодневками», хотя такой ярлык ошибочен.

В первую половину 90-х даже визит к нотариусу для заверения подписей руководителей подобных фирмочек был не обязателен – наш хитрый на выдумки народ быстро научился делать точные копии нотариальных печатей, самостоятельно «заверяя» не только банковские документы, но и, к примеру, доверенности на право управления автотранспортными средствами[62]. С каждым днем количество поддельных нотариальных печатей становилось все больше, и государство не без подсказки самих нотариусов еще в 90-е существенно ужесточило порядок оформления типовых нотариальных действий.

Вернемся к почившим в бозе «однодневкам». Уже к началу нулевых в концепции фирм, через которые проходили многомиллиардные «левые» финансовые обороты, было наведено некое подобие порядка. Организации регистрировались в основном по прежнему алгоритму, но, дабы не привлекать внимания, год-полтора практически не функционировали. В то же время при коррупционном попустительстве сотрудников налоговых органов за эти компании регулярно сдавались бухгалтерские балансы и прочая отчетность – обнальщики проводили по счетам контор незначительные операции, начисляли минимальные заработные платы «сотрудникам» и уплачивали копеечные налоги.

С наступлением часа Х «спящие» фирмочки преображались, по их счетам начинали проходить огромные средства, а банковские кассиры ежедневно готовили для их представителей внушительные суммы наличных к выдаче. Руководящие банковские работники, бывшие, как правило, неформальными хозяевами прибанковского обнального бизнеса, само собой, обо всем знали (куратором незаконных афер часто выступал топ-менеджер в ранге заместителя первого лица) и предпринимали все усилия, чтобы обнальные структуры работали как часы. Финал же подобных фирм оставался неизменным: перерегистрация и забвение.

Схемы обнала также совершенствовались. На смену «хознуждам» и «сельхоззакупкам» приходили и уходили фиктивные комбинации с брокерским обслуживанием купли-продажи ценных бумаг, рекламными акциями, депозитами под немыслимые проценты, страхованием жизни – всего не перечислишь. Все больше обнальных площадок работало на встречных курсах: одна компания продавала неучтенные наличные, «прогоняя» деньги через липовую контору, зачастую специально созданную под эту организацию, а другая эту «черную» наличность покупала. В последнем случае налицо двойная выгода для обнальщиков при полном отсутствии контактов с банком.

В наши дни в некоторых публикациях можно прочесть, что на смену фирмам-«однодневкам» (которые никакими «однодневками» не являются лет эдак уже пятнадцать) пришли операции с терминалами мгновенной оплаты, пластиковыми картами, стипендиями, грантами и даже со счетами индивидуальных предпринимателей. Все это так (если не считать, что некоторые из этих схем умерли «естественным путем» по мере ужесточения денежного и фискального контроля). Однако первую скрипку, как и прежде, играют все те же специально созданные для обналички юридические лица. Разница в том, что сегодня организации регистрируются на реальных граждан (далеко не всегда бомжей или алкоголиков), «директора» этих структур отвечают на вопросы заинтересованных органов в присутствии не самых плохих адвокатов, а непременным условием проведения обнальных сделок является предоставление исчерпывающего пакета документов для любых встречных проверок своих клиентов со стороны фискальных органов.

Современные обнальные практики способны поразить даже видавших виды конспираторов: если раньше обнальщики принимали клиентов в обшарпанных офисах, банковских предбанниках и даже на квартирах, то теперь они занимают помещения в «закрытых» оборонных предприятиях, деловых центрах с несколькими кордонами охраны и даже в иностранных представительствах. Обнальный бизнес оброс информационно-коммуникационными сервисами – нередки случаи, когда серверы и прочая инфраструктура располагаются даже не в других регионах, а в других государствах. Наконец, зарубежные «представительства» обнальщиков разбросаны по всему миру: офшорные и квазиофшорные обнальные фирмы открываются ныне от Латвии до Сингапура.

Спектр неформальных финансовых услуг также значительно расширился. Сегодня нет ничего проще, чем перевести «черный нал», полученный, к примеру, в виде отката, взятки, выручки от торговли оружием или наркотиками, на счета «правильных» зарубежных компаний. Бесперебойно функционирует и обратный процесс – часть денег, когда-то выведенных из России, всегда можно загнать на офшорный счет обнальщика, а в России получить наличные в любой валюте. Излишне уточнять, что вся используемая для обналички инфраструктура находится в режиме перманентного апгрейда[63].

Мы привычно возмущаемся засильем офшорных схем в российской экономике. Так вот – «скипетром и державой» царствования офшоров была и есть обналичка. Но прежде, чем обналиченные деньги оседают в карманах налоговых уклонистов или складируются на офшорных счетах, за счет незаконных финансовых операций уменьшается налоговая база по НДС, налогу на прибыль и налогу на имущество, минимизируются НДФЛ и страховые взносы, легализуются взятки, откаты, «грев» (материальная поддержка преступников), завышаются цены на импортируемую продукцию.

Бизнес алкает прибыли, а правила игры устанавливает государство. Как писал в 1971 г. в статье в New York Times Милтон Фридман, «существует одна и только одна социальная ответственность бизнеса: использовать свои ресурсы и энергию в действиях, ведущих к увеличению прибыли, пока это осуществляется в пределах правил игры»[64]. А раз «правила игры» произвольно, «от балды и кармана», устанавливаются теми, кто имеет законодательно вмененные полномочия их блюсти, почему бы этим не воспользоваться, да еще и к обоюдной выгоде? Тем более что в последнее время государство путем методичного отказа от заключенных прежде договоренностей с обществом уничтожает остатки доверия к самому себе (например, фактически конфисковывая пенсионные накопления десятков миллионов наиболее трудоспособных граждан).

Есть возможность зарабатывать больше, давая взятки, – бизнес будет давать взятки. Дадут бизнесу понять, что теперь нужно работать по-честному, – он моментально перестроится. История, схожая с запретом на употребление в самолетах принесенного с собой алкоголя: запретили – и количество пьяных дебошей в небе тут же резко снизилось.

Ошибочно считать, что обналичка «живет» исключительно в малом бизнесе, а «середняк», тем более «крупняк», ею брезгует. Обналичка как форма уклонения от уплаты налогов, механизм неконтролируемого вывода капитала из страны или получения «черного нала», необходимого для самых разных нужд, распространена даже в крупнейших российских производственных, инфраструктурных и финансовых компаниях, находящихся в собственности государства. Да что там – в государственных и, особенно, региональных министерствах и ведомствах. Разница в том, что двери этих организаций для «простых» проверяющих закрыты наглухо, а статусным внешним аудиторам всегда можно доходчиво объяснить, что подобные схемы воплощаются во исполнение социальной ответственности государства.

Вернемся к «модернизации» обнальной машинерии. Если в первое десятилетие существования обналички неформальные обязанности по «силовому обеспечению» (крышеванию) незаконного бизнеса осуществляли представители ОПГ, то в начале нулевых права контроля и получения дохода от нелегальной финансовой деятельности перешли к представителям государственных правоохранительных органов и связанных с ними налоговиков, то есть к тем, кто должен с этим злом бороться. Еще бы: как минимум 350 млрд руб. ежегодного незаконного дохода – сумма немыслимая.

Для принудительного перенаправления денежных потоков «бандиты в погонах» использовали исключительно законный арсенал средств: банкирам угрожали возбуждением уголовных дел – как правило, по таким статьям, как «Мошенничество» (ст. 159 УК РФ), «Незаконная банковская деятельность» (ст. 172 УК РФ) или «Легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных лицом в результате совершения им преступления» (ст. 174.1 УК РФ). Предпринимателям и обнальщикам – «Уклонение от уплаты налогов и (или) сборов с организации» (ст. 199 УК РФ), «Лжепредпринимательство» (ст. 173 УК РФ) или «Легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных другими лицами преступным путем» (ст. 174 УК РФ). Что касается представителей ОПГ, то к ним спектр правовых «претензий» всегда огромен.

Если банкиры и обнальщики «добровольно» и без существенных финансовых потрясений переходили под новую «крышу», то предприниматели, помимо осуществления незаконных финансовых операций через новую для них площадку (часто по более высоким тарифам), были вынуждены платить «разовый сбор» за отказ от возбуждения уголовного дела. Нужно ли говорить, что подобным подкрепленным наличностью «просьбам» всегда шли навстречу?

В дальнейшем освоившиеся российские правоохранители принялись разрабатывать и реализовывать различные схемы дополнительного коррупционного обогащения. Например, предпринимателям известны многочисленные случаи так называемых «хлопушек» – комбинаций, когда на обнальном рынке внезапно появлялся игрок со сверхнизкими тарифами. После резкого увеличения оборотов счета его компаний «внезапно» арестовывали с последующими проверками «засветившихся» и незаконным присвоением части «застрявших» сумм.

Независимая оценка скрытого резерва

Ответим на главный вопрос – почему, несмотря на очевидный антиобщественный характер, обналичка, видоизменяясь и мимикрируя, существует в России уже четверть века? Фундаментальный ответ один – всепоглощающая коррупция, покровительствующая финансовым преступникам, покрывающая их и использующая в своих целях. Именно коррупция и связанный с ней дефицит правоприменительной практики, а не недостатки правовой базы, являются альфой и омегой обнальной вакханалии.

Впрочем, есть еще одно объяснение засилья обналички. Несколько лет назад автор публично представлял собственное объяснение бездействию властей в противостоянии с обналичкой, упрямому высочайшему отказу ввести прогрессивную шкалу подоходного налога, многолетнему вето на ликвидацию регрессии в социальных взносах[65].

Все эти меры были у власти в резерве. На черный день.

На мгновение представим, что лицензии у «засветившихся» банков отозвали еще в середине нулевых, обнальщиков и уклонистов пересажали, а максимальная ставка подоходного налога повысилась процентов эдак до тридцати. Последствия были бы предсказуемыми: доходы федерального и региональных бюджетов возросли, а с ними (будем реалистами!) увеличились и неэффективные бюджетные расходы.

Но цикличный характер развития экономики никто не отменял, и через некоторое время, например в 2014–2015 гг., власть столкнулась бы, с одной стороны, со снижением доходов, а с другой – с прежними аппетитами в расходах. Чем покрывать? Видимо, в ближайшей перспективе бюджетные дела в стране будут и впрямь не ахти, раз уж государство, отозвав в ноябре 2013 г. лицензию у одного из столпов столичной обналички, ОАО «Мастер-банк», решилось начать наступление на один из самых старых и общественно признанных неформальных финансовых институтов страны.

Перейдем к оценке масштабов финансовых, прежде всего бюджетных потерь. Экспертные аналитические выкладки не сказать чтобы разнятся, но выглядят, как правило, чересчур приглаженными.

Судите сами. В феврале 2012 г. первый вице-премьер Виктор Зубков прокомментировал объемы обналички в 2011 г. так: «Комплексный анализ обстановки в финансовой сфере, рассмотрение ситуации по оттоку капитала за рубеж, схем отмывания преступных доходов внутри страны показали, что… почти 2 трлн руб. выведено из экономики. Это очень много – почти 4 % ВВП»[66].

В упомянутой выше в сноске статье Forbes от 19 марта 2012 г. приводилось мнение бывшего сотрудника обнальной конторы: «Через каждую «обнальную» площадку проходит несколько десятков миллиардов рублей в месяц. Сейчас в Москве таких площадок около 40»[67]. Получается, что объем обналичивания по Москве составляет порядка 1,5 трлн руб. в год, а если учесть, что в Москве аккумулируется до 80 % общероссийских финансовых потоков, итоговая цифра схожа с оценкой бывшего первого вице-премьера Зубкова.

Первый вице-премьер Игорь Шувалов, ссылаясь на данные Банка России, неоднократно заявлял, что фирмы-однодневки умыкают из российского бюджета от 500 млрд до 1 трлн руб. ежегодно[68]. Иными словами, бюджет недополучает от четверти до половины от всех обналиченных средств. Памятуя о том, что в суммах, отправляемых на обналичку, присутствует налоговая база по НДС (18 %), налогу на прибыль (20 %), НДФЛ (13 %), а также обязательные страховые взносы (30 %), оценка Шувалова и Банка России выглядит разумной.

И все же, повторюсь, приведенные данные представляются заниженными. Аргументация проста: как правило, анализ масштабов обналички в России проводится силами специалистов Банка России на основе предоставляемой банками отчетности. Однако в стандартные банковские формуляры не входят встречные финансовые потоки, когда, напомню, одна компания «продает» наличность – к примеру, в виде торговой выручки, – а другая ее «покупает». Обнальщики выступают всего лишь посредниками, в задачи которых входит свести обе стороны в одном месте и получить причитающийся процент.

Следующий вариант. Легальная фирма через обнальную контору переводит средства за рубеж для оплаты какой-либо импортной продукции и через ту же фирму проводит таможенные формальности, получая «очищенный», готовый к реализации товар. По документам все гладко – одна российская фирма купила товар у другой, – но надзорным органам не видно, что часть средств осталась на офшорном счете фирмы-посредника.

Наконец, вновь обращаю внимание читателя на способ обслуживания потребностей коррумпированной бюрократии, когда полученные в виде откатов или взяток наличные средства доставляются вместе с реквизитами в обнальную фирму, а та со своих зарубежных счетов переводит безнал. В этом случае деньги также не отражаются в банковской отчетности, да что там – даже «не пересекают границу».

Думаю, этих трех высказанных контраргументов достаточно, чтобы усомниться в справедливости приведенных оценок масштабов обнального бедствия в России. Правительственные и центробанковские прикидки можно смело увеличить в несколько раз.

Доказательное подспорье приходит откуда не ждали. В марте 2009 г. государственная «Российская газета» опубликовала результаты обсуждения проблемы обналички на круглом столе в Торгово-промышленной палате России: «В России из вновь регистрируемых компаний примерно половина создается по подложным документам и несуществующему адресу. Оборот фирм-однодневок в масштабах страны достаточно велик – 120–150 миллиардов долларов ежегодно». (Также отмечалось, что из 4 млн существовавших на тот момент предпринимательских структур реально работали всего 1,5 млн, или 38 %, а остальные имели признаки фирм-однодневок[69].)

В переводе «на рубли» это означает, что незаконный финансовый оборот в 2008–2009 гг. мог составлять 4–5 трлн руб. Применив «шуваловский» алгоритм расчета бюджетных потерь (от 25 до 50 % налогов, «сидящих» в обналичиваемых суммах), мы можем подсчитать, что федеральная казна в те годы недополучила от 1 до 2,5 трлн руб., или от 13,7 до 34,2 % доходов (общий объем доходов федерального бюджета в 2009 г. – 7,3 трлн руб.). При прочих равных в 2013 г. масштабы недополученных бюджетом средств могли составить от 1,8 до 4,4 трлн руб. (прогнозируемый общий объем доходов федерального бюджета в 2013 г. запланирован в 12,9 трлн руб.).

Такова цена обналички для общества.

Послесловие

Итак, что мы имеем? В современной российской экономике обналичку эпизодически либо регулярно используют 90–95 % компаний[70]. Более 60 % российских организаций существуют «на бумаге». Федеральная казна ежегодно недополучает до трети доходов. Нелегальный «заработок» обнальщиков и их покровителей (если исходить из средних расценок в 3–7 % в зависимости от суммы, принадлежности денег к бюджетным и благонадежности клиента) может доходить до 350 млрд руб. в год и выше.

Можно объявлять все новые и новые финансовые амнистии, предоставлять налоговые послабления, приравнивать уклонение от уплаты налогов к тяжким преступлениям, но до тех пор, пока не в лживой риторике, а в реальной жизни не снизится острота проблемы коррупции, ни о каком кардинальном уменьшении «параллельных» финансовых операций можно даже не мечтать. Второе слагаемое противообнального успеха – понижение градуса легитимности (общественного признания) обналички: люди должны знать, что компании и граждане, «оптимизирующие» налоги и взносы, являются прямыми виновниками непостроенных больниц, непроложенных дорог или маленьких пенсий. Если оба условия начнут соблюдаться, синергетическое улучшение качества жизни будет значительно выше, чем от их простого арифметического сложения.

Глава 5. Коррупция, или Что нам законы, коль судьи знакомы

В повести Николая Лескова «Смех и горе» мировой посредник Готовцев, получивший от земских чиновников задание увеличить местную сеть общеобразовательных учреждений, справился с поручением своеобразно: «Я, честный и неподкупный человек, который горло вырвет тому, кто заикнется про мою честь: я школами взятки брал!» Кроме школ, Готовцев великодушно принимал мзду книгами, учителями и больницами.

«Россия, – вздохнем мы. – У нас со времен Карамзина на вопрос «Что происходит на Родине?» принято отвечать «воруют»».

Если имперская сущность – мать России, а институт единоличной верховной власти – отец, то коррупция, бесспорно, тетка. Нелюбимая, раздражающая, но всеми родственными узами привязанная на протяжении долгой российской истории. Ненависть к ней достигла таких размеров, что уже более двух десятков лет абсолютное большинство российского населения считает коррупцию главным препятствием на пути экономического развития.

Борьба с ветряными мельницами

Россия хронически больна коррупцией. Хотя многие полагают, что коррупция – то есть противоправная деятельность (действие или бездействие), заключающаяся в использовании должностным лицом предоставленных полномочий с целью незаконного достижения личных и (или) имущественных интересов (заметьте, речь о коррупции не только в системе власти, но и о деловой коррупции), – расцвела лишь в последние годы. Явление это существовало в России с незапамятных времен и делилось на мздоимство (плату за соблюдение закона) и лихоимство (потворствование противозаконным действиям должностного лица).

В XII–XVI вв. «кормление» (так в те времена называли подношения государевым людям) было единственным средством оплаты труда наместных чиновников. Великие и удельные князья направляли в подконтрольные им территории своих представителей, а тамошнее население обязывалось содержать, или «кормить», княжеское управление на протяжении всего периода пребывания. «Корм» кормленщикам предоставлялся в основном съестными припасами, а для лошадей предписывались поставки овса и сена.

Злоупотребления пожалованным статусом начались еще тогда – местные управители быстро смекнули, как «монетизировать» свое пребывание у власти. С того же времени ведется «непримиримая борьба» с коррупцией.

Еще в XV–XVI вв. московские князья пытались усмирять аппетиты кормленщиков, регламентируя «питание» в специальных грамотах. В 1555 г. в ходе первой в России реформы местного самоуправления укоренившийся к тому времени порядок «кормления» был ликвидирован, а сборы на содержание кормленщиков преобразованы в особый налог в пользу казны. Несмотря на это, «кормление» в различных вариациях просуществовало вплоть до XVIII в. Естественно, помимо обязательной уплаты налога.

Петр I «реформаторски» повелел платить чиновникам фиксированное жалованье, а взяточничество было приравнено к уголовно наказуемым деяниям[71]. Однако многочисленные военные кампании, «прорывные» градостроительные проекты и непрекращающееся воровство держали казну в «голодном теле», посему содержание чиновникам выплачивалось нерегулярно, и взятки, особенно для бюрократии низших подвидов, вновь стали основным источником дохода.

После смерти Петра I власти, по сути, смирились со сложившимся положением и постепенно восстановили систему «кормлений». Екатерина II снова попробовала справиться с порочной практикой, распорядившись выплачивать чиновникам фиксированное довольствие, тем не менее, низкие размеры жалованья и практически полное отсутствие эффективных антикоррупционных мероприятий привели к тому, что поборы продолжились.

Коррупция что в дореволюционной России, что в наши дни процветала не только в системе государевой службы, но и в общественном секторе. Например, в 1914 г. были опубликованы результаты аудита расходования средств по шести страховым больничным кассам юга России. Из собранных средств непосредственно на лечение, выдачу пособий и пенсий было израсходовано 625,4 тыс. руб., а на содержание аппарата и организационные расходы – 533,1 тыс. руб.[72]. Понятно, что никакие дрова, веники или чернила не закупались. Собранные деньги и «купленные» на них товары по документам списывались, а на деле – попросту разворовывались.

Коррупция стала одной из причин недовольства населения, вылившегося в поддержку Октябрьского переворота 1917 г. Не случайно в Уголовном кодексе Советской России 1922 г. взяточничество приравнивалось к контрреволюционной деятельности, а мерой наказания за коррупцию стал расстрел. Впоследствии меры ответственности были смягчены, однако в периоды сталинских чисток пострадало, в том числе, немало коррупционеров, имевших дорогостоящую недвижимость, часто оформленную на близких родственников или подставных лиц, а также огромные сбережения[73].

Что же до недавнего советского прошлого, то в памяти сохранились коррупционные дела министра внутренних дел СССР Николая Щелокова (большого друга Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева), узбекское «хлопковое дело», на котором сделали имя следователи Прокуратуры СССР Тельман Гдлян и Николай Иванов, громкий судебный процесс (с расстрельным приговором) директора Елисеевского гастронома в Москве Юрия Соколова.

Знали бы борцы с коррупцией из далеких 80-х, что менее чем через десять лет, когда в обиход войдет неведомый прежде термин «приватизация», а коррупционные поборы станут привычными, многие школяры в размышлениях о собственной будущности все чаще станут задумываться о госслужбе как наиболее быстром способе безнаказанного обогащения!

Сегодня в мире

Можно сколь угодно долго рассуждать о масштабах распространения коррупции в современной России, спорить об объемах коррупционного оборота и сокрушенно вздыхать после ознакомления со свежими данными Индекса восприятия коррупции (ИВК) Transparency International (в 2012 г. Россия заняла в ИВК 133-е место из 174), но в любой дискуссии рано или поздно прозвучит извечный русский вопрос «Что делать?».

Начнем с международных практик. В умах сограждан железобетонно утвердилось убеждение, что коррупцию нужно выводить из нашей жизни минимум лет сто. Мировой антикоррупционный опыт свидетельствует, что сроки могут быть значительно уменьшены. Посмотрим, как боролись с коррупцией там, где ее уровень некогда был сопоставим с нашим, а ныне стабильно низок.

В Швеции (четвертое место в ИВК-2012) еще несколько десятков лет назад коррупция цвела и благоухала. Однако в середине ХХ в. после кардинальных институциональных нововведений (смены приоритетов государственного регулирования экономики с компаний на домохозяйства, открытия доступа к внутренним государственным документам, создания независимой судебной системы, повышения престижа госслужбы, в том числе за счет увеличения зарплат чиновников) настроения шведской бюрократии существенно изменились. Сегодня за нарушение этических норм, а тем паче за коррупционное преступление в Швеции наказывают невзирая на лица, лишая и денежного довольствия, и текущего социального обеспечения, и будущей пенсии. Вряд ли кто-нибудь из нынешней шведской бюрократии, находясь в здравом рассудке, станет рисковать публичным имиджем, общественным положением и материальным статусом[74].

В Новой Зеландии, занимающей вместе с Финляндией и Данией первое место в ИВК-2012 (страны с наименьшим уровнем коррупции), финансирование государственных учреждений, включая заработную плату чиновников, зависит от поставленных задач. Руководитель организации самостоятельно решает, какое количество работников необходимо для достижения стоящих перед институцией рубежей.

К слову, в Новой Зеландии уровень оплаты труда госслужащих в среднем в два раза выше, чем в негосударственном секторе. Кроме того, при отсутствии конфликта интересов и если от действий должностного лица не зависят личные или имущественные интересы его самого, его родственников или деловых партнеров, бюрократы могут заниматься предпринимательской деятельностью – естественно, с согласия руководства.

И все же наиболее красноречивым примером успеха антикоррупционной кампании по праву считается Сингапур – маленькое островное государство с населением всего в 5,5 млн человек. Сингапур от России вроде бы бесконечно далеко. Однако роднит наши страны знакомое нам из истории жесткое до авторитарности государственное управление, ставшее ключевым фактором не только в победе над коррупцией (в ИВК-2012 Сингапур занимает пятое место), но и в достижении этой страной впечатляющих показателей экономического развития[75].

Причины коррупции в Сингапуре схожи с аналогичными в других азиатских странах, да и не только в них. Во-первых, это возможность незаконного обогащения, которой, в зависимости от вверенных полномочий, обладают государственные служащие. Во-вторых, мизерная оплата труда бюрократии. В-третьих, неэффективность правоохранительной системы, иными словами, низкая раскрываемость преступлений коррупционного характера. «На одном полюсе, где очень мало возможностей, достойная заработная плата и эффективная охрана правопорядка, коррупция будет минимальной; на другом, где много возможностей, низкие зарплаты и слабая полиция, коррупция будет значительной»[76].

В исследованиях антикоррупционных успехов Сингапура чаще всего упоминаются такие шаги, как разработка кодексов поведения чиновников, упрощение бюрократических процедур, устранение двусмысленности в законодательстве, ужесточение уголовной ответственности за коррупционные преступления, обеспечение независимости судебной системы и, конечно, существенное повышение заработных плат чиновников (после повышения денежного содержания высших должностных лиц Сингапура в 1989 и 1994 гг. их зарплаты стали самыми большими чиновничьими зарплатами в мире).

Все это верно. Однако ключевую роль в победе над коррупцией в Сингапуре сыграло Бюро по расследованию коррупции (CPIB). Образовано оно еще в 1952 г. британским колониальным правительством, за восемь лет до обретения Сингапуром независимости. В настоящее время функционирует в административных рамках канцелярии премьер-министра и возглавляется генеральным директором, подчиняющимся непосредственно премьеру (первому лицу государства)[77]. Деятельность Бюро не зависит от полиции Сингапура и других государственных органов.

В середине нулевых в трех подразделениях Бюро – следственном, справочно-информационном и административном – работал всего 71 сотрудник: 49 следователей и 22 вспомогательных работника. Удивительно, но несколько десятков человек, наделенных беспрецедентными полномочиями и солиднейшим социальным пакетом, успешно справлялись с коррупционными проявлениями в 5,5-миллионном Сингапуре.

После принятия в 1960 г. Закона о предотвращении коррупции Бюро было наделено обширными полномочиями. «Методы работы Бюро поистине авторитарны. Оно имеет исключительное право без решения суда задерживать и обыскивать подозреваемых в коррупционных деяниях, если на то есть основания в соответствии с законом. Может вести расследование не только в отношении подозреваемого, но также его родственников и поручителей, проверять любые их банковские, долевые и расчетные счета и финансовые записи. Может вызвать на допрос свидетелей, а также расследовать любые правонарушения, вскрывающиеся в ходе изучения коррупционного дела.

Бюро вправе привлечь к суду любого гражданина, независимо от его статуса, ранга или вероисповедания. Исключений для высших госслужащих, как это имеет место в России, не делается. Особое внимание уделяется работникам правоприменительных органов и служащим, которые по роду своей деятельности занимают потенциально коррупционные должности»[78].

Секрет успеха прост: достойное материальное вознаграждение и подобающий социальный статус чиновничества, простые и понятные нормы и регламенты, но главное – неотвратимость наказания за коррупционные преступления, распространяющаяся на всех граждан страны.

Федеральная антикоррупционная служба

В России, несмотря на давно уже ставшую привычной негодующую риторику высших государственных служащих, обуздать коррупцию не удается на протяжении уже более двух десятилетий (за аналогичный период Сингапур вплотную подошел к списку стран с наименьшим уровнем коррупции). Как говорится, хотели бы – справились, однако, вместо того чтобы осуществить известные всему миру и многократно апробированные в разных странах мероприятия, наши руководители снова и снова пускаются в пустопорожние размышления о мнимой эффективности тех или иных антикоррупционных действий. В чем причины?

С одной стороны, власть, раздавая чиновникам ментальные индульгенции в обмен на лояльность, надеясь на крепость уз «брака по расчету», не озадачивается наведением порядка в своих рядах. С другой стороны, нефтяное безумие первого десятилетия нового века, трансформировавшееся в существенный рост уровня жизни населения в нулевые (при недавней катастрофической бедности россиян в девяностые), до недавних пор позволяло обществу расценивать коррупционные издержки как относительно терпимые.

Круговая порука, сковавшая одной цепью[79] все ветви и уровни государственной и муниципальной власти и перекинувшаяся на реальный сектор экономики, кажется, отвела маятник коррупционного недовольства в крайнюю позицию. Через короткий промежуток времени, в течение которого от власти под действием различных объективных и субъективных обстоятельств отойдут наиболее одиозные представители правящей касты, распрямляющаяся пружина приведет к многочисленным антикоррупционным кампаниям, в ходе которых, вполне вероятно, будут наказаны и те, кто непосредственного участия в коррупционных деяниях не принимал.

Такова «бессмысленная и беспощадная» российская ментальность[80].

Чтобы избежать реализации негативного сценария, самое время вернуться к идее создания Федеральной службы по противодействию коррупции, предлагавшейся мной и моими коллегами из Института национальной стратегии в рамках альтернативного законопроекта «О противодействии коррупции» (принятый 25 декабря 2008 г. Федеральный закон № 273-ФЗ «О противодействии коррупции», как и предполагалось, оказался беззубым, не оказавшим сколь-нибудь существенного влияния на снижение уровня коррупции в стране, зато в бесчисленный раз дискредитировавшим антикоррупционные потуги власти).

В главе 2 «Меры по предупреждению и противодействию коррупции» законопроекта мы предлагали создать специализированную Федеральную службу по противодействию коррупции, подотчетную исключительно президенту страны как первому лицу государства. В соответствии с ратифицированной 17 февраля 2006 г. Конвенцией ООН против коррупции данный государственный орган должен обладать необходимой самостоятельностью, чтобы выполнять свои функции эффективно и в условиях свободы от любого ненадлежащего влияния. Для выполнения поставленных задач Служба должна быть обеспечена необходимыми материальными и кадровыми ресурсами.

К компетенциям Службы мы, в частности, относили: разработку, проведение, координацию и надзор антикоррупционной политики, принятие и реализацию мер, направленных на эффективное и скоординированное предупреждение и противодействие коррупционных правонарушений, поддержку и развитие международного сотрудничества и технической помощи в предупреждении коррупции и борьбе с ней, в том числе принятие мер по изъятию коррупционных доходов.

Полномочия Службы должны быть такими: вести расследования с применением всего арсенала оперативно-разыскных средств; осуществлять проверку деклараций и уплаченных налогов; ходатайствовать о приостановке полномочий, избрании меры пресечения подозреваемым в коррупционных преступлениях, а также о наложении обеспечительных мер на имущество, происхождение которого предположительно является преступным.

В законопроекте особо подчеркивалось, что Служба будет рассматривать все сообщения, в том числе анонимные, но содержащие доказательную базу, о любых случаях, которые могут быть квалифицированы как коррупционные.

Не будет ли означать реализация этого предложения создание нового силового суперведомства? Да, будет. В условиях, когда совокупный коррупционный оборот страны превышает объем федерального бюджета, более мягкие меры бессмысленны. Как и опасения, что в более чем 140-миллионной России не найдется нескольких тысяч высококвалифицированных порядочных специалистов, готовых за идейные принципы, высокое денежное содержание и соответствующую беспрецедентности задач социальную компенсацию исполнить долг перед Родиной.

Еще один способ структурировать предстоящий антикоррупционный разгул в дополнение к предложению по созданию Федеральной службы по противодействию коррупции – это привлечение гражданского общества. В этой связи имеет смысл вернуться к практике системы народного контроля, существовавшей во времена позднего СССР (Закон о народном контроле в СССР был принят 30 ноября 1979 г.).

К основным функциям Комитета народного контроля были, в частности, отнесены борьба с проявлениями узковедомственного подхода, бюрократизмом, попытками обмана государства, совершенствование работы госаппарата, контроль за соблюдением законодательства при рассмотрении предложений, жалоб, заявлений граждан, проверка состояния этой работы в органах власти и общественных организациях.

Функции – ничто без законодательно закрепленных полномочий. А полномочия по Закону о народном контроле, в частности, заключались в следующем: давать соответствующим органам или должностным лицам обязательные для исполнения поручения о проведении проверок финансово-хозяйственной деятельности предприятий государственной формы собственности, обязывать должностных лиц устранять вскрытые недостатки, вносить необходимые предложения в органы государственной власти и местного самоуправления.

Как видим, основными задачами органов народного контроля СССР была охрана государственных интересов, интересов общественных организаций, а также защита прав граждан от нарушений со стороны государственных и общественных органов и их должностных лиц. Деятельность системы народного контроля распространялась почти на все министерства, государственные комитеты, ведомства, отделы и управления исполкомов местных Советов народных депутатов, предприятия и организации.

Комитеты народного контроля могли ставить вопросы об отмене тех распоряжений должностных лиц, которые нарушают интересы предприятий или ущемляют права граждан. В случаях, когда распоряжения и действия бюрократов имели явно незаконный характер и могли причинить существенный вред государственным или общественным интересам либо правам граждан, они могли быть приостановлены с обязательным информированием руководителей соответствующих органов власти. В соответствии с п. 6 ст. 23 Закона о Прокуратуре СССР на постановления Комитетов народного контроля распространялся прокурорский надзор.

Возрождение системы народного контроля возможно в наши дни в формате Комитета общественного контроля Российской Федерации с непременной плановой ротацией кадрового состава. Сотрудники Комитета, как и в советское время, должны выполнять свои функции на общественных началах. Еще один важный момент – предусмотреть законодательное разграничение деятельности Комитета общественного контроля и Счетной палаты Российской Федерации.

Вместо послесловия

Данте в «Божественной комедии» поместил коррупционеров в восьмой круг ада из девяти. После тиранов, самоубийц и насильников, перед предателями Иудой, Брутом и Кассием. Если Данте был прав, в аду впору образовывать еще один субъект Федерации.

Глава 6. Следы суверенных фондов

23 июля 2008 г. в «Московском комсомольце» вышла моя статья «От россиян скрывают их доходы», в которой ставились вопросы о прозрачности, направлениях вложений, доходности российских суверенных фондов (Резервного фонда и Фонда национального благосостояния). В том материале, в частности, говорилось: «Сегодня суверенные фонды вынуждены быть максимально прозрачными, иначе их ни в одну дверь не пустят. Правительства разных стран создают специальные государственные корпорации, привлекают лучших специалистов, проводят агрессивную инвестиционную политику, стремясь соответствовать меняющемуся глобальному финансовому устройству. И лишь в России управление суверенными фондами и международными резервами все больше напоминает игру в наперстки».

Шумиха после публикации поднялась нешуточная. Кудринский Минфин «возбудился» моментально: не прошло и нескольких дней, как Петр Казакевич, «главный управляющий денежной «заначкой» страны»[81], как представляли его в прессе, потребовал взять у него развернутое интервью, дабы опровергнуть сделанные в тексте выводы.

Интервью у чиновника практически сразу после «ультиматума» взяла прекрасная молодая журналистка Елена Мишина, да и запись беседы расшифровывалась, что называется, по горячим следам. Однако «согласованный» чиновником текст отличался от исходника настолько, что редакция поначалу даже слегка растерялась. Не часто встретишь беспардонное вымарывание одних тем и «инициативную» вставку вопросов и ответов по другим. Такой креатив – да на благое дело преумножения наших суверенных фондов!

«Попрание канонов» было налицо, и отдел экономики «МК», посовещавшись с главным редактором Павлом Гусевым, решил «в бумаге» (в печатной версии) опубликовать текст, присланный из Минфина, а в Сети – поместить исходный текст интервью. С развернутым комментарием автора этой книги[82].

Что тут началось! Сегодня тот конфликт вспоминается с улыбкой, но тогда, особенно после того как пресс-служба всесильного в те годы ведомства Алексея Кудрина при помощи СМС-сообщения объявила нам «войну», было не до смеха. Со временем все улеглось, однако именно тот материал заставил Минфин выполнять постановление Правительства России от 29 декабря 2007 г. «О порядке управления средствами Резервного фонда», согласно которому министерство должно ежемесячно размещать на своем сайте «сведения о величине активов Резервного фонда на начало отчетного месяца, сведения о зачислении средств в указанный фонд, их размещении и использовании в отчетном месяце». (Сегодня в это трудно поверить, но до начала августа 2008 г., когда после разделения Стабилизационного фонда на Резервный фонд и Фонд национального благосостояния минуло уже полгода, данные об объеме их средств не публиковались.)

Минфиновские бюрократы, возможно, скажут, что это простое совпадение. Что ж, не буду спорить.

Международные практики

Суверенный фонд, или СФ (англ. Sovereign Wealth Fund), – это создаваемый государством обособленный от других государственных активов фонд, формируемый за счет профицита бюджета, доходов от экспорта сырья или промышленной продукции, приватизации, операций с иностранной валютой, а также средств, получаемых от инвестиционной деятельности. Предназначение СФ многогранно: начиная с «лекарства» от излишнего укрепления национальной валюты (профилактики «голландской болезни») и заканчивая обеспечением финансовой устойчивости государственного бюджета или пенсионной системы.

Значимость СФ для мировой экономики видна уже из сопоставления совокупных активов 74 действовавших в 2013 г. в мире СФ с глобальным ВВП. В 2013 г. суммарные активы мировых СФ составляли 6,1 трлн долл., тогда как вся экономика оценивалась в 85,0 трлн долл., то есть на долю СФ приходилось 7,2 % мирового хозяйства. Важность СФ как системной финансово-экономической конструкции привела к созданию в США в середине нулевых специализированной исследовательской организации – Института суверенных фондов благосостояния (SWF Institute), на фактуру и статистику которого во многом опирается данная глава.

Первый СФ – Постоянный школьный фонд Техаса (Texas Permanent School Fund) – был создан еще в 1854 г. для поддержки школьного образования штата. Считать этот фонд прародителем современных СФ, наверное, не стоит, так как механизм его создания и функционирования был и остается предельно простым: в свое время фонду было передано до половины земель штата, он сдавал эти земли в аренду или использовал каким-либо иным способом, а вырученные средства направлял на развитие образовательных программ.

Современная история СФ началась в 1953 г., когда кувейтские власти учредили Кувейтское инвестиционное управление (Kuwait Investment Authority), государственный финансовый аккумулятор, куда перечислялась часть доходов от экспорта нефти. Первый несырьевой СФ – «Темасек» (Temasek Holdings) – основало в 1974 г. правительство Сингапура, тогда же берет начало процесс системного образования внутристрановых территориальных СФ. В том же году в США был создан Фонд минеральных ресурсов Вайоминга (Permanent Wyoming Mineral Trust Fund), а в 1976 г. – Постоянный Фонд Аляски (Alaska Permanent Fund) в США и Фонд наследия Альберты (Alberta’s Heritage Fund) в Канаде.

В настоящее время в некоторых странах функционирует сразу несколько фондов, например, в США – восемь (все территориальные), в ОАЭ – семь, в Китае – пять (вместе с СФ Гонконга). Чемпионом «в индивидуальном зачете» является норвежский Государственный пенсионный фонд «Глобал» (Government Pension Fund Global), активы которого в 2013 г. оценивались в 803,9 млрд долл.[83] Лидером «в общем зачете» считаются ОАЭ, активы СФ которых в 2013 г. составляли 829,0 млрд долл.

СФ созданы в четырех странах бывшего Советского Союза. Это два российских СФ, суммарные активы которых в ноябре 2013 г. оценивались SWF Institute в 174,4 млрд долл., три СФ Казахстана (166,4 млрд долл.), а также по одному СФ в Азербайджане (34,1 млрд долл.) и Туркменистане (данные не раскрываются).

Наблюдаемый в последние годы взрывной рост числа СФ объясняется несколькими обстоятельствами.

Во-первых, это зримые следствия прироста глобальной денежной массы и пузырей на мировом рынке ценных бумаг, так как цены на сырьевые товары ныне определяются по алгоритму фондового, а не товарного рынка. Современные инвестиционные спекулянты вкладываются не только в классические фондовые инструменты, но и в нетрадиционные, например в сырьевые, включая продовольственные, будущие контракты.

Во-вторых, увеличение количества и активов Фондов отражает успехи отдельных стран в мировом разделении труда – некоторые государства отличаются выгодными условиями для производства промышленных товаров (низкая стоимость рабочей силы, разнообразные налоговые послабления, многочисленные административные преференции), что положительно отражается на показателях сальдо торгового баланса этих стран.

В-третьих, СФ как новой организационной форме управления государственными финансами отдается все большее предпочтение в процессе выполнения долгосрочных задач социального характера, к примеру, создания финансового базиса будущего пенсионного обеспечения.

Если в 2008 г. в мире функционировало 47 СФ, то в 2013 г. – уже 74. Причем в последние годы СФ были созданы в таких «экзотических» странах, как Гана (2011), Монголия (2011), Папуа – Новая Гвинея (2011), Ангола (2012). Еще один штрих: из 61 трлн долл. суммарных активов мировых СФ средства сырьевых (прежде всего нефтегазовых) фондов составляли 58,3 %, прочих – 41,7 %. Для сравнения: в 2008 г. удельный вес вложений сырьевых фондов оценивался в 61,8 %, несырьевых – 38,2 %, что отражает рост благосостояния стран, сделавших ставку на технологическую модернизацию национальных экономик. В табл. 6.1 представлен рейтинг крупнейших СФ мира по размеру активов.

Таблица 6.1. Крупнейшие СФ мира на ноябрь 2013 г.

Источник: SWF Institute (www.swfinstitute.org/fund-rankings).

Как видите, в первой десятке находятся шесть промышленных и четыре сырьевых СФ, хотя еще десятилетие назад подобное распределение было бы нонсенсом. Сегодня активы нефтегазовых фондов лишь ненамного превышают активы промышленных – 2492,8 млрд против 2088,7 млрд долл. Еще одно интересное наблюдение – в первой десятке СФ шесть обобщенно можно назвать китайскими: три – с материкового Китая, один из Гонконга (обособленной китайской территории) и два – из Сингапура (около 77 % жителей этого островного государства являются этническими китайцами), что свидетельствует об эффективности китайского подхода к развитию национального хозяйства.

Обратите внимание на крайний правый столбец «Индекс прозрачности». SWF Institute, помимо статистического и хронологического отражения процессов, происходящих в фондах, занимается аналитическими исследованиями прозрачности их работы, что крайне важно для потенциальных партнеров. Индекс прозрачности определяется на основе 10 показателей. В табл. 6.2 приведена оценка их выполнения двумя российскими СФ: Резервным фондом (РФ) и Фондом национального благосостояния (ФНБ).

Таблица 6.2. Рейтинг прозрачности РФ и ФНБ по методологии SWF Institute

Примечание: рейтинг прозрачности РФ и ФНБ составлен на основе данных официального сайта Минфина России (www.minfin.ru).

Сегодня, как и в 2008 г., когда я писал упомянутый в начале главы материал, пятибалльный рейтинг российским СФ поставлен авансом – благодаря выполнению основополагающих требований, считающихся нормой («вчерашним днем») для любого правового государства. В то же время нам по-прежнему неизвестно, проводится ли аудит Фондов независимыми организациями (Счетная палата полностью независимой считаться вряд ли может), какова структура управления Фондами, какие сделаны приобретения. Что касается доступности информации о финансовых результатах, то она весьма условна и ограничивается публикацией ежегодных пресс-релизов Минфина, в которых указывается совокупная доходность от размещения всех средств Фондов. Сомневаюсь, однако, будто раскрытие информации об инвестиционных намерениях таит в себе угрозы экономической безопасности государства[84].

Да что и говорить, российская «пятерка» выглядит оскорбительной на фоне восьми баллов Казахстанского национального фонда (Kazakhstan National Fund) или 10 баллов Государственного нефтяного фонда Азербайджана (State Oil Fund)!

Дырявая ширма

Любой желающий, зайдя на официальный сайт Минфина, может удостовериться, что важнейшие разделы сайта – «Сведения об использовании нефтегазовых доходов федерального бюджета» и «Расчетная сумма процентного дохода (убытка)», призванные информировать о текущей ситуации с российскими СФ, – как и в 2008 г., абсолютно пусты. Завесу тайны над использованием средств Фондов частично приоткрывает раздел «Сведения о размещении средств Фонда национального благосостояния на депозитах в государственной корпорации «Банк развития и внешнеэкономической деятельности (Внешэкономбанк)», поэтому в дальнейшем сосредоточимся на ФНБ, так как информация о направлениях вложений средств РФ отсутствует вовсе.

Согласно разделу, посвященному взаимодействию с Внешэкономбанком, по состоянию на 1 ноября 2013 г. в госкорпорации было размещено 474,02 млрд руб. и 6,25 млрд долл., а всего во Внешэкономбанке разрешено разместить до 955 млрд руб. из 2845,19 млрд руб. на 1 ноября 2013 г., или 33,6 % от всех активов ФНБ.

Возникает вопрос: если из 2845,19 млрд руб. (общего объема средств ФНБ) во Внешэкономбанке размещено порядка 660 млрд руб., то в каких активах или институтах хранятся или используются остальные 2185 млрд руб.? Если же учесть, что информация о размещении средств другого российского СФ – Резервного фонда – закрытая, неизвестной оказывается судьба в общей сложности приблизительно 160 млрд долл.

Возможно, часть российских международных резервов (здесь пошли конспирологические догадки) размещается в американских государственных облигациях и векселях (Treasury). На 1 ноября 2013 г. суммарный объем вложений российских резервов в Treasury составлял 139,9 млрд долл. (26,7 % международных резервов на ту же дату). К слову, Россия на начало ноября 2013 г. была далеко не первой, а, страшно сказать, одиннадцатой по объемам вложений в Treasury. Впереди с почти 10-кратным отрывом шел Китай (1316,7 млрд долл.), за ним – Япония (1186,4 млрд долл.). Нас «опережали» Бразилия (246,9 млрд долл.), Бельгия (200,6 млрд. долл.), Тайвань (183,7 млрд долл.), Швейцария (176,6 млрд долл.). К сведению сторонников идеи необъявленных контрибуций от «порабощенной» России «заокеанским хозяевам»: с ноября 2012 г. по ноябрь 2013 г. российские суверенные инвестиции в Treasury снизились на 13,4 %[85].

Наивно полагать, что в Treasury размещены деньги исключительно наших СФ, а оставшаяся часть международных резервов, вместе с деньгами СФ составлявших на 1 ноября 2013 г. 524,3 млрд долл., в американских госбумагах не размещается[86]. Тем не менее, часть суверенных «заначек» в настоящее время покоится именно в Treasury. Какая это часть, сколько размещено в ценных бумагах других государств, в прочих инвестиционных активах? Вне всякого сомнения, мы имеем право знать эту информацию. В конце концов, чем мы хуже норвежцев, сингапурцев, азербайджанцев?

Итак, все, что нам известно о размещении средств российских СФ, это то, что на 1 ноября 2013 г. на депозитах во Внешэкономбанке было фактически размещено 474,02 млрд руб. и 6,25 млрд долл., при том, что предельный размер размещения средств составляет 955 млрд руб., а размещенные валютные депозиты должны быть закрыты до конца 2014 г. Максимально доступная детализация вложений: без малого три четверти (74,7 %) всех рублевых средств ФНБ во Внешэкономбанке направлены в российские кредитные организации в качестве субординированных кредитов, еще 40 млрд руб. предоставлены ОАО «АИЖК», а 30 млрд руб. выделены для кредитования субъектов малого и среднего предпринимательства. Дальнейшая судьба 6,25 млрд долл., также размещенных до конца 2014 г., неизвестна, поскольку их использование «не регламентировано».

Наконец, несколько слов о доходности. В период 2009–2012 гг. средства РФ и ФНБ размещались в активы, номинированные в обесценивающихся по отношению к австралийскому доллару, канадскому доллару и швейцарскому франку валютах: в американских долларах, евро и британских фунтах. Как отмечала Счетная палата, «за период с 1 января 2009 года по 31 июля 2013 года падение только курса доллара США составило: к австралийскому доллару – 23,56 %, к канадскому доллару – 15,23 %, к швейцарскому франку – 11,8 %. При ставках рефинансирования Федеральной резервной системы США – 0,25 % годовых, Европейского центрального банка – 0,5 % годовых, Банка Англии – 0,5 % годовых доходность от вложений в активы, номинированные в долларах США, евро и фунтах стерлингов, будет невысокой, в пределах 0,75–1,2 % годовых». Получить же более высокий доход от вложения в активы, номинированные в этих валютах, «можно будет только при девальвации российского рубля за счет положительной курсовой разницы при переоценке активов, номинированных в указанных валютах»[87].

Вот так, все просто и понятно (даже со скидкой на то, что ставка рефинансирования ЕЦБ с 7 ноября 2013 г. составляет 0,25 %): реальной доходности значительно выше 0,75–1,2 % годовых ждать не приходится.

Сколько свободных средств нынче в ФНБ? Если вычесть из опубликованных на 1 ноября 2013 г. данных фактически размещенные и зарезервированные средства для Внешэкономбанка, а также предположить, что в Treasury вложены эквивалентные совокупным российским вложениям 26,7 % из средств ФНБ, остается чуть более 1,1 трлн руб., или порядка 40 % объема Фонда. Но и они не дают покоя нашей бюрократии.

В 2013 г. власти приняли решение инвестировать 450 млрд руб. в инфраструктурные проекты с неопределенным горизонтом окупаемости: по 150 млрд руб. выделено на строительство Центральной кольцевой автодороги в Подмосковье, на модернизацию Транссиба и БАМа. Еще 10 % ФНБ (около 300 млрд руб.) может получить Российский фонд прямых инвестиций (РФПИ), а в конце 2013 г. было принято решение разместить 15 млрд долл., или порядка 500 млрд руб., из средств ФНБ в суверенных евробондах Украины. Суммирование перечисленных трат показывает, что свободных средств в ФНБ не осталось.

Миллиардеры на паперти

Многомиллиардные международные резервы России, по большей части вложенные в непрозрачные и, скорее всего, неэффективные проекты, открыто противоречат регулярным призывам активнее привлекать иностранные инвестиции. Речь не о том, что потенциальные иностранные инвесторы никак не возьмут в толк, к чему нам чужие капиталы, если мы сидим на сундуке со златом. В конце концов, капитал ищет возможности для преумножения, и абстрактные рассуждения сухим расчетам не попутчики. Любой иностранный инвестор скажет, что, приняв существующие во многих развивающихся странах бюрократические правила, заручившись формальной или скрытой поддержкой руководителей органов власти, профинансировав тот или иной проект с привлечением государственных структур в формате соинвестирования (естественно, с поправкой на правительственную кредитоспособность), можно не только минимизировать инвестиционные риски, но и получить немалую прибыль.

Разговор о другом – так ли нам нужны иностранные инвестиции? Что лучше – внешнее финансирование или внутренние сбережения?

На помощь приходит знаковое исследование трех известных индийских экономистов: Ишвара Прасада, Рагурама Раджана и Арвинда Субраманьяна, проведенное ими в 2005 г. (Раджан, профессор финансов Школы бизнеса им. Бута при Чикагском университете и глава Американской финансовой ассоциации, в 2003–2006 гг. занимал должность главного экономиста МВФ)[88]. Проанализировав темпы экономического роста развивающихся стран в корреляции с притоком иностранных инвестиций в 1970–2004 гг., исследователи пришли к интересному выводу: во всех странах экономический рост с опорой на внутренние сбережения происходил быстрее по сравнению со странами, поставившими во главу угла привлечение иностранного финансирования. Более того, быстрого роста удалось добиться только тем странам, где смогли обойтись без значительных иностранных инвестиций (имеются в виду «подлинные», а не офшорные, как с некогда выведенными из России капиталами, иностранные инвестиции). Обратной зависимости не зафиксировано ни в одной стране мира.

Авторы исследования приводят возможные риски для стран, увлекающихся иностранным финансированием: «Чрезмерная зависимость от иностранного капитала может также иметь пагубные последствия. Она может привести к росту курса национальной валюты, а в некоторых случаях и к его завышению. Это, в свою очередь, могло бы негативно сказаться на конкурентоспособности и экспорте важнейших секторов экономики, таких как обрабатывающая промышленность. Недавние исследования эпизодов экономического роста показывают, что динамичное развитие обрабатывающего сектора является ключом к долгосрочному росту. Таким образом, ослабление зависимости от иностранного капитала – и недопущение завышенного обменного курса – может оказаться полезным для развития ориентированного на экспорт обрабатывающего сектора».

К чему в таком случае лозунги типа «Все флаги в гости к нам»? Или руководители России, пребывающие в плену либеральной идеологии, попросту не знают об этой эмпирической корреляции? Скорее всего, действительно не знают. Да и от кого они могут узнать, если Сергей Гуриев, один из наиболее приближенных к власти статусных экономистов, долгое время дававший неформальные советы президенту и правительству, в свое время написал: «В нашей экономике, как всегда, много проблем. Но политика использования сверхдоходов для накопления в Стабфонде или выплаты внешнего долга не противоречит ни экономической теории, ни здравому смыслу. Дать себя убедить в обратном было бы непростительной ошибкой»[89].

Вот оно что: оказывается, день – это ночь, а мир – это война. Любопытно, что перед этим отрывком, анализируя дисбаланс национальных бюджетов, приведший к мировому кризису, Гуриев безапелляционно изрекал: «Сбережения из Китая и России устремились за рубеж (прежде всего в США. – Н.К.) потому, что их финансовые системы не могли эффективно трансформировать эти средства в инвестиции»[90]. Конечно, не могли – с такими «советчиками» по-другому и не бывает.

Послесловие

Мы можем впасть в патетику о непрозрачности и неэффективности размещения средств наших СФ, сетовать на то, что за прошедшие годы в государстве российском так ничего и не изменилось, в бесчисленный раз приводить положительные примеры из зарубежного опыта, но ради всех этих безусловно правильных слов начинать данную главу не стоило.

Вывод столь же очевиден, сколь и парадоксален: как видно, власть предержащие не считают международные резервы, включающие активы РФ и ФНБ, общественными средствами. Это его, государства, деньги, вырученные в ходе реализации функций главенствующего субъекта российской экономики, а значит, представители государства, как они полагают, имеют право на их использование по своему усмотрению. Не видят они смысла и в инвестировании внутренних сбережений в национальное хозяйство, поскольку не уверены, что пробудут у бюджетного корыта сколь-нибудь долгое время.

Если у кого и были иллюзии, что деньги народных «копилок» будут направлены на развитие экономики или помогут стране в трудную минуту, то теперь можно с этими заблуждениями распрощаться. В тяжелые времена каждый сам за себя, и современное Российское государство, не считающее себя ответственным перед обществом, здесь не исключение.

Глава 7. Малый бизнес – не пуп земли

Публика, наблюдая за полемикой о «нелегкой судьбе» малого бизнеса, зачастую пребывает в недоумении. Вроде бы на стороне «бедных» предпринимателей все – президент, премьер, сенаторы, депутаты, политические партии, общественные организации – а коммерсантам по-прежнему плохо, да что там, год от года только хуже. Похоже, мы уже напрочь забыли, что бизнес, как не устают повторять те же американцы, штука жесткая. Это вам не игра в бутылочку, где главный приз – поцелуй первой красавицы.

Спору нет, предпринимательство – основа любой национальной экономической системы, где в приоритетах стоят многообразие и равноправие форм собственности, рыночное распределение благ, институциональная поддержка индивидуальной инициативы.

Основа, но не единственная. В современной экономике существенно большее значение имеют не малые, а крупные компании. Экономический рост, фетиш и профессоров университетских аудиторий, и обитателей правительственных кабинетов, формируется не в малом, а в крупном корпоративном секторе. «Малыши» никогда не были движком экономики – «малыши» всегда были моторчиком общественного комфорта.

Говоря об излишнем внимании, уделяемом в России экономическому росту, можно привести как минимум два логических аргумента.

Во-первых, рост экономики может происходить за счет не внутренних, а внешних факторов, например, за счет перманентного улучшения сырьевой и фондовой конъюнктуры, наблюдавшегося в начале XXI в. Тогда в сырьевом секторе, а далее по всей экономической цепочке, росли капитализация компаний, их выручка и прибыль, суммы уплачиваемых налогов и начисляемых зарплат. При этом натуральные показатели тех же сырьевиков могли оставаться константой.

Во-вторых, экономический рост на поверку может оказаться вещью в себе, существуя как бы параллельно с жизнью основной части социума и иллюстрируя поговорку «для кого-то щи жидки, а для кого-то жемчуг мелок». Эффективность государства определяется не экономическим ростом, а повышением уровня и качества жизни людей. Сюда входят рост реальных доходов населения, устойчивость национальной валюты, отсутствие либо минимальный уровень вынужденной безработицы, повышение уровня образования, здравоохранения, безопасности, улучшение экологической обстановки и других жизненно важных элементов.

Эффективность же системы государственного управления экономикой в немалой степени зависит от умения взаимодействовать не с малым, а с крупным бизнесом. Если с «крупняком» получается, то и вся цепочка «правительство – корпорации – малый бизнес – потребители» функционирует без сбоя. Понаблюдайте: во всех межгосударственных переговорах на высшем уровне первый вопрос – политический, второй – экономический. Больше того, первые лица ведущих государств, не стесняясь, лоббируют интересы крупнейших национальных компаний-налогоплательщиков[91].

Если же на корпоративном уровне не ладится (несмотря на относительно благоприятный внешний фон, топчутся на месте финансово-экономические показатели, не радует инвестиционная активность, в хвост и в гриву эксплуатируются незаконные схемы по выводу капитала), ждать позитивных вестей с низового уровня – напрасно тратить время. В этом случае бюрократии остается либо блаженно обманываться, либо лицемерно обманывать. Первый случай не лечится (это уже диагноз), второй притягивает многочисленных подпевал, неосознанно (или, наоборот, сознательно) потворствующих чиновничьим имитациям бурной деятельности.

Имитация – спутник импотенции.

Муха и слон

Уточним «матчасть».

Согласно Федеральному закону от 24 июля 2007 г. № 209-ФЗ «О развитии малого и среднего предпринимательства в Российской Федерации» отличительными признаками малых и средних предприятий являются (за исключением особенностей формирования уставного капитала) средняя численность работников и выручка.

Если на предприятии занято до ста работников включительно – это малые предприятия (в которых выделяются микропредприятия с численностью до 15 работников), если от 101 до 250 работников – это средние предприятия. К субъектам малого и среднего предпринимательства закон также относит индивидуальных предпринимателей (ИП).

Предельные значения годовой выручки (без НДС) на 2013 г. были следующими: микропредприятия – 60 млн руб., малые предприятия – 400 млн руб., средние предприятия – 1 млрд руб.

А теперь обратимся к статистике. Сразу скажу, что данные для защитников малого бизнеса нерадостные – и наглядно доказывают тезис о том, что значение «несчастного» малого (среднего) бизнеса для экономики страны сильно преувеличено.

О количестве субъектов. По итогам 2011 г. (более свежих данных в момент написания этих строк не было) количество средних предприятий составило 15,9 тыс., малых предприятий – 242,7 тыс., микропредприятий – 1593,8 тыс. единиц. Количество фактически действовавших ИП составило 2490,2 тыс. человек. Итого в 2011 г. в стране функционировало более 4,3 млн субъектов малого и среднего предпринимательства[92].

О численности занятых. В 2011 г. среднесписочная численность работников (без внешних совместителей) составила: на средних предприятиях – почти 2,0 млн, на малых предприятиях – 6,6 млн, на микропредприятиях – 3,9 млн человек. Итого более 12,4 млн человек, или приблизительно по 123 работника на одном среднем предприятии, по 27 – на малом и по 2–3 – на микропредприятии. Вместе с ИП совокупная численность занятых в этой сфере в 2011 г. составила 14,9 млн человек.

На первый взгляд, много. Однако если сравнить с общей численностью занятых в экономике (70,9 млн человек в 2011 г.), то уже не очень – всего 21,0 % от всех занятых. Получается, что 79,0 % работают в других структурах, в том же крупном бизнесе или в бюджетной сфере.

О зарплатах. В 2011 г. по экономике в целом средняя начисленная заработная плата составила 23,4 тыс. руб. Сравним: на средних предприятиях в 2011 г. в среднем начисляли по 19,8 тыс., на малых – по 15,7 тыс., на микропредприятиях – по 12,9 тыс. руб. Негусто. И это еще мягко сказано: ведь на каждом предприятии присутствуют и босс, и уборщица, а средняя зарплата – как температура по больнице.

Если учесть, что динамика занятости в рассматриваемой сфере в последние годы не отличается ростом (к примеру, количество малых предприятий по итогам 2012 г. уменьшилось на 1,9 %, а численность занятых – на 3,0 %), то работают «малыши» как-то не очень. К примеру, средняя зарплата на микропредприятиях, а это 36,7 % от всех субъектов малого и среднего предпринимательства, составила всего 55,1 % от средней по экономике.

Одним из объяснений столь небольших доходов может быть отсутствие у людей выбора при определении места приложения своих трудовых навыков, в силу чего они соглашаются на любую работу. Однако более реалистичной выглядит такая версия: в малом и среднем предпринимательстве значительная часть оплаты осуществляется «в серую».

Теперь сравним вклад малого и среднего предпринимательства в экономику страны (табл. 7.1).

Таблица 7.1. Доля малого и среднего бизнеса в основных экономических показателях за 2011 г. (в %)

Даже беглое знакомство с представленными данными заставляет обратить внимание на очевидное несоответствие между удельным весом оборота предприятий (финансовым показателем) и их реальным весом в экономике. Как так получается, что при доле оборота субъектов малого и среднего предпринимательства в совокупном обороте по экономике в целом в 27,3 % доля основных средств составляет всего 8,1 %, а доля инвестиций в основной капитал – и вовсе 6,4 %?

Удивляться тут нечему – значительная часть описываемых субъектов работает в оптовой и розничной торговле, причем если по средним предприятиям удельный вес таких структур в общем объеме составляет всего 22,5 %, то по малым – 39,6 %, по микропредприятиям – 40,9 %, по ИП – 57,1 %. Выручка ИП от оптовой и розничной торговой деятельности в 2011 г. составила 74,9 % от совокупной выручки по всем видам деятельности. Интересно, сколько таких субъектов реально торгует? Треть, половина? А остальные чем заняты? Обналичкой?

Сопоставим только что приведенные «торговые» данные с таким вроде бы популярным среди малого бизнеса видом экономической деятельности, как «гостиницы и рестораны». В 2011 г. удельный вес субъектов малого и среднего предпринимательства в этой сфере составлял: по средним предприятиям – 1,2 %, по малым предприятиям – 4,9 %, по микропредприятиям – 2,6 %. При этом недостатка в кафе и ресторанах, думаю, никто из читателей не испытывает – выбор есть на любой вкус.

Что же до многострадального производства, о котором привычно пекутся общественные и индивидуальные апологеты малого бизнеса, то тут история такая. В обрабатывающих производствах зарегистрировано 24,0 % от всех средних предприятий, 14,4 % от всех малых и 8,6 % от всех микропредприятий. Доля ИП в обрабатывающих производствах – 4,4 %. Иными словами, «малыши» практически никакого влияния на производственную активность в стране не оказывают.

Наконец, о финансовых результатах. Сальдированный финансовый результат (прибыль минус убыток) за 2011 г. по субъектам малого и среднего предпринимательства составил лишь 8,2 % от совокупного финансового результата по экономике. Сопоставимым был и вклад малого и среднего предпринимательства в консолидированный бюджет страны. Сколько прошло мимо – можно только догадываться.

С другой стороны, начиная с 2000-х гг. порядка 600 крупнейших компаний России формировали в среднем половину консолидированного бюджета страны. И это не отечественные «закидоны», такова мировая практика.

Общий вывод таков. Никто не спорит, что малое и среднее предпринимательство крайне необходимо обществу. Но необходимо в первую очередь не для экономического роста, а для выполнения социальных функций, таких как обеспечение занятости, удовлетворение потребительского спроса, насыщение рынка товарами, работами и услугами.

Не нужно носиться с «малышами» как с писаной торбой и лепить из них изнеженных иждивенцев. Бизнес, как уже говорилось, штука жесткая. Создадим предпринимателям (да, собственно, почему только им) простые и понятные институциональные условия – и пусть себе работают. Но если мы хотим видеть экономический рост, наблюдать увеличение инвестиционной активности, наращивать конкурентоспособность нашей экономики, то взаимодействовать нужно в первую очередь с корпорациями.

И последнее в этом разделе. В России утвердилось мнение, что экономики зарубежных стран развиваются преимущественно за счет малого бизнеса. Но это как считать. Например, в США малыми считаются предприятия с количеством работников не до 100, как в России, а до 500 человек, причем этот показатель различается в зависимости от отрасли. Неудивительно, что малый бизнес в США – это более половины всех рабочих мест в экономике. В России при повышении критерия численности работников до американского удельный вес занятых в малом бизнесе по отношению к общему количеству работников был бы еще более весомым.

Проблемный «крупняк»

Было бы в корне неверным утверждать, что Российское правительство с крупнейшими компаниями не работает. Это нонсенс – хотя бы потому, что в 2011 г. из 10 ведущих российских компаний («Газпром», «ЛУКойл», «Роснефть», «РЖД», «ТНК-ВР», Сбербанк России, АФК «Система», «Сургутнефтегаз», «Транснефть» «Холдинг МРСК») семь полностью или частично контролировались государством[93]. Очевидно также, что размеры налоговых отчислений с федеральной или региональной бюрократией все же согласовываются, так как члены кабинета министров, вопреки сложившемуся мнению, иногда все-таки отвлекаются от удовлетворения собственных тщеславных или алчных интересов для выполнения непосредственных обязанностей.

Однако ясно и то, что темпы инвестиционной активности, рост заработных плат или эффективность модернизационных преобразований в крупнейших российских корпорациях отданы на откуп менеджменту. Назначаемому, кстати, при непосредственном участии государства. В этом главная причина опережающих экономических неудач докризисного периода 2012–2013 гг.

Уже упомянутые Адольф Берли и Гардинер Минз в работе «Современная корпорация и частная собственность», фиксируя наступление «управленческой революции» и утрату контроля акционеров над функционированием собственных компаний, призывали государство установить над корпоративными управляющими пристальный административный надзор (насколько это позволяло законодательство тех лет), иначе экономика окажется в ситуации «корпоративного грабежа»[94]. Призывы, как показали последующие события в американском хозяйстве, в основном остались без внимания.

В современной России, словно проштудировав Берли и Минза, пошли дальше: не ограничиваясь контролем над менеджментом, власть установила контроль над производственной собственностью, автоматически получив право этот самый менеджмент назначать. И что, вероятность «корпоративного грабежа» уменьшилась? Отнюдь. «Грабеж» цветет пышным цветом во всех сферах нашей экономики – и в так называемом «государственном», и в частном секторе.

Важный аспект, характеризующий немногочисленных российских носителей компетенций, – отсутствие внутригрупповой конкуренции. В России сейчас острый голод на технократических специалистов, что позволяет им на структурном уровне предъявлять необоснованно высокие требования по оплате труда, а на управленческом – не только сохранять самостоятельность, показывая минимально приемлемые для акционеров (собственников) уровни прибыли, но и тем самым продлевать карт-бланш на корпоративное воровство, в частности, через необоснованное завышение затрат.

Любой бизнес – это всегда соблюдение баланса интересов. Для идеальной корпорации это баланс между интересами акционеров, менеджмента, наемных работников, потребителей, власти, общества в целом (в последнем случае через налогообложение и социальную ответственность). Корпорации формируют общество, хотя бы в части государственных бюджетов или потребительских предпочтений.

Наблюдается ли нечто подобное в современной России? Едва ли. Баланс, конечно, имеется, но практически всегда лишь интересов государства и поставленного тем же государством менеджмента (реже – интересов государства и крупных частных собственников). Общество же предстает в образе овоща, который иметь собственное мнение, а тем более выражать несогласие, не может. Ему лишь поливка требуется. И прополка.

Вполне вероятно, что если бы (в идеале) федеральные и региональные бюрократы утверждали полномочных кураторов всех мало-мальски крупных корпораций, работали с этими организациями в режиме online, да еще бы в российском правовом пространстве появилась, наконец, дефиниция «деловая коррупция», тогда и такого количества вопросов о снижении темпов экономического роста, уменьшении деловой активности или угрозе безработицы не возникало. Пусть даже это вторичные по сравнению с повышением уровня и качества жизни людей ориентиры.

Забытая креативность

Вернемся к нашим (и по смыслу главы, и по страновой принадлежности) предпринимателям. В наши дни предпринимательство часто представляется как «инициативная самостоятельная, осуществляемая на свой риск деятельность, направленная на систематическое получение прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ или оказания услуг лицами, зарегистрированными в этом качестве в установленном законом порядке»[95]. Общество уверовало в неочевидную истину, что предпринимательство – это риск, инициатива, прибыль.

Предпринимательство – это не столько рисковая деятельность, сколько поиск и использование новых возможностей для получения выгоды, причем мотивация отнюдь не всегда может быть исключительно материальной. Предпринимательство всегда и везде выступает в форме творчества, или, как сейчас говорят, креатива.

Перспективы, варианты, шансы приходят к предпринимателям не из вульгарных брошюр со схожими названиями «Как заработать триллион», а в виде новых знаний. В свою очередь, знания, информация поступают из самых разных источников: из общей и специальной литературы, межличностного регулярного и спорадического общения, ресурсов социальной коммуникации, произведений массовой и элитарной культуры. Что же до риска как неотъемлемой части предпринимательской деятельности, то риск – это скорее часть издержек, нежели ресурс, из которого по воле случая вдруг получается доход, тем паче «систематический».

Еще раз: предпринимательство – это всегда творчество, производственный, технологический, управленческий креатив с целью увеличения личного, семейного и общественного потребления.

Все последние годы российские предприниматели занимаются преимущественно торгово-посреднической деятельностью – тем, что в народе называют спекуляцией. Наши доморощенные антрепренеры (фр. entrepreneur – предприниматель) находятся под влиянием не предпринимательского, а антиобщественного вдохновения: изыскивают новые способы ухода от налогов, получают легальный статус (зарегистрированный налоговый уклонист незаконным предпринимателем не считается), инициируют ценовые сговоры, платят дань бандитским и (или) правоохранительным преступным группировкам, подстраиваются под постоянно меняющиеся государственные правила игры. Короче, осуществляют «оптимизацию» затрат и выполняют функцию, свойственную в дореволюционные годы вороватым приказчикам, – проще говоря, врут. И государству, и обществу, и партнерам.

Все прошедшие годы знания и навыки искали и обретали единицы – они же и «выбились в люди». Большинство же креативной работой не утруждалось: все торгуют – и мы торгуем, все открывают японские рестораны – и мы открываем, все ремонтируют квартиры – а мы чем хуже?

Даже главный предпринимательский скандал 2013 г. – увеличение отчислений ИП в Пенсионный фонд России (ПФР) – крутился вокруг одной из статей предпринимательских расходов. Не случившийся в том же году запрет на торговлю пивом и сигаретами в ларьках, не взрывное повышение арендной платы за пользование муниципальным имуществом, а увеличение социальных взносов, зачастую составляющих в себестоимости десятые доли процента.

Причем первым возмущение выказал все тот же «серый сектор»: от легального статуса начали отказываться те, кто все последние годы использовал регистрацию как ширму, необходимую для совершения формальных действий, например арендных договорных отношений.

Давайте разберемся со взносами. В 2013 г. фиксированный размер страховых взносов для ИП равнялся 35,7 тыс. руб., то есть без малого 3,0 тыс. руб. в месяц. Если проецировать данную сумму на «обычный» взносовый режим (то есть для «стандартных организаций), то такими будут социальные отчисления с ежемесячной заработной платы в 11,4 тыс. руб. А теперь еще раз посмотрите, какими были средние заработные платы на средних, малых и микропредприятиях в 2011 г. Ленитесь? Помогу: на средних предприятиях – 19,8 тыс., на малых – 15,7 тыс., на микропредприятиях – 12,9 тыс. руб.

Мало того что с 2011 г. ежемесячные доходы у субъектов малого и среднего предпринимательства «подросли», так еще и взносы предлагалось уплачивать с сумм чуть выше прожиточного минимума во многих регионах. Но главное даже не это, а то, что взносы в ПФР направляются, во-первых, на выплату трудовых пенсий нынешним пенсионерам, а во-вторых, на формирование расчетного пенсионного капитала самих ИП. А это уже не двуличие, а откровенное общественное воровство: взносы поступают не в бездонную бюджетную бочку, а на выплаты старикам, к тому же социальные отчисления формируют будущие пенсии самих уклонистов.

Здесь самое время повторить другой прозвучавший в начале главы вывод: в малом и среднем предпринимательстве значительная часть оплаты труда осуществляется «в серую». «Теневики» побежали ликвидироваться, потому что выплачивать в год 35,7 тыс. руб. стало накладно[96]. Государство же, имея на руках внушительный арсенал средств борьбы с налоговыми уклонистами и незаконными предпринимателями, в который раз осталось оплеванным.

И все же почему предприниматели, казалось бы, окруженные вниманием всех и вся, год от года чахнут? Можно долго и увлеченно рассуждать о некачественной институциональной среде, об административном и коррупционном гнете, о непомерном налогообложении, об отвратительном деловом климате – все пойдет в лукошко. Истинная причина, на мой взгляд, в том, что в современной России о предпринимателях никто не думает. Проблемы предпринимателей – это повод для высокопарной демагогии, средство для прибавления политического веса, ширма, прикрывающая провалы работы с крупным бизнесом. Если бы вся выспренняя шелуха об улучшении предпринимательского комфорта хотя бы на одну сотую была реализована, Россия давно бы стала одним из лидеров рейтинга Всемирного банка Doing Business[97].

Послесловие

В заключение главы несколько советов начинающим.

1. В современном предпринимательстве правят бал не нефтяные вышки или золотые прииски, а человеческие потребности. Оглянитесь, проанализируйте, чего лично вам не хватает, поговорите с близкими, прислушайтесь к случайным разговорам – подсказки вокруг вас. И не забудьте свериться с формальными (законы) и неформальными (мораль, традиции, обычаи) ограничителями.

2. Не пренебрегайте ежедневно получаемой информацией, формирующей и знания, и идеи. Практическое (эксклюзивное, отличное от общепринятых догм) знание часто более актуально, чем знание теоретическое, научное и систематизированное. Ни один успешный предприниматель не заработал свои капиталы, преображая теорию в практику, все отталкивались от реальности.

3. Не верьте, что все уже придумано до вас: экономическая система производит не только материальные вещи, но и нематериальное знание. Возможности для экономического роста безграничны, задача сводится к обнаружению и использованию этих возможностей.

4. Не пренебрегайте интуицией. Вспомните, как учатся ездить на велосипеде: когда теряется равновесие, все крутят руль в ту же сторону, в которую заваливаются, и за счет центробежного ускорения падают еще быстрее. Только после того как организм находит баланс, что-то начинает получаться.

5. Не надейтесь, что путь к успеху подскажут экономисты-теоретики или, например, физики-ядерщики. Эти люди посвятили себя науке, к тому же, если б они точно знали, как заработать, они бы давно стали как минимум обладателями патентов, максимум – владельцами крупнейших состояний.

Глава 8. Сберегательные страхи населения

Вопрос, учитывая тематику книги, крайне непростой. В проблеме сохранности сбережений, так же как во всей российской экономике, хватает и лжи, и лицемерия. Причем общество не отстает от государства.

Для разминки – о якобы «нищенской» жизни простых россиян. Некоторые наши сограждане упорно считают, будто абстрактное российское население продолжает унизительно считать каждую копейку. В цивилизационном контексте так оно и есть – процент расточителей в любом обществе чрезвычайно низок. Но так ли все плохо в современной России?

Отнюдь. В сентябре 2012 г. Фонд «Общественное мнение» (ФОМ) провел специальное исследование с целью обобщения мнения россиян насчет количества денег, необходимого для стиля жизни «чтоб ни в чем себе не отказывать»[98]. Но прежде у респондентов интересовались, насколько они удовлетворены текущими доходами. В отношении удовлетворенности людей своими заработками результат был предсказуемым – 74 % опрошенных сообщили, что текущими доходами недовольны. Что, впрочем, неудивительно: не зря же в народе говорят «денег много не бывает».

Теперь приведем общественные срезы по вопросам «Как вы считаете, в вашем городе (селе) какой суммы на одного человека в месяц достаточно, для того чтобы жить нормально?» и «Какая примерно сумма в месяц нужна вам лично, чтобы иметь все, о чем вы мечтаете, и жить, ни в чем себе не отказывая?» По первому вопросу «средняя социологическая» составила 31,1 тыс. руб., по второму – 107,6 тыс. руб. Уточню: по итогам 2012 г. средняя номинальная начисленная заработная плата по экономике составила 26,8 тыс. руб.

И пусть медианная зарплата (половина работников получает больше определенной суммы, половина – меньше) была существенно ниже, порядка 17 тыс. руб., значительная часть занятого населения «на круг» зарабатывала достаточно, чтобы помимо удовлетворения текущих потребностей что-то откладывать про запас. Иными словами, в российском социуме устойчиво расширяется материальная база для частных накоплений.

Интересны результаты опроса на предмет определения суммы, которую среднестатистический россиянин готов считать сбережениями[99]. Вот какими были «средние социологические» суммы, полученные в ходе обработки ответов на вопрос «Как вы думаете, начиная с какой суммы денег можно сказать, что человек имеет сбережения?»: в 2005 г. – 99,5 тыс. руб., в 2008 г. – 201,1 тыс. руб., в мае 2013 г. – 243,2 тыс. руб. Как видно, с ростом благосостояния расширяются и «сберегательные» горизонты.

Раз есть что сберегать, возникает вопрос, в чем хранить. Здесь снова на подмогу приходят социологи из ФОМ, опубликовавшие в марте 2013 г. срез инвестиционных предпочтений наших сограждан[100]. Оказалось, что 58 % финансово активных жителей страны предпочтут на пути к достижению долгосрочных потребительских целей вложения в банковские вклады и всего 3 % респондентов склоняются к фондовым инвестициям (приобретению акций или паев)[101].

Риски частных инвестиций

Люди, в отличие от экспертов, банкиров или чиновников, подразделяют средства, остающиеся после текущих расходов, на сбережения и накопления. И пусть деньги одни и те же, задачи у каждой «кучки» разные.

Сбережения – это средства «на черный день», та самая заначка, что всегда должна быть в зоне доступа. Сколько денег нужно держать под рукой? Если отталкиваться от данных Росстата, согласно которым среднестатистический россиянин тратит на поиск нового места работы в среднем 6–8 месяцев, в запасе желательно иметь сумму, сопоставимую с доходами за этот период. Но это для гипотетического случая, когда разом исчезает весь доход: и законный, и серый. Если же подсократить время поиска источников средств к существованию раза в два, в резерве достаточно держать сумму, эквивалентную заработку за 3–4 месяца. Конечно, с учетом обязательных платежей – той же ипотеки.

Эти деньги целесообразно хранить в рублях, в полном соответствии с советами финансовых зубров «храните в той валюте, в которой будете тратить». В какой форме – без разницы: дома (если воров не боитесь), в банковской ячейке или на вкладе до востребования (вариант – на краткосрочном депозите).

Иное дело – накопления или деньги, откладываемые на долгосрочные потребительские цели (покупка или ремонт недвижимости, приобретение автомобиля или дорогостоящей бытовой техники, оплата обучения детей, наследство отпрыскам, особые жизненные случаи, «гробовые»). Эти деньги через месяц-другой точно не понадобятся, а потому наиболее разумным было бы переложить их в валюту в двух равных частях: в долларах США и евро. Если «просядет» первая, автоматически увеличится вторая, и наоборот.

Почему именно в валюте? Потому что в обозримой перспективе укрепление рубля точно не предвидится (вряд ли Иран рискнет перекрыть Ормузский пролив, основную водную артерию, по которой транспортируется нефть из стран Ближнего Востока, в результате чего нефть подскочит в цене, скажем, до 200 долл. за баррель, а рубль укрепится). Скорее, наша валюта будет плавно слабеть, и причины столь грустного предсказания разбросаны практически по всем главам книги.

Теперь собственно о рисках. Схематично, при допущении, что мы живем в относительно честной экономике с понятными, мягко и прозрачно трансформирующимися правилами, риски потери частных средств при инвестировании можно сгруппировать по четырем уровням в зависимости от вероятности наступления того или иного риска.

Первый уровень, с минимальной вероятностью риска: отказ от инвестирования. Деньги лежат дома («под матрасом», в домашнем сейфе, у родственников, знакомых, в стеклянной банке на огороде) либо в банковской ячейке. Во всех этих случаях риск утраты денег статистически незначимый, но не нулевой: в квартиру или дом могут проникнуть воры, недвижимое имущество вместе со спрятанными деньгами может подвергнуться пожару или затоплению, а государство – объявить очередную денежную реформу или ограничить хождение иностранной валюты. К тому же купюры со временем ветшают, да и расходы на их хранение, если говорить о банковской ячейке, пусть небольшие, но все же присутствуют.

Второй уровень, с умеренной вероятностью риска: вложения в банковский сектор, а также инвестиции в собственное дело. В случае юридически оформленных отношений с кредитной организацией, особенно если мы заключаем договор с крупным, лучше – государственным кредитным учреждением, а общая сумма вклада не превышает 700 тыс. руб. в рублевом номинале или в пересчете, вероятность лишиться средств также чрезвычайно мала (случай замораживания вкладов а-ля «Сбербанк в 90-м» оставим за скобками). Однако по мере превышения размера вклада свыше законодательно утвержденного объема максимального возмещения вероятность потерь возрастает. Вот почему «умные головы» справедливо советуют разнести сбережения по нескольким вкладам до 700 тыс. руб. в разных кредитных организациях.

Инвестиции в собственный бизнес хороши тем, что позволяют контролировать судьбу вложений. Однако здесь необходимо учитывать риски, связанные с собственно предпринимательской деятельностью. Впрочем, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Третий уровень, со средней вероятностью риска: инвестиции в институты или инструменты фондового рынка, а также в благородные металлы. Это, конечно, не игра в рулетку в чистом виде, но, вспоминая Джона Мейнарда Кейнса, нечто похожее[102]. Ключевым фактором риска, помимо непредсказуемости и оппортунистического поведения[103] организованных участников рынка ценных бумаг, является то, что ответственность за вложения лежит на частном инвесторе – как правило, незнакомом с особенностями функционирования «игорного дома» или переменчивостью рыночной конъюнктуры[104].

В то же время граждане все-таки бывают относительно информированы о происходящих на фондовых и валютных площадках процессах, иными словами, соединение некоторых рациональных знаний и иррациональной интуиции теоретически может привести к успеху. Подчеркну – теоретически. Практически – львиная доля тех, кто рискнет сыграть в фондовом казино, сбережения теряют.

Четвертый уровень, с высокой вероятностью риска: инвестирование в различные мошеннические схемы (пирамиды), а также в частные долги. Можно, конечно, рискнуть и отдать свои кровные «чужому дяде», якобы знающему, как ваши деньги приумножить. Однако в момент передачи средств начинают свой отсчет «накладные расходы» в виде успокоительных, снотворных и прочих «расслабляющих» средств. С существенно большими шансами на денежный успех можно сыграть на скачках, сделать ставку в букмекерской конторе или перекинуться в карты.

Если отказать некрасиво, можно предложить просителю часть суммы, скажем, треть или половину. Если деньги нужны позарез, он найдет недостающие, но если деньги требуются, например, чтобы перекредитоваться, часть суммы не устроит. При этом неважно, задокументирован займ или нет – возврат инвестиции зависит не столько от нотариально заверенных договоренностей (в конце концов, к моменту посещения нотариуса обязательств у заемщика может быть выше крыши либо его активы могут оказаться несоразмерными долгу), сколько от проекта – если он, конечно, есть.

Главное в наше неспокойное время – не заработать, а сохранить.

Спящие проблемы банковского сектора

Вернемся к кредитным организациям, но с оговоркой: приведенная ниже банковская статистика ни к какому скрупулезному анализу не побуждает, исполняя роль иллюстрации. Вполне вероятно, что к моменту, когда вы будете читать эти строки, показатели деятельности банковского сектора несколько изменятся, тем не менее обозначенные в разделе тенденции наверняка останутся прежними.

Итак, по сведениям Центробанка, на 1 декабря 2013 г. общая сумма вкладов (депозитов) населения в банковском секторе страны составляла (здесь и далее – округленно) 16,3 трлн руб., включая вклады до востребования. Из совокупных 16,3 трлн руб. вкладов 13,2 триллионов, или 81,4 % от всех вкладов, были рублевыми. В иностранной валюте было размещено (в пересчете на рубли) 3,0 трлн руб., или 18,6 % сбережений.

Важно дополнить, что 10,4 трлн руб., или 76,3 % всех срочных рублевых и валютных вкладов (то есть общая сумма вкладов за вычетом средств до востребования), были открыты на срок свыше одного года, иными словами, более трех четвертей сбережений граждан в коммерческих банках были долгосрочными. Еще один момент: из общей суммы вкладов на срок свыше одного года до трех и более лет 78,1 % приходилось на вклады в рублях, что характеризует высокое, но, по-видимому, обманчивое доверие населения к российской национальной валюте[105].

Любопытна структура вкладов, из которой можно вывести долю ответственности государства (демагогическая фраза, будто в настоящее время «страховое возмещение в 700 тыс. руб. полностью покрывает 99,5 % всех вкладов» – не более чем тонкое передергивание, поскольку речь идет о количестве застрахованных вкладов «в штуках вкладов», но не о количестве денег на вкладах в банковском секторе в целом). По данным Агентства по страхованию вкладов (АСВ), на 1 июля 2013 г. удельный вес вкладов до 700 тыс. руб. (верхней границы действовавшего на тот момент страхового возмещения) и свыше этой суммы был примерно одинаковым – 51,5 % против 48,5 %[106]. То есть около половины всех вкладов были открыты на сумму более 700 тыс. руб.

В случае отзыва лицензии и последующего банкротства кредитной организации АСВ обязуется возместить не более 700 тыс. руб. от суммы вклада. Если вклад был открыт на меньшую сумму, деньги будут возвращены полностью, если больше – все, что выше верхней границы, будет возмещаться из конкурсной массы. Так что в случае, если разом рухнет вся банковская система страны, возмещен будет не 51,5 % средств, а несколько больше.

На 1 июля 2013 г. размер страховой ответственности (потенциальных обязательств АСВ по выплате страхового возмещения) составил 64,9 % всех застрахованных вкладов, а без учета Сбербанка – 52,2 %. Это значит, что при практически всеобщем страховании вкладов (на конец I полугодия 2013 г., повторюсь, было застраховано 99,5 % вкладов, если измерять их не в деньгах, а в единицах) возмещению «в случае чего» будет подлежать 10,1 трлн из 15,6 трлн руб. общего объема средств населения (именно столько средств было на вкладах до итогам I полугодия 2013 г.).

А теперь посмотрим на размер Фонда обязательного страхования вкладов: по итогам I полугодия 2013 г., за вычетом сформированного резерва по наступившим страховым случаям, он составил 235,4 млрд руб., или 2,3 % против совокупной страховой ответственности в 10,1 триллиона. Сравните: 235 миллиардов против 10 триллионов. Негусто.

Но то было по состоянию на 1 июля. Вторая половина 2013 г. отметилась чередой банкротств банков – в хронологическом порядке: «Пушкино» (размер выплат – 20,2 млрд руб.), «Первый экспресс» (6 млрд руб.), «Мастер-банк» (31,1 млрд руб.) и куча страховых случаев помельче. Если вычесть из 235,4 млрд руб. фонда основные страховые случаи, произошедшие после 1 июля 2013 г., в остатке получится порядка 170 млрд руб. Еще 6–7 таких «Мастер-банков» – и АСВ будет вычерпано до дна. Между тем, около 10 трлн руб., как и прежде, будут подлежать государственному гарантированию.

Большинство наших сограждан полагает, что в случае недостатка средств в АСВ на помощь придет федеральный бюджет. Государство, может, и радо помочь, да бюджет и без того сверстывается с дефицитом. Предположим, в 2014–2015 гг. общая сумма страхового возмещения по страховым случаям составит всего 10 % от всех застрахованных вкладов, или 1 трлн руб. Откуда государство возьмет деньги?

Из кредитной эмиссии Центробанка. Здесь нужно иметь в виду, что на 1 июля 2013 г. объем наличных в обращении вне банковской системы (денежный агрегат М0) составлял 6,5 трлн руб. (с начала 2013 г. прирост наличных составил всего 40,2 млрд руб.). Триллион рублей возмещения – это, как говорится, в рамках разумного. «За рамками» будет означать вброс необеспеченной наличности с сопутствующими и неизбежными ростом инфляции, ослаблением курса рубля, увеличением процентных ставок по новым вкладам и удорожанием кредитов. Даже с учетом возврата банковских активов в ходе конкурсного производства. Понятно, что государство, а конкретно – Минфин и Банк России (стена между этими формально не соприкасающимися ведомствами насквозь дырявая не только у нас, но и во всем мире), на это не пойдет. Что делать?

На помощь придет глобальная финансовая стратегия, разработанная Советом по финансовой стабильности (СФС) – международной организацией, учрежденной странами G20, в том числе Россией, на Лондонском саммите 1 апреля 2009 г. В России об этом наднациональном финансовом регуляторе известно чрезвычайно мало. Тем не менее наше государство, так же как другие страны, обязано подчиняться «пожеланиям» СФС.

К примеру, во исполнение рекомендаций СФС в США в 2010 г. был принят рамочный, ставший нормативной калькой для других государств Закон Додда – Франка, предусматривавший создание мегарегулятора – межведомственного Совета по надзору за финансовой стабильностью (в России мегарегулятор, сформированный на базе Банка России, начал функционировать с 1 сентября 2013 г.).

Вновь созданный американский межведомственный Совет получил право применять процедуры так называемой «упорядоченной» ликвидации (orderly liquidation) к системно значимым финансовым институтам, неуправляемое банкротство которых может привести к критическим социально-экономическим последствиям (их называют «слишком большими, чтобы обанкротиться», или too big to fail). Важнейшим пунктом Закона стало рекомендованное СФС «исключение необходимости использования средств налогоплательщиков» для возмещения убытков от банкротств – проще говоря, запрет на помощь терпящим бедствие хозяйственным структурам за счет бюджетных средств.

Что означает «упорядоченная» ликвидация в условиях, когда бюджетными деньгами оказывать помощь запрещено, а задача состоит в «самооздоровлении» банков? Перенос убытков на акционеров и кредиторов, прежде всего на клиентов. Если сегодня, согласно законодательству о банкротстве, вы будете стоять в очереди из кредиторов и, вполне вероятно, часть денег (порядка 15–20 % от «зависшей» суммы) все же получите, то завтра вам вместо хоть каких-то выплат вполне могут выдать «мусорные» акции банков-банкротов.

В подтверждение – выдержка из п. 68 Санкт-Петербургской Декларации лидеров «Группы двадцати» (сентябрь 2013 г.), принятой, в том числе, Россией: «Мы вновь подтверждаем нашу готовность провести любые необходимые реформы для полного внедрения разработанных СФС Ключевых атрибутов эффективных режимов урегулирования несостоятельности во всех частях финансового сектора, в которых могут возникать системные проблемы»[107].

Опасность дурного законотворчества

Обсудим еще один внеэкономический риск утраты частных сбережений и накоплений. В России с завидной регулярностью появляются странные, идущие вразрез с официально декларируемой экономической политикой законопроекты об ограничении или запрете хождения той или иной валюты. Очередной «шедевр» был явлен миру 13 ноября 2013 г. под названием «Об ограничениях оборота и хранения долларов США на территории Российской Федерации и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации». Экономики в этой инициативе нет ни на грош, зато пиара, популизма, конъюнктурного противостояния с «любимым» врагом, коим по малообъяснимым причинам ныне выбраны США, – хоть отбавляй. Сам законопроект препарировать нет смысла (зачем анализировать пустопорожнюю бумагу), однако пояснительная записка вызывает горечь от осознания степени некомпетентности российских законотворцев. Приведу несколько примеров.

В записке сказано, что эмиссия долларов «обеспечена только рискованными ценными бумагами Казначейства США», хотя любому студенту экономического (и не только) вуза известно, что национальная валюта, точнее, ее наполнение или обеспечение, отражает уровень развития национальной экономики, а никак не чьи-либо долговые расписки. Кроме того, все ценные бумаги по определению рискованные, разница – в величине риска.

Следующий перл: «В отличие от Правительства Российской Федерации американские власти неоднократно обращались к выпуску гособлигаций как к эффективному способу финансирования возрастающих государственных расходов». Браво! Оказывается, российский федеральный и региональный государственные долги отсутствуют «как класс»!

Или вот: «Существующая долговая пирамида США сформировалась при последних пяти американских президентах». Между тем летопись американского госдолга началась в 1797 г., а в истории США были периоды, когда госдолг относительно размера экономики был значительно выше 103,2 % ВВП, зафиксированных по итогам 2012 г.: в 1945 г. – 117,5 %, а в 1946 г. – 121,7 % ВВП. Это не значит, что проблемы американского госдолга нет, – это значит, что лгать не надо.

Есть и такое обоснование: «При сохраняющейся динамике совокупный спрос граждан на наличные доллары США в течение двух следующих лет может приблизиться к уровню совокупного спроса на них в кризисное второе полугодие 2008 г.». Это ничего, что кто-то передернул причину и следствие? В «кризисном втором полугодии 2008 г.» вследствие некомпетентной экономической политики государства резко слабел рубль (с 23,41 руб./долл. на 1 июля 2008 г. до 29,39 руб./долл. на 1 января 2009 г.), и люди старались любыми способами спасти сбережения от обесценивания. Выходит, федеральные законодатели, сами того не желая, пророчат России новый кризис?

Пока все это смешно. Но не ровен час, может стать и грустно, особенно когда, скажем, ухудшится внешняя политическая или внутренняя экономическая обстановка. В любом случае следует держать ухо востро – от родного государства можно ожидать любых выкрутасов.

Послесловие

В нулевые и первую половину 2010-х наши сограждане, бесспорно, стали жить лучше. Многочисленные свидетельства вокруг нас: от роста показателей вкладов в кредитных организациях и перманентных автомобильных пробок в крупных и средних российских городах до столпотворения в ювелирных магазинах в преддверии новогодних праздников или Женского дня и массового выезда на заграничные курорты.

Безусловно, не все россияне могут себе позволить делать сбережения, однако количество обеспеченных людей год от года растет, а значит, все больше частных инвесторов задумываются о сопутствующих рисках. Оказывается, заработать мало, нужно исхитриться сохранить, избежать проблем и опасностей, подстерегающих там, где их, казалось бы, быть не должно. Это и российская банковская система, и фондовый рынок, и скрытые негативные пружины внутри государственного финансового хозяйства, и не всегда адекватные действия законодательной и исполнительной бюрократии.

Я не призываю тут же потратить все свободные деньги на образование, лечение или «домик в деревне» (для кого-то этот «домик» в Испании, для кого-то – в абстрактном Гадюкино). Я призываю помнить, что даже в США состояния испаряются «с невероятной быстротой, а опыт свидетельствует о том, насколько редко случается, чтобы два поколения подряд пользовались привилегией быть богатым»[108].

Глава 9. Сладкий фантом потребления

Нет нужды лишний раз убеждать кого-то в том, что Россия, да что там – весь мир, находятся в плену культа потребления. Потребления материального, а не социального, тем паче – духовного. Хорошо это или не очень – отдельный разговор, пока же выскажу ключевой тезис этой главы: потребительство при всех его достоинствах как двигателя экономики ведет не к уменьшению, как, возможно, задумывалось на «старте», а к еще большему увеличению социального неравенства, утрате людьми уверенности в будущем, нарастанию зависти и ненависти к более успешным членам социума. Потребительство, вещизм – это ложь самим себе, окружающим, обществу в целом.

Потребительство – норма жизни

Потребительство, или потребительское поведение (не путать с потреблением как конечной целью любой экономической деятельности)[109], следует понимать как стремление к обладанию благом с целью демонстрации имущественного (состоятельность), социального (кастовость) или личного (привлекательность) статуса без четкой взаимосвязи с удовлетворением насущных потребностей. Либо, как раскрывает этот термин сетевая энциклопедия, «расточительные траты на товары или услуги с преимущественной целью продемонстрировать собственное богатство»[110]. Если уж совсем просто, потребительство – это ублажение эго.

Впрочем, к сетевому толкованию есть серьезные предметные претензии. Приобретение абонемента в премиальный фитнес-клуб, когда рядом с домом есть аналогичный, но «народного» ценового сегмента, – это расточительность «с преимущественной целью продемонстрировать собственное богатство» или погоня за повышением социального статуса, заключающаяся, помимо прочего, в обретении полезных знакомств? А посещение джазового концерта вместе с селебрити[111], рядом с которыми недурно было бы попасть в объективы папарацци? А покупка на блошином рынке с целью последующего использования по прямому назначению «винтажного» пальто, изготовленного лет эдак тридцать-сорок назад? В чем в этих примерах обнаруживается расточительная демонстрация «собственного богатства»? Не все так просто.

Корни современных заблуждений насчет мотивов потребительского поведения известны. Феномен потребительства, названного «демонстративным материальным потреблением», впервые систематизировал экономист и социолог Торстейн Веблен в хрестоматийной ныне «Теории праздного класса», изданной в 1899 г.: «Основа, на которой в конечном счете покоится хорошая репутация в любом высокоорганизованном обществе, – денежная сила. И средствами демонстрации денежной силы, а тем самым и средствами приобретения или сохранения доброго имени являются праздность и демонстративное материальное потребление»[112].

Замените в высказывании Веблена «денежную силу» на синонимичное «богатство», и истоки ошибки проявятся сами собой. Замечу, что выдающийся ученый неспроста заострял внимание на материальной стороне потребительского поведения – в те времена социальный статус индивидуума, та самая «хорошая репутация», определялся несколько иными, нежели сейчас, критериями – прежде всего состоятельностью.

В наши дни более актуальной видится мысль Веблена о распространении вируса потребительства во всех социальных группах: «Любое демонстративное потребление, ставшее обычаем, не остается без внимания ни в каких слоях общества, даже самых обнищавших. От последних предметов этой статьи потребления отказываются разве что под давлением жесточайшей нужды. Люди будут выносить крайнюю нищету и неудобства, прежде чем расстанутся с последней претензией на денежную благопристойность, с последней безделушкой»[113].

Не о нас ли сегодняшних эти слова?

О нас, но не только о нас. Культ потребления шагает по планете – вот, к примеру, как по-философски изящно отзывается об этом уродливом общественном феномене американский экономист Джеффри Сакс: «Неумолчный бой барабанов консюмеризма, раздающийся во всех уголках жизни американцев, привел к крайней близорукости, пагубным потребительским привычкам и ослаблению способности к состраданию»[114].

Ему вторит другой известный ученый Роберт Франк: «Если другие, живущие в нашем городе, становятся богаче, стоимость жизни в нем растет, а реальный доход (доход с точки зрения его покупательной способности) экономически иммобильных граждан падает. Положение становится еще хуже, если иммобильные граждане начинают оценивать свою состоятельность в категориях собственности, которой они владеют: мой Chevrolet доставляет мне гораздо меньше удовольствия, если мой сосед «возносится» от Honda к Maserati»[115].

«Что плохого в потребительстве? – возразит читатель. – Люди стали лучше питаться, одеваться по последней моде, пользоваться новейшими средствами коммуникации. Вы призываете в каменный век возвращаться?»

Отнюдь. В потребительской гонке нет ничего предосудительного, вопрос, как всегда, в пропорциях. Однако даже приблизительно вычислить соотношение между демонстративной, насущной и общественной мотивацией нынче невозможно – благодаря беззубости государственной социальной политики (снова речь не только о России) альтернативы потребительскому оскотиниванию, к сожалению, нет. А значит, на мечтах о социальной справедливости, межпоколенческой солидарности или уменьшении бедности можно ставить крест.

В России потребительство нашло отражение даже в Конституции, где первичной целью «социального государства» названо «создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека»[116]. За несколько десятилетий, прошедших после принятия Основного Закона, никто из авторов или Гарантов Конституции так и не объяснил, что понимать под «достойной жизнью»: личное обогащение, хорошее пищеварение или новое коммуникационное приспособление. Свободным от чего – морали, закона или государства – должен развиваться человек, также остается неизвестным.

Сегодня Россия живет под фальшивым лозунгом «Мы тоже можем себе это позволить». Ложь призыва, на мой взгляд, очевидна – это не что иное, как изъеденная молью ширма, тщетно прикрывающая лицемерие «неустанных усилий» власти по снижению социального расслоения. Хотя истинные причины усугубляющегося неравенства лежат на поверхности: сужающийся доступ к качественному образованию, деградация здравоохранения, исчезновение трудовой мобильности, невозможность честно заработать на крышу над головой, развенчание уверенности в обеспеченной старости.

Проблема не в том, что люди тратят все больше денег напоказ (в конце концов, это их личные средства), и даже не в том, что добровольно идут в долговое рабство (к получению кредитов никто не принуждает). Негативный эффект потребительства помимо углубления неравенства выражается, как модно сейчас говорить, в атомизации общества: росте низменного эгоизма, утрате чувства общественной сопричастности, готовности пожертвовать истинными приоритетами ради быстроизнашивающихся ценностей.

Кстати, об обществе, если рассматривать его как многогранное целое. Двуличность современного социума проявляется, в том числе, в ложной трактовке дихотомии равенства: равенство, по мнению «носителей культурного кода нации», должно присутствовать не только в политике, что вообще-то норма, но и в экономике, что невозможно по определению. Одно дело избирательные права или социальные возможности, и совсем другое – одинаковый уровень материального благополучия. Если первое призвано обеспечивать государство, то второе достигается в первую очередь самореализацией самого индивидуума.

Но государство – это не только институты. Государство – это его (наши) руководители, поведение которых со временем также претерпевает существенные изменения. В чем подсознательная логика царственных дефиле на новомодных байках, показных увлечений элитными горными лыжами или шокирующих амфорными постановками занятий дайвингом? Уж не в изменившихся ли потребительских предпочтениях первых лиц государства (об утрате приличествующей скромности и атрофии подобающего положению аскетизма умолчим)? И как сопоставить постановочный стриптиз высочайшей праздности с позабытым ныне новогодним полетом на истребителе в воюющую Чечню, ночным погружением на атомной подводной лодке в Северный Ледовитый океан или экстремальной экскурсией в лифтовой клетке в глубь угольной шахты?

Полозок властных предпочтений по шкале «аскетизм – праздность» застыл на второй отметке, хотя поначалу было ровно наоборот. Российское государство начала XXI в. с его расточительными прожектами и тщеславными руководителями стало главным проводником культа потребления в массах. Власть подошла к черте, когда мотивационная коррекция становится одним из главных условий выживания существующей политико-экономической модели.

Несколько слов о неумелых попытках ограничить следствие, не влияя на причину, – или, так сказать, вывести плесень, не затрагивая сырость. В следующей цитате, на сей раз принадлежащей перу апологета либерализма Людвига Мизеса, говорится о роскоши как апофеозе потребительского поведения: «Роскошь сегодня – это предмет первой необходимости завтра. Потребление предметов роскоши дает промышленности стимул открывать и создавать новые продукты. Это один из динамических факторов нашей экономики. Ему мы обязаны постоянными нововведениями, постепенно повышающими уровень жизни всех слоев населения»[117].

Уточню: в ставшем культовом «Либерализме» Мизес рассматривал роскошь как стимул к развитию производственных технологий на примере эволюции автомобилей Ford. Оставим в стороне произведения искусства, яхты или частные острова, которые вряд ли когда-нибудь станут таким же атрибутом повседневной жизни, как зубная щетка, – обратим внимание на то, что классик чрезвычайно размыл границу между предметами роскоши, потребительского культа, с одной стороны, и необходимыми аксессуарами – с другой. На вопрос, «что считать роскошью», нынче, думается, вряд ли дал бы точный ответ даже сам Мизес.

Отсюда главная причина многочисленных провалов попыток введения в России налога на роскошь. Должны ли облагаться дополнительным налогом эксклюзивная одежда, посещение элитных ресторанов, изготовленные в единственном экземпляре предметы религиозного культа – так же, как, например, дорогие машины, необъятные хоромы и пафосные меховые изделия?

Налог на роскошь, насаждаемый исключительно как средство приближения мнимого социального согласия, точнее, уменьшения градуса социального недовольства (трудно определить налоговую базу того, что идентифицировать крайне затруднительно), раскладывается просто. Это не что иное, как прогрессивный подоходный налог, дифференцированный налог на недвижимость и тонко настроенный налог для владельцев транспортных средств, в крайнем случае разовый сбор при покупке сверхдорогих вещей. Иначе мы до «мышей докопаемся» – чем, к примеру, пес с родословной лучше дворняги с ближайшего пустыря? Ах да, многочисленными наградами и участием в международных выставках.

Кредитное плацебо

Оголтелая экспансия потребительского кредитования – еще один, кроме бесхребетной социальной политики, фактор развития современного вещизма. Низкие доходы россиян как главное препятствие на пути достижения иллюзорной цели «не хуже, чем у других» нивелируются потребительскими кредитами, раздаваемыми буквально в подворотнях. Банкиры при полном попустительстве, а то и при поддержке властей подсадили нас на долговой наркотик, последствия общественной ломки от которого неизмеримо тяжелее традиционной наркозависимости. Причем цели участников процесса ясны: государство гонится за уменьшением социального расслоения, финансисты – за прибылью, заемщики – за статусом.

Оппоненты могут возразить: в тех же США показатели потребительского кредитования (ипотечные жилищные кредиты, автокредиты, иные потребительские ссуды) не в пример выше в сравнении с Россией. Это правда: в США к концу 2013 г. совокупный объем потребительских кредитов составлял порядка 102 % ВВП, тогда как в России – всего 27 % ВВП. Но в США львиная доля (более 81 %) кредитов, выданных физическим лицам, приходилась на ипотеку, тогда как в России – чуть больше четверти (27 %), включая не только ипотечные жилищные кредиты, но и любые кредиты под залог жилья. В отличие от американцев наш народ занимает преимущественно на приобретение продукции с быстро линяющими ценниками («Только паспорт – и желания сбудутся!»), причем уценка часто случается значительно раньше погашения ссуды.

К слову, в США старт потребительского бума пришелся на начало 80-х, во времена президентства Рональда Рейгана. Тогда потребительство, подогреваемое резко возросшей кредитной доступностью, стало наиболее простым и необременительным ответом политиков не только на обострившиеся экономические и финансовые проблемы, но также на растущее социальное расслоение. В те годы американская экономика задыхалась в тисках стагфляции (стагнации промышленности, высокой, по американским меркам, инфляции и большой безработицы). Борясь с последствиями «нефтяного шока» и стремясь обуздать инфляцию, глава ФРС США тех лет Пол Волкер методично повышал процентную ставку ФРС (в 1981 г. ставка ФРС поднялась до 21,5 % при среднем значении за предыдущие 14 лет в 7,6 %), что поставило на грань разорения многочисленные сберегательные и кредитные ассоциации, активы которых состояли в основном из долгосрочных ипотечных закладных с минимальной доходностью.

Для исправления положения власти США были вынуждены, в частности, либерализовать процесс кредитования: предоставить ФРС право менять резервные требования, отменить процентные «потолки» по кредитам, расширить спектр кредитных продуктов (Закон о дерегулировании депозитных учреждений и денежно-кредитном контроле 1980 г. и Закон Гарна – Сен-Жермена 1982 г.). К тому же в команде Рейгана быстро поняли, что развитие потребительского кредитования – очень хороший способ обманным путем уменьшить видимость социального расслоения.

После окончания эры Рейгана все последующие американские президенты не только не противились, но наоборот всячески поощряли разгул кредитной стихии, следствием чего стал бум ипотеки, логично приведший к глобальному кризису во второй половине нулевых[118]. Сегодня Америка уже не в силах отказаться от потребительской манеры социального поведения, тем более что к продолжению этой линии Штаты подталкивают их внешние кредиторы, готовые в угоду своим собственным, часто краткосрочным политическим и экономическим интересам (рост занятости, повышение уровня жизни, развитие экономики в целом) участвовать в поддержании американской потребительской пирамиды.

Но вернемся в Россию. Был ли в 2013 г. пузырь на российском рынке потребительского кредитования? Несомненно. Этот вывод подтверждается и Банком России: на середину 2013 г. средняя задолженность российского заемщика достигала 260 тыс. руб. В долгах перед банками «купались» 34 млн россиян (более 45 % экономически активного населения), причем, по данным Национального бюро кредитных историй, 450 тыс. заемщиков «повесили» на себя по пять и более кредитов и за год число таких должников выросло на 52 %. На кредитной игле целые регионы – в Башкирии, Кемеровской, Свердловской, Челябинской областях, в Хабаровском крае практически все экономически активное население живет в условиях неподъемной кредитной задолженности.

Взрыва пузыря на рынке потребительского кредитования и, как следствие, возникновения финансовой неустойчивости в банковском секторе в России, скорее всего, не произойдет. Эффективная процентная ставка по предоставленным кредитам столь высока, что позволит российским банкам относительно безболезненно пережить дефолты даже половины частных заемщиков. Чего не скажешь о психологической устойчивости должников-банкротов: депрессия, апатия, алкоголизм, наркомания – не самые страшные социальные последствия потребительского плена. Уход из жизни как крайняя мера решения долговых проблем – вот одна из наиболее серьезных социальных угроз, порожденная потребительской стихией. Однако купировав следствие (кредитную вакханалию), государство оставляет нетронутой причину (то самое социальное неравенство), которая рано или поздно даст о себе знать в новой, неведомой и, возможно, более серьезной по своим социальным последствиям форме.

Общественному распространению инфекции потребительства в огромной степени способствуют СМИ (прежде всего – телевидение), финансовая зависимость от рекламы у которых стала всеобъемлющей. И это несмотря на то, что в России абсолютное большинство телеканалов финансируются либо за счет бюджета, либо за счет приближенных к власти олигархов. Зная об этом, государство палец о палец не ударило, чтобы оградить людей от липких предложений воплотить в жизнь свои прихоти, искушения или иллюзии.

Российская телеиндустрия не перестает всучивать нам всевозможные финансовые инструменты, высокотехнологичную технику или «элитную» недвижимость. Телевизионщики не останавливаются и на потребу тем же финансистам формируют ложные представления об экономике. Если в названии телевизионной программы присутствует слово «экономика», с большой долей уверенности можно ожидать, что практически весь эфир нам будут рассказывать о фондовых трендах, валютных спрэдах или фьючерсной волатильности. При том что те, кому, казалось бы, адресованы подобные передачи, знают положение дел в этой сфере не в пример лучше псевдонаучных телеспикеров, а потому дилетантские умничания презрительно игнорируют.

Демонстративное потребление, конечно же, способствует росту экономики. Однако если в основных странах-производителях это выражается в росте промышленного производства, создании новых рабочих мест, привлечении инвестиций, то в России, где до 80 % товаров народного потребления и до 90 % высокотехнологичной продукции приходится на импорт, в выигрыше в лучшем случае оказывается торговля и частично – строительство. Никаких долговременных стимулов экономического роста в России не фиксируется, а улучшение благосостояния людей на поверку оказывается ложным.

Пелена материального потребительства, при попустительстве государства все плотнее окутывающая российский социум, привела к деградации общественных благ, в первую очередь в сферах образования, здравоохранения, культуры. Качественные образовательные или медицинские услуги со все большей скоростью становятся той же роскошью (налогообложение которой, думаю, не за горами), доступной минимальному числу наших сограждан. И это при том, что бюджетное финансирование общественного сектора с каждым годом увеличивается. Столь уродливое развитие социальной сферы привело к возникновению практически не изученного современной экономической наукой феномена: импорту социального потребления, когда медицинские, образовательные, культурные, творческие потребности людей удовлетворяются за границей.

Три источника и три составные части

Резюмируем три главные причины разгула потребительского поведения в России.

1. Провинциальность государственного мышления. Россия, геополитически никому не нужная в 90-е (фактически отброшенная на обочину глобального мира после капитуляции в противостоянии «двух систем»), стала экономически привлекательной в нулевые. Нет, не полезные ископаемые оказались нужны нашим западным, а позднее восточным «партнерам», и даже не деньги, вырученные от их продажи, а внутренний рынок. Самый ценный ресурс любой экономической системы.

Россия не только финансово, но и психологически подавилась нефтедолларами. Запятая в идиоме «копить нельзя инвестировать» долго стояла после первого слова. Какую только чепуху мы не слышали вместо объяснений (одни только «истории» о пагубности вложений в собственную экономику из-за неизбежного роста инфляции чего стоят), лишь бы болтать, светиться на заграничных саммитах и получать призовые иностранные конфетки. В свою очередь, рост уровня благосостояния людей никак не отразился на восстановлении ныне утраченных социальных стандартов, присущих советскому периоду нашей истории.

Гуру современной науки о связях с общественностью Эдвард Бернейс говорил: «Сознательное и умелое манипулирование упорядоченными привычками и вкусами масс является важной составляющей демократического общества. Но еще более важно то, что и наши собственные мысли и привычки в значительной степени подвластны сильным мира сего»[119]. Манипулирование человеческим поведением через заранее запрограммированные реакции справедливо не только для «внутрироссийского употребления», но и для построения путем лжи и обмана односторонне выгодного политического взаимодействия на межгосударственном уровне.

2. Потребительская ущербность первых лиц государства. Щегольство, франтовство, пижонство «небожителей» проецируется не только на ближайшее окружение, но и на общество в целом. И пусть президент Франции выбирает для инаугурации гибридный Citroёn, а мэр Лондона частенько ездит по городу на велосипеде, наши «громовержцы» передвигаются исключительно на люксовых Mercedes с непременной опцией перекрытия автотрасс. Что говорить, если третий президент России Дмитрий Медведев в одном из видеообращений предстал перед своими небогатыми согражданами за рулем люксового внедорожника BMW, а совещания частенько проводил при помощи гаджета iPad? Возможно, того самого, что принял в дар (вопреки прямому запрету, следующему из Закона о противодействии коррупции) от участников некогда популярной телепрограммы Comedy Club.

Недвижимость высочайших господ также должна быть на высоте. Однако это, скорее, институциональное, ментальное наследие прошлых времен, когда боярам «по статусу» полагалось иметь каменные палаты, а холопам – жить в деревянных постройках[120]. Многочисленные фотографии элитных резиденций, формальными собственниками которых являются либо государственные ведомства, либо частные российские организации, либо офшоры, а на самом деле – государственные служащие или руководители госкомпаний, давно стали предметом не только осуждения, но и подражания. Сегодня уже весь мир осведомлен о многомиллионных активах российских вице-премьеров, губернаторов, мэров и их дражайших половин.

3. Углубление социального расслоения как главная причина. Государственным институтам не под силу справиться с усугубляющимся социальным неравенством, а культ потребления, приобретение товаров преимущественно демонстративной полезности в кредит – один из наиболее легких способов не только лицемерно и лживо завуалировать проблему, но и создать у населения иллюзию перераспределения дохода от богатых к бедным.

Беспросветное социальное неравенство порождает «черную» зависть и, как логичное следствие, ненависть. Сравнительно легкий способ временно заглушить социальное расслоение потребительскими кредитами был бы продуктивным при эффективном функционировании основных социальных институтов, таких как медицина, образование, наука. Но если в развитых странах через социальные институты негативные последствия кредитного бума отчасти демпфируются, то в России все ровно наоборот: автомобили на улицах сплошь иностранные, гаджеты новейшие, а социальная сфера деградирует.

Послесловие

В нашем бренном мире существуют, пожалуй, лишь три настоящих вида роскоши: интеллект (если конкретнее – компетенции, то есть знания, умения, навыки), память и время. А еще свобода. Как сказал когда-то Бенджамин Франклин, тот самый, чей портрет мы лицезреем на стодолларовой купюре, «подумайте, что вы делаете, когда одалживаете (берете в долг. – Н.К.) деньги: вы отдаете другому человеку право распоряжаться вашей собственной свободой! Если вы не можете вернуть долг вовремя, вам будет стыдно встречаться с кредитором; вам будет страшно даже говорить с ним, вы будете искать жалкие, ничтожные, жульнические оправдания и мало-помалу утратите правдивость и скатитесь к простой и откровенной лжи»[121]. Похоже, уже скатились.

Глава 10. Пенсионный фантом

В 2013 г. пенсионную систему России снова взломали, фактически ликвидировав накопительный компонент. Очередной факт пенсионного «вандализма» отнюдь не последний: по всей вероятности, к концу второго десятилетия нового века мы снова будем подстраиваться под видоизмененные пенсионные правила. Поразительно, но в стране, крайне одаренной профессионалами в области социального обеспечения, на протяжении почти четверти века не удается внедрить адекватную современной экономике пенсионную модель. Бюрократам-временщикам устойчивая долговременная пенсионная конструкция без надобности.

Остается лишь восхищаться одержимостью российских ученых-«социальщиков», сожалеть о конечности их земного пути – ведь многие сегодня в весьма преклонном возрасте – и верить, что когда-нибудь наша пенсионная система вновь станет примером для международного подражания. А нашему поколению, тем, кому сегодня 40–50 лет и кто несет в себе всю историческую мощь многовековой российской государственности, нужно смириться с тем, что в старости рассчитывать придется только на себя.

Четверть века российская пенсионная система выстраивается методом проб и ошибок. Четверть века российские «царедворцы» упорно игнорируют позитивный зарубежный опыт. Четверть века власть не может настроить в обществе главный психологический фактор экономики – уверенность в будущем.

О каком экономическом росте мы говорим, если старость не обеспечена?

Социальная Россия

Необходимый исторический экскурс. Сегодня об этом мало кто вспоминает, но российские традиции пенсионного страхования, говоря шире – социального страхования, едва ли не самые давние не только в Европе, но, пожалуй, во всем мире[122]. Первые элементы социального страхования можно обнаружить еще в X в., когда церковный устав, принятый при князе Владимире в 996 г., впервые определил обязанность духовенства и имущих слоев населения Киевской Руси осуществлять призрение бедных, надзор за медиками, содержать больницы и богадельни. На эти цели церковь и княжество должны были выделять «десятину», то есть одну десятую всех своих доходов.

В 1581 г. в России было введено государственное управление медицинским делом и учреждена Аптекарская палата, позднее переименованная в Аптекарский приказ. Приказ заведовал царской аптекой, сбором лекарственных растений, осуществлял наблюдение за придворными врачами, вел учет больных и раненых, приглашал иностранных врачей, назначал полковых врачей, обеспечивал воинские аптеки медикаментами, проводил судебно-медицинскую и врачебную экспертизу.

В 1716 г. Аптекарский приказ был преобразован в Медицинскую канцелярию (с 1763 г. – Медицинская коллегия), в городах начали открываться аптеки, а управление социальными вопросами возложено на Сенат. Петр I окончательно сформировал систему государственного призрения, то есть социальной защиты бесправного и несамостоятельного населения со стороны государства.

Первый нормативный акт в области социальной защиты населения, «Работные регулы на суконных и каразейных фабриках», появился в России в 1741 г. Регулы предписывали владельцам фабрик обустраивать госпитали для больных рабочих, обеспечивать страждущих питанием, лечением и уходом.

Организация и становление государственных структур в области социального обеспечения берет свое начало с 1775 г., когда Екатериной II были созданы «Приказы общественного призрения для дел призрения и народного образования» при губернаторах. В ведении приказов находились содержащиеся за счет казны работные дома, народные школы, больницы и госпитали.

Разделение социальной защиты на социальное обеспечение с бюджетным финансированием и социальное страхование через создание больничных касс произошло в середине XIX в. В 1858–1859 гг., за несколько десятилетий до введения бисмарковской модели обязательного социального страхования в Германии (1881), в России стали появляться первые страховые больничные кассы, создававшиеся за счет взносов работодателей и наемных работников с целью выплат пособий заболевшим и пострадавшим от несчастных случаев.

После отмены крепостного права социальное страхование и социальное обеспечение было разделено законодательно. В 1861 г. принимается Закон «О вспомогательных товариществах» (социальных страховых организациях). Его действие распространялось на работников казенных заводов, также устанавливалась обязанность заводчиков и фабрикантов предоставлять рабочим медицинскую помощь и открывать при предприятиях больницы.

В 1864 г. Александр II утвердил «Положение о земских учреждениях». Введение учреждений началось с начала 1865 г. и в большинстве губерний закончилось в 1867 г. Местные органы самоуправления – земства – стали организаторами земской медицины, основанной на участковом принципе обслуживания жителей, что было оправданно с точки зрения количества жителей и большой территории. Была создана сеть земских больниц, фельдшерские и акушерские школы, санитарные организации.

Закон от 30 мая 1888 г. регламентировал создание сберегательно-вспомогательных или пенсионных касс для обеспечения рабочих-железнодорожников на случай болезни, инвалидности, потери кормильца и для оказания медицинской помощи. Средства касс формировались за счет взносов работников (6 % от заработка), работодателей и штрафов. За счет средств касс оплачивались медицинские услуги, выплачивались пособия по болезни, пенсии по инвалидности, по случаю потери кормильца, по старости. Размер пенсий зависел от трудового стажа (при стаже в 25 лет их размер составлял 100 % среднего заработка).

В 1903 г. были приняты «Правила о вознаграждении потерпевших вследствие несчастных случаев рабочих и служащих, а равно членов их семейств, в предприятиях фабрично-заводской, горной и горнозаводской промышленности». Этот документ впервые вводил обязанность всех работодателей возмещать вред, причиненный работнику в результате несчастного случая на производстве. Компенсации производились в виде пособий по временной нетрудоспособности (50 % от заработка), оплаты медицинских расходов, назначения пенсии по инвалидности (2/3 заработка при полной утрате трудоспособности) и пенсии по случаю потери кормильца (вдовьей – 1/3, сиротской – 1/6 полной пенсии).

В 1912 г. Государственная дума приняла сразу четыре закона о социальном страховании: «Закон и Положение о присутствиях по делам страхования рабочих», «Закон и Положение о Совете по делам страхования рабочих», «Закон и Положение об обеспечении рабочих на случай болезни», «Закон и Положение о страховании рабочих от несчастных случаев». В соответствии с этими законами социальное страхование приобрело следующую административную иерархию: Совет по делам страхования рабочих при Министерстве торговли и промышленности, страховые присутствия в губерниях и крупных городах, страховые товарищества – объединения предпринимателей и страхователей, больничные кассы – объединения застрахованных с числом более 200. Предприятия с числом менее 200 создавали больничные кассы самостоятельно[123].

Тарифы на медицинское страхование составляли 1–2 % от заработка (в малых кассах до 3 %), работодатель доплачивал от 0,7 % до 1,3 % от заработной платы рабочих. При наступлении страховых случаев застрахованные получали пособия по случаю болезни или увечья, по случаю родов, на погребение. Размер денежного пособия по случаю болезни или увечья устанавливался от половины до двух третей заработка, если на иждивении застрахованного находились жена или несовершеннолетние дети, и от четверти до половины заработка – при ином семейном положении. Выплаты пособий по случаю болезни начинались с четвертого дня заболевания. Размер денежного пособия по случаю родов составлял от половины до целого заработка в течение шести недель после родов, по случаю смерти – от 20 до 30 дневных заработков застрахованного в зависимости от денежных фондов касс и товариществ.

Советская власть свою деятельность в области социальной защиты начала с издания 30 октября 1917 г. декларации Народного Комиссариата труда о введении полного социального страхования, предполагающего охват всех без исключения наемных рабочих, распространение страхования на все виды потери трудоспособности, отмену страховых взносов для застрахованных, возложение расходов по страхованию на предпринимателей, возмещение полного заработка в случае утраты трудоспособности. 31 октября 1918 г. декретом СНК было утверждено «Положение о социальном обеспечении трудящихся», положившее начало ликвидации системы медико-социального страхования, взамен которой вводилась система социального обеспечения.

В период НЭПа Советское правительство установило твердые суммарные страховые тарифы для государственных предприятий: от 12 % до 16 % в зависимости от опасности, вредности производства и состояния охраны труда (для негосударственных предприятий суммарные тарифы были выше – от 21 % до 28,5 %). С окончанием НЭПа начался постепенный переход от социального страхования к социальному обеспечению, хотя к тому времени институт социального страхования прочно занимал свое место в системе социальной защиты населения. Более того, в 20-е гг. система советского социального страхования была на уровне ведущих стран мира: так, в 1927 г. средства социального страхования в СССР составляли 4,5 % от национального дохода страны, тогда как, к примеру, в Великобритании – 3,75 % (в Германии данный показатель был выше – 7,5 %)[124]. В США в те годы социального страхования не было вовсе (Закон о социальном обеспечении, вводивший пенсионное, медицинское страхование, страхование занятости был принят в 1935 г.), а в Японии оно только зарождалось.

В 1933 г. институт социального страхования, а также часть его материальной базы (дома отдыха, санатории, другие лечебно-оздоровительные учреждения) были переданы ВЦСПС (Всесоюзному центральному совету профессиональных союзов). В 1938 г. были установлены размеры выплат по нетрудоспособности – 50 % от заработной платы, а продолжительность отпуска по беременности и родам – 35 дней до родов и 28 – после. В том же году бюджет социального страхования был включен в единый бюджет СССР. В 1945–1955 гг. выплаты пособий составляли уже 100 % от заработка, а продолжительность отпуска после родов увеличилась до 112 дней.

14 июля 1956 г. был принят Закон «О пенсиях в СССР». Законом 1956 г. закреплялись основные принципы советской пенсионной системы: гарантированные государственные пенсии, выплата пенсий из средств общесоюзных фондов, единые основания предоставления пенсионного обеспечения (пенсии по старости, по инвалидности, по случаю потери кормильца), пенсионный возраст и необходимый трудовой стаж, единый порядок исчисления.

Пенсионный возраст был закреплен в 60 лет для мужчин и 55 лет для женщин, кроме того, необходимый для получения пенсии по старости трудовой стаж должен был составлять не менее 25 лет для мужчин и 20 лет для женщин (учеба по направлению от организаций также засчитывалась в стаж). Законом вводилась 20 %-ная надбавка за непрерывный стаж работы на одном предприятии, такую же надбавку получали пенсионеры, у которых на иждивении находились нетрудоспособные члены семьи. Продолжение трудовой деятельности после наступления пенсионных оснований (возраста и стажа), сопровождаемое отказом от получения пенсии на время продолжения работы, поощрялось увеличением пенсии на 10 руб. за каждый год сверх пенсионного возраста, но не более 40 руб. за все время переработки.

Размеры минимальной и максимальной пенсии были следующими. Минимальный размер за 35 лет действия Закона возрос с 40 до 70 руб., максимальный – до 120 руб. (пенсии рабочих вредных профессий были больше: например, сталеваров – 140 руб., шахтеров – 160 руб.). Пенсии, назначаемые фронтовикам, военнослужащим, персональным пенсионерам, были значительно выше: до 300 руб. и более. Социальная пенсия, начисляемая тем, кто по различным причинам не имел необходимого трудового стажа, составляла 35 руб.

В 1964 г. был принят «Закон о пенсиях и пособиях членам колхозов», распространивший государственное социальное обеспечение на колхозников (до этого пенсии выплачивались за счет средств колхозов).

Ослабление государственного регулирования экономики, разрастание «серого» сектора, падение мировых цен на энергоносители привели к тому, что страховые тарифы к концу 80-х гг. выросли до 30 % от фонда оплаты труда. В 80-е гг. доля взносов предприятий и колхозов составляла в доходах Государственного фонда социального страхования 40 %, дотации союзного бюджета – 60 %, на выплату пособий расходовалось 30 % средств, на выплату пенсий – 70 %. В итоге непомерная социальная нагрузка стала одной из причин финансовой несостоятельности СССР, в 1991 г. приведшей к развалу страны.

Этапы пенсионной деградации

Первый современный российский закон о пенсионном обеспечении – Закон РСФСР от 20 ноября 1990 г. «О государственных пенсиях в РСФСР» – принимался во времена позднего СССР с предвкушением неизбежного успеха будущих экономических реформ. Таинственность преобразований, тем не менее, не оставляла сомнений, что после победоносного проведения антисоциалистического экономического блицкрига мы заживем как в западной сказке. Ко всему прочему союзная пенсионная система была дефицитной, и недостающие средства в значительных масштабах покрывались за счет «кормящей» всех вокруг России.

По Закону 1990 г., вступившему в силу с 1 марта 1991 г., пенсии начислялись исходя из 55–75 % заработка либо за последние два года работы, либо за любые пять лет трудовой деятельности, но не свыше трех минимальных размеров пенсий, а для льготников – 3,5 размера (с 1 января 1992 г. минимальный размер пенсий был определен в 342 руб.). Законом 1990 г. сохранялись прежние размеры пенсии, если нет права на более высокий размер (ст. 133), отменялись все персональные пенсии (ст. 134). Для финансирования пенсионного обеспечения в декабре 1990 г. был учрежден специализированный институт – Пенсионный фонд России (ПФР), взносы в который в первоначальном варианте составляли 31,6 % от фонда оплаты труда + 1 % с заработной платы работников.

Однако гайдаровские «прыжки в рынок» и прочие социально-экономические «преобразования» привели к тому, что в 1992 г. в сравнении с 1991 г. индекс потребительских цен, по данным Росстата, вырос в 26,1 раза, реальные располагаемые доходы населения и реальный размер назначенных месячных пенсий снизились почти в два раза (точнее, на 47,5 и 48,1 % соответственно), а ВВП даже по официальным меркам уменьшился на 14,5 %[125]. Три минимальных размера пенсии (1026 руб.), в начале 1992-го считавшиеся неплохими деньгами, к концу того же года превратились в ничто.

В условиях галопирующей инфляции и постоянного уменьшения коэффициента замещения (отношения средней пенсии к утраченной средней зарплате), в 1990 г. равного 41 %, а к концу 1992 г. составлявшего менее 30 %, правительство России было вынуждено проводить постоянные индексации пенсий. Однако дальнейшая акселерация «серого» сектора и массовое бегство от уплаты пенсионных взносов лишь усугубляли дефицит ПФР. Ко всему прочему, устойчиво снижалось соотношение экономически активного населения к общему числу пенсионеров: если в 1991 г. этот показатель составлял 2,2, а в 1992 г. – 2,0, то начиная с 1993 г. он упал ниже двух и в дальнейшем становился все меньше и меньше (например, в 1995 г. – 1,8, а в 1996–1997 гг. – 1,7)[126]. Иными словами, исчез такой важнейший ресурс повышения пенсионного обеспечения, как рост численности занятого населения.

21 июля 1997 г. был принят очередной пенсионный акт – Федеральный закон «О порядке исчисления и увеличения государственных пенсий», утвердивший новый формат пенсионного обеспечения на основе индивидуального коэффициента пенсионера (ИКП). По новым правилам, при трудовом стаже в 25 лет для мужчин и 20 лет для женщин пенсия должна была составлять 55 % заработка без ограничения максимального размера (если стаж был выше, то и пенсия начислялась в большем размере). Пенсии, рассчитанные по ИКП, не выплачивались во время продолжения пенсионером трудовой деятельности.

Несмотря на рост среднего размера пенсий, коэффициент замещения продолжал снижаться, ухудшалось материальное положение пожилых людей. Например, в 1998 г. коэффициент замещения составлял 27,5 %, в 2000 г. – 27,8 %, в 2001 г. – 25,5 %. К тому же численность пенсионеров с 1995 г. по 2001 г. увеличилась на 4,2 %, а численность занятых снизилась на 2,6 %. Снова нужно было что-то делать.

В конце 2001 г. был принят целый пакет пенсионных законов, вводивший широко распространенную в мировой пенсионной практике трехуровневую пенсионную модель с накопительным компонентом. Отныне трудовые пенсии состояли из базовой, страховой и накопительной частей, пенсионные отчисления определены в 28 % от фонда оплаты труда (ФОТ), а минимальный страховой стаж для получения трудовой пенсии был равен пяти годам (работники с меньшим стажем довольствовались социальной пенсией).

К тому времени взносы в различные социальные фонды уплачивались не вразнобой, как раньше, а в составе единого социального налога (ЕСН), введенного, как тогда объясняли, для более качественного администрирования. В 2001 г. ставка ЕСН составляла 35,6 %, из которых 28 п.п. (процентных пунктов) шло в пенсионную систему, а остальные – на медицинское и социальное страхование. Наконец, была введена регрессивная шкала взносообложения: до определенной величины заработка взносы начислялись по «стандартному» тарифу, а затем ставка постепенно снижалась до полного «взносоосвобождения».

До 2005 г. российский пенсионный институт функционировал сбалансированно, трудовые пенсии за 2000–2004 гг. выросли более чем в 2,5 раза, а бюджет ПФР из хронически дефицитного стал профицитным (по итогам 2003 г. остаток средств бюджета ПФР составил 100,4 млрд руб., 2004 г. – 66,5 млрд руб.). Однако в 2005 г. без каких-либо вменяемых расчетов, а только лишь с благим намерением вывести заработки из тени, совокупная ставка ЕСН «на время» снизилась с 35,6 % до 26 %. Этот непродуманный шаг – корень текущих проблем с пенсионным дефицитом.

Основной удар был нанесен по пенсионной системе – доля пенсионных отчислений в ЕСН уменьшилась с 28 до 20 п.п., то есть из 9,6 п.п. суммарного снижения 8 п.п. пришлось на обязательное пенсионное страхование. В ПФР начал расти дефицит, сначала небольшой (в 2008 г. на покрытие недостачи по страховой части трудовых пенсий требовалось «всего» 171,8 млрд руб.), но в последующие годы выросший до 1 трлн руб.[127]

Достигла ли власть заявленной цели «обеления» зарплат? Нет. С начала нулевых плата за обналичку, посредством которой выплачиваются «серые» зарплаты, колебалась в пределах 5–6 %. Вытащить налоговых уклонистов на свет божий можно было двумя способами. Первый – снизить общий объем «зарплатных» налогов и взносов (то есть подоходного налога, или НДФЛ (13 %), и социальных отчислений, или ЕСН (26 %)) до 10–15 %, что по причине нехватки средств в федеральном бюджете и казне ПФР было нереально. Второй – резко ужесточить борьбу с незаконными финансовыми операциями, что также оказалось невыполнимым. Все разговоры об увеличении собираемости НДФЛ – лукавство, поскольку в те годы рост налогов и сборов с доходов граждан коррелировал с увеличением совокупного ФОТ по экономике в целом.

В середине нулевых актуарии (страховые математики) подсчитали, что для покрытия дефицита ПФР по страховой части в 2007 г. следовало бы увеличить тариф отчислений в пенсионную систему всего на 1 п. п, в 2008 г. – на 2,3 п. п, а в 2015 г. – на 2,8 п. п.[128] Но не такой была власть в те годы: поток нефтедолларов с каждым годом увеличивался, народ был доволен, к чему повышать налоговую и взносовую нагрузку?

Больше того, в кризисном 2008 г. государство приняло популистское, ресурсно не подкрепленное решение о валоризации, или денежной переоценке пенсионных прав граждан, имеющих трудовой стаж до 2002 г. Для тех, кто работал в период 1991–2001 гг., расчетный пенсионный капитал увеличился на 10 %, а для трудившихся до 1991 г. дополнительная прибавка помимо 10 % составила 1 % за каждый год советского стажа. И это при прежних источниках поступлений в ПФР! Нужно ли говорить, что пенсионный дефицит вырос еще больше, достигнув к началу второго десятилетия нового века триллиона рублей, а сама пенсионная система превратилась в легальную финансовую пирамиду с предсказуемым финалом?

Небольшое отступление. Последствия введения с 2002 г. накопительного пенсионного компонента отнюдь не так безоблачны, как это представляется сторонникам огульного перенесения зарубежного пенсионного опыта на российскую социальную почву. С одной стороны, накопительная схема существует во всех пенсионных системах в обязательной (например, Франция, Швеция, Чили) или добровольной (Великобритания, Германия, США) формах. С другой стороны, в те непростые времена перед властью остро стояла так называемая «проблема-2003», проще говоря, выплата 17 млрд долл. государственного долга Парижскому клубу кредиторов.

Нефть в начале нулевых только-только начинала дорожать, разгром «ЮКОСа» также был впереди, курс рубля к доллару США после дефолта снизился в разы, так что взять необходимые средства, да еще в валюте, казалось, было неоткуда. Возможно, пенсионные накопления, изначально взимавшиеся с доходов всех работающих мужчин и женщин, родившихся, соответственно, после 1953 и 1957 гг., и аккумулировавшиеся в непрозрачном Внешэкономбанке (ВЭБе), и стали той самой заветной палочкой-выручалочкой.

Сколько пенсионных денег тогда «стрельнули» – загадка, но на «Прямой линии» 18 декабря 2003 г. президент Владимир Путин произнес таинственную фразу: «Помните, сколько мы говорили в свое время, в 2002 году, о пике выплат по внешнему долгу в 2003-м, и даже часто пугали друг друга: как это отразится на жизни страны, сможет ли правительство справиться с социальными обязательствами перед населением? Мы выплатили 17 миллиардов долларов – страна этого даже не заметила»[129]. Как бы там ни было, но даже по прошествии более 10 лет со времени того заявления источники погашения долга Парижскому клубу что специалистам, что широкой публике по-прежнему неизвестны.

Пенсионные шатания

К концу 2012 г. российская пенсионная система сдулась окончательно. Государство, когда-то декларировавшее временный характер снижения ставки ЕСН с обещанием покрывать недостачу из бюджета, оказалось не в силах выполнять свои обязательства. Однако, вместо того чтобы признать собственные ошибки, покарать виновных и привести российский пенсионный механизм в финансовое равновесие, оно решило уничтожить в целом разумный, построенный на лучших мировых практиках пенсионный порядок.

Кроме того, волюнтаристское решение о снижении с 2005 г. тарифов страховых отчислений впоследствии тщательно «замыливалось», свидетельством чему появившиеся в 2007–2008 гг. как «ответ» на разгонявшийся дефицит всевозможные «концепции» и «стратегии» реформирования пенсионной системы.

Так, в 2008 г. Минфин России предлагал повысить ставку отчислений ЕСН до 29 % к 2020 г., увеличить нижний порог регрессивной шкалы до 1,1 млн руб. и поднять возраст выхода на пенсию до 62,5 года.

Минфину вторил Минздравсоцразвития России: увеличить ставку ЕСН, отменить регрессивную шкалу взносообложения, установить нижний предел облагаемого заработка в 135 % от среднего по стране.

Не отставал и Институт современного развития (ИНСОР), одно время считавшийся «мозговым штабом» президента Дмитрия Медведева: оставить ставку ЕСН на уровне 26 %, повысить нижний предел регрессивной шкалы до 1000 долл. в месяц (в России, замечу, в обращении не доллары, а рубли), а за тех, кто начнет трудиться после 2010 г., перечислять в накопительную часть пенсии не 6, а 15 п.п. ЕСН.

Наконец, в 2012 г. увидела свет «Стратегия долгосрочного развития пенсионной системы Российской Федерации», подготовленная Минтрудом России. Стратегией предлагались новые пенсионные правила: платишь в течение 40 лет 20 % от заработка – получаешь 40 % от заработка в течение 20 лет. Иными словами, представители государства опустились до того, что предложили обществу даже не налог, тем более не новый страховой механизм, а тривиальную базарную сделку.

Еще один перл той Стратегии – залезть в карманы всех, кто родился после 1966 г. и имеет право на накопительную часть пенсии, снизив размер отчислений до 2 %, а высвободившиеся 4 % направить на сокращение дефицита бюджета ПФР. Проще говоря, подменить значками в абстрактном пенсионном компьютере реальные пенсионные накопления, которые можно было прибыльно инвестировать через негосударственные пенсионные фонды (НПФ) или управляющие компании (УК), а в случае смерти застрахованного до первой пенсионной выплаты – получить по наследству.

Самое интересное, что никакого предстоящего роста дефицита бюджета ПФР не было и в помине. Между строк с самого начала проглядывали грезы о существенном снижении трансферта из федеральной казны в бюджет ПФР и перенаправлении средств на милые властным утехам проекты. Согласно минфиновским «Основным направлениям бюджетной политики на 2013 год и плановый период 2014 и 2015 годов», доля бюджетных средств на возмещение пенсионного дефицита и в абсолютных величинах, и в сопоставлении с ВВП год от года должна была снижаться.

По прикидкам Минфина, межбюджетные трансферты бюджету ПФР на покрытие дефицита в 2013 г. должны были составить 1009,9 млрд, в 2014 г. – 861,6 млрд, в 2015 г. – 897,6 млрд руб. Посчитаем в процентах от всех расходов федерального бюджета: в 2013 г. – 7,5 %, в 2014 г. – 6,1 %, в 2015 г. – 5,9 %. Как видно, и абсолютные цифры, и удельный вес трансфертов должны были снизиться. В 2012 г. федеральный бюджет закрыл бы «пенсионную дыру» на сумму 1,9 %, в 2013 г. – 1,7 %, в 2014 г. – 1,2 %, в 2015 г. – 1,1 % ВВП. Ну и где катастрофа?

Ах да, пенсионный коллапс, по прикидкам бюрократов, должен наступить только после 2020 г.! Но, во-первых, до этого периода еще дожить надо (это касается не нас с вами, а правительственных бюрократов), а во-вторых, до начала третьего десятилетия можно было начать стимулировать добровольные пенсионные накопления, как это успешно делается в развитых странах.

Здесь самое время развеять еще одну правительственную сказку о неминуемом снижении вследствие сползания в демографическую яму численности занятого населения и, как следствие, уменьшения размеров трудовых пенсий. В этих высказываниях нет никакой логики: бюджет ПФР формируется исходя из количества перечисленных пенсионных взносов, а не численности занятых. Выходит, экономика будет расти, зарплаты – увеличиваться, а взносы – снижаться?

В то же время никто из чиновников и сановных экспертов не упоминал о необходимости уменьшения «серого» сектора, о минимизации пенсионных льгот для плательщиков, наконец, о наведении хоть какого-то порядка при назначении досрочных пенсий, правом на которые ежегодно пользовались до 34 % новых пенсионеров. Повторю еще раз: перед правительством стояла другая задача – любыми путями снизить объем бюджетных средств на покрытие дефицита пенсионной казны.

Об увеличении размеров выплачиваемых пенсий никто даже не заикнулся.

Послесловие

В одной главе невозможно детально проанализировать все этапы деградации российской пенсионной системы. Можно лишь резюмировать состояние, в котором пребывает эта социальная конструкция.

С одной стороны, наша пенсионная модель вроде как держится на страховых принципах, хотя введение заранее не просчитываемой, зависящей от финансовой устойчивости ПФР балльной системы оценки взносов работников вносит в пенсионное устройство элемент игорного дома. С другой стороны, обязательный накопительный компонент, позволявший осуществлять долгосрочные инвестиции в экономику на сотни миллиардов рублей, в пенсионном механизме застопорен. Лицемерие российских бюрократов, на словах искавших «длинные» деньги, а на деле систему привлечения этих самых «длинных» денег фактически уничтоживших, проявилось здесь со всей очевидностью.

Еще один важнейший момент. Если правительство решило в одностороннем порядке нарушить общественный пенсионный договор, дальше оно не остановится ни перед чем: от вероломного повышения налогов до конфискационного замораживания вкладов. «Самостоятельные действия правительства или лиц, выступающих в качестве его агентов, направленные на модификацию или изменение прав индивидов, не могут не нарушать дух договора»[130]. Нам же остается любоваться на работу пенсионных систем в уважающих себя государствах.

Глава 11. Зарубежный опыт пенсионного обеспечения

Непрерывный зуд пенсионного «творчества» российских «реформаторов» имеет характерную особенность: ни в одной из изобретенных и впоследствии внедренных новорусских пенсионных моделей интересы нынешних, а тем более будущих пенсионеров во главу угла не ставились. Каждый раз в первую очередь решались проблемы краткосрочного уменьшения пенсионной нагрузки на федеральный бюджет (что не мешало последней через какое-то время вновь увеличиваться вследствие злоупотребления пенсионным популизмом), а изобретение демагогических доводов в пользу «самого лучшего» пенсионного стандарта всегда было сопутствующим обременением для создателей очередной «формулы». Пожалуй, единственным исключением, да и то с оговорками, представленными в предыдущей главе, была пенсионная реформа 2002 г., но и она в первоначальном, просчитанном и обоснованном варианте прожила всего три года.

Зарубежные пенсионные системы, в отличие от российского доморощенного «креатива», внедряются на длительное время, изменения в них анонсируются задолго до введения, а в фундамент закладываются простые и понятные обществу правила. Заметим, впрочем, что в этих «благословенных» странах непреложно присутствуют формальный принцип сменяемости власти и неформальная максима ответственности бюрократии перед будущими поколениями граждан своих стран.

В России законные и «понятийные» институциональные ограничения не соблюдаются, а значит, доверия общества к пенсионным инициативам власти не может быть по определению. Можно сказать проще: у нашего поколения, окутанного пенсионным туманом, обеспеченной старости не будет.

Прежде чем начать знакомство с некоторыми зарубежными пенсионными практиками, настоятельно рекомендую обратить внимание на данные табл. 11.1, в которой отражены основные параметры национальных социальных страховых систем. Вглядитесь: практически нигде в мире (за исключением разве что России или Туркменистана) работник не освобожден от уплаты части страховых взносов, даже в Белоруссии удерживается 1 % с начисленной заработной платы. В Нидерландах, Польше, Казахстане или Сингапуре тарифная нагрузка на работника больше, чем на работодателя, а в Германии, США, Канаде и Японии удельный вес социальных страховых взносов работников и работодателей сопоставим.

Таблица 11.1. Тарифы на обязательное социальное страхование в странах мира (%)

Примечание: графа «Все виды социального страхования» включает страхование рисков ухудшения материального положения работников вследствие болезни, беременности и родов, профессиональных рисков, безработицы. В отдельных случаях часть или всю стоимость взносов и возмещения оплачивают правительства, из-за чего в суммарных показателях могут быть расхождения.

Источник: Департамент социального обеспечения США (http://www.socialsecurity.gov).

Еще один парадоксальный момент: в России совокупная ставка страховых взносов едва ли не самая низкая из всех европейских стран, в большинстве своем пребывающих аналогично России на краю демографической ямы. При том что типичный российский работник не платит за свое социальное обеспечение ни копейки – из заработной платы вычитается лишь НДФЛ[131]. Тем не менее высокие ставки страховых взносов не мешают экономикам этих государств быть конкурентными. Выходит, что национальная конкурентоспособность от параметров пенсионной системы практически не зависит, а царящая в России общественная истерия по поводу «удушающих» бизнес страховых взносов насквозь ангажирована и лжива.

Представляя зарубежные пенсионные системы, вначале кратко остановимся на типичных аспектах европейской пенсионной парадигмы, уделив особое внимание норвежской пенсионной системе (экономика Норвегии в части преобладания сырьевого сектора и государственного присутствия в национальном хозяйстве подобна российской). Затем осветим пенсионную модель США и наконец, для демонстрации положения, к которому могут привести «реформы», представим пенсионную систему Чили.

ЕС: типовой проект

В современной Европе, пожалуй, не осталось стран, где пенсионная система не была бы трехуровневой и смешанной, включающей обязательный и добровольный компоненты. Если на первом «этаже» существуют различные виды программ пенсионного страхования, опекаемые государством, а на втором – негосударственные корпоративные и профессиональные пенсионные программы, то на третьем – накопительные пенсионные компоненты как в обязательной, так и в добровольной формах. Причем на всех «этажах» жизнь происходит под жестким контролирующим, регулирующим и надзирающим патронатом государства.

Возьмем Германию. Первый уровень – это государственное (обязательное) пенсионное страхование, подразделяемое на пенсионное обеспечение государственных служащих, пенсионное обеспечение наемных работников и обязательное пенсионное страхование (ОПС) самозанятого населения. Размер государственных пенсий зависит от трудового стажа, продолжительности уплаты страховых взносов и среднего уровня заработка работника. Без каких-либо непонятных и рассчитываемых бог знает кем баллов и прочих никому не известных элементов. Установленный возраст выхода на пенсию в Германии составляет 65 лет для мужчин и женщин (за исключением безработных, инвалидов, а также женщин, плативших взносы, но работавших неполный рабочий день, для последних пенсионный возраст составляет 60 лет). Тариф на государственное (обязательное) пенсионное страхование в 2012 г. был равен 19,6 % (по 9,8 % с работника и работодателя), а коэффициент замещения по программам первого уровня – 51,2 % (2012 г.).

Переместимся в Великобританию и оценим второй уровень пенсионной системы, на котором расположились профессиональные пенсии, являющиеся негосударственными, добровольными и накопительными. (Во Франции на «втором этаже» – аналогичные пенсионные программы, действующие в отношении отдельных групп работников: шахтеров, моряков, железнодорожников, фермеров, государственных служащих, лиц свободных профессий.) В Британии профессиональные пенсии формально финансируются работодателями, однако на практике работники также принимают в их формировании посильное участие.

Третий уровень осветим на примере Швеции, где с 2001 г. также действует трехуровневая система пенсионного обеспечения. В шведской модели помимо гарантированной (государственной) пенсии, полагающейся мужчинам и женщинам по достижении ими 65 лет, а также премиальной пенсии, функционирующей по распределительному принципу, присутствует накопительная часть (в Швеции помимо прочего имеются профессиональные и договорные, или досрочные пенсии). В настоящее время 2,5 п.п. (накопительный компонент) из 17,21 % совокупных пенсионных взносов направляются на индивидуальные счета работников в один из 460 действующих в стране специальных фондов ценных бумаг (аналог наших НПФ и УК). Средства шведских «молчунов» размещаются в специальном правительственном фонде (в российских условиях – УК «Внешэкономбанк»).

В Швеции, как и в большинстве других европейских стран, страховые взносы на все три части пенсионной системы обязательны. Однако везде свои нюансы: например, в Германии, где накопительное пенсионное страхование («третий этаж») формально является добровольным, федеральный бюджет полностью возмещает работникам взносы на накопительный элемент в пределах 4 % от заработной платы. Проще говоря, накопительный компонент фактически формируется за счет бюджета.

Норвегия

Норвежская трехуровневая пенсионная система включает государственное пенсионное страхование, в которое входят институт социальных пенсий и договорное (досрочное) пенсионное обеспечение; обязательное профессиональное пенсионное страхование; индивидуальное или частное накопительное пенсионное страхование. В настоящее время суммарный коэффициент замещения средней пенсией средней зарплаты составляет в Норвегии 66 %, при том что и в Норвегии, и в России практически одинаковые ставки страховых пенсионных взносов: 21,9 % и 22,0 %. Разительные отличия в пенсионном обеспечении норвежцев и россиян объясняются тем, что в Норвегии практически полностью отсутствует «серый» сектор, а кроме того, развиты дополнительные пенсионные программы.

Программа государственного пенсионного страхования (далее будем называть ее Программа) – краеугольный камень норвежской системы пенсионного обеспечения. Все жители Норвегии и занятые в норвежской экономике граждане других стран в обязательном порядке являются участниками Программы. В случае наступления различных социальных рисков они могут рассчитывать на пенсии по возрасту, инвалидности, пенсию иждивенца, пенсию по производственному травматизму, а также на кредит на приобретение жилья.

Администраторами государственной пенсионной системы выступают Фонд программы пенсионного страхования и Норвежский фонд пенсии за государственную службу (далее – Фонд пенсии), ответственный за пенсионное обеспечение госслужащих. Обратите внимание: Фонд пенсии обслуживает не только тех, кто имеет отношение к госслужбе, но и учителей, научных работников, специалистов фармацевтической отрасли, а также некоторые другие категории занятых.

Как бы издевательски это ни звучало, но в Норвегии суммарный коэффициент замещения пенсией средней заработной платы не может превышать 100 % (при одновременных выплатах по Программе и из Фонда пенсии). Еще один повод для расстройства: Фонд пенсии обеспечивает своим участникам возможность получения льготных кредитов на приобретение жилья, а также услуг по страхованию жизни.

Коротко осветим основные виды пенсионных выплат[132].

Пенсия по возрасту (в России – трудовая пенсия по старости). В Норвегии всем участникам Программы, как мужчинам, так и женщинам, гарантируется пенсия по возрасту по достижении 67 лет, а в случае, если работник является участником Фонда пенсии, он получает право на дополнительную пенсию за государственную службу. Участники Фонда пенсии, находившиеся на государственной службе, по достижении 62 лет могут получать договорную (досрочную) пенсию.

Трудовой стаж для получения пенсии по возрасту в Программе и Фонде пенсии равен 30 годам (социальная пенсия выплачивается при наличии трех лет трудового стажа). Если работник находился на государственной службе больше 30 лет, пенсия по возрасту все равно будет рассчитываться исходя из трудового стажа в 30 лет. Если же работник пребывал на государственной службе менее 30 лет, пенсия по возрасту пропорционально уменьшается. В Норвегии существует верхний предел заработной платы, с превышения которого взносы не взимаются, а пенсии не рассчитываются. Если работник, выходящий на пенсию по возрасту, имеет на иждивении детей до 18 лет, он получает право на дополнительные 10 % к сумме начисленной пенсии.

Пенсия по инвалидности (в России – трудовая пенсия по инвалидности). При назначении пенсии по инвалидности Программа учитывает степень утраты трудоспособности (минимальное требование – 50 %), в то время как Фонд пенсии предоставляет пенсию по инвалидности вне зависимости и от степени, и от того, является нетрудоспособность постоянной или временной.

Если работник знал о болезни, дающей право на получение пенсии по инвалидности, и в течение двух лет участия в Программе (Фонде пенсии) скрывал этот факт, пенсия по инвалидности не назначается. В случае одновременного получения пенсии по инвалидности и пенсии по возрасту их общая сумма не может превышать 100 % последней (не средней) заработной платы работника.

Пенсия иждивенца (в России – трудовая пенсия по случаю потери кормильца). В Норвегии в случае потери кормильца члены его семьи (официальные вдова или вдовец и дети) имеют право на получение пенсии иждивенца как компенсацию за утраченную часть семейного дохода.

Есть, впрочем, некоторые особенности. Например, если участник Программы и (или) Фонда пенсии вследствие болезни умирает в течение года после начала трудовой деятельности, при этом он знал о своей болезни во время занятости или его супруге (супругу) было известно об этом во время брака, то вдова (вдовец) пенсию не получит. Еще одно ограничение: если вдова (вдовец) вступают в новый брак, право на получение пенсии иждивенца теряется, однако в случае расторжения нового брака такое право возникает вновь. Лица, проживавшие в гражданском браке, права на получение пенсии иждивенца не имеют.

Пенсия за государственную службу (в России – пенсия по государственному пенсионному обеспечению). С 2011 г. бывший норвежский госслужащий получает 66 % от заключительной (не от средней) заработной платы при условии, что стаж трудовой деятельности в государственном секторе составляет не менее 30 лет. При этом размер пенсионного обеспечения корректируется исходя из роста средней продолжительности жизни в стране.

Пособие на погребение (в России – пособие на погребение). Когда участник Программы или Фонда пенсии умирает, родственникам полагается единовременная сумма, выплачиваемая независимо от того, произошла смерть в течение рабочего времени, дома, вследствие болезни или несчастного случая. Разовая компенсация, так же как и другие пенсии Программы и Фонда пенсии, налогом на доходы физических лиц не облагаются.

Кредит на приобретение жилья (в России аналога нет). Все участники и пенсионеры Фонда пенсии могут получить кредит на приобретение жилья. Это еще одно преимущество для тех, кто работает на государственной службе, а также в других нормативно определенных видах экономической деятельности, к примеру, в образовании. Сумма кредита определяется исходя из объема годовых взносов, первоначальный взнос заемщика может составлять до 80 % рыночной стоимости жилья, при этом оформление ипотечной закладной для последующего рефинансирования не требуется. В то же время ипотечный кредит может быть предоставлен для рефинансирования участником или пенсионером полученной ранее ипотечной ссуды.

США

Современная трехуровневая модель пенсионного обеспечения США основывается на Законе о социальном обеспечении (The Social Security Act, 1935) и включает обязательное, корпоративное и личное пенсионное страхование. На каждом уровне существуют отдельные встроенные элементы, такие как общая федеральная программа пенсионного страхования, пенсионные программы для федеральных служащих, конгрессменов, железнодорожников, военнослужащих, программы на уровне штатов и местных органов власти, а также частные пенсионные планы и счета.

Пенсионный возраст в США одинаковый для мужчин и женщин – 65 лет для тех, кто родился до 1960 г., и 67 лет для тех, кто родился позднее. Обратите внимание на то, как в США увеличивался пенсионный возраст: плавное повышение с 65 до 67 лет началось в 2000 г., но решение было принято в 1983 г., то есть за 17 лет до повышения.

Первый уровень – обязательное пенсионное страхование на солидарных (распределительных) принципах, фундаментом которого является общая федеральная Программа страхования по старости, по случаю потери кормильца и нетрудоспособности (The Old Age, Survivors and Disability Insurance, или OASDI), действующая с 1935 г. В США ежегодно устанавливается верхний предел подлежащего страхованию заработка, индексируемый в соответствии с ростом заработной платы.

Второй уровень – корпоративное пенсионное страхование, построенное по накопительному принципу, главную роль в котором играет инвестиционная составляющая. Корпоративные пенсионные программы могут быть в зависимости от статуса работодателя как государственными, так и частными. Работникам предлагается выбор из двух пенсионных планов: с установленными выплатами и установленными взносами. Большинство работников делает свой выбор в пользу планов с установленными взносами.

В планах с установленными взносами каждый участник имеет свой персональный счет в пенсионном фонде и право выбора различных инвестиционных стратегий, предлагаемых УК. Планы с установленными выплатами гарантируют участникам фиксированный размер пенсии, зависящий от стажа работы в данной компании и размера заработной платы. На уровне корпоративного пенсионного страхования важную роль играет Корпорация гарантирования пенсионных выплат (The Pension Benefit Guaranty Corporation, или PBGC), независимое агентство федерального уровня, курируемое Министерством труда США. Корпорация наделена правом на запрет деятельности любого пенсионного фонда, если проверка его деятельности выявит недостаточность активов для пенсионных выплат.

Третий уровень – индивидуальное пенсионное обеспечение. Каждый американец имеет право открывать личные пенсионные счета (Individual Retirement Account, или IRA) в кредитных организациях, инвестиционных фондах и страховых компаниях, порядок открытия и ведения которых строго регламентированы законом. Счетов может быть несколько, но общая сумма средств на них лимитируется. Держатель счета может лично управлять счетами либо довериться финансовым консультантам. В любой момент средства IRA могут быть переведены из одного пенсионного института в другой. Личный пенсионный счет предусматривает три возможных варианта выплаты сбережений: разовая выплата всей суммы, пожизненный аннуитет или равные доли на фиксированный срок.

Посредством различных налоговых льгот (например, работник перечисляет взносы до уплаты налогов, а все транзакции и доходы в период накопления от налогообложения освобождаются) в финансировании частных пенсионных планов косвенно участвует государство. В результате стимулирующих послаблений общая сумма «пенсионных» потерь американского бюджета только за период 2004–2008 гг. составила 798 млрд долларов.

Чили

Генезис пенсионной системы в Чили показательно иллюстрирует всю пагубность радикальных экспериментов и непродуманных изменений в национальных пенсионных системах. В Чили это проявилось в слепом потакании советам монетарных экспериментаторов из США[133], когда в 1981 г. произошел одномоментный переход от распределительной пенсионной системы, патронируемой государством, к частной накопительной системе.

Когда-то Чили было первым государством в Латинской Америке, учредившим собственную солидарную пенсионную систему (1924). Однако в конце 70-х (в последние годы существования солидарной модели) средний уровень назначаемых пенсий был весьма слабо увязан с фактической уплатой страховых взносов, что минимизировало мотивацию работников (к 1981 г. взносы не уплачивали более 30 % занятых). Недостающие средства покрывались из государственного бюджета: к 1981 г. размер субсидий составлял 63 % от суммарных пенсионных выплат, а в целом в период 1968–1980 гг. объем государственных вливаний в пенсионную систему вырос в 2,2 раза[134].

Действовавшая модель пенсионного обеспечения обладала рядом других недостатков: например, не был предусмотрен механизм перерасчета и индексации пенсий в соответствии с ростом заработных плат или инфляцией, большинство работников были лишены возможности досрочного выхода на пенсию, наконец, модель не предполагала дополнительного пенсионного обеспечения за выслугу лет.

В конце 1980 г. в Чили был принят Декрет-закон № 3.500, на основании которого 1 мая 1981 г. началась реформа государственного пенсионного обеспечения. Суть реформы заключалась, во-первых, в приватизации пенсионной системы страны, а во-вторых, в переходе от распределительной системы с установленными выплатами к накопительной модели с установленными взносами.

Отныне возраст выхода на пенсию для чилийцев стал составлять для мужчин 65 лет, для женщин – 60 лет. Тариф обязательных страховых взносов был снижен до 13 % от заработной платы (непосредственно на формирование накопительной пенсии направлялось 10 п.п.). При этом взносовая нагрузка полностью перекладывалась на работников (досрочный выход работника на пенсию в связи с тяжелыми условиями труда предполагал тариф в 14 %, 2 п.п. которых все же уплачивал работодатель). Каждый работник начал формировать пенсионные накопления на индивидуальных лицевых счетах, открытых в негосударственных пенсионных фондах, а накопления передавались в управление специализированным частным управляющим компаниям – Администраторам пенсионных фондов, создаваемым в организационной форме акционерных обществ. При отсутствии на счетах работников средств, достаточных для выплаты гарантированной минимальной пенсии, государство субсидировало выплаты, однако размер государственной помощи не мог превышать 25 % от средней заработной платы работника.

Новая пенсионная модель Чили, обладая некоторыми преимуществами (повышение уровня пенсионного обеспечения, снижение тарифов страховых взносов, право выбора УК, возможность добровольных отчислений, независимость от государственного бюджета), выявила целый ряд системных проблем, не учтенных разработчиками.

Во-первых, в новой модели не было задействовано самозанятое население, безработные, а также работающие неполный рабочий день. В результате охват работников остался практически на дореформенном уровне – 60 %. Во-вторых, повсеместно распространилась практика уплаты страховых взносов только с легальной части заработной платы. В-третьих, расходы пенсионных фондов на обеспечение своей деятельности, а также на оплату услуг частных Администраторов оказались непомерными. В-четвертых, индивидуальное накопительное пенсионное страхование оказалось более дорогим в сравнении с групповыми схемами.

В 2008 г. чилийское правительство было вынуждено ввести в действующую пенсионную модель элементы солидарно-распределительного компонента. В дальнейшем частная пенсионная система в Чили, вполне вероятно, будет национализирована, что подтверждается развитием ситуации в других латиноамериканских странах, некогда тоже приватизировавших свои пенсионные институты (Аргентина, Боливия, Доминиканская Республика, Колумбия, Коста-Рика, Мексика, Панама, Перу, Сальвадор, Уругвай). Так, Аргентина с 1 января 2009 г. уже перевела пенсионные накопления 9,5 млн застрахованных граждан в государственную пенсионную систему[135].

Послесловие

Во всех странах мира государства принимают самое активное участие в регулировании и совершенствовании пенсионных систем. Причем не только административно, но и финансово: в Германии, например, в последние годы совокупный объем бюджетных вливаний составляет порядка четверти всего пенсионного бюджета. Во всех странах активно развиваются профессиональные пенсионные системы и корпоративные пенсионные программы. Наконец, во многих странах, учитывая слабую мотивацию работников и все еще недостаточное развитие культуры пенсионных накоплений, накопительный элемент имеет обязательный характер.

Доживем ли мы когда-нибудь до тех светлых времен, когда российская пенсионная система встанет вровень с развитыми? Вне всякого сомнения. Весь ход развития российской истории, как и современные цивилизационные процессы, однозначно свидетельствуют: дни некомпетентных властных временщиков заканчиваются.

Глава 12. Либеральная ложь о 90-х и не только

Сегодня во взрослую жизнь вступает все больше молодых сограждан, для которых словосочетания «либерализация цен», «дикая приватизация» или «августовский дефолт» так же туманны, как «сталинский террор», «брежневский застой» или «горбачевская перестройка». Пройдет еще немного времени, и экономическая история страны будет переписана, цифры и факты – превратно истолкованы, а альтернативные свидетельства – расцениваться (и уже расцениваются, говорю это на собственном опыте[136]) как оскорбление или клевета. И все же молодежь должна знать правду о тех временах. Хотя бы в память о миллионах жертв – погибших в результате суицидов, насильственных преступлений, отсутствия медицинской помощи, сгинувших на чужбине или попросту не родившихся.

С некоторых пор высшие государственные деятели страны взяли моду лицемерно обвинять во всех смертных грехах лихие 90-е. Поначалу казалось, что вслед за пафосной риторикой будет дана соответствующая оценка действиям многих статусных персонажей той эпохи[137]. Но риторика предсказуемо оказалась пустопорожней болтовней. Многие из действующих лиц тех времен по-прежнему пребывают на командных политических, экономических или образовательных высотах, периодически поучая незрелый российский люд премудростям рыночного бытия. А те, кто когда-то вылетел из обоймы, спят и видят, как бы им взять реванш, вернуться и вновь ощутить сладость властного наркотика.

В публичном поведении многих российских политических деятелей, отягощенных шлейфом недавних преступлений против народа, зримо доминирует инстинкт социального самосохранения. Используется весь известный инструментарий – от создания условий для несменяемости власти и формирования положительного публичного имиджа до сокрытия украденных капиталов в потаенных финансовых уголках мира. Не остается невостребованным и мифотворчество: «Когда действительность не соответствует нашему желанию, мы изобретаем миф, который служит затем своего рода мостом между теми фактами, которые невозможно игнорировать, и теми выводами, к которым мы стремимся»[138].

В одной главе книги невозможно не то чтобы развеять исторический сумрак, но даже представить относительно полный список того вранья, которым нас закармливали все предыдущие годы. Да и нужно ли это – составлять очередную хрестоматию, когда данной тематике и так посвящены многие тысячи работ?

Однако развенчать хотя бы некоторые мифы об ушедшей эпохе необходимо для того чтобы, во-первых, привить молодежи навык объективного ретроспективного анализа, а во-вторых, понять «изучая предков, мы узнаем самих себя. Без знания истории мы должны признать себя случайностями, не знающими, как и зачем мы пришли в мир, как и для чего в нем живем, как и к чему должны стремиться, механическими куклами, которые не родятся, а делаются, не умирают по законам природы, жизни, а ломаются по чьему-то детскому капризу»[139].

Эта глава посвящается нашим детям.

Гайдаровская «шоковая терапия»

В мировой экономической литературе существует множество толкований термина «рынок». Мне наиболее близко хайековское понимание рынка как «рассеянного знания», рассмотренного через призму альтернативы: «Знание в данном смысле – это нечто большее, чем то, что обычно описывается как умения, это то знание альтернативных возможностей действия, которое человек непосредственно не пускает в дело»[140]. Рынок я определяю как способ хозяйственного взаимодействия общества или средство социальной коммуникации для удовлетворения материальных потребностей.

Для облегчения понимания уместно сравнить рыночную систему с социальными сетями, также являющимися средством социальной коммуникации. Через это сравнение становится очевидным, что одномоментно перевести общественное взаимодействие со старых на новые рельсы невозможно – даже наиболее «продвинутые» социальные сети обкатывались на локальных площадках[141].

Как осуществляется взаимодействие в современных социальных сетях? Через поиск индивидуумов, предметов, географических местностей, групп по интересам и прочим идентификационным признакам. По сути, с использованием «невидимой руки», только не рынка, а Интернета (не будем забывать о ключевой роли администратора, в случае с рынком – государства). Цель социальной коммуникации в обоих случаях идентична – потребление. Разница в том, что рыночное взаимодействие предполагает материальное потребление, а сетевое – информационно-развлекательное.

Любая информационная система полна искажений, напрасных ожиданий и последующих разочарований. Рынок как способ общественного взаимодействия, скрепляющий воедино рассеянное знание, также несет в себе множество информационных (ресурсных, потребительских, ценовых) деформаций и перекосов. Советская административно-командная система с ее государственной собственностью на средства и факторы производства, директивными ценами и централизованным планированием (всеохватная государственная «социальная сеть») формировалась как способ минимизации этих издержек, что столетие назад кое-кому представлялось оправданным. Однако, как показала последующая практика, отсутствие рамочных механизмов привело к зарегулированию всего и вся, вплоть до требующихся потребительскому сектору ниток.

На протяжении тысячелетий рыночными коммуникационными площадками служили базары, ярмарки, стоянки караванов, позднее – формализованные биржи или нелегальные толкучки. В России перед 1992 г. устоявшегося, развитого коммуникационного рыночного института не было и в помине (многие коммерсанты той поры помнят, что рыночное взаимодействие в те времена осуществлялось, в частности, посредством ежевечерних многочасовых телефонных звонков одних посредников другим с «предложениями» о купле-продаже умопомрачительных партий автомобилей, самолетов или бытовой техники). Со 2 января 1992 г., сразу после старта «рыночных преобразований», российская экономика, столкнувшаяся с мгновенным упразднением прежних хозяйственных снабженческо-сбытовых связей, дефицитом квалифицированных кадров, отсутствием навыков хозяйствования оказалась в состоянии коллапса. Понимали ли это в правительстве? Безусловно, однако целью действий «младореформаторов» были отнюдь не рыночные реформы. К тому же выбор у них был.

Альтернатива называлась «Китай», где с 1978 г. поступательно шли экономические изменения: та же реформа цен проводилась без сопутствующего резкого ухудшения социального самочувствия. В подтверждение сравним среднегодовые показатели роста потребительских цен в первое десятилетие преобразований: в Китае в 1980–1990 гг. среднегодовая инфляция составила 7,0 %, в России в 1991–2000 гг. – 276,2 %. Только за один 1992 г. (реформы в Китае длились уже 14 лет) инфляция в России выросла в 16,2 раза[142].

Реформа цен в Китае начиналась так. В 1978 г. нескольким государственным предприятиям провинции Сычуань было разрешено реализовывать продукцию, выпущенную сверх государственного заказа, по договорным ценам, а на вырученные средства приобретать сырье вне системы государственного планирования и распределения. Через несколько лет эксперимент был признан удачным, и опыт распространился на все китайские предприятия.

В середине 80-х стало очевидно, что разрыв между договорными (рыночными) и контролируемыми ценами на основные продукты промежуточного и конечного потребления (в 1978 г. в Китае более 90 % всех цен контролировалось государством) измеряется кратно: например, рыночные цены на сталь в три раза превышали директивные. Если бы в Китае государственное ценообразование было отменено единовременно, как это произошло в 1992 г. в России, ценовой шок был бы сопоставим с российским. В 1988 г. руководство Китая решилось «поэкспериментировать» и на короткий период отпустило промышленные и розничные цены. Результатами стали паническая скупка населением потребительских товаров и коллапс банковского кредитования. В итоге даже в 1997 г., через 20 лет после начала реформ, государство контролировало 11,9 % цен[143].

Знали ли об этом в советском, а после – в российском правительстве? Безусловно: дипломатия, аналитика и разведка в те годы функционировали исправно. Выходит, цели у «мальчиков в розовых штанишках»[144] были иными, отличными от скорейшего восстановления экономики России? Взгляд из середины второго десятилетия нового века позволяет ответить на этот вопрос утвердительно.

По соседству с Россией была Польша, где «шоковая терапия» случилась еще в 80-е. Польский опыт во всем мире был признан провальным, по пути поляков не пошла ни одна страна бывшего «социалистического лагеря». Ни одна, кроме России, где «завлабы», будучи не в силах справиться с общественными и социально-экономическими проблемами, поступили радикально – ввергли страну в хаос.

Отличительными чертами польских «реформ» были:

• либерализация цен (более 90 % цен разом отпустили в свободное плавание), повышение регулируемых цен на энергоносители, лекарства, ЖКХ, девальвация польского злотого, введение ограниченной конвертируемости национальной валюты, разгосударствление внешней торговли;

• ликвидация бюджетного дефицита (отказ от индексаций заработных плат, введение прогрессивного налогообложения доходов граждан и уравнительного налога на заработную плату, отказ от большинства налоговых льгот, ограничение дотаций на продукты питания, сырье, энергоносители);

• ужесточение монетарной политики (сокращение денежной эмиссии, повышение процентных ставок по кредитам, отказ от льготного кредитования).

Нужно ли было повторять катастрофический «польский путь»? Ни в коем случае, хотя бы потому, что экономики России и Польши несопоставимы по структуре и объемам. Производство нефти, нефтепродуктов, природного газа, медикаментов, многих видов продовольствия, сфера ЖКХ в России были целиком в руках государства. Кроме того, в 1991 г. российская экономика была жестко монополизирована, что при отсутствии какой-либо конкуренции делало неконтролируемый рост цен безальтернативным. Что же до либерализации внешней торговли, то эта мера была крайне вредна, так как кратно снижала поступления в бюджет.

Ах да, над потребительским сектором довлел ничем не обеспеченный «денежный навес» в 140 млрд руб.! Очевидно, «демократам» было не с руки возиться с этой проблемой, хотя уже тогда был известен целый арсенал инструментов денежной стерилизации: ужесточение налогообложения; свободное ценообразование на предметы, в те годы считавшиеся роскошью, прежде всего автомобили и высокотехнологичные товары; активизация жилищно-строительных и молодежных жилищных кооперативов, продажа в личную собственность факторов производства (станков, оборудования, грузового транспорта); развитие арендных отношений; обмен сбережений на государственные займы…

Еще один аргумент в защиту «шоковой терапии» звучит так: в 1991 г. продовольствия оставалось на считаные дни, еще чуть-чуть, и страну охватили бы голодные бунты.

Зададим гайдаровцам и их последователям два тупиковых вопроса.

Вопрос первый, логический: если продуктов не было, какая разница, сколько бы стоило то, чего нет? Люди бы все равно пухли от голода.

Вопрос второй, прикладной: как так получилось, что в конце 1991 г. прилавки были пусты, а 2 января 1992 г. волшебным образом наполнились? Неужто таможня трудилась под бой новогодних курантов? А может, продовольствие доставляли авиацией? Ни то ни другое: товарные запасы формировались заранее, и в правительстве об этом наверняка знали.

Еще один момент. Если верить Росстату, в 1991 г. в хозяйствах всех категорий РСФСР было произведено 84 млн т зерна, 34 млн т картофеля, 9 млн т мяса, 49 млн т молока. Для сравнения: в 2011 г. производство аграрной продукции в хозяйствах всех категорий (включая частников) составило: по зерну – 94 млн т, по картофелю – 33 млн т, по мясу – 8 млн т, по молоку – 32 млн т.

Неужели либерализация цен была направлена на борьбу с торговой мафией? Или таким способом «гайдаровцы» пытались выудить из агропромышленного комплекса неучтенные запасы? И в том и в другом случае либералы пошли против собственного народа, в течение первых двух недель 1992 г. погрузившегося во мрак нищеты.

Что нужно было делать? А продразверстка? А репрессивный аппарат? Люди одобрили бы любые действия, лишь бы не оставлять детей караулить место в многочасовых очередях за отрубями. Но ни Борис Ельцин, ни «младореформаторы» были не в состоянии навести элементарный порядок в стране, хотя для этого у них были все условия: от народной поддержки до присягнувших новой власти силовиков.

Незнание азов экономической теории и хозяйственной практики, отсутствие государственного управленческого опыта, выставление русского ментального наследия как «темных и отсталых» пережитков прошлого, слепая вера в либеральные догматы, жажда власти – вот лишь немногие причины, под действием которых некогда великая держава превратилась в груду цивилизационных обломков.

Вот что писал о Гайдаре Александр Солженицын: «Никогда не поставлю Гайдара рядом с Лениным, слишком не тот рост. Но в одном качестве они очень сходны: в том, как фанатик, влекомый только своей призрачной идеей, не ведающий государственной ответственности, уверенно берется за скальпель и многократно кромсает тело России»[145].

«Дикая приватизация» по Чубайсу

Декларативными задачами приватизации были: на первом этапе (1992–1993 гг.) – создание широкого круга собственников посредством безвозмездной передачи государственной собственности, на втором этапе (1994–1999 гг.) – пополнение доходной части бюджетов и привлечение стратегических инвесторов.

Системная приватизация в России началась в 1992 г. во исполнение ряда законов и постановлений Верховного Совета РФ, а также указов президента РФ Ельцина от 29 декабря 1991 г. «Об ускорении приватизации государственных и муниципальных предприятий», от 29 января 1992 г. «Об ускорении приватизации государственных и муниципальных предприятий», от 1 июля 1992 г. «Об организационных мерах по преобразованию государственных предприятий, добровольных объединений государственных предприятий в акционерные общества», от 14 августа 1992 г. «О введении в действие системы приватизационных чеков в Российской Федерации».

Значительная часть государственной собственности должна была распределиться среди населения посредством раздачи и последующего вложения приватизационных чеков (ваучеров) номиналом 10 тыс. руб. Сразу скажу, что оценка доли каждого россиянина в совокупных государственных активах была несправедливой, так как основывалась на оценке основных производственных фондов, проведенной еще в начале 80-х. Помимо этого, гиперинфляция 1992 г. обесценила номинал ваучера до цены пальто среднего качества.

Возможность получить госсобственность за гроши привлекла к приватизационным процессам не только обладавших значительными накоплениями «красных директоров» (руководителей предприятий, находившихся на своих постах со времен позднего СССР), озабоченных прежде всего обретением контроля над вверенными активами, но и организованные преступные группировки (ОПГ), перед которыми открылась уникальная возможность эффективно разместить средства общаков. Не отставали и новоявленные «капиталисты»: пользуясь правовой вакханалией, административной поддержкой коррумпированных чиновников и физическим ресурсом «пехоты» ОПГ, они активно вкладывали в приобретение ваучеров легальные и обналиченные денежные средства с последующим обменом на интересующие их государственные активы.

Технология массового отъема ваучеров у обнищавшего населения была такой. Во-первых, объявления «куплю ваучер» (в 1992–1993 гг. «цена» колебалась в пределах 15–20 долл. за штуку) размещались практически во всех газетах того времени. В те годы даже появился специфический вид нелегального бизнеса – скупка ваучеров в людных местах (у станций метро, в подземных переходах, на вокзалах, в аэропортах) с последующей реализацией «оптовых партий» на площадках чрезвычайно расплодившихся в те годы бирж. Во-вторых, ваучеры «доверялись» неискушенным в экономических познаниях населением специализированным чековым фондам, исчезавшим из поля зрения «инвесторов» уже через несколько месяцев после начала работы. В-третьих, приватизационные чеки можно было вложить в конкретные предприятия, но этот путь был доступен в основном самим работникам производств, а также их родственникам и знакомым.

Об итогах «дикого» этапа приватизации сказано немало. Здесь упомянем свидетельство Владимира Полеванова, бывшего главы Администрации Амурской области, в конце 1994 г. на короткий срок назначенного председателем Госкомитета РФ по управлению государственным имуществом: «Подняв документы, я с ужасом обнаружил, что целый ряд крупнейших предприятий ВПК был скуплен иностранцами за бесценок. То есть заводы и КБ, выпускавшие совсекретную продукцию, вышли из-под нашего контроля. Тот же Джонатан Хэй (один из американских советников российского правительства. – Н.К.) с помощью Чубайса купил 30 % акций Московского электронного завода и действовавшего с ним в кооперации НИИ «Графит» – единственного в стране разработчика графитового покрытия для самолетов-невидимок типа «Стелс». После чего Хэй заблокировал заказ военно-космических сил на производство высоких технологий»[146].

Еще одна «неожиданная петелька» (фразеологический оборот Солженицына): 18 января 1995 г., через два месяца после назначения главой Госкомитета, Полеванов подал председателю Правительства РФ Черномырдину докладную записку о творящихся злоупотреблениях. В ней, в частности, упоминается, что 51 % акций промышленного гиганта «Уралмаш» стали собственностью одного физического лица, автомобильный завод имени Лихачева продан за 4 млн долл. вместо 1 млрд, а Красноярский алюминиевый завод достался братьям Черным в 300 раз дешевле его стоимости[147]. Через несколько дней после доклада Полеванов был снят с должности.

И снова китайский опыт. К моменту начала поступательных экономических реформ 77,6 % ВВП страны формировалось государственными промышленными предприятиями, а 22,4 % – колхозами, лишь по формальным признакам считавшимися негосударственными. В 1990 г., то есть через 12 лет после начала преобразований, доля госсектора в китайской экономике все еще составляла определяющие 54,6 % (на долю коллективных хозяйств приходилось 35,6 %, а оставшиеся 9,8 % – на создавших предприятия с нуля частников).

Масштабная приватизационная кампания в Китае началась лишь в 1996–1997 гг., почти через 20 лет после начала реформ, с принятием Госсоветом КНР решения о приватизации сначала малых, а затем средних и крупных предприятий. В 1996–2006 гг. количество госпредприятий (включая акционерные общества с контрольным пакетом акций в собственности государства) сократилось с 113,8 до 24,9 тысячи, а численность занятых на них – с 43 до 18 млн человек. В итоге в 2007 г. удельный вес госпредприятий в китайской экономике составлял 29,5 %, коллективных хозяйств – 2,7 % ВВП, зато удельный вес частного сектора достиг 67,8 % ВВП[148]. Впрочем, случаи коррупции при приватизации были нередки и в Китае, эти прецеденты расследуются и по сию пору.

Предварительные и очень краткие итоги российской приватизации «по Чубайсу» таковы: по данным НИИ системного анализа Счетной палаты РФ, доля доходов от приватизации в доходах консолидированных бюджетов в период 1993–2003 гг., за редким исключением, по итогам финансового года не превышала 1 %, не более 6 % работников ощутили себя совладельцами предприятий, к середине 90-х на долю 10–12 % россиян с наибольшими доходами приходилось 40 % ВВП[149].

Какими были истинные цели российских горе-реформаторов и «диких приватизаторов»? Приведу два высказывания непосредственных участников тех событий.

Бывший вице-премьер Анатолий Чубайс: «У коммунистических руководителей была огромная власть – политическая, административная, финансовая. Они были неизменно связаны с коммунистической партией. Нам нужно было от них избавляться, а у нас не было на это времени. Счет шел не на месяцы, а на дни. Мы не могли выбирать между «честной» и «нечестной» приватизацией, потому что честная приватизация предполагает четкие правила, установленные сильным государством, которое может обеспечить соблюдение законов. В начале 1990-х у нас не было ни государства, ни правопорядка»[150].

Предприниматель Каха Бендукидзе: «Для нас приватизация была манной небесной. Она означала, что мы можем двинуться вперед и скупить у государства на выгодных условиях то, что захотим… И мы приобрели жирный кусок из промышленных мощностей России…»[151]

Выходит, апологеты «дикой приватизации» были движимы не высоким стремлением развивать экономику и конкуренцию, а смертельной боязнью коммунистического реванша, организационной опорой которого мог стать корпус «красных директоров». Плевали на всё: на разрыв хозяйственных связей, на уничтожение производственных цепочек, на ухудшение материального положения людей, лишь бы любой ценой выбить из-под коммунистов экономическую почву (августовский путч 1991 г., показавший всю идеологическую и организационную импотенцию наследников «дела Ленина», так и не стал уроком для обезумевших от страха потерять власть «младореформаторов»).

Ни стратегии, ни тактики разгосударствления экономики у «младореформаторов» не было, все делалось наобум, в авральном порядке. В итоге в выигрыше оказались правящая верхушка, новоявленные российские и приближенные к власти иностранные бизнесмены, организованные преступные группировки и, конечно, главные геополитические противники – американцы. Все, кроме ограбленного общества.

Разграбление страны, пусть даже формально легализованное, никогда не станет полностью легитимным, получившим одобрение общества. Понимая это, нынешние «капитаны бизнеса» заняты в первую очередь выстраиванием оборонительных редутов[152]. Отсюда пролонгированное пребывание у власти многих участников тех событий, закрепление офшорной собственности на ключевые производственные активы, непрекращающийся вывод капитала из страны, подготовка и поддержание в рабочем состоянии плацдармов и путей отступления.

Существует ли сегодня иной, отличный от революционного (в том числе – тотальной деприватизации) выход? По-видимому, да, главное – не перепутать легальность (формальное закрепление прав собственности) и легитимность (неформальное принятие итогов приватизации обществом). Один из промежуточных вариантов устранения приватизационного общественного конфликта несколько лет назад предложил один из лучших российских экономистов-теоретиков, Ростислав Капелюшников: «Самый эффективный способ, как можно было бы ускорить выход российской институциональной системы из ловушки размытой нелегитимности, – это сделать так, чтобы конфликты по поводу собственности перестали везде и всегда разрешаться в пользу «сильных» и в ущерб «слабым». До тех пор, пока отношения по поводу собственности между «сильными» и «слабыми» не станут хотя бы отдаленно напоминать fair play, люди будут постоянно продолжать возвращаться к негативному приватизационному опыту 1990-х гг. И в таком случае состояние размытой нелегитимности, в которое оказались погружены российское общество и российская экономика, будет еще долго сохраняться и воспроизводиться»[153].

Власть не прислушивается – наука нынче не в почете.

Миф об эффективных собственниках

В сентябре 2009 г. был опубликован мой доклад «Постпикалевская Россия: новая политико-экономическая реальность»[154] об антисоциальном поведении новорусских бизнес-стервятников в преддверии первой волны мирового финансово-экономического кризиса. В нем, в частности, говорилось: «На протяжении всего постсоветского периода в России с разной степенью интенсивности формировались мощные финансово-промышленные группировки, владельцев которых принято называть «олигархами». На разных этапах олигархи использовали слабость или индифферентность властей для собственной выгоды. В середине 1990-х гг. им удалось выгодно приватизировать существенную часть государственной собственности; в начале 2000-х олигархические группировки первыми выиграли от стабилизации экономической ситуации и повышения сырьевых цен; во второй половине нынешнего десятилетия многие из них извлекли гигантские доходы из продажи государству ранее полученных активов.

В последние годы олигархические структуры установили практически тотальный контроль над российской экономикой (несмотря на заверения властей об усилении роли государства и, соответственно, качественном ослаблении «олигархии»). Все эти структуры сходны по методам и культуре управления, однако те из них, что принадлежат (по крайней мере, номинально) частным собственникам, обнаруживают три характерные черты, которые стали причинами особого характера экономического кризиса в России.

Во-первых, большинство этих компаний de jure не являются российскими, так как их формальные собственники зарегистрированы вне налоговой территории РФ. Во-вторых, в последние годы во всех этих компаниях сформировался механизм перевода активов из корпоративной в личную собственность, спровоцированный, в частности, снижением налогов на дивиденды и личные доходы. В-третьих, бум на фондовом рынке и перевод значительной части финансовых активов российских предприятий в личную собственность их владельцев породили стремительный взлет корпоративных заимствований, ставших базовым источником финансирования инвестиционных программ взамен собственных средств».

В Докладе были представлены данные о дивидендной политике нескольких компаний, принадлежащих «эффективным собственникам»: «Практически все крупнейшие предприятия страны объявили о дивидендах по итогам либо шести, либо девяти месяцев 2008 г. Причем собрания акционеров (как правило, внеочередные) проходили в сентябре – октябре 2008 г., то есть когда было ясно, что кризис либо неминуем, либо он уже начался. При этом три предприятия Олега Дерипаски – ОАО «РУСАЛ Красноярск», ОАО «РУСАЛ Братск» и ОАО «РУСАЛ Новокузнецк» – в 2005–2007 гг. о дивидендах не вспоминали вовсе, а по итогам девяти месяцев 2008 г. суммарно начислили 13,8 млрд руб.

Еще более «ответственно» и «патриотично» по сравнению с UC Rusal поступили в ОАО «Карельский окатыш» (дочерняя структура ОАО «Северсталь»). 13 ноября 2009 г. собственник ОАО «Карельский окатыш» принял решение о единовременном, сразу за несколько предыдущих лет, начислении 20,5 млрд руб. дивидендов, хотя чистая прибыль «Окатыша» по итогам 2008 г. была в два раза меньше – 10,1 млрд руб.

Под стать «Окатышу» поступили и на ОАО «НЛМК». 19 сентября 2008 г. там постановили начислить дивиденды по итогам шести месяцев 2008 г. в размере почти 12 млрд руб. И очень вовремя: ведь уже в IV квартале 2008 г. ОАО «НЛМК» получило непокрытый убыток в 3,3 млрд руб.».

И вывод: «В начале кризиса абсолютное большинство российских компаний, принадлежащих «патриотически» настроенным олигархам, осталось без оборотных средств. По всей вероятности, именно преднамеренное изъятие из финансового оборота реального сектора экономики в совокупности сотен миллиардов рублей стало одной из причин того тяжелого финансово-экономического положения, в котором оказалась российская промышленность. Положения, которое, по мысли олигархов, должно исправлять государство».

О каких «эффективных собственниках» нам говорят? О тех, кто накануне кризиса выводил из своих предприятий все возможные оборотные средства? Или о тех, кто в кризисный период проталкивал интересы ими самими обескровленных компаний во властных коридорах?

Дефолт 17 августа 1998 года

Кратко восстановим некоторые особенности пирамиды ГКО, возведенной при непосредственном участии заокеанских советчиков[155]. ГКО номинировались в рублях, в рублях же и погашались. Центробанк, несмотря на устойчивое снижение резервов (если в мае 1998 г. нетто-продажа валюты из золотовалютных резервов составила 0,8 млрд, в июне – 2,4 млрд, в июле – 3,8 млрд, то только за первую половину августа интервенции достигли почти 3,2 млрд долл., при том что на 1 августа резервы составляли 13,8 млрд долл.), упорно поддерживал валютный коридор (в 1998 г. 5,25–7,15 руб./долл.). К моменту дефолта портфель ГКО-ОФЗ нерезидентов, по данным Банка России, в полтора раза превышал объем валютных резервов ЦБ. Наконец, к моменту дефолта в Азии уже год бушевал финансовый кризис, что также способствовало притоку спекулятивного капитала.

Это объективные факторы. Субъективная предопределенность дефолта складывалась из нескольких составляющих.

Во-первых, во главе государственных финансов находились либералы-монетаристы, полагавшие, что положительные сдвиги в экономике зависят исключительно от управления денежной массой.

Во-вторых, «младореформаторы» всеми силами заботились о спокойном сне иностранных инвесторов, для чего и был установлен «валютный коридор», регулярно «поддувался» спекулятивный спрос на ГКО, обеспечивалась крайне высокая даже по российским меркам доходность.

В-третьих, и это главное, российская коррумпированная бюрократия сама играла на рынке ГКО, чему есть масса известных подтверждений.

Кстати, о подтверждениях. После объявления дефолта так и осталась невыясненной судьба 4,8 млрд долл., предоставленных МВФ для стабилизации российских финансов. В то же время широко известным является Распоряжение президента РФ Ельцина № 308-рп, подписанное им в воскресенье 16 августа 1998 г., менее чем за сутки до дефолта. Вот его доступный текст: «Согласиться с предложением Правительства Российской Федерации и Банка России об использовании Банком России для пополнения его золотовалютных резервов финансовых средств, предоставляемых Международным валютным фондом для стабилизации финансов и экономики Российской Федерации в 1998 г., в размере 3,6 млрд специальных прав заимствования, без зачисления указанных средств на счета Минфина России». Куда ушли эти 3,6 млрд специальных прав заимствования (СДР), в пересчете на валюту равнявшиеся 4,8 млрд долл.? На какие счета они поступили? Пока это загадка.

Что можно было предпринять, если бы мы имели транспарентное, а не насквозь лживое и коррумпированное государственное управление экономикой и финансами?

Первое. ГКО номинировались в рублях, следовательно, контроль над ними целиком и полностью находился в руках Минфина и Центробанка. Можно было бы постепенно, за счет денежной эмиссии, расплачиваться с кредиторами с сопутствующим постепенным ослаблением курса национальной валюты.

Второе, вытекающее из первого. На поддержку валютного коридора ежемесячно расходовались сотни миллионов долларов. Что мешало центробанковским чиновникам плавно расширять границы коридора? Грозные окрики или личная заинтересованность?

Третье, происходящее из второго. В руках Центробанка был весь инструментарий ужесточения валютного контроля с целью ограничения вывоза капитала.

Но ничего сделано не было. Конечно, задним умом мы все сильны, но обратите внимание еще раз – пирамида ГКО была выстроена со знанием дела, квалифицированными иностранными советниками и их российскими подмастерьями, что означает в том числе преследование целей, отличных от финансовой устойчивости российской экономики.

Инфляция? Торг неуместен: либо коллапс экономики, утрата фондовых инвестиций российских предприятий и потеря сбережений населения, либо постепенное обесценение рубля. Кстати, все это сделало правительство Евгения Примакова, но уже после дефолта: за сентябрь – декабрь 1998 г. денежная эмиссия составила 109 млрд руб. (с сентября 1998 г. по май 1999 г. – все 200 миллиардов), рубль по отношению к доллару США обесценился в 3,3 раза, а инфляция по итогам 1998 г. составила 84,4 % (в 1997 г. – 11,0 %).

И снова: пошалили – и разбежались. Да что там, главные персонажи тех лет нынче обнаглели до подачи судебных исков о защите их якобы попранного достоинства.

Экономика и государство

Сложно сказать, по каким критериям либералы 90-х и их современные последователи делали выводы о пагубности государственного присутствия в экономике. Если сопоставление велось по структуре собственности, то даже поверхностное сравнение с национальными хозяйствами не самых отсталых стран Ближнего Востока и Южной Америки, а также Китая или Норвегии свидетельствует, что это в корне неверно[156]. К тому же форма собственности играет второстепенную роль в развитии страны. Более принципиальное значение имеет, к примеру, состояние государственных институтов (судебной системы, правоохранительных органов или налогового администрирования).

Пожалуй, одним из наиболее красноречивых показателей присутствия государства в экономике является показатель расходов государства на конечное потребление[157]. Здесь либералы, пользуясь экономическим невежеством общества, резвятся от души. Например, одним из рецептов ускорения экономического развития страны предлагается следующий: «Удешевить государство (доля его потребления в ВВП выше, чем в Китае и США). Стандартно в странах-спринтерах конечное потребление государства – 8–13 % ВВП. У нас этот показатель зашкаливает за 18 %. Все ресурсы стягиваются к государству, бизнес не может дышать без связки с ним»[158].

Оставим на совести автора явное передергивание в отношении «связки» государства и бизнеса (по-другому и быть не может: государство обладает монополизированным, делегированным ему обществом правом на принуждение в форме регулирования, контроля, налогообложения, соблюдения законности, отправления правосудия и проч.). Для справки: по итогам 2012 г. среднемировой показатель государственного конечного потребления составил 18,5 %[159] (в России – 18,6 %), так что российский показатель конечного потребления государства, «зашкаливающий», согласно вышеприведенной сомнительной сентенции, за 18 %, в общем-то, ни за какие «рамки приличия» не выходит.

Для дополнительной проверки ложного, как сейчас окажется, вывода об огромных расходах нашего государства на конечное потребление возьмем «Доклад о человеческом развитии 2013», подготовленный для Программы развития Организации Объединенных Наций (ПРООН) по итогам межстранового сопоставления в 2010 г.[160]. Скажу сразу, что по комбинированному индексу человеческого развития (ИЧР), измеряющему среднюю величину достижений в трех основных измерениях человеческого развития – здоровье и долголетии, знаниях, достойных условиях жизни, – Россия заняла 55-е место из 187 государств. Лидерами стали Норвегия (где объем государственной собственности на промышленные активы как минимум сопоставим с российским), Австралия и США.

Перейдем к сути – к якобы непомерным государственным тратам. Обратимся к данным, сопоставляющим общие расходы правительств на конечное потребление, в том числе расходы на здравоохранение, образование и оборону (табл. 12.1).

Таблица 12.1. Государственные расходы на конечное потребление некоторых государств (в % к ВВП)

Источник: Доклад о человеческом развитии 2013. Возвышение Юга: человеческий прогресс в многообразном мире. – М., 2013. – С. 162–165.

Рейтинг по ИЧР структурирует 187 государств на страны с очень высоким (первые 47 государств), высоким (вторые 47), средним (третьи 47) и низким (четвертые 46) уровнем человеческого развития. Россия входит во вторую группу стран с высоким уровнем человеческого развития. Показательно, что в первой группе общие расходы государства на конечное потребление практически у всех стран, за исключением ОАЭ (8,2 %), Гонконга (8,4 %), Венгрии (10,0 %), Сингапура (10,3 %), Сейшельских островов (11,1 %), Швейцарии (11,5 %), Чили (11,8 %), Аргентины (15,1 %), Республики Корея (15,3 %), Латвии (15,6 %) и Люксембурга (16,5 % ВВП), выше, чем у России. Однако во всех перечисленных странах (кроме ОАЭ) расходы на оборону значительно ниже российских, к тому же представленные страны многократно меньше России по территории (особенно это касается Гонконга, Сингапура, Люксембурга или Сейшел).

Если уж и говорить об оптимизации расходов государства на конечное потребление, то не в количественном, а в качественном преломлении, то есть о сохранении и наращивании государственных расходов (прежде всего в недопустимо мало финансируемых здравоохранении и образовании) при повышении эффективности бюджетных трат.

Послесловие

Свобода в политике означает презумпцию равенства. Но в экономике свобода – это презумпция неравенства. В России 90-х было и то и другое, правда, в искаженном виде: в политике свобода отождествлялась с равенством избранных, в экономике – с неустранимым неравенством всех по сравнению с теми же избранными.

Высокопоставленные коррупционеры лихих 90-х, скрывавшиеся под личинами либералов, отчетливо осознавали, что только государству как выразителю общественных интересов по силам реализовать экономические прорывы. Понимая, что сильная государственная власть рано или поздно вытащит все грязное белье тех лет, российское общественное ворье сделало все, чтобы так ненавидимое им государство возглавить. Параллельно насаждались и насаждаются все новые сказки, легенды, вымыслы для внутреннего и внешнего употребления, цель которых – легитимизация преступных капиталов и общественное признание их владельцев.

В конце главы приведу оценку катастрофической демографической ситуации 90-х, ключевого индикатора доверия между современным государством и обществом, от философа и историка Вадима Кожинова: «К концу 1989-го (в РСФСР. – Н.К.) насчитывалось 20,7 млн детей и подростков в возрасте от 8 до 17 лет, которые к концу 1999 г. должны были стать взрослыми. Однако взрослое население увеличилось за это время всего лишь на 0,3 млн человек. А это значит, что страна потеряла за «ельцинское» десятилетие 20,4 млн человек – 18,9 % взрослого населения!

Люди, знакомые с демографическими проблемами, могут предположить, что такое увеличение смертности объясняется старением населения, то есть значительно большей долей пожилых людей в 1989 г. (чем в 1979-м). Но это не так: люди 50 лет и старше составляли в 1979 г. 43,1 % взрослого населения, а в 1989-м – 37,8 %; люди 60 лет и старше – соответственно 24,1 и 21 %.

Кто-либо может высказать мнение, что большие потери обусловлены эмиграцией из РФ, но факты говорят о преобладании как раз иммиграции в РФ из стран СНГ, и, значит, потери скорее даже больше, чем 18,9 % взрослого населения.

Чтобы правильно понять и оценить эти потери, обратимся еще раз к 30-м годам. В начале 1929 г. взрослое население СССР насчитывало 85,8 млн, а в начале 39-го людей 28 лет и старше было 68,6 млн. Таким образом, за десять лет умерли 17,2 млн человек – 20 % взрослого населения, – то есть почти та же доля, как и в 90-х годах (18,9 %)!»[161]

А теперь сравните с демографией последних десятилетий царской России, данные по которой приведены в первой главе: с 1897 по 1914 г. население Российской империи возросло на 37,5 млн человек, со 128,2 до 165,7 миллиона.

Происходившему в России в 90-х есть только одно название – геноцид.

Глава 13. Отвлекающий маневр «Америка»

С приходом в Россию во второй половине 2008 г. мирового кризиса в обществе усиленно насаждалась мысль о о том, что во всех наших бедах повинна безрассудная финансовая политика США. Во многом это так и есть. Однако кивать на дядю – исконная российская привычка: виноват кто угодно, только не я. Очевидно также, что к моменту наступления активной фазы кризиса (сентябрь – октябрь 2008 г.) собственных проблем у России было предостаточно, да и тревожных звоночков прозвенело немало. Абстрагируемся от шестеренок медийного механизма делегирования вины американцам и посвятим толику бесценного времени развенчанию баек об американской экономике. Но прежде о кризисе, точнее, о его причинах.

Корни мирового финансово-экономического коллапса преподносятся в России прямолинейно и однобоко: как правило, это неконтролируемая денежная эмиссия в США и безудержная вакханалия мировых финансовых спекулянтов. О том, что вследствие выпуска новых денег и усилий циничных торгашей цены на нефть, а с ними и поступления в федеральный бюджет, более десятилетия держались на сверхвысоких отметках, адепты «партийно-правительственной» точки зрения предпочитают умалчивать.

Каковы причины хозяйственного провала, в который все мы угодили во второй половине нулевых? Пожалуй, наиболее полно и развернуто о происхождении экономических кризисов высказался талантливый российский экономист Владимир Бурлачков: «Могут быть выделены пять групп причин, приводящих к кризисным состояниям экономической системы, в том числе к финансовым кризисам: глобальные изменения в научно-техническом развитии; финансовая асимметрия; действие механизма принудительной реализации рисков; неадекватная макроэкономическая, в частности денежно-кредитная и бюджетная, политика; человеческий фактор»[162].

Здесь и смена технологических циклов («технологических укладов», в терминологии академиков РАН Дмитрия Львова и Сергея Глазьева), далеко не всегда, впрочем, предопределяющая наступление очередного кризиса. И разнонаправленность финансовых процессов, когда на этапе экономического подъема прирост совокупного спроса оказывается выше темпов увеличения совокупного предложения, а на этапе спада – наоборот. И преднамеренные действия одних участников рынка против других, предпринимаемые с целью реализации рисков, принятых другой стороной (скажем, игра против курсов акций или национальных валют). И ошибки в монетарном или бюджетном регулировании. И, конечно же, пресловутый человеческий фактор, непросчитываемый и непрогнозируемый в силу иррациональности («защиту от дурака» в системе государственного и общественного регулирования экономики пока не придумали).

К слову, единая позиция по вопросу о причинах предыдущих кризисов на сегодняшний день также не выработана, да и вряд ли когда-нибудь будет сформулирована. Например, по поводу причин Великой депрессии одни экономисты говорили о зарегулированности – парадоксальное на первый взгляд суждение, тем не менее находящее подтверждение в существовавших в те годы нормативных ограничениях[163]. Другие – о переинвестировании в реальном и фондовом секторах[164]. Третьи (монетаристы, в частности Фридман) – о недостаточной ликвидности в банковском секторе: мол, в создании «кризиса доверия», приведшего к волне банкротств кредитных организаций, повинна неверная политика Федеральной резервной системы США (ФРС), не оказавшей своевременную финансовую поддержку оступившейся экономике.

Мнения Гэлбрейта и Кейнса, приведенные в сносках, а также Фридмана можно расценивать как «частные случаи» более поздней классификации Бурлачкова. Так же как и точку зрения Глазьева, риторически вопрошающего: «Что не так с механизмом современной экономики?» И тут же отвечающего: «В нем отсутствуют ключевые составляющие – нет системы управления развитием, нет механизмов поддержки инновационной и инвестиционной активности. Зато есть чрезмерный балласт в форме раздутого, некомпетентного и коррумпированного госаппарата, бесящегося с жиру олигархата и бессчетного количества спекулянтов – все они обременяют экономику»[165].

Раз до сих пор нет четкого понимания причин кризисных явлений, вряд ли в обозримой перспективе будет найдено, а главное, успешно апробировано универсальное антикризисное противоядие, которое не окажется плацебо, пустышкой.

Проиллюстрирую на конкретных примерах. Кейнс говорил, что «в условиях бума нужна не более высокая, а более низкая ставка процента. Последняя дает возможность поддерживать состояние так называемого бума. Эффективное средство борьбы с экономическими циклами нужно искать не в устранении бумов и установлении хронической полудепрессии, а в том, чтобы устранить кризисы и постоянно поддерживать состояние квазибума»[166].

По совпадению, этот совет Кейнса был отчасти созвучен принципам laissez-faire (экономики, свободной от государственного вмешательства), исповедуемым главой ФРС с 1987 по 2006 г. Аланом Гринспеном. В начале нулевых Гринспен «по Кейнсу» снижал учетную ставку (с 6,5 % в мае 2000 г. до 1,0 % в январе 2003 г.), заодно борясь с последствиями лопнувшего пузыря акций высокотехнологичных компаний, тем самым «поддувая» потребительский спрос и поддерживая «состояние квазибума». Привела такая «поддержка» сначала к локальному кризису 2006–2007 гг. на рынке американской ипотеки, а затем и к глобальному кризису, взявшему старт с банкротством 15 сентября 2008 г. инвестиционного банка Lehman Brothers.

Еще один эпизод: с 2008 г. в денежной системе США происходит усиленная накачка ликвидности (подробнее об этом ниже), той самой финансовой помощи, о которой когда-то говорили монетаристы во главе с Фридманом. И что? За прошедшие годы Америка окончательно вышла из кризиса? Хотя многочисленных социально-экономических ужасов, как во времена Великой депрессии, без сомнения, удалось избежать.

Нельзя сбрасывать со счетов и политический аспект: в Америке утвердилось мнение, что Джордж Буш-старший проиграл президентскую гонку Биллу Клинтону, потому что «проявил безразличие к опасениям населения, связанным с выходом из рецессии 1991 года без создания рабочих мест. Этот урок хорошо был усвоен политиками. С чисто политической точки зрения, экономическое восстановление – это не вопрос производства, а вопрос создания рабочих мест, поэтому политики проявляют готовность принимать дополнительные меры по стимулированию экономики как в фискальной (повышение государственных расходов и снижение налогов), так и в монетарной (снижение краткосрочных процентных ставок) областях – лишь бы начали появляться новые рабочие места»[167]. Вот почему занятость – ключевой показатель социального благополучия американцев, базовое свидетельство эффективности работы администрации США.

Повторюсь, глобального рецепта не существует, а иные «всепогодные» способы на поверку оказываются умело скроенными мифами.

Один из таких мифов – восторг по поводу роли кейнсианства в избавлении мира от Великой депрессии. Есть, однако, ряд обстоятельств, заставляющих в этом усомниться.

Главная книга Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» вышла в 1936 г. в Лондоне, когда Великая депрессия (1929–1933 гг.) в Америке завершилась. К тому времени были реализованы основные антикризисные меры Нового курса Франклина Делано Рузвельта: в частности, в 1933 г. приняты Чрезвычайный закон о банках, Закон Гласса – Стиголла, Закон о ценных бумагах, в 1934 г. – Национальный жилищный акт, регламентировавший ипотеку, а в 1935 г. – Закон о социальном обеспечении, вводивший пенсионное, медицинское страхование и страхование занятости, что, помимо прочего, стимулировало потребление. По сути, «Общая теория» наукообразно изложила то, что правительство Рузвельта сделало несколькими годами ранее[168].

В то же время американский кризис 30-х с окончанием Великой депрессии (наиболее тяжелой его фазы) отнюдь не закончился. В 1938 г. Штаты постиг второй спад, а вернуться к докризисным показателям США смогли лишь в 1940–1941 гг. Причем не секрет, что во второй половине 30-х в США опережающими темпами росли военные расходы. Оборонные заказы увеличивали объем государственных инвестиций, создавали рабочие места, способствовали росту потребления, а их финансирование осуществлялось за счет постоянно растущих налогов, правительственных займов и многочисленных институциональных ограничений (на рост зарплат и цен, новое строительство и проч.)[169].

То, что кейнсианское усиление государственного присутствия в экономике было созвучно Новому курсу, – бесспорно. Но то, что Америка вышла из кризиса благодаря кейнсианским рекомендациям, – в высшей степени сомнительно. Хотя бы потому, что на признание новой теории нужно было время, а в те годы ни Интернета, ни мобильной связи, ни быстрой полиграфии не было.

«Частная лавочка» ФРС США

Теперь, собственно, о байках. Начнем с актуальной ныне темы «частной лавочки» ФРС, будто бы бесконтрольно печатающей доллары[170].

ФРС была создана Законом от 23 декабря 1913 г. «О Федеральном резерве» как независимое федеральное (правительственное) агентство для выполнения функций Центрального банка и осуществления централизованного контроля над банковской системой. Главным импульсом к созданию ФРС стали банковская паника и кризис 1907–1908 гг. На волне того кризиса Конгресс с целью выработки направлений реформы финансового регулирования учредил Национальную денежную комиссию, которая и сформулировала ныне действующие принципы американского финансового регулирования.

Независимость ФРС обеспечивается несколькими факторами. Во-первых, решения ФРС не нуждаются в одобрении президента, Конгресса или Министерства финансов. Во-вторых, ФРС не получает финансирование из бюджета. В-третьих, каждый из семи членов руководящего органа ФРС – Совета управляющих – назначается президентом США на срок 14 лет (без права продления полномочий) и находится на своем посту по определению дольше, чем два президентских срока. В то же время ФРС, формально не являющаяся государственной организацией, фактически по многим ключевым вопросам несет ответственность перед федеральной законодательной и исполнительной властью. С определенной долей допущения можно сказать, что статус ФРС аналогичен статусу Банка России: общественное не тождественно частному, как, впрочем, и государственному.

Организационную основу ФРС составляют 12 федеральных резервных банков, подчиняющихся Совету управляющих и предоставляющих банковские услуги для федерального правительства и депозитных учреждений. Федеральные резервные банки имеют акционерную форму собственности. Акционеры – коммерческие банки, не имеющие права голоса, но обладающие правомочиями избирать шесть из девяти управляющих региональных отделений, а также получать дивиденды. Акции федеральных резервных банков, получаемые в обмен на резервируемые депозиты, обладают рядом ограничений по владению и распоряжению: их невозможно продать или обменять, кроме того, размер дивидендов по ним фиксированный (6 % годовых). На начало 2012 г. все 1933 национальных банка США были членами ФРС, а из 5430 банков штатов членами ФРС являлись 829 кредитных структур. Теоретически, конечно, можно установить над ФРС частный контроль, но в практическом плане это не имеет никакого смысла, да к тому же будет сопряжено с многотриллионными затратами на приобретение контроля.

«Бесконтрольный» печатный станок

О «бесконтрольной» денежной эмиссии ФРС нужно сказать отдельно. Для начала предлагаю проанализировать табл. 13.1. В ней содержатся сведения о росте долларовой наличности (упрощенно – показатель М1) и о темпах прироста наличной и безналичной денежной массы (показатель М2), то есть о том самом «неуправляемом» печатном станке.

Таблица 13.1. Денежная масса США (М1 и М2) в 2000–2012 гг.

Примечания. M1 состоит из: наличных вне Казначейства, Федеральных резервных банков, прочих кредитных организаций; дорожных чеков; депозитов до востребования; прочих чековых депозитов. M2 состоит из М1 плюс: сберегательные депозиты; срочные депозиты свыше 100 тыс. долл., индивидуальные пенсионные счета (IRA); остатки средств на счетах розничных ПИФов. Обобщенный показатель денежной массы США – показатель М2.

Источник: ФРС.

Темпы прироста денежной массы (М2) в 2008 и в 2011 гг. были выше, чем в предыдущие годы, однако сопоставимы с данными за 2001 г., когда лопнул фондовый пузырь на рынке акций высокотехнологичных компаний, а в 2009–2010 гг. – и вовсе ниже среднегодовых в первом десятилетии. Что же до наличности (по итогам 2012 г. – 23,5 % всей денежной массы М2), то ее прирост объясняется не конспирологической версией вселенского вброса «пачек резаной бумаги», а в первую очередь воплощением кейнсианских рецептов стимулирования потребления.

В любом случае ни о какой неконтролируемой денежной эмиссии разговор не идет. Одно дело, когда в дискуссии выставляются абсолютные данные прироста (в период 2008–2012 гг. денежная масса США выросла без малого на 3 трлн долл.), и совсем другое, если посмотреть на его динамику.

Нелишним будет справочное сопоставление американских и российских темпов роста денежной массы. В 2009 г. рублевая денежная масса увеличилась на 17,7 % (в том числе наличность или М1 – на 6,4 %), за 2010 г. – на 31,1 % (25,4 %), за 2011 г. – на 22,3 % (18,4 %), за 2012 г. – на 11,9 % (7,0 %). В США аналогичные показатели составили (см. табл. 13.1): в 2009 г. – 2,1 % (5,7 %), в 2010 г. – 4,5 % (10,7 %), в 2011 г. – 10,4 % (18,7 %).

В России показатели прироста существенно выше, но почему-то у нас об этом не разглагольствуют, предпочитая обращать внимание на зависимость прироста рублевой денежной массы от роста нефтяных котировок и, как следствие, доходов от нефтяного экспорта. Для справки: все последние годы среднегодовая цена нефти колебалась в пределах 109–111 долл/барр, то есть практически не менялась, что же до прироста наличных и безналичных рублей, то его показатели перед вами.

Тем не менее вопрос о причине резкого увеличения долларовой денежной массы пока остается открытым. Ответ на него – политика количественного смягчения (QE, quantitative easing), суть которой заключается в скупке ФРС финансовых активов (прежде всего государственных облигаций, но не только) за счет денежной эмиссии. Потребность в такой политике возникает, когда, во-первых, традиционные методы монетарного стимулирования экономики близки к исчерпанию, а во-вторых, учетная ставка приближается к нулю.

Небольшая ретроспектива. По данным табл. 13.1 хорошо видно: первый раунд количественного смягчения (QE-1) произошел в 2008 г., чему в немалой степени способствовало банкротство Lehman Brothers. В ноябре 2010 г. ФРС объявила о втором раунде (QE-2). Наконец, в сентябре 2012 г. начался третий раунд (QE-3), в рамках которого ФРС обязалась ежемесячно выкупать ипотечные облигации на сумму 40 млрд долл., а еще 45 млрд долл. реинвестировать по схеме «погашение старых долгосрочных казначейских облигаций – приобретение новых». 18 декабря 2013 г. ФРС приняла решение с января 2014 г. снизить количественные показатели QE-3 до соответственно 35 и 40 млрд долл. в месяц (по предварительным расчетам).

Смогли ли программы QE оживить американскую экономику? Едва ли. Помогли ли программы QE избежать социально-экономических провалов а-ля «Великая депрессия»? Несомненно. Сформировались ли новые нефтяные, фондовые и ипотечные пузыри? Конечно. Возможен ли технический дефолт США? Теоретически да, но не в ближайшее время. Американцы намерены и дальше печатать деньги – согласно прогнозам Комитета Палаты представителей США по бюджету, государственный долг страны к 2017 г. может возрасти до 20,9 трлн долл. Но сколько веревочку ни вить, а концу быть.

«Заоблачный» американский госдолг

Вкратце об американском госдолге. Объем долговых обязательств любой страны принято анализировать не в абсолютных величинах, а в соотношении с масштабами национальной экономики (ВВП или общей стоимости товаров и услуг, произведенных за год). Согласитесь, было бы странно напрямую сравнивать финансовое положение двух соседей, долги одного из которых составляют 1 млн, а другого – 100 тыс. руб., при том что первый ежегодно зарабатывает 10 млн руб. (вариант – владеет активами), а второй – те же 100 тысяч.

По итогам 2012 г. совокупный госдолг США составил 16,4 трлн долл., или 103,8 % ВВП[171]. Цифра, безусловно, огромная, но в сравнении с другими странами американцы далеко не лидеры. Первая десятка стран по итогам 2012 г. представлена в табл. 13.2.

Таблица 13.2. Страны-лидеры по объему госдолга по итогам 2012 г.

Источник: The World Factbook; собственные расчеты.

Как видно, США не входят даже в первую десятку, что, впрочем, не оправдывает проводимую ими политику наращивания госдолга: в январе 2009 г., когда состоялась первая инаугурация Барака Обамы, федеральный долг составлял «всего» 10,6 трлн долл. За первые четыре «обамовских» года (с 2009 по 2012-й включительно) долговая нагрузка страны увеличилась в полтора раза, точнее, на 51,9 %.

Сегодня Америка разделилась на два лагеря: один лагерь, представленный преимущественно республиканцами, требует принятия радикальных мер по снижению госдолга, второй, состоящий в основном из демократов, настаивает на расширении бюджетных заимствований. Логика в рассуждениях присутствует и у тех и у других: с одной стороны, проценты на обслуживание госдолга в 2013 г. должны были составить 256,6 млрд долл., или более 9 % всех расходов федерального бюджета. С другой стороны, сторонники продолжения заимствований справедливо указывают, что в недавней истории США были периоды, когда величина госдолга к ВВП была еще выше, чем сегодня (после окончания Второй мировой войны госдолг США составлял: в 1945 г. – 117,5 % ВВП, а в 1946 г. – 121,7 % ВВП), а проблемой является не совокупный объем долга, а величина процентных ставок по государственным ценным бумагам, то есть платежей по ним.

Не будем забывать о текущем состоянии американской экономики. Одно дело, когда мы вспоминаем вторую половину 40-х, эпоху бэби-бума и взрывного роста послевоенного потребления, и совсем другое, когда мы видим современную стагнацию. Как бы то ни было, истерия по поводу госдолга США излишне политизирована. Как в Америке, так и в России.

Путь к спасению?

Есть ли у США варианты выхода из экономической трясины, особенно если учесть, что предпринимаемые с 2008 г. меры смогли лишь загладить негативные проявления кризиса, но к восстановлению прежних темпов развития пока так и не привели? Признаки восстановления экономики США, появившиеся в конце 2013 г., назвать устойчивой тенденцией все еще нельзя – несмотря на снижение безработицы, уменьшение с 2014 г. объема ежемесячных вливаний ФРС США, а также рост ВВП страны в 2013 г. на 1,9 %. Базис столь грустного вывода – прежние фундаментальные перекосы американской экономики. Приведу два наиболее явных.

Во-первых, это гипертрофированная роль ипотеки, особенно высокорисковых ипотечных кредитов, в середине нулевых уже обваливших сначала американскую, а затем и мировую экономику (по итогам 2013 г. совокупная ипотечная задолженность оценивалась в 13,2 трлн долл., или 77,2 % ВВП). Правительству и финансовому сектору крайне важно поддерживать постоянный рост цен на недвижимость, что позволяет уходить от ипотечных дефолтов и рефинансировать ссуды.

Во-вторых, финансовая пирамида американского госдолга, за счет которого развивающиеся страны кредитуют американское потребление. И пусть в истории США были периоды, когда величина госдолга к ВВП была еще выше, чем сегодня, проблемой, повторюсь, являются платежи по нему.

Есть ли у США реальные варианты слома негативных тенденций? Есть, и один из таких способов называется «Китай» (любопытная деталь: в современной Америке Китай часто представляется таким же экономическим злом, как США в России).

В 1985 г. торговый баланс двух стран выглядел сбалансированным (экспорт США в Китай составлял 3855,7 млн долл., импорт – 3861,7 млн долл., а отрицательное торговое сальдо – всего шесть, причем не миллиардов, а миллионов долларов). К 2010–2012 гг. ситуация изменилась кардинально: в 2010 г. дефицит торгового баланса США в торговле с Китаем составлял 273,0 млрд, в 2011 г. – 295,4 млрд, в 2012 г. – 315,1 млрд долл. По итогам 2012 г. китайская продукция была лидером американского импорта (19,0 %), тогда как поставки в Китай занимали лишь третью позицию в экспортной «табели о рангах» Штатов (7,2 %). От неконтролируемого расширения китайского импорта только в 1998–2008 гг. экономика США потеряла около 2 млн рабочих мест[172].

Оставим за скобками причины запоздалой реакции США на новый виток глобализации[173] (львиная доля ответственности за текущие внешнеторговые провалы лежит на администрации Рональда Рейгана, бросившей все силы на борьбу с «империей зла», «проспав» старт экономических реформ в Поднебесной). Кратко остановимся на том, что может предпринять Америка для устранения торгового дисбаланса, снижения государственного долга и стимулирования создания новых рабочих мест.

Я ни в коем случае не призываю объявить Китаю протекционистскую войну – времена опрометчивого Закона Смута – Хоули[174], надеюсь, ушли безвозвратно. Тем не менее Америка вправе предъявить Китаю немало экономических, прежде всего торговых, претензий. Ниже представлены три возможных направления, концентрация и ужесточение действий по которым вплоть до введения санкций могут позитивно отразиться на американской экономике и помочь в решении кризисных проблем.

Во-первых, Китай долгие годы небезуспешно выстраивал многочисленные барьеры на пути американских (и не только) компаний к внутреннему рынку в пользу собственных государственных предприятий. Очевидно также, что подобные действия предпринимались в обход требований ВТО.

Во-вторых, Китай по-прежнему первенствует в международном интеллектуальном пиратстве, убытки же терпят в первую очередь американские компании.

В-третьих, у Китая имеются существенные проблемы в сфере охраны окружающей среды, нарастающие по мере роста потребностей китайской экономики в природных ресурсах и электроэнергии, а также развития металлургии, химии и нефтехимии.

Скептики возразят: Китай может предъявить к погашению американские казначейские облигации и векселя (общая сумма государственных ценных бумаг США в собственности Китая на декабрь 2013 г. составляла 1268,9 млрд долл., или 7,7 % совокупного американского госдолга).

Но, во-первых, обязательства выданы на определенный фиксированный срок, а досрочное погашение предполагает немалый дисконт, что американцам и нужно, так как позволит существенно уменьшить общую сумму государственной задолженности. А во-вторых, печатный станок в США работает как часы, и эмитировать дополнительные средства под частичное погашение задолженности большого труда не составит.

Послесловие

Наши сограждане свято веруют в то, что американская экономика вот-вот развалится, доллар перестанет существовать, а по государственным долгам США будет объявлен дефолт. В насаждении подобного бреда в огромной степени виноваты многочисленные алармисты (паникеры) от экономики, исполняющие роли то ли застольных клоунов, то ли знающих мужиков из гаражей. Эти псевдонаучные скоморохи резвятся на развалинах российского экономического просвещения – за его разрушение мы тоже обязаны предъявить счет орудовавшим в России под личиной либералов статусным преступникам и коррупционерам лихих 90-х.

Проблемы Америки действительно огромны. Страна, поневоле ставшая оплотом всей мировой экономики, решавшая одни задачи, одновременно упуская другие, все последние годы методом проб и ошибок пытается вылезти из кризисной пучины. При этом американцы не устают повторять, что кризис в каждой экономике свой, а потому вовсе не обязательно, чтобы рецепты, пригодные для одной страны, столь же эффективно помогали в другой. Не стоит ждать спасения и от таинственных волшебников экономической теории, каждый должен думать своей государственной головой.

Почему же лживые измышления об американской экономике заполонили российское общественное пространство? Затем, чтобы отвлечь наше внимание от внутренних экономических проблем, прикрыть собственную интеллектуальную импотенцию рассуждениями об американских экономических могильщиках. Непреложно одно: если бы Россия располагала собственной экономической идеологией, то сегодня по темпам развития вполне могла бы соревноваться с Китаем. К сожалению, этого не случилось. Пока не случилось.

Глава 14. Форсайт, или Слепые котята

Современные российские практики отличаются крайней заскорузлостью государственного мышления. Страна как бы застыла в позднесоветском периоде. Вроде бы и границы изменились, и именуемся мы по-другому, и от былого величия остались разве что высочайшие фантомы, а порядок мыслей как будто унаследован вместе с проржавевшими канализационными трубами.

Деградация системы государственного управления очевидна. И проявляется она не только в нивелировании этических устоев или в почти утраченной национальной идентичности, но и в чрезвычайно низкой интеллектуальной компоненте алгоритмов принятия решений, в частности, существующего порядка планирования и прогнозирования. Стратегии, концепции, программы долгосрочного развития всего и вся вбрасываются в информационное пространство чаще смены времен года. А дальше со столь же пугающей регулярностью либо отправляются в корзину, либо подменяются еще более долговременными и амбициозными прожектами. Чиновники-винтики отрабатывают жалованье, сторонние исполнители контрактов «осваивают» выделенные в ходе тендеров и конкурсов бюджетные деньги, народ ухмыляется и через мгновение переключается на музыкальную радиоволну.

За рубежом планирование и прогнозирование уже полвека ведется с непременным учетом результатов специализированных Форсайт-исследований (не путать с «Сагой о Форсайтах» английского мастера слова Джона Голсуорси, названной по фамилии главных героев). В мире Форсайт безоговорочно признан мостиком между сверхъестественными исследованиями туманных перспектив и предметной разработкой конкретных политических, социально-экономических, технологических, корпоративных стратегий. Конечно, кое-что в этом направлении делается и у нас, но, судя по тому, что читатель при упоминании Форсайта недоуменно пожимает плечами, для широкой публики эти усилия незаметны.

Заглянуть в будущее всегда заманчиво, особенно когда вместо иррациональной гадалки применяется коллективный разум. Упреждая начало этого крайне увлекательного интеллектуального занятия, как и во многих предыдущих главах, кратко проштудируем теорию вопроса.

Форсайт (Foresight) – это метод стратегического мышления, не являющийся прогнозированием в чистом виде, но раскрывающий альтернативные перспективы. Отсюда одно из определений Форсайта как способа «мышления о будущем, выявления возможностей и угроз, которые могут возникнуть в ближайшие годы и десятилетия»[175]. Не предвидение, но предсказание. Похоже на спиритический сеанс, однако это, конечно же, не так – иначе содержание книги несло бы более футурологическую смысловую нагрузку.

Более подходящим представляется такое определение: Форсайт – это «предпринимаемые на систематической основе усилия по исследованию отдаленных перспектив науки, технологий, экономики и общества с целью определения областей стратегических исследований и новых массовых технологий с наибольшим экономическим и социальным эффектом»[176].

В начале XXI в. Форсайт стал особенно актуальным. Ускоряющиеся эволюционные процессы, растущие неопределенности и риски, возросшие геополитические, экономические, социальные, инновационно-технологические проблемы требуют не только быстрого реагирования со стороны финансового, производственного, научного, интеллектуального капитала различных государств, но и форсированной адаптации национальных институтов к меняющимся внешним и внутренним условиям деятельности, что опять же осуществляется носителями компетенций. Без реалистичных, альтернативных, качественных (не количественных!) стратегий развития, составление которых и является одной из целей Форсайта, мы оказываемся слепыми котятами, беспрестанно мяукающими на весь мир.

Форсайт-исследования упрощенно выглядят так. Экспертные группы (панели) из нескольких десятков, лучше – сотен представителей государства, науки, бизнеса и потребительского сообщества путем проведения многоступенчатых опросов (так называемых Дельфи-опросов), посредством дистанционного диалога, мозговых штурмов, отсечения полярных точек зрения, бенчмаркинга[177] вырабатывают общее видение перспектив развития по конкретной проблематике. Полученные результаты структурируются в сценариях (обычно от трех до шести), на основе которых представители государственных ведомств или менеджмент компаний принимают стратегические решения. Обязательным условием Форсайта является устойчивая обратная связь (feedback) между участниками на всех этапах исследования.

Как видно, Форсайт – это целая процедура, вовсе не обязательно реализуемая в ходе личных контактов. Часто Форсайты проводятся заочно, что нисколько не уменьшает их практическую ценность. Важно добавить, что конечный выбор всегда остается за субъектом принятия решений, в его власти опереться на какой-либо один вариант развития событий либо руководствоваться микшированной версией. Но перейдем к рассмотрению конкретных результатов зарубежных Форсайт-исследований (в России по причине сиюминутности управленческих интересов государства и частного сектора Форсайт пока не прижился) и раскроем возможные угрозы, поджидающие Россию в ближайшее десятилетие.

Приближение топливной бури

Осенью 2010 г. в нашумевшей статье «Ретроинноград», представляя широко известное на Западе направление социально-экономического, технологического, военного прогнозирования (в середине 50-х проведение систематических Форсайт-исследований началось именно в оборонных аналитических центрах), я представлял некоторые результаты Форсайтов второй половины нулевых применительно к России[178]. В том материале приводились Форсайт-подтверждения невеселого вывода, согласно которому во втором десятилетии XXI в. экономика и бюджетная система России, скорее всего, столкнутся со снижением натуральных и финансовых показателей экспорта углеводородов, а значит, существенным ухудшением социально-экономической обстановки в стране. Замечу, что в те годы превалирующая точка зрения была диаметрально противоположной: Россия – «энергетическая сверхдержава», и, что бы ни случилось, зарубежные потребители всегда будут нуждаться в наших нефти и газе[179].

Форсайт-аргументы были следующими (в скобках – ориентировочные даты событий, зафиксированные по результатам исследований).

1. Начало производства экономически приемлемых автомобилей с гибридными двигателями (2012–2015 гг.), опытного (до 2015 г.) и массового (до 2020 г.) производства экономичных городских электромобилей.

2. Производство компактных аккумуляторов с высокими энергетическими параметрами (до 2020 г.).

3. Экономически и экологически выгодная массовая добыча «нетрадиционных» энергоносителей: тяжелой и вязкой нефти, битуминозных песков, сланцевого газа (2010–2020 гг.). Уже в ближайшие годы Северная Америка перейдет на полное самообеспечение углеводородами. Следствием станет отказ от нефтегазовых поставок с Ближнего Востока и взрывной рост предложения этих товаров на сырьевых биржах.

Теперь посмотрим, насколько сбываются Форсайт-прогнозы.

Для начала российская таможенная статистика[180]. За 2013 г. (здесь и далее – в сравнении с 2012 г.) внешнеторговый оборот России вырос на 0,3 %: экспорт – на те же 0,3 %, импорт – на 0,2 %. В итоге положительное сальдо (итоговый результат) торгового баланса увеличилось на 1,1 млрд долл. до впечатляющих 208,6 млрд долл.

За рассматриваемый период экспорт сырой нефти уменьшился в натуральном выражении на 1,4 %, правда, по экспортной выручке – сразу на 4,0 %. Однако существенно (на 9,7 %) возрос экспорт нефтепродуктов (правда, «в деньгах» прирост почти в два раза меньше – 5,5 %), но в любом случае пока ничего страшного не происходит.

За тот же период экспортные поставки природного газа (без сжиженного) в натуральных величинах возросли сразу на 9,9 %. Что касается выручки, то она увеличилась не столь значительно, на 6,7 %, но это можно объяснить пересмотром в сторону уменьшения цен экспортных контрактов (о причинах чуть ниже), а также кризисным состоянием мировой экономики. Для справки: в 2013 г. удельный вес экспортных поставок сжиженного природного газа в общем объеме экспорта природного газа составил 11,8 % (в 2012 г. – 10,7 %).

За 2013 г. удельный вес экспорта нефти, нефтепродуктов, природного и сжиженного газа в общем объеме экспорта составил 67,6 % (за 2012 г. – 67,1 %). Впрочем, констатация сырьевой ориентации российского экспорта уже давно не нуждается в аргументах и не является целью данного повествования.

Так что же, врет Форсайт? Не торопитесь.

Начнем с доводов, касающихся нефти и нефтепродуктов.

«Начало производства экономически приемлемых автомобилей с гибридными двигателями (2012–2015 гг.), опытного (до 2015 г.) и массового (до 2020 г.) производства экономичных городских электромобилей». В США, в экономике которых порядка 60 % потребляемой нефти расходуется в виде автомобильного топлива, одним из способов снижения нефтезависимости справедливо считается переход на виды транспорта, способные работать на новых источниках энергии. Не отстает и Евросоюз: в ЕС намерены принять директиву, согласно которой к 2050 г. в городах станет возможно передвигаться только на электромобилях. Другие государства также следуют в этом направлении: к примеру, в Норвегии с 2015 г. регистрация новых автомобилей, работающих исключительно на бензине (дизеле), будет запрещена.

Китай считает разработку электромобилей приоритетным направлением развития промышленности: еще в октябре 2010 г. Академия общественных наук КНР опубликовала «Синюю книгу» о конкурентоспособности страны, где в список приоритетов были включены экология, альтернативная энергетика и, в частности, автомобили на новых источниках энергии. На рубеже первого и второго десятилетий Китай принял 10-летний план по превращению страны в мирового лидера по производству гибридных авто– и электромобилей. План, в частности, предусматривает перепрофилирование трех из пяти ведущих китайских автоконцернов под производство электромобилей и гибридов, создание нескольких глобальных производств комплектующих, ежегодный выпуск к 2020 г. не менее 3 млн электромобилей.

Наконец, о производстве компактных аккумуляторов с высокими энергетическими параметрами, необходимых для запуска в серию электромобилей. Разработке аккумуляторов нового типа особое значение придается не только в США (в рамках Закона о восстановлении экономики и реинвестировании в Америку (2009), известного как «План Обамы», на эти и другие цели в области энергосбережения было выделено 32 млрд долл.). Исследования и разработки (R&D) также ведутся в Китае, Южной Корее, Японии, других странах.

Будущее без газодолларов

Перейдем к природному газу. Существенное ухудшение показателей газового экспорта начнется не в 2012–2013 гг., а с 2014 г., то есть ближе к середине десятилетия. Виной тому – принятый 3 сентября 2009 г. Третий энергетический пакет ЕС, или ТЭП (точное название – Третья газовая директива ЕС 73/ЕС/09), направленный на обеспечение более высокого уровня конкуренции на европейских энергорынках.

ТЭП, в частности, обязывает вертикально интегрированные газовые компании, работающие на европейском газовом рынке, реструктурировать свой бизнес на отдельные независимые компании по добыче, транспортировке и распределению природного газа, обеспечить недискриминационный доступ третьих сторон к транспортным мощностям европейских газотранспортных сетей, создать систему региональных зон оптового газового рынка с тарифами «вход-выход» и ликвидными виртуальными хабами (центрами спотовой торговли) в каждой зоне. В России, как известно, основной производитель природного газа, а также собственник трубопроводов, компрессорных станций и прочей газотранспортной инфраструктуры, – ОАО «Газпром», против доминирующего положения которого на европейском рынке в значительной степени и направлена Директива. По сути, «Газпром» будет поставлять продукцию только до пунктов сдачи-приемки на российской границе, где газ будет менять собственника.

Формально новые правила начали действовать с 3 марта 2011 г., однако с учетом того, что все члены ЕС должны внести соответствующие поправки в национальные правовые базы, в полном объеме ТЭП начнет действовать как раз с 2014 г. Ключевой особенностью этого документа является его ретроактивность (обратная сила): европейские потребители будут обязаны перезаключить уже действующие договоры, естественно, на принципиально иных условиях. Так, российская сторона (читай – «Газпром») не сможет поставлять газ европейским покупателям в объемах и в соответствии с условиями, указанными в действующих долгосрочных контрактах, транспортировка российского газа по существующим контрактам будет дороже, а новые инвестиции в газовую инфраструктуру (в первую очередь строительство новых газопроводов) окажутся трудноосуществимыми.

Еще одним фактором предстоящего снижения российского газового экспорта становится выход США на мировой рынок углеводородов в качестве нетто-экспортера, и случится это не позднее 2015–2016 гг. Еще в 2011 г. США, крупнейший мировой потребитель углеводородов, на долю которого, по разным оценкам, приходится порядка 22 % глобального потребления нефти, запланировали в течение предстоящего десятилетия сократить импорт нефти на треть.

Широкую известность получило высказывание президента США Барака Обамы, сделанное им 30 марта 2011 г. в Джорджтаунском университете в Вашингтоне: «Сегодня я устанавливаю новую цель, разумную, достижимую и необходимую. На момент, когда я был избран президентом, Америка импортировала 11 миллионов баррелей нефти в день. Чуть более чем через 10 лет мы сократим этот показатель на треть. Реализация новой цели… зависит от двух вещей: поиск и добыча большего количества нефти на нашей территории плюс использование экологически чистых альтернативных источников топлива и более рациональное использование энергии». Заметьте, Форсайт проводился во второй половине нулевых, когда Обама был простым сенатором от штата Иллинойс.

Результаты не замедлили сказаться. В начале 2013 г. в обновленной версии прогноза компании British Petroleum (ВР) отмечалось, что в 2013 г. США обгонят Саудовскую Аравию и Россию, выйдя на первое место в мире по объемам производства жидких углеводородов и биотоплива[181]. По итогам первой половины 2013 г. Америка впервые с начала 1980-х гг. обогнала Россию по объему добычи природного газа: в январе – июле 2013 г. в США было добыто примерно 493,8 млрд кубометров, тогда как у нас (по данным Минэнерго России) за первые семь месяцев 2013 г. – 383,6 млрд кубометров[182].

За 2008–2013 гг. США почти в два раза снизили внутреннюю цену на газ, в том числе за счет наращивания собственного производства, включая промышленную добычу «нетрадиционных» энергоносителей, чем серьезно поддержали свою промышленность. Сегодня цена газа для российской промышленности выше, чем для промышленности США. В 2012 г., согласно расчетам ведущего мирового центра информации и аналитики компании IHS, сланцевый бум позволил средней американской семье сэкономить до 1,2 тыс. долл. за счет более низких счетов за энергию и уменьшения цен на товары и услуги. Предполагается, что к 2015 г. этот показатель вырастет до 2 тыс. долл., а к 2025 г. – до 3,5 тыс. долл. До 2025 г. американская нефтехимическая отрасль получит благодаря сланцевому буму до 100 млрд долл. новых инвестиций, в отрасли будет создано дополнительно 300 тыс. рабочих мест, а промышленное производство увеличится на 328 млрд долл.[183]. Добавлю, что приоритет в газовом экспорте (заявительный, а не разрешительный порядок) будет отдан странам, с которыми США имеют договоры о свободной торговле (FTA), – в этом, возможно, главная причина создания зоны свободной торговли между США и ЕС[184].

Судостроительная лихорадка – еще один эффект от энергетической революции в США и Канаде. Рост добычи нефти в США снизил расходы на нефтепереработку (США стали нетто-экспортером нефтепродуктов, но не сырой нефти, еще в 2011 г.). В июле 2013 г. экспорт продукции американских НПЗ составил 3,8 млн баррелей в день, что почти на две трети превышает показатели 2010 г. В ближайшие три года среднегодовой рост спроса на танкеры для перевозки нефтепродуктов составит 7 %. Для сравнения: спрос на танкеры, перевозящие сырую нефть, скорее всего, упадет на 1,5 %[185].

Дополнительные аргументы в пользу реальности Форсайт-прогноза: в 2014–2015 гг. спуск на воду на судостроительных верфях танкеров, предназначенных для транспортировки из США сжиженного природного газа; объявленная в 2013 г. приостановка ввода в эксплуатацию новых газовых месторождений на Ближнем Востоке, прежде всего в Катаре; начало в 2014–2016 гг. промышленной добычи сланцевого газа на месторождениях в Австралии, Европе и Китае. По оценке аналитиков компании Halliburton, сделанной ими в 2010 г., наибольшие запасы сланцевого газа зафиксированы как раз в Северной Америке (в США и Канаде) – 23,8 % общемировых, – а также в Китае и некоторых других государствах Центральной Азии (21,9 %) и в Австралии (16,3 %). Значительные запасы также обнаружены в ряде стран СНГ, прежде всего на Украине – 3,9 %.

Напомню: представленные выводы были опубликованы в «Новой газете» в 2010 г., а основой для них послужили Форсайт-исследования, проведенные несколькими годами ранее.

Такой Форсайт нам не нужен

В упомянутой публикации рассматривались и другие направления прорывных технологий, несущие потенциальную угрозу для России: потеря части мирового рынка оружия, утрата ведущих позиций в сфере «мирного» атома, поражение в сфере нанотехнологий. С другой стороны, выкладки были представлены исключительно по итогам иностранных исследований, а осведомленность зарубежных специалистов в отношении российских технологических нововведений представляется спорной. В конце концов, учитывая исторически свойственную закрытость некоторых сфер российской экономики, можно предположить наличие у России симметричных ответов.

Есть, однако, один раздел, о котором нужно поговорить особо. Это «Кардинальные социальные изменения», а именно: «революционная трансформация существующей системы образования (2015–2020 гг.), нарастание демографического кризиса и связанный с этим рост трудовой миграции (2016–2020 гг.), вступление во «взрослую» жизнь поколения, лишенного имперской ментальности и идеологического догматизма (2010–2020 гг.)».

Уже по итогам 2013 г. можно смело констатировать, что в социальной конкурентоспособности Россия проиграла. В мире все большее развитие получает разделение системы образования на «креативную» и «компетентностную». И если еще несколько лет назад в российском обществе была широко распространена «страусиная» точка зрения, будто образованное молодое поколение – это главный и чуть ли не единственный козырь России в мировой технологической гонке, то в последнее время псевдоромантиков что-то не слышно.

Российские вузы – основа интеллектуальной безопасности страны – превратились либо в почетную синекуру для отставных чиновников и функционеров, либо в площадку для извлечения коррупционных доходов, либо в феодальные владения, где власть передается по наследству, а профессорско-преподавательский состав и учащиеся выступают в роли поденщиков. И лишь от случая к случаю (когда речь заходит об очередном претенденте на Нобелевскую премию с российскими образовательными корнями, о международных образовательных рейтингах, где позиции России год от года ухудшаются, или о получении бессмысленных государственных грантов) российская высшая школа вспоминает о своем базовом предназначении – развивать творческие навыки и обеспечивать трансферт компетенций. Катастрофа российского образования очевидна, кажется, всем – вот почему растрату национального интеллекта нужно считать преступлением против общества.

Проиллюстрируем интеллектуальную деградацию на примере одного из немногих российских Форсайт-исследований в области инноваций, проведенных одним Национальным исследовательским университетом, хобби руководства которого (помимо обильной раздачи либеральных советов) – коллекционирование зданий в центре Москвы[186].

По мнению российских Форсайт-умельцев, в энергетической отрасли наши инноваторы работают над технологиями математического моделирования реакторов (здесь и далее выделено мной. – Н.К.), разработки виртуальных энергоблоков и тренажеров, срок достижения результатов по которым – 2014 г. В системе медицинской профилактики мы, оказывается, трудимся над технологией выявления особенностей структуры заболеваний населения страны (2015 г.), а в направлении рационального природопользования – над комплексным мониторингом потребления воды и содержания в ней загрязняющих веществ (2017 г.). Вчитайтесь, вчитайтесь: во всем мире полным ходом идет практическая реализация подобных проектов, а мы все моделируем.

Еще несколько перлов. Специалисты этого, с позволения сказать, университета всерьез полагали, что российскими разработками мирового уровня можно считать выявление к 2020 г. базовых механизмов работы головного мозга (за рубежом к 2018 г. должно появиться устройство для загрузки информации на кору головного мозга), появление к 2022 г. гиперзвукового самолета с возможностью однодневных деловых межконтинентальных полетов (за границей опытные образцы таких самолетов должны появиться уже к 2015 г.), изобретение к 2018 г. технологии получения нанокристаллических материалов для использования в узлах трения машин и механизмов (самое смешное, что во второй половине нулевых подобные технологии в России уже были разработаны). А ведь это были исследования, профинансированные за счет бюджета.

Послесловие

Верх глупости – предлагать заменить Форсайтами долгосрочное планирование, доказавшее свою эффективность как на государственном, так и на корпоративном уровне. Это ложная интерпретация сути сказанного. Я всего лишь призываю обратить внимание на признанные мировым сообществом и проверенные более чем полувековым опытом методы интеллектуального предвидения в противовес излишнему и, скорее всего, небескорыстному увлечению сотрудничеством с «провидцами» из зарубежных консалтинговых фирм, коим «грешат» многие российские ведомства. Там, конечно, тоже сосредоточен интеллект, но иногда этот «интеллект» трагически ошибается. Вот лишь один пример, раскрывающий феерическую интеллектуальную подноготную любимой многими российскими бонзами компании McKinsey&Company, международной консалтинговой организации, специализирующейся на решении задач стратегического управления.

В 1980 г. McKinsey «подсказала» тогдашнему монополисту на рынке телефонной связи США компании AT&T, что у зарождавшейся в те годы мобильной связи нет будущего, а потому следует сосредоточить стратегические усилия на предоставлении услуг проводной связи. В 2005 г., в преддверии неминуемого банкротства, AT&T была поглощена SBC Communications, бывшим собственным подразделением, ставшим к тому времени крупнейшим мировым телекоммуникационным холдингом.

Еще один эпизод: в 2001 г., за несколько месяцев до банкротства нынешнего международного символа корпоративного мошенничества и деловой коррупции компании Enron Corporation, McKinsey, проводившая анализ финансовой документации заокеанского лохотронщика, опубликовала отчет, в котором, в частности, утверждалось, будто Enron – одна из наиболее инновационных компаний мира. Рынок поверил McKinsey, а через короткое время удрученно подсчитывал многомиллиардные убытки. Схожие примеры можно привести из хозяйственной практики таких бизнес-гигантов, как General Motors или General Electric, но дело не в McKinsey, а в трагическом пренебрежении широко известным на тот момент альтернативным способом подготовки и принятия стратегических решений.

Игнорирование Форсайтов в современной государственной и хозяйственной жизни можно было бы отнести к загадочным явлениям природы, если бы не простая разгадка. Форсайт чрезвычайно редко ошибается – иными словами, в основном говорит правду. А истина в современной России нужна разве что нам с вами.

Глава 15. Экономика доверия

Универсальным приемом общественных наук является рассмотрение социальных процессов через призму нормативного либо позитивного подхода: «Нормативная экономика занимается изучением того, что должно быть (здесь и далее выделено мной. – Н.К.), – оценивает подходы или цели экономической политики государства. Позитивная экономика, наоборот, анализирует факты и поведение субъектов экономики, т. е. реальное положение вещей»[187]. В переложении на общедоступный язык это означает, что идеалисты, коих в российской общественной мысли превеликое множество, следуют по первому пути, а прагматики, к редкому стану которых относит себя автор этой книги, – по второму.

Задача экономиста-исследователя заключается не только в аналитическом рассмотрении текущих тенденций (позитивная стезя), но и в определении общих принципов становления и развития экономической системы (нормативная колея), безотносительно готовности нынешнего общества к адаптивному восприятию его выводов. Как когда-то сказал Хайек, «после опыта тридцати последних лет, похоже, уже не нужно доказывать, что без принципов мы начинаем просто плыть по течению»[188]. И пусть великий мыслитель ХХ в. произнес эту фразу аж 17 декабря 1945 г. во время лекции в Университетском колледже Дублина, нужно ли акцентировать внимание на напрашивающейся аналогии с Россией?

Ненадолго отвлечемся от субъективных научных предпочтений и поговорим о том, как должно быть.

Принципы

Под принципами[189], в соответствии с представленной в сноске словарной трактовкой, понимаются рамочные условия достижения цели. Социально-экономическая цель современного государства общеизвестна – соблюдение рационального динамического баланса между плановым государственным и самовозникающим рыночным порядками управления хозяйством с непременным соблюдением прав и свобод индивидуума и неизбежной интеграцией общественных и индивидуальных интересов на основе эффективно действующих норм права.

Общие правила, предлагаемые полярными экономическими идеологиями последнего времени – либерализмом и рыночным социализмом в различных интерпретациях, – что в нормативной, что в позитивной конструкции социально неэластичны. Новый подход, синтезирующий идеи этатизма[190], рыночного социализма и индивидуализма, назовем социально-плановое рыночное хозяйство, теоретическими основаниями (принципами) которого представляются:

• концептуальные установки кейнсианской и неокейнсианской экономической теории (активное государственное регулирование конкурентной экономики);

• базовые постулаты индивидуализма (экономическая свобода личности при конституционно определенных границах государственного присутствия, конкретизированных в правовых нормах);

• подтвердившие свою эффективность положения рыночной социалистической концепции (в первую очередь, централизованное планирование развития общественного сектора).

Центральный принцип системы государственного управления – независимость законодательной, исполнительной и судебной власти, предполагающая безусловную и всеобщую ответственность, включая наказание, за нарушение (игнорирование) данного принципа любым индивидуумом или группой.

Институты

Основополагающий институт социально-планового рыночного хозяйства – рынок как коммуникационно-конкурентная система, задающая условия для несвязанного обмена производственными и потребительскими благами и через координацию рассеянных ограниченных знаний экономических агентов обеспечивающая реализацию права индивидуума на свободу экономического выбора.

Государственное регулирование многоаспектно. Внимания заслуживают и механизм инвестирования через специализированные инвестфонды, и минимизация миграционной зависимости, и функционирование экономики в условиях ВТО, и многое другое. Однако в текущих условиях первоочередной целью следует признать нормативные ограничения на рынке финансового капитала, задача которых – закрепление приоритета финансовых операций (в первую очередь, инвестиционных) в реальном секторе экономики при помощи организационных, правовых, фискальных ограничений и обременений (сервитутов) над операциями в спекулятивном секторе.

Речь, несомненно, идет о российском аналоге американского Банковского закона 1933 г. (Banking Act of 1933), называемого по фамилиям его инициаторов Законом Гласса – Стиголла. Этот законодательный акт, запретивший коммерческим банкам заниматься инвестиционной деятельностью, а также существенно ограничивший право банков на операции с ценными бумагами, внес огромный вклад в устранение последствий Великой депрессии. Как образно выразился Кругман[191], «закон Гласса – Стиголла 1933 г. и аналогичные законы, принятые в других странах, установили систему «дамб» для защиты экономики от финансовых наводнений»[192].

Планирование (здесь – централизованное, а не внутрифирменное) относится не только к направлениям государственного присутствия в реальном секторе экономики (через госпредприятия), но и к тем сферам социальной жизни, где механизм рыночного ценообразования приобретает условный характер – к образованию, здравоохранению, социальному обеспечению, науке, культуре. Вместе с тем, в общественном секторе плановый подход, безусловно, дополняется конкурентным, что исключает возникновение искусственных препятствий на пути предпринимательства.

Тем не менее общественный, основанный на централизованном планировании и государственном и/или ином (например, социально-страховом, как в случае со здравоохранением, или государственно-частном, как в прикладной науке) финансировании, механизм осуществления работ и оказания услуг в социальной сфере должен быть преобладающим.

Культура на текущем этапе должна стать базовым средством оздоровления нравственного климата в обществе на базе ментальных российских традиций. Предназначение так называемой «четвертой» власти – средств массовой информации (а в последние годы еще и социальных коммуникаций) – формулируется вокруг контроля над деятельностью трех властных ветвей (законодательной, исполнительной, судебной). Реагирование на информацию о правонарушениях в системе государственного устройства, содержащую доказательную основу, должно стать нормой функционирования государственного аппарата.

Собственность

Перейдем к важнейшему вопросу экономического порядка – вопросу о собственности. Еще в середине XIX в. английский экономист Джон Стюарт Милль, рассуждая о положении дел тех времен, пророчески сформулировал одну из главных нерешенных проблем наших дней: «Законы собственности все еще не приведены в соответствие с теми принципами, на которых зиждется оправдание частной собственности. Законы эти обратили в собственность вещи, которые никак не следовало делать собственностью, и установили безусловную собственность на такие вещи, на которые должны существовать лишь ограниченные права собственности…»[193]. Как будто о нас – Россия перманентно находится в процессе далеко не всегда законного пересмотра правомочий собственности.

Оставим детализацию справедливого закрепления и защиты прав собственности законотворцам, а здесь сделаем краткий акцент на видении структуры собственности. Непременным условием эффективного функционирования социально-планового рыночного хозяйства помимо равноправия всех форм собственности представляется преобладающая государственная собственность на основные компоненты национального богатства, формирующего ресурсы и факторы производства: землю (за исключением земельных участков под жилую недвижимость, садоводство и огородничество или аграрное хозяйство); недра и полезные ископаемые; транспортную, инженерную, коммунальную, энергетическую инфраструктуру, включая связь. Подчеркиваю: промышленный и финансовый капитал как факторы производства могут представать в статусе и государственной (общественной, в одной из конкретизаций – муниципальной), и частной собственности.

Сохранение, преумножение, а в некоторых случаях – возврат государственной собственности будут служить обеспечением использования ресурсов и факторов производства в интересах всего общества, а не только отдельных его членов. Это предопределяет возможность перераспределения ресурсов в те направления деятельности, где экономические агенты не в состоянии соответствовать определяемым рыночным механизмом ценовым условиям на факторы производства[194].

Проблема неэффективного использования государственной собственности – это проблема не прав собственности как таковых, а неэффективного менеджмента, управляющего активами от имени государства. В мировой, да и в отечественной экономической практике известно множество примеров продуктивного управления госактивами. В то же время эмпирика российской современности практически не знает случаев наказания непрофессиональных и коррумпированных государственных управленцев.

Приоритеты

Институциональное рассмотрение различных аспектов экономической политики презентуемого нормативного государства – процесс долгий и трудоемкий. В рамках этой главы было бы полезнее рассмотреть лишь некоторые произвольно выбранные социально-экономические приоритеты, насущность которых не то чтобы назрела, но зачастую и «перезрела». Здесь важны не предложения как таковые, а алгоритм их формулирования, схема, построенная исходя как из теоретических предпосылок, так и из практической значимости.

Начнем с монополий. Монополии, как бы ни навязывалось обратное, отнюдь не являются абсолютным злом для экономики, а предстают в первую очередь альтернативным рыночному механизмом ценообразования. Монополии эффективны, когда, к примеру, экономия от масштаба превышает затраты, диктуемые размерами рынка, или когда значительную часть производственных издержек составляют долгосрочные, специфические или невозвратные инвестиции, понести которые хозяйственные единицы, функционирующие в конкурентном экономическом пространстве, объективно не в состоянии.

Фридман отмечал, что «приемлемого решения проблемы технологической монополии нет. Возможен лишь выбор из трех зол – частной нерегулируемой монополии, частной монополии, регулируемой государством, и непосредственной хозяйственной деятельности государства». Причем «наибольшим» злом Фридман считал частную нерегулируемую монополию (теоретический феномен, в современных условиях практически не встречающийся)[195]. Не нужно бояться монополий, нужно уметь их регулировать.

Вместе с тем, демонополизация далеко не во всех случаях способствует уменьшению издержек, росту конкуренции или снижению цен и тарифов (частные случаи с ЖКХ или реструктуризацией электроэнергетики – характерные тому доказательства). Сказанное ни в коей мере не означает провозглашения обратного курса на всеобщую монополизацию и огосударствление, а лишь отсылает ко второй форме монополий из перечня Фридмана – частной монополии, регулируемой государством, с возможным, но вовсе не обязательным движением в сторону монополии государственной формы собственности, деятельность которой должна регулироваться соответствующим ведомством.

В России такой структурой является Федеральная служба по тарифам (ФСТ). Нужно ли говорить, что все последние годы основной профиль деятельности ФСТ составляет «консультирование» федеральных и региональных «естественных» и «искусственных» монополистов на предмет максимального удовлетворения их финансовых интересов с досадной для обоих субъектов поправкой на объективные экономические факторы: платежеспособность предприятий и населения, темпы экономического роста, вклад в прирост инфляции или «высочайшие» ситуационные указания?

Секрет неэффективной антимонопольной политики вне государственного сектора кроется часто в трусливой, ограниченной неформальными властными указаниями работе еще одного антимонопольного регулятора – Федеральной антимонопольной службы (ФАС), создающей иллюзию кипучей деятельности, при этом на цыпочках обходящей сущностные острые углы. Еще одним фактором регулирующих неудач ФАС является минимальное ресурсное обеспечение, выражающееся, например, в невозможности материального стимулирования правовых служб ФАС на уровне, сопоставимом с уровнем оппонентов.

Следующий пункт – олигополии. Если с монополиями ситуация более или менее понятная (эффективность работы ФАС в значительной мере зависит от длины поводка, находящегося в руках членов касты посвященных), то при рассмотрении влияния олигополий взор обывателя окутывает пелена. В настоящее время Россия не располагает собственным опытом противодействия олигополиям (напрашивающееся подтверждение – рынок сотовой связи). Причем олигополиям вовсе не обязательно заключать между собой ценовые (картельные) сговоры, достаточно пристально, со стороны, изучать маркетинговую или сбытовую стратегию конкурентов.

ФАС в текущей ситуации, когда доказать что-либо невозможно, бессилен. Однако опыт развитых экономик говорит о том, что даже в условиях квазилиберального рыночного хозяйства (что уж говорить о российской, жестко контролируемой государством, рыночной конструкции) выходы из, казалось бы, тупиковой ситуации есть. Причем как в рамочных наработках, так и в реальных прецедентах.

И, наконец, приватизация. В данном контексте приватизация – это частный случай антимонопольного противодействия. Общеизвестно, что эффективность работы современной корпорации зависит не столько от формы собственности, сколько от качества корпоративного управления, от менеджеров, которые при любых формах собственности отличаются вороватостью[196]. Если уж государственная собственность и приватизируется, то в исключительных случаях, таких, например, как дефицит государственного бюджета, сохраняющийся после сокращения расходов. Это утверждение – аксиома во всем мире, не воспринимаемая, впрочем, в России, где все бюджеты последних лет были практически бездефицитными (превышение расходов над доходами составляло десятые доли процента, как в 2012 г., когда дефицит составил всего 0,1 % ВВП, или в 2013 г., когда аналогичный показатель колебался вокруг 0,5 % ВВП).

Аргументация российских апологетов приватизации незамысловата. Разгосударствление расширит конкуренцию, снизит цены и тарифы, повысит уровень жизни населения. Однако этот довод воплощается лишь при наличии дифференцированного потребителя (например, по территориальному принципу, характеру производимой продукции или платежеспособности населения). Когда же потребителем является все общество, конкуренция от формы собственности логично не зависит.

Кроме того, международный опыт свидетельствует, что в таких направлениях экономической деятельности, как добыча полезных ископаемых, энергетика или инфраструктура, компании с преобладающей долей государства в структуре собственности в большей мере соответствуют общественным интересам, нежели частным. Примерам несть числа: от Ближнего Востока и Китая до Германии, Италии и Норвегии.

Ради чего ломаются приватизационные копья? Возможно, приватизация – проверенная временем бизнес-схема получения коррупционного дохода прикрывающихся знаменами либерализма чиновников. Практическая цепочка такова: сначала «пристраиваются» спекулятивные капиталы, затем различными бюрократическими способами искусственно раздувается капитализация, а после, на локальном пике стоимости, приватизированные акции продаются, к вящему удовольствию всех заинтересованных сторон. Всех, кроме общества.

Послесловие

Любой нормативной экономической модели нужен доступный и понятный лозунг, отражающий ее суть. В предлагаемом построении таким девизом могла бы стать максима «Контроль и ответственность».

Возможно, в ней послышится адаптированный парафраз ленинского тезиса «социализм – это учет и контроль». Но ленинское понимание учета – фрагмент утопической мечты Маркса о свободной от трансакционных издержек безденежной экономике. Контроль же предполагает не регулирование (в экстремуме – планирование) любых общественных процессов, а в первую очередь соблюдение конституционных принципов жизнедеятельности общества, в частности, эффективного использования государственной собственности. Ответственность же выступает фундаментом идеологической платформы всей будущей системы российской экономики. Доминанты, катастрофические последствия дефицита которой мы сегодня ощущаем в полной мере.

Литература

Berle A.A.Jr., Means G.C. The Modern Corporation and Private Property. – New York, 1948.

Churchill W. The World Crisis. 1916–1918. – Vo1. 1. – New York, 1927.

Frank R. Falling Behind: How Rising Inequality Harms the Middle Class. – Berkley: University of California Press, 2007.

Olson M. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capitalist Dictatorships. – New York, 2000.

Токвиль А. де. Демократия в Америке. – М.: Прогресс, 1992.

Бернейс Э. Пропаганда. – М.: Hoppo Publishing, 2010.

Бурлачков В.К. Макроэкономика, монетарная политика, глобальный кризис: анализ современной теории и проблемы построения новой модели экономического развития. – М.: ЛИБРОКОМ, 2013.

Вайнштейн Альб. Л. Народное богатство и народный доход России и СССР / Избранные труды: В 2 кн. – Кн. 2. – М.: Наука, 2000.

Веблен Т. Теория праздного класса. – М.: ЛИБРОКОМ, 2011.

Вигдорчик Н.А. Теория и практика социального страхования (теоретические основы социального страхования). – Л.-М.: Вопросы труда, 1925.

Гапоненко Н.В. Форсайт. Теория. Методология. Опыт. – М.: ЮНИТИ-ДАТА, 2008.

Гэлбрейт Дж. Великий крах 1929 года. – Минск: Попурри, 2009.

Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. – М.: АСТ, 2004.

Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX – начало ХХ века): Новые подсчеты и оценки. – М.: Росспэн, 2003.

Гринберг Р.С., Рубинштейн А.Я. Индивидуум & Государство: экономическая дилемма. – М.: Весь Мир, 2013.

Гринберг Р.С., Рубинштейн А.Я. Основания смешанной экономики. Экономическая социодинамика. – М.: Институт экономики РАН, 2008.

Гуриев С. Мифы экономики. Заблуждения и стереотипы, которые распространяют СМИ и политики. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2014.

Бреннан Дж., Бьюкенен Дж. Причина правил. Конституционная политическая экономия. – СПб.: Экономическая школа, 2005.

Дмитриев В.К. Критические исследования о потреблении алкоголя в России. – М.: Русская панорама, 2001.

Доклад о человеческом развитии 2013. Возвышение Юга: человеческий прогресс в многообразном мире. – М.: Весь Мир, 2013.

Иноземцев В.Л., Кричевский Н.А. Экономика здравого смысла. – М.: Алгоритм, Эксмо, 2009.

Ионцев М.Г. Корпоративные захваты: слияния, поглощения, гринмейл. – М.: Ось-89, 2008.

Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. – М.: Гелиос АРВ, 2012.

Колодко Г. В. Глобализация, трансформация, кризис – что дальше? – М.: Магистр, 2011.

Коломиец А.Г. Финансовые реформы русских царей. – М.: Вопросы экономики, 2012.

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей: Избранные главы. – М.: Эксмо, 2008.

Коуз Р. Фирма, рынок и право. – М.: Дело, 1993.

Кривошеин К.А. Александр Васильевич Кривошеин. Судьба российского реформатора. – М.: Московский рабочий, 1993.

Кричевский Н.А., Гончаров С.Ф. Корпоративная социальная ответственность. – М.: Дашков и К°, 2007.

Кричевский Н.А., Куксин А.Г. Государственное регулирование социального страхования. – М.: Дашков и К°, 2006.

Кругман П. Выход из кризиса есть! – М.: Азбука Бизнес, Азбука-Аттикус, 2013.

Кругман П. Кредо либерала. – М.: Европа, 2009.

Куропаткин А.Н. Дневник генерала Куропаткина. – М.: Государственная публичная историческая библиотека России, 2010.

Мизес Л. фон. Либерализм. – М.: Социум, 2011.

Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономической теории. – Челябинск: Социум, 2012.

Милль Дж. С. Основы политической экономии. – М.: Прогресс, 1980.

Можно ли в борьбе с коррупцией в России использовать зарубежный опыт? [Сборник статей] / Под ред. П.С. Филиппова. – СПб.: Норма, 2010.

Молотников А.Е. Слияния и поглощения. Российский опыт. – М.: Вершина, 2007.

Хилл Н., Аллен Дж., Франклин Б., Уоттлз У. Автоматический миллионер. Наука богатеть. – М.: АСТ, 2010.

Поланьи М. Личностное знание: На пути к посткритической философии. – М.: Прогресс, 1985.

Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве. – М.: Экономическая газета, 2011.

Раджан Р.Г. Линии разлома: скрытые трещины, все еще угрожающие мировой экономике. – М.: Изд. Института Гайдара, 2013.

Решетников Л.П. Вернуться в Россию. Третий путь или тупики безнадежности. – М.: ФИВ, 2013.

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М.: Альпина Паблишерз, 2011.

Сакс Д. Цена цивилизации. – М.: Изд. Института Гайдара, 2012.

Самуэльсон П.Э., Нордхаус В.Д. Экономика / Пер. с англ. – 18-е изд. – М.: И.Д. Вильямс, 2007.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. – М.: Эксмо, 2009.

Смит А. Теория нравственных чувств. – М.: Республика, 1997.

Солженицын А. Россия в обвале. – М.: Русский путь, 1998.

Стариков Е.Н. Общество-казарма: от фараонов до наших дней. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 1996.

Сухорукова Е.В. Пенсионное обеспечение: российский и зарубежный инновационный опыт. – М.: Дашков и К°, 2011.

Уильямсон О.И. Экономические институты капитализма: фирмы, рынки, «отношенческая» контрактация. – СПб.: Лениздат, 1996.

Уэрта де Сото Х. Австрийская экономическая школа: рынок и предпринимательское творчество. – Челябинск: Социум, 2011.

Фридман М., Фридман Р. Свобода выбирать: наша позиция. – М.: Новое издательство, 2007.

Федоров Л.В. Современные пенсионные системы. – М.: 2007.

Фроянов И.Я. Погружение в бездну. – М.: Эксмо, 2002.

Хайек Ф.А. Индивидуализм и экономический порядок. – Челябинск: Социум, 2011.

Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович. – М.: Вече, 2008.

Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к первой мировой войне. Генералы и политика. – М.: Росспэн, 2000.

Примечания

1

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М., 2011. – С. 9.

2

Патернализм – государственная опека или покровительственное отношение государства к своим гражданам. Дирижизм, как и этатизм, означает политику активного вмешательства государства в экономическую жизнь общества.

3

Справедливости ради нужно сказать, что современные исследователи исторических предпосылок возникновения и развития экономической теории приводят ряд аргументов, доказывающих, что возраст экономики как науки значительно больше. К примеру, приверженец австрийской экономической школы Хесус Уэрта де Сото отмечает, что «вопреки распространенному представлению, теоретические принципы рыночной экономики, как и основные элементы либерализма, были разработаны не шотландскими кальвинистами и протестантами, а произросли из доктрин доминиканцев и иезуитов, принадлежащих к Саламанской школе времен испанского золотого века». Помимо испанской часто встречаются упоминания о французской и итальянской школах экономики и права. (Уэрта де Сото Х. Австрийская экономическая школа: рынок и предпринимательское творчество. – Челябинск, 2011. – С. 44).

4

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. – М., 2009. – С. 444.

5

В «Богатстве народов» это звучит так: «Согласно системе естественной свободы государю надлежит выполнять только три обязанности, правда, они весьма важного значения, но ясные и понятные для обычного разумения: во-первых, обязанность ограждать общество от насилий и вторжения других независимых обществ; во-вторых, обязанность ограждать по мере возможности каждого члена общества от несправедливости и угнетения со стороны других его членов, или обязанность установить хорошее отправление правосудия, и, в-третьих, обязанность создавать и содержать определенные общественные сооружения и учреждения, создание и содержание которых не может быть в интересах отдельных лиц или небольших групп, потому что прибыль от них не сможет никогда оплатить издержки отдельному лицу или небольшой группе, хотя и сможет часто с излишком оплатить их большому обществу».

6

Фридман М., Фридман Р. Свобода выбирать: Наша позиция. – М., 2007. – С. 47.

7

Смит А. Указ. соч. – С. 147.

8

Смит А. Указ. соч. – С. 147.

9

Eucken W. Grundsätze der Wirtschaftspolitik. – 1990.– 6. Auf. – Tübingen. – S. 199.

10

К сведению поклонников Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Трудно найти экономистов и философов, более других не принимавших Россию. Как писал Энгельс в письме Марксу, «ни одна революция в Европе и во всем мире не может достигнуть окончательной победы, пока существует теперешнее российское (царское и православное. – Н.К.) государство» (Карл Маркс и революционное движение в России. – М., 1933. – С. 15).

11

Институт в экономической теории – не учебное, лечебное или научное заведение, а формальные (законодательно оформленные) и неформальные (общепринятые, не нуждающиеся в оформлении) правила жизни в обществе, а также государственные и общественные конструкции, обеспечивающие их соблюдение. К формальным институтам относятся государство, деньги, брак. К неформальным – религия, традиции, обычаи.

12

Титул, присвоенный Петру I Сенатом в день празднования победы над Швецией в Северной войне 22 октября 1721 г.

13

Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве. – М., 2011. – С. 97, 122, 156.

14

Посошков И.Т. Указ. соч. – С. 34, 187–188.

15

Посошков И.Т. Указ. соч. – С. 299.

16

Посошков, весьма успешный в купеческих делах, известный мастер денежного и оружейного дела, содержавший винную, водочную, пивную и медовую продажи, а в последние годы жизни замышлявший открыть в Новгороде текстильную фабрику, породнился с высоким российским сословием лишь посредством выгодного замужества дочери Пелагеи.

17

Решетников Л.П. Вернуться в Россию. Третий путь, или Тупики безнадежности. – М., 2013. – С. 49.

18

Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1902 года. – СПб., 1903. – С. 70.

19

Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX – начало ХХ века): Новые подсчеты и оценки. – М., 2003. – С. 240–242.

20

Решетников Л.П. Указ. соч. – С. 166.

21

Россия. 1913 год. – С. 12.

22

Вайнштейн Альб. Л. Народное богатство и народный доход России и СССР / Избранные труды: В 2 кн. – Кн. 2. – М., 2000. – С. 168.

23

Коломиец А.Г. Финансовые реформы русских царей. – М., 2012. – С. 443–444.

24

Грегори П. Указ. соч. – С. 153–155.

25

Одно казенное ведро равнялось 12,3 л.

26

Дмитриев В.К. Критические исследования о потреблении алкоголя в России. – М., 2001. – С. 322, 331.

27

Куропаткин А.Н. Дневник генерала Куропаткина. – М., 2010. – С. 115–116.

28

Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к первой мировой войне. Генералы и политика. – М., 2000. – С. 76, 308.

29

Кривошеин К.А. Александр Васильевич Кривошеин. Судьба российского реформатора. – М., 1993. – С. 180.

30

Бюджетная работа Государственной Думы. – СПб., 1912. – С. 44.

31

Что исследуют институционалисты? Как отмечал Оливер Уильямсон, «фирмы, рынки и «отношенческая» контрактация (relational contracting) являются важными экономическими институтами», а институциональная среда в его понимании – это «правила игры, определяющие контекст, в котором осуществляется экономическая деятельность». В свою очередь, новая институциональная экономическая теория (НИЭТ) изучает трансакционные издержки, которые классик НИЭТ Кеннет Эрроу определил как «затраты на управление экономической системой», а Уильямсон условно сравнил с «экономическим эквивалентом трения в механических системах». (Уильямсон О. Экономические институты капитализма: Фирмы, рынки, «отношенческая» контрактация. – СПб., 1996. – С. 48, 53, 688). Любопытно, что в подготовке русского издания этой ставшей ныне классической работы Уильямсона принимал участие кандидат экономических наук Андрей Клепач, тот самый, что долгие годы работал заместителем министра экономического развития России. Как видно, теоретическая институциональная подготовка оказалась едва востребованным подспорьем в его бюрократической практике.

32

Churchill W. The World Crisis. 1916–1918. – Vo1. 1. – New York, 1927.– P. 223.

33

Коломиец А.Г. Указ. соч. – С. 518–519.

34

Хрусталев В.М. Великий князь Михаил Александрович. – М., 2008. – С. 370–371.

35

Коломиец А.Г. Указ. соч. – С. 496.

36

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций и переустройство мирового порядка // Полис. – 1994. – № 1. – С. 33–48.

37

Идея расширения перечня факторов производства в середине ХХ в., что называется, витала в воздухе. Одним из первых, кто сформулировал и систематизировал феномен организованных знаний как социального отклика на научно-техническую революцию, был Джон Кеннет Гэлбрейт в «Новом индустриальном обществе».

38

Автор опирается на мысль Людвига фон Мизеса: «.Экономическая наука аполитична или неполитична, хотя является основой политики и любого политического действия. она абсолютно нейтральна по отношению к любым ценностным суждениям и субъективным оценкам, так как она всегда относится к средствам и никогда – к выбору конечных целей». (Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономической теории. – Челябинск, 2012. – С. 829).

39

Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. – М., 2004. – С. 98.

40

Гэлбрейт Дж. Указ. соч. – С. 96.

41

Хайек Ф.А. Индивидуализм и экономический порядок. – Челябинск, 2011. – С. 95.

42

Бреннан Дж., Бьюкенен Дж. Причина правил. Конституционная политическая экономия. – СПб., 2005. – С. 31, 35.

43

К числу таких государств на постсоветском пространстве относятся практически все страны – члены СНГ.

44

В диссертации одной из моих лучших учениц Елены Громовой риск рейдерства определен так: «Риск рейдерства – это вероятность противоправного перераспределения прав собственности в условиях организационной, правовой и экономической неопределенности, влияющая на изменение стоимости хозяйствующего субъекта. При этом собственность хозяйствующего субъекта представлена и как имущественный комплекс, и как акционерный капитал, и как рыночная стоимость, и как генератор рыночной информации, и как объект социально-экономических отношений». (Громова Е.В. Методы и инструменты управления риском рейдерства предприятий и организаций // Дисс. на соискание ученой степени кандидата экономических наук. – Пенза, 2009. – С. 36–37).

45

Молотников А.Е. Слияния и поглощения. Российский опыт. – 2-е изд., перераб. и доп. – М., 2007. – С. 16.

46

Коуз Р. Фирма, рынок и право. – М., 1993. – С. 104.

47

Ионцев М.Г. Корпоративные захваты: слияния, поглощения, гринмейл. – 3-е изд., перераб. и доп. – М., 2008. – С. 34.

48

Как отмечал Майкл Поланьи, «искусство, которое не практикуется в течение жизни одного поколения, оказывается безвозвратно утраченным. Жалко наблюдать бесконечные попытки – при помощи микроскопов и химии, математики и электроники – воспроизвести единственную скрипку, сделанную среди прочих скрипок полуграмотным Страдивари более 200 лет тому назад». (Поланьи М. Личностное знание: На пути к посткритической философии. – М., 1985. – С. 87).

49

«Рынку нужны новые квалифицированные специалисты!» Парадокс в том, что рынку как обезличенному оценочно-распределительному механизму специалисты как раз не нужны. Специалисты нужны экономике, стране, но не современным представителям некоторых государств, как бы нас ни убеждали в обратном.

50

Вряд ли моему читателю нужно разъяснять, что в современной экономике цены на нефть определяются на основе механизмов фондового, а не товарного рынка.

51

Генерал-лейтенант полиции и генерал-майор ФСБ, доктор юридических наук, профессор Александр Гуров – легендарный борец с организованной преступностью и коррупцией, автор (совместно с Юрием Щекочихиным) двух сенсационных статей в позднесоветской «Литературной газете» об организованной преступности в СССР: «Лев готовится к прыжку» и «Лев прыгнул!».

52

«Оседлый бандит» и «бандит-гастролер» – эпитеты, означающие прообразы государства как механизма насилия и принуждения, – вышли из-под пера американского экономиста Мансура Олсона.

53

К примеру, во время Северной войны (1700–1721) политика Петра I по отношению к купечеству отличалась крайней фискальной жестокостью. Для финансирования военных действий регулярно вводились новые налоги и повинности, проводились конфискации и преследования, сокращались источники накопления торгового капитала. Сокрытие части оборотных средств в те времена было нормой.

54

Описывая времена правления царя Ивана Грозного, историк Николай Костомаров приводит множество леденящих душу подробностей: после массовых пыток и убийств новгородцев в Волхове царь начал «ездить по монастырям и приказал перед своими глазами истреблять огнем хлеб в скирдах и в зерне, рубить лошадей, коров и всякий скот, купеческие товары, ломать дворы и хоромы, выбивать окна, двери в домах, истреблять домашние запасы и все достояние жителей. В то же самое время царские люди ездили отрядами по окрестностям Новгорода, по селам, деревням и боярским усадьбам разорять жилища, истреблять запасы, убивать скот и домашнюю птицу. Последствия царского погрома еще долго отзывались в Новгороде. Истребление хлебных запасов и домашнего скота произвело страшный голод и болезни не только в городе, но в окрестностях его; доходило до того, что люди поедали друг друга и вырывали мертвых из могил» (Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей: Избранные главы. – М., 2008. – С. 288–289).

55

Как признался заместитель министра финансов Алексей Моисеев 25 сентября 2013 г. в эфире федерального канала «Россия-24», 8–12 лет назад ресурсную основу микрофинансового кредитования в России составляли деньги общаков. Замминистра так и сказал – «общаки». Иными словами, государство знало об отмывании преступных капиталов, но ничего для его пресечения не делало (http://www.vesti.ru/only_video.html?vid=540291).

56

Вполне вероятно, что отсутствие результативной части по некоторым громким коррупционным скандалам последних лет имеет именно такое объяснение.

57

К «кошелькам» можно небезосновательно отнести многих знаковых персонажей как финансового, так и реального сектора отечественной экономики: от руководителей-контролеров крупнейших российских банков с преимущественно сырьевой ориентацией до владельцев российских и зарубежных спортивных клубов.

58

Статья 168 ГК РФ гласит: «Сделка, не соответствующая требованиям закона или иных правовых актов, ничтожна, если закон не устанавливает, что такая сделка оспорима, или не предусматривает иных последствий нарушения», к тому же согласно статье 169 ГК РФ, «сделка, совершенная с целью, заведомо противной основам правопорядка или нравственности, ничтожна». Последняя статья предполагает определенные меры ответственности: «При наличии умысла у обеих сторон такой сделки – в случае исполнения сделки обеими сторонами – в доход Российской Федерации взыскивается все полученное ими по сделке, а в случае исполнения сделки одной стороной с другой стороны взыскивается в доход Российской Федерации все полученное ею и все причитавшееся с нее первой стороне в возмещение полученного».

59

Статья 88 УК РСФСР «Нарушение правил о валютных операциях» предусматривала уголовное наказание за спекуляцию иностранной валютой и валютными ценностями. Видами наказания были лишение свободы от 2 до 15 лет, ссылка от 2 до 5 лет, конфискация имущества, смертная казнь. Аналогичные статьи присутствовали в УК других республик СССР.

60

«Чеченские авизо», или фальшивые авизо, – упрощенное наименование незаконных финансовых операций, заключающихся в изготовлении и сбыте фальшивых межбанковских документов (авизо), по которым на корреспондентские счета банков зачислялись указанные в них суммы. Мошенники пользовались тем, что документы из одного расчетно-кассового центра (РКЦ) в другой (в них обслуживались корсчета банков) путешествовали недели, а то и месяцы – если же представлялся оригинал авизо, да к тому же в банковской системе находился «свой» работник, отраженные суммы зачислялись в течение нескольких дней. Особый размах изготовление фальшивок приобрело в мятежной в те годы Чеченской Республике, отсюда и название. Ущерб от «чеченских авизо» точному подсчету не поддается, но даже по приблизительным оценкам может составлять триллионы тогдашних рублей. Деньги, полученные от реализации фальшивых авизо, шли не только на финансирование чеченских бандформирований, но и, например, на приобретение государственных активов в ходе приватизации. Незаконный «бизнес» исчез по мере внедрения в межбанковский документооборот средств электронной и криптографической защиты.

61

Журнал Forbes от 19 марта 2012 г.: «ЦБ и МВД с переменным успехом борются с обналичкой последние 20 лет. Например, 5–7 лет назад почти каждая вторая банковская лицензия отзывалась именно за нарушения противоотмывочного закона. Тогда банки обналичивали до $1 млрд ежемесячно, после очередной волны борьбы с обналичиванием денег объемы снижались почти вдвое, но затем снова возобновлялись».

62

Во время службы автора в рядах Советской армии произошел любопытный случай. Начальник штаба одной из воинских частей потерял гербовую печать (трибунал!), однако, к радости командования, среди солдат нашелся умелец, по оттиску вырезавший бритвой из каблука армейского сапога точную копию. Через некоторое время «печати» были в каждой роте, а количество солдатских увольнительных резко возросло. Позже печать нашлась в детских игрушках малолетнего ребенка начальника штаба.

63

Апгрейд (от англ. upgrade – усовершенствование) – обновление, модернизация технических характеристик объекта. Ранее термин «апгрейд» применялся в основном в сфере компьютерных технологий, однако в современном преломлении при схожем смысловом значении используется в самых разных сферах общественной жизни.

64

Цит. по: Кричевский Н.А., Гончаров С.Ф. Корпоративная социальная ответственность. – М., 2007. – С. 7.

65

Кричевский Н. Очищение Европы // Новая газета. – 2012. – 26 сентября (http://www.novayagazeta.ru/economy/54633. html).

66

Источник: http://www.vestifinance.ru/articles/7620/print

67

Источник: http://www.forbes.ru/investitsii/banki/80169-mvd-podnyalo-tsenu-nalichnyh-deneg

68

Источник: http://expert.ru/2013/02/22/trillion – v-pomojki/

69

Зыков С. «Рога и копыта» не умирают // Российская газета. – 2009. – 18 марта.

70

Источник: http://www.bfm.ru/news/14845?doctype=article

71

«Реформаторство» Петра I взято в кавычки отнюдь не случайно, поскольку до сих пор общество не выработало однозначного отношения к тем преобразованиям. К примеру, Алексей Толстой подвел итоги петровской модернизации так: «Россия не вошла, нарядная и сильная, на пир великих держав. А подтянутая им (Петром I. – Н.К.) за волосы, окровавленная и обезумевшая от ужаса и отчаяния, предстала новым родственникам в жалком и неравном виде – рабою». (Цит. по: Стариков Е.Н. Общество-казарма: от фараонов до наших дней. – Новосибирск, 1996. – С. 301).

72

Краткий свод отчетов окружных страховых товариществ // Известия Совета по делам страхования рабочих. – 1915. – № 7. – С. 40–41.

73

Так, в голодное послевоенное время (причиной отмены «хлебных карточек» в 1947 г. было не «восстановление народного хозяйства», а неурожай и невозможность предоставить соответствующее покрытие) были раскрыта и доведена до суда целая серия «дел» в сфере действия министерств, главков и предприятий, непосредственно производящих продукцию повышенного и повседневного спроса: «Хлебное дело», «Ткацкое дело», «Винное дело», «Музыкальное дело», «Денежное дело», – имевших чисто коррупционный характер. Суть «Хлебного дела» заключалась в следующем. В течение 1945 г. Совнарком СССР выделял хлебопекарной промышленности через «Росглавхлеб» муку, сахар, сгущенное молоко, сливочное масло, сахарин, изюм, джем, мясные консервы и другие продукты особой важности. Предположим, хлебозаводу или кондитерской фабрике выписывалась тонна сахара, но реально отпускалось лишь 950 кг, а 50 кг оставались как «откат» у снабженцев «Росглавхлеба». Чтобы покрыть недостачу, при изготовлении, допустим, печенья, осуществлялось недовложение: вместо тонны в производство шло 900 кг. Практиковались и прямые хищения за счет неполного оприходования поступавших продуктов. В послевоенных условиях это легко объяснялось пропажами из распломбированных в пути вагонов или грабежами – численность преступных групп была в те годы велика. «Сэкономленное» продовольствие сбывали на рынках и через коммерческие магазины. Сгубила же коррупционеров, как это часто бывает, «сладкая жизнь» напоказ. Суд приговорил участников коррупционной цепочки к различным срокам лишения свободы (от 10 до 25 лет) с конфискацией имущества как самих осужденных, так и их родных.

74

К слову, превышение зарплат в системе государственного управления над реальным сектором – общемировая тенденция. Например, в Канаде средний доход государственного служащего с учетом премий в середине нулевых составлял 6 тыс. долл. при средней зарплате в реальном секторе в 3,2 тыс. долл. В ЕС многие высокопоставленные чиновники получали еще больше – до 16 тыс. евро при средней зарплате по экономике в 3–3,5 тыс. евро. (Иноземцев В.Л., Кричевский Н.А. – Экономика здравого смысла. – М., 2009. – С. 197).

75

Говоря об авторитарном управлении, автор крайне далек от мысли назвать выстроенную в России «вертикаль власти» авторитарной.

76

Palmier L. The Control of Bureaucratic Corruption: Case Studies in Asia. – New Delhi, 1985. – P. 271–272.

77

Строго говоря, с коррупцией в Сингапуре пытались бороться еще в XIX в. В 1879 г. британской колониальной администрацией была создана специальная комиссия, призванная выяснить, почему деятельность сингапурской полиции столь неэффективна. Выяснить выяснили, но кардинально изменить положение не смогли. Коррупция процветала и во время японской оккупации (1942–1945 гг.). Ситуация значительно ухудшилась в послевоенный период, когда коррупция стала образом жизни, позволяя людям отчасти компенсировать низкие заработные платы и высокую инфляцию.

78

Сиротин А. Лечение «заразной жадности»: борьба с коррупцией в Сингапуре. / Можно ли в борьбе с коррупцией в России использовать зарубежный опыт? [Сборник статей] / Под ред. П.С. Филиппова. – СПб., 2010. – С. 170.

79

В память о безвременно ушедшем поэте Илье Кормильцеве, перевернувшем общественное сознание страны знаменитыми словами из песни группы «Наутилус Помпилиус» «Скованные одной цепью».

80

Пушкинская фраза из «Капитанской дочки» «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!», конечно же, относится к восстанию под предводительством Емельяна Пугачева (1773–1774), спровоцированному отнюдь не коррупцией. Тогда народному недовольству предшествовал «приватизационный» Манифест о вольности дворянства Петра III (1762), освободивший дворян от обязательной государственной службы. В результате дворяне, прежде «принадлежавшие» государю, были «приватизированы» и стали принадлежать самим себе. В их собственность отошли земли с крепостными. Крестьяне новый порядок не приняли категорически: по их разумению, работа на дворян обусловливалась исключительно пребыванием последних на службе у государя, а теперь привычная конструкция «Бог – царь – народ» оказалась разрушена. Отголоски «приватизационного» Манифеста стали одной из причин первоначальной поддержки крестьянством Октябрьского переворота, в этом же видится и один из ментальных мотивов массового недовольства современного российского общества итогами недавней приватизации.

81

Зюзяев А. Петр Казакевич, главный управляющий денежной «заначкой» страны: «Это миф, что Стабфонд размещен в американских банках» // Комсомольская правда. – 2008. – 4 апреля.

82

О «бедном» Стабфонде замолвили слово // Московский комсомолец. – 2008. – 3 августа.

83

В нулевые в Норвегии помимо «Глобала» действовало еще два СФ – Государственный пенсионный фонд «Норвегия» (The Government Pension Fund Norway) и Государственный облигационный фонд (The Government Bond Fund). Однако эти СФ по неизвестным причинам в отчетности SWF Institute не упоминаются.

84

Неоднократные демагогические высказывания руководителей Минфина, будто раскрытие информации об инвестиционных намерениях приведет к росту цен на планируемые к приобретению активы, рассматривать не будем, поскольку инвестиционные намерения – это утвержденная правительством публичная инвестиционная стратегия (декларация), раскрывающая особенности инвестиционной деятельности фондов без привязки к конкретным активам.

85

Источник: http://www.treasury.gov/resource-center/data-chart-center/tic/Documents/mfh.txt

86

Международные резервы состоят из средств в иностранной валюте (наличная иностранная валюта, остатки средств на корреспондентских счетах, депозиты до одного года включительно в иностранных центральных банках, в Банке международных расчетов (БМР) и кредитных организациях-нерезидентах, долговые ценные бумаги нерезидентов); специальных прав заимствования, или СДР (международные резервные активы, эмитированные МВФ и находящиеся на счете Российской Федерации в департаменте СДР фонда), и монетарного золота (принадлежащие Банку России и правительству Российской Федерации стандартные золотые слитки и монеты, изготовленные из золота с пробой металла не ниже 995/1000). Часть РФ и ФНБ, номинированная в иностранной валюте и размещенная правительством на счетах в Банке России, которая инвестируется Банком России в иностранные финансовые активы, также является составляющей международных резервов.

87

Отчет о результатах экспертно-аналитического мероприятия «Анализ возможности использования средств Резервного фонда и Фонда национального благосостояния в качестве источника финансирования дефицита федерального бюджета как альтернативного механизма замещения долговых обязательств» // Бюллетень Счетной палаты. – 2013 – № 10 (190).

88

Прасад И., Раджан Р., Субраманьян А. Парадокс капитала //Финансы и развитие. – 2007. – Март. – С. 16–19.

89

Гуриев С. Мифы экономики. Заблуждения и стереотипы, которые распространяют СМИ и политики. – М., 2014. – С. 90.

90

Гуриев С. Указ. соч. – С. 39.

91

9 марта 2011 г. при подписании контракта между Boeing и «Аэрофлотом» на поставку в 2012–2017 гг. восьми широкофюзеляжных самолетов Boeing-777 с американской стороны присутствовал лично вице-президент США Джо Байден. Еще бы: Boeing – один из крупнейших американских налогоплательщиков.

92

Здесь и далее: Источник: Малое и среднее предпринимательство в России, 2012. – Росстат. (www.gks.ru).

93

Рейтинг крупнейших компаний России 2012 по объему реализации продукции «Эксперт-400» (http://expert.ru/ratings/expert400-2012/?n=897345).

94

Berle A.A.Jr., Means G.C. The Modern Corporation and Private Property. – New York, 1948.

95

Борисов А.Б. Большой экономический словарь. – 2-е изд., перераб. и доп. – М., 2005. – С. 551.

96

По данным ФНС России, с декабря 2012 г. по май 2013 г. чистый отток ИП составил 407,4 тыс. человек, при этом до 77 % отказавшихся от статуса в предыдущие два года не вели никакой финансово-хозяйственной деятельности.

97

В 2013 г. в рейтинге ежегодного доклада Всемирного банка Doing Business-2013, где дается оценка удобства ведения бизнеса, Россия находилась на 112-м месте из 185 позиций – между Палау и Сальвадором.

98

Источник: проект «Доминанты», опрос ФОМнибус, 9 сентября 2012 (http://fin.fom.ru/Ekonomika/10645).

99

Источник: ВЦИОМ, пресс-выпуск № 2452, 12 ноября 2013 г. Проект «Россия удивляет. Статистика и социология против мифов и вымысла» ВЦИОМ, ФОМ и Института маркетинга «ГФК-Русь» (http://russia-review.ru).

100

Источник: ФОМ. Результаты исследования инвестиционных намерений россиян. 18 марта 2013 г. (http://fin.fom.ru/Ekonomika/10861).

101

Финансово активные – жители городов с населением от 500 тыс. человек и более, в возрасте от 18 до 55 лет, которые за последние 1–2 года пользовались любыми из следующих финансовых инструментов: вклады в банках, кредиты, банковские карты помимо зарплатных, вложения в инструменты фондового рынка, металлические счета в банках, интернет– и мобильный банк, накопительное страхование жизни, негосударственные пенсионные фонды.

102

«Когда расширение производственного капитала в стране становится побочным продуктом деятельности игорного дома, трудно ожидать хороших результатов» (Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. – М.: «Гелиос АРВ», 2012. – С. 153).

103

Оппортунистическое поведение в экономической теории – преследование личного интереса с использованием коварства.

104

Даже в США, оплоте фондовой демократии, доходы граждан от фондовых операций незначительны: в конце ХХ столетия доля отдачи от финансовых инвестиций в суммарных доходах 0,01 % наиболее богатых граждан не превышала 20 %. Среди остального населения удельный вес таких доходов еще ниже. В России данный показатель существенно меньше: по итогам 2012 г. суммарный удельный вес доходов от предпринимательской деятельности, доходов от собственности и других доходов (помимо оплаты труда и социальных выплат) составил, по данным Росстата, 15,6 % от всех денежных доходов населения. Сколько приходится на доходы от фондовых операций, Росстат не раскрывает. Тем не менее у нас упорно насаждается поведенческая модель сибарита, рантье, ничего не делающего, а только подсчитывающего барыши от сдачи в аренду недвижимости или роста курса акций, свойственная тем же США столетие назад и давно устаревшая.

105

Источник: http://cbr.ru/statistics/print.aspx?file=bank_system/4-2-1a_13.htm&pid=pdko_sub&sid=dpbvf

106

Источник: http://www.asv.org.ru/upload/iblock/c85/mkycx%20cdyzh%20cadcvpj_2013_I_smdgrhtxz.pdf

107

Источник: http://ru.g20russia.ru/events_summit/20130905/780953374.html

108

Токвиль А. де. Демократия в Америке. – М., 1992. – С. 59.

109

Точная цитата Кейнса, напомню, выглядит так: «Давно известно, что потребление представляет собой единственную цель всякой экономической деятельности» (Кейнс Дж. М. Указ. соч. – С. 106).

110

Источник: http://ru.wikipedia.org

111

Селебрити – знаменитости, знаменитые тем, что они знамениты.

112

Веблен Т. Теория праздного класса. – М., 2011. – С. 120.

113

Веблен Т. Указ. соч. – С. 120–121.

114

Сакс Д. Цена цивилизации. – М., 2012. – С. 215.

115

Frank R. Falling Behind: How Rising Inequality Harms the Middle Class. – Berkley: University of California Press, 2007.

116

Конституция Российской Федерации. Статья 7, п. 1.

117

Мизес Л. Либерализм. – М., 2011. – С. 69.

118

В начале нулевых в ипотеке США широкое распространение получили так называемые NINJA-кредиты (сокращенно от No Income, No Job, No Assets, или «Ни дохода, ни работы, ни активов»), а также «займы лжеца» (выдача кредитов под фиктивные справки о доходах). Эти высокорисковые кредиты, успешно существовавшие и рефинансировавшиеся на стадии бума, трансформировались в невозвратные ссуды на стадии спада. Стремясь максимально сгладить ситуацию, администрация Барака Обамы и ФРС США значительную долю денежных вливаний в экономику осуществляют именно в ипотечный сегмент финансового рынка США.

119

Бернейс Э. Пропаганда. – М., 2010. – С. 1, 30.

120

«Институты – другими словами, привычный образ мысли, руководствуясь которым, живут люди, – наследуются, таким образом, от прежнего времени, времени более или менее далекого, но как бы то ни было, они выработались в прошлом и унаследованы от него» (Веблен Т. Указ. соч. – С. 202).

121

Хилл Н., Аллен Дж., Франклин Б., Уоттлз У. Автоматический миллионер. Наука богатеть. – М., 2010. – С. 373.

122

Данный подраздел во многом основывается на материале, систематизированном совместно с моим учеником Александром Куксиным (Кричевский Н.А., Куксин А.Г. Государственное регулирование социального страхования. – М., 2006. – С. 34–43).

123

Вигдорчик Н.А. Теория и практика социального страхования (теоретические основы социального страхования). – Л.-М., 1925. – С. 11.

124

Страховая статистика // Вопросы страхования. – 1927. – № 13. – С. 2.

125

Китайские экономисты в отношении инфляции тех лет приводят другие данные: в 1992 г. по сравнению с 1991 г. индекс потребительских цен в России вырос в 16 раз, в 1993 г. – в 159, в 1994 г. – в 647, в 2000 г. – в 9344 раза (Ван С., Фан Г. Уроки экономических преобразований в Китае и России // Мир перемен. – 2009. – № 4. – С. 62).

126

Малева Т.М., Синявская О.В. Пенсионная реформа в России: история, результаты, перспективы. Аналитический доклад / Независимый институт социальной политики. – М., 2005. – С. 8.

127

Чего стоит одно только незапланированное и неподготовленное решение по внеплановому повышению в 2005 г. базовой части пенсии по старости с 660 до 900 руб., аврально принятое для снижения социального недовольства, вызванного так называемой «монетизацией льгот».

128

Актуарное обоснование совершенствования пенсионной системы / Соловьев А.К., Анисимов С.Е., Гаврилов А.И. и др. // SPERO. – 2006. – № 4. – С. 30.

129

Официальный сайт Президента России (http://archive.kremlin.ru/text/appears/2003/12/57398.shtml).

130

Бреннан Дж., Бьюкенен Дж. Указ. соч. – С. 61.

131

«По науке», да, впрочем, и по сути, социальные взносы являются отложенной частью оплаты труда работника на случай реализации социальных рисков. Это единая позиция всех исследователей в области социального страхования, отраженная, например, в докладе Минздравсоцразвития России «Итоги пенсионной реформы и долгосрочные перспективы развития пенсионной системы Российской Федерации с учетом влияния мирового финансового кризиса», опубликованного в конце 2010 г. В том Докладе говорится: «Страховой взнос на обязательное пенсионное страхование – часть стоимости рабочей силы, обобществленная часть общественного продукта, отчуждаемая экономически активными трудоспособными членами общества в пользу нетрудоспособных. С известной долей допущения можно рассматривать страховые взносы как отложенную, зарезервированную на случай нетрудоспособности часть причитающейся работнику заработной платы». Знали бы мои старшие коллеги, какая вопиющая некомпетентность воцарится в российской пенсионной системе через несколько лет!

132

Сухорукова Е.В. Пенсионное обеспечение: российский и зарубежный инновационный опыт. – М., 2011. – С. 72–78.

133

Пенсионная реформа в Чили проводилась под контролем Всемирного банка и МВФ, а ее идеологом стала команда экономистов под руководством Нобелевского лауреата по экономике 1976 г. Милтона Фридмана.

134

Федоров Л.В. Современные пенсионные системы. – М., 2007. – С. 52.

135

Итоги пенсионной реформы и долгосрочные перспективы развития пенсионной системы Российской Федерации с учетом влияния мирового финансового кризиса / Доклад Минздравсоцразвития России // Ведомости. – 2010. – 25 октября. – № 201 (2719).

136

20 июня 2012 г. на сайте «Комсомольской правды» была опубликована моя статья «Крест vs. Трусы» о неблаговидной роли в российской экономике одного из соавторов государственного дефолта 17 августа 1998 г. бывшего первого заместителя председателя Центробанка Сергея Алексашенко. В материале, в частности, говорилось, что Алексашенко «играл в ГКО», что вообще-то широко освещалось уже в первые месяцы после заявления о неисполнении Россией своих обязательств. С момента той публикации минуло без малого полгода, и вдруг Алексашенко инициировал судебное разбирательство, посчитав себя «оскорбленным». Надо отдать должное нашей судебной системе – обе инстанции отказали Алексашенко в удовлетворении иска.

137

В правительстве «младореформаторов» Ельцина – Гайдара из тех, кто «на слуху», непосредственное отношение к экономическим провалам 1992–1993 гг. имели следующие «живые и мертвые»: и. о. председателя правительства РФ Егор Гайдар; первые заместители председателя правительства РФ Геннадий Бурбулис, Олег Сосковец, Борис Федоров, Владимир Шумейко; заместители председателя правительства РФ Виктор Черномырдин, Анатолий Чубайс, Александр Шохин; министры внешних экономических связей РФ Петр Авен и Сергей Глазьев; министр труда РФ Геннадий Меликьян; министр экономики РФ Андрей Нечаев. Безусловно, не все из перечисленных персонажей своими неквалифицированными, а иногда и преступными действиями принимали непосредственное участие в развале некогда великой державы. В то же время земной суд по делам некоторых «инноваторов», «банкиров» или «общественников» все еще ждет своего часа.

138

Гэлбрейт Дж. Указ. соч. – С. 71.

139

Ключевский В.О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. – М., 1993. – С. 18.

140

В «Индивидуализме и экономическом порядке» Хайек писал: «Вопрос о наилучшем способе использования знания, изначально рассеянного среди множества людей, или, что то же самое, о построении эффективной экономической системы, является по меньшей мере одним из главных и для экономической политики» (Хайек Ф.А. Указ. соч. – С. 63, 95).

141

Социальная сеть Facebook (в первоначальном варианте – Thefacebook) изначально была доступна только для студентов Гарвардского университета, затем – для других университетов Бостона, потом для студентов любых учебных учреждений США, имеющих электронный адрес в домене. edu, и только после этого, с 2006 г., регистрация стала возможна для всех имеющих электронную почту пользователей Интернета старше 13 лет.

142

Ван С., Фан Г. Уроки экономических преобразований в Китае и России // Мир перемен. – 2009. – № 4. – С. 62–63.

143

Источник: China: Development and Reform (1984–1985) // Chinese Institute for Economic System Reform. – Beijing: Spring and Autumn Press, 1987.

144

Характеристика правительства Гайдара, данная вице-президентом России Александром Руцким в декабре 1991 г. в Барнауле. Ставшая крылатой фраза полностью звучала так: «Мальчики в розовых штанах, красных рубашках и желтых ботинках».

145

Солженицын А. Реформы – на развал // Россия в обвале. – М., 1998. – Гл. 3.

146

Цит. по: Щепоткин В. Пресса выступила. Слово – прокурору // Российская Федерация сегодня. – 2005. – № 1.

147

Полеванов В. Технология великого обмана. – М., 1995. – С. 8–17.

148

Источники: China Compendium of Statistic 1949–2004; China Statistical Yearbook; National Bureau of Statistic. – Beijing: China Statistic Press, 2008.

149

Анализ процессов приватизации государственной собственности в Российской Федерации за период 1993–2003 гг. (экспертно-аналитическое мероприятие) / Рук. рабочей группы – председатель Счетной палаты Российской Федерации С.В. Степашин. – М., 2004.

150

Цит. по: Островский А. Отец олигархов // Financial Times. – 2007. – 30 августа.

151

Фроянов И. Погружение в бездну. – М., 2002. – С. 597.

152

Помимо выжимания из приватизированных предприятий всех соков нынешние владельцы крупнейших промышленных активов России на протяжении всех последних лет активно наращивали кредиторскую задолженность перед зарубежными финансовыми структурами, причем часто шли на это без какой-либо экономической необходимости. Расчет был прост: в любой момент предприятие могут национализировать, а значит, вся ответственность за погашение ранее взятых ссуд ляжет на новых собственников, то есть на нас с вами.

153

Капелюшников Р. Собственность без легитимности? // Полит. ру. – 2008. – 27 марта (http://polit.ru/article/2008/03/27/sobstv/).

154

Доклад доступен на моем персональном сайте www.krichevsky.ru и других сетевых ресурсах.

155

ГКО, или государственные краткосрочные бескупонные облигации Российской Федерации, – рублевые государственные ценные бумаги сроком до одного года, с 1993 г. выпускавшиеся Минфином России в соответствии с постановлением Правительства РФ от 8 февраля 1993 г. № 107 «О выпуске государственных краткосрочных бескупонных облигаций РФ». Доходность формировалась как разница между номиналом и ценой покупки и к моменту объявления дефолта достигала 140 % годовых при ставке рефинансирования ЦБ в 60 % годовых. К 1998 г. ГКО стали основным источником финансирования дефицита федерального бюджета. Российское правительство через дочерние структуры Банка России сознательно (подчеркну – сознательно!) выстраивали финансовую пирамиду, увеличивая спрос на ГКО за счет средств, полученных с этого же рынка, тем самым обеспечивая «уверенность» иностранных инвесторов.

156

Как пишет Елена Сухорукова, в Норвегии «государство является собственником таких крупнейших нефтегазовых и энергетических корпораций, как Statoil и Norsk Hydro (государству принадлежит значительная часть гидроэлектростанций). Государственная нефтяная компания Statoil занимает господствующие позиции в нефтяной промышленности, в нефтехимической и нефтеперерабатывающей отраслях, а также в сфере реализации и экспорта нефти. В банковской сфере для поддержки наиболее важных отраслей промышленности, а также для нужд муниципалитетов, регионального развития, улучшения жилищных условий и образования функционируют государственные банки» (Сухорукова Е.В. Указ. соч. – С. 65–66).

157

Конечное потребление государства – все текущие расходы правительства на приобретение товаров и услуг, включая заработную плату наемного персонала и большинство расходов на национальную оборону и безопасность, за исключением государственных военных расходов, являющихся частью накопления государственного капитала.

158

Миркин Я. Экономика крокодилов // Газета. ru. – 12 ноября 2013 (http://www.gazeta.ru/comments/2013/11/12_x_5748929.shtml).

159

Источник: The World Factbook (www.cia.gov).

160

Доклад о человеческом развитии 2013. Возвышение Юга: человеческий прогресс в многообразном мире. – М., 2013.

161

Кожинов В. Единожды солгав // Завтра. – 2000. – 3 октября. – № 40 (357).

162

Бурлачков В.К. Макроэкономика, монетарная политика, глобальный кризис: Анализ современной теории и проблемы построения новой модели экономического развития. – М., 2013. – С. 186.

163

К примеру, Гэлбрейт отмечал, что «в США в двадцатые годы существовали лимиты на объем реального капитала, который компания могла получить за счет выпуска на рынок своих акций» (Гэлбрейт Дж. Великий крах 1929 года. – Минск, 2009. – С. 72).

164

Как писал Кейнс, «было бы нелепо утверждать, что в Соединенных Штатах в 1929 г. имелись избыточные инвестиции в строгом смысле этого слова. На самом деле положение было совсем иным. Новые инвестиции в течение предыдущих пяти лет были в целом настолько велики, что доход от дальнейшего их увеличения при трезвом расчете рассматривался как быстро падающий» (Кейнс Дж. М. Указ. соч. – С. 298).

165

Глазьев С. Об альтернативной политике устойчивого социально-экономического развития России // Мир перемен. – 2013. – № 1. – С. 89.

166

Кейнс Дж. М. Указ. соч. – С. 299.

167

Раджан Р.Г. Линии разлома: скрытые трещины, все еще угрожающие мировой экономике. – М., 2013. – С. 35.

168

Замечу, что Новый курс содержал меры не только институционального, но и внерыночного характера, о чем Кейнс не упоминал. Так, 9 марта 1933 г. США вслед за Великобританией (1931) отказались от золотого стандарта, а 30 января 1934 г. Рузвельт подписал Закон о золотом резерве, по которому президент США наделялся полномочиями девальвировать доллар по отношению к золотому содержанию и запретить гражданам США под страхом уголовного преследования осуществлять любые операции с этим благородным металлом (за исключением ювелирных украшений и коллекционных монет). 31 января 1934 г. доллар был девальвирован на 41 %, а право владеть золотыми сертификатами было возвращено американцам лишь в 1964 г.

169

Кстати, о налогах. Как писал Нобелевский лауреат по экономике 2008 г. Пол Кругман, «в 1920-е годы налогообложение не очень обременяло богатых американцев. Самая высокая планка подоходного налога равнялась всего 24 %. Однако с развитием Нового курса богачи столкнулись с налогами, крайне высокими не только по сравнению с 1920-ми годами, но и по сегодняшним меркам. Верхняя планка подоходного налога (сегодня равная всего 35 %) была поднята до 63 % в период первого президентства Ф.Д. Рузвельта и до 79 % – в годы второго. К середине 1950-х годов, когда Америке потребовалось покрывать расходы на ведение «холодной войны», она подскочила до 91 %».

По мысли Кругмана, эти шаги иллюстрируют усилия правительства Рузвельта по формированию среднего класса. Но как тогда понимать увеличение налогов с корпораций – «в среднем федеральный налог на прибыли корпораций вырос с менее чем 14 % в 1929 году до более чем 45 % в 1955-м»? Более вероятной представляется другая версия: за счет роста налогов финансировалась подготовка к войне, а создание в США среднего класса стало своего рода положительной экстерналией (внешним эффектом) той политики.

Здесь же корни взрывного роста медицинского страхования. Как отмечал Кругман, «до Второй мировой войны медицинскую страховку имели лишь немногие американцы, а к 1955 году у более чем 60 % населения имелась базовая форма медицинского страхования, покрывающая расходы на госпитализацию». На самом деле воссозданный после Перл-Харбора Национальный военный совет по труду поставил рост заработных плат под жесткий нормативный контроль. Предпринимателям не оставалось ничего другого, кроме как привлекать новых работников посредством косвенного повышения оплаты труда с использованием «соцпакета», в который вошло медицинское страхование (См.: Кругман П. Кредо либерала. – М., 2009. – С. 48, 53–54).

170

«По ходу пьесы» развенчаем слух о «частной собственности» на американский печатный станок. Банкноты в США выпускаются Печатным бюро Минфина США (Bureau of Engraving and Printing U.S. Department of the Treasury), а монеты чеканятся на Монетном дворе все того же Минфина США (U.S.Mint).

171

Источники: Bureau of the U.S. Department of the Treasury (http://fms.treas.gov); The World Factbook (www.cia.gov).

172

Источники: Бюро переписи населения США (www.census.gov); The World Factbook (www.cia.gov).

173

По поводу смыслового содержания термина «глобализация» методологического единства также нет. Одним из наиболее удачных представляется определение известного польского экономиста Гжегожа Колодко: «Глобализация – это исторический процесс либерализации и последующей интеграции ранее относительно изолированных рынков капитала, товаров и (с некоторой задержкой и в ограниченных масштабах) труда в единый мировой рынок» (Колодко Гжегож В. Глобализация, трансформация, кризис – что дальше? – М., 2011. – С. 29).

174

Закон Смута – Хоули о тарифе, принятый 17 июня 1930 г. в поддержку американских фермеров, предусматривал значительное увеличение таможенных пошлин на более чем 20 тысяч импортируемых товаров. Ответная реакция иностранных партнеров была предсказуемой: пошлины на американские товары также резко увеличились, как следствие, оборот внешней торговли снизился, что усугубило кризис. Однако современная ситуация принципиально отлична: речь идет не об отдельных товарах, а о межгосударственной торговле.

175

Berkhout F., Hertin J., Jordan A. Socio-economic futures in climate change impact assessment: using scenarios as «learning machine» // Global Environmental Change. – 2002. – 12 (2). – P. 83–95. В оригинале: «Foresight is a way of thinking about the future, of identifying opportunities and threats that may arise over the coming years and decades».

176

Martin B. Foresight in Science and Technology // Technology Analysis and Strategic Management. – 1995. – Vol. 7. – № 2. – P. 139–168. В оригинале: «The systematic attempt to look into the longer-term future of science, technology, the economy and society, with the aim of identifying the areas of strategic research and the emerging of generic technologies likely to yield the greatest economic and social benefits».

177

Бенчмаркинг (англ. benchmarking) – оценивание, сопоставление и последующая адаптация примеров эффективного функционирования сторонних систем, предпринимаемые для повышения эффективности собственной деятельности. Один из лучших российских специалистов в области Форсайта Надежда Гапоненко расшифровывает понятие бенчмаркинга так: «Главная идея бенчмаркинга заключается в поиске примеров передового опыта из практики других корпораций и выявлении таким образом слабых сторон в собственной деятельности» (Гапоненко Н.В. Форсайт. Теория. Методология. Опыт. – М., 2008. – С. 193).

178

Новая газета. – 2010. – 20 октября.

179

В начале июля 2008 г. Председатель Правления ОАО «Газпром» Алексей Миллер сделал «прогноз», процитированный многими информационными агентствами: «Мы в «Газпроме» составили прогноз на конец текущего года, и по прогнозным оценкам цена на газ, поставляемый в Европу, к концу года составит порядка 500 долл. за тысячу кубометров». По тому же «прогнозу» в ближайшее время цена на нефть достигнет 250 долл. за баррель: «В этом случае европейская цена на газ будет 1 тыс. долл. за тысячу кубометров». Уточню: максимальное ценовое значение нефтяных фьючерсов – 147 долл./баррель – было зафиксировано 11 июля 2008 г. К концу 2008 г. цена на нефть снизилась до 36 долл./баррель.

180

Здесь и далее источник: ФТС России (www.customs.ru).

181

Источник: http://top.rbc.ru/economics/13/06/2013/861695.shtml (13 июня 2013 г.).

182

Источник: http://top.rbc.ru/economics/03/10/2013/880380.shtml (3 октября 2013 г.).

183

Источник: http://www.ihs.com.

184

Согласно Закону о природном газе США (1938), «никто не должен экспортировать природный газ из США или импортировать его из других стран без разрешения министра (секретаря) энергетики. Министр должен выпустить соответствующий приказ в ответ на заявку, после того как убедится, что предполагаемый экспорт или импорт не будет противоречить общественным интересам». Очевидно, что создание зон свободной торговли как нельзя более соответствует «общественным интересам».

185

Пэрис К. Энергетическая революция в США породила бум на рынке танкерных перевозок нефтепродуктов // Ведомости. – 2013. – 1 ноября.

186

Соколов А.В. Будущее науки и технологий (в рамках проекта «Долгосрочный прогноз научно-технологического развития РФ до 2025 года») // Форсайт. – 2009. – № 3 (11). – С. 40–58.

187

Самуэльсон П.Э., Нордхаус В.Д. Экономика / Пер с англ. – 18-е изд. – М., 2007. – С. 1327.

188

Хайек Ф.А. Указ. соч. – С. 2.

189

Принцип (лат. principium – первоначало, основа) – либо исходное, не требующее доказательств положение какой-либо теории (по-другому, аксиома или постулат), либо внутреннее убеждение, позиция, правило поведения (максима или заповедь).

190

Этатизм (от франц. etat – государство) в экономике – активное участие государства в экономической жизни общества.

191

Кругман П. Выход из кризиса есть! – М., 2013. – С. 96.

192

Обратный процесс банковского дерегулирования начался, как уже отмечалось в главе 13, во времена президентства Джимми Картера (1976–1980), подписавшего Закон о дерегулировании депозитных учреждений, продолжился во времена Рональда Рейгана (1980–1988), утвердившего Закон Гарна – Сен-Жермена, ослаблявший ограничения банковского кредитования, и закончился в эпоху Билла Клинтона (1992–2000), отменившего ограничения, разделявшие коммерческие и инвестиционные банки. Сегодня в среде экономистов-теоретиков крайне популярна точка зрения, по которой именно банковское дерегулирование привело сначала к локальным ипотечным потрясениям (2006–2007), затем к фактической остановке рынков производных финансовых инструментов (2007) и, наконец, к банкротству 15 сентября 2008 г. инвестиционного банка со 158-летней историей Lehmann Brothers, положившему начало общемировому финансово-экономическому кризису.

193

Милль Дж. С. Основы политической экономии / Т.1. – М., 1980. – С. 349.

194

Здесь подразумеваются два основополагающих свойства общественных благ: неисключаемость и несоперничество в потреблении. Первое означает, что если какое-либо благо доступно кому-нибудь, оно должно быть доступно всем. Второе – потребление блага кем-либо одним не должно препятствовать потреблению других (Гринберг Р.С., Рубинштейн А.Я. Основания смешанной экономики. Экономическая социодинамика. – М., 2008. – С. 438, 439).

195

Цит. по: Уильямсон О.И. Экономические институты капитализма: Фирмы, рынки, «отношенческая» контрактация. – СПб., 1996. – С. 86–87.

196

В новой институциональной экономической теории этот феномен корректно называется «оппортунизм», что означает «преследование личного интереса с использованием коварства, включающего просчитанные усилия по сбиванию с правильного пути, обману, сокрытию информации и другие действия, мешающие реализации интересов организации» (Уильямсон О.И. Экономические институты капитализма: Фирмы, рынки, «отношенческая» контрактация. – СПб., 1996. – С. 689).

Content

Никита Кричевский
Экономика во лжи. Прошлое, настоящее и будущее российской экономики

Введение

Глава 1. В ожидании хозяина

Скудное наследие

Не лыком шиты

Экономическая мощь российского консерватизма

Главная цивилизационная катастрофа ХХ века

Глава 2. Капитализм посвященных

Каста посвященных

Рейдерство как улика

«Лишнее» образование

Глава 3. Общак

Краткое содержание предыдущих серий

Систематизация игнорируемого

Общаковая машинерия

Глава 4. Финансовый нарыв обналички

Теория финансового воровства

Модернизация по-российски

Независимая оценка скрытого резерва

Глава 5. Коррупция, или Что нам законы, коль судьи знакомы

Борьба с ветряными мельницами

Сегодня в мире

Федеральная антикоррупционная служба

Глава 6. Следы суверенных фондов

Международные практики

Дырявая ширма

Миллиардеры на паперти

Глава 7. Малый бизнес – не пуп земли

Муха и слон

Проблемный «крупняк»

Забытая креативность

Глава 8. Сберегательные страхи населения

Риски частных инвестиций

Спящие проблемы банковского сектора

Опасность дурного законотворчества

Глава 9. Сладкий фантом потребления

Потребительство – норма жизни

Кредитное плацебо

Три источника и три составные части

Глава 10. Пенсионный фантом

Социальная Россия

Этапы пенсионной деградации

Пенсионные шатания

Глава 11. Зарубежный опыт пенсионного обеспечения

Норвегия

США

Чили

Глава 12. Либеральная ложь о 90-х и не только

Гайдаровская «шоковая терапия»

«Дикая приватизация» по Чубайсу

Миф об эффективных собственниках

Дефолт 17 августа 1998 года

Экономика и государство

Глава 13. Отвлекающий маневр «Америка»

«Частная лавочка» ФРС США

«Бесконтрольный» печатный станок

«Заоблачный» американский госдолг

Путь к спасению?

Глава 14. Форсайт, или Слепые котята

Приближение топливной бури

Будущее без газодолларов

Такой Форсайт нам не нужен

Глава 15. Экономика доверия

Принципы

Институты

Собственность

Приоритеты

Литература

Примечания