Поиск-87: Приключения. Фантастика

Седьмой раз выходит в свет сборник приключений и фантастики «Поиск», составленный из произведений уральских литераторов. Три книги изданы в Свердловске — в 1980, 1983 и 1986 годах; две — в Челябинске — в 1982 и в 1985 годах. В Перми издавался «Поиск-81».

По сложившейся уже традиции в состав сборника входят произведения разных жанров: приключения, фантастика, критические работы, библиография.

Повесть В. Букура посвящена проблеме остросовременной: доброта и гуманизм противопоставлены дикому и жестокому взгляду на «чужака» из другой орды. А построена повесть на неожиданном материале — жизни наших далеких первобытных предков.

Герой детективной повести А. Ефремова — не работник милиции, а студент, взявшийся решить задачу, поставленную перед ним жизнью, при помощи верно составленного алгоритма. Но «алгоритм» нравственности оказался намного сложней математических построений…

М. Шаламов, Е. Филенко, В. Запольских выступают в жанре фантастики — с повестями и рассказами, посвященными космическому будущему человечества, проблемам контактов с иными мирами, психологии людей новых веков.

С мягким юмором написан рассказ В. Соколовского, герой которого — сельский киномеханик — из нашего сегодняшнего времени, но попадает в совершенно неожиданную ситуацию, в иное измерение…

В сборник включены литературоведческая статья Е. Тамарченко и наиболее полная на сегодняшний день библиография писателя-фантаста А. Р. Беляева.

Все авторы сборника — пермяки.

В. Соколовский — писатель; молодые литераторы В. Запольских и М. Шаламов — журналисты; Е. Филенко — инженер-программист; А. Ефремов — партийный работник; В. Букур — рабочий; Е. Тамарченко — кандидат филологических наук; Н. Никитина — библиотекарь.

Приключения

Вячеслав Букур

ДРУГАЯ ОРДА

Повесть

Я собирал коренья в Мамонтовом распадке. Короткое лето жадно горело, как немыслимый костер. Как видно, оно приветствовало уже совсем скорый переход одного из Старцев. Он лежит неподвижно, весь горячий, и уже не требует ни ягод, ни мяса.

Лето пылало и никак не хотело так быстро уничтожаться, но скоро от всего этого тепла останутся только уголья мелких зимних звезд.

Попался очень длинный беловатый сочный корень. Закапываясь вокруг него все глубже и глубже, я дошел до вечно ледяной земли. Тут я понял, что я стал избранником.

Я прибежал к жилищу. Старцы стояли вокруг него и меняли гнилые шкуры стен на свежие. Почерневшие кости Волосатых, на которые натягивали шкуры, тускло блестели. А Предки, невидимые, но все время ощущаемые, может быть, стояли кругом и смотрели.

— Как радуются кости могучих Волосатых, что их открыли для света! — воскликнул я, подбегая. — Они уже и забыли тот час, когда в составе могучих тел паслись на груди мать-земли.

— Какой ты умный, — сказал один из Старцев, не помню его последнего имени. — Умнее даже Кострового. И с этой вестью ты бежал к нам?

— Я избранник, — выдохнул я из самой середины груди.

Больше ничего не нужно было говорить. Стоящие передо мной постараются узнать, в самом ли деле я имею право именоваться просто Старцем, не получив еще ни одного другого имени. Потому что Старцы — это Старцы. Это люди, которые уже граничат с Предками. Вот они бросили свою работу и столпились вокруг меня.

— Начинаем? — спросил Старец-первый.

— Может, подождем Старца Молодого с охоты? — возразил Старец-второй.

— Мы ему все потом скажем. Если он уничтожит словом наше решение, то повторим испытание, — ответил Старец-третий.

— Ты хочешь стать одним из нас? — спросил Старец-пятый.

Я ответствовал:

— Так получилось.

Одобрительный шум пронесся среди столпившихся, это будто среди древних, но еще могучих дерев пробежал ветер. Их было много — гораздо больше пяти. Вдруг подумалось, что для нашей орды тяжело их кормить. Старец-третий проницательно посмотрел на меня.

— Для чего нужны Старцы? — задал он вопрос. Ну, это было совсем легко. Я посмотрел на зеленые холмы (они скрывают в своих чревах один бесплодный лед и больше ничего), посмотрел на пышное желтое солнце, вдохнул колючий ветер, прыгнувший со стороны Ледяной Пасти, и ответил:

— Как вход в жилище, покрытое теплыми шкурами, соединяет уют и внешний холод, так и Старцы — это важнейший орган, соединительный между ордой и Предками. Без вас, дорогие наши Старцы, ни мы не получали бы мудрости Предков, ни Предки не смогли бы участвовать в совместных поеданиях мяса и кореньев. Они зачахли бы. А может, все было бы гораздо хуже: наши одичавшие и оголодавшие Предки с гневом нападали бы и отнимали добытое мясо, жилище, детей в утробах. Без вас во всем мире будет греметь молчание Ледяной Пасти.

Я говорил торжественно, но улыбка моя не укрылась от Старца-второго, а может быть, от другого; я с трудом их различаю, а может быть, не различаю вовсе. Кто из них первый, кто второй? Пятый? Больше-чем-пятый? Еще-больше-чем-пятый?

Так вот, этот Старец оглядел меня, от набедренной повязки из волокон крапивы и до волос. У меня волосы густые и длинные, у него их давно уже не было.

— Редко же ты посвящаешь волосяную силу Предкам, — с легким укором заметил он. Старец завидует, что ему нечего принесть в дар Предкам.

— Я накопил побольше волос, чтобы помочь совершить обряд всем тем, кто не имеет такой возможности, — почтительно возразил я и добавил: — Ведь мы одна орда.

Старец-второй (это был все же он) оскалил большие зубы, но непонятно, стало ему приятно или нет. Он сел на корточки и молчал, пока Старцы, сменяясь, спрашивали, какие растения и корни съедобны, как определить, когда начнется Большая Зимняя Ночь, как загонять Мамонтов и как распутать тот узел смысла, что мы и сами являемся Мамонтами, и питаемся Мамонтами. Этот последний вопрос был интересен и ужасен.

Я почтительно, но твердо обвел глазами Старцев:

— Рассудим, что если убивать своего прародителя, хотя бы и для еды, то долго не проживешь, — ведь кровное мщение у наших горообразных сородичей во столько же раз сильнее нашего, во сколько они сами громаднее нас. Мы откупаемся: за одного убитого Мамонта отдаем из камня, дерева, бивневой кости сделанного мамонта. Я так думаю.

— Понятно. Но почему все-таки это допустимо — убийство лохматого родича? — въелся в меня глазами Старец-второй.

— Так установил прародитель нашего стада — Великий Мамонт, своим мощным лбом и бивнем остановивший Ледяную Пасть, и отогнал он ее далеко вниз, на север! — торжествующе выкрикнул я.

Долго молчали Старцы, подавленные бесконечной мудростью, которая только что прозвучала.

— На что делится весь мир, пропускаемый нами сквозь себя в долгих кочевьях? — этим вопросом Старец-еще-больше-чем-пятый пришел на помощь всем. А то они все сидели бы оцепенелые.

— Мир весь живой, а может быть, и мертвый. В нем есть: первый палец — то, что растет, второй палец — земля и камни, третий палец — звери едящие и звери едомые… — Старцы согласованно кивали головами, я заторопился, потому что увидел нечто. — Четвертый, особый палец, — лжелюди, кои делятся на: первый сустав — голокожие, второй сустав — покрытые шерстью… Вот один из них, голокожий, стоит за чертой стойбища.

Многоголовый, многотелый Старец разом повернулся — и все глаза присоединились к моему взгляду. Костровой Дурак, искосившись, с воплем летел к нему, к этой отвратительной твари, он размахивал огромным корявым суком, и мы с облегчением ждали — ну все, теперь нам не нужно будет мараться, милый, родной Костровой Дурак. Однако последние шаги к оборотню он сделал совсем уж неуверенно, прочертив искалеченной ногой, резко развернулся и убито поковылял назад с опущенной головой. В родной орде стало совсем тихо. Только доносились резкие хриплые крики горячего умирающего Старца.

Я впервые в жизни увидел лжечеловека. Он стоял за последним жилищем, отчаянно похожий на человека. Только узором татуировки да смятым лбом отличается. Мы с отвращением смотрели на его кожные узоры. И весь мир, покрытый морщинами наших охотничьих маршрутов, изморщился еще сильнее от непереносимости.

— Это из речных, — негромко промолвил Старец-первый. — Видите, на коже нет священного налета земли.

И тут Старцы показали, что они такое! Не моргнув, не дрогнув, они продолжали смотреть, я тоже смотрел — что поделаешь! — но мне пришлось, покрытому потом истошной слабости, опуститься на корточки. Кожа, не покрытая пылью! Значит, этот ложный, этот оборотень часто входит в воду и даже — о всерождающая Земля! — даже скользит и течет в ней и вместе с ней в погоне за рыбами и уподобляясь рыбам. Я очень разволновался, во рту появился вкус пьяного меда, и я погрузился в Местовремя Сновидений. А тут видишь все как есть на самом деле, и курносое лицо его, лжеца, покрывается сияющей чешуей, ноги слипаются и обрастают перьями хвостового плавника… Увесистый тумак пошатнул меня.

— Ночью досмотришь, что там у тебя, — сказал Старец-второй. — Пойдем его превращать. Не зря же он пришел.

Меня ободрило, что они позвали меня, и пошли разом по жирным темным травам — земля вовсю пользовалась мгновенным летом и гнала из себя с натугой зеленую длинную шерсть. У корней приятно холодило босые ноги, но голову испекало Бродячим Огнем, а лжечеловек стоял не мигая и не шевелясь. Только на груди редко колебалась дохлая мышь — знак вестника. Вот почему Костровой ничего не смог ему сделать. Коварство нелюдя превыше высоты небес.

Они стали бормотать, они стали чертить на гладкой коже лжеца знаки родной орды.

Теперь все. Теперь он — человек, пока не побледнеют и не размажутся угольные узоры. Подождав начертания последнего завитка, чужой заговорил:

— Мамонт разрушил наши жилища. Может, его укусил бешеный красный волк. Ваш Предок бродит неподалеку и может нагрянуть к вам.

Молчание. Показалось, что огромная волосатая гора уже побывала здесь, прошла многократно по стойбищу, и смолкли звуки живых, и наступило время разговоров мертвых, свист ветра, летящего из Пасти, радостный брех песцов и вой собак, которые направляют свой валкий бег на уже холодную, неподвижную двуногую добычу…

— Можно ли ему верить, этому лжецу, этому нечеловеку? — осторожно спросил Старец-второй.

Старец-пятый очень удивился и посмотрел на него:

— Ты, верно, скоро станешь Предком. Ты уже забыл такую вещь. Ведь пока на нем знаки нашей орды, он человек и поэтому не может лгать.

— Да, я не могу теперь лгать, — сказал чужеордынец, и ему поверили.

— Как же я скажу неправду, — добавил он, — если мне нужно спасать родную орду. Она разбежалась в ужасе перед вашим мохнатым родичем.

Мне показалось, что Верхний Огонь запылал сильнее, а ветер стал теплым и благоуханным. Я с презрением посмотрел на чужого:

— Что мы стоим! Перед нами редкий случай! Всю орду Рыбы мы истребим! Они ведь рассеяны по одному!

Старец-первый сделал знак, и я умолк.

— Ты говоришь это, предстоя перед лицом гостя, — с укором сказал он. — Мы еще не принесли в жертву гостю и его предкам пищи и питья, а ты такое говоришь, незрелый грубый подросток.

— Какой же это гость? Это ведь живой мертвец. У него нет орды. У него нет силы. Она рассеялась по лону мать-земли. В этом светлый знак. Ее рассеял наш родич. В этом глубокий смысл.

Ответ в виде солидного заушения удовлетворил меня.

— Пойди со Старцем, — сказал Старец, — принеси пищи и питья.

Я подчинился. Мне стало все равно. Я пошел к мясным ямам с каким-то Старцем (устал их различать). Я раскрыл ямы и набрал сквашенного мяса, мимоходом полакомившись от крепко пахнущего куска. Я наполнил обмазанные глиной корзины сброженным медом. Старец добавил в мед умопроясняющий сок мухомора. Потом он стал выпускать изо рта тяжелые, секущие слова:

— Ты избранник Предков, но в голове у тебя нечистоты. Нам, правда, нравится, как ты отвечал на вопросы. Не нравится, что ты, обглоданная кость, не дошел до глубин. Нравится, что охвачен ненавистью к ложным людям. Не нравится, что эта, — он звонко щелкнул меня по темени, — пустая черепушка не до конца понимает смысл силы знаков на теле, на словах, на глине, на дубине.

Ругая меня, Старец одновременно наносил оздоровительные знаки и изображения на бока корзин. Долго он делал это. Потом он перестал порождать слова, чтобы они без остатка вошли в мои уши. Кряхтя, я потер свои горящие ягодицы, ведь слова секут больнее прутьев. Видя мою подавленность и боль, он заговорил мягче:

— Если мы, Мамонты, суть единое тело орды, то и они, Рыбы, тоже единое тело своей лжеорды. Если умрет кто-нибудь, неужто орда становится менее целой? Если ты отсечешь себе палец и выбросишь его — твое тело будет уже навсегда с изъяном. Но умри (он сделал рукой оберегающий жест) весь наш многолюдный Мамонт, за исключением одного охотника, — и все равно родная орда будет живой. Поэтому и убийство одного из Рыб мало что значит. Это первый палец. Второй палец — мы не знали, что он пришел от рассеянной в разные стороны орды. Мы нарисовали на теле его знаки Мамонта, и знаки всех наших Предков, и историю, и путь любимой орды — иначе как же начать разговаривать с ним? Он превратился в нас на время переговоров. Мы не можем убить самих себя. Он — Мамонт, но он и Рыба. А если одна Рыба перешла в Мамонты, то, значит, все Рыбы стали на время нашими Предками. Один — это все, а все — это один.

Чтобы все стало для меня, да и для него, яснее, Старец отхлебнул мухоморного меда, подождал, пока он прояснит дух и тело, разгладил ногой землю, сел на корточки и нарисовал опухшим старческим пальцем:

— Понял, кто они теперь? — спросил Старец.

— Можно? — спросил я в ответ, показав на череп с мухоморным медом. Старец нерешительно кивнул. Я потянул в себя. Впервые можно было глотать благословенный мед вот так, не таясь, не вылизывая недопитые капли из черепов Предков! Вот наконец напиток Предков ударил в сердце, мягко окутал голову, приласкал ум. Я понял, что пытался втолковать Старец.

— Пошли потчевать гостя-врага, — сказал он. Потом он слегка помялся: — Скажи мне… ты ведь был в Местовремени Снов? Когда мы встречали Рыбу? Что ты там видел?

Я откровенно ему рассказал, как чужой обрастал чешуей. Он со скрытым уважением посмотрел на меня: избранные Предками посещали Местовремя в любое мгновение, а не только ночью. Предки живут в этой чудесной стране, но не всегда пускают к себе. Вход к ним — это мед, гибель на охоте или старость.

Мы потчевали Рыбу квашеным мясом, черемшой, заячьей капустой, медом, кореньями. Мед загудел во мне, он распахнул все входы в местности Предков, и Предки хлынули, тесня друг друга, столпились вокруг, стали вкушать вместе с нами, и это было хорошо. Какая же трапеза без Предков? Они брали пищу и питье, но оно не уменьшалось. Они проходили сквозь нас, и они просвечивали, как влажные тени. Среди милых, родных призраков с мамонтовыми головами заметны несколько тел с рыбьими мокрыми лицами. Они пришли сюда наблюдать, не обижают ли их родственника, и разделить наше угощение.

— Какая великая вещь — мухоморный мед! — воскликнул я, обращаясь к Рыбе. — Он показывает суть вещей.

— Да! — откликнулся гость, и лицо его, покрытое мелкими шрамами от осколков кремня, озарилось восторгом. — Но возле Быстрой, где мы живем, совсем нет пчел, и меда, — добавил он грустно. Грусть вдруг взяла его всего, и он зарыдал. Мне стало его жаль. Я тоже зарыдал. Я дотронулся до его сильной руки:

— Вот тебе еще один череп меда… Выпей его… На твоем лице без числа мелких шрамов, они бывают, когда много работаешь с камнем. Ты, наверное, великий мастер. Оставайся с нами. Нашего Друга Камней забодал недавно лось, а следующий Друг Камней еще маленький. Оставайся с нами, и ты будешь получать проясняющий напиток дважды в луну. Мы глубоко вырежем на твоей коже изображения Предков, ты навсегда станешь настоящим человеком.

— Да-да, — подхватил Костровой Дурак. Он подсел к Рыбе с другой стороны и обхватил его спину искалеченной рукой. — Оставайся, и я буду тебе самым близким родичем. Ведь всех Друзей Камня воспитывают из больных и увечных, так? И ты тоже из них, так? Хотя твое тело крепко и соразмерно, — удивленно закончил Костровой.

Сопя, Рыба крепко обнял Дурака, и тот покорно уткнулся в его мясистое плечо; Рыба же отвернул от него ко мне свое лицо. Все мышцы этого лица с вдавленным носом уже устали от бурного плача и обвисли, только в углу рта плясали несколько пузырьков слюны да еще он горько всхлипывал:

— Спасибо, родные, но я и так уже был человеком, то есть Рыбой, и я стану Рыбой, когда уйду отсюда. Вместо себя я оставлю маленького себя. — Закончив так загадочно, он еще несколько раз всхлипнул.

Старцы замерли в недоумении, и холодный ветер летал меж нами, соблазняя на лживое понимание. На любую загадку нужно ответить. Правильный ответ обладает могучей силой. Неправильный ответ… Лучше не думать, чем это пахнет.

Я тоненько рассмеялся. Старцы — первый, второй, третий, четвертый, пятый, больше-чем-пятый — безуспешно вскидывали тяжелые головы на мой смех. Я сказал, ликуя:

— Мухоморный мед мне брат. Он открыл мне, что наш гость Рыба… (Старцы вразнобой закашляли на мою неловкость)… наш Рыбомамонт (все одобрительно заплевали), великий Друг Камня, хочет оставить нам себя, то есть своего сына — каменный нож! Это я понял!

Смеясь, я подбегал к Старцам и заглядывал им в волосатые седые лица. Но они не радовались. Это удивило меня. Они морщились и отвращали свои мудрые бороды. Это опечалило меня.

— Я удивляюсь, я печалюсь, — сказал я. — Почему так вы нерадостны? Неужто я не показал свое избранничество Предками?

Старцы молча посмотрели мимо своими бесчисленными лицами. Потом первый сказал:

— Давайте думать, как нам… — он подыскал слово, — …уговорить Длинноносого Предка.

Я обрадовался. «Уговорить»! Я бы ни за что до этого не додумался. А Старец-первый сразу сообразил: если мы собираемся… Змееносого, то мы не должны даже и в мыслях говорить: «…», вместо этого наши языки будут произносить «уговорить», «присоединить к Предкам», «направить в Местовремя Снов». Я чувствовал: когда я хочу стать Старцем, я должен все это выдержать.

Постепенно родимая орда стянулась вокруг нас. Охотники, женщины с детенышами, незрелые парни и девочки сначала неразборчиво болтали, потом начали выделяться такие речи:

— Сегодня ясный день, значит, Предки довольны.

— Сегодня утром над стойбищем толклось густое облако гнуса, значит, Друг Камня говорит чистейшую правду.

— А я сегодня ночью в Местовремени Снов встретил песца, кинул копье, но промахнулся. Значит, Предка удастся «уговорить», хотя я и не успел доохотиться.

— Сегодня, то есть сейчас, видна была маленькая евражка, она пробежала не останавливаясь от одного конца стойбища до другого. Значит, Друг Камня тоже должен участвовать в погоне за Предком.

Это называется — обдумывать. Много было выпущено в прохладный солнечный воздух слов, и Старцы ждали, когда все части тела родной орды кончат с обдумыванием.

Потом они встали, образовав своими телами кольцо. Оно было в одном месте незамкнуто. Меня неудержимо потянуло в это незамкнутое место, на пустое место, на свободное место, на хорошее место. Я приблизился и замкнул цепь. По одобрительному молчанию Старцев я понял, что поступил правильно. А может, молчание было неодобрительным, и я поступил неправильно. Но все равно: хоть на один этот раз я стал одним из них.

В руках Старца-первого появилась долбленка с охрой. Выйдя на середину круга, он опрокинул сосуд, и сухая кровавая струйка с шорохом посыпалась из дыры, рисуя на земле холмы, реки, долины, ручьи, скалы. Я поразился, как много знают Старцы: была нарисована не только страна нашей орды, но и места других орд на два дня ходьбы на все четыре стороны мира. Старец сделал охрой орду Рыбы, орду Лося, орду Кремня, орду Змеи, орду Сухого Сучка (по их отвратительному заблуждению, Енот-Строитель прокопал этим суком овраги и реки в начале времен)… Пошмыгивая от волнения носом, Старец вел разнообразные линии по убитой, утоптанной земле. Рука его костлявая тверда, взгляд остер, поступь жилистых, в старых белесых шрамах ног уверенна. Нельзя допустить ни малейшей ошибки.

Рыба, то есть Друг Камня, сел. Он покопался в своей плетеной сумке и вытащил кусок кремня. Одобрительно он глядел на рисующего. Руки его между тем были сами по себе: они обернули кремень обрывками шкуры, зажали его между мощных колен; пальцы левой, глупой руки хищно обвили отбойник, приставили к единственно верному месту на поверхности. Друг Камня прошептал извинительный заговор Кремню и мягко ударил зажатым в правой руке молотком. Произошло чудо: от камня отделилась длинная, почти совсем прямая полоса…

— Посолонь или противосолонь? — вопросил Старец-первый. Все в замешательстве молчали. Я шагнул к Старцу, в середину круга, и твердо сказал:

— Противосолонь.

— Почему? Но почему? Это необдуманно! — зашептали Старцы. — Это молодо, зелено, глупо! Объясни, почему?

— Если кружиться посолонь — это желать добра. Мы же должны желать… э… уговорить Носатого Предка, а это добро только для Рыб, но почти, то есть не совсем, добро для него.

Все молча закивали и пошли по кругу — тихим приставным шагом против хода солнца, переплетя руки и взявшись за плечи друг друга. После обдумывания наступила пора обсуждения.

В стойбище один за другим возвращались еще мужчины и женщины. Они бросали в одну кучу коренья и ягоды, в другую — связки евражек и зайцев, в третью — узелки с вкусными гусеницами и птенцами. Двое последних принесли вздетого на жердь поросенка. Молодого Старца все еще не было. Видно, складывает крупную добычу.

— Мы пойдем сначала в сторону холода-а-а, — тонким голоском затянул Старец-первый, идя по кругу.

Все хором подхватили.

— Мы разделим сильных, могучих, хитрых охотников на трой-ки-и-и.

Подхватили.

— Тройки разойдутся во все стороны, как перья в птичьем хвосте-е-е.

Подхватили.

— Когда кто увидит бешеного Носатого Родича…

Подхватили.

— Будет заманивать его к скала-а-а-мммммм.

Подхватили. Мммммммм. Я шел в общем хороводе, и костлявые старые руки обвили мои руки справа и слеза, цепко впились в плечи. Слаженно выкрикивая вместе со всеми повторы вслед за Старцем-первым, я в то же время видел, как Верхний Огонь опускался все ниже, люди обступили частью нас, частью Друга Камня, который, неверно улыбаясь, осторожно обивал край ножевой пластины — делал ее острой. Это великий Мастер, так и запомните. Несмотря на множество черепов мухомеда, руки его не тряслись, а сновали в полном согласии. Он очень редко смотрел на них, больше на хоровод советующихся Старцев.

Подхватили. Подхватили. Подхватили.

— Нет! — Я выбежал на середину круга. — Нельзя гнать Носатого Волосатого! «Гнать», вы поете? Но как? Это вам не трусливый суслик.

И, обратясь к Старцам, я громко пропел:

— Поманим его и побежим от него!

— По-ома-а-а-ани-им его-ооо и-и по-обе-ежи-и-и-им о-от не-его-о-о-ого-го-го-го-го!!!

Я снова встал в круг и затерялся, смазался в нем, в вихре резких поворотов и притопываний. Пыль висела в вечереющем воздухе. Старцы сдержанно, чтобы не мешать обсуждению, покашливали. Друг Камня показывал белые зубы и красные десны. Он вытащил из сумки две костяные пластины и сухожилиями примотал к ножевой заготовке. Получалась прекрасная ножевая ручка. Сумка его была неиссякаема. Так, Мастер достал из нее прекрасный рыбий клей, отличную меховую кисточку, яркий кусок охры, прекрасный белый кусок топленого жира, острую рисовальную палочку. Трудно было следить за ним — хоровод в своем священном движении уносил меня от него, и когда движение вновь приближало меня к Рыбе, у ног его оказывалась новая помогающая ему вещь.

Мы уже заканчивали обсуждать, как нам уговорить Мамонта. Друг Камня заканчивал изготовление ножа — своего родственника. Блуждающий огонь заканчивал свой спуск. С охоты наконец-то вернулся Молодой Старец. Ему захотелось прикончить чужака. Он просто не разобрался. Да и Рыбомамонт сам был виноват. Он вспотел от выпитого, и узоры истины на его теле сильно размазались, так что Молодой Старец видел перед собой лжечеловека из орды Рыбы. Всем известное проворство Рыб спасло нашего гостя. Когда в воздухе подало свой тонкий голос невидимое в быстроте копье, он не разгибаясь мелькнул от камня, на котором сидел. Он закричал криком смерти, и сначала все решили, что все кончилось. Но гость страшно выругался:

— Бесплодный ты мертвец! Испортил все! Испорчено было не все — копье только пригвоздило сумку к земле да слегка порвало мышцу на боку. Но это едва было видно в сумерках, а еще было видно, как бешено рванулся, выхватив нож, Младостарец и на нем черными комьями повисли другие Старцы.

— Гость! — орали они. — Нельзя!

Молодой Старец остановился. Тяжело задышал:

— Что же вы… Давайте быстрее делайте из него человека! Я терплю из последних сил!

Свет Верхнего Огня замер на пороге, отделяющем землю от неба, и на земле орда разложила очень большой костер. При его свете Старцы торопливо разрисовывали Рыбу, опасливо косясь на Младостарца, которого трясло, он то и дело вскакивал и трубил, как Предок, при виде чужих ненавистных рисунков на чужом теле. Но кожа Рыбы заполнялась рисунками из жизни родной орды, дыхание великого охотника становилось мягче. Стерев дикую пену с губ, он улыбнулся и сказал:

— Теперь я узнаю в тебе человека. Я не виноват перед тобой. Приказ Предков двигает нами, а он несгибаем, у него только одно значение: убей так убей, накорми так накорми. Давай выпьем с тобой из одного черепа и забудем этот печальный случай.

Так они сделали… Потом Старцы стали рассказывать, что гнев Змееносого Предка обрушился на Рыб, и они припали к коленям могучей орды людей, ища заступничества. И про круговое обсуждение говорили мудрые Старцы, и про песнь-решение, и про мою поправку. Молодой Старец прошел по мне блестящими глазами и сказал:

— Его избранничество почти ясно. А сейчас пойдем отдохнем.

Но сначала все отправились навестить Старца, готового перейти к Предкам. Родная орда столпилась вокруг, гладила занемогшего по горячим рукам и голове и поила медовой брагой. Но ум его уже почти весь пребывал в Местовремени Снов, он разговаривал с невидимыми существами, а драгоценная жидкость вяло выливалась без пользы из пахучего рта. Все отошли и залезли в один шалаш из шкур, тут мед всеми овладел, и мы повалились друг на друга, сплетясь в одно ордовое существо.

Поутру мы проснулись. Предки, вошедшие вместе с медом, прямо так и распирали наши головы. Их было много, и поэтому им было там тесно. Мы терпеливо перенесли эту вспыхивающую, гремящую боль — ведь Предкам хотелось иногда оживать, и у них не было иного выхода. Что может быть лучше жизни?

Если выпить много воды и съесть кусок хорошо пропеченного курдюка горного барана, они будут довольны и выйдут вон.

В безмедовом состоянии мы вновь исполнили хоровод обсуждения. Потом какой-то из Старцев кивком подозвал какую-то девушку и спросил:

— О, еще не взрослая, ты все запомнила из вчерашнего обсуждения?

— Запомнила.

— Все запомнила из сегодняшнего обсуждения?

— Запомнила.

— Есть ли какие отличия?

Невзрослая задумалась. Потом, запинаясь, сказала:

— Первый палец: это было вечером, а сегодня это произошло утром. И второй палец: вчера — это ведь было вообще вчера, а сегодня ведь светит другое солнце.

Теперь уже не только Старцы, но и вся орда усиленно начала решать — большие это отличия или нет. Все-таки установили, что сегодняшнее решение не слишком отличается от вчерашнего.

И вот закипела орда, перекликаясь внутри себя, разбиваясь на охотничьи группы мужчин, а женщины, подростки и дети скучивались в другом месте, чтобы пойти собирать пищу с поверхности мать-земли. Молодой Старец сжал мой локоть твердой рукой:

— Ты пойдешь искать Предка с Другом Камня. Не удивляйся: хоть над тобой не совершили необходимых обрядов и ты еще не мужчина, но ты заявил, что Предки избрали тебя. Если это так, то из похода за Предком ты вернешься первым в орде Мальчиком-Старцем. Ты мне сразу понравился вчера, когда я пришел, сгибаясь под тяжестью добытого мяса.

Он шел рядом со мной, легко перебирая длинными сухими ногами охотника, и совсем не был похож на мастера-Рыбу. Тот приземистый, с грубыми выпуклостями мышц, весь как кусок кремня, с которым он дружен.

— Ты говоришь про свое тело «я» и понимаешь под этим совсем другое, не то, что всегда понималось. Ведь пока тебя не посетило чувство избранничества, ты твердо знал, что «я» и «мы» — это разные слова для называния одной и той же вещи — родной орды.

Я смотрел на Молодого Старца в восхищении. Он говорил как заправский Старец, доживший до невообразимых лет, не умерший с голода, не съеденный зверем, чужеордынцем или болезнью.

— Я наблюдал за тобой, когда ты произносил эти слова: «я — избранник», «я посоветовал Старцам». С удивлением я увидел, что твое «я» не означает «мы». Это слово указывает именно на этого безымянного юнца с облупленным носом и тощим длинным телом. Неужто «Я» — имя этого недозрелка? Но ведь «Я» издавна является моим именем. Кроме того, меня зовут «Младостарец». Как-то, в свое время, почувствовалось вдруг, что «я» означает не эту скученность родных существ, а одно-единственное, выделенное из этой массы тело… Вот это тело, — он хлопнул себя по широкой плоской груди. — А поскольку все остальные так и остались в «мы»… то… — Он не знал, как это превратить в слова, пошевелил длинными прекрасными пальцами: — Понимаешь?

— Мне кажется, я понял.

Он со светлым лицом посмотрел на меня:

— Вот! Ты опять сказал «я» в другом смысле… В новом смысле. — Сильный взор Младостарца засиял слезами. — А я-то думал, что я один… Какая заброшенность… А теперь нас двое. Мы, то есть не «мы» — все вообще, а «мы» — два «я», — мы сможем такого наделать… Моя орда… То есть твоя орда… От радости я даже запутался. В общем, ЭТА орда, если она станет частью нас, прогремит на весь мир — от Ледяной Пасти до южного Края Предков.

Мы, не сговариваясь, повернули назад — к центру мира, к родным людям, причем мне пришлось обежать вокруг него.

— К чему я посылаю тебе такие слова? — спросил вопросом Младостарец. — Отгадай.

— Но я ведь не Предок и не Старец, разгадывающий загадки Ледяной Пасти, — возразил я и добавил: — Пока не Старец.

Он с удовольствием посмотрел на меня.

— Мне нравятся такие мечты. Ты приходи целый с охоты на Предка, ладно? А то ведь опять будет одно «я».

Вдруг он остановился, и мне, чтобы не забежать вперед, пришлось остановиться тоже. Он медленно совершил шаг ко мне и возложил сильные ладони на мои плечи:

— С этим Рыбой нужно что-нибудь сделать… — Он слабо потискал мою меховую накидку, его губы нерешительно пошевелились, а взгляд убежал под ноги. Кажется, он прошептал слова «удочка», «крючок». Резко он вскинул глаза и упер в мои — и понятно стало.

— Зачем? — спросил я.

— Нужно начать хотя бы с этого. — Голос и глаза его стали туманными, тревожно манящими сразу во все стороны дикого, неустроенного мира.

— Старец! Который в стороне! Пора! — кричали из единственного домашнего места в этом мире — из славной орды. Молодой Старец зачастил:

— Наша орда должна распространить свою силу на весь дикий мир, она должна покорить всех лжелюдей, слить их с родимой ордой или уничтожить, если они захотят оставаться зверьми. Но как, с чего начать — не знаю… Нужно пробовать, пробовать, понял? Вот ты и должен… Друга Камня… Ясно? Уговорить. Но только после того, как уговорите Рыжего Длинноносого.

Я опять понял, и все спуталось вокруг, и я почувствовал, как уходит жизнь из всего на свете.

— Как? — хрипло каркнул я, и жизнь, испугавшись такого голоса, вернулась обратно, завращалась, выжимая из тела жар и пот. — Как я смогу это сделать? Ведь Друг Камня наш гость, а значит, и часть нашей орды.

Мне стало страшно. Уб… то есть уговорить члена нашей орды ни с того ни с сего — да этого не было ни в одном предании! Пусть даже он временный соордынец!!!

Дунул насыщенный холодом, приманчивый ветер с севера.

— Ну Младостарец же! Пора!

— Уже ведь сказаны все наставления.

Выслушав эти крики, он холодно повернулся ко мне:

— Я знаю, ты думаешь, как тяжело уговорить родича. Прекрасно. Хвалю. Но НА САМОМ-ТО ДЕЛЕ он нам совсем не родич, а так, жалкий остаток нелюдского рода, оборотень и лжец. А ты боишься. Ты вот еще чего боишься, я знаю: мол, нет такого предания, которое приказывает сделать то, о чем я тебя прошу. Ну так вот, я, я тебе говорю: смелее! Дерзай! Пробуй! Если мы, то есть «я» да еще «я», победим, мы сделаем, выдумаем себе любое предание, какое захотим. Это будут сказания о нелюбви к людям и о любви к нелюдям, о том, что земля — это небо, а небо — это земля, что все родственники и что все — неродственники.

От любимой орды отделился Друг Камня и, по-хорошему скалясь, пошел в нашу сторону. Младостарец любовно сжал мои плечи, легонько толкнул в сторону Рыбы:

— Жалко, что все так быстро случается и некогда все основательно разъяснить. Но помни еще и еще, что бы ни случилось: НА САМОМ ДЕЛЕ он не человек. А если мы будем чересчур придерживаться правил для единого многоголосого «я», то никогда не сможем покорить неустроенный мир.

Он мгновенно повернулся и пошел мягким быстрым шагом. Ближе, ближе подходил он к любимой орде и к Рыбе. И тот приближался к нему. Подойдя почти вплотную к Мастеру, Молодой Старец повернул к нему красивую голову и мягко, светло улыбнулся. Ослепительно сверкнули прекрасные зубы. После этого они разошлись, идя каждый своим путем: Молодой поспешил к группе охотников, ко мне же подошел, по-хорошему показывая зубы, Мастер Камня:

— Радостно, что пришлось участвовать в деле с таким умным юнцом. Радостно к тому ж, что стоит хорошая погода. И того радостней, что предок хмельного меда так крепко скрепил нашу дружбу.

После такого решительного слова мы шли целый день вдоль реки молча, мы двигались в указанном нашими Старцами направлении, мы шли прямо в огромный красный костер, разложенный на западном небе, на небе умирания. И когда уже почти совсем вступили в это красное пламя, молча посмотрели друг на друга, согласно кивнули и стали располагаться на ночлег. Вдруг он вздрогнул и стал шарить вокруг своего пояса.

— Ты взял угли? — испуганно спросил он. Я торжествующе ухмыльнулся, вытащил из кожаного мешочка два камешка и ударил один по другому. Тончайшие молнии брызнули, извиваясь, и одна золотая змея клюнула в кучку сухого мха. С привычным трепетом я наблюдал, как рождается огонь. Мастер жадно посмотрел на него, потом испуганно — на меня.

— Не понимаю, откуда он взялся?

Я небрежно объяснил:

— Родился. Вот этот камень — мужчина (я показал на кремень), а вот этот — женщина. При своем страстном движении они порождают огненное дитя. То же самое происходит наверху, когда Предки промокают от дождя и высекают немыслимыми камнями огромные молнии, — они хотят разложить костер для обсушки.

— А у нас говорят, что Предки в это время пируют и с треском раскалывают кости, — с сомнением сказал Мастер Камня.

— Ваша орда темная, — снисходительно улыбнулся я. — На самом-то деле, как ты убедился, все на свете происходит не так.

Он промолчал, но, видимо, не обиделся. Но эта жалкая помесь Мамонта и Рыбы, этот обглодыш полувымершей орды вечером показал некое умение, когда костер разгорелся! Вечер захотел быть промозглым. Мы спросили Предков, кому первому спать, и Друг Камня вытащил короткую травинку. Предки подарили маленькую радость.

— Жаль, что ты будешь спать, поджариваясь с одного боку и леденея с другого, — сказал я ему. Он молча растянул свои толстые губы и скинул с плеч тонко выделанную медвежью шкуру. Я завистливо посмотрел на эту одежду. Мастер встряхнул одеяние и туго растянул на ивовых распорках. Я ничего не понимал. Но он развернул эту перепонку лицом к костру и пригласил опробовать эту штуку. Я лег между костром и шкурой и испугался: тепло схватило сразу с обеих сторон. Но потом стало понятно: тепло, дойдя до шкуры, ударялось об нее и летело обратно и грело уже с другой стороны.

Он взял копье (я поджался, надеясь на силу наших накожных рисунков), взял головню из костра и скрылся по направлению к речке. Я следил в призрачном свете ночного солнца, как огонь лохматой звездой метался вдоль мелководья, как Мастер сделал бешеный рывок — я вскочил — и забился в воде, с кем-то борясь. Я задавил в себе отвращение, хотя тяжело было наблюдать за этим жутким одиноким камланием. И он возвратился, трясясь от холода и удовольствия, с усилием неся копье, на кремневом наконечнике которого — увесистый, в один локоть, таймень. Он улыбнулся и стал бегать вокруг костра. Согревшись, он раскопал землю в одном месте, налил туда воды, взял из ямки грязи и облепил рыбу со всех сторон. Потом положил ее в огонь.

— Сжигаешь в дар Предкам? — утвердительно спросил я. Он покачал головой. Потом проходило время, белесый ночной свет летней тундры веселил нас, таймень пекся и пел на угольях. Блуждающий Огонь тихо крался за горизонтом к месту восхода, выставив раскаленную макушку.

Я впервые посмотрел на сидящего рядом как… как совсем на человека. В это время Мастер воскликнул:

— Как зловеще, но и радостно и могуче плывет по мировым водам Огненная Рыба!

Нет, не человек. Разве человек говорит такое про солнце? Ведь людям известно, что оно — огонь, зашвырнутый однажды Мамонтом наверх, когда он приводил в порядок мир. Дело было так: Предок счищал с земли покрывающий ее сплошной лед. Было совсем темно, но он, могучий, швырял лед строго в одном направлении — так, кстати, появились север и юг, потом он принялся прорывать своими мощными бивнями русла рек; вдруг он почувствовал ожог — оказывается, он наткнулся на подземный огонь; взревев от боли, он в сильнейшем гневе схватил кусок огня и подкинул высоко вверх, потом испугался — ведь, по его замыслу, мир должен был освещаться вечными огнями, укрепленными на вершинах холмов: но тут он увидел, что и так хорошо; надеясь, что никто не увидел его огреха, он продолжил свою мировую работу. Ошибка Носатого, его ярость, его недалекость всегда высмеивается и вышучивается на празднике Делания Весны.

Так знают все настоящие люди, то есть Мамонты. А тут — Огненная Рыба! Жутко мне стало. Я вдруг тут понял, что все чужие, все враги, живущие вокруг нашей орды, — не звери. Они хуже зверей. Их лопотанье похоже на нашу речь, и даже различимы какие-то подобия смыслов, они охотятся и делают оружие, у них, оказывается, есть свое, оборотническое знание о мире. Все это отвратительно, как гримасничанье твоей собственной тени на закате солнца. Ты белый, тень черная; ты поднял руку, и она угодливо тянет к небозему что-то длинное и темное; ты шагаешь, и она торопливо переставляет плоские подпорки. У нее нельзя заметить собственной воли — значит, она глубоко прячет свои умыслы. И многие, многие орды подделок под людей тянутся от нас во все стороны мира, и они изначально враждебны единственно человеческому семени, как тень враждебна свету. Есть способ сделать их людьми — нанести на их человекоподобные тела знаки нашей орды. А если нет — да будут они нашей добычей!

Но рыбу от Рыбы я принял из его корявой умелой руки. Ведь на нем наши знаки, и теперь он на время наш, и их пища — наша пища.

— Ложись, — сказал он, когда от тайменя ничего не осталось. Ни единая мышца лица не дрогнула у него, когда я вынул маленького каменного Предка и намазал его густо куском печеной икры.

— Как же ложиться? — удивлялся я. — Ты вытащил короткую веточку, а не я.

Он улыбнулся и опять стал ходить вокруг костра. Он дал понять, что старше и что у него больше сил.

Я спал, это был просто отдых. Местовремя Сновидений я так и не посетил и остался без разговоров с Предками и без их советов. Жаль. Потом я прыгал вокруг костра, а Мастер сонно сопел.

Мы шли несколько, много дней в указанном Старцами направлении. Иногда наш путь делал, как змея, короткие броски влево-вправо. Однако никаких следов Предка не было. Друг Камня становился все разговорчивее, ближе, роднее, а значит, и невыносимее. Помогая ему собирать пищу для костра, поедая вместе с ним сушеное мясо, все время подновляя на его коже бледнеющие рисунки, я слушал его, слушал. Он подробно пересказывал историю своей орды (не той своей, в которой он сейчас, а той, в которой родился). Он пропел песню орды и станцевал танец орды и рассказал, как он был в младенческом возрасте унесен обезумевшей от потери детеныша медведицей, как Рыбы догнали и убили ее, а потом совершили карательный поход против орды Медведя, безусловно виновной в этом случае; как все решили, что такое необыкновенное начало жизни говорит о необыкновенном будущем служении и хотели сделать его Старцем…

— Как? — прервал я его. — Разве Старцы у вас такие молодые?

Он снисходительно улыбнулся:

— У нас Старцем можно стать даже в утробе матери. Важно, чтобы на тебя пал выбор предка-Перворыбы.

Я слушал его содрогаясь. Голова и руки опухли от злой крови. Для того ли я пережил пятнадцать пальцев весен, чтобы слушать такое — и не мочь пустить в ход ни нож, ни копье? А он хвастал своим предком-Перворыбой, его могучестью, ловкостью, спокойствием. Внутри медленно поднимало голову отчаянье. За что, за что я так наказан? Ух, если бы не эти родные линии на его теле…

И тут стало еще хуже, кажется, вся вселенная, укрепленная на спине Мамонта, содрогнулась от кощунственных слов, белесая жирная дымка над нами заклубилась еще гуще, и Верхний Огонь закрыл свой глаз, чтобы не видеть и не слышать этакое.

— Здесь нас двое. Никто не слышит.

— Кроме Предков.

— Кроме МОИХ предков, — нажал он голосом. — А что касается твоих, то их, верно, все равно что нет. Они не истинные. Истинны только мои Перворыбы.

Я яростно сжал древко — оно попало к нам откуда-то с юга, где эти древки и ручки от топоров, а также дубины растут прямо из земли; переходя от одной орды к другой, они становятся все ценнее, и наша единственная в мире орда людей отдает за каждую пару деревяшек по одному клыку. Я сжал древко копья так, что заломило пальцы, и я прошел вперед, чтобы не поразить ненавистника в спину. Хоть я и знал, что никогда ничего своему не сделаю.

— …И твои жалкие предки просто вызывают смех, — продолжал Мастер. — Только наша всем известная терпимость к заблуждениям других орд удерживает меня от веселья. Рыбы вообще отличаются спокойствием и рассудительностью. Поэтому только мы сможем объединить все орды в любой орде, прекратить всеобщую вражду: ведь все будут людьми — Рыбами.

Это продолжалось до ночного привала, и тогда он наконец замолк, потому что жевать сухое мясо и говорить — умение, к счастью, не всем доступное.

И вот он улегся перед своей распяленной шкурой, а я ходил взад-вперед, охраняя его отдых. Белесый, сукровичный свет растекался по кругу горизонта, он делал густые травы черными. Очень далеко на юге фыркал и утробно урчал шерстистый носорог, вокруг костра замыкали шуршащие петли тут же исчезающие гибкие тени: лисы, песцы, пумы; иногда с огромной важностью, едва ворочая шеей от гордости и силы, но тоже бесшумно, как порождение Местовремени, проходил волк. Хуже всего, если будет приближаться пещерный лев. Он перешибает хвост гигантскому лосю и уносит его легко, как мать младенца. Пещерный лев не появился, но пришел сон, он принялся бороться со мной, и пришлось вежливо пошевелить Мастера большим пальцем ноги. Он легко вскочил, но в его глазах, красных от дыма, еще плавали видения. И я засомневался: что ему посоветовали его предки во время посещения? Хоть он и наш, но его Рыбы должны его посещать… по привычке…

Я смотрел на проплывающие передо мной мысли и был уже на полпути между тем миром и этим. И вот. Плывут мысли… то есть Рыбы… враги… Мастер делает им много-много-много рубил, ножей, наконечников, зубил, тесел, весел… нет, весла — это дело Друга Дерева… Многомногомножей… Многомногомно… А у нас их нет… Нет, нет, нет — нетнетнетнет… тне, тне, тне-е-е, — завыл тихонько пес вдалеке — у них недавно начался гон.

Я, оказывается, лежу возле костра. Сердце бежит от меня и никак не может убежать, и я грызу в исступлении сырую землю, как смертельно раненный на охоте.

…Сюда, да, вернулся сюда с охоты в Полях Сновидений. Вернулся с добычей мысли, увидел, когда был там, что-то важное для нашей орды.

Голова моя сонно поднялась — по ту сторону костра неустанно вышагивал, охраняя меня, Друг Камня. Так вот кто ты такой! Ты не только нечеловек, но и очень искусный нечеловек! Поэтому и очень опасный. Тут воин сна ударил своим невидимым копьем, голова моя поникла и не успела додумать.

Зато было время для додумывания, когда я быстро шел след в след за Мастером, глядя на его толстую от мышц спину. Очень глубокая ложбинка разделяет спину сверху донизу, и темная тень заполняет ее. Я наслаждался своим открытием. Вот, оказывается, почему должен я уговорить Мастера. Он делает разнообразные орудия для Рыб и отказывается делать для нас. Он плохой. Поэтому он должен уйти к своим чешуйчатым лжепредкам, и как можно быстрее.

Он плохой — обделывает камни для Рыб, а не для нас.

Все играло и пело во мне — целая орда, все трубило и ухало голосом Предка. Это я сам, сам додумался, а не во время Танца Совета! Но тут клыкастое сомнение шевельнулось во мне: если я во время думанья представляю себе любимую орду, то, наверное, она и думала за меня, находясь у меня в голове, и никакого «я» нет. Это только очередная шутка Предков над бедным одиноким умом. Нет, лучше я решу, что никто не думал вместе со мной: ни Старцы, ни Младостарец. Я снова возликовал. Как бы почувствовав это мое ликование, Мастер высоко и радостно подпрыгнул и пустился крупной охотничьей рысью по вытоптанной звериной тропе.

Мы бежали, в спину толкал легкий радостный ветер, и внутри нас было так легко, легко, и все вокруг нас бежало и пело, и солнце выглянуло полюбоваться нами из тяжелых дымных туч, и ветер притих, и погода, которая хотела уронить на нас крупные снежинки — первый угрюмый привет Ледяной Пасти, — раздумала и начала улучшаться.

Охотничьим средним бегом мы так и вбежали в стойбище косматых лжелюдей и сначала, в первый миг, ничего не поняли в своем радостном движении. По бокам зрения мелькали косматые расплющенные тела, грубо обитые камни, просто куски песчаника, змеевика и кремня, охапки старой желтой травы. Вдруг Мастер запа́х смертельным испугом, мы разом повернулись, сделали по два отчаянных прыжка и нырнули в счастливо растущий тут кустарник. Здесь еще была полынь, и дух ее вязал мысли и движения. Было тихо. Никто не торопился к нам, сопя и поухивая, чтобы схватить нас и съесть. От Мастера пахнет страхом. Я медленно приподнимаюсь и — огромная радость: никого живого в этом стойбище нет!

Мы выходим из зарослей карликовой березы, ходим по этому безопасному месту, переворачиваем мертвых лжелюдей. Их рыжеватая шерсть потускнела, морды их — это почти человеческие лица, и сильно убегающий назад лоб с двумя отвратительными буграми над глазами не отнимает этого почти человеческого выражения. Впрочем, солнце, ветер и мелкое зверье уже принялись за свое привычное дело.

— Удача, — сказал Друг Камня. — Этот страшный след оставил бешеный Мамонт.

Очень он грубо выразился, ну просто непростительно, но я вынужден был согласиться: да, оставил. Теперь поиски моего бедного сородича существенно облегчались.

От порушенной стоянки зверолюдей мы взяли круто к закату — ведь туда вели чуть заметные следы. Изредка в траве попадались грубые бурые волоски. Я благоговейно брал их и засовывал в пояс, чтобы вечером похоронить в огне костра. Мастер хмыкал и отводил глаза.

Теперь я все время был впереди — мой временный родич, как и все Рыбы, не знал повадок нашего Предка. Дожди были давно, и его следы на почве видны слабо, и мало обломанных подвяленных трав, к тому же Предок резко бросался из стороны в сторону — видно, от боли. Пришло подозрение, что он ранен в хобот, и оно подтвердилось: попадались участки выдранной и размусоленной травы, а земля была беспорядочно взрыхлена. Он вставал на колени, хватал корм прямо ртом, и вряд ли у него успешно получалось. Я показал на эти следы:

— Видишь? Какой-то дурак вздумал поохотиться на нашего родича. Но он его только ранил. Чтобы прекратить его мучения, мы должны его как можно быстрее отправить на вечное пастбище. И мы его отправим, чтобы он потом родился в нашей орде могучим охотником.

Я достал из своего кожаного мешка несколько кусочков рыжей шкуры, почтительно прикоснулся к ним лбом и сначала натер ими друга-врага, а потом себя. Мастер посмотрел на меня с вопросом.

— Теперь мы с тобой — еще больше Мамонты, — сказал я. — Теперь у нас запах.

Я сделал еще вот что: сложил округло руки возле рта — и покатые густотравные холмы огласило нестерпимое верещанье мамонтенка, попавшего на зуб огромному серому медведю. Друг Камня начал озираться, ища злосчастного детеныша. Я засмеялся.

Мы полушли-полубежали. Приметы Предка становились все яснее. Мы двигались на заход, куда постоянно, раз в сутки, склонялся, умирая, Блуждающий Огонь. Нам сейчас не хотелось умирать, поэтому мы были очень внимательны. Каждый день я натирал Мастера и себя куском мамонтовой шкуры.

Предок явился нам, когда было промозглое горестное утро. Мы шли, чавкая ногами по жидкой земле. Сверху медленно наваливался пласт тумана, весь разрясканный на волокна, как крапивная пряжа. Да это и была пряжа Предков, которую они трепали наверху в такие вот скучные, кислые дни. Белая пряжа, шевелясь, стала еще ниже, и дальний конец ее лег на вершину холма. Остался, таким образом, только клин чистого воздуха, и в широкой части воздушного клина шлепали мы.

Он появился там, наверху, в узкой части клина, как колоссальная гора, как опора всего, что есть. Он стоял и молча смотрел на нас. Мы остановились. Туманные волокна свивались и развивались.

Маленькие воспаленные глазки утомленно смотрели на нас, висячие уши беспокойно вспрядывали, он бесшумно переминался с одной огромной ноги на другую. Он был в самом деле обречен — хобот безжизненно болтался и был как-то странно искривлен. У основания левого бивня темнел какой-то предмет, наподобие третьего, маленького и прямого клыка, но я не успел рассмотреть — от нас к нему пролетел слабый ветерок и принес ему смутный родной запах. Он вздохнул и двинулся к нам, бесшумно переставляя округлые ноги. Я прошипел: «Бежим!» — и первый бросился по склону вниз. От благоговения ноги мои ослабли, я несколько раз споткнулся. Мастер бежал рядом, с ужасом оглядываясь через плечо. И правильно. Этот ужас меня слегка радовал, потому что НА САМОМ ДЕЛЕ, как выразился Младостарец, предки Друга Камня — это все-таки не наши Предки, каких бы там Рыбомамонтов Старцы ни рисовали.

— Куда же теперь? — крикнул, задыхаясь на бегу, Друг Камня. От страха у него сбилось дыхание.

— Держись за мной, — ответил я, и спокойствие потомка Мамонта успокоило его, дыхание его стало ровнее, удары крепких коротких ног размереннее, и он, слегка раскачиваясь, пристроился сзади моего левого плеча.

Если бы Предок так не ослаб, он давно-давно бы догнал нас.

Мы бежали по направлению к Быстрой. На хороводе Старцев было решено, что любая двойка-тройка охотников, которая обнаружит Предка, будет гнать его к Быстрой. А если потом двигаться по ее берегу к верховьям, то это неизбежно должно привести Мамонта к отряду ожидающих его «уговорщиков».

Пряжа тумана замотала нас и весь мир. Все звуки заглохли, все цвета ослепли, но уверенное чувство внутри не давало нам заблудиться, оно гнало и гнало нас, точно направляя к Быстрой, к ее умному веселому течению. Наши копья заброшены на шею, наши руки положены поверх, наши крепкие груди дышат без устали. И весело, и жутко бежать в сплошном белом воздухе, а сзади бесшумно трусит, похрюкивая, Предок, мой, наш, он — часть меня, я — часть его, я перейду в него, а он, когда умрет, — в меня, в нас. Вот уже непонятно — да и зачем понимать? — кто кого преследует, кто за кем гонится, кто кого хочет уговорить; уже я — могучий, хотя и больной Предок — гонюсь за этим малорослым народцем, который пахнет так по-родному, я жажду догнать его, схватить, стать единым целым…

Пошла крепкая кремнистая почва. Значит, мы двигаемся правильно, значит, скоро услышим движение воды. Мы его услышали, я повернул. Друг Камня вослед, и мы побежали вверх, на юг, к истокам. Очень приятно было бежать на юг, откуда приходят всякое изобилие и радость. Бежали аж до тех пор, пока туман не потемнел. Значит, Огонь уже склонился к умиранию. Чувство радости вдруг сменилось усталостью. Мы нехотя влезли в обжигающую воду и переплыли на другой берег. Потом я достал из выделанного оленьего пузыря кремень и кресало и воскресил костер.

Почти прыгая в пламя, дрожа и радуясь, Друг Камня вскрикивал:

— А т-теперь мы его! А т-теперь мы его! А? Не будешь больше разорять орды людей! Ч-червеносый!

Я настолько устал, что не обиделся на «червеносый». Я жевал кус вяленины и глядел на спутника, прощая ему. В конце концов, что же? И он, и его родичи, хоть и лжелюди, тоже хотят жить. Да и устаешь все время ненавидеть, нужно дать передых и существу ненависти, кое завелось от слов Младостарца в груди, вот тут, слева, и грызет теперь, и грызет.

Посреди ночи я опять внезапно проснулся. Туман исчез. Очень, очень высокий небосвод, подсвеченный незаходящим Огнем, раскинулся над всей вселенной. На небесном своде иные нетерпеливые Предки уже разложили редкие костры, не в силах ждать, когда наступит бесконечная зимняя ночь, — очень уж хотелось им кушать.

Я мог бы еще поспать до сторожевой смены, но тело, не слушаясь такого решения, приподнялось, голова повернулась, а глаза посмотрели через Быструю. На том берегу черной громадой громоздился Предок. Он неподвижно стоял — видно, дремал. Мои глаза были полны любовью к нему, и он это будто почувствовал, да нет, не будто — беспокойно переступил с ноги на ногу и повернулся немного, стал виден острый черный хребет. Я люблю тебя, милый могучий бедный больной Предок, и я спасу тебя от мучений, все произойдет быстро, ты умрешь, но это будет и рождение, ты будешь самым могучим охотником в нашей орде, милый, милый. Любовь переполнила мои глаза и полилась теплыми мелкими каплями на руки.

Не разбирая уже дня и ночи, мы бежали к истокам Быстрой, к истокам жизни Предка, откуда потечет, журча его кровью, новая, неведомая жизнь. Теперь мы ели и спали когда придется, потому что очень спешили, ведь вся орда ждет нас и ужасно волнуется. И еще есть одна опасность — раздраженный незаживающей раной Предок может в любой момент уйти, и тогда ищи его, злого, измученного.

Иногда мы отдыхали днем на другом берегу Быстрой, но часто от сильнейшей усталости не могли спать, а лишь, расслабленные, дремали, уткнув головы в колени. Оставив Мастера, я делал большой крюк, переплывал Быструю обратно и осторожно подходил к Мамонту с подветренной стороны. Он терпеливо стоял, отгоняя движением ушей гнус. Однако вокруг глаз и рта, там, где нежное мясо граничило с прекрасными желтоватыми бивнями, было уже разъедено, а хобот висел, бессильный отогнать это гнусное летучее племя. Я разглядел причину его беспомощности: у самого основания носа торчал дротик. Он зашел очень глубоко, виднелся лишь кончик рукояти. Я пытался разглядеть, знак какой орды стоит на нем, чья мощная злая рука направила его полет. Напрасно: было очень далеко.

Однажды, когда я вот так любовался Предком, быстро и подло сменился ветер. А старый запах мамонтовой шкуры был смыт с меня злохитрой рекой при переправе (вот почему мы не любим все водяное).

Учуяв ненавистную вонь человечьего тела и не разбираясь, что это его ближайший родственник, зверь обрушился на меня и гнал до самой воды. Спасло меня то, что я завизжал обиженным мамонтенком и он один миг проколебался. Я прыгнул в Быструю, а он, остановившись на берегу, долго смотрел мне вслед, сожалея, что не может отплатить за тяжелую рану. Плыть он не решился — был слаб.

Друг Камня был очень взволнован и рассержен:

— Так рисковать! Что бы я потом сказал твоим, то есть моим сородичам? Как мне потом без тебя заманивать твоего, то есть моего сумасшедшего родственника? Орда Рыбы не знает хорошо его повадок! Да ей это и не нужно! И как ты смеешь, еще недозрелый подросток, уходить без разрешения!

Я медленно подошел к нему. Он побледнел и начал искать возле себя рукой. Его сплющенный — под Рыбу — лоб стал вообще цвета снега. Я достал из складок набедренной тряпки краски и стал подновлять на нем узоры Мамонта. Особенно усердно я поработал над лицом. Жаль, что у него другие лицевые надрезы.

В орде Рыбы некую дощечку прикрепляют к черепу наклонно, лицо почти вовсе не трогают. И оно получается отвратительно убегающим назад, как у их любимых Рыб.

Я тщательно разрисовал лоб, щеки, подбородок, расположил линии так, что Мастер стал более-менее напоминать человека. Этому делу я предаюсь каждый день изо всех сил, так что друг-враг даже ворчит; если бы не это малеванье, то мы давно бы были в верховьях реки и покончили с обезумевшей тварью. Он не ведает, простофиля, что в таком случае он никогда бы не дошел до верховьев. Никто не может выносить долго даже слегка утраченные линии и краски.

Все время, пока мы бежали к месту, где нас должны были встретить загонщики, меня мучили приступы неведомой болезни. Начинается она всегда одинаково: горделивой мыслью, что я избранник Предков, и не просто «я» — частичка и другое название «мы», а «я», я — худой нескладный подросток, незрелый, еще не получивший никакого обозначения. И вот тут — вдруг, как удар громового топора, — один! Погибаю без орды! Предки! Возьмите себе это «я» и отдайте взамен уютное растворение, эту слитность, спаянность всех тел в одно бесконечное, сильное, громадное, клыкастое существо… Я бежал и рыдал, но не очень сильно, чтобы не сбить дыхания.

Так, терзаемый попеременно то гибким существом ненависти под сердцем, то страшной холодной одинокостью, я бежал, и ел, и дремал, и разрисовывал плотное тело нечеловека, каждый день превращая его в человека. Мы ежедневно переплывали Быструю для устройства лежбища. Быстрая — холодна, у меня все время текло из носа. Даже несокрушимый Друг Камня начал подшмыгивать.

День из здорового делался больным: круглый Верхний Огонь подернулся воспаленной краснотой, и ветер где-то за чертой небозема уже надул свои щеки…

— Скорее! — Я закричал это и понял, что мы опоздаем, последняя часть пути к Скальной Стране уходила резко влево от Быстрой, и если нас застанет ливень, тогда… тогда…

— Скорей! Скорей! Скорей!

Я орал это на бегу, и уже несколько верхних капель упало в мою глотку. Я проглотил их в священной и безумной надежде — а вдруг вместе с ними я съел весь дождь. Но такие штуки получаются только у Кострового Дурака. Дождь упал на нас! И на Предка! Дождь облепил все вокруг своею прозрачной длинной шерстью! Мы бежали уже между скал.

— Ищи узкую пещеру! Или высокое обрывистое место! — крикнул я. Ливень редел, становился холоднее — и вот полетели холодные белые цветы, как будто Предки, в восторге от этого действа, награждали нас сверху. Снег падал на камни, на траву и оборачивался водой…

— Поздно искать! — закричал в ответ Мастер, и его рыбье лицо исказилось: сзади гневно захаркал, закашлял Предок и раздалась его труба. — Он учуял!

Ливень смыл с нас запах. Теперь для Предка мы уже не Мамонты, нет. Все правильно. Если! Смыть! Рисунок! Или! Запах!.. Поздно додумывать. Труба смерти слышится все ближе, ближе, а сверху падает все реже, реже, и вот воссиял что есть мочи Верхний Огонь! Он приветствовал нас, и освещал все это, и любовался, и смеялся. Мне захотелось смеяться вместе с ним. И не нужно худому, жалкому, незрелому телу убегать. Оно радостно вздохнуло и, в жажде соединения с Предком, повалилось навзничь. Но короткая сильная рука безжалостно схватила меня и поволокла, раздирая лицо об камни. Эта рука, ее коренастый владелец до смерти виноваты передо мной — желание слитности исчезло. Ненужно захотелось жить.

Меня волочил чужой, с чужими страшными знаками на теле, он напоминает мне одного, кто вот только что был рядом со мной и кричал: «Поздно искать! Он учуял!» Но этот — уже не он, не родной. Этого нужно убить.

Предок настигал, его дыхание раздавалось совсем близко сзади. А впереди — надо же! я еще буду жить! — впереди показалась глубокая узкая расщелина. Я бросился к ней, и чужой коренастый — за мной. Я лягнул его в мягкое, в пах. Он еще падал, а я уже бросился головой вперед. Там могла сидеть пума, но уже поздно проверять. Расщелина, милая, спаси, прими меня!

Сжавшись, подтянув колени к подбородку и обхватив их, я смотрел, как бушует и стонет Предок; мне было горько: я хотел жить. Могучий лоб его был всего в полулокте от меня. Он гневно нажимал, крошился доломит, и глухо стонала мать-земля, силясь принять в свое чрево такой необычный предмет. Уже кровь засочилась из ободранных ушей его и из лохматого темени его, а он все ломился, визжал хрипло и ухал.

Внезапно завизжал он очень, очень, очень громко, и слышалась в невыносимом визге гордость униженная. И — запах паленого. Он стал выдирать клыкастое лицо из расщелины, оставив меня, скрюченного, бессильного. Визжа, он выдернулся полностью, резко развернулся, показав дымящийся зад, и понесся за чужаком, который отчаянно старался увеличить расстояние между собой и Предком — это слышно было по частому топоту коротких мощных ног. Правильно, дорогой мой, родной, убей его, он оскорбил тебя, пусть он будет твоей жертвой от всех нас.

Жаль — дробный топот удалялся, прерываемый гневной гнусавой трубой — и снова возникал но уже слабее. Я сидел в позе нерожденного и напрягал слух.

Наступило мгновенье тишины — и послышался далекий грохот, будто какое-то чудище ударило лапой по жидкому, вьющемуся телу Быстрой. Все стихло окончательно.

Я сидел скрюченный, заледеневший от тяжелого подземного холода. Ледяная Пасть — она ведь не только на мертвом, хотя и двигающемся севере. Она залегает и внизу. Копни несколько раз — и увидишь мертвое сияние морозных зерен, разрывающих утробу земли. И это даже летом!

Я, кряхтя и повывая, начал выдираться из расселины. Едва ли мое первое рождение было труднее, чем это. Я безумно рванулся несколько раз. Непонятно, как удалось этому телу заползти в такую тесноту. Непонятно — ну и ладно. Оставив несколько клочков кожи и часть набедренной повязки, я в последнем усилии выпал из расщелины. Усталая кровь из порезов оросила почву, и это был знак моего второго рождения и благодарности за него, а также того, что действо продолжается.

Снег превратился в холодные лужи. Круглый Верхний Костер в нескольких местах просечен острыми облаками. Все вокруг затаило дыхание, значит, что-то произошло.

Осторожно переступая, я направился к длинному волнующемуся телу Быстрой. Шел-шел, думал-думал — зачем все это сделано? Куда скрылся Рыба? Где Предок?

Быстрая кипела меж острых камней, эта водяная змея, и сама состояла из неисчислимых голубых змей. Здесь, в верховьях, ее норов был буйный — прыгала, свиваясь чешуей-пеной, оглушительно шипела.

Долго пришлось идти вниз по Быстрой. И вот наконец скалы отпрянули друг от друга и дали ей большое место. Вода медленно ходила по кругу в этой каменной яме и вместе с собой кружила своих рыб и других чудищ. Вместе с ними кружился и мой Предок. Он был тих, молчалив, скромен, плыл на боку, а другой лохматый бок громадно вздымался. Голова с несчастным израненным хоботом была скрыта Быстрой. Я смело бросился в жгучий холод и поплыл к милой клыкастой голове, приблизился, нырнул и ощупью нашел хищное тело дротика, резко дернул. Вынырнул. Разомкнул глаза — теперь я не боялся, что сойду с ума от подводных неведомищ.

Выскочив из Быстрой, я первым делом глянул на знак. На дротике четко выделялась тамга орды Паука.

— Ну, Пауки! — с ненавистью вырвался из глотки хриплый кремнистый голос. — Ну, Пауки! Наслаждайтесь изо всех сил жизнью, ибо недолго осталось это вам делать!

— Что ты там бормочешь?

Я посмотрел на Предка — нет, не он… Я посмотрел на волны, небо, скалы, пролетевшего ворона, — нет, вроде не они.

— Давай быстрей делай костер, а то Рыба замерз, — произнес опять голос, и это был голос оборотня. Он смотрел на меня сверху, с косогора.

— А… где твоя сумка? — растерянно вырвался из груди вопрос.

— Бросил ее, когда убегал от твоего Предка, — сказал с толстой улыбкой Рыба. — Теперь мы с тобой совсем родня. Ведь я спас тебе жизнь, а если спас, значит, подарил, а если подарил, значит, все равно что родил. Наша орда тебя родила. — Он оживился, стал противно, не по-людски размахивать руками. — Ну, подумалось мне, когда тебя зверь в расщелину загнал, совсем раздавил он бедного родственничка. Но я слышал, как ты там, внутри, верещал жалким криком младенца…

Неужели я кричал? Не помню.

— Тогда рука Рыбы, то есть моя, высекла мгновенный огонь и сунула твоему полоумному родичу под хвост и так подержала какое-то время. Он заревел и погнался. Гнал аж до обрыва, дальше деться было некуда, да и незачем — и бросился Рыба в реку. Глупый мамонт с разбегу полетел вослед, грохотом встретила его Быстрая, и убился он об дно каменное, а мать-река вынесла нас сюда — одного пока живого, другого пока мертвого.

Он замолчал, убийца. Сидел с видом хорошо поступившего, притворялся человеком. Нужно его подманить, а потом «уговорить».

— Я зажигаю огонь! — закричал я ему соблазнительно. — Я зажигаю согревающий, вкусно готовящий огонь. — И зачиркал, забил кресалом.

Он, дрожа от нетерпения и холода, сбежал ко мне. Огонь весело и злобно играл ему навстречу. Я тоже незаметно играл всеми жилами и щупал спрятанный в накидке нож.

Течет, бежит время-вода. Обтачивает, обглаживает нас. Как сор, как рябь, как лунный неверный свет, плывут по времени наши привычки, мысли. Одни приближаются, другие отдаляются. Слишком долго пробыл я рядом с оборотнем-Мастером, слишком глубоко въелся в меня за эти дни ядовитый сор новых привычек. И я не смог. Это он виноват. Чего же ждать от оборотня.

Остается только одна надежда. Все повторяется в этом мире меж четырех сторон света, и это тело тоже повторится, оно проживет еще и еще — много жизней, и много раз повторится эта встреча с нечеловеком, и эта безумная охота. И клянусь, клянусь перед Старцами, перед Молодым Старцем, перед невидимыми, но всеприсутствующими Предками, что больше никогда, ни в одной жизни так не сделаю! Все будет сделано правильно, по просьбе Молодого Старца, в следующий раз.

В следующий раз я — избранник Предков — буду еще умнее, хотя это трудно представить — ведь я и так сильно умный. Ведь я — это «я», такое же отдельное, единственное, как и Младостарец. О! Старец Молодой! Я хочу быть, как ты. Я хочу быть неотличимым от тебя. Твой ум, твоя красивая сила, твои разговоры, мягкие, дружеские…

В этот раз я опомнился, только когда наполовину покрыл тело оборотня узорами единственной непобедимой орды и оно уже наполовину стало родным. Зачем я его разрисовывал, для чего? Дни, протекшие вместе с Рыбой, отравили меня невидимым ядом. Орда моя далеко. Чем она может мне помочь? Опять подступила ужасная одинокость, и я стою, неведомо откуда взявшийся выродок, без имени, без рождения, без смерти. Ничего нет у меня: ни орды неповторимой, ни Рыбу не смог уговорить по просьбе Младостарца. Грохнула мысль — один! Погиб! Без орды! Возьмите это бесполезное «я», эти отбросы внутри этой головы. Отдайте мне это срастание со всеми телами охотников, женщин, девушек, парней, подростков, детей, младенцев… Ведь все мы — одно существо, громадное, лохматое, с мощным, все переваривающим брюхом. Одна только шерстинка выпала из шкуры его и летит неведомо куда, и нет ей теперь пристанища. И называется эта шерстинка — «я».

Все это думалось, когда я, бросив рисовать на полдороге, ошеломленно смотрел на дело своих рук. Я попытался исправить свою ошибку. С трудом поначалу из горла выдавились слова:

— Дорогой… родич. — Дальше они разогнались, побежали все быстрее, льстивые, гладкие, крепкие: — Дорогой, уважаемый, милый Мастер, Друг Камня, Умелец. Все-на-свете-изготовляющий! В это славное, победное мгновение вкусим плоти наших предков, приобщимся к их былым деяниям, причастимся к их бесконечной силе.

Я взял из костра уголек и начертил на наклонной поверхности камня:

— Вот кто мы с тобой теперь! — воскликнул я торжественно. — Мы одно существо, одна орда. Эх! Жалко, нет с нами мухоморного меда! Сейчас бы мы с тобой отпраздновали наше братство.

Наполовину мой родич, наполовину оборотень — Мастер проглотил вкусную слюну — он очень любил хмельной мед.

— Как же нам теперь отпраздновать? — растерянно спросил он. — И как вкусить от плоти общего Предка? Ведь такого Предка, — он указал на рисунок, — нам негде взять.

— Поскольку мы с тобой сейчас Рыбомамонт, то давай отделим частичку от тела твоего Предка и частичку тела от моего. Соединив куски, мы изготовим общий тотем и причастимся этой пищей!

Я его — ура! — кажется, обманываю. К этому все само собой идет.

— Значит, я должен поймать Рыбу? — задумчиво спросил Мастер-полунеизвестно кто.

— Да, да! — жарко выдохнул я. А что же еще можно сказать ему? Не могу же я «уговорить» даже наполовину по-родному размалеванного. Я только боюсь — вдруг он спросит, почему я не разрисовываю его тело дальше. Но он поудобнее перехватил древко копья и шагнул к змеистой воде.

Первый палец: он промазал. Второй палец: он залучил крупного тайменя, но его сил не хватает. Третий палец: он ногой нащупал крупный камень, окунулся, взял камень и оглушил рыбу.

Удача — на берег, дрожа, выбрался в обнимку с огромной рыбой-родственником не полуродич, а опять чужой и страшный, особенно в этом ночном мертвом свете незаходящего летнего солнца. Вечная слава воде, хоть она и изначально враждебна земле! Она смыла всю краску, и раскрылась вся его страшная и зловещая сущность. Эта суть нагло сияла в уродливых линиях чужой татуировки.

Он двигался навстречу мне с радостной улыбкой на толстых губах. Я шагнул навстречу. Лживое изумление пронеслось по его крупным чертам.

— Это нечестно! — закричал он. Увесистый каменный топор взлетел в моей руке, и я, теперь уже как бы гремящий в небе Предок, загремел им по покатому черепу лжеца.

Он был жив — дышал. Сначала я хотел принести его в дар Предкам и любимой орде здесь же, не сходя с места. Но — чем дальше от орды, тем слабее дар. Я достал из своего узла сыромятные ремешки и опутал его тело. Потом попытался поднять его, но он очень мясист и тяжел. Я отправился на поиски стланика, нарубил его ножом и приволок к Быстрой. Переплетя гибкие ветки между собой, перевалил на волокушу широкое тело лжечеловека. Он уже начал оживать и подергиваться, из носа полилась кровь.

— Двигайся потише, — сказал я. — А то еще истечешь кровью, и я не довезу тебя до места жертвы, то есть дара.

Потом я сделал себе постромки — хорошие, добрые постромки, впрягся в них и осторожно и медленно потянул тело будущей жертвы. Обреченный глухо бормотал сзади, я обливался потом, я надрывался, а тут еще это бормотание, и гнус лезет в глаза-уши-ноздри, а тут еще это бормотание, стараешься не слушать, а оно само лезет в уши: и ведь мы с тобой столько пережили вместе, и выручали друг друга из опасностей, и я тебя спас от раннего ухода к твоим предкам, и что же это такое, это ведь обман, обман.

— Обмануть оборотня — это не обман! — яростно крикнул я, чтобы заглушить постылое бормотание. И тут же устыдился — опуститься до спора с нечеловеком! Но все равно в середке у меня то ли жгло, то ли еще какая-то была неловкость, неудобство.

И долго я так шел, и долго уставал, волоча за собой проклятое тело чужака.

Молодой Старец появился передо мной неизвестно как и откуда.

— Здорово ты, — сказал я с завистью.

— Скоро тебя тоже посвятят в охотники, и ты будешь бесшумен и быстр, — ответил он и приветствовал: — Как охотилось?

— Спасибо Предкам, — как положено, был мой ответ. Я с восторгом смотрел на него: так незаметно подойти! Напрасно он меня утешает. Даже когда я перейду в разряд охотников, никогда не смогу показать такую сноровку. Он это отлично знает, но все равно сказал мне приятное — трудно, что ли? Да к тому же я — единственное «я» в мире, кроме него.

Как бы все время танцуя, он подошел к волокуше.

— Значит, ты захотел таким образом устранить чужака, — сказал он. — Хорошо придумал. Однако не слишком ли сильно затянуто его тело ремнями? Не заболеет ли он от этого? Не обидятся ли Предки на столь хилую жертву?

— Нет, ничего с ним не сделается. Он очень крепок.

Без слов он тогда сделал себе еще одну упряжь, встал рядом со мной, и мы потащили. Он и с лямками на плечах умудрился шагать легко и свободно, как бы на каждом шагу противопоставляя себя тому неуклюжему живому кулю, который мы волокли. Его длинный в вышину лоб — сух и смугл, его перевитые жилами ноги и руки — неутомимы, и даже ремни не могут глубоко впиться в его широкую поджарую грудь… Пряди волос светло-каменного цвета не может размести сильный приятный ветер, что только сейчас подул и — счастье! — отогнал на время орды летучих кровососов. Зато чаще стали попадаться огромные толпы камней и скал.

— Куда мы идем? — робко спросил я.

— Мы идем к Мамонту. Без него мы ничто.

Его слова удивляют. Его мысли страшат. Как это — мы без него ничто? Мы — это и есть он, вся могучая орда. Ах, я забыл, что ношу на своих плечах это проклятое «я», которое почему-то нельзя сбросить, как вот эту лямку ненавистной волокуши.

— Ты что — устал? — удивился Молодой Старец. — Силы надо иметь, и много. Впереди у нас большая борьба. И пока ты гонялся вместе с этим ублюдком за бедным Предком, я еще успел додуматься вот до чего. Каждое человеческое тело, каждая частичка блистательной орды должна иметь свое «я». Каждый должен носить орду в самом себе. — Он просиял, видимо, как всегда в момент, когда эта мысль навещала его, бодрее налег на постромки и повторил с удовольствием: — Да, каждый должен жить ордой в самом себе. В каждом будет орда мыслей, желаний, действий… Это будет великое будущее, мой безымянный юный друг. Ради него можно пожертвовать и не одним вот таким Мастером.

Лежащий на волокуше застонал и опять забормотал что-то. Донеслись слова: «нечестно…», «вместе боролись…», «ты был спасен Рыбой…» — больше ничего непонятно, дует сильный ветер, слава Предкам, дует шумный, сильный, свежий ветер.

Охотник бодро подмигнул:

— Сокрушается. — Обернувшись, он прокричал со смехом: — Сокрушайся, исходи горькой желчью! Мамонт всегда сильнее Рыбы! И умнее! Мамонт-человек всегда выше нечеловека!

Пытаясь перебить тоскливое сосание в груди, я решил похвастаться.

— А я вот схватил чужака не потому, что нужно рушить старые святые привычки несравненной орды! Ты, то есть твое «я», говорило, что нужно сокрушать старые заветы ради новых. А я решил по-другому.

— Как? — ошарашенно вытаращил светлые глаза Младостарец. — Ты можешь что-то решать?

— Я решил: живой Мастер, уйдя к Рыбам и превратившись снова в Рыбу, сделает нам много вреда, то есть сделает много топоров, скребков, копейных наконечников, тесел, рубил, игл, шилец, зубил…

— Ну и что? — нетерпеливо поморщился охотник.

— А то, что он их уже не сделает! — торжествующе крикнул я. — Некому будет изготовлять орудия!

Охотник пожал плечами, как бы удивляясь недоумию младшего, и мы очень долго волокли наш груз в молчании, только по всему миру разливался ночной свет травяного оттенка да гомон жирующих гусей. Кровавая полоса давно уже подтачивала полгоризонта — это в муках, в родильной святой крови появлялся новый дневной огонь.

Но вот к хрупким птичьим крикам слабо примешался шум, который я не спутаю ни с чем на свете.

— Орда! — вскричал я пискливо — вдруг от хороших чувств перехватило горло.

— Да, это она, — сдержанно отозвался он. — Ты никому не говори, по какой тобой придуманной причине ты связал этого. Никто тебя не поймет.

Он опять замолчал, а я начал думать: неужели он позавидовал моему умозаключению, быть того не может, но не успел продолжить своего думания — орда, грозная и громадная, кипела навстречу. Множество босых мозолистых ног выделывало Пляску Встречи, впереди всех пытался скакать и прыгать Костровой Дурак, но покалеченное тело не давало, все вились вокруг него полукругом, однако сохраняли уважительное расстояние.

Все ярче и ярче становилось вокруг, и все крепче перехватывало горло — от радости, а может, тут еще был виноват этот, который лежал на волокуше.

И одни ликовали и кричали: «Мед! Приди, хмельной мед!», а другие бурно радовались и голосили: «Жертва! Вот и есть жертва!» Иные не могли вынести чрезмерной радости — они падали, беспамятно корчились, сосали и жевали мать-землю, и на губах выделывалась сладкая пена. Я, пока бегал вместе с чужаком за Предком, уже успел отвыкнуть от такой громады людей. Тощее незрелое тело даже как-то дернулось в испуге назад, а потом запрыгало, закричало, забилось в упряжи, разрывая ее ногтями и зубами, и только твердая рука Молодого Старца освободила его. И безымянное тело подростка ринулось во всесокрушающий вихрь орды и рассеялось в нем без остатка. Бешено замелькали скалы, травы, Восходящий Огонь, все неистово били ступнями плашмя — подражали Хоботастому, его радости и свирепости, вот мы и стали им, его ногами, лохматой любимой башкой, мохнатой скалой груди, самым могучим в мире брюхом. Сладкий, страшный восторг ударил во всех сразу…

— Стойте! — оборвал всех Старец-первый. — Это ведь не большой танец, это малый танец! Не увлекайтесь. Большой мы сделаем, когда жертва будет готова.

Это была правда, как и все, что говорят Старцы. Я стоял, все мышцы тонко жужжали, затихая. Они несмело просили большого танца.

Выслушав короткие пояснения Младостарца, множество крепких охотников устремились к месту, где все еще плавал Гороподобный, ожидая своего воскрешения. Жертва же была осторожно перенесена в шалаш, где ее насильно покормили и ослабили ремни. За ним будут заботливо присматривать до вечера, по возможности удовлетворяя его желания. Должно дарить здоровую и бодрую жертву. Его, Рыбу, накажут за то, что покусился на Мамонта. Предку будет приятно. Обычно когда мы «уговариваем», то за это наказывается человек, сделанный из глины или из камня. Одно время пробовали умерщвлять сделанных из плоти охотников, но почему-то сияющая орда становилась все слабее, и Старцы объявили однажды, что Предки отказываются от таких жертв. Правда, не совсем: изредка они согласны принимать в дружбу и в пищу своего родственника, который сразил одного из них на охоте.

Старцы бродили по стойбищу, подсаживались к охотникам, женщинам, детям, подросткам и произносили поучения, а также вспоминали славную историю самой лучшей в мире орды. Молодой Старец тоже ходил и поучал, у него были и эти обязанности, кроме охотничьих. Так, переходя от одной группы занятых подготовкой к обряду к другой, иногда прихлебывая для ясности мухоморного меда, он подошел наконец ко мне.

— Ты никому не сказал, что Мастер был бы вреден своим мастерством, останься он в живых? — встревоженно спросил он.

Несколькими словами я успокоил его.

— Не нужно никому этого говорить, — резко сказал он. — А то кто-нибудь догадается, что у тебя есть «я». И как себя в таком случае поведет это единое существо — орда?

— Не знаю, — растерянно и уныло ответил я.

— Я тебя не спрашиваю, я Предков, то есть себя, спрашиваю…

Какое это, должно быть, наслаждение — заключать в своем теле все помыслы, и желания, и речи, и движения орды.

— А Друг Камня? — спросил я.

— Что Друг Камня? — спросил на мой вопрос Младостарец. — Про него я думать не буду, значит, его и нет. И вообще, ничего нет, кроме любимой орды. Все остальное — наваждение, кусок плохо сделанного Местовремени Снов.

Я почесал бок, набираясь решимости. То есть как это — подумалось — нет Мастера? Нет его, значит, не было и изнурительной погони бок о бок за Предком, не было моих долгих мучений: убить его? не убить? Не было раздирающих чувств, когда Мастер сидел передо мною, полуразрисованный родными знаками, и не известно, что делать: схватиться за нож? разрисовывать дальше?

Так же лениво, как мой собеседник, я протолкнул сквозь зубы такие слова:

— Нет. Друг Камня был и есть. Я с ним ходил на Предка.

Поддернув на тощих бедрах грязную, истрепанную тряпку, я встал, чтобы перейти на более приятное место.

— Ты стал уже совсем взрослый охотник, — насмешливо Сказал Младостарец. — Тебе пора надевать настоящие штаны. А Друг Камня уже скоро не будет здесь, ты же это знаешь. Приятное место мы выбрали для дара Предкам: много чистой живой воды, нет насекомых.

Я отошел далеко, и его слова уже никак не влияли на меня. В груди горело все сильнее и сильнее, а как подумаешь об этом, который лежит в шалаше связанный (он раньше был Друг Камня, а теперь — оборотень), то горение пылает еще свирепее, еще сильнее. Тут впору испугаться.

Друг Камня, Мастер, Умелец был, есть — повторил я про себя. Был, есть. Был, есть, будет. Медленно присел я и начал растирать краски. Был, есть, будет.

Орава охотников вывалилась из-за скал перед нашим взором, и каждый нес на себе частицу Предка. Все шумно подивились, насколько быстро охотники разделали Мамонта. Теперь замечательная орда собралась вокруг Старцев, и каждый держал в руках особый нож-терзалку, которую используют только один раз, а потом прячут в особом месте. Все ждали меня, потому что это я «уговаривал» Предка. Я тщательно натерся священной костровой золой и подошел к родному телу орды.

— Начинается сказание-деяние, — объявил я.

Трепет пробежал по телу могучей орды, как и всегда при исполнении этого обряда.

И затанцевал я, запрыгал и запел, воскрешая во всеобщей памяти все события, начиная с рождения вселенной, мироустройческой работы Мамонта, и как он умер, но по-настоящему жив, потому что из его тела возникали мы, люди. Бегло обрисовав битвы с лжелюдьми, я перешел к последнему, только что свершившемуся сказанию. Орда любимая замерла до предела, все тела ее окаменели, глаза смотрели неподвижно и были как прозрачный лед. Мы все стали раскачиваться в едином ритме.

…Пришел некий оборотень из Рыб, искусно прикинувшийся человеком. И жалобно он рыдал, но скрывал в сердце бесконечную злобу. Он говорил: ваш носатый родич обижает нас, защити нас. И согласились мы в бесконечном милосердии. И пустились в путь мы, я и враг. И копил и копил он злобу, и уже почернел внутри себя. И вместо того, чтобы уговорить Предка больше так не делать, он злодейски натравил его на меня, так что мне пришлось спасаться в расщелине мать-земли, а потом он завлек кроткого и простодушного родича на берег потока и там обманом утопил его. И теперь, чтобы умилостивить Носатого, что мы должны сделать? Я спросил орду драгоценную, но не чтобы услышать ответ, а только чтобы лишь спросить. Мое тело дрожало, и вся орда дрожала, наслаждаясь повествованием-деянием, кое пробежало у них перед глазами.

— В жертву, в жертву его, лжеца! — закричали все в одну глотку. — Прости нас, могучий Носатый, Миродел! Это он, только он виноват в твоей гибели!

Дальше все пошло как положено: все ринулись в едином героическом порыве, размахивая терзалками. Подбежав к шалашу, где должен был лежать связанный оборотень, все вдруг остановились и смолкли. Потом, сначала очень тихо, а потом громче и громче, поднялось разноголосое бормотание: что это, где он? исчез? это ведь лежит наш? а где тот? что делать? солнце все ниже… жертву! д-дайте!!!

Ножи-терзалки со стуком выпадали из ослабевших рук. Какой теперь в них смысл? Ведь под навесом из шкур лежит наш. Он — наша орда. Зовут его Друг Камня.

В зловещей тишине пролетел вопрос. Он возник из глотки одного из Старцев:

— Где взять жертву? Верхний Огонь все ниже и ниже.

Никто не ответил. Несколько охотников приблизились к лежащему и стали его распутывать. Тело могучее орды начало медленно разрыхляться: некоторые медленно стягивались вокруг растущего костра, женщины вяло, по привычке, начали перебирать коренья и другие свои находки, иные просто без сил медленно опускались на землю, заливаясь слезами. Куда спешить? Все кончено. Жертвы нет. Предка не ублаготворили. А все на свете держится силою жертвы.

Какой-то трепет пробежал слева по орде. Там охотники вдруг стали веселее. Они привставали, подпрыгивали и снова садились на корточки, как бы в испуге от собственных надежд. Наконец Выскобленная Шкура выпрямилась совсем и крикнула:

— Нет жертвы — нужна — будет! Мы идем за ней. Мы идем в лжеорду Земляного Червя и берем там ее.

От всеобщего ликования дрогнул Мамонт, на котором покоится земля. Да и как не дрогнуть от такой радости. Сквозь непросохшие слезы счастливыми глазами женщины, охотники, подростки, детеныши — весь Мамонт — глядели на сборы слева, вокруг Выскобленной Шкуры. Семь пальцев охотников ушло, родные.

Все наше человечество напряженно молчало, слушая потрескивание огня, наблюдая синие волны дыма. Тут Старцы сказали, что можно немного вкусить от тела Предка — эта трапеза зачтется как бы частью будущего действа. Некоторое оживление настало. Взвился запах жареного мяса, смешиваясь с травяными воздушными настоями. Я взял кусок. Мастер взял кусок. Послали кусок недужному Старцу — он никак не мог перейти в состояние Предков, но крики его упали до стонов. И Молодой Старец взял кусок.

— Ешь, брат, ешь, — сердечно сказал он Умельцу и посмотрел светлыми протыкающими глазами. — В той орде ты так никогда не ел.

Жадно откусывая, Мастер произнес:

— Все это очень интересно, и дыбом поднимаются волоски на теле — чем все это кончится? Клянусь Огненной Рыбой, что не понимаю, зачем ты это сделал? — обратился он ко мне и показал на свеженарисованные знаки на своем теле. Его вытянутое впереди лицо выразило замешательство.

— Да, это неслыханно, — согласился Младостарец. — И невиданно. И совсем непрекрасно. Но что поделаешь, теперь придется этот обряд — назовем его, например, Обряд Освобождения Лжеца — повторять вновь и вновь, то есть всегда.

Он посмотрел на меня, хищная горечь горела в глубине светлой зелени его глаз.

Я сначала не удержался и набросился на угощение дрожа, задыхаясь и чавкая. Постепенно зеленое горение в глазах родича заставило меня умериться. Возникло чувство, похожее на стыд, и в то же время знакомо зажгло-заныло в груди. «Сердце думает», — решил я. С сожалением отложив на время пищу, я сказал:

— Не помню уже кто, кажется, Молодой Старец, призывал так изменить предание прекрасной орды, чтобы все в этом предании стало возможным, и вселенная возникала бы не от трудов и стараний Мамонта, а, например, из моей левой ноздри. Теперь же старший сородич, кажется, недоволен. Так все хорошо идет: предание изменено, каждое лето теперь будем праздновать Пленение и Освобождение Оборотня, а он не рад.

Продолжая есть, причем не упало ни крошки, Младостарец усмехнулся:

— Предание орды еще не рассказано и не показано до конца. Может быть, в конце концов прибавится еще обряд Казни Сопливого Юнца, и будет он повторяться вечно, из года в год, — мечтательно закончил он. Стало тихо. Все вкушали Предка, и разговоры не находили себе пищи. И мы трое — я, Мастер, Младостарец — углубленно занялись Предком. Очнулись мы от сдержанного говора, и в его сдержанности было нехорошее предвестие. И в самом деле, постепенно усиливаясь, говор этот приобрел свойство крика, вот уже мы, не успев ничего понять или подумать, присоединились к хору скорби. К нам медленно шла семерка охотников, показывая всем пустые руки.

— О! О-о-о! — кричала желтозубым ртом Выскобленная Шкура. — Нет жертвы. Нет. Предок не получит пищи. Мир погибнет. Орда погибнет. Все погибнет.

Старцы, встав в круг, растерянно топтались. Они не знали, то ли начинать Пляску Совета, то ли покорно ждать всеобщего конца. Вдруг Старец-четыре встрепенулся:

— А ведь не оскорбительно для Предков будет, если мы подарим им кого-нибудь из своих живущих.

— Как же не оскорбительно? — въедливо поинтересовался Старец-второй. — Ведь своего мы заколем только как вестника, чтобы он сообщил Мохнатым, что нам надо. А сейчас Предки требуют именно пищу.

— А разве вестник не может быть одновременно и пищей?

Все вслушались в вопрос — казалось, его звуки все еще жили в воздухе. Не известно было, то ли негодовать, то ли восхищаться. Однако пылающий круг стал ближе к земле, и Ледяная Пасть дохнула своим лживым, холодным дыханием. Роса еще не села, но прибрежные камни блестели матово.

— Тогда кого же? — размышляюще произнес пожилой охотник, и его простое славное лицо хмуро уставилось в костер. — Может, Старца-неизвестно-которого? Он давно хворает и все равно уже на пути туда…

Старцы яростно закричали слаженным хором:

— Святотатство! Святотатство!

Костровой Дурак до этого спокойно сидел у огня, кашляя и вытирая вечно красные глаза. После криков Старцев он с плачем кинулся к ним, стал ползать между ними, обнимать их ноги и вопить:

— Наконец-то! Меня! Я хочу быть Предком! У меня будет могучее тело! Могучий хобот!

Они смотрели на него с задумчивой жалостью. Его криво сросшееся тело было закутано в лохматую волчью шкуру. Оно ползало и кричало. Наконец кто-то из Старцев сказал:

— Подними себя. (Костровой Дурак поднялся, воя.) Сообрази себе где-нибудь в груди: разве Предкам нужен такой вестник? Такая жертва? Смешно.

Все засмеялись. Ведь невозможно же, услышав слово «смешно», не засмеяться. Общий хохот стоял долго, долго, каждый подходил к Дураку, хлопал его по спине, по плечу, по ягодицам, заглядывал, хохоча, в лицо и оставлял ему лучший кусок от своей доли мяса. Получилась прекрасная мясная куча. Все еще рыдая, он брал от этой кучи, подносил к лицу, клал в рот, растирал зубами и безутешно глотал.

Вдруг прибежала одна женщина:

— Новость! Новость!

— Какая, о Триждыродившая?

— Старец-то выздоровел!

Старец-больше-чем-пятый поднял руку:

— Нужно разобраться. Уходил, уходил к Мамонтам и вдруг не ушел. Именно сейчас, в этот момент. А что еще было сейчас?

Орда посмотрела вокруг снаружи себя и вокруг внутри себя. Она произнесла своими ртами:

— Пробежал муравей.

— Не то.

— Дым от костра потек к мертвой стороне.

— Не то.

— А! — воскликнула Триждыродившая. — А! А что поедает Дурак? Лучшие куски? Лучшие. Все понятно.

Ее слова коснулись нас. Все сразу стало ясно. Мысли Предков вошли в нас. Лучшие куски — Старец не ушел к Предкам — они его не хотят — они желают лучший кусок орды… Кого-то лучшего.

Все взгляды сошлись на Младостарце. Как костер, бывает, долго не разгорается, но, подсохнув в сиянии солнечных лучей, груда хвороста разом возьмется от первой же искры кресала — так же мгновенно загорелись все взоры, сведенные на прекрасном мускулистом теле Молодого Старца. Оно, тело, дрогнуло, вспотело, сделало растерянный шаг назад. Друг Камня судорожно вертел своей сплюснутой башкой.

— У нас этого нет, — бормотал он. — У нас… давно у нас глиняные фигурки…

— Где это — у нас? — подозрительно спросил стоявший рядом. — А ты сам откуда? Разве на тебе не наши знаки?

Умелец судорожно покивал: наши, наши.

Тело орды, растекаясь, медленно обхватывало со всех сторон будущий подарок Предкам.

— Нет! — закричал Младостарец.

— А солнце скоро сядет, — задумчиво протянул звонкий детский голосочек. — Наверное, пора.

— Я… это тело недостойно, — сказал с запинкой Молодой Старец. — Есть более достойный дар. Вот этот безымянный юнец, он недавно объявил себя избранником Предков, сам объявил. Значит, Предки больше любят его, больше хотят его.

Возмущение охватило мое тощее тело.

— Посмотрите на эти тонкие руки, ноги, на эти впалые щеки! — воскликнул я. — Неужели вы хотите все ЭТО подарить Мамонтам — нашим могучим покровителям! Вот какова ваша благодарность.

Мертвое молчание схватило всех и все. Даже красный диск, кажется, застыл на горизонте. Только Быстрая шумит, вьется, но ничего не подсказывает в своей змеиной мудрости. Уже холод ужаса пробежал по мне, но мертвое молчание постепенно переросло в живое, живое — в тихий ропот, из которого родился твердый голос, это охотник Какой-то говорил голосом родной орды (а имя его знают только Старцы, охотник не хочет быть беззащитным).

— Родные! Что же делать! Что думать! Из двух избранников нужно выбрать могучего и красивого. А то Мамонты обидятся, — почтительно снизив голос, закончил охотник Какой-то (а имя его знают лишь Старцы, охотник не хочет быть беззащитным!).

Всех охватило блаженное облегчение, человечество бросилось на Младостарца, свалило его и опутало ремнями. Он кричал:

— Я! ведь вы убиваете «я»!

— Ну и что? — удивлялась орда-человечество. — Зато там, за горизонтом, ты будешь еще живее. — И после этого все разом подняли ножи-терзалки.

Я стоял в стороне, рядом с Умельцем. Не знаю, почему удержалось мое тело, не бросилось в гущу мохнатых одежд и ярких раскрасок — ведь так было любо, так было хорошо там. Женщины, дети, охотники — вся моя родня — спасали мир от разрушения, а я стоял, отступник, — если уж один раз нарушил предание, то о чем теперь заботиться?

— Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! — Постепенно крик жертвы терял свою звонкость, спотыкался, ломался, в нем прорезались шумы, завывания, хрипы, он слабел.

Успели? Красный диск медленно приближался к месту, где обнимаются небо с землей. Бесчисленное множество глаз напряженно наблюдало за его движением. Вот он еще вроде снизился… И в тот момент, когда от посланника к Предкам отлетело последнее дыхание, Верхний Огонь медленно по невидимой линии начал подниматься. Все разом, единой грудью, вздохнули — дар и на этот раз оказался принятым. Всемирного разрушения не наступило.

Мы с Мастером отвернулись: он — чтобы скрыть нерадость, а я — свою вину. Я не мог разделить всеобщего ликования.

— Это во всем Мастер виноват, — злобно прошипел я в простое лицо стоящего рядом. — Зачем я тебя оставил дышать в этом мире? Так было бы хорошо сейчас. Уходи скорее.

— Сейчас уйду, — ровно сказал Друг Камня. — Только нужно попытаться догнать и схватить какую-то мысль.

— Так сделай это побыстрее, во имя Мохнатого.

Вместо поисков мысли Умелец нагнулся и начал шарить в густой траве и густых сумерках. Он отрешенно бормотал:

— Где-то здесь я его выбросил, когда этот светлоглазый, ушедший к вашим несуществующим предкам, бросился на меня. Где-то здесь…

Он вдруг резко выпрямился и захохотал:

— Ну и ну! Никогда такого со мной не было. За всеми этими событиями и разговорами забыл, что Молодой Старец хотел меня… это… уговорить совсем не в этом месте.

— Да, могучая орда перекочевала, — бездумно подтвердил я.

— И сумку с ремеслом я потерял. Ну да ладно.

Он побродил среди людей, выпрашивая то одно, то другое, вернулся и стал делать из продолговатого кремня нож. Но сейчас его мясистое лицо было неулыбчиво, не то что тогда, в начале этого сказания. Кончив работу, он стал рисовать на ручке ножа острым обломком кости.

— Я оставлю его тебе вместо себя, — пояснил он.

Я потоптался, хотел сказать все, что я сейчас думаю, — и сказал, но только внутри себя. Закончив рисование, он бросил подарок мне. Я поймал его за лезвие и боязливо глянул на изображение на рукоятке, боясь, что увижу омерзительный тотем Рыбы. Но…

— Что ты изобразил? — вырвалось у меня. — Этой тамги я не знаю. Это не Мамонт, не Паук, не Палка-копалка…

— Это Человек, — коротко уронил Мастер.

— Но ведь такой орды не бывает! — в ужасе вскричал я.

Мастер встал, собираясь уходить навсегда.

— Конечно, не бывает, — спокойно ответил он. — Слишком безумно было бы выдумывать, что такая, совсем другая орда когда-нибудь могла бы появиться. Но иногда… хотя бы урывками… Ведь когда ты разрисовывал меня ради спасения моего — ведь хотя бы эти мгновения мы принадлежали одной орде, которой нет места под Огненной Рыбой, — принадлежали орде Человека? Ведь правда?

Я потерянно ответил:

— Не знаю.

Он начал удаляться, становясь все больше и больше в моем сердце. Старец-второй подошел ко мне и встал рядом, тряся ехидной бороденкой.

— Куда уходит этот наш сородич? — спросил он. Я не знал, как ответить, и молчал. Старец вздохнул и продолжал:

— Видно, приближаются последние времена. Связанный, беспомощный враг вдруг исчезает, а вместо него возникает неизвестный родственник. Может ли это быть? Хотели принести в жертву неизвестного врага — и вдруг отправили к Предкам лучшего из лучших. Как это могло случиться? И вот неизвестный сородич уходит неизвестно куда, и непонятно, сородич ли он… Всплеснем же руками и посвищем сокрушенно губами! Но не для этого я подошел к тебе. Старцы извещают тебя: ты станешь мужчиной и охотником сейчас же, потому что твой подвиг в уговорении Предка равен празднику посвящения. — Внезапно Старец положил свою маленькую лапку мне на плечо. — И не горюй, что орда премудрая избрала не тебя для дара Предкам. Все-таки Младостарец — самый мощный и прекрасный среди всех людей. Может, в следующий раз тебе повезет больше.

— Я уже не горюю, — ответил я.

Александр Ефремов

АЛГОРИТМ

Повесть

Алгоритм (лат. algorithmi, от арабского имени узбекского математика 9 в. аль-Хорезми) — совокупность правил, определяющих эффективную процедуру решения любой задачи из некоторого заданного класса задач.

Словарь но кибернетике (под редакцией академика В. М. Глушкова). — Киев: Главная редакция Украинской Советской Энциклопедии, 1979.

Город Татищевск, июль, 1982 год

Эта улица сохранила свое дореволюционное название. Такое удалось мало каким улицам Татищевска. Лет шестьдесят назад, когда волна переименований только поднималась, улиц в уездном городке было немного, и почти все они послужили делу воплощения революционной символики. А потом пришли пятилетки с первыми стахановцами и война, в которой многие жители города стали героями, а новые улицы строились медленно, и все чаще на старых домах появлялись новые таблички, призванные увековечить память людей замечательных. А эту улицу, видимо, считали для увековечивания никак не подходящей. И, благо в старом ее названии не таилось никакой крамолы, она сохранила не только строения, возникшие полтора века назад, но и название свое. Улица называлась — «Веселая». Когда-то на ней, пересекающей гущу рабочей слободки, гудели ежевечерне кабачки. Полутораэтажные дома с каменным цоколем, наличниками — раньше резными и нарядными, а теперь прогнившими и разваливающимися вдоль древесных волокон — тесно зажали булыжную мостовую своими асимметричными фасадами.

Солнечным утром, когда протянувшиеся вдоль улицы тени закрашивают на стенах проплешины обвалившейся штукатурки, а крутые крыши и листья на верхних ветвях тополей блестят, словно покрытые нитроэмалью, улица Веселая выглядит живописно и вполне годится для съемок исторического фильма. Но сейчас стояла ночь, к тому же безлунная, и Сергей старался пройти улицу Веселую поскорее. Он шел один, а звук его шагов бежал перед ним. Фонарные столбы стояли редко, гораздо реже, чем тополя, изуродованные ежегодными подрезками, но все же достаточно густые, чтобы сплошняком затенить тротуар.

Темнота в сочетании с разноголосым эхом шагов была неприятна. Сергей не трусил, он не верил в дежурные россказни о стаях хулиганов, бродящих по ночному городу, но идти по мрачной Веселой улице было неприятно, и он напрягся, готовясь к осложнениям, когда из темноты навстречу ему выплыли несколько силуэтов. Он чуть прибавил шаг, чтобы разойтись со встречной группой под фонарем. Свет не мог обезопасить его, он это понимал, но все-таки поторопился войти в светлое пятно. Встречные тоже вышли из тьмы, и Сергей почувствовал, как в животе, чуть выше солнечного сплетения, стало что-то быстро-быстро раскручиваться, и он удивился даже, поняв, что успел испугаться.

— Сергей Батькович, вы ли это?

— Я, и рад приветствовать вас после столь долгой разлуки, товарищ Катин.

— Совершаете вечерний променад?

— Никак нет-с, я здесь вояжем.

— О, безусловно, от прекрасной дамы?

— Скромность не позволяет мне ответить на ваш вопрос, сударь.

Та штука в животе наконец раскрутилась, и оживление спало. И дальше Сергей спросил уже безо всякой галантерейности:

— А вы откуда?

— Это же наш район, — ответил Катин. — Патрулируем.

В нем было сантиметров сто восемьдесят, Сергей был лишь чуть-чуть ниже, но Вадим смотрел сейчас на Сергея сверху вниз. Не оскорбительно, а так, как смотрит хозяин, пуская в дом иззябшего путника. Он, Вадим Катин, чувствовал себя здесь хозяином, на улице Веселой и в ее дворах, и еще на трех или четырех улицах. Он был командиром оперативного комсомольского отряда — ОКО — и очень этим гордился. Он стал командиром недавно, когда прежний ушел на диплом; а прежний был крепкий парень, заработавший даже медаль «За отличную службу по охране общественного порядка». И, как часто бывает, с уходом командира отряд начал разваливаться, но Вадим сумел найти новых ребят, кому бы нравилось это хлопотное дело. И сейчас, патрулируя ночную улицу, он радовался, что его команды выполняются и никто не предлагает сократить маршрут, хоть и выходили они уже свое время. На улицах было тихо, но Вадим чувствовал себя готовым к погоням и схваткам, и это чувство готовности радовало. А теперь он обрадовался и тому еще, что повстречался сокурсник, который может увидеть его в деле и оценить.

Поэтому он предложил Сергею:

— Пошли с нами. Мы еще круг сделаем и сдаем дежурство. В отделе есть автобус, нас до Молодежной добросит. Ты ведь где-то там живешь?

— Где-то там, — не стал уточнять Сергей.

Он не торопился домой, тем более, на милицейском автобусе добираться вернее, чем надеяться на последний, идущий в депо троллейбус. Они снова окунулись в темень, и оперативники продолжили притухшую было беседу. Сергей в нее не вмешивался. Он не умел быстро входить в чужие разговоры.

Кончилась сессия; как всегда — раньше, чем он успел втянуться в ее шальной, с ночными бдениями, ритм. Как всегда, осталось скверное ощущение, что из-за потерянных по собственной дурости — не сейчас, раньше — дней что-то осталось недоученным и недопонятым. Но сессия кончилась, и Сергей не пытался уже обмануть себя тем, что ко всему недоученному можно еще вернуться. Нормальный человек обычно расстается с такими иллюзиями семестра после второго или третьего, а Сергей был нормальным человеком, и только что он завершил свой восьмой семестр.

И сейчас он шел по Веселой улице, пытался понять, чему же смеются ребята-«окошники», и привычное послесессионное разочарование — «вот все и кончилось» — никак не отпускало его. Нынче они уже вплотную приблизились к спецпредметам, и предметы эти понравились Сергею. «Если на будущей работе мне придется заниматься этим или чем-нибудь похожим, я буду рад, — думал он. — До выпуска всего год. Хорошо бы попасть туда, где разработка АСУ только начинается. Чтобы все было новое — и техника, и коллектив». Ему очень хотелось распределиться в организацию, где стояла бы мощная машина ЕС-1040, например, а еще лучше — «шестидесятка», на которой он не только не работал еще, но даже и не видел, но о которой говорили с аппетитным причмокиванием знакомые программисты; чтобы стены были прикрыты звукопоглощающими панелями, и не из ДВП, а пластиковыми; чтобы стоял у каждого программиста на столе терминал и был вертящийся стул, и чтобы работали в этой конторе бородатые ребята не старше тридцати. Именно такой представлял он будущую работу.

— Внимание! — прошептал вдруг Вадим, но прошептал так, что все остановились. Они вышли уже с Веселой улицы и стояли теперь у черно-белого (белыми были стены, черными — потухшие окна) параллелепипеда девятиэтажки. В этом районе высотные дома часто стояли в окружении деревянных развалюх.

Луна освещала «Жигули» на тротуарчике под стеной и троих, небольшого роста, щуплых парней, скручивающих разноцветные кубики фонарей с кормы автомобиля, и еще четверых — покрупнее, двое просто здоровые жлобы, — стоящих чуть поодаль.

«Окошники» растянулись цепью, прижимая к стене и тех, что у машины, и «группу прикрытия». Кто-то из четверых свистнул коротко, боясь разбудить жильцов, и грабители метнулись от машины навстречу цепи.

Оперативников было девять человек, и они успели окружить  т е х. Сергей был десятым, но он себя не считал. У него не было желания ввязываться в ночные драки. Он не дрался с восьмого класса и не считал, что обделил себя удовольствиями.

Сергею нравилась сноровка, с которой действовали ребята-оперативники, он уважал их, но то, чем они занимались, не было его делом. Он будущий разработчик АСУ, и ему нравится его специальность. Эти ребята всерьез занимаются охотой на хулиганов, и это их дело. «Пусть каждый делает то, что ему нравится, — думал Сергей. — И то, что умеет делать, — честно продолжал он. — Если начнется свалка, толку от меня будет немного. Думать так про себя обидно, но это правда». И Сергей поотстал от цепи. Если бы  т е х  было больше, он не сделал бы этого. По крайней мере, сейчас он думал: «Если бы наших было меньше, я был бы с ними. А тут они справятся и без меня».

Вадим вышел вперед. Он шел неторопливо, ступая полной ступней сразу, утверждая на ноге всю тяжесть тела — так, чтобы устоять при неожиданном ударе. Сергей видел его со спины. Спина у него была упрямая, без сутулости, и сейчас казалось, что спина не напряжена всеми мышцами, но нахмурилась недовольно. И обстриженный для «военки» затылок был круглым и тоже упрямым. Сейчас Вадим был похож на комиссара Миклована из румынских фильмов. Он и сам ощущал себя немного Миклованом, и когда начал говорить, голос был уже не его, а с натруженной хрипотцой, как у обстрелянного солдата.

— Всем оставаться на месте! Оперативный комсомольский отряд, — врастяжку объявил он и поднял в руке красное удостоверение.

Наверное, у них все было обговорено. Пригнувшись, кинулись в стороны трое с отвертками. Не очень даже шустро кинулись — они и не рассчитывали, что удастся убежать. Все трое, они тут же затрепыхались в руках патрулей. И в дело пошли главные силы.

— Вы чего к пацанам пристали? — вперед вылез не самый высокий из компании и не самый крепкий. Сергей стоял позади, он не видел лиц  т е х  в темноте, а свои были к нему спиной, но слышно все было хорошо — и предупреждение Вадима, и непристойность, выкрикнутая кем-то из  т е х.

Они торопились, зажатые в чужом дворе, с карманами, полными улик, со своими ненадежными подручными. Эта ночь оказалась неудачной, и особенно обижало их то, что попались они не милиции. Когда прижимает милиция, тогда все понятно. Без надежды на благоприятный исход, но понятно. Но сейчас вмешалась не милиция, а ребята, по виду еще необтертые. И  т е  заторопились, рассчитывая взять на испуг или пробиться с боем. Но кинуться сразу было все-таки страшно, и они матерились, надеясь на ответную ругань или страх, но оперативники молчали. Для них это тоже было в новинку, и тоже было немного страшно и весело от мысли, что вот так, с ходу, удалось накрыть шайку, давно уже «раздевающую» в округе безгаражные автомобили, а поимка преступника, даже одного — дело для ОКО нечастое. И важно было вспомнить еще многочисленные наставления и инструкции, чтобы все прошло по правилам, чтобы, охраняя закон, нигде не перейти его грань.

Т е  не выдержали первыми. Сергей не увидел начала их атаки, просто вдруг исчезло пространство, разделяющее оперативников и  т е х, и энергичнее вырываться стали пойманные воришки, сковывая удерживающих их парней.

Темнота размывала силуэты, и движения виделись плавными в своей незаконченности, тела, казалось, не соприкасались в ударе, а перетекали сквозь нечеткую границу из одного в другое. Шмякание кулака обо что-то упругое, треск рвущейся одежды, крик — тонкий, почти визг, совсем не похожий на приблатненный сип недавней бравады. Поле баталии сжималось, все отходило к стене дома, и он так же постепенно шел следом, не замечая даже своего движения. Клубок откатился еще на несколько шагов, оставив кого-то лежать на асфальте, и когда этот кто-то попробовал вскочить, из клубка вернулся парень с красной повязкой и придавил его к земле, споро закручивая за спину руки. Тот, что внизу, заблажил было, но оперативник прижал его физиономией к тротуару.

И вновь звук жесткого удара, и там, у стены, упал кто-то, чьего лица Сергей не видел, но с повязкой, и за пределы кольца вырвался тот, что первым полез на оперативников. Он растолкал всех и был готов бежать, но толчок в спину бросил его к стене. Вадим догнал его, и теперь они стояли друг против друга, совсем близко от Сергея. Сергей видел профиль  т о г о, с длинными подвитыми и уложенными волосами, и думал, что если и вправду подбородок что-то говорит о характере человека, то этот парень, наверное, и вовсе не имеет характера.

— Кончай дурить, — сказал Вадим. — Попался, так не рыпайся. — Он сделал шаг вперед.

— Получи! — выкрикнул вдруг  т о т, выхватывая что-то из кармана. Сергей видел: т о т  закрыл глаза и кричал еще что-то гадкое, но без звука, одними губами.

Сергей никак не мог в темноте угадать, что же вытащил он из кармана. Как будто раскрылся навстречу Вадиму длинный — на два шага — веер, и там, где этот веер коснулся рубашки Вадима, она вдруг свесилась лоскутом, а  т о т, уже свернув в руках это что-то, кричал подходившим оперативникам:

— (…), всех порешу, (…), не подходи!

Сергей был ближе всех к нему и сбоку, очень удобно, и он понимал, что ребятам достаточно будет секунды, чтобы скрутить мерзавца, важно было только выиграть эту секунду, но и за секунду можно было получить удар, и непонятно было, чем вооружен  т о т, и Сергей не знал ни одного приема, могущего свалить противника.

— Забоялись, (…)! — выкрикнул  т о т. — Так и стойте. И не дергайтесь. — Он вытянул перед собой руки, и Сергей рассмотрел-таки тонкую дугу или что-то похожее, зажатое в них.

Ноги становились все тяжелее, а он уже прикинул, что одного прыжка с места достаточно будет, даже без разбега, чтобы оказаться близко от  т о г о, совсем близко, но прыгнуть было страшно, и он не знал, сможет ли прыгнуть.

Он сомневался в этом, даже прыгая, даже допрыгнув. Этот тип успел обернуться, и веер вновь раскрылся, и резкая боль, встречи с которой он ждал и боялся, прокатилась по правой руке от локтя вниз и вверх, разжимая кулак и выворачивая плечо. Правая рука повисла, и Сергей выбросил вперед левую, и кулак его врезался в дышащий перегаром рот. И  т о т  вдруг упал, а ребята-оперативники уже стояли рядом. Руку начало жечь, как будто огонь облепил ее всю и то стекался к месту, откуда он начался, то разбегался до плеча и пальцев.

Вадим сноровисто отдавал распоряжения, взбодренный удачей. Он послал за милицией, и поручил одному из своих писать протокол на маленьких блокнотных листах — он ничего не хотел откладывать, и посадил на скамейку у подъезда арестантов, и расставил конвой, а жажда деятельности все подстегивала его. Он остановился, подыскивая себе новое дело. В квадрате света под бетонным козырьком подъезда он был весьма живописен: разгоряченный, встрепанный, с упавшими на глаза волосами; рубашка порвана на груди, и дыра по краям затекла кровью. Он чувствовал себя командиром-победителем. Остальные тоже были победителями, задержание прошло быстро и без особых неприятностей, но это он, Вадим, сбивал отряд, и организовывал учебу, и добивался в райкоме, чтобы вместо скучного шефства над пацаньем им дали патрулирование в этом районе. Ему уже казалось сейчас, что и район он выбрал не случайно, а давно хотел изловить именно эту шайку. Поэтому победу он считал прежде всего своей. Он подсел к Сергею:

— Вот это нам повезло!

— Я думаю, больше всего повезло хозяину этого тарантаса.

Сергей заговорил, неожиданно для себя, лениво и небрежно. Больше он не чувствовал себя чужаком среди «окошников». Он чувствовал, что не сплоховал и что у него есть право говорить так.

— Нет, не скажи. Задержать банду — это не просто так. Не зашли бы мы в этот двор, и все, — Вадим тоже старательно тянул слова.

В кончиках пальцев у Сергея закололо, словно изнутри прорастали иголки. Сергей зашевелил пальцами, скручивая и распрямляя их.

— Тебе по руке досталось? — теперь в голосе Вадима звучала забота отца-командира. — Разотри поскорее. Да не так: снизу вверх надо. Ты запомни: ни руки ни ноги к пальцам массировать нельзя.

— Чем это он нас так?

— О, это новинка сезона. — Вадим отошел к стене, поискал что-то в темноте, принес Сергею. — Вот, струна вульгарис. С одного конца приспосабливается острие, сворачивается в пружину, и все. Готово к употреблению.

— А от чего струна? — Сергей из всех струнных представил почему-то аристократический изгиб арфы, почти невидимые волны струн под пальцами женщины в белом; и мысль, что можно ударить струной арфы, показалась нелепой. — От какого инструмента?

— Не знаю. Я консерваторию не кончал. Нет, ты посмотри, — потянул он Сергея к двери подъезда. — Предусмотрели, чтоб хозяин не выскочил, если противоугонка сработает. — И Вадим выпнул деревянный чурбачок, которым была заклинена дверь подъезда. — Это уж, конечно, не салажня придумала, — Вадим пригляделся к автомобилю:

— Вот это сходил за хлебушком! Колеса-то у него откручены!

Сергей присел на корточки, заглядывая под бампер. «Жигуль» стоял на кирпичных столбиках, а снятые с осей колеса были прислонены к крыльям.

— Долгонько они здесь ковырялись, — предположил Сергей.

— Чепуха, — Вадиму приятно было показать свои специфические знания. — Шесть минут для специалиста. Нужен только один здоровяк, чтоб машину за угол на кирпичи поднимал. Мне показывали как-то.

Рука отошла немного, Сергей кончил ее растирать. Он подошел к тем, кого они поймали, потому что до этого он их так и не разглядел. Его тянуло рассмотреть их вблизи. Он понимал, что не увидит никаких внешних отличий от людей нормальных. Нет, поправил он себя, они тоже нормальные. Ненормальные — это больные. Он прожил уже двадцать один год, но так и не встретился ни разу — вплотную, лицом к лицу — с настоящими преступниками. Он видел их по телевизору, и читал о них, и слышал постоянно рассказы о чьих-то ловких, или наглых, или невероятных аферах, и о разбое, даже с кровью истории. А вот в жизни не видел людей, перешедших определенные уголовным кодексом границы.

Они в самом деле ничем не отличались от людей обычных. Или Сергей не увидел отличий, потому что было темно, накатился уже самый темный час ночи, а четверых здоровых оперативники усадили на бордюр тротуара под самой стеной. Они рассадили их по одному и, чтобы не дать им убежать, каждого держали, заломив руку за спину. Это было не по правилам, но так было надежнее.

Во двор втекло облако света, тени на стене начали расти, почти упираясь головами в балконы второго этажа. Те четверо одновременно прикрылись свободными руками и попытались увернуться от света, но держали их крепко. Сергей выждал, пока его глаза привыкнут к свету, и обернулся. Двери желтого милицейского фургона — «лунохода» — открылись, и два милиционера вышли из машины. Вадим поздоровался с ними за руку, он был здесь хозяин. Сергей отошел в сторонку. Иначе про него могли подумать, что он примазывается к чужой славе. Кто про него мог так подумать, он не знал, но не хотел давать повода так думать никому.

Сначала погрузили старших. Не вынимая рук из карманов, поднимались они по неудобной железной лесенке в две ступеньки и становились невидимыми в глубине фургона. Первый из младших тоже засунул руки в карманы забахромившихся школьных брюк. Лицо у него было нечистое, в угрях, длинные волосы зачесаны за уши, как считал он, наверное, модным и красивым. Но уши у него были большие и росли перпендикулярно к черепу, они не хотели скрываться за сальными сосульками волос; розовые уши, торчавшие между прядок, насмешили Сергея, он улыбнулся. Мальчишка остановился, плюнул ему под ноги и сказал фразу.

— Худо у тебя дело, — подсчитав слова, ответил Сергей. — Из четырнадцати слов три цензурных, и те — «дурак», «сволочь» и «чистенький». Если так дальше пойдет, тебе азбуку глухонемые изучать придется, а то никто понимать не будет.

Сергею вовсе не хотелось воспитывать этого  н е г о д я й ч и к а. Такое подобрал он им про себя определение: старшие — н е г о д я и, а те, которые помладше, — н е г о д я й ч и к и. Он давно сформулировал модель, объясняющую, откуда такие берутся и что надо с ними делать. Суть этой модели отражала старинная пословица — «горбатого могила исправит». То есть он допускал, что кто-то из таких может и перевоспитаться. В единичных случаях. Но сам этим заниматься не намеревался.

А ответил он потому, что не смог удержаться. Он не любил, чтобы последнее слово оставалось не за ним. И еще его корежило от мата: бесстыдного, громкого, претендующего на роль человеческой речи. И когда он начал отвечать, хотел, чтобы этот маленький негодяйчик почувствовал все презрение и превосходство над ним человека культурного. Но презрения не было. Он сам удивился его отсутствию. Он не мог воспринимать всерьез эту мелкоту.

Негодяйчик не ответил ничего, свистнул не очень громко, как-то по-хитрому подвернув нижнюю губу: «Подсобите», — и две руки высунулись из темноты фургона, подхватили, внесли его.

Следом прошмыгнул второй негодяйчик. Оперативники подвели третьего. Этот тоже был в замусоленной школьной форме, у курточки рукав с эмблемой почти совсем оторвался и, похоже, не сегодня. Он и лицом походил на первого: низкий, в два пальца, лоб, а рот занимает всю нижнюю часть лица. Только волосы у него были короткие и не такие грязные.

— Дяденьки, — он бормотал тихо и непонятно, противно бормотал, — не надо меня в милицию. Не буду я больше. Я ведь не крутил.

Перед фургоном он остановился.

— А Витька под скамейку ножик спрятал, на пружинке. Он всегда с ножиком ходит. Давайте я покажу.

— Видишь, какой вы народ серьезный: с ножиками ходите. А говоришь, не надо в милицию. Обязательно надо. Познакомимся. Ножики на пружинках посмотрим, по душам поговорим, — студент-оперативник, который вел его, говорил почти ласково, и этот ласковый тон был удивителен Сергею, потому что четверть часа назад этот парень бился жестко, нисколько не смягчая своих ударов. Сергей видел, как перебросил он одного из тех через себя на асфальт, лицом вниз. Но сейчас он уже отошел.

— Ну, не надо меня в милицию, — мальчишка опустился на асфальт, лицо его, оказавшись рядом со стоп-сигналом, сделалось багровым и до жути неживым.

— Не спи, — добродушно приговаривал оперативник, — а то замерзнешь. («Не спи — замерзнешь», — это была последняя фраза окончившегося учебного года — из тех, что входят в лексикон всего факультета. Вначале остроумная, потом — плоская и набившая оскомину, в дело и не в дело лезет она в разговор, пока вдруг не заменяется новой, пришедшей невесть откуда.)

Мальчишка не вставал, и оперативник подхватил его под мышки, поднял и тут же уронил.

— Тьфу, мразь, — поморщился он, и Сергей почувствовал скверный запах. — Давай живее, не рассиживайся!

Мальчишка поднялся и торопливо, оглядываясь, словно ожидая удара, вскарабкался в фургон. Сержант закрыл дверь.

— Несправедливо, ребята, получилось. Те поедут с комфортом, а вам придется до отдела пешочком.

— Да, — согласился Сергей, — уж. Даже странно, и чего это я им не завидую?

— Пойдем поищем Витькин ножик на пружинке, — похлопал его по плечу Вадим.

* * *

Нож лежал не под скамейкой, а прямо на брусках сиденья.

— Сообразительный парнишка, — сказал кто-то из оперативников. — Спрятать не смог, так на виду оставил и поехал себе налегке.

— Он-то сообразительный, а… — Вадим нашел уже виновного, но постарался быть великодушным, — а мы — раззявы.

Сергей никогда не видел таких ножей. Пластмассовая рукоять сложной конфигурации, выпирающий из нее металлический рычажок. Он надавил на него, ожидая, что лезвие выпрыгнет жалом вперед, а оно откинулось сбоку, лениво, словно раздумывая, стоит ли вообще открываться. Но, откинувшись, оно встало на место прочно и не качалось в гнезде, когда Сергей попробовал шатать его рукой. Если бить прямо, такой нож не закроется, и предусмотрительно сделанная перекладина на рукояти не даст соскользнуть руке, если лезвие попадет во что-то твердое. В ребро, например, уточнил про себя Сергей и представил вдруг, как не в кого-то, а в него входит эта узкая стальная пластина с манерно заостренным носиком, проткнув кожу, между ребер, к ничем не прикрытому сердцу. Он не знал, кто из семерых владелец ножа, но представил вдруг, что полчаса назад его встретил бы удар не отточенной струны, а этого вот ножа, и снова зашевелилась лягушка где-то под желудком. Он сжал рукоять и ощутил на выпуклости рукояти резьбу.

— Посветите, — попросил он.

— Странный знак. Не похож на блатные метки.

— Шушеру на старинное письмо потянуло. К чему бы это?

В качающемся свете газовой зажигалки знак был виден отчетливо: славянская буква «аз» в пунктирном круге.

— Это старинное обозначение ста тысяч, — пояснил Сергей. Приятно было оказаться единственным сведущим человеком. — Назывался — «легион». — И, не договорив еще, Сергей вдруг пожалел о своем знании, потому что вспомнил, где видел он так же выдавленный в пластмассе этот знак и кто объяснял ему, что значил он триста лет тому назад.

— Откуда среди них таким грамотным взяться?

— «И имя вам — свора, а не легион», — протянул задумчиво один из оперативников.

— Что-что? — переспросил Вадим. Знатоком изящной словесности он не был.

— Это из Вознесенского:

Не красть вам Россию,

блатные батыи.

И имя вам — свора, а не легион.

Разговор проходил мимо Сергея. «Так на Руси обозначалось сто тысяч. Пока Петр арабские цифры не ввел. А назывались тогда сто тысяч не просто так, а специальным словом — «легион…» Он помнил это пьяноватое объяснение Андрюшки и весь тот вечер, потому что Андрей пришел раньше, чем они ждали, и потому не вовремя, и был он нетрезв, отчего Светка расстроилась и зашумела на него, но потом он умылся, пришел в себя и даже поспорил с Сергеем, Петр ли Первый ввел арабские цифры. Потом Сергей уточнил по Брокгаузу. Про арабские цифры был прав он: пришли они в Россию еще в шестнадцатом веке. А вот про «легион» Андрюша объяснил все точно.

* * *

Утро было солнечное, свет пробивался даже через пыльные стекла, и в подъезде не было обычной прохлады, такой приятной летом. И Сергей не стал отвечать на влажное прикосновение Светкиных туб. Их никто не видел, но целоваться среди утреннего света было странно. И еще Сергею не терпелось узнать то, зачем он пришел.

Он прошел в комнату.

— Ты одна? — спросил он.

— Трусишка, — Светка подумала, что он боится, и потянулась к нему. Ее не смущал свет. — Ты так рано… Я еще не проснулась. Я ждала тебя позднее.

— Я соскучился по тебе, — соврал Сергей. — Я не мог ждать до вечера. — И это была правда.

Он спешил убедиться, что «аз» в пунктирном круге и впрямь выдавлен на самодельной подставке для карандашей, манерной и неуклюжей. С основанием в виде гробика, с распятием, мученическую смерть на котором принимал не Иисус, а семиструнная гитара, и с букетом из пулеметных стволов.

Сам стаканчик, испугавшись всей этой мрачной символики, ютился сбоку инородным телом.

Любопытство, часто подводившее Сергея, не давало ему остановиться. Но как себя вести, он не знал. С ходу поделиться со Светкой подозрениями про ее брата было рискованно. Но и прикидываться не хотелось. Где-нибудь в другом месте Сергей, пожалуй, с охотой сыграл бы в сыщика, но Светку он до сих пор старался не обманывать.

— Иди к окну, — сказала Светка. — Посмотри на прохожих. Пока я не разрешу повернуться.

— Я лучше за столом посижу.

То, ради чего он встал в такую рань, стояло на полированной доске письменного стола.

— Садись, — согласилась Светка, — но не вздумай подглядывать. А то я тебя знаю.

Зашуршала ткань, хлопнула дверца шифоньера, и Сергей догадался, что Светка торопится убрать с его глаз то, что лежало на стуле возле кровати, и ему стало смешно, потому что он видел все это и прямо на Светке и снимал это с нее, а она продолжала стесняться. Потом щелкнула пластмассовая застежка, и стало слышно, как наползает на тело узкое платье, и быстро-быстро заскреблась массажная щетка.

— Ты что надела? — спросил Сергей. — Которое пополам.

Сергей представил, как бело-голубое — из двух кусков ткани — платье прозрачно обтекает ее. И вся она легкая и маленькая, и когда ее поднимаешь на руки, она умеет очень уютно сворачиваться, и нести ее совсем не тяжело. Он представил ее всю очень подробно, и его вновь потянуло к ней, и он уже стал поворачиваться, но тут увидел то, зачем пришел.

Клеймо было оттиснуто так же неряшливо, как и на ноже. Сергей погладил его ладонью, потому что кожа памятливее, чем глаз, но и на ощупь оно не отличалось, и пластмасса была такой же шершавой, с грубо заглаженными ребрами.

— Я тебе нравлюсь? — спросила Светка. Она разбросила волосы по плечам, и потому личико у нее стало совсем круглым, а глаза были радостные, ждущие восхищения.

— Нет, — ответил Сергей. В этой игре важно было отвечать быстро и неожиданно. У Сергея это получалось. — Я влюблен.

— Я тоже, — прошептала Светка. — Я тоже влюблена.

Она вновь потянулась к нему, и Сергей не стал больше уворачиваться.

* * *

— По-моему, они их делают в УПК.

— Где? — не понял Сергей.

— В УПК. Сейчас в школе не как при нас. Уроков труда нет. Просто раз в неделю они ходят в этот самый учебно-производственный комбинат. И должны там работать. Вот они там в мастерских себе всякую ерунду и вытачивают. А тебе что, понравился стаканчик? Хочешь, я для тебя закажу?

— А у них что там, промышленное производство?

— Нет, конечно. Вообще-то они должны делать рукоятки к плойкам. Из отходов пластмассы. Для какого-то заводика. Он говорил, я не помню. Ну, а когда никто не видит, они и для себя умудряются что-нибудь сообразить.

— Ладно, мы идем или нет? А то самый загар пропустим. — Больше всего Сергей боялся вопроса о том, зачем ему надо знать все про этот стаканчик, и потому он заторопил Светку.

* * *

Было жарко. Жара томила лейтенанта. Его форменная рубашка, и брюки, и короткая, но густая шевелюра — все было мокрым, тонкая пленка пота обволакивала его тело. И он сидел на кромке стула, выпрямившись напряженно, отодвинувшись от спинки.

А кто-то нес дежурство в кабинете, защищенном от жары кондиционерами, и бил по кускам льда на дне высокого стакана упругой белой струей из сифона.

Лейтенант плеснул в стакан воды из графина, попробовал, осторожно вылил в цветок. Такой водой хорошо полоскать горло при ангине. Полезно.

Но ни досада, ни зависть не оцарапали лейтенанта. Он знал, что летом должно быть жарко, а в опорных пунктах кондиционеры устанавливать не полагается. Но ведь дежурство-то кончалось, и кончалось спокойно, и впереди светили два выходных дня. Он тихо радовался предстоящему отдыху, но, помня о том, что календарь предполагает, а начальство располагает, скрывал свою радость за чуточку томной иронией.

— Мой юный друг, — его жест был бы изящен, если бы лейтенант не боялся откинуться на спинку стула, — небо свидетель, я с глубоким почтением отношусь к твоему дедуктивному методу. И если ты его будешь применять для раскрытия совершенных преступлений, а не для выдумывания еще не совершенных, я буду не только почитать тебя, но и любить.

Вадим обиделся, а когда он обижался, лицо его собиралось, как свернутая для удара боксерская перчатка, и становилось маленьким и жестким.

Лейтенант заметил это:

— Нет, парни, я серьезно. Мне про эту компашку из отдела уже сообщили и клизму вставили. Досадно, конечно, что почти все с моего участка, но такая наша жизнь. За всем ведь не уследишь. Вот у Зарифова на прошлой неделе сразу три покойника было. Ты ведь знаешь Зарифова? — лейтенант обращался только к Вадиму, Сергей был здесь лишь приложением. — Случай дичайший. Старушенция, божий одуванчик, решила дома уборку сделать. И позвала двух подружек помочь окна помыть. Как уж они сообразили, не знаю, только по поводу встречи хлебнули девушки нитхинолу. Хозяйка гостям по доброте душевной побольше налила, а ей самой немного не хватило. Ну, те сразу померли, а она до утра в реанимации дожила. Вот так-то, понял? А участковому головомойка — «не предупредил». А мог он предупредить? Вот и здесь точно так же. Стихия. — Лейтенант не хотел говорить о неприятном, он упорно держался за предвкушение отдыха и старался потому увести разговор от своего промаха.

— К слову сказать, мелюзга даже на учете в ИДН[1] не состояла. Так, в школе по мелочам пакостили, но в крупном до сих пор не замечались. Старшие — те да, личности, нам хорошо известные.

В этом оправдании участкового было не понятое им самим признание своей вины, потому что в его обязанности входило сделать так, чтобы не встретились, не смыкнулись друг с другом эти хорошо известные ему личности и не стоящие до сей поры на учете в инспекции мальчишки. Начальственную нахлобучку он принял как должное и пережил уже. Сейчас он хотел только одного: чтобы не свалилась на него перед выходными еще одна неприятность.

— Вы мне только про микрорайонную мафию не толкуйте, ладно? — он впервые сказал слово «микрорайон», до сих пор он говорил только «мой участок». — Я ведь, слава богу, восьмой год лямку тяну, что почем соображаю. Если вы и правда знаете, где делают ножи, — сообщите в райотдел. Там разберутся. А вообще такая работа — как раз для твоих оперативников.

— Я же тебе сразу сказал: в стройотряд мы завтра уезжаем. — Вадим не стал добавлять, что, будь его парни на месте, ни в жизнь не пришел бы он в этот душный кабинет.

— Ну, все равно, зайди в отдел. Обязательно зайди, просигнализируй, — лейтенант потянулся к телефону и, закручивая диск, покивал им головой: — Счастливо.

Лейтенант давно научился использовать телефон как запасной выход из неприятных ситуаций.

— Балбес, — выругался Вадим на улице. — Самое обидное, если на дураке форма, то судят по нему о всей милиции сразу. — Возмущаясь участковым, Вадим старался защитить милицию, к которой давно уже в душе относил и себя, от превратного представления постороннего человека.

Асфальт поролоново продавливался под ногами, и Сергею постоянно казалось, что за ними по тротуару тянется цепочка следов. Он оглянулся раз, потом еще.

— Проверяешь, нет ли хвоста? — съехидничал Вадим.

— Я опасаюсь только тех хвостов, за которые оставляют без стипендии.

Оба они замолчали, натужно пытаясь найти тему разговора. Они не знали, о чем можно говорить друг с другом, потому что все четыре года знакомства прекрасно обходились анекдотами в перерывах между лекциями. Они сосуществовали в параллельных группах, и параллельными были не только группы, но и вся их жизнь. На первом курсе Сергея, мечтавшего о студенческом братстве, шокировали немного такие отношения, когда общность между людьми существует только от первой до последней «пары», а потом он привык. А может, не привык, но сложилась уже их «сто третья», и проблемы общения с остальной частью человечества стали волновать его гораздо меньше.

— Ты и вправду знаешь только то, что рассказал? — Сергею показалось, что Вадима вовсе не интересует это, а спрашивает он потому, что и ему неловко от обоюдного молчания.

— Можно считать, что я вовсе ничего не знаю.

— Все обижаешься на этого бездельника?

— Нет, конечно. Только я ведь и на самом деле знаю чуть-чуть. Больше домысливаю. Есть нож-самодел. И есть еще одна пластмассовая штуковина. Ты-то веришь, что я видел ее?

— Верю, конечно.

— И резонно предположить, что если клейма на них одинаковые, то их изготовили в одном месте, разве нет?

— Естественно. Только было бы лучше, если бы ты эту подставку, или что там, принес.

— Я же объясняю тебе: человек, у которого я ее видел, на черноморском песочке валяется.

Врать Сергей не любил. Но и рассказать сейчас все Вадиму он не мог. Он никогда не называл Светкиного имени в разговорах: их отношения были только их отношениями, и он не хотел, чтобы хоть каким-то образом к ним прикасался кто-то еще. И он не мог вот так, запросто, пойти и рассказать в милиции о ее брате. Тем более, что тот скорее всего и ни при чем вовсе. Нормальный мальчишка. Нахальный немного. Вернее — самоуверенный. Но в шестнадцать лет, да еще имея сто восемьдесят два сантиметра роста, трудно не быть самоуверенным. Когда Сергею приходилось ждать Светку у них в квартире, он любил разговаривать с Андреем. Быть может, потому, что тот умел слушать. В отличие от сестры.

Сомнений нет, Андрей как-то соприкоснулся с шайкой, грабившей автомобили. Но знает ли он сам об этом соприкосновении?

Вначале надо поговорить с ним. А потом будет видно. Он бы и к участковому не пошел, если б не опасался, что ножи с буквой «аз» будут пущены в ход. Сколько их выточено? А если много? И для кого?

Пересиливая себя, он сказал:

— Как только тот человек вернется, я про все расспрошу.

Он хорошо для себя объяснил, почему должен врать, но от стыда эти логические редуты не спасали.

Вадим молчал. Он задумался о своем, и, выскользнув из-под контроля, маска комиссара Миклована сбежала. Он легко — одними глазами — улыбался, и нижняя челюсть не выдавалась вперед. Улица, по которой они шли, была закрыта для грузовиков, а легковые машины днем заезжали сюда редко, потому что здесь не было предприятий, а только жилой массив и парк. И они шагали прямо по мостовой. Идти было просторно, и солнце светило из-за макушек деревьев, не слепя, и в одних рубашках было тепло — а еще три дня назад приходилось надевать плащ. Память о позавчерашнем вечере отошла куда-то, как давно прочитанная книга. И Сергей удивился себе: на что тратит он не такие уж большие каникулы?

— Вадь, — придумал он наконец тему разговора, — а почему ты в университет не пошел? На юрфак?

— А ты что, считаешь, из меня не получится асупщик? — даже остановился Вадим.

— Вовсе нет. Но если тебе нравится заниматься всем этим… — Сергей не смог подобрать достаточно емкого слова, но Вадим понял его.

— Да, нравится. Только ведь мы в отряде пенки снимаем. Занимаемся интересным делом без всякой тягомотины. Я на инспекторов насмотрелся. У каждого тридцать дел, по каждому тонну бумаги исписать надо. Ты что, думаешь, они каждый день убийства и грабежи распутывают? Такие преступления редкость ведь. К счастью. Даже машины «раздевают» не каждый день. А квартирные или карманные кражи мотать мне не хочется. У меня и терпения ненадолго хватает.

— Вон оно как, — протянул Сергей. И стал думать, о чем бы еще поговорить.

* * *

Когда он вошел в квартиру, родители с работы уже пришли. Они всегда приходили вместе, хоть и работали не близко друг от друга.

— Тебе Альберт Сергеевич звонил, — встретила его мама. — Просил позвонить, когда придешь.

Альберт Сергеевич был руководителем его курсовой, и звонить ему сейчас, в каникулы, вовсе не хотелось. Он сам работал, не глядя на часы, и полагал, что студенты должны плакать от счастья, когда им дают позаниматься наукой. Он носил длинные волосы, хоть сквозь них и светилась уже лысина. Разговаривая со студентками, всегда расправлял свои сутулые плечи и улыбался многообещающе. Поэтому звали его студенты длинно: «Гордый наш орел дон Альберт».

— Сережа, хорошо, что ты позвонил, — сиплый голос гордого орла был не богат интонациями, и Сергей не понял, обрадует его сейчас шеф или скажет что-то печальное. — Я вчера из Новосибирска вернулся. Показывал там, между прочим, твою курсовую. Осенью они проводят всесоюзную студенческую конференцию. Ты будешь выступать с докладом. Но модель надо доработать. Приходи ко мне завтра к десяти утра. Обсудим план твоей работы на лето. Спокойной ночи. Отдыхай.

Сергей посмотрел на часы. Еще не было и семи, и пожелание спокойной ночи прозвучало нелепо. В трубке уже шли гудки. За весь разговор он сумел только поздороваться.

* * *

Во всех институтах Татищевска общежития именовались по-своему. В педагогическом — по названию улиц, на которых они стоят. В медицинском — по факультетам. В университете были распространены названия художественные, родившиеся чуть ли не в дореволюционные времена: «кочегарка», «воздушный шар»…

В политехническом все было функционально: «единичка», «двойка», «десятка». Сергей пришел в «восьмерку».

От дверей еще он закивал вахтерше:

— Тетя Лена, здравствуйте.

Он дружил почти со всеми вахтерами. Тетя Лена растормозила вертушку, но Сергей задержался у застекленной будки:

— У вашего внука зубы-то уже режутся?

— Вспомнил, — рассмеялась тетя Лена. — Уже четыре: тут, тут и тут, — она показала пальцем на своем потускневшем мостике.

— И не кричит теперь? — Сергей обрадовался, что не спутал ничего, и внучонок действительно у тети Лены, а тетю Аню, значит, надо спрашивать, не скандалит ли зять. Эти разговоры были платой за вход без пропуска. Наверное, старушки это понимали не хуже Сергея, но все-таки торопливо, чтоб не задерживать, выкладывали свои, никому другому не интересные радости.

— Хороший ребенок кричать обязательно должон. Чтобы горло развивалось и легкие. А своего-то скоро заведешь?

— Так вот к вам и хожу невесту искать, — привычно ответил Сергей. На лестнице он представил вдруг себя прогуливающимся с коляской или демонстрирующим друзьям первые резцы своего отпрыска. И это показалось совсем не таким нелепым, как раньше.

* * *

На кровати стояла книжная полка, и зеленое казенное одеяло было запорошено побелкой. Книги лежали на столе, на полу и на тумбочке с кастрюлями. На двух других кроватях расположились распахнутые чемоданы. Хозяев в комнате не было.

Сергей не стал искать стула, он знал, что садиться на стулья в сто третьей комнате опасно, а расчистил себе уголок кровати. В комнате пахло чем-то совершенно общежитским, и стол был застелен белыми полосами отработанных распечаток, но кровати были расставлены так, чтобы владельцы их меньше мешали друг другу, и посуда располагалась самым функциональным образом, и пол был вымыт. Комната обживалась по-мужски: без уюта, но с походным комфортом. За последний год Сергей провел здесь, наверное, не меньше времени, чем дома.

Пинком распахнув дверь, в комнату ввалился ВФ. На первом курсе, когда компания их только складывалась, он отличался от всех главным образом тем, что не было у него отличий, заметных с ходу. Ни почтенной солидности Степаныча, ни восторженной болтливости Анатолика. Так и осталось за ним с тех пор странное, похожее на метку-идентификатор в программе прозвище по начальным буквам имени и фамилии.

— Хорошо, что ты пришел, — сказал ВФ и только потом поздоровался.

— Вы по какому случаю коммунию объявили? Выставили все, двери нараспашку, и сами отбыли…

— Видишь ли, я совсем не собирался никуда выходить. Спокойно паковал чемоданы, а тут пришла Роза, позвала на минутку. Я думал, и вправду быстро…

— Что, опять мебель двигать заставили? — Сергею нравилось забегать вперед, угадывать еще не сказанное, тем более что сейчас это было не сложно: в общежитии, где большую часть населения составляли студентки, мужская рабочая сила использовалась часто и нещадно.

— Хуже. Они уже сложились, надо вещи в камеру хранения снести.

«Конечно, кто же перед каникулами двигает мебель? Массовая эвакуация идет, а я не сообразил», — подосадовал Сергей.

— Мне после второго рейса так грустно стало, вот я и пошел посмотреть, не вернулись ли мужики.

— Слушай, а ведь Роза на четвертом живет?

— На четвертом.

— А камера на первом?

— Нет, в подвале.

— Значит, я не вовремя зашел?

— Наоборот, очень даже вовремя.

— Лихая нам досталась доля, — Сергей бросил на стул пиджак и пошагал на четвертый этаж.

Носить большие картонные коробки с разнообразным скарбом — а накопилось его у Розы и подружек ее за четыре общежитских года немало — было нелегко, и когда они пошли в третий раз, Сергей почувствовал, как разъединяются, раскатываются мелкими шариками мышцы на руках. Он смотрел в спину ВФ, уходящего все дальше, и ему хотелось закричать или бросить коробку — с размаха, чтоб громыхнуло ее содержимое по всему пролету, и он еле заставлял себя переступать по высоким старым ступенькам и все больше злился на Розу и ее подружек, которые идут теперь рядом, чтобы показать, как ставить эти коробки, и из-за них он не может остановиться, потому что тогда все увидят, что сил у него не хватило, а у ВФ — хватило. Разозлился Сергей и на ВФ: тот шел первым, и делать ли остановку, зависело от него. «Это свинство, — думал Сергей, — он прекрасно знает, что из меня хреновый носильщик, и нечего на моем фоне демонстрировать свои биндюжьи способности». Он подобрал для ВФ кучу крутых эпитетов, но идти от этого легче не стало. Когда пальцы начали разжиматься сами собой, ВФ остановился.

— Не могу больше, — обернулся он. Сергей увидел его красное и мокрое лицо, и злость тут же ушла. Он аккуратно опустил коробку и присел на ступеньки.

Сергей пришел сегодня в общежитие, чтобы посоветоваться. Здесь он мог сказать все, не боясь, что поймут неправильно, или передадут его слова дальше, или потом, когда он уйдет, сделают из его рассказа анекдот, который пойдет по всему курсу. История, к которой он прикоснулся, никак не отпускала его, хотя думать о ней и не хотелось. Он столько раз прокрутил ее в голове, она мешала ему, и он никак не мог отмахнуться от нее, так просто выбросить из головы. Сергей старался побыстрее отдышаться и думал, не начать ли рассказ прямо здесь, потому что одному рассказывать легче, и ВФ из всех самый хороший слушатель, и он никогда не отказывает в помощи.

— Ты знаешь, как Вовочка знакомил с мамой свою подружку? — вдруг спросил ВФ.

— Которая не пьет и не курит, потому что больше не может? Знаю.

— И про то, как он хотел работать трансформатором?

— У-у-у… Тоже знаю.

— Ты слишком много знал. Придется тебя гнать с грузом дальше без привалов.

* * *

Комната была в сборе. Элегантный даже в трико с оттянутыми коленками, Анатолик сортировал конспекты: те, что еще пригодятся, ложились в обшарпанный фибровый чемодан, переходящий от поколения к поколению обитателей этой комнаты; у ног росла куча тетрадей, чей жизненный путь подошел к концу. Солидный Юрий Степаныч заворачивал в бумагу стаканы.

— Мужики, — спросил ВФ, — как такой нюх выработать, как у вас? Чтобы успевать вовремя смыться?

— Только упорным трудом, — серьезным басом сказал Степаныч.

— С жизненным опытом приходит, — высказал свою точку зрения Анатолик.

По стенке тихонько постучали. Похоже было, соседи забивали гвоздик, совсем крохотный. «Внимание! — встрепенулся Анатолик. — Стучат!» Степаныч поднял полуторапудовую гирю и влез с ней на кровать. Анатолик быстро-быстро разбросал по полу приговоренные к выброске тетради.

Одновременно с новым еле слышным стуком Степаныч уронил гирю. Сергею показалось, что сейчас она полетит сквозь этажи, проламывая перекрытия, он даже глаза закрыл. Но пол выдержал.

А Степаныч уже колотился в соседнюю дверь. Он умел оставаться серьезным, а сейчас его голос и вовсе был полон печали:

— Девочки, разве можно так в стенку грохотать? Вы же нам книжную полку уронили.

Соседки не поверили, и тогда Степаныч широко распахнул дверь: полюбуйтесь.

Сергей думал, что сейчас появятся пятикурсницы — некрасивые и не в меру вредные, тихая война с которыми шла почти два года, но вошедшие девчушки были ему не знакомы. «Значит, наши мегеры защитились и уехали. А в их комнату заселили абитуру».

Их было две: похожие друг на друга не пожженными еще практичной «химией» волосами и незакаленным выражением лиц.

Они зашли в комнату, увидели упавшую на кровать полку, разбросанные тетради.

— Ой, мамочки, — удивилась первая. Была она в брюках и свитере, на том и другом были заломы, и Сергей вывел, что она ехала в поезде, не очень долго, такое походное обмундирование особенно удобно на верхней полке.

— А мы думали, вы пошутили, — протянула вторая.

— Ничего себе шуточки — дюбеля из стены выскочили! — ВФ тоже был огорчен и возмущен, он смотрел на две безобразные дыры в стене, а виновниц этого кошмара он и не замечал. Только застегнул потихоньку еще на три пуговицы рубаху и прихлопнул крышку нескромно открытого чемодана.

Трюк с полкой был придуман когда-то давно, но все никак не было подходящих для него условий. И вот вспомнился.

Девочки лепетали оправдания, и были они в своей виноватости такие хорошенькие, что вечерняя программа сложилась сама собой, и Анатолик отправился жарить яичницу с Таней, а та, что в свитере, побежала в свою комнату за домашними припасами. Хозяева спешно привели комнату в маломальский порядок, отыскали несколько картинок, отшлепанных электронной машиной, — чтобы поразить воображение зеленой абитуры.

Они съели яичницу, и две банки килек в томатном соусе, и курицу, сваренную Наташиной мамой дочке, в дорогу, и уже вызревшие на Таниной родине яблоки.

Потом, чтобы быстрее приобщить девушек к славным традициям факультета, парни рассказали несколько историй. И даже не очень врали, потому что за четыре года накопилось много всякого, интересного без вранья; и даже спели на мотив старинной морской песни: «Раскинулось поле по модулю пять». Девочкам, хоть они и не слышали еще про теоремы Коши и Бернулли, песня очень понравилась, и они стали ее записывать. Сергей пересел в угол потемнее. Петь он не умел, и настроения развлекаться не было. Он смотрел на девушек — а они тоже уже что-то рассказывали, то ли ребят, то ли себя убеждая, что и они не лыком шиты. Они нравились Сергею, обе сразу, как нравились еще многие девушки, может быть, Таня чуть больше. Он представил, какие, должно быть, мягкие у нее волосы — светлые, они почти всегда мягкие, а такие пышные тем более. И он стал придумывать, какой хороший у нее характер. Он знал, что не сделает ничего, чтобы понравиться Тане или кому-то другому. Он не сделает этого, пока не сумеет окончательно расстаться со Светкой. А это будет нелегко сделать, потому что Светка с каждым разом все больше радуется его приходам. Надо будет собраться с духом и сделать ей очень больно. А это нелегко — делать больно другому.

Потом девочки ушли, немного удивленные, кажется, что их никуда не пригласили на завтра.

Сергей собрался рассказывать, но тут ВФ включил радио. «Маяк» заканчивал программу сводкой новостей. Не овеществленная в печатных строках информация скользила мимо, уравнивались между собой в ровном чтении дикторов введенные в строй энергоблоки новых электростанций, скошенные гектары кормов, резолюция Генеральной Ассамблеи. Анатолик и Степаныч тащили к стене многострадальную полку, и Анатолик — худой и всю зиму простуженный — улыбаясь, рассказывал безостановочно, как он учил Таню жарить яичницу, и почему Таня приехала поступать именно в Татищевск, и кто у Тани брат; он повторял Танино имя без передыху, понятно было, что ему нравится его повторять. А гордящийся своей спортивностью ВФ сопел тяжело, лицо его и кисти рук покраснели, откинувшись назад корпусом, он пытался уравновесить тяжесть, но полка должна была вот-вот выпасть из его рук. Сергей встал и подхватил край.

— Ублюдки, — выругался вдруг Степаныч. Он добавил еще один эпитет, и это было странно, потому что ругался Степаныч редко.

— Что, к нам гости? — обернулся Анатолик.

— Ласковый ты наш, — ВФ не восстановил еще дыхания, говорить ему было тяжело, но смолчать он не мог.

— Не вмешивайтесь в чужие разговоры. Это я с радио общаюсь, — ритуал был соблюден, и дальше не возбранялось говорить серьезно. — Слышите, последние известия передают.

Сводка была обычная, такая же, как вчера, и неделю, и две недели назад. На ближних подступах к Бейруту шли бои, партизаны ходили в рейды по израильским тылам, и держались отчаянно палестинские заблокированные лагеря Сабра и Шатила. Диктор привычно перечислял названия деревень, не обозначенных даже на картах-миллионках, количество убитых солдат и не солдат, сгоревших танков, вертолетов и жилых домов.

За окном ползли полупустые трамваи, девочки в соседней комнате зубрили на сон грядущий свойства функции одного аргумента, не спеша готовились к отъезду обитатели сто третьей комнаты. А в это же время шли маленькие войны на юге, и на востоке, и на западе — за океаном. Войны маленькие, и цифры боевых успехов казались несерьезно маленькими, если сравнивать с параграфами из учебника истории. А люди гибли, гибли. Сергей попробовал представить себя среди разрушенных кварталов, под чужим тороватым солнцем: влажный бриз обдувает его, а об изломанные кирпичи плющатся пули, и каждая может попасть в него. Он представил и не испугался, потому что вообразить себя убитым не мог…

Сергей так и не собрался с духом. Он придумывал, какими словами будет рассказывать про этот дурацкий «легион», и фразы получались слишком серьезные. А говорить про это легко и иронично у него не получалось.

Он вышел из общежития в матовый свет летней ночи. Воздух повлажнел, стал вкуснее, теплый ветер обтекал мягко, идти было приятно, и Сергей подумал, что он правильно сделал, что не стал ничего говорить ребятам. Не стоит своими делами нарушать их планы: Анатолик и Степаныч уже сообщили родителям, что едут домой, а ВФ нашел где-то шабашку. Для ВФ необходимо удачно отшабашить лето, он на эти заработки тянет потом почти весь год.

* * *

Его разбудила привычка. Мозг приятно барахтался где-то, и размягченные мускулы не слушались его ленивых команд. Сергей почувствовал, что просыпается, и попытался противиться этому. Только-только он смотрел нечто приятное, нежное и невспоминаемое, хотел в это приятное вернуться, но тут щелкнул незаведенный будильник, и от этого щелчка сон пропал окончательно. Всегда легче просыпаться, когда некуда торопиться. В отместку этому досадному правилу Сергей решил не подниматься. Он лежал и слушал, как осторожно, чтоб не разбудить его, ходят по квартире родители, и плачут у соседей собираемые в ясли дети, и льется вода из многих кранов, и гудят электробритвы, и во дворе хлопают дверцы и бурчат недовольно двигателями легковушки. Все это были привычные звуки, но сейчас Сергей слушал их со стороны. Он представлял, как на всех этажах их дома и во всех других домах собираются на работу еще заспанные люди, и удовольствие от того, что ему-то спешить некуда, удваивалось. Хлопнула дверь их квартиры — на работу ушел отец. Потом по комнате протянуло сквозняком, в комнату заглядывала мама.

— Не спишь?

— Сплю, — ответил Сергей.

— Не забудь, тебе сегодня надо к Альберту Сергеевичу. — Потом она сказала, что лежит в холодильнике, а что — в большой кастрюле на плите и чтобы он съел это обязательно, и вышла.

Сна больше не было, но Сергей не вставал. Он лежал и думал, что дон Альберт предложит ему, наверное, работу на лето. Сергей как-то слышал на кафедре разговор, что договорная тема, которую ведет группа дона Альберта, горит и для ее спасения нужны «рабы». Только вряд ли овчинка стоит выделки, — прикидывал Сергей. Конечно, сорок пять рублей договорных — хороший довесок к стипендии, и Сергей честно отрабатывал их в течение года, но работать из-за них лето?.. Но гадать, не зная сути, Сергею было неинтересно. Через три часа он приедет к Гордому Орлу дону Альберту и все узнает. Сергей попробовал думать про «легион», но про него информации было еще меньше. Может быть, мальчишки затеяли игру в тайное общество, а он — взрослый балбес — пытается бороться с ним на полном серьезе. Правда, Андрей не похож на недоразвитого, который в шестнадцать лет играет в детские игры. Да и лезвие, выпрыгивающее из рукоятки, годится не только для игры в ножички. С Андрея Сергей незаметно переключился на его сестру. Он подумал, что лучше сегодня к Светке не ходить, и вообще надо отучать ее от себя. Когда он не видел Светки, он думал про нее спокойно, словно вспоминая неинтересный фильм.

Они встречались уже давно, с прошлого ноября или даже октября — да, с октября, конечно, с октября, со дня рождения Аллы. Они тогда шли домой по тротуару, усыпанному хрупкими после первых заморозков листьями. Они чуть поотстали от компании, Светка собрала сапожками кучу листьев и гнала ее перед собой, и листья бумажно шелестели, а потом дунул ветер, куча поднялась в воздух и тут же приземлилась на голову Сергея. Светка начала извиняться, хотя виновата была не она, а ветер, и Сергей не обиделся вовсе, а только удивился, как больно, оказывается, может ударить по лицу замерзший тополиный лист.

В своей лохматой курточке Светка была похожа на медвежонка, маленького ласкового медвежонка. Она тогда очень нравилась Сергею, и какое-то время после она ему очень нравилась, даже еще больше, чем вначале. Так было до самого Нового года, который они встретили вдвоем в оставленной для них сто третьей. Светка сказала ему недавно, что для нее началом их отношений стал Новый год, а все, что было до него, — просто так. А для Сергея что-то кончилось первоянварским утром, когда они проснулись в кровати ВФ, застеленной Светкиной предусмотрительно принесенной простыней. Что-то кончилось сразу, вдруг. Сергей объяснял себе вначале, что дело в глупой ревности, тем более глупой, что ревнует он к прошлому, о котором не знает ничего, и надо быть выше этого. Он внушал себе, что сам он, если мерить по прошлому, возможно, виноват перед Светкой больше, чем она перед ним, а сейчас он просто боится, что кто-то, кого он и не знает вовсе, может похвастать другому, тоже незнакомому: «Помнишь Светку? Ну, ту, которую… Так ее подобрал один». И унизительно было выглядеть в глазах этого неизвестного человеком, который «подобрал». Он внушал себе, что все это труха, моральные рудименты, что это сейчас никто всерьез не воспринимает. Он старался быть нежным со Светкой — и это ему удавалось. Но именно с Нового года стал он замечать в Светке все то, что ему не нравится и никогда нравиться не будет. И обиды — мелкие, а потому особенно памятные — начали копиться с тех пор. И как-то вдруг, однажды проводив Светку, он подумал, поднимаясь к себе домой, что не поженятся они ни на пятом курсе, как того хочет Светка, ни потом. Не сможет он этого сделать.

Зазвонил телефон. Сергей подумал, что звонит Альберт Сергеевич. Гордый Орел рано встает сам и не стесняется будить других. Но звонила Светка, и это было странно, потому что поспать Светка любила.

— Сереженька, я не знаю, что делать.

«Странное для Светки заявление, — подумал Сергей. — Как раз оттого, что она всегда без посторонних советов знает, что делать, она и влипает постоянно во всевозможные истории».

— Доброе утро, — сказал он в ответ.

— Для кого-то доброе, — с укором сказала Светка.

— А у тебя почему злое? — он научился уже не реагировать слишком бурно на Светкины беды. Обычно они не стоили того и означали лишь, что Светке скучно.

— Приходи ко мне сейчас, скорее.

Отказ прийти означал бы ссору, а ссор из-за мелочей Сергей старался избегать.

— Старушка, что случилось? — он сказал это так ласково, как только сумел.

— Я не могу это тебе по телефону объяснять, ты прибеги поскорее.

— Понимаешь, мы с доном Альбертом договорились сегодня с утра встретиться, — это звучало солидно. И было почти правдой. Сергею даже понравилось. — Нам надо план исследований обсудить. Он меня на союзную конференцию толкает, — Сергей опустил лишь слово «студенческая» в названии конференции. Все, что он сказал, а значит, все, чем ему предстояло заниматься, и впрямь было солидным, настоящим, на что не жаль тратить каникулы. У него даже настроение поднялось.

Светка не стала настаивать. Она никогда не протестовала, когда Сергей тратил время не на нее, а на науку. Хотя сама записываться в СНО отказывалась категорически. Вначале Сергей думал, что она жертвует вечерами, которые они могли бы проводить вместе, потому что уважает его желания, а сейчас думал, что Светке хочется, чтобы у нее муж был кандидат наук. А почему он стал думать так, он и сам не знал.

— А когда ты уходишь, скоро? У тебя три минутки есть?

— Даже три с половиной.

— Я тебе все расскажу, а ты, пока к Альберту ездишь, подумаешь, как быть, ладно?

— Ладно.

— Юша сегодня пришел почти утром, сильно поддатый и с целым «дипломатом» книжек. Здоровый такой «дипломат». Как чемодан.

— И какие книжки?

— Там разные были, и новые, и несколько старых, очень старых, дореволюционных еще.

— Ну и что? Взял почитать на досуге.

— Ничего себе — «почитать»! Столько сразу. И потом, те, которые новые, их по нескольку экземпляров было. Штуки по четыре, даже больше.

— А что он сам говорит?

— Ничего он не говорит. Его всю ночь не было, я до утра дрожала, а часов в пять он заваливается. Рот до ушей, глаза вразлет, «пламя» на километр. Я его со зла об стенку долбанула, у него «дипломат» из рук выпал и раскрылся. Я ему говорю: ты откуда это приволок? А он довольный такой, говорит: «Это мой маленький гешефт». Что с пьяным разговаривать? Я его спать утолкала, а сейчас он встал и ушел. Я его снова про книжки, а он: «Картинки посмотреть дали». И ушел. Сереженька! Он связался с компанией. Я не знаю, что делать. Пока предки вернутся, он в тюрьму сесть успеет. Или сопьется. — Впервые Светка при Сергее пожалела об отсутствии родителей, зарабатывавших где-то на Севере на «Волгу» с капитальным гаражом. До сих пор она лишь радовалась тому, что сама себе голова, и тому, что стоит выгнать брата погулять — и квартира становится, хоть на вечер, их с Сергеем домом.

Надо было отвечать Светке, показать, что и он беспокоится за ее непутевого брата.

— Он книги с собой унес?

— Унес. Я на всякий случай записала, какие там книги были.

— Зачем? — удивился Сергей.

— Сама не знаю. Сидела, смотрела на них, пока он храпел, а потом взяла и переписала.

Сергей посмотрел на часы. Пора было собираться к Альберту Сергеевичу.

— Подожди расстраиваться. Я думаю, к часу мы закончим, и я сразу подъеду к тебе.

— Я жду, — всхлипнула вдруг Светка.

— Не плачь, — сказал Сергей, — я скоро.

* * *

Сергей ехал от дона Альберта к Светке в прокаленном, душном трамвае. Можно было добраться до нее и на автобусе, автобус шел более коротким маршрутом и гораздо быстрее, но Сергею хотелось оттянуть эту встречу. Не сдержать слово, не поехать сразу, как только освободился, он не мог, но старался хотя бы отложить ее по возможности. После сегодняшнего разговора с доном Альбертом Сергею не хотелось больше тратить время на дурости Светкиного братца.

Они почти не говорили о конкретной работе на лето — только немного, в конце. А начал дон Альберт с того, о чем Сергей и не помышлял.

— Сережа, — спросил он своим лишенным интонаций голосом, — ты пока не думал, куда бы хотел распределиться?

Сергей ответил, что в принципе хотел бы идти в НИИ, и даже назвал, в какой именно. «Но, — добавил он, — это так, прожекты. До распределения еще целый год». И тогда дон Альберт, утомившись, видно, от своей дипломатии, спросил прямо, в лоб: а как Сергей посмотрит, если ему предложат остаться на кафедре?

— А чем я буду заниматься? — спросил Сергей.

Дон Альберт, ожидавший более практичного «сколько», обрадовался этому «чем». Он раскрыл Сергееву курсовую и стал показывать, в какие стороны можно ее развивать и что из этого может выйти. И какую бы проблему ни избрал Сергей, она все равно лежала в спектре интересов группы дона Альберта. Сергей подумал, что надо бы сказать что-то про свои научные интересы, но выбирать вот так, с ходу, было трудно, а до сих пор он делал все, что было необходимо, не особенно размышляя о степени приятности выполняемой работы.

— Ты не торопись, — остановил его дон Альберт, — ты подумай. Если через год определишься, и то будет хорошо. — И он вручил Сергею заготовленный уже список спецлитературы и заговорил о том, что надо сделать для подготовки доклада на конференцию. Он считал, что согласие Сергея получено и больше на эту тему времени тратить не стоит. Сергей думал так же.

* * *

Интересный перечень. Где только люди такие книжки берут? Если в магазине, то не с общей полки.

«Черный консул», «Таис Афинская», «Семнадцать мгновений весны», «Вся королевская рать», «Преступление на озере Альбано». Изданы в Ташкенте, Минске, Алма-Ате, Ленинграде, Москве. Широка страна моя родная… Так, а это уже старина пошла: Эжен Сю. «Агасфер». Москва, 1910 год. Стивенсон Роберт Льюис. «Остров сокровищ. Потерпевший кораблекрушение». Два романа в одной книге. С.-Петербург, издательство Сойкина. Хаггард. «Копи царя Соломона». Петроград, 1915. Хорошо бы все это не заиметь даже — перечитать хотя бы.

— И что все это значит? — Светка смотрела испуганно, но одновременно и с надеждой, что Сергей сейчас успокоит ее.

— Знаешь такой современный афоризм: «Всем хорошим  н а  м н е  я обязан книгам»?

— Почему ты так сразу? Вдруг это и не его книжки вовсе?

— Конечно. Другого жулика, спекулянта. А Андрюше «дипломат» поносить дали. Вместе с содержимым.

— Вдруг еще какое объяснение есть? Он честный мальчишка, я знаю. Ты вот не знаешь, а говоришь. А я знаю, что он честный.

— Так спроси его, чьи это книги, если он такой честный. А заодно узнай, кто его поит, за что и на какие шиши.

Светка плакала. Она забилась в кресло с ногами, встрепанная, с непривычно короткими — без туши — ресницами, и Сергею стало наплевать на ее брата, что бы тот ни сделал. Очень жаль стало Светку, а утешать Сергей не умел.

— Подожди ты плакать. Давай сначала выясним все. Может статься, Андрей здесь и впрямь ни при чем. А вот с его дружками разобраться пора. — Сергей сел на пол рядом с креслом, и Светка положила голову ему на плечо.

— Сереженька, — зашептала она ему в ухо, щекотно задевая губами за мочку, — ты поговори с Юшей. Ты мужчина, он тебе все расскажет. Он тебя уважает. Он никого из моих приятелей раньше не уважал, а тебя уважает. Потому что ты умный. Вытащи его, пожалуйста.

Светка нарушила табу — они никогда не говорили о прежних своих увлечениях. На душе у Сергея сразу стало гадко. Светка и сама почувствовала, что сказала не то.

— Сереженька, — зашептала она, — ты на меня, дуру, не сердись. Я только тебя люблю. И не любила никого, кроме тебя. Ты мне веришь?

— Верю, — привычно ответил Сергей. Это было не совсем правдой, но ответить по-другому было бы не по правилам. Да и духу не хватило ответить по-другому.

* * *

Вместо того чтобы разрешиться само собой, дело все закручивалось. Сейчас Сергей думал об одном: кто еще может взять на себя неожиданно свалившуюся на него поклажу? Был бы в городе Вадим, он посоветовался бы с ним. Но Вадима в городе не было. Рассказать родителям? Гм… Да… Родителям. Они не сочтут все это вымыслом, это точно. Именно потому они будут против того, чтобы Сергей этим занимался. Сергей хорошо представлял себе, как начнет волноваться мама, как отец будет убеждать его, что вмешательство дилетанта в криминальную историю бесполезно и даже вредно для дела и опасно для самого дилетанта. «Предположим, что ты узнаешь, кто делает ножи и спекулирует книгами, — Сергей слышал, к а к  будет говорить это отец, — и что дальше? Жизнь ведь не трехсерийный телефильм. Не надеешься же ты уговорить преступников прийти с повинной? Сам, в одиночку, ты с ними тоже не справишься. Верти не верти, а придется обращаться в милицию. И чем раньше ты это сделаешь, тем лучше». Для кого лучше, он уточнять не будет и ничего не скажет в адрес Светки; родители деликатно молчат по ее поводу. По крайней мере, в присутствии Сергея. Но если поведать им, что еще и брат Светкин в шайке, — даже их терпения может не хватить. А идти еще раз в милицию не хотелось. Сергею с детства внушали, что милиция всегда поможет, и он верил этому, и сейчас верил, верил и тому, что лейтенант тот — редкость, а идти все же не мог. Сразу вспоминалось лицо, активно самодовольное, небрежно отпихивающее от себя чужие и потому мелкие заботы.

Сергей знал еще одного человека, который мог, наверное, помочь и к которому не стыдно было за помощью обратиться. Когда-то давно они были соседями и друзьями. Они дружили, хотя Тимур был старше на семь лет. У них обоих были большие армии оловянных солдатиков и большая любовь к настольной стратегии. Родители удивлялись их дружбе, Сережа хвастал в классе, что у него есть взрослый друг, а что думал Тима, он не знал. Он просил лишь, чтобы Сережа не рассказывал никому об их играх. Сережа и не рассказывал. Кому какое дело до взаимоотношений их с Тимой стран? Вначале они всегда воевали дома у Сережи, здесь был большой, позволявший маневрировать частями и соединениями стол, а потом Тимур стал приглашать Сережу к себе, и Сергей долго не понимал, что просто Тимур уже вырос и стесняется выходить с игрушками из своей квартиры. Сергей чаще проигрывал, и хотя расстраивался от проигрышей, на Тимура не обижался и баталии эти любил по-прежнему. А еще он любил, когда, уложив уже на бархотку отвоевавшее войско и разобрав естественные преграды из книг, можно было выложить Тимуру все новости и тайны. Тимур выслушивал всегда серьезно, и всерьез советовал, и рассказывал тоже что-нибудь интересное.

Последний раз они «воевали» в день, когда Сережа кончил пятый класс. Они долго до того не виделись, даже на лестнице по утрам почему-то не сталкивались, и Сережа уже несколько месяцев не доставал солдатиков. Тогда он только-только записался в радиокружок, раз и навсегда решив, что он уже взрослый и на игрушки тратить времени не будет. А день, когда он кончил пятый класс, был ярким. Он пришел из школы распаренный в душном классе и довольный тем, что каникулы наступили. Он вынырнул из формы и решил уйти гулять, по-взрослому оставив родителям записку. А пятерочный табель на видном месте, как в прошлые годы, он оставлять не стал. Папа как-то мимоходом сказал ему, что не пристало мужчине хвастаться тем, что он сделал. Раз сделал, значит, мог это сделать, и хвалиться тут нечем. Вот если мог и не сделал — тогда стыдно. А Сережа очень хотел вести себя как настоящий мужчина.

Он вышел из квартиры и столкнулся с Тимуром.

— Привет, — сказал Тимур.

— Салют.

— Я к тебе.

Сережа увидел знакомый ящик, в отделениях которого лежали по родам войск бойцы Тимуровой армии, и удивился. Он думал, что их бои кончились.

Тимур прошел уже в Сережину комнату и сооружал «рельеф местности» из томов БСЭ. Сережа полез за солдатиками без особой охоты — он собрался идти гулять; а потом ему захотелось обязательно выиграть, как всегда, когда он во что-нибудь играл, и он сумел глубоко эшелонировать оборону и выдержал наступление противника, а потом начал контратаку и выиграл битву, потому что у него были танки — четыре штуки, собранные из «конструктора», а у Тимура танков не было, а вся его артиллерия погибла в контрбатарейной борьбе.

Тимур разложил солдатиков по мягкому ворсу ящика и, не закрывая крышкой, придвинул Сереже: «Твои». И Сережа понял все, и ему стало стыдно своих припасенных танков и постоянных споров по поводу нарушенных Тимуром правил. Это было очень грустно — брать у Тимура его солдатиков, и Сережа наверняка расплакался бы, но он очень хотел вести себя по-мужски.

— Ты себе хоть гвардию оставь, — сказал он, — на… — он хотел сказать: «На всякий случай», но никаких случаев больше быть не могло, и он сказал: — На память.

— Ты прав, старик, — согласился Тимур. — Гвардия под чужие знамена не переходит. Иначе это уже не гвардия. — Он выгреб из ящика две дюжины солдатиков в пестрых, им самим много лет назад придуманных и нарисованных мундирах. Он ссыпал их в карман пиджака, они стукали там глухо, без звона, и от этого Сереже вновь захотелось плакать.

Потом Тимур уехал в стройотряд, зарабатывать на свадьбу, а осенью переехал в квартиру жены в дальнем микрорайоне, и Сергей долго не видел его. Прошлой зимой они встретились случайно, говорить было не о чем, но и расходиться, обменявшись приветами, было неудобно. Они зашли к Сергею и продолжали бурно радоваться друг другу и обижаться, что кто-то кому-то не позвонил, а разговор крутился упорно вокруг детских «а помнишь…»

Они сидели за столом, столько раз превращавшимся в поле брани, только разбросаны на нем были не тома Большой Советской Энциклопедии, а Сергеевы конспекты, да лежала стопка старых журналов «Эко». Тимур взял один номер.

— «Менял» читаешь?

— Угадал.

— Нравится?

— Интересно.

— А мне все время кажется, что Хейли нарочно дурит читателя. Вот смотри: вроде бы механику бизнеса выворачивает наружу, так? А до кульминации доходит — все беды идут от нескольких мерзавцев, добравшихся до власти, но их обязательно нейтрализует хороший руководитель. Хотя честный миллионер — это все равно что совестливый убийца, так?

Как и в детстве, Тимур не мог говорить монологами. Ему не важно было, соглашается с ним собеседник или спорит, лишь бы на каждое «так?» была реакция. Сергей тогда не согласился с ним, ему были симпатичны главные герои и «Менял», и «Аэропорта», и других романов Хейли, независимо от их классовой принадлежности.

Тимур сбил его тогда резким аргументом:

— Он умный мужик, так? Значит, что к чему понимает. И читателя дурачит сознательно. А если сам не понимает — значит, просто дурак. Так?

Сергей еще поспорил немного, он не умел признаваться в проигрыше, но логику Тимура принял. Во всяком случае Алекс Вандервоорт стал ему гораздо менее симпатичен.

Потом они еще поговорили, и Сергею вновь стало хорошо с Тимуром и интересно, как в детстве. Потом Тимур записал ему свои телефоны — рабочий и домашний — и ушел.

С тех пор они встречались не то чтобы часто, но ощущение  н е п р е р ы в а е м о с т и  их дружбы возникло, и доверие, как в детстве, когда можно рассказать все и обо всем и честное слово вначале брать не надо, тоже пришло.

«Тимур умница. Он поймет, почему я ввязался в это дело. И почему мне так важно вытянуть Андрея. Я знаю, ему не будет жалко тратить на меня время. Он все поймет, во всем разберется. И научит меня. Не потому даже, что ему по должности положено во всем уметь разобраться. Он умница. А ведь я считаю его умницей не потому только, что он хорошо соображает. Таких много. Я и сам не дурак. Он как-то так все объясняет, будто до всего сам доходишь. Его все всегда будут считать умным, потому что рядом с ним не чувствуешь себя дураком».

* * *

Гудок — длинный, зовущий, потом другой, третий, и трубка снята, и Сергей услышал, как Тимур сказал — не ему, в сторону: «Минутку, отвечу по городскому».

— Слушаю, Костров.

Голос Тимура — неожиданно усталый, словно владелец его уже привык к любым неожиданностям и неприятностям и не вздрогнет от еще одной, и новая официальная манера называть свою фамилию удивили Сергея.

— Припадаю к вашим стопам, о великий Тамерлан Завоеватель, — придуманное загодя обращение было явно неуместным, но Сергей с утра обкатывал его, лелеял любовно, и не произнести его было бы жаль.

— Здравствуй, здравствуй, — обрадовался ли Тимур вправду? Или радость входила в набор официального общения? Сергей не понял.

— Ты не с автомата звонишь? Подожди минутку, я по другому аппарату договорю.

«Дорогой ты мой, — совсем не ласково выговаривал Тимур кому-то, — я ведь все твои беды знаю прекрасно. И что ты мне сейчас скажешь, знаю. И что подумаешь про меня — тоже знаю. А людей поднимать тебе все равно придется. И в глаза им смотреть, и растолковывать каждому что к чему… Потому что ты самый опытный и самый сознательный. Хоть и болтаешь много… Нет, е м у  я этого передавать не буду, если хочешь — сам позвони… Что значит — сколько? Ты документы-то читаешь?.. Значит, двадцать пять и обеспечивай… А кто работать будет?.. Нету их… Двадцать пять, и не шаромыг каких-нибудь, а людей… Нет, такого благородства я от тебя не жду, передовиков не надо. Давай просто нормальных рабочих… Не торгуйся ты, не тот случай. Школу-то все равно надо к первому сентября пускать… Ты знаешь, что в сто тридцатой в три смены учатся? А в прошлом месяце еще две девятиэтажки сдали. По-твоему, теперь четвертую смену открывать?.. Думали и считали, только нет их, строителей. Не хватает… На тебя и рассчитывали… Двадцать пять… До завтра…»

— Ты ждешь? — все еще раздраженно, но не сердито спросил Тимур Сергея. — Потерпи минутку, ладно? Начальству по селектору о результатах переговоров доложу.

— Жду.

— Семен Петрович, я переговорил с Суматохиным. Проникнуться-то он проникся, только у него самого аврал.

На этот раз Сергей слышал голос отвечающего, только слова было трудно разбирать.

— … сам разбирается… задача…

— Задачу он понимает и будет выполнять.

— … сколько…

— Думаю, до десятка.

— … двадцать пять…

— Это ему не под силу.

— … входить в положение… делать… наказывать…

— Даже если мы его расстреляем, цифру эту он все равно не вытянет.

— …Тимур Денисович… в виду… заступаться… лично…

— Это я понимаю.

Сергей представил детского своего приятеля сидящим в кабинете (может быть, даже отдельном), и на дверях, наверное, табличка с его фамилией, и задачи куда серьезнее, чем подставка для карандашей да кипа невесть откуда взявшихся книг. И Сергею совестно стало своего желания поделиться тяготами.

— Алло, Сергуня, ты слушаешь? Молодец, что позвонил. Я сам хотел… Минуточку, отвечу по другому… Алло, Костров… Да, вызывал… Минуточку, договорю по городскому… Сергуня, нам, наверное, сегодня не дадут поговорить. У нас большая запарка. Ты дома вечером будешь? Я сам тебе позвоню. Пока.

Сергей не положил еще трубку и слышал, как Тимур говорил кому-то: «Алло, слушаю вас…»

* * *

— Придешь сегодня вечером? — спросила Светка.

— Вообще-то я из библиотеки звоню. Я собирался посидеть здесь до упора.

— А завтра до упора ты посидеть не можешь? Сегодня среда, Юша на тренировку уйдет.

— Кстати, все собираюсь спросить: он где тренируется? В «Динамо»? Или в «Резервах»?

— Какое там «Динамо»! Несколько таких же охламонов собрались, где-то с залом договорились, и теперь два вечера в неделю — среду и пятницу, полдевятого, хоть землетрясение: кеды в мешок и ходу.

— Давно?

— Да снег еще лежал, когда начали.

— И чем они занимаются?

— Его разве поймешь? Вроде тренер у них какой-то есть. Юша даже хвастался, что чемпион области. Врал, наверное.

— Ладно, — вернулся Сергей к началу разговора, — приду.

Он взял список книг — два тетрадных листочка, на обратной стороне которых был конспект лекции по матлогике. Как всегда в спешке, Светка записала на первом, что попалось ей под руку. Однажды, не застав Сергея дома, она оставила ему записку на клочке, оторванном от письма, где осталась только подпись: «Твой Виктор». Объяснять, кто такой Виктор, она принципиально отказалась, а Сергей не стал настаивать. «Во многом знании нет многой радости, и, умножая знания, умножаешь скорбь».

Светка записала только авторов и названия новых книг. Сергей уже выверил их по «Книжному обозрению» и убедился, что они и впрямь совсем новенькие — в основном вышедшие в прошлом квартале. Значит, к Андрюше они пришли прямым ходом с базы или из магазина. Но при чем тогда сойкинский Стивенсон? На пару с Эженом Сю? Их-то с черного хода не купишь, только с рук. А почему не с черного хода, собственно? Есть же антикварные магазины. Точно. Их не так и много в Татищевске. Правда, до сих пор Сергей регулярно ходил только в «Техническую книгу» да в «Науку», но и там, примелькавшись уже продавщицам, он не умел ни просить у них дефицит, ни просто свободно заговорить с девушкой из-за прилавка.

А подумать над таким вариантом стоит: антикварный магазин. Точнее, даже так: магазин с антикварным отделом.

* * *

Сергей надеялся, что внимания он не привлекает. Конспиративные приемы его разнообразием не отличались: он заходил в магазин, стоял перед полупустыми стеллажами с художественной литературой, перелистывал пару книг, а потом шел к прилавку антикварного отдела, оглядывал небрежно полки и пролистывал журнал закупленной у населения старинной литературы. Он никогда не думал, что в эти отделы сдают так много книг, до сих пор имеющих хождение в виде «книжной валюты». Сытинского издания оба Александра Дюма, Жюль Верн, Буссенар. И в каждой строчке, несмотря на изрядную стоимость, отметка — «продано». Сергей начал с солидного и многолюдного «Дома книги», потом сел на автобус и проехал пару остановок до «Букиниста». Перед ним всегда толклись люди с раздутыми портфелями, и Сергей думал, что именно отсюда начинается Андрюшин «бизнес», но ни «Копи царя Соломона», ни «Агасфер» в журнале не значились. Правда, был «Потерпевший кораблекрушение», но и то в приложении к дореволюционному «Вокруг света». Тогда Сергей поехал в магазин «Радуга». Экскурсия по магазинам изрядно надоела ему, и появилась досада оттого, что он-то никогда не будет покупать книги стоимостью в две стипендии.

Трамвай обогнул рынок и вдруг оказался на совсем деревенской улице с двумя рядами деревянных избенок. Ходили, деловито отыскивая добычу, три курицы, и между двух старых, с окаменелой корой тополей висели веревочные качели. Потом трамвай перевалил магистраль, обставленную пятиэтажками, и выскочил в рабочий поселок, построенный во время войны. Такова была судьба Татищевска: основанный Петром в годы, когда требовались пушки и ядра, он начался медеплавильней. При Екатерине построили еще железоделательный завод. Война двенадцатого года дала городу пушечный завод, Крымская — механические мастерские, японская — железную дорогу, первая мировая — паровозоремонтный. Заводы строились быстро и так же быстро обрастали слободками. Но войны кончались, и город вновь впадал в дремоту до следующей тревоги. Ровесник Ленинграда, он не обзавелся ни дворцами, ни музеями, два его проспекта были проложены совсем недавно — на памяти Сергея уже. Город, основные принципы строительства которого были сжаты до одного слова: «Даешь!», удвоил свою численность за годы Отечественной, вытянулся, вбирая в себя десятки увезенных из-под немца заводов. С тех пор кружок, его обозначающий, прочно утвердился даже на самых мелкомасштабных картах Союза. И все равно остался Поселением Вокруг Завода.

Трамвай остановился. Сергей шагнул с подножки на горячий, мазутом пахнущий асфальт.

Это было странно и удивительно. Задумывая свою операцию, Сергей считал в глубине души, что вряд ли она удастся. Слишком много допусков было в его рабочей гипотезе. И когда на измусоленной странице журнала, почти в том же самом порядке, прочитал перечень книг из Андрюшиного «дипломата», удивился. Он удивился и растерялся. Потому что дальше надо было что-то делать. А что делать, он не знал. Он подошел к продавщице в художественном отделе.

— Простите, а «Всю королевскую рать» вы уже продали?

Продавщица взглянула на него с сожалением?

— Молодой человек, все, что есть, на прилавке.

Обращение «молодой человек» состояло из презрительной иронии, и презрение это относилось не к годам Сергея, а к его положению человека с «той» стороны прилавка, обреченного всю жизнь так вот стеснительно просить, а ему без стеснения можно будет отказывать.

— А когда вы ее продали?

— Позавчера, — лениво ответила продавщица.

— А «Преступление на озере Альбано»?

— И ее тоже позавчера. У нас завоз был.

Не она ли вручила «товар» Андрюше? Вряд ли, подумал Сергей. Ему казалось, что раз к этой торговле привлекли школьника Андрюшу, то и остальные «бизнесмены» должны быть молодыми. А говорившей с ним продавщице было изрядно за сорок.

Конечно, гипотезу о возрасте участников сильной назвать было трудно, но другой все равно не было. Да и знакомиться с девочкой из букинистики было бы приятнее. Про это Сергей тоже подумал, но мимоходом. Он прошел еще раз мимо ее прилавка. Жаль, что он не ВФ: девочка совсем в его вкусе — длинноногая, бюст удачно подчеркнут халатиком, прическа словно налепленная. Сергею не понравилось в ней одно: губы ее были сложены в легко переводимый с женского иероглиф: «Знаю я вас всех. — А глаза добавляли; — И как вы мне все надоели!»

Сергей улыбнулся ей, напрягаясь в полумраке, чтобы прочитать фамилию на значке у нее на груди. Прочитал: «Продавец Зотина М. И.». Согнал с лица безответную улыбку и поехал домой.

* * *

Заказывая книги, Сергей пожадничал. Ту кипу, что вручила ему библиотекарша, даже бегло можно было просмотреть дня за три, не меньше. Он поблагодарил и, поддерживая верхнюю монографию подбородком, потащил стопу к столику. Места в пустом зале были на выбор, и он занял свой любимый стол у окна. У него были в этой библиотеке любимые и нелюбимые места и «свое» — без особых очередей — время в буфете, и он знал несколько маленьких тайн, как быстрее получить книгу и как, если она затребована из другого отдела, продержать ее дольше положенного срока. «Лермонтовка» была неотъемлемой частью студенческого быта, и обживалась она основательно. В ней не только писали курсовые и дипломные, но и постигали в двухдневный срок семестровые курсы; в ней назначали свидания, в нее забегали перекусить и встретить друга. Правило, по которому записаться в нее можно было лишь со второго курса, придавало зеленому читательскому билету особую прелесть, его обладатель словно посвящался в настоящие студенты. А к старшим курсам проходила дополнительная фильтрация. Кто-то к этому времени переориентировывался на институтскую библиотеку, кому-то оказывалось достаточно чужих конспектов. И те, что сохраняли верность «Лермонтовке», превращались незаметно в членов большого клуба.

Большие монографии Сергей отложил на потом. Самое интересное, самое новое, то, что было нужно ему сегодня, чаще оказывалось в невзрачных брошюрах. Он продирался сквозь лапидарные формулировки, цепочки выкладок. Статья была близка ему по тематике, дон Альберт советовал даже законспектировать ее, но в середине второй страницы логика автора убегала. Сергей никак не мог уловить, как же исходные посылки — ясные и достаточно тривиальные — трансформировались в громоздкое неравенство. Особенно обижало, что большинство переходов от состояния к состоянию автор объяснял одним словом: «очевидно». Пришло ощущение беспомощности, как в детской игре, когда твою шапку или портфель перебрасывают кружком из рук в руки, прямо над тобой, чуть-чуть выше, чем ты можешь допрыгнуть. И, как это часто бывало последнее время, Сергея начала мучить мысль, своим ли делом он занимается. «Не лучше ли пойти на производство? Там-то я буду не хуже других, — думал Сергей. — А заняться наукой и через несколько лет выяснить, что соображаешь чуть хуже, чем это надо для того, чтобы сказать свое, остаться чернорабочим при чужих идеях — как это, должно быть, жалко». Он сделал второй заход на статью, но, словно в тексте на английском, в котором незнакома половина слов, смысл ее оставался темен. Тогда Сергей вышел передохнуть. В зале каталогов, среди картотечных шкафов, можно было бродить с деловым видом, пока не разойдутся ноги, не распрямится спина и голова не посвежеет.

На подоконнике перебирал карточки в длинном ящике прошлогодний выпускник их факультета. Сергей помнил, что звали его Гришей и когда-то он редактировал факультетскую стенгазету. Но уверенности, что Гриша помнит его, не было. Гриша поднял голову:

— Привет! Ты чего это в каникулы сюда забрел?

Сергей тоже изобразил радость от встречи:

— А ты что здесь делаешь?

— Переучиваюсь. После того как нас столько лет пичкали матметодами, постигаю сухую прозу производства.

— А ты сейчас где? — Гриша не называл его по имени, Сергей сильно подозревал, что он не помнит его, но все равно это был однокашник.

— На «Тяжмаше», в отделе АСУ.

— Как там?

— Подходяще. С премией и коэффициентом — сто восемьдесят на руки. Вот только с квартирой глухо.

— А работа как? Ты программист? Или постановщик?

— Что — работа? Берем дядины разработки и гоняем до умопомрачения. Задачи в основном учетные — зарплата, кадры, материалы. Если к нам соберешься, забудь про оптимизацию, о которой нам столько вещали.

Они прошли в читальный зал. Гриша положил перед молоденькой библиотекаршей пачку требований и без приглашения подсел к столику Сергея.

— Интересные ты вещи, гляжу, читаешь. Завидки берут. Диплом?

— И диплом тоже, — коротко объяснил Сергей.

Гриша полистал книгу.

— Дон Альберт посоветовал? И мне советовал. Я ведь тоже у него писал. Тогда она только-только вышла. Точно, вот здесь, — обрадовался он, найдя знакомую статью, — «Об одном способе построения множества решений…» и так далее. Помнится, мысли дельные, а написана препохабно. Голову свернешь, пока разберешься, точно?

— Не совсем. Голову я уже свернул, а так ни черта и не понял.

В тишине их шепот разлетался по всему залу, и на них начали уже оборачиваться.

— Пошли в курилку, расскажу, что помню, — поднялся Гриша.

Сергей всегда завидовал курильщикам — сигарета добавляет возможностей для общения. В буфете, скажем, столько не обсудишь. Хотя курильщикам торопиться необходимо — жизнь-то у них короче.

Оседлав стул, обтянутый драным дерматином, Гриша положил на спинку большой блокнот и стал рисовать в нем блок-схему.

— Слушай сюда. Идея у них достаточно тривиальна. Выбор решения на каждом этом шаге зависит от состояния в момент «и». Но это решение оказывает влияние на параметры всей системы. Элементарно, да? Полная аналогия с принятием решения человеком.

— Все понятно, только аналогии не вижу.

— Предположим, в момент «и» твоя дама сердца готовится внести свой вклад в решение демографической проблемы. Не без твоего участия. Предположили, да? Перед тобой стоят два теоретически равновероятных выбора: жениться или потихоньку скрыться с ее глаз. Ты начинаешь выбирать и думать. Хотя на самом-то деле все уже решено к моменту «и минус один»: если ты джентльмен, то с радостью или скорбью на лице, но закажешь черный костюм, если ты не джентльмен, то ты удалишься по-английски. Но сделанная на шаге «и» подлость останется при тебе, и вряд ли в момент «и плюс один» ты проявишь чудеса благородства. И так далее. Прямолинейно, конечно, но для иллюстрации сойдет. Но мы отвлеклись. Состояние на каждом шаге этот другой описывает с помощью уравнений типа… — Он начал быстро зарисовывать страницу выкладками, и Сергею стало все ясно уже с первых минут — словно в руки попал ключ к шифрованной записке, и он заторопился закончить разговор, чтобы быстрее вернуться в зал к сборнику, быстрее — чтоб не успел Гриша все разжевать, чтоб не стало все понятно до скуки.

Сергей сдал книги за десять минут до звонка. Этот десятиминутный запас страховал от очередей у стола выдачи и в раздевалке даже в самые загруженные дни. Летом очередей в библиотеке не бывало, но Сергей старался всегда придерживаться рациональных правил.

* * *

С утра Сергей расчистил письменный стол. На нем накопилось немало бумаг, успевших стать ненужными, и прочитанных книг, и еще лежал какой-то хлам, которому вовсе не место в комнате, даже если в ней обитает холостой студент. Давно надо было расставить книги по полкам, выбросить бесполезное, а нужное положить куда полагается, но Сергей знал, что, если он займется серьезной приборкой, она растянется на полдня: захочется еще раз пролистать книжку и подумать над каждой бумажкой — выкидывать ли ее, или пусть она еще поваляется — вдруг пригодится? И он поступил так же, как делал всегда, когда срочно нужен был весь стол: собрал все, на нем лежащее, и переложил на подоконник. А по столу раскатал рулон распечатки чистой стороной вверх. С тех пор как начались практические занятия на ВЦ, использовать под черновики другую бумагу, кроме отработанных распечаток, стало просто неприлично. «Алгоритм расчета управляющих параметров модели», — написал он вверху листа, задумался — модели явно не хватало красивого имени, а полное ее название слишком уж напоминало о курсовой работе — и дописал: «ПРОБ-1», что должно было означать — «производственное объединение, вариант № 1». Белизна чистого листа пугала. Надо было собраться с духом, чтобы провести первую линию.

Прямоугольники занимали свои места, как дома-новостройки, и в них селились функции, и стрелки-дорожки связывали домик с домиком. Для Сергея они и были не функциями и связями, а производственными участками, службами, потоками материалов. Он рисовал быстро и иногда вдруг останавливался в недоумении, обнаруживая, что, пойди оно все по-нарисованному, на выходе он получит совсем не то, что хотел. Тогда в ход шла резинка. Сергей вспомнил начало первой лекции по программированию.

«Запомните самое главное в написании программ…» Аудитория вздрогнула и приготовилась записать большое откровение. «…Программу надо писать простым карандашом. Желательно мягким — он легче стирается. И под рукой обязательно должен быть ластик. Если начнете зачеркивать — будет сплошная мазня».

Преподаватель сказал это серьезно, он даже обиделся, когда кто-то из девчонок рассмеялся. А Сергей воспринял это всерьез. Он вечером того же дня купил цанговый карандаш с встроенной точилкой и набор запасных стержней к нему.

Описанная в курсовой модель превращалась в нечто осязаемое. Потому что верно составленный алгоритм — это уже полдела. «Главное — алгоритм, по правильному алгоритму, — говорил тот же самый преподаватель, — и коза запрограммирует». Числа рождались в прямоугольниках операций, перетекали по ветвям связей, двоились, накапливались, тикали неслышно счетчики циклов.

А когда глаза устали от белой бумаги и соображать стало гораздо труднее, Сергей сделал перерыв. Он потянулся, походил по комнате, довольный сделанным за сегодняшнее утро. «Могу ведь», — подумал Сергей. Ощущение собственной силы и удачливости приятно плескалось в нем. «Главное — алгоритм», — вновь вспомнил он. Главное — составить правильный алгоритм. В чем-то Гриша, конечно, прав: алгоритм нашей жизни, пусть постоянно развивающийся и меняющийся, уже заложен в каждом из нас. И никуда от него не деться. Его легче сломать, чем исправить.

«Проведем маленькую гимнастику для ума», — вслух сказал Сергей. Чувство силы, ощущение, что он не может не добиться успеха, по-прежнему было с ним. Он оторвал лист распечатки и начал набрасывать блок-схему следствия по делу «легиона». Путей было два: от продавщицы из «Радуги» или от Андрюшиной компании. О продавщице Сергей знал мало: фамилию, инициалы. Хотя, может быть, на самом деле книги Андрюше поставляет и не она вовсе, а наштукатуренная особа из художественного отдела. Или грузчик из подсобки. Или директор. Мало ли кто еще может быть. Про компанию… Совсем ничего? «Два раза в неделю — в среду и пятницу, хоть землетрясение: кеды в мешок и ходу», — так сказала Светка об их тренировках. Не в секции. И не на улице — начали еще по снегу. И время какое-то странное. Хотя, пока Анатолик подрабатывал сторожем в школе, мы тоже по ночам в волейбол играли. В этом что-то есть. Но почему только эти два дня? Это же не секция. Тренер занят? Или спортзал? А что, вполне логично: в остальные дни или плановые тренировки, или зал сдан какому-нибудь предприятию в аренду. Правда, школ в городе, наверное, не меньше сотни. Знать бы хоть, в какую сторону он ездит. Неужели ничего не знаю? Сергей напрягся и вспомнил, как на его глазах суетился Андрюша недели две назад. Он никак не мог найти футболку, выстиранную Светкой, и ворчал, бегая по квартире, что так всегда: к чему Светка прикоснется, потом хоть с собаками ищи, и что футболка была совсем чистая, нечего было ее лишний раз стирать. А Светка, успокаивая его, сказала, что у него еще полно времени. А он ответил… Что же такое ответил? Он сказал: «Времени у меня вовсе не осталось. Если трамвая хоть десять минут не будет, точно — опоздаю». Теперь бы еще вспомнить, в котором часу это было. Ну-ка, ну-ка! Они со Светкой собрались тогда в кино. Последние сеансы двухсерийных фильмов в «Сапфире» начинаются в восемь сорок или восемь сорок пять. В тот раз они вышли следом за Андрюшкой, не спеша дошли, успели съесть по мороженке, и тут начали пускать в зал. Значит, убежал Андрюша минут без пяти восемь. До остановки ему минуты четыре, десять отводил на запас, еще пять положим на то, чтобы дойти от трамвая до зала. Значит, двадцать минут на трамвае. В какую сторону? Неизвестно. Но это уже кое-что.

Сергей выписал из телефонного справочника школы, до которых можно было доехать вычисленным маршрутом. Их оказалось не много. Потом он долго собирался с духом и позвонил в первую школу.

— Вас беспокоят из профкома авторемонтного завода, — выдохнул он заготовленную фразу. Ощущать себя самозванцем было крайне неуютно, и Сергей не убирал левую руку с рычага, чтобы, как только его неуклюжую ложь разоблачат, сразу дать отбой.

— Очень приятно, — ответили ему, — слушаем вас.

— Мы бы хотели арендовать спортзал для волейбольной секции.

— Мы тоже, — грустно ответила ему женщина с другого конца провода. — Только у вас есть для этого деньги, а у нас нет. Так же, как и спортзала.

Сергей извинился и дал отбой.

Второй звонок дался ему легче. В этой школе спортзал сейчас ремонтировался. «Позвоните поближе к сентябрю, там видно будет», — сказали ему.

Вряд ли Андрей с приятелями бегал среди ведер с известью.

«Можем сдать под аренду только на воскресенье, в остальные дни у нас свои секции», — сказали в третьей. И спросили, нельзя ли договориться и отремонтировать станок из мастерских.

Еще в двух школах директора были в отпуске, и исполняющие обязанности вести переговоры по такому щекотливому вопросу отказались.

Услышав в ответ на свой вопрос: «Готовьте письмо», — Сергей вначале не понял.

— Обычное письмо, первый раз, что ли, снимаете? Просим предоставить… Наш расчетный счет… и так далее. Когда привезете?

— Я хочу уточнить, — Сергей всерьез чувствовал себя участником деловых переговоров. — Нас устраивают только два дня: среда и пятница.

— Как ни странно, нас тоже.

— Отлично, — сказал Сергей. — Я подготовлю письмо и завтра же подъеду. Кстати, у вас нет вакансии ночного сторожа? Меня просили поискать работу. Одному студенту.

— Нет, спасибо. Студентами мы уже сыты по горло. Одного взяли, не знаем теперь, как избавиться.

— Прошу прощения, я не хотел сыпать вам соль на рану.

— Ладно. Только с письмом не тяните.

Возвращаться за письменный стол не хотелось. Сергей еще пошарил в телефонном справочнике, нашел комитет комсомола книготорга.

— Здравствуйте, — сказал он в ответ на нежное «алло» и представился первой пришедшей на ум фамилией: — Симуков говорит. Мне нужно уточнить, сколько у вас комсомольцев в «Радуге».

— Простите, я не совсем поняла, кто говорит? — робко переспросила девушка.

— Симуков, — Сергей постарался произнести это с укоризною: как это, мол, такую фамилию сразу не разобрать.

— Ах, да, извините. Я сейчас уточню. Одну минутку. Зашуршала бумага.

— Вот, пожалуйста: в магазине «Радуга» работает два комсомольца — обе продавщицы. Только одна из них в декрете.

— А некомсомольцы есть? Молодые? — Сергей никак не мог найти подходящий термин.

— Несоюзной молодежи в магазине «Радуга» нет, — бодро доложила девушка. Она пыталась еще рассказать, что у них комсомольцы «Радуги» объединены в одну организацию с какими-то другими магазинами, но Сергей перебил ее и попрощался.

— Спасибо. До свидания, — и не удержался, схулиганил: — Работайте.

Значит, Зотина М. И. Надо было заодно узнать и как ее зовут. Умница Белл — знал, что изобретать. Белл умница, да и я не дурак, верно? Он вернулся к столу, врисовал в квадратики следственного алгоритма номера «подозрительных» школ и фамилию продавщицы и вновь взялся за блок-схему модели.

«Наверное, у нас со Светкой и впрямь что-то кончилось. Оно ушло, и я даже не заметил, когда. Просто вдруг обнаружилось, что смотреть на экран гораздо интереснее, чем целоваться в темноте зрительного зала. Это не главное, конечно, но есть и это. И меня стала раздражать ее манера говорить. И то, как она выщипывает брови. И много еще чего стало вдруг раздражать. Даже то, что раньше как раз нравилось. И ничего тут не сделаешь. Чем раньше мы разбежимся, тем лучше. Кому лучше? Мне — да, а Светке? То-то и оно. Вслух я называю ее разными ласковыми именами, а про себя только так: Светка. А раньше? Не обращал внимания».

* * *

Этого мальчишку Сергей уже видел однажды. Он тогда тоже был у Светки, к Андрею пришли приятели, и этот был среди них. И почему-то запомнился. Может, потому, что всем все объяснял. И делал это слишком громко.

Он все делал громко: смеялся, и вставал со стула, и демонстрировал новую китайскую авторучку, даже на часы — электронные, очень плоские, со множеством управляющих кнопок, каждый час напоминающие о себе пронзительной восточной мелодией, смотрел тоже громко, обязательно брякнув просторным индийским браслетом. Их пришло тогда человек пять… Сергей напрягся, припоминая, — да, точно, пять, считая Андрея, но остальные тихо сидели по углам, по крайней мере, пока Светка не увела Сергея в свою комнату. Да и через плотно закрытую дверь слышались ленивые, растянутые фразы, которыми этот мальчишка комментировал музыку. И еще запомнилось, что Андрюшка изо всех сил старался тогда так же тянуть слова, и забрасывать ногу на ногу, и высоко вскидывать руку, чтобы посмотреть на часы — только не «Сейку», а механический «Полет». Сергей сказал тогда об этом Светке, но та ответила, что неизвестно еще, кто из них кому подражает, и что у ребятишек всегда так, и вообще нечего тратить время на обсуждение всяких глупостей.

Сейчас Андрей и этот мальчишка в комнате были вдвоем. Они сидели на полу, на паласе перед ними лежал скоросшиватель. Когда Сергей вошел в комнату, они захлопнули папку, и Сергей успел прочитать жирно выведенное фломастером название: «Конвент-8. Протокол. Июль 1982». («Совсем свеженькая, — подумал Сергей. — Когда успели? От июля-то всего неделя прошла».) Он не стал прикидываться, что ничего не заметил, наоборот, присел рядом:

— Ну, мужики, вы даете! Мало вам заседаний и собраний, так вы еще конвенты проводите?

— Да это так, — замялся Андрей, — просто…

— Каждому свое, — протянул второй мальчишка. — Кое-кому очень нравится лить воду на собраниях и делать вид, что они на что-то могут влиять. А мы на собраниях не выступаем. Пусть в такие игры дефективные играют.

— Вообще-то в игру можно превратить что угодно. Даже самые серьезные вещи, — лишь бы ответить, сказал Сергей.

Мальчишка вновь говорил лениво — может, он по-другому уже разучился, — и так серьезно излагал свою точку зрения, что Сергею стало смешно. Сидят на полу два обалдуя и составляют протокол. Интересно, что они на своем конвенте — название-то подобрали, а? — нарешали?

— Это Сергей, — запоздало начал процедуру представления Андрюша, — а это Слава.

Но прекратить спор ему не удалось.

— Серьезная вещь — это что? Комсомольское собрание с обсуждением собравших меньше всех металлолома? — он постоянно шевелил нижней челюстью, как хоккеист-профессионал, а челюсть у него была маленькая, и когда он забывался, она убегала назад, и лицо у него становилось совсем детским и не таким противным.

— Я считаю, что с сачками надо бороться всегда и везде. Если вы не можете найти более эффективных мер, так хоть обсуждайте на собраниях — вдруг польза будет? Да и вообще: это ведь вы заговорили о собраниях. Лично мне чем лишний раз отзаседать, так лучше на картошку ехать, Хотя, в принципе, и от собраний польза бывает. Должно же быть место, где можно высказать свое мнение.

— А ты что, видел собрания, на которых высказывают свое мнение?

— Да уж повидал, и немало. Правда, чтобы его высказать, надо его иметь.

— У нас выскажи, попробуй, — включился, наконец, Андрей. — Наша Мария Викторовна в конце каждого собрания делает разбор и разнос одновременно. И кто говорил не в жилу, получает вливание. Не отходя от кассы.

— А вы, — начал Сергей и прервался, потому что и в их классе была своя Мария Викторовна, правда, звали ее по-другому, и никаких контрмер против нее выработать они не сумели. — А вы попробуйте ей все же объяснить, где она может устраивать разносы, а где — нет, — ему было стыдно говорить все это, потому что диктат своей классной они терпели молча. — Если вами командуют, сами виноваты.

Говорил и стыдился сказанного. Слова подворачивались правильные, но замусоленные. Кого они убедят?

— У вас, в институте, что — по-другому? — спросил Андрей.

— По-другому, — ответил Сергей с чистой совестью, потому что не помнил случая, чтобы на их собрание в группе пришел кто-то из преподавателей.

— Врешь ты все, — процедил Слава. — Везде все одинаково: «Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак». Вон, в педе, в мае месяце один парень выступил против декана на собрании, так его живо и из комсомола, и из института выперли.

— Это он сам рассказывал?

— Думаешь, врут? — самонадеянный, наглый тон Славы выводил Сергея из себя. — Так нет, сам рассказал.

— Как раз я бы еще задумался, если б другие рассказывали, а сам про себя чего не расскажешь! Нахватал хвостов, вытурили, а теперь прикидывается жертвой борьбы за справедливость!

— Какие хвосты? Знаешь, какой умный парень!

— Так ведь совсем-то дураков в институты попросту не принимают. Можно быть очень умным и очень ленивым. Или невезучим. Его с какого курса турнули?

— Не важно!

— С третьего, — вмешался Андрей. — Чего ты задираешься? — обернулся он к Славе и, чтобы сохранить нейтралитет, ввернул Сергею:

— Это правда, парень очень умный. Как толковый словарь. И выгнали его где-то в мае, перед сессией.

— Он, случаем, не?.. — щелкнул Сергей себя по горлу.

— Нет. Он говорит, у них декан на лекции…

— Ладно, хватит, разговорились мы что-то, — перебил его Слава. — Может, лучше анекдоты порассказываем?

— Это уж вы без меня, — поднялся Сергей, — не могу развращать малолетних. Да, кстати, вы в какой школе тренируетесь? Мы с ребятами зал ищем.

— В д… — начал Андрюша.

— В какой надо, в такой и тренируемся, — вновь вмешался Слава.

— Тебе никогда уши не драли за хамство? По отношению к старшим? — не выдержал Сергей.

— Ты, что ли, драть будешь? Ну, рискни здоровьем. — Слава тоже встал. Он вновь начал вращать челюстью, глядя на Сергея сверху вниз. — Подергай, если дотянешься. Больно короткий ты, старший.

«Мне не хватает сантиметров пятнадцати роста и минимум десятка килограммов веса. И хорошо бы перед дракой с ним потренироваться с полгодика. Правда, я его старше на пять лет, но тем обиднее проигрывать».

— Ты мне свое хамство уже продемонстрировал. Может, еще какие-то качества хочешь показать, — Сергей почувствовал, что его стало  м н о г о, и руки затяжелели, и все, что было вокруг, расплылось, а в фокусе остался только стоящий против него парень — с прической, сегодня утром уложенной под феном, в джинсах с миниатюрным звездно-полосатым флажком на «пистончике», с футболки его улыбался нагло кто-то волосатый, и челюсть, челюсть все бегала, то справа налево, то кругами. «Глупо-то как. Пришел в гости, называется. Не хватало еще подраться с этим сопляком. И получить от него по зубам. Андрей бы хоть помог, что ли. Где он? Ага, отошел подальше. Не хочет вмешиваться. Боится он этого Славика, явно боится. А я не боюсь. Если он сунется, буду бить в челюсть. Надо так приложить, чтобы вектор удара прошел через среднее ухо. Знать бы еще, где оно? Главное, не свалиться первому. Раз — в челюсть, два — по зубам. Он, похоже, очень уж о своей внешности заботится. Надо ему немного фотографию испортить».

Слава протянул руку, лениво, как говорил. Чуть не задел Сергею щеку. Сергей ударил по руке и сделал шаг в сторону. Слава стоял от него как раз на дистанции удара, и надо было этот удар делать, а Сергей все никак не мог решиться. Он отогнал все мысли, потому что Слава встал в стойку — странную, растопыренную, и напрягся весь, быстро-быстро начали собираться мышцы на руках и под футболкой.

— Это называется «поза кошки», — пояснил он, улыбаясь. — Ки-я!

Его подвело лицо. По нему Сергей определил момент удара, шагнул в сторону, ребро выброшенной Славиной ладони лишь скользнуло по бедру, и, не ощутив еще боли, Сергей ударил снизу вверх в близкий теперь подбородок. Удар был слабым, Сергей понял это, но Слава, видимо, не ожидал его, он застыл, и Сергей коротко ударил левой сбоку и вновь правой, вложив в последний удар вес всего тела.

Сергей мог рассчитывать победить только в ближнем бою, он попробовал сделать шаг вперед и почувствовал, что нога  о т с т е г н у л а с ь, он опирался словно на деревянную подпорку, и не деревянную вовсе, потому что нога начала подгибаться, он еле устоял, а шагнуть было необходимо, и тут Слава расставил вдруг руки, ища, на что опереться, голова его запрокинулась, он мягко как-то раскинулся и почти без звука упал на пол.

— Если у тебя есть нашатырь, дай ему понюхать, — сказал Сергей Андрюше и, хромая, пошел в Светкину комнату.

— Ты чего так долго? — спросила Светка.

— Так, заговорились. Об общественной работе.

— А хромаешь почему?

— На полу сидели. Ногу отсидел.

Сергей присел на диван, вытянув ногу.

— Давай помассирую, — предложила Светка и, закатав штанину, начала бестолково тереть ногу. Прохладные маленькие ручки. Неумелые и слабые, а чувствовать их очень приятно. Сергей не стал говорить, что болит совсем не там.

«Вот и поговорил с мальчиками. Поагитировал. Объяснил, что почем. Подтвердил их же принципы на практике: прав тот, кто сильнее. Или даже тот, кому немножко больше повезло. Ударить ума хватило. И характера — не запаниковал, не убежал. А поговорить по-человечески — черта с два».

— Ты о чем-то нехорошем подумал, — сказала Светка. — У тебя лицо вдруг стало такое злое-злое.

— За кого ты меня принимаешь? Рядом с тобой я не могу думать ни о чем нехорошем. Просто нога никак не отходит.

— Ты попробуй походи, разомни ее.

— Что ж, будем разминать, — поднялся Сергей.

* * *

Сергей вошел в сто третью не постучав. Как всегда. И остановился на пороге, увидев вдруг за столом беленькую абитуриентку. Судя по кипам книг, разложенным вокруг, она обосновалась здесь капитально и уже давно.

— Привет, — повернулась она, ничуть не смущенная.

— Привет, — протянул Сергей. — А где мужики?

— Юра с утра ушел, Толя вчера вечером домой уехал. — Эти уменьшительные имена звучали так странно, по-детски, что Сергей не сразу понял, что речь идет о Степаныче и Анатолике.

— А ВФ… Володя живой? То есть он-то в общежитии?

— В магазин убежал, за хлебом.

— Он когда уезжает?

— На той неделе. Во вторник или среду, наверное.

— Понятно.

Действительно, обстановка проясняется. Если ВФ отложил выезд, это не просто так. Значит, не случайно готовится к вступительным экзаменам в их комнате беленькая девочка Таня.

«Быстро они… подружились. Даже завидно. У меня в жизни вот так, с ходу, не получится. А может, и у него тоже ничего не получилось с ходу, и я все нафантазировал. А все равно — завидно».

Надо было еще что-то сказать, легкое и интересное.

— Как вы находите наш город?

— В первый раз я нашла его по карте в атласе для четвертого класса. «Наша Родина» называется. И больше не теряла.

«Хорошо ответила, без натуги. И даже не улыбнулась своей находчивости». Он хотел спросить еще, но тут в комнату ввалился ВФ.

— Привет, я думал, ты вовсю кладешь кирпичи.

— Успею еще. Я ребятам объяснил, что задержусь. Обстоятельства так сложились.

Когда он сказал про обстоятельства, Таня ткнулась в учебник, и чуть засветились красным мочки ее ушей.

— Есть хочешь? — ВФ достал из пакета хлеб.

— Дома пожевал, — ответил Сергей.

— Зря. Так бы нам компанию составил.

— А ты почему взял две половинки, — спросила Таня, — а не целую буханку?

— Объясняю для неопытных, — ВФ сложил половинки. — Принцип основан на том, что ни одна продавщица мира не сможет разрезать буханку точно пополам. Необходим только глазомер, чтобы выбрать большие половинки.

— Зачем? Разница-то ведь в полкуска получается? — вновь удивилась Таня.

— Дело не в кусках и не в копейках. Дело в принципе. Не лишай меня единственного повода считать себя умелым хозяином.

ВФ мог балаболить долго, если был в настроении, и Сергей предложил:

— Пойдем, перекурим.

— Пойдем, — тут же согласился некурящий ВФ.

— Да секретничайте вы в комнате, я пойду картошку чистить, — и Таня вышла.

— Понимаешь, какая штука: мне надо сойти за «фирмача». Но стопроцентного.

— За стопроцентного не сойдешь. Рожа, слава богу, не та.

— Рожу я очками закрою. Гонконгскими.

— Не поможет. Я однажды залетел в такую компашку. С Ольгой еще. У них такой сленг, я тебе скажу! Как на суахили — ни черта не понятно.

— Уговорил. Так даже интереснее. За простого советского инженера, помогавшего маленькой республике, я смогу сойти? «Клуб кинопутешествий» я регулярно смотрю. Рубашка есть, Светка на день рождения подарила. Джинсы, в общем-то…

— На твоих джинсах только надписи «Ну, погоди!» не хватает. Я, конечно, не хочу обидеть дружественную нам Индию, но ведь тебе нужна  ф и р м а. Ладно, это не проблема. Хоть народ и разъехался в основном, достанем. А вот где взять  к р о с с ы?

Он задумался.

— Размер у тебя какой?

— Сорок первый.

— Ходовой. Это хорошо. Плохо, что у меня сорок третий, а то бы вовсе без проблем. Сорокин не даст. К Калиннику я сам не пойду. Он на прокат все дает.

— За деньги, что ли? Про такой бизнес я еще не слышал.

— За денежки. Но мы с тобой частное предпринимательство поощрять не будем. Ладно, жди.

Он обернулся в пять минут, сунул Сергею пакет: «Носи на здоровье. До завтра».

— Завтра все верну. В целости и сохранности.

— Да уж, пожалуйста. А то меня владельцы вздернут на карнизе. — А когда Сергей перешагнул уже порог, он спросил серьезно: — Слушай, а там, куда ты идешь, тебе физиономию не деформируют? Под гонконгскими очками? Может, вместе пойдем?

* * *

Продавец Зотина М. И. обратила на Сергея внимание только когда полыхнула неожиданно вспышка «Коники». Сергей подождал, когда загорится глазок, перевел кадр и вновь прицелился. Продавщица приподняла ладонью прическу, улыбнулась — затянуто, нарочито, и так же затянуто спросила:

— Это что у тебя за машина?

— Фотоаппарат специально для дураков. Надо только вставлять пленку и нажимать кнопку, — ответить было нетрудно, именно так всегда и говорил про «Конику» ее владелец, неохотно одолживший аппарат Сергею. Важно было другое — старательно удлинять во всех словах «а» и не тараторить по-уральски.

— Покажи, — она протянула руку в уверенности, что ей не откажут.

— Пожалуйста, — Сергей навскидку сделал еще один снимок, задвинул в гнездо вспышку и протянул аппарат.

— Джапан? — деловито спросила она.

— Франция.

— На сколько потянул?

— Если перевести в рубли, то три сотни. Но покупал я его не на рубли.

— А на что?

«Заблестели у нее глазенки, ой заблестели! А теперь мы уточним, который час. На нашей «Сейке» пятнадцать часов тридцать две минуты. А секунды они не показывают. Наверное, это какой-то дешевый вариант. Но ведь — «Сейка»! Смотри, девочка, любуйся. Неужто я тебя не заинтересую?»

— Если я тебе все сразу расскажу, то про что мы будем говорить вечером?

— Ты уверен, что мы вечером будем разговаривать? — спросила продавщица, а у самой в голосе не было ни возмущения, ни удивления. Даже кокетства было лишь чуть-чуть. Она только соблюдала ритуал.

— Если ты мне подскажешь, где в этом городе можно вечером хорошо посидеть, мы обязательно… — «паузу, держи паузу; а теперь осмотри ее сверху до… того, что уже за прилавком, откровенно осмотри, стоит ли время тратить. Достаточно. Вроде получилось», — п о г о в о р и м.

— Мы в семь закрываем. Подходи. Хорошее место я тебе покажу.

* * *

Во всех школах пахнет одинаково. Но только годы после выпуска позволят обнаружить этот запах. Вы ощутите его, едва перешагнув порог, и он потянет за собой цепь ассоциаций и воспоминаний. Эта школа была копией той, в которой Сергей учился. Лет пятнадцать назад их построили по чехословацкому проекту с десяток или даже больше. Похожие в плане на самолет, они были разбросаны по всему городу, и не раз, проходя мимо одной из них, Сергей ловил себя на том, что пытался отыскать на фасаде «свое» окно.

— Вы куда? — остановил его пионер с красной повязкой.

— Мне надо пройти к вожатой Шавровой.

— В каком она отряде?

Этого Сергей не знал. Он и не подумал спросить у Шавровой-старшей, в каком отряде вожатствует ее дочь. Во-первых, он не предполагал, что в городском лагере может быть несколько отрядов. А во-вторых, Шаврова-мама разговаривала с ним слишком уж ласково. И все вспоминала, как дружили они с Людмилой раньше, и все приглашала почаще заходить в гости. Сергею не нравилось, когда с ним так ласково разговаривают мамы, дочерям которых предстоит распределение в деревню.

— А вот отряда, товарищ дежурный, я не знаю.

Пионер покачал солидно головой, принимая подхалимское «товарищ дежурный» как должное.

— Но ведь вы знаете, как ее зовут?

— Конечно, ее зовут Людмила… — он задумался, вспоминая, как же зовут ее отца, продолжил неуверенно: — Васильевна.

— Значит, из второго, — так же степенно определил пионер. — Вы пока тут постойте, я кого-нибудь из второго отряда найду.

Он ушел в сумрак коридора, и спина его выражала солидность.

Пионер не возвращался долго, Сергей заволновался уже, правильно ли он вспомнил отчество, и не увела ли Людмила своих подопечных на экскурсию, и вообще, в ту ли школу он пришел, но тут вновь появился солидный пионер, а за ним выпорхнула Людмила. Она именно выпорхнула, легко, как все делала, легкость — это было в ней самое заметное и самое симпатичное. В постоянном движении становились незаметны ни смазанность черт лица, ни склонность к полноте. С разгону она подбежала совсем близко, но под неодобрительным взглядом пионера подалась назад:

— Ты? Откуда?

— Здравствуйте, Людмила Васильевна.

— Ах, да, конечно, здравствуй… те. Проходи… те.

Она провела его в пионерскую комнату.

— Слушай, по-моему, тот пионер в дверях не меньше чем председатель совета дружины. Или отряда. Нет?

— Вовсе нет. Это троечник и хулиган Вовка Рогачев. Мы его зовем Вовочкой, в честь тезки из анекдота.

— До чего внешность обманчива, а? Такой солидный, степенный, полный собственного достоинства… Сколько раз я горел на том, что делал выводы по первому впечатлению, а так ничему и не научился.

— По-моему, ты, наоборот, не доверяешь ни первому впечатлению, ни второму.

Во фразе был подтекст, понятный только им. Сергей очень не хотел, чтобы в их разговор вошли воспоминания.

— Я ведь по делу.

— Понимаю, что по делу. Ведь просто так ты теперь не заходишь. Ладно, давай свое дело. Только объясни, ты, случаем, в столицу не перебрался? Говорить ты стал как-то не так.

Значит, тренировка не пропала даром. Теперь только не расслабиться до вечера. А на вопрос можно и не отвечать.

За окном пионеры играли в волейбол. Падать на асфальт площадки было страшно, поэтому, если подача получалась, очко доставалось атакующей команде. Противники шли примерно поровну, и игрокам обеих команд было одинаково скучно.

— Помнишь, мы ездили как-то на Белый Мыс — давно, я, наверное, еще в школе училась. Все наши: ты, Олег, Виталька, Шурка… Мы играли в «картошку», и ты мне влепил мячом по голове. У меня до сих пор, как вспомню — в ушах звенит. Помнишь? Я тогда так на тебя обиделась…

— Я? По голове? Тебя? Не может быть.

— Неужели забыл?

— Забыл.

— Эх ты… Ладно уж, выкладывай свое дело.

— Людмила, ведь не может же быть такого, чтобы ты в своем педе сумела уйти от общественной работы?

— Не может. Да я, в общем-то, и не пыталась.

— А не в комитете ли ты комсомола?

— Нет, в факбюро.

— Жаль. Ну, а подружки в комитете есть?

— Тебе нужны именно подружки?

— Нет, необязательно. Пусть друзья.

— Смотря для чего.

— Мне надо узнать, кого у вас исключали из комсомола за последнее время. И за что.

— Очень надо?

— Очень.

— А скажешь, зачем?

— Потом. Когда-нибудь.

— Звучит многообещающе. За это стоит и поработать. — Она пошла к выходу. — Позвоню девочкам в сектор учета. Подожди немного.

Вышла, прикрыв за собой дверь, и тут же вернулась:

— Последнее время — это, по-твоему, сколько: год, пятилетка?

— Последний семестр.

— Ладно, жди.

Пионерская комната ничем не отличалась от той, что была в их школе. «Даже удивительно, — подумал Сергей. — За столько лет не придумали ничего нового». Планшет с Торжественным обещанием, еще один — план работы совета дружины — на одной стене. И на другой — тоже планшеты, и застекленный шкаф с нечитанными книгами. Но чего-то важного не было, и Сергей все вспоминал, чего же именно, когда вернулась Людмила.

— По-моему, у нас в пионерской комнате всегда на видном месте лежали горн с барабаном.

— Вспомнил! В школу, как ты, наверное, слышал, тоже пришел технический прогресс. Все сигналы записаны на магнитную ленту, и в случае нужды их гонят по радиосети. Удобно и просто. А то ведь никто и играть уже не умеет.

— А вместо костра выносите в зал электрокамин?

— Вам легко смеяться. А тут, пока маломальский сбор организуешь, руки отваливаются. Конечно, не до костров. И вообще, нас и без тебя достаточно критикуют. Держи лучше своих изгнанников, — она протянула список.

Ого, шесть человек за полгода, многовато!

— Парней-то всего двое.

— У нас их вообще берегут. Как вымирающий вид.

Пьянка и спекуляция на барахолках. На лидера оппозиции что-то ни один не тянет.

— Ты сама этих парней не знаешь, случаем?

— Географа-то нет, а второй — наш. Курсом младше шел.

— Ну, и как он?

— Не в моем вкусе. Такой, знаешь, белобрысый с купеческой прической — на прямой пробор. Его в группе звали Димуля.

— А кроме пробора?

— Длинный.

— А как человек?

— Я же говорю: Димуля. А подробнее я не интересовалась.

— За пьянку географа турнули?

— Точно.

Пора было уходить. Но уйти так вот, сразу, было неудобно.

— Сереж, ты по-прежнему в политехе? Или в милицию перешел? Вид у тебя больно хипповый, вопросы странные…

— Раз вид хипповый — значит, милиция здесь ни при чем. Может быть, я сам вышел на большую дорогу? И теперь тебя могут привлечь как мою сообщницу? Не боишься?

— Не боюсь. Уж кто-кто, а разбойник-то из тебя не получится. — В Людмилином голосе вновь зазвучал намек, и Сергей заспешил подняться.

— Кстати, — сказал он уже в коридоре, — я вспомнил. Тебе в тот раз вкатил мячом вовсе не я, а Шурка. А обиделась ты на меня, потому что я громче всех хохотал.

— Точно, — согласилась, чуть помедлив, Людмила, — Шурка. Но обиделась я на тебя совсем не за это.

* * *

С рыночными ценами Сергей знаком был только понаслышке, но даже по самым скромным оценкам экипировка обошлась юной продавщице в полугодовую зарплату. Не меньше. Лучами разбегались «фирменные» строчки, топорщились старательно сбереженные «флажки». Все — «100 %» и «Original».

— Потопали? — таким тоном обычно подзывают собаку: «Тобик, домой». Но обижаться пока не время.

— Потопали. Кстати, «М. И.» — это Марина? Или Мария? Ивановна? Или…

— Марина.

— А меня вообще-то зовут Сергей Григорьевич. Но можно и короче.

День уходил вместе с жарой, но в безветрии висел густой запах дизельных выхлопов.

— И как называется хорошее местечко?

— Придем, увидишь. А ты здесь как — в отпуске? В командировке? На каникулах?

— Можно считать, что в отпуске.

— Москвич?

— Теперь — можно считать, да. — «Тебе не терпится узнать, стоит ли со мной иметь дело, — подумал Сергей. — Но у меня вовсе нет причин так вот, с ходу, удовлетворять твое любопытство. Ты уж помучайся, поищи ко мне подходы. А то так вот сразу, в лоб. Даже обидно».

— Пожевать не желаешь? — он протянул единственную пластинку «королевской» резинки. Сам он старательно перекатывал от щеки к щеке давно потерявший вкус комок «апельсиновой».

Марина резинку тут же зажевала, но обертку не выбросила. Смяла в кулаке, а после переправила в карман «бананов». Почти незаметно.

В ресторане Марина была явно своей — она демонстрировала это приветами направо и налево, клиентам и официантам. Их быстро проводили к свободному столику. Сергей потянулся к меню, но Марина перехватила его руку.

— Витек, раз, два и три.

— Понял, будет, — удалился Витек.

— Не хватало еще в ресторане голову ломать, будто других проблем мало, — лениво протянула Марина, — верно я говорю? Все равно в меню не написано, что у них сегодня пригорело, что из протухлого сделано.

Официант вернулся уже с графинчиком водки и бутылкой марочного.

«Похоже, моя разведка боем мне сегодня влетит», — Сергей не боялся, что денег не хватит, в кармане лежали договорные за два месяца, но тратить их вот так, на пропой этой самой Марины, было жалко. И еще Сергей подумал, что пить сегодня придется изрядно. Он знал, что не напьется, он умел держать себя в руках, только вот следующий день будет испорчен головной болью.

— Ты разливай пока, — поторопила Марина. — Витек сейчас все принесет.

— Тебе которого? — поднял Сергей сразу и бутылку и графинчик.

— Для начала — водочки. А потом — всего понемножку.

— Со знакомством.

Марина опрокинула рюмку легко и закусывать не стала.

— Так где ты фотоаппарат-то покупал?

«Вот уж воистину любопытство — не порок, а большое свинство. Подождала бы хоть второй, я бы прикинулся, что осовел, и заплетающимся языком рассказал бы ей все, что она хочет услышать».

— В бананово-лимонном Сингапуре, — попробовал пропеть он.

Но Марина не знала этой старой песенки.

— Туристом ездил?

— Шутка. В Сингапуре пока не был.

— А где был? — и показала рукой: наливай.

— В Алжире, — про Алжир Сергей успел подначитаться, и была надежда, что не попадется человек, там побывавший. Все-таки страна не совсем туристская.

— Долго?

— Год.

— Вкалывал?

— Вкалывал.

— И как там?

— Летом очень уж жарко. А так жить можно.

— Что привез?

— Так, кое-что. Технику японскую, например.

— А как ты туда попал?

— Кончил институт, предложили съездить.

Марина что-то сосредоточенно прикидывала.

— Если считаешь, сколько мне до пенсии — не трудись, так скажу: тридцать шесть лет с хвостиком. — («Прибавка в два года — неужто заметно?»)

Поверила, кивнула удовлетворенно.

— Повезло тебе.

«Разольем-ка еще по рюмашечке с широким замахом. Мне хорошо, я гуляю, я доволен собой».

— Птичка, никто никого не возит… за просто так. Хочешь ехать — покупай билет. — («Свой я, Мариночка, свой, из одного с тобой огорода, только чуточку лопух, разве не видно?»)

— А что вернулся так быстро?

Сергей переждал, пока Витек провористо расставит тарелки с чем-то мясным, благоухающим, снова плеснул по рюмкам.

— Сколько можно в дыре сидеть? Немного перекантуюсь и двину в Европу. Жизнь — там.

Музыка, навязчивая, безоглядно громкая, вдруг смолкла. Из дверцы рядом с эстрадой тут же выкатился парень в несвежей футболке и домашних тапочках, полез в нутро усилителя. Без музыки слышен стал тот ровный монотонный гул, который возникает обычно в любом застолье к середине вечера.

— Не помешаю, — сказано это было без вопроса, и, не дожидаясь ответа, парень опустился на свободный стул. «Где-то я его видел? Или в своей фирменной униформе он просто напоминает сразу многих? Высокий, белобрысый, купеческая прическа… Да не Димуля ли это?»

— Мальчики, познакомьтесь. Это Сережа, он из Москвы, год работал в Алжире и скоро поедет в Европу. А это Дима.

Рукопожатие. Ладонь вялая. Но тут же эта рука по-хозяйски легла на плечо Марины.

— И каким ветром к нам?

— Попутным. В отпуск заехал, родственников навестить.

Музыка вновь рванулась из динамиков, и развязной скороговоркой начал свой комментарий диск-жокей:

— Альбом «Стена» группы «Пинк Флойд» вышел в прошлом году, и во всем мире ему сопутствовал шумный успех…

— Мальчики, пошли потопчемся? — Марина встала, протянула им обоим руки.

— Сходи одна, — Дима раскинулся вольготно, придвинул себе рюмку: — Давай со знакомством, что ли.

А Марина все не опускала рук, ждала.

Вновь открылась дверца у эстрады, и боком, зажав под мышкой полиэтиленовый пакет, в зал выскользнул Андрей. Сергей чуть передвинулся, прикрываясь Мариной, Андрей быстро засеменил по залу.

— А этот козелок здесь откуда? — недовольно прощебетала Марина.

— Раз он тут — значит, так надо, — прервал ее Димуля.

— Приятель, что ли? — потянувшись за бутылкой, мимоходом спросил Сергей.

— Приятель-приятель, — с иронией ответила Марина. — Наш Дима — большой друг детей.

Она повернулась и втиснулась на танцевальный пятачок, в круг то багровых, то зеленых — в лад с цветомузыкой — силуэтов.

— Ничего девочка? — мотнул головой ей вслед Дима.

— Годится, — в меру цинично поддержал Сергей. — Но, похоже, забита?

— Если хочешь, могу уступить. Если подружимся.

— А она не очень прилипчивая? Мне ведь в златоглавой хвост не нужен.

— Перекурим?

— Перекурим, — согласился Сергей. Почему бы и не продемонстрировать итальянскую зажигалку с пьезоэлементом?

Они перекурили под монолог Димы. Сергей лишь поддакивал полупьяно. Притворяться было не трудно: стоило закрыть глаза, и земля бросалась навстречу. «Сработало. Димуля клюнул. Годится. Ну-ну, хватит жаловаться, что в провинции размаха нет, ты ведь деловой человек. Переходи к конкретным предложениям».

— Нет проблем. О т т у д а  приезжает по три приятеля в месяц. Иногда четыре. Запросто закажу. Чего еще? Нет проблем. А сколько? Нет, друг, ты не наглей. Столько нельзя. В три приема — это другое дело. Это сделаем. Не повторяй сто раз. Сделаем. Особенно, если Марина  п о п р о с и т.

— П о п р о с и т, будь уверен. Она девочка с пониманием.

— Усек.

— Давай теперь в баре по коньячку.

— Азербайджанский, три звездочки? Не хочу. «Похоже, мои договорные кончились, — подумал Сергей. — Придется расставаться со стипендией».

— Зачем азербайджанский? Для хороших людей здесь и армянский найдется.

После всего выпитого коньяк не жег, пробежал легко. «Надо добить нового друга».

— Слушай, — наклонился Сергей, зашептал конфиденциально, — если тебе всегда этот коньяк наливают за армянский, набей бармену морду. Молдавский сувенирный, точно.

Димуля почмокал губами, кивнул:

— Надул, собака. Но обычно у него все без туфты.

Сергей вытянул из джинсов туго свернутые — так, чтобы непонятно было, сколько их, — червонцы, повернулся к стойке. Но Димуля расплачиваться не дал.

— Я пригласил — я плачу.

Потом кивнул небрежно на десятки:

— Мама на мороженое дала?

— На зоопарк. На пони покататься.

— Если мы подружимся, будешь кататься не на пони, а на «Жиге». Шестой модели.

— «Жига» у меня уже есть, — в хмельном вдохновении соврал Сергей, — правда, пятая.

— Папа подарил?

— Дедушка.

— Значит, копи на «Волгу».

Потом Димуля исчез, а они с Мариной дожевали остывшее уже мясо, выплеснули в стаканы из бутылки что осталось.

— Двинули? — предложила Марина.

Сергей махнул официанту, вновь извлек сверток червонцев.

Витек с задумчивым видом перекидывал косточки на карманных счетах.

— Тридцать четыре семьдесят.

«Похоже, новый калькулятор я себе куплю не скоро… Почти стипендия — и на что!» Сергей протянул официанту деньги, но Марина перехватила его руку, вытащила две бумажки и отдала Витьку.

— И сдачу не забудь. Пятерку. Вот так. — Она вернула пятерку Сергею. — Ничего, если я и ошиблась, он свое на других возьмет.

— Теперь куда? — деловито спросила Марина, когда они вышли. — К тебе или ко мне?

Это никак не входило в планы Сергея: провести ночь с такой вот «эстафетной палочкой». Представил себя обнимающим эту податливую, наверное, даже ласковую девочку с  п о н и м а н и е м, и передернулся брезгливо.

— Ко мне — это из Домодедова на экспрессе.

— Но ведь в Татищевске-то не на вокзале живешь?

— Нет, у тетки, в проходной комнате.

— Отпадает. Значит, ко мне. Если кони не вернулись. Это здесь, недалеко.

Сумерки скопились уже у земли, но небо светилось матово, расстояния до окружающих предметов сжались, и хотелось говорить шепотом.

— Тебе понравилось? — Марина приноровилась к его шагу и незаметно как-то прижалась, и получилось само собой, что Сергей обнял ее.

— Потому что с тобой.

— Конечно, после тамошних ресторанов наш кабак тебе так себе.

— Там тоже всякие кабаки есть.

— Расскажи, какие?

Сергей рассказал немного, так, что помнил из французских фильмов.

— А теперь ты мне скажи, Дима — он как, мужик серьезный? Дело-то с ним иметь стоит?

— А он тебя позвал?

— Позвать-то позвал. Да вот думаю, откликаться ли.

— Откликайся, не прогадаешь. Мэн с головой. Все в лучшем виде делает. Только у нас трудно настоящие дела оформлять. Возить надо издалека.

— А почему ты его другом детей назвала?

— Да это его дурь. Он ведь в педагогическом учился. Выперли недавно. Ну и, пока в школе на практике был, набрал себе команду птенчиков. Собираются, он их уму-разуму учит. Мы его зовем Балу, знаешь, как медведя из «Маугли».

— Он их к делу, наверное, приставил?

— Да так, по мелочам. Подай — принеси. Я даже не пойму, в чем уж у него такой интерес. Я как-то была на одном ихнем сборище. Так, трепотня одна. Опля, приплыли! В стойле. Говорили, что до завтра.

— Старики, что ли?

— Они. Что же делать-то? К Чернушке, что ли, кости кинуть? Так ведь поздно уже, может не открыть. И без бутылки к ней не пойдешь, — она сморщилась расстроенно. — Ну, ладно, заходи завтра к концу работы, мы что-нибудь придумаем.

Она медленно, по-киношному, обняла, обхватила, оплела Сергея. «Пожалуй, что Светка так целоваться не умеет», — отстраненно, будто не с ним все это происходит, подумал Сергей.

* * *

Ровное гудение кондиционера, взрывной треск АЦПУ, высокий, неслышный почти звон вращающихся дисков. Знакомые уже, но по-прежнему радующие звуки работающей ЭВМ. Сергей впитывал их, он сжился с суматошной атмосферой вычислительного центра, и его не выгоняли теперь за дверь как постороннего. Делать в читальном зале ему было нечего, достаточно оставить в картонной коробке подписанную колоду перфокарт, а день спустя получить распечатку с результатами, но Сергею нравилось сидеть в продавленном кресле между похожим на холодильник процессором и свистящими лентопротяжками, смотреть на суетящихся электронщиков, хоть так, временно ощущать себя приобщенным к настоящему делу.

— Все нормально, прожевала она твою программу, — Сергей не понял сразу, что это ему говорит девушка-оператор, он привык, что после каждого прогона список ошибок не уменьшается, только вместо исправленных появляются новые.

— У тебя контрольник набит? Если хочешь, сейчас запустим.

— Да, конечно, сейчас — это хорошо, это здорово, — суетясь, вытащил он из «дипломата» колоду с исходными данными контрольного примера.

Не терпелось тут же кинуться за результатом, но он посидел еще немного в кресле, потом подошел не спеша к АЦПУ.

— Что-то долго, а? Всего-то пять циклов прокрутить надо…

Девушка-оператор ничего не сказала ему, и он спросил на всякий случай:

— Может, зависла?

Девушка посмотрела на ряды лампочек:

— Успокойся, считает.

И тут АЦПУ выстрелило строчкой, лист рванулся на шаг, снова прогрохотала строчка, и еще, и еще.

— Забирай, — девушка оборвала по перфорации листы распечатки.

Сергей сравнил полученную таблицу с просчитанными вручную результатами контрольного примера. Он знал заранее, уверен был, что алгоритм верен, и программа верна, и цифры должны быть именно такими. Они и были такими. Но Сергей все-таки удивился.

* * *

— Сегодня я запустил программу модели, — Сергей сказал это не хвастаясь, а в ответ на Светкины упреки за опоздание.

— Правда? Молодец, — а в голосе ни удивления, ни восхищения.

— Теперь уж точно до конференции успею наскрести результаты.

— Умница. Я тобой гордюсь. Или горжусь. Как правильно?

— Горжусь.

— Вот ты даже это знаешь. А я нет. И поэтому ко мне можно опаздывать.

— Светочка, что с тобой сегодня? — Что-то случилось, она просто выжимает из себя пережитое уже, но все еще горькое.

— Прости, это я не на тебя сержусь. Так. Прости, — и заплакала, спрятав лицо у Сергея в подмышке.

— Знаешь, Юша теперь молиться начал. Честное слово. На какой-то тарабарщине. Сидит у себя в комнате и бормочет…

Светка умеет брать себя в руки. Этого у нее не отнять. Вот уже промокнула осторожно, чтобы не потекли, ресницы…

— И давно он уверовал?

— Не знаю. Я же никогда за ним не подглядывала, чем он там в своей комнате занимается. Я вчера зашла днем, пыль стереть, а они там сидят втроем. Один в бубен бьет и поет, а они подпевают. А сегодня он один закрылся и опять скулит.

— С чего же ты взяла, что он молится? Это скорее похоже на самодеятельный ансамбль.

— А четки зачем? И глаза у них дурные-дурные. Да ты сам послушай, — подвела она Сергея к закрытой двери. Слова из-за нее неслись непонятные. Приподняв на петлях, чтоб не скрипнула, Сергей подтолкнул дверь.

Монотонный речитатив на никогда не слышанном языке. Или это не чужая речь, а набор придуманных звукосочетаний? Пауза, во время которой громко стукнули костяшки, и вновь заунывное бормотание. Сергей прикрыл дверь.

— Действительно, на клуб самодеятельной песни не тянет.

— Ты поговори с ним, а? По-мужски.

— По-мужски — это когда по шее?

— Да перестань ты паясничать! Если б это был твой брат, ты бы так не скалился.

— Прости. Сейчас он закончит, и мы попробуем поговорить. Хоть я и не знаю, о чем. Если он к окончанию школы такими глупостями занимается, мои уговоры вряд ли помогут.

— Ты хоть попробуй.

В комнате Андрея что-то стукнуло, заскрипели половицы. Сергей вздохнул и вошел. После драки они не виделись еще, и неясно было: примет ли Андрей его по-прежнему, или отнесется как к врагу.

— Привет, — сказал Сергей, оглядывая комнату. Посередине пола лежал валиком свернутый коврик, перед ним — вставленная в оправу от зеркала цветная репродукция. Изломанная восточным танцем фигура индийского бога.

— Вишну? — наугад спросил Сергей.

— Кришну, — поправил Андрей.

— Откуда вырвал?

— Не знаю. Приятель подарил.

Сергей торопливо искал, что же можно сказать, не обидев Андрея ни любопытством, ни пренебрежением, ни поучением. Наверное, были безопасные подходы, только искать их было некогда. И Сергей спросил в лоб:

— Ты что, молился ему, что ли?

— Я что — трахнутый? — Андрей вскинулся обиженно. — Тебе Светка настучала? Она вперлась вчера, что к чему не поняла, глаза по семь копеек вылупила… Светка?

— Светка.

— Чего их слушать?

— Их — это кого?

— Ну, баб. Это же не молитва вовсе, а киртана. — Убедился, довольный, что Сергей не понял, и пояснил: — Коллективная мантра-медитация. Когда в одиночку, ну, индивидуально, то это джапа-медитация. Ты что, про мантру не слышал никогда?

— Не приходилось как-то.

— Это очень полезная штука. Индийская, старинная. Ее сейчас во всем мире признали. Делается это просто. Садишься, берешь в руки джапу…

— Берешь что?

— Джапу. Как четки, только сделаны специально. Читаешь мантру и перебираешь их. У меня, правду сказать, не настоящая джапа. Я в галантерейном три нитки бус купил — которые подешевле, и нанизал их на капроновый шнурок. А у… у некоторых есть и настоящая. Из Индии. Без туфты. Это чуть не полдня. У меня терпения не хватает. Правда мы… я занимаюсь этим недавно — с апреля только. С непривычки тяжко. Мне вот приносили почитать про нее. Про мантру. Не какое-нибудь, от руки переписанное, все четко — типографским способом, выдержка из отчета лаборатории по изучению биологических полей.

— Где же, интересно, такая лаборатория действует?

— Там не написано было. Может, она секретная.

— С чего бы это секретная лаборатория стала листовки печатать?

— Ну, я не знаю. Но там все расписано. И как мантра на организм влияет.

— Так она вместо диеты годится? И аэробики заодно?

— Зря смеешься. Это очень полезная штука. Не только для тела. Там еще пример приводился. Они города обследовали, так в тех, где мантрой большинство занимается, жители гораздо спокойнее.

— Называли, какие именно города? И в каких единицах они спокойность жителей измеряли?

— Да листовка-то маленькая: четыре странички. Про все не поместится.

— Лаборатория не названа, города не названы… Так научные отчеты не пишутся. А там хоть было указано, в какой типографии сей опус отпечатан, тираж, редактор и все такое?

— Н-не помню… Но ведь отпечатано же в типографии! И там ничего не навязывается. Обычно как пишут: это правильно и хорошо, так надо делать. Или наоборот: это все ерунда, так делать нельзя. А тут, видно, ученый писал. В конце так говорится: пусть каждый сам попробует и решит, серьезно это или бред.

— И никак не подписано?

— Что ты привязался к этой подписи? Нет, никак не подписано. И кляксы не было.

— Клякса — это что?

— Клякса — это печать. Так вот, ее тоже не было.

«Этой осенью он каждый вечер расспрашивал меня о вычислительных комплексах и уверял, что будет поступать только на наш факультет, — подумал Сергей. — Он даже начал тогда штудировать учебник по теории поля. А почему же все это кончилось?» — Сергей напрягся, но так и не вспомнил, что же разрушило «кибернетический ликбез», как называла их вечерние беседы Светка. Ее сильно обижало, что Сергей разговаривает с Андреем больше, чем с ней. «Иногда мне кажется, — сказала она, — что я тебе нужна только для одного». И они поссорились в очередной раз. Сергей подумал и решил, что проводить время со Светкой все-таки гораздо приятнее, тем более, что разговоров ему хватает и в других местах. И Андрюшка почувствовал, наверное, что Сергей стал разговаривать с ним с оглядкой на часы. Если честно, им со Светкой дышалось куда легче, когда вечером Андрюшки не было дома. Но тогда, полгода назад, он разговаривал совсем по-другому. Без развинченности. И тон был другой. И слова он подбирал по-другому. Интересно, откуда попала к нему эта приблатненная «клякса»?

— Можешь ты это… пособие, что ли, мне дать почитать?

— Я спрошу. Только парень, который мне его давал, за день читки монету просит.

— И много?

— Чиф.

— А по-русски?

— Червончик.

— Однако… Только ты ведь сказал, что эта штука маленькая. Так неужто я ее несколько дней читать буду?

— Прочитать-то ее можно и за полчаса. Это все равно — чиф. Раз в руки взял — плати. Но если ты переписать или перепечатать хочешь, тут ведь за один день можешь и не управиться. Или отдать вовремя не успеешь. Он иногда это специально делает: даст почитать и смоется.

— Похоже, что у него полушария выровнялись, да?

— Зря ты так. По одному нельзя ведь судить о целой системе, тем более, что на киртаны он не приходит. Но он тоже исправится. Потому что биополя ведь у людей взаимодействуют. Если у окружающих поля посветлеют, то и его биополе тоже очистится.

— У биополя еще и цвет есть? И кто его видел?

— Те, кто изучает, видели.

— Ты сказал, что мантру в Индии изобрели? А ведь восточные религии спиртное запрещают. В мантре про водку ничего не сказано?

— Конечно, сказано. Надо отказаться от спиртного, бросить курить. А в идеале и вовсе стать вегетарианцем.

— По-моему, вы эти правила не очень соблюдаете, а?

— Как раз соблюдаем. Курить мы завязываем. И пьем только если повод очень серьезный — день рождения, например.

— А по поводу, значит, можно?

— Если нельзя, но хочется — то можно.

— Андрюша, — не выдержал Сергей, — я считал, что мода на эту ересь уже прошла. Есть в серии «Эврика» хорошая книга Китайгородского…

— «Реникса». Знаю. Читал. Китайгородский не верит, а я верю. Я думаю, о биополях специально скрывают. Потому что, если кто научится на них воздействовать, он сумеет подчинять своей воле других.

Это был не тот, «осенний» Андрюша. Тот признавал логику фактов. Правда, это было и тогда — чтобы быть признанной им, гипотеза должна была отличаться от общепринятой точки зрения. Как долго доказывал он, что не было на свете поэта Шекспира! И никак не хотел верить энциклопедиям. Переубедила его книжка «Пять столетий тайной войны», где про Шекспира была целая глава. А как разговаривать с новым Андреем, Сергей придумать не мог.

На столе лежали две палочки, связанные веревкой. Сергей поднял их, удивившись неожиданной тяжести. Бамбук явно был залит свинцом.

— Это тоже для мантры?

— Это нунчаки, — Андрей взял палочки, неожиданно быстро раскрутил их над головой. — Понял? Никто не подойдет. Доску двухсантиметровую на мах колет. Если кто сунется — ки-йя! — он резко махнул нунчаками, — раз, и даже бир платить не придется.

— Нунчаками орудовать вы на киртанах учитесь?

— Одно другому не мешает. Даже наоборот. Гармоничный человек должен все уметь.

— И череп проломить?

— А что? Если надо? — и Андрей вертанул нунчаками над головой так, что воздух свистнул. — Ки-йя!

— А скажи мне, пожалуйста, — (вдруг Сергей решил, что и прямой путь тоже бывает коротким, и честный ответ можно получить только на честный вопрос), — в «легион» ваш входят только кришнаиты?

— Тоже Светка настучала?

— Да нет, ты сам брякнул.

Андрей помолчал, припоминая, и спорить не стал.

— Нет, «легион» — это совсем другое. Вообще-то мы договорились никому не рассказывать…

— Можешь и не рассказывать. Мне просто интересно, во что нынче играют в школе.

— Это не игра вовсе! Это… Ну, как бы… Товарищество, вот. Всегда ведь легче выжить и добиться чего-то, если тебя поддерживают, правда?

— Выжить — это точно. В тайге, например.

— Волков и в городах хватает, — фраза была не его. Старательно заученная, слишком быстро и гладко вылетела она.

— Интересно, чем же вы друг другу помогаете? Спекулировать, например?

Сказал и пожалел. Не нужно обижать собеседника, если нет нужды резко прервать разговор. Но Андрей, обидевшись, не замолчал, наоборот, атаковал:

— Выдумали такое слово — «спекуляция», а теперь сами его боимся. Торговлей люди занимались испокон веку. И будут заниматься. А те, у кого это не получается, будут говорить «фи». А когда понадобится, все равно на поклон идут.

— Идут, да не все.

— У кого денег нет, те не идут. Это точно. А завидуют — все.

— Я не завидую. За остальное человечество не скажу, не знаю, но пока не пойму: чего уж у вас есть такого завидного? Завидовать можно таланту. Или везению.

— Делать деньги — это тоже талант.

— Знаешь, в русском языке такого сочетания никогда не было — «делать деньги». Наши предки хорошо знали, что деньги или зарабатывают, или воруют.

— Неправда, мы у ни у кого ничего не воруем.

— А можно узнать, откуда вы берете… — нет, слово «книги» произнести было никак нельзя, Андрей не должен знать, что книжный магазин вычислен. Сергей ждал, что Андрей остановится, наконец, и сообразит задать вопрос, откуда стало известно про его коммерческие дела, но тот «удочки» не заметил до сих пор. — Свой товар где добываете?

— Мы его за деньги берем.

— Из магазина, вероятно? Значит, у обычного покупателя воруете.

— Да что там в магазине? Привезут десяток… штук. Все равно, если на всех делить, не хватит. Да и не дойдет это до прилавка, с нами ли или без нас. А я ведь ничем не хуже других, верно?

— Смотря каких других, — Сергею стало вдруг непроходимо скучно разговаривать. Стоит перед тобой шестнадцатилетний начинающий делец и доказывает, что он чуть ли не пользу приносит, и, похоже, сам в это верит. Вполне возможно, он заколачивает в месяц, как доктор наук, днем выравнивает полушария головного мозга, по вечерам тренируется вертеть свинчаткой, и ничего ему больше не надо. Он так доволен жизнью и собой, что разговаривать с ним не хочется. Переубеждать, искать аргументы, тратить на него силы? Если его не убедили тысячи правильных слов, им слышанных и читанных, стоит ли еще пытаться? Все равно на чем-нибудь их компания погорит, а в колониях есть специалисты по воспитательной работе. А если не погорит? Так и будет со своей философией урывать где только можно, и всем вокруг, так же, как сейчас Сергею, скучно будет с ним разговаривать, а кому-то даже и не скучно, а, наоборот, приятно, потому что нынче доставалы в цене.

— Ладно, как у нас говорят, замнем для ясности. Вы кроме частного предпринимательства-то чем-нибудь занимаетесь?

— Конечно, — Андрей рад был уйти от конфликтной темы. — Торговля — это ведь так, ты не думай. На расходы, чтобы дома гривенники не сшибать. У нас нормальная совершенно команда. Музыку слушаем, разговариваем.

— А на конвентах что обсуждаете? — где-то лежала, вероятно, граница Андрюшиной искренности, и нужно было нащупать, с чего же начинаются тайны, да и есть ли они вообще. Может быть, в самом деле все сводится лишь к музыке да мелкой торговле? «Нет, не все, — вспомнил Сергей. — Сюда никак не вписывается раздевание автомобилей и ножи с фирменным знаком». А Андрей отвечал легко, ему нравилось делиться тем, о чем приходилось молчать так долго, да еще не опасаясь быть поднятым на смех, зная, что не услышишь под конец: «А теперь скажи, когда тройку по истории исправишь?»

— Конвент — это у нас общий сбор. Мы там все дела обсуждаем, думаем сообща, как кому помочь, если надо. Вице-консула избираем.

— А консула?

— Нет, консула не выбираем. Он у нас… — «табу номер один, запомним». — А представь, как будет нам хорошо лет через десять, когда все мы уже будем при деле и в самых разных сферах, а? Кто-то начальником будет.

— Начальником чего?

— Какая разница? Того, другого, третьего… И все друг другу помогаем… Если друг за друга держаться крепко, всего достичь можно.

— Да уж не в масоны ли ты, парень, записался?

Сергей представил Андрюшу в белом масонском балахоне. И Славу, и Димулю. Целую толпу в балахонах. И все суетятся, как на барахолке, свертками обмениваются, перешептываются. Он с трудом сдержался, чтобы не захохотать, — такая смешная получилась картинка.

— Вот, опять. Подобрал, каким словом назвать, и сам же этого слова испугался. А хоть бы и масоны. Умные люди, между прочим. Есть и у них чему поучиться.

«Он думает, что очень оригинален. И не воспримет, что бы я ни говорил. Почему-то считается, что глупость, не совпадающая с мнением большинства, — не глупость вовсе, а признак нетривиального мышления. Поди поспорь с таким — он не будет слушать, просто запишет в разряд окостенелостей, не способных принять новое, и все». Сергею очень не хотелось, чтобы его записывали в окостенелости, но он все же возразил, собравшись с духом:

— Но у масонов, помнится, была какая-то программа, цель. А помогать друг другу занимать теплые места — это ведь не программа.

— А нам больше ничего и не надо, — усмехнулся Андрей. — Сами обустроимся, а там о детях надо будет позаботиться. Это ведь тоже немало.

Он чувствовал себя очень мудрым, может, он впервые ощутил свое превосходство над Сергеем и был так доволен собой, что у Сергея пропало последнее желание говорить с ним.

— Ты мне скажи только, — попросил он напоследок, — этот твой приятель — Славка, что ли, — мне приемом каким-то по ноге врезал. Я потом полдня ногу волочил.

— Элементарно, — пожал плечами Андрей. — Боевое каратэ. Но ты его тоже здоровски достал. Я думал, он тебя заломает, а ты ему так спокойно: бемц — и влежку! Я не знал, что ты так умеешь.

— Дурацкое дело — не хитрое, людей по физиономии бить, — неожиданный восторг Андрея раздражал, Сергею вовсе не хотелось вновь вспоминать, как выцелил он точку, через которую должен пройти вектор удара, и как обмяк прямо на кулаке противник. — Тренируетесь-то вы где? — И по метнувшимся в сторону глазам понял: табу номер два.

— Мы не то чтобы тренируемся, так, приятель один показывает приемчики.

— Тоже «легион»?

— В общем-то, команда почти та же, только…

— Ты смотри, не умея можно так прием показать, что реанимация не поможет.

— Не бойся, у нас все схвачено. У нас парень есть — ка-эм-эс, между прочим. На России выступал. Потом не повезло ему, правда… — он остановился, соображая, что еще можно сказать, и подвел итог:

— Знаешь, я тебя прошу. Ты никому про то, что я тебе сегодня рассказывал… Ладно?

— Ну вот, вначале наговорил, теперь, если где-нибудь утечет, на меня думать будешь? — попробовал Сергей уклониться от обещания.

— Если пообещаешь, не подумаю. Обещаешь?

— А ты мне что, просто так не веришь? Тогда зачем обещание?

— Верю, — неожиданно легко отстал Андрей, но Сергей все равно почувствовал себя давшим слово молчать.

* * *

А вечером позвонил Тимур.

— Слушай, ты на меня не сердись, ладно? Я в тот день замотался вконец и не позвонил, Я тебе был нужен зачем-то?

«Как легко — взять и рассказать все сейчас, и пусть он думает. И плевать на Андрея, ведь не дал же я ему обещания молчать. Светка? И черт с ней. Кто виноват, что у нее такой братец? Она старшая, должна воспитывать…»

— Да я просто так позвонил, хотел узнать, как ты живешь. С весны ведь не виделись.

— Спасибо, не очень плохо. — И пояснил на всякий случай: — Это я так шучу.

— Как жена?

— Нормально. Заходи в гости, я вас познакомлю.

— Как, — Сергей попробовал вспомнить, как же зовут Тимурова сына, но безуспешно, — пацан?

— О, он у меня совсем взрослый, осенью в старшую группу пойдет.

Взрослый разговор о совсем взрослых заботах. Тех самых заботах, что и ему, возможно, скоро предстоят. В этой серьезной нормальной жизни с женами, детьми, ремонтами квартир и служебными неприятностями не оставалось места для непутевого Светкиного братца и странного их объединения с нелепо-выспренным названием. Это были совсем разные жизни совсем разных людей, и пересекаться им ни к чему. Каждый сам выбирает себе дорогу, как там, в Гришином алгоритме: всякий выбор определяет функцию принятия следующего решения, и потому ничего не происходит вдруг. Он, Сергей, выбрал жизнь как у всех нормальных людей. А она возьми да пересекись с «легионом» и его деятельностью.

Разговор угас незаметно, после клятвенного обоюдного заверения вот-вот, ну, в крайности на той неделе, созвониться и встретиться.

Была среда, вечер, значит, пора было отправляться на разведку.

* * *

Он все правильно рассчитал. Так правильно, что подумал даже: стоят ли восхищения книжные сыщики? Умный человек должен уметь просчитать любую задачу.

Из всех «подозреваемых» школ окна спортзала светились лишь в одной. Осталось только найти место, с которого были бы видны и главный вход, и маленькая боковая дверца. А потом дождаться, когда окна погаснут и выплеснется на улицу шумная ватажка.

— …Ты не тужься напрасно-то. Руку свободно веди…

— …а третья не в жилу пошла, я раз — и вырубился…

— …я ей говорю — захвати подружку и на тачку…

И Андрюшкин голос:

— …«Рамка» опять затяжелела. Меньше чем за полтинник сдавать не буду…

А это, похоже, вышел главный, потому что все тут же потянулись за ним к переулку, а за дверью стукнул железный засов.

Стараясь не выходить из тополиной тени, Сергей пошел следом. Разговоров он больше не слышал, только отбивала ритм расстроенная гитара, перебиваемая таким же расстроенным хором.

Предо мной, как икона,

Вся запретная зона,

И на вышке маячит

Надоевший чекист…

«Клякса, бир, который приходится платить, теперь вот чекист на вышке. Это все идет из одного места. Друг детей Дима? Не похоже. Он может быть даже пожизненным консулом, но на блатнягу не тянет. Да и слабоват (Сергей вспомнил дряблую ладонь). А вот что Андрюша выболтал про  т р е н е р а? Кандидат в мастера, ездил на республиканское первенство, а потом произошла неприятность, о которой он не захотел говорить. Может, в тюрьму сел? У кого же можно про это узнать?»

Он начал вспоминать, кто из его друзей имеет хоть какое-то отношение к спорту.

Песня впереди кончилась, там уже прощались шумно и расходились не спеша.

Сергей тоже пошел домой. Он сообразил, куда поедет завтра утром.

* * *

Здесь можно было простоять целый день, и никто из пробегающих или проходящих степенно мимо, из кабинета в кабинет, не спросил бы: а кто ты, собственно, такой и чего тебе здесь надо? Сергей не первый раз заходил в редакцию областной «молодежки» и привык к этому. Он только старался теперь встать так, чтобы на него не очень часто налетали. Он договорился встретиться со своим приятелем ровно в девять, сейчас была уже половина десятого, приятеля все не было, но и этому Сергей не удивлялся. Он знал, что когда-нибудь тот появится все-таки и расскажет очередную историю о необычном событии, задержавшем его немного. Обычно во всем виноваты бывали благодарные читатели, прямо на улице хватавшие его за рукав, чтобы сказать необычайно теплые слова или призвать к очередному выступлению против несправедливости. «Что-то повстречалось ему сегодня?» — подумал Сергей, и в это время его приятель вышел из лифта.

— Уже ждешь? Понимаешь, какая штука: еду в троллейбусе, а на передней площадке какой-то тип…

— Вообще-то про типа на передней площадке ты мне уже пару раз рассказывал, — осторожно соврал Сергей. Его приятель задумался.

— У тебя случилось что? Чем помочь?

— Ты ведь спортом занимаешься по-прежнему? В смысле — пишешь про спорт?

— Во-первых, не только пишу, но и гирьками балуюсь. А во-вторых, пишу про него. Пока. Как только место в отделе освободится, сразу перейду. Мне шеф точно пообещал.

— Я тебе сейчас назову ряд, так сказать, идентификаторов, а ты попробуй определить, о ком идет речь. Из спортсменов.

— Наших, татищевских?

— Думаю, что наших. Итак: кандидат в мастера, каратэист, участник республиканских соревнований, угодивший за решетку и недавно оттуда вернувшийся.

— А когда он это…

— Не знаю, думаю, что не очень давно.

— А лет ему сколько?

Сергей представил силуэт на темной улице:

— Двадцать три — двадцать пять. Рост где-нибудь метр восемьдесят, может, с копеечками. Усы чумацкие. Довольно плотный.

— Килограммов на девяносто пять?

— Не взвешивал, — удивился Сергей.

— Сейчас-то он, может, и поднабрал, а тогда в нем было ровно девяносто пять килограммов. Только он самбист. Каратэ они занимались, но неофициально. А так все сходится. Это Павлюк. Юрий Павлюк. Знаю я его. А что случилось? — сделал он стойку. — Снова что-нибудь учудил? Для газеты подойдет? — он изо всех сил старался походить на проныру-газетчика из французского фильма.

— Нет, для газеты не подходит. Дело сугубо интимное.

Приятель громко рассмеялся:

— Не вздумай вызывать его на дуэль. Возьмет за ноги и напополам запросто разорвет.

— Так уж и разорвет?

— Ты у него лапищи видел? Здоров до ужаса. Его здоровье и погубило, я считаю. Другим приходится знаешь как тренироваться? А Юрик мог и вполсилы качаться — все равно на татами всех кидал. И с этого дела, — звонко чпокнула под пальцем шея, — не болел. Вечером примет порцию, а к утру как огурчик. Ну и подзалетел однажды.

— А сел-то он за что?

— Да из-за ерунды. Ехал вечером в автобусе, на поддаче, разумеется. А на остановке контролер билетик потребовал. В общем, кончилось тем, что ему впаяли двести шестую, часть третью. Это было… Да уж года три назад.

— И ты до сих пор все помнишь?

— Ты что, мне это до пенсии вспоминаться будет. Я тогда чуть не пролетел. Я ведь писал о нем. Перед областными дал зарисовочку, потом сделал интервью как с членом сборной. Нормально прошло. Попотел, конечно. А когда они с соревнований вернулись, я решил очерк сделать. Про него, вообще-то, было что написать. Родом из деревеньки северной, кончил пэтэу, в институте учился…

— В каком? В педагогическом?

— Ты что? У нас же всех борцов сельскохозяйственный собирает. Там лучшая секция. Вот. И учился он на экономическом. Правда, когда с преподавателями решил побеседовать, один вредный мужик попался, приволок экзаменационные ведомости… А ребята — те четко усекли: мол, спорт дело общественное, Юрий у нас и собранный, и активный, и товарищ хороший — все с примерами. Вот такой очерк получился, честное слово! Я там на такие проблемы вышел! Прихожу к редактору, он мне с ходу: «Про Павлюка писал?» — «Писал», — говорю. Хорошо, что про очерк сказать не успел. «Раз ты начал, — говорит шеф, — тебе и заканчивать. Под суд твой Павлюк попал». Мать моя девочка! Полтыщи строк в корзину! Я так на него за это разозлился…

— На редактора?

— Почему на редактора? На Павлюка, конечно. И такой судебный очерк отгрохал! Может, помнишь?

— Назывался-то он как? — сделал вид, что припоминает, Сергей. Он никогда не читал в газетах про спорт.

— «Волевой прием». Я поищу в подшивке. Тебе будет интересно. Я там всю его жизнь вывернул. Крепко получилось, самому понравилось. Честно. Мне даже дали с Павлюком встретиться. Уже после суда. Он резко скис, даже противно стало. Ко мне, как к родному, кинулся: мол, пусть газета заступится. А чего за него заступаться, и так по минимуму дали. Но он-то понимал, что наверх ему больше не выплыть — лучшие-то годы уйдут. А кому он нужен без чемпионства? Вот он сопли и распустил. Да и понять можно — после такой жизни и в зону.

— Какой — «такой»?

— Жил он будь здоров как! «Колеса» купил, кооператив к свадьбе сделали, жену себе подобрал этакую фанечку. Она с ним сразу после суда и развелась, кстати сказать. В общем, красиво жил.

— А фотографии у тебя не сохранились?

— Обижаешь! Я же профессионал. У меня все исходные материалы хранятся, черновики, оттиски, фото. Представляешь, кто-то из местных станет чемпионом мира? А у меня материал о том, как он начинал! Да «Спорт» это дело с руками оторвет!

Архив хранился в нескольких коробках, задвинутых на книжный шкаф! Из большого конверта на стол высыпались блокнотные листки, машинописный черновик, глянцевые прямоугольники фотографий. А что, этот, пожалуй, может и напополам порвать. Сильная грудь в запахе борцовской куртки. Крутые мышцы рук. А лицо на снимках затерялось, то смазанное движением, то укрытое в тень от поднятого над головой кубка. Похоже, оно мало интересовало фотокора. Сергей долго, словно пытаясь поймать взгляд, всматривался в снимок. Три года там, конечно, след оставили.

— Ты мне эту фотографию подари, — попросил Сергей. — Я у суперзвезды автограф попробую взять.

* * *

Трижды отзвонил телефон. Назойливо, длинно. Так могла звонить только Светка. Или родители. Сергей трубку не брал. Разговаривать ни с кем не хотелось. Он вгрызался в текст переводной статьи, выданной ему из институтской библиотеки под честное слово до завтрашнего утра. Перевод был сделан скверно, автор его, видно, в предмете не разбирался. Все термины были скалькированы, и понять, о чем идет речь, было довольно сложно. И ко всему, местами не были вписаны формулы. Чистые листы с разбросанными небрежно «отсюда следует», «после преобразования получаем» раздражали. Но, злясь и досадуя, Сергей занятия не прекращал. Интересно было узнать, а какие же методы используют  о н и, обогнали ли  н а с, или отстали. Он вчитывался со старательностью дореволюционного бурсака, и с третьего раза подходы заокеанского автора стали ему ясны. Так ясны, что он почувствовал даже разочарование. Взять для себя было нечего.

И в это время пришла Светка.

С тех пор как началось их совместное «следствие», Сергей не мог уже по-прежнему воспринимать Светку. Она не была больше подружкой, с которой неплохо можно было провести время. Она превратилась в коллегу, в сотоварища. Но в новой ипостаси своей Светка лишилась защитного панциря. Сергея больше не тянуло к ней, а потому глупость, сказанная ею, так и воспринималась как глупость. Исчезло желание выполнять Светкины капризы. Было дело, которое им приходится делать вместе. А когда дело кончится, кончится и все остальное. Только сказать все это Светке он никак не мог.

— Ты чего трубку не берешь?

— Да мне все утро звонят, просят позвать завскладом. Надоело к телефону бегать, — совралось легко, будто заранее готовился.

— Юша дома не ночевал. И не звонил.

— И ничего не сказал вчера?

— Нет. Я не видела, как он уходил. Я часов в девять встала, а его уже не было. И весь день не было. И ночевать не пришел.

— Приятелям его не звонила?

— Я же не знаю никого.

«Ну и плохо, что не знаешь», — этого Сергей не сказал. Сдержался.

— Будем искать. — День пропал. Еще один. Хорошо, хоть статью дочитать успел.

* * *

— Привет, — сказала Марина. — Я уж думала, что ты ноги сделал.

— Вчера я занят был. Пришлось кое с кем встретиться. Но сегодня — чуть свет, и я у ваших ног.

Главное — говорить не задумываясь. Легко бросать фразы, в которых смысла ни капли. Тогда все пройдет, как надо.

Несколько покупателей копались в развале. Один из них спросил Марину, не сдавал ли кто полное собрание Чехова. Марина ответила, что сдавать Чехова не сдавали и что от желающих приобрести его отбою нет. А открытки с заказами они не принимают. Еще один спросил, сколько магазин заплатит за комплект «Телескопа» одиннадцатого года, но Марина ответила, что оценщик у них работает два раза в неделю, к нему и надо обращаться. Это вовсе не ее дело. После этого она за руку оттащила Сергея в отдел плакатов, где не было никого.

— Болтуны чертовы, поговорить не дадут. Все ведь перед глазами, верно?

Сергей согласился, что это очень тяжелая работа — целый день отвечать на дурацкие вопросы.

— Слушай, а наш друг Дима где живет? Я вроде его вчера вечером видел. На улице Расковой, там еще школа рядом стоит. Знаешь, такая — «самолетиком». Но я по другой стороне шел. Не стал окликать — вдруг не он.

— Часов в восемь, наверное?

Сергей не стал отвечать, пауза давала свободу маневра.

— Точно, он. Он там, в этой самой школе, шабашку снимает. Караулит. — И, предупреждая вопросы, пояснила: — Не из-за монет, конечно. Очень удобно целое помещение под рукой иметь.

— И для чего же вы эту крышу использовали? — немножко ревности, необходимой по правилам игры.

— Не мы, — кокетливо поправила Марина, — не мы. Команду он свою иногда там собирает. Я же к ним не хожу. Дети малые. А он только что забегал. На стадион за каким-то… — Сергею показалось, что он ослышался, но Марина улыбнулась мило: — Пардон, соскочило нечаянно, — подтвердив, что лучшего определения, чем заборный матюг, у нее не нашлось, — поехал со всей толпой.

— Там что — футбол? Болеть?

— Какой футбол? Они на «Магистраль» пошли. Есть у нас такой стадион. Заброшенный. Не то его сносить будут, не то ремонтировать.

«Странно, имея под рукой спортзал, на заброшенный стадион тренироваться не ходят. А может, и ходят. Кто их знает».

Их прервали бесцеремонно.

— Зотина, долго будешь лясы точить?

— У, стерва кудлатая, — выдохнула Марина. — Надо идти. Ты сегодня вечером как?

Отказаться вторично было нельзя. Женщина этого не простит. А делать из нее врага пока что рано.

— Я зайду за тобой, — пообещал Сергей. — Ровно в семь буду у входа.

До семи было еще время, и можно что-нибудь придумать.

— В семь рано. Нам же еще закрыться надо.

— Значит, в семь пятнадцать?

— В семь пятнадцать, — подтвердила Марина.

— Обязательно буду, — соврал Сергей.

* * *

Стадион «Магистраль» был на границе города и леса. Ворота стадиона с дороги видны, а дальше забор исчезал за деревьями.

Остерегаясь встречи с «легионерами», Сергей обошел стадион с тыла и вышел на поле.

Любые руины — зрелище достаточно грустное, но развалины стадиона — и вовсе печальное. Поросшие цепкими одуванчиками беговые дорожки. Столбы на волейбольной площадке, задумавшиеся, в какую сторону им падать. Зелено-коричневая вода в прыжковой яме, Пахло гнилым деревом. Жестокие приметы антидвижения.

И только палевому догу было здесь хорошо. Наслаждаясь отсутствием стен с обоями, полированной мебели и кошек, он охотился на снулых голубей, после каждого неудачного броска взрывая лапами остатки травяного ковра. «Томми, Томми, — уговаривала его хозяйка, — осторожнее. Не ушибись, золотце».

Типичная городская собаковладелица.

— Простите, — спросил Сергей как можно вежливее, — вы не видели здесь группу ребят?

— Хулиганы, что ли? Штук десять? Под трибуну пошли.

Он ждал не очень долго. Минут сорок. Ждать без дела было тяжело, он стал думать про свою модель. Вначале он решил попробовать просчитать в уме хоть один цикл. Считать было не очень сложно, важно запоминать промежуточные результаты на каждом шаге. Чтобы не сбиться, Сергей, обсчитав каждое уравнение, перебирал в уме все, что уже запомнил. Поэтому он не сбился ни разу, пока не дошел до производственной функции. В ней пришлось возводить в дробную степень сразу три аргумента. И пока он считал, старательно проверяя каждый результат, он забыл вычисленные до этого коэффициенты. Он не стал начинать все сначала. Он представил, как поедет на конференцию, как будет с трибуны излагать прогнозы, полученные с помощью модели «ПРОБ-1». Схемы он вывешивать не будет. Только проецировать на экраны со слайдов. Он еще подумал, что будут на конференции и девушки, и всякое может случиться. Он немного подумал об этом всяком. А еще должны ведь издать тезисы выступления, а это уже научная публикация. Он представил свою фамилию, слеповато оттиснутую на листе фотоспособом, и те формулы, к которым подходил полтора года, ярко выделяющиеся на листе, потому что их не отстукивают на машинке, а вписывают тушью.

И тут через облезлый турникет прошел Павлюк. Сергей укрылся за щербатым стволом сосны. Уверенный в себе, громоздкий, Павлюк шел, не обращая почти внимания на суетливо кружащих вокруг него парней. Так тигровая акула не замечает стайку рыб-лоцманов у своего носа. Похоже на команду теннисистов после тренировки: у каждого чехол с чем-то продолговатым. Чехлы скрывали форму, но Сергей сразу понял, что это не ракетки и не клюшки. Подвешенные на ремень, они не раскачивались, а висели тяжело. «Ба! Знакомые все лица: Андрей, Слава… А где же наш любезный друг и коммерческий партнер Дима? И он тут. И замыкающего я где-то видел. Ей-ей. Остальных — нет, не знаю, а этого видел». И когда компания прошла уже мимо него и скрылась за деревьями, он вспомнил отчетливо официанта, склонившегося над их столиком. Конечно, Марина его даже по имени назвала: Витек.

Голоса утихли, и Сергей вошел на стадион.

Дверь, прикрывавшая вход под трибуну, висела на одной петле. Сергей потянул ее, и она поволочилась по пыли, взвизгивая и скрежеща, и встала, открыв узкую щель. Несколько оконцев или проломов на самом верху пропускали вниз немного света. Сергей пошел вперед по хрустящему песку. Чуть поблескивали по углам пустые бутылки. На каком-то столбике, бросаясь в глаза, стояли стаканы. Брать их в руки было противно, Сергей просто заглянул внутрь. Сухие. Запах стоял мерзкий. Похоже, это помещение использовалось не только как ресторан. Он прошел дальше, за поворот, деливший трибуну на правую и левую. Здесь было светлее и пахло полегче. Дорожку перегораживал щит, вдоль которого были натыканы обугленные палки. Сергей осмотрел испепеленные остатки тряпья, намотанные на них. Факелы горели совсем недавно, и освещали они этот самый щит — голые доски, изрядно издырявленные, да привязанные к перекладине сверху обрезки веревок. Что-то это сооружение напоминало Сергею, только никак он не мог сообразить, что именно. И только, когда шагах в пятнадцати от щита ударил вдруг сладковатый запах сгоревшего пороха, он понял, что это такое. Он вновь подбежал к щиту, начал ковырять доски перочинным ножом, выколупывая то, что застряло в глубине одинаковых круглых дырок. Дерево подавалось неохотно, щепилось под лезвием, и Сергей глубоко занозил ладонь, пока выковырял первый шарик — небольшой, шершавый, исцарапанный при столкновении с доской. Сергей провел им по щиту — шарик оставил почти карандашный след. Сергей извлек еще несколько пуль, завернул их в носовой платок. «Если этот шарик летает в два раза медленнее пистолетной пули, он и то сможет ударить с силой в полтонны», — прикинул Сергей. Забавы кончились. Это уже не торговля книгами. И даже не ножи. А значит, частный сыск пора кончать.

Нога заскользила в лужице тягучей темной жидкости. По краям лужица совсем подсохла. И там, где свисала вторая веревка, растекалось такое же темное пятно. Сергей присел на корточки и вблизи увидел, что пятен таких, только старых, высохших давно, много вдоль дощатой перегородки. Дверь скрипнула, и он бросился в тень столба, подпирающего трибуну, а когда выглянул, понял, что шевелится дверь от ветра. И все равно очень захотелось выйти отсюда поскорее, сесть на автобус, уехать в свою такую надежную квартиру и закрыть на замок дверь. Но Сергей пошел все-таки еще вглубь, прошел почти всю дугу трибуны, и вдруг пробежавший сквозняк ударил в него резким запахом гниения. Вокруг было голо, стоял только большой дощатый ларь. Возле него зловоние было и вовсе невыносимым. Задержав дыхание, Сергей поднял крышку.

Мурки, Барсики, Васьки… Некоторые лежали здесь давно уже, растопырив одеревеневшие лапы. Про набросанных сверху можно было бы подумать, что они спят, если б не закрашенные кровью дыры пулевых пробоин. А снизу торчали еще хвосты и лапы. И понятно стало, зачем нужны были веревки у мишени: кошек привязывали… Сергей уронил крышку на ларь, выбежал из-под трибуны. Он обтер руки о траву. Потом добрел до колонки и долго мыл их. Промокли, противно облепив ноги, брюки, и сморщились от воды туфли, а он все поливал и поливал ладони, прикоснувшиеся к ларю с кошачьими трупами. Потом, чтобы утереться, он вытянул из кармана носовой платок, и ему показалось, что и платок пахнет падалью.

В автобусе он сел на заднее сиденье, рядом с мотором, но и сквозь бензиновый аромат к нему пробился запах из ящика.

Дома Сергей долго мыл руки горячей водой, снова мылил. Рубашку, брюки, туфли — все, в чем он стоял возле кошачьего саркофага, он бросил на балкон, проветриться. Потом позвонил Светке.

— Твоего братца я нашел. Он в полном здравии. Развлекается вместе со своими дружками. Должен сказать, что развлечения эти предусмотрены уголовным кодексом. Лично меня он больше не интересует. Хочешь — перевоспитывай его сама. Или подожди, когда его воспитание полностью возьмет на себя государство.

— Сережа, ты не можешь так все оставить! Ты ведь с ним так ни разу всерьез и не поговорил! Ты должен что-нибудь сделать… — Сергей слушал все это молча, и Светкины интонации сменились: — Ты ведь придумаешь, как его вытащить? Ради меня?

— Честно говоря, мне надоело в этом копаться, даже ради тебя.

Сергей рассчитывал на жестокость этой фразы. Светка, к которой он привык, должна была обидеться на нее и бросить трубку. И тогда все решилось бы само собой. Он не пошел бы больше, как это бывало обычно, к ней мириться, а Светка не привыкла признавать себя неправой, и когда будет все кончено со Светкой, можно будет благополучно забыть и об ее брате.

— Сереженька, миленький, подожди! Мне очень нужно, чтобы ты приехал ко мне. Ну, пожалуйста! Ты сейчас не очень занят? Хоть не надолго, а?

И, сознавая, что означает это согласие, и не желая его, Сергей выдохнул все-таки:

— Жди, еду.

* * *

Как Сергей предполагал, так все и было. И Светкина нежность, и слезы ее, и просьба все рассказать, и тут же — гневное «неправда, ты это выдумал», и следом — просьба простить, и снова упреки, сглаженные ласками. И когда Сергей понял, что избавления ему не будет, и шепнул в Светкину мокрую щеку обещание поговорить-таки по-мужски с Андрюшкой, и признал, что он, конечно же, «не такой», он вновь задохнулся от обвального запаха падали. Он тяжело оторвался от Светки.

— Я пошел. Мне надо… А как только Юша вернется, ты мне позвонишь.

И Светка не стала ничего спрашивать и не попросила задержаться. Тихая и послушная, она проводила его до двери — мягкая, в халате, ставшем уже слишком тесным, такая домашняя, обволакивающе-уютная, что Сергей обозвал себя дураком за недавнее желание расстаться с ней.

* * *

Любящая женщина закрыла за ним дверь, и он чувствовал себя умным, и сильным, и все умеющим. И еще он знал, что сумеет довести до конца любое дело.

А когда он вышел во двор, он встретил Диму. И Славу. И двоих из тех, кто был с ними на стадионе.

— Как жизнь? — давя внутри себя удивление, спросил Дима.

— Лучше всех, — ответил Сергей.

А Слава молча отвернулся. Но Сергей разглядел, что левая скула у него черно-фиолетовая.

Сергей не стал ждать еще вопросов. Он свернул за угол, к трамвайной остановке. Он не оглядывался, хоть мышцы на спине и пособрались в ожидании удара, и оглянуться очень хотелось.

Подошел трамвай, Сергей вошел в первый вагон. По студенческой привычке он встал у заднего стекла — здесь между стеклом и поручнем была полочка, на которую удобно было ставить портфель. Трамвай тронулся, и вдруг в глубине второго вагона — почти пустого — Сергей увидел «фирменный» силуэт «рыбы-лоцмана» из только что стоявших у подъезда.

Ощущение собственной силы все не оставляло Сергея, и то, что за ним пустили вдруг слежку, рассмешило его. Но потом он нащупал в кармане шарики выколупанных пуль и вспомнил дыры, пробитые ими. Смеяться, пожалуй, не следовало.

На следующей остановке, дождавшись предупреждения вожатой: «Осторожно, двери закрываются», Сергей выскользнул на улицу, отметив удовлетворенно, как заметался за мутным стеклом «лоцман». Но когда он оглянулся, то увидел, что второй «лоцман» стоит рядом. Значит, он ехал в том же вагоне, и Сергей, слишком довольный своей сообразительностью, наблюдательностью и ловкостью, не заметил его. «Лоцман» почтительно соблюдал дистанцию, да и комплекция его предполагала, что поручено ему только следить и ничего больше, но Сергей держался все же людных улиц. И домой он не пошел. Тоже на всякий случай. Он пошел в общежитие. Вместо приветливой тети Лены на вахте сидела студентка, потребовавшая, чтобы Сергей заложил какой-нибудь документ. Сергей отдал ей студенческий билет и попробовал сказать комплимент. Но девушка была некрасивая, и о том, что она некрасивая, знала, и комплименту не поверила. А может, Сергей сразу ей не понравился, и она не захотела с ним разговаривать. Но, наклоняясь к девушке, Сергей скосил глаза на вход. В проеме двери маячил «лоцман № 2».

Перед сто третьей Сергей остановился и на всякий случай постучал.

— Вламывайтесь! — пригласили его.

Он вошел. ВФ лежал на кровати, по-солдатски застеленной одеялом. Не только одетый, но и обутый. Правда, ноги в тяжелых туристских ботинках он взгромоздил на спинку кровати, и вначале Сергей увидел рифленые подошвы, и только потом — приподнявшуюся лохматую голову хозяина.

— Будь здрав, боярин, — Сергей поклонился в пояс.

— Закрой дверь — сквозит, — в ответ буркнул ВФ.

Сергей выбрал стул покрепче, сел, и они долго молчали. Потом ВФ спросил:

— Ты не голодный?

— Нет, спасибо.

— Какого лешего — «спасибо»! Был бы ты голодный, я б тебя попросил спроворить чего пожевать. А то — вон, — и он оттянул ремень, показывая, сколько под ним появилось свободного места.

— Ты что — без монет сидишь? — Сергей потянулся за бумажником, но ВФ остановил его.

— Да нет, с этим-то у меня порядок. — Он сел, провез ногтями по подбородку — зашуршала двухдневная щетина.

Ему надо было поделиться чем-то таким, о чем он не привык рассказывать и что, похоже, грызло его.

— Понимаешь, — начал он осторожно, — я с Танюхой поссорился. Крупно поссорился. И вначале-то спокойно принял: поцапались и ладно. А все из рук валится. Как про нее вспомню — хоть из окна прыгай. Мне же уезжать надо, а я не могу. Ведь если она не поступит — где мне ее искать? Забавно, верно?

— Так забавно, что можно со смеху помереть.

— Главное — сам, балбес, виноват.

— А из-за чего вы погыркались-то?

ВФ замялся, подбирая слова.

— Понимаешь, мы ведь… Сколько уже знакомы-то… Все путем было: днем она здесь сидит зубрит, вечером устраиваем маленький культпоход куда-нибудь. Приходим — и она к себе. И все. А позавчера засиделись у меня. Анатолик уехал, никто не мешает. Ну, и… «Я старый солдат, и не знаю красивых слов…» Слушает. Я решил, что пора переходить от слов к делу. А она мне по морде. И к себе. И заперлась. И когда я стучу, они с Наташкой по очереди спрашивают, кто там. А когда я отвечаю, говорят, что никого нет дома. Я и букеты в окно бросал, и записки под дверь подсовывал — ноль.

— Она сейчас дома?

— Вроде.

— А Наташа?

— Та днем обычно в читалке сидит.

— Будем посмотреть, — поднялся Сергей.

Он стукнул в дверь требовательно и нетерпеливо.

— Кто там? — быстрый, очень быстрый ответ.

— Сантехник. Батареи проверяем.

Дверь распахнулась широко и тут же пошла назад, но Сергей успел протиснуться в комнату.

— Здравствуйте, — начал он.

— Здравствуйте, — ответила Таня. — И до свидания. Я вас не звала.

— Гость в дом — радость в дом, — так говорят у нас в горах.

— А у нас на равнине говорят: незваный гость хуже татарина.

Похоже было, что она и впрямь сердится. Одной рукой она зажала ворот длинного фланелевого халата, другой нашарила длинную поварешку.

— А вот этого не надо, — попросил Сергей. — Во-первых, за последнее время меня слишком часто пытаются бить. Мне это, признаться, немного надоело. А во-вторых, в соответствии с Женевской конвенцией, нападение на парламентера является военным преступлением. — И Сергей развернул над головой белый носовой платок.

Через пятнадцать минут он убедил Таню, что разговаривать лучше за чаем. И сам заварил его. А когда чай разлили, как-то само собой получилось, что третьим за их столом уже сидел ВФ, и даже не третьим, потому что третьим-то все-таки был Сергей. Тогда Сергей пошел домой. Он только попросил ВФ, чтобы тот забрал с вахты его студенческий да уговорил дежурную открыть черный ход.

— По-моему, ты ввязался в криминальную историю. Или тебя ловит ревнивый муж? — голос у ВФ игривый, а глаза спрашивали: «Помощь нужна?»

— Здесь замешаны честь дамы и достоинство испанского офицера.

— Давай-ка прогуляемся вместе, — предложил небрежно ВФ.

— Стоило ли мне столько времени ухлопать, чтобы вас помирить, если ты так запросто, выйдя на две минуты, готов оставить свою даму на целый час?

— Я предупрежу ее.

— Ладно, ни к чему это.

— Смотри, — и ткнул вдруг кулаком Сергею в плечо. — Спасибо. Вот так обязан. Я…

— Ничего. На том свете угольками отдашь.

Через черный ход Сергей вышел во двор, протиснулся мимо мусорных баков, пересек захламленный общежитский двор и пошагал домой.

Дважды он заходил в магазины, оглядывая улицу через витрину. Кажется, слежки не было.

* * *

На верхней лестничной площадке стоял человек. Сергей еще только поднимался, а уже услышал, как кто-то переминается там и сопит. А когда Сергей подошел к своей квартире, человек сопеть перестал, затаился. Сергей зажал на всякий случай в кулаке связку ключей.

— Эй, Серега! — голос знакомый, но неестественно гнусавый. — Подожди!

Андрей ссыпался по лестнице, обрадованно замахал руками:

— Я тебя чуть не с утра жду.

— Тебя Светка послала? — Сергей не обрадовался этой встрече, слишком много всего было за один день: редакция, Марина из книжного, стадион с мерзким стрельбищем, свидание со Светкой, уговоры Тани. Слежка. А еще он и не обедал толком. И говорить уже не хочется. Наговорился.

— Нет. Я ее с позавчера не видел. Мне с тобой посоветоваться надо.

— У меня дома кто-нибудь есть?

— Мать. Она недавно пришла. Я видел.

— Ладно, заходи. Посоветуйся.

В комнате было светлее, чем на лестнице, и Сергей понял, почему Андрей начал гнусавить.

— Кто тебя так?

Андрей потер переносицу:

— Поскользнулся, упал. Закрытый перелом. Потерял сознание.

— Очнулся — гипс? — продолжил Сергей.

— Точно. — Он все никак не мог начать.

— А все-таки, это твои друзья-«легионеры» тебя так?

Андрей кивнул. А потом добавил резко:

— Суки они поганые, а не друзья.

Сколько помнил Сергей, раньше Андрюша в выражениях сдерживался.

— Ты, пожалуйста, своим друзьям характеристики шепотом давай. У нас дома принято не все слова употреблять.

— Извини. Я нечаянно. — И вновь замолчал.

— Давай так. В прошлый раз ты мне рассказал про то, как у вас в «легионе» хорошо. Теперь расскажи все остальное.

— Завязал я с ними. — Андрей достал из-за ремня пачку сигарет. — А курить у вас тоже не принято?

— Ладно уж, травись на здоровье, — Сергей открыл окно.

— Слушай, Серега, мне где-то отсидеться надо. Или уехать куда. Помоги, а?

— Ты вначале расскажи, что случилось. Если ты в уголовщину влип — сдам в милицию. Честно предупреждаю.

— Да нет, никуда я не влип. Как раз наоборот… Честно говоря, мне в «легионе» давно уже нравиться перестало. Не совсем, но не так все стало, как вначале. Мы ведь когда собрались, это как клуб было. Про все можно поговорить. Или когда отметить что. Устав свой, ритуалы. Потом каратэ изучать стали, потом мантру. Потом разговаривать и некогда стало. И консул вдруг стал — гуру.

— Это Дима, что ли?

— А ты откуда знаешь?

— Да вот так, знаю. Если Дима — гуру, то Павлюк, видимо, сэнсей?

— Тебе кто-то про нас рассказывал?

— Да кто про вас может рассказать. Тоже мне, знаменитости. Просто я вас как-то на улице встретил.

— В общем, то киртана, то тренировка. Да и мантра эта в самом деле х… извиняюсь, муть хорошая. Вот. Устав придумали, субординацию. Раньше просто было: консул и вице-консул. А потом появились капралы, лейтенанты…

— Славик — капрал?

— Лейтенант.

— А чего не бросил сразу?

— Думал, что дальше по-другому будет. И привык. И слово мы дали. Бросали некоторые. Потом прощения просили. С синяками.

— Зато деньги гребли.

— А, разве это деньги! Я вначале-то думал, у нас и вправду все поровну на всех будет. А тут ребят поспрошал — кому сколько отломилось, так выходит, Димуля с нас имел раз в десять больше.

— Это ведь было уже: консул превратился в императора. И каждый народ имеет такого правителя, какого заслуживает. Так ты обиделся?

— Нет, не то… То есть обидно, конечно, — пашем-то мы, а течет все к нему. На тренировки к нам стали приходить огрызки.

— Кто?

— Да приятели Павлюка. Мы их так про себя звали. Дубы — ничего не знают, поговорить могут только о том, сколько высосали да кому больше морду набили. Но здоровые. Придут, покачают здоровье немного и сидят у стены на корточках, разговаривают. Быдло подзаборное. А потом… Главное, порядки мне перестали нравиться, — конец фразы Андрей пробубнил, глядя в пол.

Сергей догадался, почему.

— Перестали нравиться порядки, и в чем-то ты их нарушил, так?

Андрей пускал дым, не затягиваясь, и ладонью подталкивал голубоватое облачко к открытой раме. Он очень хотел быть похожим на взрослого, он даже был похож на взрослого, но именно  п о х о ж. Принять за взрослого его было нельзя. Только он-то этого не знал. Он еще изображал сомнения — стоит ли рассказывать все, а Сергей уже уверен был, что расскажет. Не захочет мальчик Юша самостоятельно принимать решения. Или не сможет. Если это не одно и то же. И для того, чтобы выбор сделал Сергей, он расскажет все.

— Мы тут собрались раз. А кон… Димуля говорит, что ему нужна помощь. Кто-то там ему долг не отдает. Вернее, не сам долг, а проценты с него. Он, если кому здорово денег надо, всегда выручит. Но, естественно, и сам с этого имеет. Честно говоря, мы так уже ходили дань собирать. Встретишь в тихом месте должника, напомнишь — и все. Хватает. Вот. А этот, вчерашний, послал нас всех в одно место. Нет, говорит, денег и не будет. И Дима ваш… Тра-та-та. Славик и тюкнул его. Не очень сильно, вот так, — он показал короткий хук в солнечное сплетение. — Парень загнулся. А тут из дома его жена… или кто она там ему, выкатилась. Он в частном доме живет. Это все в ограде было, не видел никто. Она выскочила и Славку за волосы. А Витек ей сзади нунчаками. По голове. Она и прилегла. А тут все и начали их топтать. И ее, и парня этого. Выпили они… мы… когда собрались.

— А ты что делал?

— Я не бил, честное слово — не бил, — пряча за дымом глаза, Андрей вновь начал бормотать невнятно. — А что я мог сделать? Их семеро было. Даже восемь.

— И Дима с вами был?

— Нет. Он на такие дела не ходит, его же в лицо знают.

— А Павлюк?

— Нет, ему тоже… нельзя.

— Не хочется за решетку возвращаться?

— Ну, да. В общем-то. Ведь если что, ему сразу много дадут.

— Ладно, что дальше-то было?

— Мы обратно поехали.

— А тот парень? И его жена?

— Не знаю. Там они остались. Лежать.

— И ты решил смыться?

— А что мне еще делать? Они договорились сегодня вечером еще к одному за долгом идти.

Вначале, давно, этот мальчишка был для Сергея только Светкиным братом, и уже через это получал часть тех симпатий, которые вызывала сестра. А потом он и сам по себе стал симпатичен: потому, может, что и слушать умел, и если говорил, то по делу, и умел не быть лишним. А сейчас совсем чужой человек сидел перед Сергеем и рассказывал монотонно такое далекое, из совсем другой, не нашей жизни. И у Сергея было лишь одно желание: скорее узнать от него все, что может пригодиться, в ы ч и с л и т ь  до конца шайку, называющую себя «легион», и расстаться с ним, не видеть лица, изображающего одно: «Я человек маленький, все плохое без меня делалось».

— Это было вчера. А сегодня ты ведь был еще с ними.

— Ну да. Мы когда собрались, Дима сказал, что мы недельки на две из города уедем. Переждем, если те шухер подняли. Он пообещал палатки достать. Мы у Бориски заночевали. Он сказал: на дневной электричке поедем. С утра мы сходили… в одно место. А потом Дима и говорит: еще с одного должок стрясти надо. Чтобы было на что ехать. Он адрес назвал, а я помню — мы у этого парня бывали. Значит, он давно уже не отдает. А если снова, как там, получится? Я и крутанулся. Домой пошел, а на лавочке у подъезда Славик сидит. Ну, я слинял — и к тебе.

— Синяк-то тебе кто поставил, если честно?

— Это когда я сказал, что с ними не пойду. Но я все равно слинял.

— Все?

— Все.

— А ножи с лезвием на пружине для кого делали?

— Ножи… Так ведь это давно было. Это нас Юра попросил. Он и чертеж набросал, как устроить, и заготовки для лезвий. Мы их в УПК и сделали.

— И все Павлюку отдали?

— Не то чтобы все. Но почти.

— И кому они попали потом, ты не знаешь?

— Понятия не имею. Честное слово. К «огрызкам», наверное.

— А знак-то на рукояти кто додумался поставить?

— Я… А ничего получилось, правда? Я и штамп сам вырезал.

— Красиво получилось, молодец. А на самострелах ваших тоже «аз» стоит? — Сергей высыпал на стол самодельные пули. Получилось эффектно, но немного по-киношному.

Андрей смутился.

— Так ты и в тире был… И видел…

— Видел.

— Я их не ловил никогда! И когда мы стреляли, я всегда промахивался. Специально.

— Конечно. Ты ведь аккуратно платишь взносы в общество охраны природы, наверное? Ты мне лучше про самопалы ваши расскажи. Тоже в УПК делали?

— Не полностью. Только ложа. А стволы, механизм Павлюк принес. Ему где-то в другом месте делали.

— Патрон какой? Тоже самодельный?

— Да. Только я не знаю, кто их готовит. Они бумажные, на охотничьи похожи, только калибр маленький. И пороху в них по-разному насыпано. Иногда так долбанет, что с ног валит. А иногда пуля от доски отскакивает. И осечки бывают.

— Это у вас ружья? Пистолеты?

— Они короткие. Но с прикладом.

— Как обрезы?

— Нет, в этом весь смак. У того, кто их придумывал, до фига мозгов. Ствол-то у них длинный. Он вдоль всего приклада идет. И пуля поэтому летит устойчиво. Только целиться неудобно.

— Они хоть однозарядные?

— Есть пара магазинных, только они ненадежные. Иногда патрон разламывают.

— Ладно, — встал Сергей. — Пошли.

— Куда?

— У тебя сейчас одно спасение — первым в милицию прийти. Пока твоим друзьям не пришла в голову идея с этим арсеналом взять сберкассу.

— А ты думаешь, меня сейчас не посадят?

— Андрюша, я ведь не юрист. Я кибернетик. Только я думаю, что сейчас тебя не посадят. Хотя, на мой взгляд, и есть за что.

— А если уехать? Думаешь, найдут?

— Не прикидывайся идиотом. Куда ты уедешь? — сорвался Сергей. — На что жить будешь?

Андрей согласно закивал головой:

— Да я и сам так думал. Прямо сейчас пойдем?

— Ma, я ушел, — Сергей лишь всунул голову на секунду на кухню и тут же закрыл за собой дверь, чтобы избежать лишних вопросов.

* * *

Андрей вышел из подъезда первым. Он как-то повеселел даже, когда Сергей повел его в милицию. Похоже, он был доволен, что кончилась неопределенность.

Андрей вышел из подъезда и тут же метнулся назад.

— Они.

— Пошли наверх, — Сергею очередная рукопашная не улыбалась. — Дома есть телефон. Совсем не обязательно куда-то идти самим.

Но отступить они не успели. В подъезд ввалился Слава, и те двое, что шли за Сергеем, и еще двое незнакомых.

— О, — заулыбался Слава. Он был сегодня за главного. — Какая встреча. Наш заблудший друг! И с ним столичный гость!

И остальные улыбались довольно. Похожие друг на друга не столько даже одеждой и прическами, хоть и то и другое смахивало на униформу, а выражением лиц: самодовольно-снисходительным.

— И куда это вы вдвоем направляетесь?

Можно было попробовать выкрутиться, и Андрей начал уже: «Да мы, ребята…», но выкручиваться перед этой шушерой было так унизительно.

— Мы идем в милицию, — Сергей почувствовал, что голос его спокойнее, чем он сам. — И советуем вам пойти вместе с нами.

Слава скривился еще сильнее, да гигикнул, глядя на него, «лоцман № 2». Остальные молчали.

— Мужики, вы ведь вляпались. И не стоит на себя еще скрести.

— Да ты уж за нас не беспокойся, — Слава сделал шаг вперед, и правую руку он держал под плащом, совсем не нужным теплым сегодняшним вечером. — Придется нам еще один грех на душу взять.

И остальные потянулись за ним, оттесняя Сергея с Андрюшей под лестницу.

Андрей не стал ждать, когда те нападут. Сзади была стена, и раскрутить нунчаки было нельзя. Он ударил наотмашь, как цепом, деревяшка стукнула по плечу «лоцмана № 1», и что-то хрустнуло, как пересохшая ветка, и «лоцман» завизжал тонко, прихватив ключицу левой рукой, и заматерился. Атака остановилась. И тут раскрылась дверь ближайшей квартиры, и старушечий голос пообещал:

— Ах, шантрапа, опять удумали собраться! Ну, я вызываю милицию!

Дверь закрылась, но телефон у старушки стоял, видимо, в прихожей, слышно было, как пощелкивает диск.

— Все, мальчики, уматывайте, — Сергей подумал, что на этот раз, похоже, обошлось без драки. — Скоро увидимся.

И «мальчики» послушно подались к двери. Подбитый «лоцман» висел на напарнике и еле волочился, хотя по ногам-то его никто не бил.

— Стоять! — шепотом скомандовал Слава. Он вынул из-под плаща руку и то, что в ней было зажато. Приклад он упер в бедро и переводил дуло то на Сергея, то на Андрюшу. — У нас есть вагон времени, чтобы посчитаться.

— Дурак ты, парень, — Сергей видел, что Слава струсил и дружки его готовы бежать. Обошлось без драки, не будет и стрельбы. Да и как-то нелепо было допустить, что вдруг в него будут стрелять. Этого не могло быть. Ведь когда стреляют, могут и убить. — Ты даже два раза дурак. За то, что ты с этой техникой ходишь, уже статья полагается. А сейчас еще целиться вздумал. Это еще одна статья.

— А когда я вас здесь перестреляю, будет третья статья, верно?

Но стонущий «лоцман» с перебитой ключицей уже бочком протиснулся на улицу, и остальные отошли в тамбур и звали:

— Брось ты их, пора обрываться!

Слава сплюнул и тоже прошел в дверь. Сергею стало смешно. Этот позер думал его напугать. Он подтолкнул весело Андрея, который уронил на пол нунчаки и никак не мог их поднять, потому что пальцы не хотели сжиматься.

— Понял, с какими смазляками ты рассчитывал делать…

— Сам ты… — мрак подъезда распался на секунду, и Сергея бросило на стенку, он ушибся затылком, больно, и поднял было к голове руку, но тут другая боль полыхнула внутри, скрючила его, показалось, что живот вдруг раскрылся, и нельзя отвести от него руки, а то внутренности начнут выпадывать, и рубашка стала мокрой и теплой. Стало темно, потом посветлело. Захлопали двери, а боль все жгла, жгла.

— Ты лежи, ты не шевелись! — приговаривал Андрей, суетливо подкладывая ему пиджак под голову. — Я «скорую» уже вызвал. А их поймают, ты не бойся!

— Да я и не боюсь, — попробовал ответить Сергей. Но голоса не было.

Фантастика

Евгений Филенко

ЭПИЦЕНТР

Повесть

Часть первая

ПАРАДИЗ

1. Свободный полет

Пузатенький большеголовый человечек на самосветящемся табло предупредительно топырил трехпалые ладошки, призывая остановиться. По залу гулял зябкий ветерок, и человечку, надо думать, нежарко было на своем месте. Кратов подмигнул бедолаге, как старому знакомому. Такие же человечки сопровождали его на пути от Земли до Сфазиса, указывая на помещения, где будет удобно разместиться и провести время нормальному гуманоиду. Иногда они явно и беззастенчиво вводили в заблуждение: мало приятного было проторчать битый час в наглухо задраенном скафандре, не видя ни зги за курящимся желтым дымом, как это приключилось на борту попутного галатрампа от Сириуса до какой-то заурядной желтой звезденки, не имевшей даже имени — только замысловатый цифровой индекс. Но тут Кратов мог винить лишь самого себя: не захотел подождать сутки до отлета рейсового трансгала «Сириус-Сфазис», решил на перекладных… Что ж, в Галактике наверняка существовали гуманоиды, которым по вкусу пришлась бы удушливая, кажется даже ядовитая, атмосфера в пассажирском салоне галатрампа. Да и Кратов, в конечном-то итоге, не прогадал. Так или иначе, он уже прибыл на Сфазис, хотя свободно мог бы еще валяться на диване в отеле «У собаки Баскервилей» либо блуждать среди нацеленных в черное небо игл стылого газа, в обоих случаях околевая от скуки.

Кроме Кратова и человечка-пиктограммы, в просторном зале космопорта никого не было. Очевидно, Кратов оказался единственным гуманоидом, прилетевшим сюда за день. От этой мысли ему сделалось неуютно, и он, чтобы успокоиться и заодно совладать с легким ознобом от волнения, тщательно — на все застежки — запаковал свой анорак и поглубже надвинул капюшон. Испытывая дурацкое желание сложить ладони рупором и крикнуть: «Люди! Ау-у!», он двинулся через центр зала к огромной извилистой щели в стене, по всей видимости, символизировавшей окно. Именно оттуда исходил мощный поток холодного воздуха. В окне трепыхался лоскуток светящегося зеленоватого неба.

Откуда-то снизу перед самым лицом Кратова всплыла белая фигура, обрамленная призрачным сиянием. Кратов шарахнулся. Фантом впорхнул в окно и, приговаривая: «Кажется, я не заставил себя ждать», материализовался в очень высокого человека неопределенных лет, совершенно лысого, с крупным хищным носом и пронзительно голубыми глазами. Пришелец был облачен в шарообразный гермошлем и некое подобие тоги древнеримского сенатора.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал он. — Меня зовут Жан Батист Рошар, я второй секретарь земного представительства на Сфазисе. Мне препоручено встретить вас и снабдить некоторой предварительной информацией.

— Весьма кстати, — серьезно произнес Кратов, быстро приходя в себя.

— К моему глубокому сожалению, — продолжал Рошар, — через несколько минут прибывает еще одно… гм… лицо, которое мне также предписано окружить всевозможной заботой, ибо оно гораздо более беспомощно в местных условиях, нежели мы, люди. Речь идет об одном ученом из системы Конская Голова.

— Плазмоид? — с живым интересом осведомился Кратов.

— Именно! А плазмоиды, как известно, испытывают неудобства в любых условиях, если наличествует хотя бы малый намек на гравитацию. Поэтому я ограничусь в отношении вас, коллега Кратов, лишь общими указаниями, далее полагаясь на вашу подготовку и жизненный опыт, каковые представляются мне преизрядными.

— Я весь внимание, сударь, — не удержался Кратов.

— Вам предстоит совершить полет на юго-юго-восток в течение крайне непродолжительного времени. Затем на вашем личном браслете вспыхнет сигнал вызова, указывающий на настоятельную необходимость снизиться. Там вашему взору предстанет уголок райской зелени, занимаемый нашим представительством. В своих кругах мы называем его Парадиз… Вы будете лишены возможности ошибиться, ибо упомянутый уголок со всех сторон окружен пустынными участками различной окраски — их населяют посланцы разумных рас, не питающих пристрастия к хлорофиллу.

— Чрезвычайно вам признателен, — промолвил Кратов. — Однако же позволено мне будет узнать: каким способом уготовано мне проследовать к месту моего назначения?

— О, это просто, — с готовностью сказал Рошар. — Вот так.

И он взлетел.

— Сфазианская служба транспорта, — пояснил он, порхая под самым потолком. — Скорость, высоту и направление укажете сами. В принципе вы можете лететь быстрее звука…

— Вот уж ни к чему, — пробормотал Кратов. — Как вы это делаете?

— Создается впечатление, что вы никогда не слышали о гравитационных тоннелях.

— Слышал, разумеется. В теории.

— Теперь вам представится возможность ознакомиться с ними на практике. Ну, в самом деле, не тратить же время на передвижение! Достаточно в той или иной форме высказать пожелание лететь — и вы летите. Старожилы обращаются к службе транспорта мысленно, а вам по первости будет извинительно вслух. Однако… — он прислушался, — мне следует покинуть вас, коллега. Подходите к окну и отважно прыгайте вниз. Только не забудьте указать направление: юго-юго-восток, не то вас унесет к Стеле Братства. Километровая плита, имитация под гранит, барельефы, письмена, потрясающее зрелище, но вам туда не надо. И постарайтесь избегнуть излишних снижений. На вас могут обидеться за нарушение экстерриториальности. Последнее — шутка. Где ваш багаж?

— Видите ли, там целый контейнер всяких вещей, а я пока не сориентировался и не знаю, куда обратиться…

— Можете не беспокоиться. Это я беру на себя.

— Благодарю вас, — Кратов церемонно поклонился.

Он не был бы удивлен, если бы Рошар сделал реверанс. Но все обошлось. Второй секретарь деловито кивнул, окутался ореолом и бестелесной тенью заскользил к выходу.

Кратов выглянул в щель. Он тут же испытал постыдное головокружение.

Космопорт парил над поверхностью Сфазиса на сумасшедшей высоте. Далеко внизу стлались редкие кисейные облака, в просветах между ними кружили почти неразличимые серебристые фигурки.

— Костей не собрать… — проворчал Кратов.

— Исключено, — немедленно ответили ему из пустоты. Голос был не человеческий, вероятнее всего — синтезированный. Примерно так мог бы разговаривать славный деревянный Буратино. — Вашему здоровью на Сфазисе никогда и ничего не угрожает. О вас помнят. О вас заботятся.

— Кто это? — спросил Кратов в замешательстве.

— Сфазианская служба персональной безопасности, — с достоинством ответил «Буратино».

— Где вы?

— Мы — всегда рядом.

— Рядом… — вздохнул Кратов. — Выходит, вы всегда все обо всех знаете?

— Получается, — согласился «Буратино». — Но это не является нарушением свободы личности. Служба персональной безопасности функционирует независимо от разумных существ естественного происхождения и не передает никакой информации за пределы своей компетенции. Обращайте на нас не больше внимания, чем на мебель или одежду.

— Постараюсь, — сказал Кратов без особой уверенности и еще раз выглянул в окно.

К сердцу подступил холодок.

«Да что я, будто красна девица! — рассердился он. — Подумаешь, Рошар не доставил меня под ручку до самого дома! В конце концов, он занимается своим делом и справедливо полагает, что с Земли не пришлют сопливого юнца, за которым нужен присмотр».

— Ну что, похож я на сопливого юнца? — пробормотал Кратов, оттягивая неизбежный миг прыжка в бездну.

— Вы хотели бы получить ответ? — откликнулся услужливый голосок.

— Ни за что! — жалобно вскричал Кратов.

— Ну, тогда смелее вперед, — с некоторым, как почудилось Кратову, злорадством сказал «Буратино».

«Не трусь, звездоход, — подумал Кратов. — На тебя Галактика смотрит!»

Он присел на край окна и перекинул ноги наружу, пятками ощущая громадную высоту. Анорак наполнился упругим ветром, капюшон парусом забился над плечами. «Мамочка моя, — подумал Кратов. — Только бы этот хваленый гравитационный туннель не забарахлил!..» Ему стало весело от подобной мысли: сфазианская техника не могла барахлить. Напряженно улыбаясь, он заставил себя расцепить пальцы, судорожно впившиеся в подоконник или как это здесь называлось, и тихонько, будто в ледяную воду, соскользнул в бездну…

Вместо того чтобы камнем ухнуть вниз, он прочно, устойчиво завис в нескольких метрах от колоссального витка раковины космопорта, лениво разворачивавшегося в струях неживого зеленого света. Светилось само небо — у Сфазиса, искусственной планеты-гиганта, не было солнца. Окно неторопливо уплывало от Кратова куда-то вверх, пока он сражался с паническим желанием за что-нибудь схватиться. «Должно быть, я крайне глупо смотрюсь со стороны. Но, в самом-то деле, в нас, людях, еще крепко сидит рефлекторное убеждение, что летать можно лишь на чем-либо, внутри чего-либо. Или, на худой конец, за что-либо уцепившись». Кратов осторожно поднес руку к лицу — она была объята уже знакомым призрачным ореолом.

— Вперед, — попросил он шепотом. — Юго-юго-восток!

Космопорт лихо прянул прочь, хотя никакого движения не ощущалось, даже парусившийся поначалу анорак опал.

— Летим, звездоход! — обрадовался Кратов и уже твердым голосом скомандовал: — Быстрее! Еще быстрее!

2. Уголок райской зелени

Кратов летел над Сфазисом ниже облаков, напоминая себе не то осеннего паучка-путешественника, не то сорванный порывом ветра листик. Ему хотелось бы удивиться как положено, однако для этого необходимо было остановиться, сосредоточиться, попытаться осмыслить первые впечатления, а останавливаться он пока совсем не желал. Временами он пробовал махать руками наподобие крыльев, чтобы как-то управлять движением, но это помогало весьма слабо. «Дьявольщина, мне же надо направо», — в растерянности подумал он, и его незамедлительно развернуло направо. «Хорошо бы пониже», — возжелал он, ободренный успехом, и тут же покатился под уклон воздушной горки.

Чувствуя, что начинает окончательно осваиваться в своем необычном положении, Кратов отважился принять непринужденную сидячую позу, и ему это удалось, хотя и кувыркнуло предварительно через голову несколько раз. Под ногами неторопливо, торжественно распахивалась панорама Сфазиса, разлинованная на правильные разноцветные участки, разительно напоминающая гигантскую шахматную доску. Кратов напрягал зрение, стараясь хотя бы что-то разглядеть, и порой ему везло. Он видел прямоугольные коробки из белого камня, схожего с ноздреватой пемзой, совершенно безжизненные, словно бы заброшенные обитателями. А у подножия голубых туповерхих термитников просматривалось активное копошение. Некоторые квадратики шахматной доски были наглухо укутаны клубами дыма, спокойно вихрившимися в очерченных для них пределах.

Сигнал вызова сработал внезапно, потому что Кратов увлеченно загляделся на строение, до чрезвычайности похожее на руины рыцарского замка, и не заметил, как под ним возник прямоугольник чистой зелени с умилительно аккуратными домиками, крытыми черепицей. Заложив крутой вираж — так, что в ушах запело, — Кратов пошел на снижение. На миг ему померещилось, будто он врезался в упругую перепонку, которая тут же расступилась перед ним и так же быстро сомкнулась позади. После ряда неуклюжих маневров на малой высоте ему удалось-таки совершить благополучную посадку посреди зеленой лужайки. Земля больно ударила по пяткам, и Кратов замахал руками, чтобы удержать равновесие.

К лужайке со всех сторон подступали низкие деревья с тяжкими кронами и кривыми стволами в глянцево-лиловой коре. За ними маячил двухэтажный коттедж, этакий пряничный домик с леденцовыми окошками. После некоторого размышления Кратов двинулся туда, стараясь не помять зеленый ковер под ногами. Но хрусткая жесткая трава, очевидно, была привычна к неделикатному обращению и моментально распрямлялась.

На крыльцо пряничного домика вышла высокая и очень красивая женщина в легком белом сарафане, с корзинкой в руке. Заслонив глаза от света ладошкой, она попыталась получше рассмотреть Кратова. Ее золотистые волосы немыслимой длины и роскоши ниспадали через загорелое плечо едва ли не до колен.

— Здравствуйте, — сказала она низким голосом, отдавшимся у Кратова где-то под сердцем. — Вы будете у нас работать? Меня зовут Рута. Добро пожаловать в Парадиз.

— Константин, — представился Кратов, чувствуя себя в громоздком анораке весьма неуютно. — Можно Костя…

— А я знаю, — произнесла Рута, легко сбежала по ступенькам и ушла за домик.

Пожав плечами, Кратов поднялся на крыльцо, толкнул дверь и очутился в маленькой прихожей, где пахло сушеными травами и, кажется, грибами. Висевшее на стене маленькое пыльное зеркало безжалостно отразило его вытянутую физиономию.

— Кто там? — послышался недовольный скрипучий голос. — Что ты забыла, Руточка?

— Это не Руточка, — с нарастающим раздражением сказал Кратов и вошел в комнату.

Первое, что бросилось ему в глаза, было огромное кресло, обитое черной кожей, в медных бляхах, с невероятно высокой, загнутой назад спинкой. В кресле, запрокинув изможденное морщинистое лицо и страдальчески вздыбив седые кустистые брови, восседал пожилой человек. Это был Григорий Матвеевич Энграф, руководитель представительства Союза планет Солнца при Галактическом Братстве. По правую руку от Энграфа располагался низенький столик, заваленный листами плотной бумаги, исчерканными вдоль и поперек. Такие же листы были обильно рассеяны по полу. Слева находился обширный, во всю стену, мемоселектор, бешено мигавший индикаторами поиска. В дальнем углу маленький тумбообразный когитр присосался перифералами к мемоселектору и тоже трудился вовсю. А рядышком — у Кратова даже слюнки потекли — мирно пребывал прекрасно выполненный, компактный и высокопродуктивный лингвар экстра-класса. Стационарного типа, зато избирательность на любом уровне! Там, где до сих пор доводилось работать Кратову, применялись, как правило, лингвистические анализаторы типа «Портатиф де люкс», избирательность которых оставляла желать много лучшего. В контактах с разумными расами, обладавшими звуковой связной речью, они еще годились, но едва только доходило до абстрактных образов, лингвары начинали пробуксовывать… По экрану лингвара метались нервные искры, время от времени он прерывал свое раздумье и принимался вещать глубоким многозначительным голосом что-нибудь вроде: «Летать… вылетать… пролетать…» После чего по лицу Энграфа проскальзывала гримаса сдержанного отвращения, и смущенный лингвар немедля умолкал.

В комнате не было никакой иной мебели. Кратов успел приметить, что еще два кресла попросту были выкинуты на веранду, где и торчали кверху витыми ножками.

— Молодой человек, — нежно сказал Энграф, открывая выпуклые, черные до невероятной глубины глаза. — Отойдите, вы заслонили мне видеал своим торсом.

Кратов оторвался от сладостных мечтаний насчет того, как удачно вписался бы лингвар экстра-класса в интерьер космического корабля ксенологической миссии. Обернувшись, он обнаружил за собой большой экран, по которому медленно ползли, повторяясь через равные промежутки, светящиеся знаки, поразительно смахивавшие на кабалистические письмена.

— Возьмите себе с веранды сиделку и угнездитесь где-нибудь, — приказал Энграф. Кратов бегом бросился исполнять. — Слушаю вас.

— Меня зовут Константин Кратов. Собственно, мне было предложено прибыть сюда работать.

— Изумительно. Вы ксенолог третьего класса?

— Собственно…

— Я и сам удивлен до чрезвычайности. Обычно к нам направляют специалистов высшей квалификации. Ну, руководство имеет на этот счет свои соображения, а отзывы о вас недурные. Методика транзактивного взаимодействия при спонтанных преконтактных связях — ваших рук дело?

— Собственно, не только моих…

— Тогда сидите молча.

Потрясенный Кратов едва сдержался, чтобы еще раз не пролепетать: «Собственно…», и съежился в кресле, бросая взгляды то на экран, то на свирепого старца. «Чем ему не угодила методика?» — думал он в растерянности. Энграф сидел, вперив недвижный взор в пустоту и беззвучно шевеля губами. Затем, словно взорвавшись, начинал лихорадочно писать, не глядя на бумагу. Период активности сменялся затуханием — худые длинные пальцы медленно сгребали густо зачерченный лист в горсть и вялым движением препровождали на пол.

— Разброс параметров велик, — не удержался Кратов. — Вероятно, вследствие избытка металепсисов. Типичный тропеический язык.

— Цыц! — рявкнул Энграф. — За что купил, за то и продаю!

— Где?

— Что — где? — опешил Энграф.

— Где купили? — хладнокровно спросил уже пришедший в себя Кратов.

На миг ему показалось, что Энграф сейчас ударит его. Как нельзя кстати вмешавшийся лингвар забормотал: «Неделимый… неделя… раздельник…»

— Бездельник, — брезгливо произнес Григорий Матвеевич и лихо щелкнул пальцами.

Лингвар осекся на полуслове.

— Как вы догадались, коллега, — будто ни в чем не бывало, заговорил Энграф, — это изложение в ксенолингвистических метафразах некоего послания. Послание поступило на детекторы корабля ксенологической миссии землян, исследовавшей планету Винде-Миатрикс Третью. Немедленно после этого корабль был атакован и обращен в бегство. Точнее, мы отозвали миссию до выяснения обстоятельств. Я вожусь с этой ахинеей уже целую вечность. Согласитесь, что не столь часто ксенологические миссии подвергаются нападению за здорово живешь. Вероятно, ключ к разгадке содержится в послании, но покуда он недоступен нашему пониманию.

— Необходима моя помощь? — с надеждой спросил Кратов.

— Отнюдь, юноша, — снисходительно промолвил Энграф. — С этим управлюсь я один. Вопрос лишь — когда? Миссия на Винде-Миатрикс пока не расформирована и в полной боевой выкладке мается на стационаре, ожидая моего решения. А вы отдыхайте, обживайтесь в нашем прелестном уголке. Вся наличная растительность доставлена с Земли, только вот запах у нее какой-то нетрадиционный. Атмосфера влияет, что ли? Но овощи, грибы и ягоды произрастают вполне исправно. Половина этого дома свободна, можете занимать. Имеется пруд, лужайка для спортивных игр, лес для прогулок под луной, вот только луна отсутствует…

— Извините, — ввернул Кратов. — Но я прибыл сюда не за тем.

— Никто и не намеревается позволять вам бездельничать, милейший Константин… э-э…

— Костя, — хмуро подсказал тот.

— Допустим. Не позднее завтрашнего вечера к нам поступит оперативная информация от стационара Горчакова, и вы займетесь ее анализом.

— А что там?..

— Не знаю, — отрезал Энграф. — Она еще не поступила, а я не провидец. Сразу предупреждаю: вы прибыли сюда не на день и не на два, как опрометчиво полагаете, а на постоянную работу. То, что вы всего лишь ксенолог третьего класса, дела не меняет, пахать будете не меньше моего. Коли вас направили на Сфазис — значит, вы того заслуживаете. Я, к сожалению, занят, Рошар тоже в трудах, первый секретарь Гунганг в отъезде, остальные — в инспекции на своих стационарах. Так что на избыток заботы не уповайте. Впрочем… Можете обратиться к Руточке Венуолите, она у нас свободна.

— Тоже ксенолог? — осторожно спросил Кратов.

— Аллах с вами! Женщина — и ксенолог?! Руточка у нас эколог. Следит за благополучием Парадиза и его постояльцев.

Кратов поднялся. Энграф выпростал из необъятного рукава и протянул ему изящную ладонь.

— Не серчайте, — сказал он. — Мы действительно очень заняты. В нашей работе редко выдаются перерывы. Да вы и сами в том убедитесь.

— Я не сержусь, — вздохнул Кратов и подержал его ладонь, опасаясь повредить ее излишне усердным пожатием.

— Не могу понять, — произнес Энграф задумчиво. — Как вы умудрились так проколоться на Псамме? Судя по вашим аттестациям, этого не могло произойти. Да и методика ваша…

— Тогда я еще был не ксенологом, — стиснув зубы, ответил Кратов. — Всего лишь драйвером.

— Следовательно, вы бывший звездный разведчик? Или, как принято величать друг друга в ваших кругах, звездоход? Занятно. А ведь именно вам приписывается остроумное предотвращение потенциального межрасового конфликта. Очевидно, я что-то упустил, необходимо будет обратиться к материалам миссии на Псамму…

Кратов поспешно вышел на крыльцо.

Он огляделся. Странные корявые деревья вокруг дома по пристальном рассмотрении оказались обычными вишнями, но запах от них исходил действительно непривычный. Кратов медленно стянул с плеч анорак, подумал и заодно избавился и от свитера. Здесь, в этом уголке райской зелени, ему предстояло жить и работать долгие годы. По крайней мере, до тех пор, пока он будет ощущать себя пригодным к этой деятельности. Оставалось загадкой, за какие заслуги он, в общем-то заурядный ксенолог с мизерным опытом, был внезапно направлен сюда, в самое сердце Галактического Братства. Так или иначе, это произошло, и теперь ему следовало доказать, что он попал на свое место, а не на чужое, что ошибки не случилось. Но он никак не мог понять, нравится ему здесь или нет!

3. Эколог Руточка

Рута Венуолите сидела на корточках перед кустом малины и споро обирала его. Корзинка ее была полна ягод почти доверху. Чуть поодаль, на огуречной грядке, примостился мощный мохнатый пес пегой в яблоках масти и с любовным интересом следил за быстрыми руками Руточки, вывалив розовый влажный язык чуть ли не до земли. Завидя приближавшегося Кратова, пес довольно сдержанно крутнул пышным хвостом и вопросительно поглядел на Руточку, ожидая разъяснений.

— Это Костя, — сказала ему Руточка. — Он будет у нас жить. Люби его и береги.

Пес нехотя оторвал тяжелый зад от теплой грядки и подошел, ткнувшись широкой бородатой мордой Кратову в колени. Тот погладил его по загривку, и пес удалился, полагая, что для первого знакомства достаточно.

— Его зовут, естественно, Полкан, — промолвила Руточка. — Как еще можно окрестить такого могучего зверя? Он здесь для поддержания нормального психологического климата в коллективе. У него есть подруга по имени Мавка, но сейчас она улетела с Мишей Бурцевым на стационар Гленарвана. Наш Полкан переживает разлуку, но вида не подает. Он доверху полон чувством собственного достоинства, хотя и бездельник редкостный. Но эти сумасшедшие ксенологи не обращают на него никакого внимания. Впрочем, и на меня тоже.

— И на меня, — признался Кратов.

— Какой может быть нормальный климат в коллективе, когда они по макушку в своей работе? — пожаловалась Руточка. — Коли их не принуждать, они прекратят есть, пить, спать! Спортивные занятия для них — сущая трагедия. Григорий Матвеевич вторую неделю сидит в своем проклятом кресле, в темноте, и неотрывно смотрит на видеал. А это в его возрасте вредно для глаз… Рошар носится с какими-то плазмоидами. Гунганг посреди ночи сорвался и улетел неведомо куда. Я не удивлюсь, если у них уже образовались жировые складки на животах… Ешьте малину, Костя.

Кратов молча сунул пятерню в корзину.

— Что вы намерены делать, Костя? — спросила Руточка, отбрасывая со лба золотую прядь. Ее милое лицо было перепачкано алым соком и землей.

— То же, что и все. Содействовать формированию пангалактической культуры, или, как любят восклицать дилетанты, Единого Разума Галактики.

— Я тоже люблю так восклицать, когда меня спрашивают, — сказала Руточка. — А кой вам годик, если не секрет?

— Тридцать четвертый. На Земле кто-то опрометчиво счел меня крупным специалистом по прикладной ксенологии. Иначе я не ел бы сейчас ваши ягоды.

— Как же, — усмехнулась Руточка. — Теперь понимаю. Дня три назад Рошар скрестил шпагу с Григорием Матвеевичем по теоретическим вопросам, и они раз двадцать упомянули вашу фамилию, причем оба ссылались на какую-то методику чего-то этакого, да еще на какой-то псаммийский прецедент… Сколько на вашем счету контактов?

— Три, — сдержанно сказал Кратов.

— Небогато. Следует ожидать, что в обозримом будущем вы удалитесь в заоблачные дали и станете изредка возвращаться в свой домик — усталым, задерганным, с нездоровым цветом лица, с полным отсутствием аппетита. И будете безобразно спать до полудня, не обращая внимания на нас с Полканом и Мавкой, а если обращая — то лишь затем, чтобы прогонять с глаз долой.

— Руточка! — запротестовал Кратов. — Это невозможно! На вас нельзя не обращать внимания! Тем более гонять!

— Правда? — недоверчиво спросила женщина. — Полкан, ты слышал?

Пес привстал с насиженной грядки и заворчал.

— Он понял вас превратно, — пояснила Руточка. — К тому же он вообще недолюбливает ксенологов. За меня и за Мавку.

Она подняла голову и к чему-то прислушалась.

— Ну вот, — сказала она удрученно. — Уже пора обедать. Сейчас Григорий Матвеевич будет метать в меня тяжелые предметы. Только, пожалуйста, не вмешивайтесь и не вслушивайтесь в те оскорбления, которыми он станет меня осыпать. Следует помнить, что по природе своей это добрейший, деликатнейший человек. Но он делается невыносим, когда чего-то не понимает. А правда, Костя, что вы были плоддером?

— Правда, — нехотя ответил Кратов. — Шесть лет. Все тот же «псаммийский прецедент».

— Но Гунганг утверждал, что вы были признаны невиновным в случившемся.

«На Псамме погибли трое, — подумал Кратов, нервно покусывая губу. — Инсектоид и два человека, в их числе и тот, кого впоследствии объявили виновником. Я тогда был мальчишкой и очень любил стрелять из фогратора. Любил и, к сожалению, умел. Поэтому никому не дано снять с меня ответственность за мои выстрелы».

— Плоддеры, — Руточка покачала головой. — Добровольные изгнанники. Адский труд и смертельный риск ежечасно. На протяжении шести лет! Вообразить невозможно.

— Рута, — сказал Кратов, — к чему это вы постоянно прислушиваетесь?

— Ах, да, — промолвила Руточка. — Вы у нас новичок. К сфазианской службе времени. Подумайте или произнесите вслух: «Время!» И вам сообщат…

— Двенадцать часов сорок пять минут тридцать секунд, — вклинился в их беседу знакомый кукольный голосок. — Тридцать одна… тридцать две… Второй сегмент пятого малого сфазианского интервала.

— Вот именно, — подтвердила Руточка. — Кстати, мы обедаем в саду, не опаздывайте.

Она встала, отряхнула подол сарафана, а затем неторопливой, но уверенной походкой направилась к пряничному домику, где в одиночестве страдал Энграф. Следом за ней, покачивая крутыми боками, тронулся Полкан. В зубах он нес корзинку. Кратов с сожалением проводил их взглядом. Он вынужден был признаться себе, что был бы не прочь еще поболтать с милой Руточкой. Только бы она не спрашивала про Псамму.

— Коллега Энграф! — донеслось с веранды. — Обедать!

— А поди ты! — загремело в ответ.

Все остальное покрыл раздраженный лай Полкана, не преминувшего вступиться за хозяйку.

Кратов сдернул с куста забытую Руточкой ягоду, вздохнул и побрел куда глаза глядят. Несмотря на отсутствие солнца, становилось не на шутку жарко. Он расстегнул рубашку сверху донизу и закатал рукава.

— Интересно, — пробормотал он, — как у меня с жировыми отложениями?

— Неважно, — откликнулся неутомимый «Буратино». — Они у вас практически отсутствуют.

— А это кто?

— Сфазианская служба здоровья. О вас помнят. О вас заботятся.

— Мамочка моя, — засмеялся Кратов. — Океаны заботы и любви! Даже Полкан — и тот обязан всех любить.

— А как же иначе? — спросил «Буратино» слегка озадаченно. — Разве бывает по-другому?

— Бывает. К сожалению. А может быть, и к добру?

— Где? Где? — всполошился невидимый собеседник. — Назовите координаты!

— Это… м-м… за пределами Сфазиса.

— Жаль, — огорчился «Буратино». — Мы со Сфазиса — никуда.

За фруктовыми деревьями неизвестной разновидности Кратов обнаружил обещанный прекрасный пруд в окружении камышей и карликовых плакучих ив. О большем удовольствии нельзя было и мечтать. Сбросив на ходу одежду, Кратов с разбегу бултыхнулся в прогретую воду, распугав дремавших у поверхности толстопузых тилапий, и со счастливым фырканьем вынырнул на середине. Раскинув руки, он замер в невесомости на легкой волне и закрыл глаза. Остатки раздражения и неуверенности покидали его душу, вымытые прозрачными струями. «Прелестный уголок, — вспомнил он слова Энграфа. — Мечта… Как здорово и быстро можно здесь работать! Вместо того чтобы сидеть наедине с унылыми когитрами и лингварами и медленно дуреть от их зудения — выйти под самосветящееся небо, погулять по саду, мимоходом срывая вишни, поболтать с милой женщиной Руточкой Венуолите. Побегать наперегонки с Полканом, который хотя и обязан любить всех, но, однако же, любит лишь тех, кто готов платить ему взаимностью. А затем бултыхнуться в пруд и переплыть его туда и обратно раз этак с десяток. И если после этого в голову тебе не придет решение всех проблем — значит, ты безнадежный тупица, не ксенологом тебе быть, а разве что инструктором по атлетизму».

4. Застольные беседы

Григорий Матвеевич с недовольным видом сидел за деревянным столом под вишней, уткнувшись печальным носом в чашку с кумысом.

— Ты исчадье ада, — сказал он Руточке. — Откуда ты произошла на мою голову?

— То ли еще будет, — произнесла Руточка обещающе. — Надоело с вами нянчиться. Вот свяжусь с Землей и наябедничаю на всех вас — пусть отзывают на принудительный отдых.

— Только посмей! — жалобно вскричал Энграф. — Да буду я играть в этот проклятый теннис, и в футбол буду, шут с ним, но ты молчи!

— Так-то, — сказала Руточка и победоносно поглядела на Кратова.

Тот одобрительно кивал, подметая вторую порцию овощного салата из глубокой глиняной миски.

— Как вы устроились, коллега? — спросил Энграф.

— Думаю, что прекрасно, — сказал Кратов. — У меня еще не было повода заглянуть в свои комнаты, И я где-то затерял свой анорак.

— Пустяки, — промолвил Энграф. — Полкан разыщет. Верно, Полкан?

Пес настороженно покосился на него, словно ожидая подвоха, и нехотя поплелся в глубь сада.

— В отличие от некоторых, — не без ехидства заметила Руточка, — Костя уже успел поплавать в нашем пруду. Зачем я, спрашивается, разбила здесь пруд?

— Пусть вас не шокирует скромное убранство наших жилищ, — пропуская ее реплику мимо ушей, сказал Энграф. — Мы редко принимаем гостей. Кому придет в голову фантазия отправляться в гости в скафандре? Для непосредственных переговоров существуют особые нейтральные зоны. А в повседневной практике мы пользуемся обычными многоканальными видеалами.

— Григорий Матвеевич, — обиженно перебила Руточка. — Вы отнимаете у меня хлеб. Вот вы сейчас уйдете в свою келью, а о чем я должна буду целый день говорить с Костей? Не о ксенологии же!

— А ты не встревай, когда старшие беседуют, — назидательно сказал Энграф. — В прежние времена это называлось «бесчинством», от слова «чин». Титул у тебя, голубушка, не соответствует.

— Кстати, о титулах, — обрадовалась Руточка. — Да будет вам ведомо, Костя, что Григорий Матвеевич в нашем кругу носит неофициальный титул Галактического Посла, что вполне отвечает роду его занятий.

— На ксенологических стационарах его величают точно так же, — подтвердил Кратов.

— Скорость распространения слухов в вакууме намного превышает световую, — с плохо скрытым удовлетворением проворчал Энграф.

— И вот я подумала, — продолжала Руточка, — что поскольку вы, коллега Кратов, станете работать преимущественно в удаленных миссиях, то вам вполне подойдет титул Галактического Консула.

— А что, звучит, — согласился Энграф. — Хотя и не без претенциозности.

— Зато красиво, — сказала Руточка. — И куда короче, нежели ваши официальные должности.

— Не привьется, — смущенно произнес Кратов. — Ко мне прозвища с детства не льнут. Последний раз я носил титул Великого вождя Шаровая Молния почти семнадцать лет назад…

— У меня легкая рука, — заверила его Руточка.

Едва только Энграф удалился, из-за деревьев неспешно появился Полкан, старательно задирая морду, чтобы не волочить зажатый в зубах кратовский анорак по траве.

— Спасибо, коллега, — промолвил Кратов, и Полкан небрежно мотнул хвостом.

— Вы ешьте и пейте, Костя, — сказала Руточка. — А я могу говорить и без вашего участия. В общем-то, мне известны все ваши возможные вопросы. А вам — большинство моих ответов.

— Не думаю, — усмехнулся Кратов. — Можете вы мне объяснить, почему я здесь?

— Это все ваша хитроумная методика. Редко случается, чтобы начинающий ксенолог сразу, с ходу, предложил что-то толковое. Обычно это приходит с опытом. Еще год назад Гунганг сказал Григорию Матвеевичу: «Вот тоже восходящая звезда — некто Кратов».

— Ну уж… — зарделся тот.

— Такими словами и сказал! «Хороша звезда, — возразил Григорий Матвеевич. — Так проколоться на Псамме!» «Проколоться может любой, — заметил Гунганг. — А спасти контакт в подобной пиковой ситуации?» «Озарение!» — упирался Григорий Матвеевич. «Не омраченное пагубным пристрастием к удобным черным креслам», — съязвил Гунганг. Потом они перешли на своеобычную терминологию, и я перестала их понимать.

— Я вынужден принять вашу версию. За неимением иных.

— В вас наверняка зреет следующий вопрос: почему нас так мало. Нас отнюдь не мало — здесь постоянно проживают двадцать три человека, хотя не было случая, чтобы все оказались на местах одновременно. За всеми, кроме Энграфа, меня и Полкана с Мавкой, закреплено по нескольку ксенологических стационаров. Каждый стационар, в свою очередь, располагает штатом примерно в сто квалифицированных ксенологов и без числа обслуживающего персонала: драйверы, экзобиологи, астрофизики, медики… Все это воинство рассредоточено по большим и малым исследовательским, ксенологическим и прочим миссиям, которые подготавливают, устанавливают и поддерживают непосредственные контакты с братьями по разуму и тем самым всемерно способствуют формированию Единого Разума Галактики. Ну, это вы должны знать лучше меня.

Кратов молча кивнул.

— Если я что-то смыслю в ваших делах, — продолжала Руточка, — то для начала, учитывая ваш скромный опыт в координационной деятельности, вам будет передан стационар Ивана Ивановича Горчакова, один из самых благополучных. Там покуда не предвидится никаких проблем. Затем, по всей видимости, стационар Виктора Лермана. Постепенно на вашу голову свалятся задачи посложнее… Все будут рады переложить излишек забот на ваши плечи, благо они широкие. Думаю, последнее обстоятельство сыграло свою роль при вашем приглашении в Парадиз. Вы, Костя, попали в нервный узел, простирающий свои нейроны повсюду, где человечество соприкасается с другими разумными расами — как входящими в Галактическое Братство, так и чужаками. И вам как относительно молодому, полному сил и творческой энергии, да еще восходящей звезде, уготована участь некоего блуждающего нерва в этой схеме.

— Образно, — отметил Кратов. — И многообещающе. Только согласится ли Григорий Матвеевич с вашим прогнозом?

— Вполне. И даже обрадуется всякой вашей инициативе. Григорий Матвеевич, все знают, великий теоретик, координатор и дипломат. Но дальше своего кабинета он не ступает. В космосе он беспомощен, как младенец или, что вам понятнее, как плазмоид в поле тяготения. Обобщать большие объемы информации, делать правильные выводы на основании противоречивых и часто недостоверных данных — это он может. В экстремальных же ситуациях, как точно подметил Гунганг, в цейтноте, он теряет весь свой блеск. Хотя, по легендам, в молодые годы это был звездный разведчик высокого класса. Как сейчас говорят — звездоход. Но с возрастом ему наскучило метаться по Галактике и жонглировать фогратором, и он подался в ксенологи. Как и вы, Костя.

— Руточка, — благоговейно произнес Кратов. — Откуда вы все знаете?

— Я первая всех встречаю и последняя провожаю, — улыбнулась она. — Прочим не до того. А я, как известно, эколог, и моя обязанность поддерживать…

— …нормальный психологический климат в коллективе, — с наслаждением подхватил Кратов.

— Вот именно. Как и Полкан с Мавкой. Верно, коллега Полкан?

Пес моргнул в знак согласия, улыбаясь во всю медвежью морду.

— Пойдемте, Костя, — сказала Руточка. — Мы покажем вам Парадиз.

— Да, но на столе не прибрано, — в замешательстве проговорил Кратов. — Насколько я понял, у вас принято обходиться без техники?

— Ну, не до такой же степени! Ох уж мне эти плоддерские ухватки. Существует сфазианская служба быта. Помните, как в сказке: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что?

— Не помню, — честно сознался Кратов.

— Как-нибудь я расскажу вам эту сказку, — пообещала Руточка.

5. Фред Гунганг

Этот день мог считаться потерянным. До конца его не произошло ничего замечательного, если не принимать во внимание экскурсии по саду, в котором прятались погруженные в запустение маленькие домики, чьи хозяева появлялись только затем, чтобы выспаться, да и то не каждую ночь. Во время ужина, когда над Парадизом начали сгущаться сумерки, — в соответствии с установленным Руточкой сценарием биологического цикла, — имели место словопрения Галактического Посла и эколога. По-видимому, они стали одной из застольных традиций. Впрочем, увидев выражение лица Кратова, в котором всякий, не обязательно ксенолог высшей квалификации, мог бы прочесть уныние и тоску по настоящей работе, Энграф прекратил перепалку и деловито, с неподдельной заинтересованностью, осведомился у него о граничных среднестатистических значениях коэффициента толерантности для семигуманоидов третьего уровня. Кратов поднапряг свою память и дал ему такую справку, хотя у него возникло тяжкое подозрение, что этот коэффициент совершенно не нужен Энграфу. Вероятно, таким способом Галактический Посол попытался пробудить в новоиспеченном Галактическом Консуле ощущение собственной необходимости и причастности к большому делу. Затем Григорий Матвеевич поднялся, поцеловал Руточку в лоб и величественной походкой удалился к себе. Руточкину бдительность это не усыпило, и она послала ему вдогонку уведомление о том, что если она заметит ночью хотя бы отблеск света в его окнах, то немедленно, не сходя с места, потребует его отправки на Землю, потому что по ночам спят мышата и ежата и ксенологи тоже спят. На что Энграф небрежно, через плечо, ответствовал: «А также поросята и котята, не исключая экологов, вместо того, чтобы заглядывать в чужие окна…» Руточка не нашлась, что возразить, но на ее личике прорисовалось такое отчаяние, что Кратов исполнился сочувствия и сказал ей: «Ну что вы, Руточка, не стоит. Вы же видите — человек увлечен своей работой!» «Ступайте отдыхать, Костя, — обреченно ответила Руточка. — Это вы сейчас такой чуткий. Погляжу я на вас через месяц».

Кратову не хотелось уходить, но рассудок подсказал ему, что Руточке не до него. Вздохнув, он отправился в апартаменты. Ему достались три комнаты по соседству с Энграфом — гостиная, рабочий кабинет и спальня, совершенно пустые и, однако же, носящие следы каждодневной уборки. «Сфазианская служба быта», — произнес Кратов со значением, и старый приятель «Буратино» не заставил себя ждать. «Что бы вы хотели?» — спросил он из пустоты. Кратов смущенно хихикнул — его снова застали врасплох. «Какое-нибудь освещение для начала… — пробормотал он, и тут же вспыхнули невесть откуда возникшие светильники в виде старинных канделябров. — И что-то вроде мебели…» — «Какой стиль вы предпочитаете? Ампир, рококо, модерн? То, о чем вы сейчас подумали, трудно назвать мебелью». — «Возможно. Это была каюта космического корабля. А теперь в голову лезут какие-то гамбсовские стулья!» — «У вас на Земле в последнее время стал популярен стиль «бореаль». — «Я согласен. Все равно не знаю, что это такое». — «Могу я просить вас перейти в другую комнату?» Кратов в некоторой растерянности подчинился, оставив дверь открытой. Пол и стены гостиной зашевелились, заколыхались и с аппетитным чмоканьем принялись порождать низкие округлые кресла, приземистый многоугольный стол, пышный угловой диван цвета морской волны… «Послушайте, — сказал Кратов. — А не могли бы вы достать мне такой же лингвар, как у Григория Матвеевича Энграфа? И хороший сообразительный когитр средней мощности?» — «Лингвар, лингвар… — забормотал «Буратино». — Ах, лингвистический анализатор в гуманоидном исполнении! Есть небольшая сложность — необходимо связаться со сфазианской службой информации, изучить принципиальную схему прибора. Так что раньше утра мы, к нашему сожалению, не сможем вам помочь». «Меня это вполне устроит», — удовлетворенно сказал Кратов. «Тогда перейдите, пожалуйста, в гостиную, а мы займемся вашей спальней». Кратов плюхнулся в кресло и с удивлением обнаружил возле подлокотника свой багаж — контейнер со всякой сентиментальной ерундой, личной библиотекой и любимыми костюмами для ношения в соответствующих погодных условиях и торжественных случаях. Разбирать вещи он решил завтра, принял душ и направился в свежеустроенную спальню. Как выяснилось, стиль «бореаль» предусматривал низкое, похожее на раковину морского гребешка, лежбище такой ширины, что на нем вполне могли бы разместиться с комфортом все наличные сотрудники представительства, включая Полкана.

Кратов сбросил халат и повалился на ложе. Особой мягкостью оно не отличалось. Откуда-то сверху медленно опустилось тончайшее покрывало, язычки теплого нереального пламени в канделябрах замигали и растаяли. Кратов перевернулся на спину, раскинул руки и замер, глядя в темноту.

Итак, он провел первый свой день на Сфазисе. Нельзя было пожаловаться на обилие впечатлений. Горстка людей затерялась среди зелени деревьев и трав, а со всех сторон их окружал чужой мир. Во время прогулки Руточка подвела Кратова к самым границам сектора. Тот ожидал встретить здесь нечто вроде древних пограничных столбов, какой-нибудь силовой барьер, глухую стену, наконец. Однако дальше попросту ничего не было. Травяной ковер внезапно, без перехода, обрывался в никуда, в прозрачную бездонную пустоту. И только протянув руку, Кратов наткнулся на ожидаемую преграду, узнал привычное по исследовательским миссиям изолирующее поле. По ту сторону лежал чужой сектор, надежно скрытый от любопытства землян, точно так же, как и они были упрятаны от посторонних взглядов. Тогда-то у Кратова впервые и возникла эта странная, навязчивая ассоциация с музеем, где в больших, прекрасно оборудованных витринах помещены живые и очень занятные для посетителей экспонаты, поддерживается необходимая температура, освещение, гравитация, создана соответствующая газовая оболочка и кто-то невидимый, неощутимый, невообразимый вращает Сфазис, с любопытством разглядывая величайшую в Галактике коллекцию так называемых разумных существ…

Посреди ночи Кратов неожиданно проснулся от чужого присутствия. Поначалу было тихо, затем кто-то шумно завозился в гостиной. С грохотом опрокинулось кресло, широко распахнулась дверь в спальню. Кратов неплохо видел в темноте, и ему стало не по себе, когда в нескольких шагах от него возник белый призрак без головы и рук, неотвратимо приближающийся к ложу в стиле «бореаль».

— Свет! — приказал Кратов.

— Дьявольщина! — воскликнул призрак, шарахаясь в сторону. — Кто здесь?!

Это был здоровенный человечище в белом комбинезоне, лицо и кисти рук его по цвету напоминали хорошо обожженную глину. Он растерянно мигал маленькими черными глазками, глядя на подобравшегося в пружину Кратова.

— Меня зовут Фред Гунганг, — хрипло сказал великан. — Мне срочно понадобился видеал. Энграф к своему не подпустит, ползти к себе в коттедж не захотелось, и я сунулся сюда. Я не знал, что здесь занято. Ты кто, мальчик?

— Моя фамилия Кратов, — начал было тот, расслабляясь.

Его слова произвели на пришельца неотразимое впечатление. Воздев руки к потолку и едва не касаясь его, Гунганг заметался по спальне.

— Кратов! — рычал он. — О! Наконец-то! Транзактивное взаимодействие! Поливариантность ксенологического интерфейсинга! О! Кратов!

Утихомирившись, он рухнул на свободный участок лежбища.

— Далась вам моя методика, — пробормотал предельно смущенный Кратов. — Что особенного-то? Так и зазнаться недолго.

— Твоя методика, мальчик, открыла глаза мне, старому черномазому черту, на многие вещи, — прохрипел Гунганг. — Лежи, не вставай. Если тебе неловко, я тоже могу лечь. До твоей работы я был противником участия землян в контактах с негуманоидами. Испокон веку считалось, что человек не сможет понять, к примеру, разумную плесень, существуй такая в природе. Нет точек соприкосновения! Ну разве что — через посредников. А ты, сам того не сознавая, заявил мне: ерунда, может. Если не сидеть сложа руки и пялясь на экран лингвара… Кстати, ты когда-нибудь участвовал в контакте с числом посредников более двух?

— Не довелось.

— И не связывайся! Посредники имеют обыкновение беспардонно врать, причем собственное вранье принимают за чистую монету и убеждают в этом соседних посредников. В результате самое простое утверждение искажается до полнейшей ахинеи. А потом все удивляются, что возникают межрасовые конфликты.

— Что-нибудь серьезное? — насторожился Кратов.

— Было серьезное. Хвала небесам, удалось подавить конфликт в зародыше, хотя для этого пришлось организовать дублирующую цепь посредников. Попробуй-ка передать без искажений информацию от колонии полипов к арахноморфам! Первые всю жизнь сиднем сидят на одном месте, вторые теряют ощущение реальности, если проведут в состоянии покоя более пяти минут. А ты, мальчик, наверняка думал, играя в бирюльки с семигуманоидами и мезогуманоидами, что в Галактическом Братстве царит полное взаимопонимание, граничащее с благолепием? Что все разумные расы, рука об руку, щупальце о ложноножку, под руководством сверхмудрых тектонов неуклонно движутся к пангалактической культуре?

— Я так не думал, — сдержанно сказал Кратов.

— Все сатанински сложно, коллега. Я с умилением вспоминаю историю, когда наши отчаянно самонадеянные предки еще в конце двадцатого века пытались завязать контакты с иными цивилизациями при помощи радиосигналов. Какое счастье, что им не удалось! Если бы даже они и сподобились пробудить к себе чей-то интерес, бездна непонимания повергла бы их в депрессию. Человечество заработало бы комплекс неполноценности! Или, имея пагубную привычку рубить гордиевы узлы, впуталось бы в межрасовый конфликт.

— Помнится, вы искали видеал, — осторожно напомнил Кратов.

— А ну их всех! — отмахнулся Гунганг. — Могу я впервые за несколько дней поболтать с братом по разуму без посредничества? Или тебе неприятно мое общество, мальчик?

— Отнюдь, — поспешно возразил Кратов. — Я весь внимание.

— Уже успел пообщаться с Рошаром, — отметил Гунганг. — Знакомый лексикон. Так о чем это мы? Да! Приступая к работе в высшем звене Галактического Братства, дружок, ты всю свою жизнь посвящаешь прогулкам по лезвию остро заточенного ножа. Содружество цивилизаций мало напоминает слюнявый альянс, воспетый фантастами прошлого, когда все только и делают, что изъясняются друг другу в любви да спешат обменяться познаниями. Это клубок сложных и противоречивых взаимоотношений, строящихся на том объективном обстоятельстве, что для каждой цивилизации самое главное — это ее жизненные интересы, ее среда обитания. А поскольку средой обитания каждой цивилизации является вся Галактика, то функция Галактического Братства в первую очередь сводится к тому, чтобы согласовать взаимоисключающие устремления. Да еще и направить их в единое русло, потому что альтернативы пангалактической культуре попросту не существует. Бедные тектоны! Как только у них мозги не взрываются?! Ну, разумеется, «многовекторное мышление», то бишь способность думать одновременно во многих направлениях. Что там еще? «Чувство мира», сиречь мгновенное извлечение полной информации о любом участке матушки Галактики. «Дыхание тектона», неконтролируемые инфразвуковые импульсы как плата за все эти удовольствия. Да еще скромная помощь всех нас и нам подобных… Хвала небесам, Галактика так велика и просторна! Но ведь она пронизана разумом насквозь, скоро в ней станет тесно! Вот тогда-то всем, не исключая никого, придется жарковато.

— Неужели так плохо? — спросил Кратов недоверчиво.

— Почему плохо? — изумился Гунганг. — Разве я сказал — плохо? Я сказал — сложно. Это же естественное явление. Хорошо и просто живется лишь инфузориям: набрела на лакомый кусочек — лопай, не набрела — впадай в спячку до лучших времен. Конечно, доброжелательность органически присуща всем членам Галактического Братства. Но когда речь идет о будущем целой разумной расы, приходится наступать на горло самым благим намерениям. Тогда-то и срабатывают законы Братства, которым следует подчиняться неукоснительно, ибо они объективны. Взвешивать не только личную выгоду, но и выгоду соседей, иначе рано или поздно прижмет и тебя. Уметь уступать! Способность уступать — свойство, присущее только высокоразвитым цивилизациям.

Гунганг проворно поднялся и с наслаждением потянулся.

— В сущности, лишь один закон действует в нашей Галактике, — заявил он. — А все прочее — лишь следствия из него.

— Что же это за закон?

— Разум должен быть вечен. Это закон законов. Закон больших звезд! Обведи его себе в рамочку, мальчик, и повесь на стену. Он обуславливает и необходимость взаимопонимания между всеми мыслящими существами, и неизбежность возникновения пангалактической культуры. И то, что убивать себе подобных и неподобных нельзя. И то, что мы с тобой проторчим среди себе неподобных всю жизнь. И то, что ты сейчас уснешь, а я убреду к себе, потому что видеала ты в своих хоромах пока что не сотворил, а мне он нужен позарез, и поэтому я спать не буду, как и пять предыдущих ночей и миллион последующих.

— Вам необходимо отдохнуть, Фред, — сказал Кратов. — В наших делах нужно иметь свежую голову.

— Пустяки, — произнес Гунганг беспечно. — Я вообще могу не спать. И ты сможешь, когда потребуется.

— Послушайте, — забеспокоился Кратов. — Вы сейчас уйдете и снова исчезнете, а я хотел бы о многом поговорить с вами.

— Мальчик, — нежно сказал гигант. — Говорить с тобой — одно удовольствие. Потому что ты не перебиваешь, а только поддакиваешь и задаешь наводящие вопросы. Ты гениально слушаешь собеседника, и я с тоской буду вспоминать о тебе среди бесцеремонных посредников, которые постоянно норовят тебя перебить и требуют разъяснения каждому твоему слову, да еще с привлечением синонимов. Я буду стремиться к тебе! Ну, за тот бесконечный промежуток времени, что ты проведешь на Сфазисе, мы наверняка увидимся еще хотя бы раз. А теперь я удаляюсь, ибо ночью, как любит подчеркивать милая девочка Руточка, спят мышата и ежата, не спит только старый черт Фред Гунганг, а ты еще крайне юн, чтобы обижать ее непослушанием. Кстати, я ее не увижу и потому доверяю тебе поцеловать ее от моего имени в ясный, не омраченный заботами лобик.

С этими словами он ринулся в темную гостиную. Оттуда немедленно донесся грохот роняемого контейнера, хриплые апелляции к дьяволу и звуки поспешных тяжелых шагов. Жалобно скрипнуло крыльцо, зашуршала дверь. И все стихло.

6. Скандал в благородном семействе

Поутру Кратов обнаружил в рабочем кабинете обещанный лингвар. Некоторое время он молча стоял возле прибора, затаив дыхание, пока наконец не отважился погладить его по матовому боку. Примостившийся у письменного стола когитр взирал на происходящее с философским равнодушием, лениво помигивая глазенками-видеорецепторами.

— Спасибо, — сказал Кратов, обращаясь к незримому «Буратино».

— Это вы мне? — осведомился когитр и на всякий случай ответил: — Пожалуйста.

На радостях Кратов искупался в пруду — вода показалась ему жутко холодной, — а затем вдоволь надурился на берегу с Полканом, донельзя ему за то благодарным. Придя на лужайку, он застал там Руточку и второго секретаря, ожесточенно сражавшихся в лаун-теннис. Рошар, обнаженный по пояс, бил точно и, как показалось Кратову, безжалостно. Его движения были расчетливы до автоматизма. На голом черепе проступили мелкие росинки пота. Что же касалось Руточки, то от нее валил пар.

— Достаточно, сударыня, вы побеждены, — с церемонным поклоном объявил Рошар. — Благоволите признать этот очевидный факт.

Закусив губку, Руточка швырнула ракетку на траву и ушла за деревья. Кратову это не слишком понравилось, и он двинулся было следом, лихорадочно вспоминая, как полагается утешать хорошеньких женщин, но на полпути был перехвачен Рошаром.

— Приветствую вас, коллега, — невозмутимо произнес тот. — Как почивалось? Пусть вас не смущает несколько подавленное настроение нашего очаровательного эколога. Руточка желала доказать мне, что ввиду чрезмерного усердия в своей деятельности я пренебрегал телесным благополучием и стал немощен. Мы заключили пари. Естественно, я одержал полную викторию, как и в прежние добрые времена. А женщины, да будет вам ведомо, не любят терпеть поражений. Какой вид спорта вы предпочитаете?

— Борьбу, — мрачно ответил Кратов, высматривая за вишнями обиженную Руточку.

— О, достойное похвалы увлечение! — воскликнул Рошар и внезапно кинулся на Кратова, обхватив его жилистыми руками поперек туловища.

Прежде чем застигнутый врасплох Кратов успел опомниться, сработали условные рефлексы. Второй секретарь безо всякого вмешательства сфазианских служб взлетел примерно на высоту собственного роста ногами вперед, а затем с воплем обрушился на траву, заботливо приземленный на обе лопатки, а также тщательно облаянный подоспевшим Полканом.

— Пожалуйста, не сердитесь, Жан, — сгорая от смущения, проговорил Кратов. — Но вы первый начали.

— Бесподобно, — просипел Рошар. — Что это было?!

— Сэоинагэ, бросок через плечо из классического дзюдо. В комбинации с удушающим захватом намидзю-дзидзимэ.

— Звучит впечатляюще. А выглядит и много более того. Не затруднит ли вас, коллега, убрать руки с моего горла, пока я еще немного дышу?

— Да, конечно, — сказал Кратов и отпустил Рошара.

— Напрасно, — промолвила со злорадством подошедшая Руточка. — Было бы славно, если бы вы поставили его на голову и продержали в таком положении до обеда.

— Только не это! — запротестовал Рошар. — Мне предстоит аудиенция у коллеги плазмоида, а мое объяснение своего отсутствия под столь экзотическим предлогом вряд ли встретит понимание.

— Григорий Матвеевич так и не появлялся, — удрученно заметила Руточка.

— Ночные бдения, — с готовностью наябедничал Рошар.

— Руточка, — наконец отважился Кратов. — Ночью меня посетил Фред Гунганг…

— О боже, — сказала та. — Все посходили с ума!

— Так вот, он просил поцеловать вас от его имени. Как это он выразился — в не омраченный заботами лобик.

— Отчего же неомраченный? — усмехнулась Руточка. — Еще как омраченный. Великая забота — отучить взрослых людей от ребячества в отношении своего бренного и, увы, быстроизнашивающегося тела.

— Что же, — растерялся Кратов. — В лобик нельзя?

— Целуйте куда хотите, — проворчала Руточка.

— Да что же вы медлите, неразумное дитя?! — застонал Рошар. — Исполняйте волю старшего товарища! Эх, где же я-то пропадал всю ночь…

— Валяйте, Костя, — вздохнула Руточка, подставляя щеку.

Стол уже был накрыт. Преобладали дары местного огорода: молодые, в пупырышках, огурцы и удлиненные глянцево-красные помидоры, ворох пахучей зелени на деревянном подносе. Самым замечательным было то, что из домика вышел Энграф в неизменном халате. Пробурчав приветствие, он приступил к завтраку. Глаза его, пустые и безразличные, были устремлены на миску с малиной.

— Мне кажется, — сказала Руточка, — что назрела необходимость довести до сведения земного руководства…

— Не надо, голубушка, — остановил ее Рошар, погладив по локотку. — Отложи свои нотации до лучших времен. Сейчас контакт с Григорием Матвеевичем невозможен. В ксенологии существует такое понятие: сезонная контактная мобильность. Проиллюстрирую примером. Зимой, скажем, с медведями контакт немыслим, разве что с шатунами. А знаешь галактическую байку о Молчащих? Так вот…

Энграф резко отодвинул свою тарелку, вскинув клочковатые брови.

— Я ценю ваше чувство юмора, Батист, — лязгнул он. — Однако всему есть мера. Потрудитесь уважать хотя бы мой возраст.

— Простите, Григорий Матвеевич, — пробормотал Рошар. Лицо его побурело. — Ваш возраст я, безусловно, уважаю…

Энграф опустил голову и побарабанил нервными пальцами по столешнице. Затем молча встал и ушел к себе.

— Скандал в благородном семействе, — растерянно выдавил сконфуженный до предела Рошар. — Что это нынче с нашим Послом? Я его таким еще не видывал.

— Зато я вижу каждый день, — произнесла Руточка. — В психологической атмосфере коллектива наблюдается похолодание. Первый заморозок… Нет уж, дудки!

Она выскочила из-за стола и почти бегом направилась к своему коттеджу.

— Да что здесь происходит наконец? — встревоженно спросил Кратов.

— Руточка всецело права, — сказал Рошар в задумчивости. — Мы крупно заработались. Я тут со своими шуточками… Интересно, хватит ей решимости связаться-таки с Землей?

Громко хлопнула дверь, и на пороге пряничного домика возник Энграф. Оглядевшись, он с неожиданной резвостью бросился вслед за Руточкой.

— Примется уговаривать, — усмехнулся Рошар. — И наверняка в том преуспеет. Крупнейший ксенолог, специалист по уговорам, и слабая женщина. А напрасно.

— Да нельзя же так, — вскипел Кратов. — Что-то надо делать!

— Бесспорно. Да только кому надо? Руточка чересчур добра, ее способен растрогать кто угодно. Энграф ничего не видит дальше своих манускриптов. Гунганг бывает здесь набегами, преимущественно по ночам, и ему все кажется нормальным. Бурцев не бывает здесь практически никогда.

— А вы?

— А что я? — Рошар пожал плечами. — У меня аудиенция.

Из-за вишен появился Энграф. Утолкав руки в карманы великолепного халата, он приблизился к столу и остановился, переминаясь с ноги на ногу.

— Батист, — сказал он. — Я был несколько несдержан.

— Да полно, Григорий Матвеевич, — запротестовал Рошар. — Вы справедливо заметили, что нынче мой юмор в значительной степени лишился присущей ему изысканности.

— Хитрец, — произнес Энграф. — Вы же знаете — эта история с нападением на корабль вышибла меня из колеи. Оставим это. У меня к вам просьба: прежде чем вы улетите к своему плазмоиду, передайте коллеге Кратову дела по стационару Горчакова.

— Всенепременно, — сказал Рошар.

Ссутулившись и волоча ноги, Энграф побрел прочь — куда-то между домов, за куст смородины. На него было больно смотреть.

— У меня такое ощущение, — сказал Кратов, — что Руточка не дала себя уговорить.

— Небезосновательно, — согласился Рошар. — Все к лучшему в этом странном мире. Кстати, о стационаре Горчакова.

— Я весь обратился в слух, сударь.

— Собственно, что я могу вам передать? Стационар, сиречь постоянно действующая плането-независимая ксенологическая база, содержится Горчаковым в исключительном порядке. В настоящее время он медленно дрейфует в межзвездном эфире в сторону одной премиленькой планетки, которую мы желали бы исследовать на предмет освоения. На его борту обитают семьдесят шесть ксенологов, значительная часть коих трудится на поприще пангалактической культуры в окрестных системах. Никаких проблем, ничего экстраординарного в обозримом будущем там не предвидится. Исчерпывающую информацию вы можете получить по обычным каналам экзометральной связи либо от Горчакова лично.

— Могу я там побывать?

— Безусловно. Как это проделать, проконсультируйтесь у Руточки. — Рошар обратил лицо к небу и прислушался. — Меня ждут. Принужден покинуть вас, — он усмехнулся, — коллега Галактический Консул.

7. Чудо-Юдо-Рыба-Кит

Взгляд Руточки был печален. В уголках глаз проступили прежде неразличимые под загаром мелкие морщинки.

— Вот и вы — тоже… — сказала она. — Что ж, пойдемте в наш зверинец.

— Куда? — опешил Кратов.

Руточка молча шагала впереди. Трусивший рядом Полкан вдруг замер и присел, глухо заворчав. Шерсть на его загривке встопорщилась, уши отлегли, между вздрагивающими губами обнажились белые страшноватые клыки. А затем могучий и отважный пес поджал хвостище и ударился в паническое бегство.

Изумленный до предела Кратов увидел, как у самых ног Руточки разверзлась пропасть и оттуда выметнулась трепещущая радужная перепонка, вспучилась гигантским мыльным пузырем и бесшумно лопнула. А на ее месте осталась круглая платформа из зеркального металла, на которой сверкала под самосветящимся небом огромная перламутровая раковина. Внутри нее высились постаменты из черного пористого камня, в большинстве пустые. Но на ближайшем вольготно возлежала серая лоснящаяся туша, похожая на средних размеров кита. Туша была покрыта редкой жесткой шерстью, бока ее чуть заметно вздымались.

— Вот ваш межзвездный транспорт, — сказала Руточка. — Молодой, полный сил и энергии. Как и вы.

— Он что же — живой? — растерялся Кратов.

— Представьте себе. Это биотехн. Специально выращен для экзометральных переходов, программы старта — финиша вложены в него на уровне инстинктов. Вдобавок, как и большинство биотехнов, он наделен зачатками разума и способен испытывать привязанность к хозяину, которого он не спутает ни с кем и с которым находится в непрерывном биологическом контакте. Господи, и здесь это слово! Со временем, когда вы привыкнете друг к другу, он будет о вас трогательно заботиться.

— Как же он узнает, что я и есть его хозяин?

— Когда зайдете в кабину, то положите ладонь на пульт и посидите так минут пять-десять. За это время он успеет вас признать и полюбить. Правда, просто?

Борясь с легким отвращением, Кратов приблизился к биотехну и осторожно потыкал пальцем в бок. Он ощутил упругое и теплое тело, едва заметно дрогнувшее от прикосновения. С громким чмоканьем туша распахнула воронкообразный рот, затянутый белесой пленкой.

— Он приглашает вас в кабину, — пояснила Руточка. — На пленку не обращайте внимания, это всего лишь защитный экран. Там, внутри, установлен интерфейс, он сгодится вам на первое время. В нем содержатся система координат и правила ориентировки в экзометрии. Можете назвать место, куда хотите лететь, а интерфейс переведет ваши слова биотехну. Чтобы вернуться из любой точки Галактики сюда, достаточно сказать вслух или мысленно: «Домой». Биотехн всегда помнит, где его дом. Все, кажется.

Она повернулась и пошла прочь, низко наклонив голову. Ветер, играя, взбрасывал ее золотые волосы.

— Руточка! — позвал Кратов.

Женщина ускорила шаги.

— Как вы мне надоели… — услышал Кратов.

Он едва совладал с желанием догнать ее, обнять за плечи, приласкать и утешить, словно обиженного ребенка. Но это был не тот выход. «Что-то надо делать, — подумал он. — Не опоздай, звездоход!»

— Добро, — сказал он вслух. — Лететь так лететь!

Его рука беспрепятственно прошла сквозь экран. Зажмурившись, Кратов пригнулся и полез в отверстие, готовый ко всему. Даже к тому, что его тотчас же начнут жевать и переваривать. Однако пальцы уперлись в сухую податливую преграду. Только тогда он осмелился открыть глаза.

Никаких сюрпризов его не ожидало. Все оказалось, как в обычной пилотской кабине. Впрочем, приборы отсутствовали начисто. Имелось углубление в задней стенке, немедленно преобразовавшееся в кресло. Гладкий выступ впереди, очевидно, и был обещанным пультом. Выпуклое бельмо над ним наполнилось исходящим изнутри светом и стало панорамным экраном. Кратов увидел сходящиеся вокруг площадки стенки раковины, за ними — деревья с застывшими в безветрии кронами и уходящую Руточку.

— Здравствуй, зверюга, — сказал он биотехну. — Говорят, я твой хозяин.

Он положил ладони на пульт.

Поначалу он не почувствовал ничего особенного, кроме слабой вибрации. Затем легкое покалывание прошло сквозь кожу ладоней, отозвалось в каждом нерве непроизвольно напрягшегося тела. Незримые нити соединили его с этим чудо-зверем в неразрывное целое. Кратов откинулся в кресле, погружаясь в медленные, спокойные мысли биотехна…

Биотехн умел думать и принимать решения — иначе ему ни за что не сориентироваться ни в открытом космосе, ни, тем более, в экзометрии. Но способности его были сродни инстинктам птичьих стай, находящих дорогу по звездам, а побуждения сводились к одному — защите хозяина от малейшей опасности. Раса биотехнов для космических полетов была создана искусственно на основе живых существ — анаэробов, природной средой обитания которых является экзометрия — «внемерное пространство», позволяющее кораблям Галактического Братства мгновенно покрывать любые расстояния. В экзометрии все еще было полно диких сородичей биотехна, и встреча с ними сулила не меньше неприятностей, нежели нуль-потоки, отбиравшие энергию. Но отныне для биотехна не было никого ближе и роднее, чем Кратов, и он был готов служить ему, пока не умрет, — а умирать он еще не научился. И если нужно, будет драться за него до последнего импульса, до последнего всплеска энергии, даже если вся Галактика восстанет против него…

Кратов отдернул ладони, и наваждение оборвалось. Он снова ощутил себя человеком, а не командным придатком к серой туше, до краев преисполненной любви и преданности.

— Хочешь, я стану звать тебя Чудо-Юдо-Рыба-Кит? — спросил он.

Биотехн пришел от этой мысли в щенячий восторг.

— Тогда летим, — сказал Кратов.

— Куда? — с готовностью осведомился Чудо-Юдо.

— Сто метров прямо, — решительно произнес Кратов. — Посадка на зеленой лужайке для спортивных игр.

Его развеселила предложенная им система координат, и он ожидал, что биотехн выразит удивление. Но тот оказался сообразительным и приступил к исполнению. Он торжественно, неспешно всплыл над платформой, разворачиваясь тупым носом в указанном направлении.

Пока Чудо-Юдо-Рыба-Кит набирал высоту, Кратов спрашивал у себя, правильно ли он поступает. И тут же сам себе отвечал, что иначе нельзя. Кто-то должен был действовать.

8. Земля

— Мама! — вскрикнула Руточка, отшатнувшись и закрывая в испуге лицо загорелыми руками.

В двух шагах от нее, возникший из пустоты, на траву мягко шлепнулся чудовищный биотехн, подрагивая лоснящимися боками. Из люка высунулась светящаяся удовольствием физиономия Кратова.

— Вы делаете поразительные успехи, — упавшим голосом сказала Руточка.

— Ни к чему комплименты, — заявил Кратов. — Полезайте в кабину.

— Зачем?!

— Потом как-нибудь объясню, — он почти силой втащил ее вовнутрь и усадил рядом, в предупредительно расширившееся кресло.

Затиснутая тяжелым кратовским плечом, Руточка в полной растерянности наблюдала за его манипуляциями. Кратов нежно поглаживал пульт, губы его беззвучно шевелились, по лицу блуждала блаженная улыбка. На экране перед ним стремительно проваливался вниз привычный пейзаж Парадиза.

— Что происходит, Костя? — строго спросила Руточка.

— Ничего особенного, — пояснил тот. — Я вас похитил.

Руточка не выдержала и рассмеялась.

— И что же вы сделаете со мной? Потребуете выкуп?

— Не исключено, — серьезно сказал Кратов. — Мне стало известно, что все свое личное время вы посвятили благополучию Парадиза и населяющих его неблагодарных ксенологов. Что вы, требуя от Энграфа и его коллег уважительного отношения к их здоровью, пренебрегаете собственным. В частности — не посещаете Землю в полагающиеся вам периоды отдыха. Я считаю такое положение вещей ненормальным и под свою ответственность направляю вас в отпуск, вернуться из которого вы имеете право не ранее чем через месяц.

— Ого! — удивилась Руточка. — Уж не на Землю ли мы летим?

— Вот именно.

Руточка окаменела от неожиданности. Затем отчаянно попыталась высвободиться из своего угла.

— Остановите это чудовище! — воскликнула она. — Я хочу выйти!

— Ну что вы, Руточка, — мягко сказал Кратов. — Из этого вида транспорта нельзя выскакивать на ходу. Тем более что мы удалились от Сфазиса парсеков на пятьдесят.

— Вы соображаете, что вы наделали?! — закричала Руточка. — Плоддер несчастный! Кому от этого станет хуже? Они и не заметят моего отсутствия, а за садом и огородом нужен уход, пора делать прививку яблоням, подвязывать виноград, пропалывать грядки! А кто будет чистить пруд от тины? Коза Машка со дня на день ждет потомство, какой может быть отпуск?!

— Да, я бывший плоддер, — многообещающим тоном произнес Кратов. — И не советую со мной пререкаться. Иначе я запрещу вам появляться на Сфазисе в течение года.

— Первым же рейсом я вернусь, — упрямо сказала Руточка.

— А я снова вас умыкну.

— Все равно.

— Нет, не все! — рявкнул Кратов. — Вы что — нянька этим великовозрастным сорванцам?! Может быть, носы будете им вытирать? Даже мне видно, что им доставляет удовольствие принуждать вас бегать за ними. А вы терпите, когда вас ни во что не ставят. Ничего страшного за время вашего отсутствия не произойдет, могу вас заверить. Разве что ксенологи обнаружат, как им недостает вашей заботы. И коза отлично разрешится без вашего надзора, как поступали ее предки тысячи лет… Послушайте, Рута, у вас есть семья?

— Родители в Укмерге. Какое это имеет значение?

— Если вы захотите… — Кратов замялся. — В общем, если у вас появится настоящая семья, то я добьюсь продления вашего отпуска на любой срок. — Он стиснул зубы и уставился в мерцающий экран перед собой. — Потому что… работа работой, но женщине положено иметь детей!

— Костя… Вы думаете, что это так просто — создать семью, нарожать детей?

— Нет, я так не думаю. Но гораздо проще, чем вы подозреваете. Не надо только сидеть сложа руки и сетовать на горькую судьбинушку!

Руточка вдруг прыснула и расхохоталась.

— Нет, это невозможно! — всхлипывая сквозь смех, вымолвила она. — Мальчик, который агукал и пускал пузыри на радость папочке с мамочкой, когда я впервые поцеловалась, учит меня жизни! Костик, я же старше вас, неужели не видно?!

— Что с того? Что вы, собственно, такого пережили на своем Сфазисе, в компании Полкана да Мавки, за бесконечными прививками, прополками и козьими проблемами?

— А что пережил ты? — оборвала веселье Руточка. — Детство, отрочество, юность? Ну, был звездоходом, угодил в плоддеры, подался в ксенологи. Я тоже не родилась на Сфазисе, у меня есть свое прошлое!

— Толку-то что? — пожал плечами Кратов. — Наверняка донимали своими заботами кого-нибудь еще. А избыток внимания вреден даже детям — у них от того капризы начинаются. Разве удивительно, что Энграф у вас научился капризничать? «О вас помнят, о вас заботятся!» — передразнил он. — Океаны любви, сплошной розовый сироп. Даже тошнит!

Биотехн вынырнул из экзометрии в верхних слоях земной атмосферы и пошел на снижение. «Никогда такого не видел, — ворчал он. — Все незнакомое…» Он пробил плотные пегие облака и теперь медленно опускался на дневную сторону планеты, чуть покачиваясь в восходящих потоках воздуха.

— Хочу напомнить вам, Рута, — сказал Кратов. — Как и положено, по прибытии на Землю вы обязаны представить своему руководству полный и объективный отчет о состоянии дел на Сфазисе. Надеюсь, вы ни о чем не умолчите.

— Я тоже, — вздохнула Руточка. — Надеюсь.

Чудо-Юдо-Рыба-Кит спланировал в густой ковыль, посреди бесконечной дикой степи, в ложбину между двумя полуобрушившимися курганами. Он продолжал бухтеть и жаловаться, но Кратов уже не слушал его. Он выскочил наружу и, стоя по пояс в сырой траве, жадно впитывал ее трудный шелест, далекие крики всполошенных птиц, раскаты удалявшегося грома. Только что здесь прокатилась гроза, и еще накрапывал мелкий дождик.

— Пяти дней не прошло, — сказал Кратов. — А я успел соскучиться.

Он помог Руточке выкарабкаться из кабины, и теперь они стояли рядом, держась за руки, мокрые и немного встревоженные оттого, что и им передалась грозовая тревога самой степи.

— Где это мы плюхнулись? — спросила Руточка.

— Честное слово, не знаю. Неподалеку я видел автостраду. Если хотите, я вас провожу.

— Не хочу. Здесь я сама. Выберусь на дорогу и вызову какой-нибудь транспорт.

Руточка пошла вперед, раздвигая ковыль руками, оступаясь на невидимых бугорках. Через каждый десяток шагов она оборачивалась, и в ее взгляде Кратову мерещилась неуверенность. Тогда он шутливо грозил ей пальцем.

Потом он вернулся в кабину и долго сидел у открытого люка, молча улыбаясь собственным мыслям.

— Мальчик, — наконец пробормотал он. — Сопляк. Тоже выбрал время…

Он закрыл глаза, и память услужливо вернула ему все накопившиеся за неполные сутки Руточкины образы. Вот она тайком хихикает над его суетливым усердием в освоении премудростей сфазианского быта. Вот она атакует разнеженного Энграфа. Вот она безразлично бредет по тропинке среди земных вишен и яблонь под чужим бессолнечным небом…

«Послушай, звездоход, — подумал он. — Когда ты окончательно повзрослеешь? Уж как тебя жизнь ни мотала, ни била об острые углы… Пора бы тебе на четвертом десятке отучиться влюбляться во всех красивых женщин Галактики. И вообще — биографию Галактического Консула, — при этой мысли он сардонически усмехнулся, — уместно было бы открыть каким-нибудь настоящим делом!»

Он закрыл люк.

— Чудушко, — величественно приказал он. — Домой, Китяра.

Когда биотехн, ворча на донимавшее атмосферное электричество, всплывал над степью к зашторенному низкими тучами небу, Кратову помстилось, будто на обочине автострады одиноко застыла женская фигура.

Он стиснул зубы, отвел взгляд от экрана и не смотрел на него до самого Сфазиса.

9. Возвращение в Парадиз

— Я слушаю вас, Григорий Матвеевич, — сказал Кратов, неслышно возникая в дверях.

Энграф лежал в кресле, закутавшись во все тот же грандиозный халатище. Он был сердит и нахохлен.

— Где Руточка? — спросил он мрачно.

— Я отправил ее на Землю, — с готовностью сообщил Кратов. — Надолго.

— Вы с ума… — начал было Энграф, но натолкнулся на полный ледяной безмятежности взгляд Кратова и осекся. Помолчав, он буркнул: — Вы могли бы приличия ради иногда согласовывать свои решения со мной. Как-никак я руковожу представительством.

— Согласовывать? — кротко переспросил Кратов. — Зачем?

— То есть как? — опешил Энграф. — Вы самовольно лишаете наш коллектив одного из его членов, обрекая на произвол все наше достаточно хрупкое экологическое благополучие. И потом — хотелось бы предварительно поговорить с человеком, отбывающим на Землю. Вы же знаете, как все мы ценим и любим нашу Руточку.

— Ложь, — спокойно возразил Кратов.

Энграф с возмущением передернул худыми плечами.

— Я не потерплю такого тона, — произнес он резким голосом.

— А она терпела, — сказал Кратов. — Сносила от вас любой тон, любые капризы, и со временем вы перестали замечать в ней не то что женщину, а и человека. Вы и ваши коллеги воспринимали ее как досадное обстоятельство, с которым приходится мириться и необходимо бороться в меру сил — грубостью ли, иронией ли. Как побочный эффект великолепных условий для работы. Разве можно, Григорий Матвеевич, называть красивую женщину исчадьем ада?

— Этого не было, — запротестовал Энграф.

— И не то еще было! А когда человек видит, что ни он, ни труд его никому не нужны, он теряет к себе уважение, тупеет и остывает. Так что не ценили вы, не любили Руточку. Вы, специалисты по контактам с самыми что ни на есть невероятными разумными субстанциями, потерпели провал в контакте с обычным человеком. Про-ко-ло-лись! Простите, но это свидетельствует о вашей профессиональной некомпетентности.

— Ну, не стоит утрировать, — недовольно сказал Энграф. — Конечно, все мы несколько увлечены своей работой, но в ксенологии ничего не добьешься без полной самоотдачи. Как и во всяком серьезном деле, между прочим. Каждый из нас находится на своем месте и, вполне естественно, требует уважения к плодам своего труда. Мы — ксенологи, а Руточка — эколог.

— Она ваш труд, сколько мне известно, уважает, — вставил Кратов.

— И не вам судить о компетентности, — продолжал Энграф наставительно. — Моей и чьей бы то ни было. Вы здесь без году неделя, вы еще мальчик…

— Стоп, — оборвал его Кратов. — Я вам не мальчик. Если я здесь, на Сфазисе, значит — я ваш коллега и требую к себе соответствующего отношения. А если вы имеете в виду мой возраст, то вам придется смириться с тем обстоятельством, что я стану называть вас дедушкой.

Энграф даже дышать перестал от негодования. Он сцепил длинные пальцы в замок так, что они побелели, но совладал с собой.

— Хорошо, — выдавил он. — Согласен. Тут вы, как ни досадно, правы.

— Вот вы обиделись, что я не пришел к вам за советом, — сказал Кратов. — А часто ли к вам обращаются другие? Например, знаете ли вы, где сейчас второй секретарь представительства Жан Батист Рошар?

— Болтает со своим плазмоидом, вероятно, — ответил Энграф пренебрежительно.

— Вполне возможно. Но еще более вероятно, что в данный момент он рыщет по огороду в поисках Руточки, дабы она приготовила ему обед.

Энграф поспешно глянул в окно. Он увидел нелепую в своей хламиде долговязую фигуру Рошара, в позе трагического отчаяния замершую над огуречной грядкой.

— Может быть, вы знаете, о чем он болтает с плазмоидом? — осведомился Кратов. — А где пропадает целыми днями Фред Гунганг? Чем занят мифический Бурцев, который вообще здесь не появляется? Чем занят хотя бы один из сотрудников вверенного вам человеческого сообщества?

Энграф конфузливо покусал губы.

— Бездельников здесь нет, — пробормотал он.

— Коллега Рошар испытывает на плазмоиде свою экспериментальную методику организации инконтактных связей посредством среды образов и понятий высшей математики. Занятно, спору нет, но в это время обострилась ситуация в ксенологической миссии Клермонта, которая ведет переговоры с обитателями системы Пирош-Ас о совместной добыче ценных минералов для земной медицины. Миссия подконтрольна Рошару, и там нет ксенологов классом выше четвертого, потому что никто не ждал сложностей. Я был там два часа назад, кое-что мы придумали, но нужна срочная поддержка. Коллега Гунганг участвует в ипостаси посредника в любопытном многоступенчатом контакте, а в подконтрольной ему группе Тамия уныние, потому что аборигены планеты Пратамра отчего-то не идут на контакт, а надо бы, ведь они владеют секретом выращивания знаменитого хлебного куста, который нигде, кроме Пратамры, доселе не обнаружен. Коллега Бурцев канул в небытие, внедрившись в племя примитивных гуманоидов Вериты, а на стационаре Гленарвана он был не более получаса и позабыл там бедную Мавку, обрекая тем самым Полкана на одиночество. Что ему до переживаний какого-то там Полкана?! Я слетал и доставил несчастную Мавку в Парадиз еще утром, можете не хвататься за браслет. Кстати, вы разгадали смысл того послания с Винде-Миатрикс Третьей?

— Нет, не успел, — едва слышно сказал Энграф.

— Потому что сегодня ночью его расшифровала работавшая независимо от вас группа интегральных когитров Уральского филиала Академии наук, не так ли? Да-а… — протянул Кратов укоризненно. — А вы бились над ним, точнее, бездарно убили на него целую неделю своего драгоценного времени!

— Вы и это знаете, — криво усмехнулся Энграф. — Лучше бы вам заняться доверенным вашему попечению стационаром Горчакова…

— Я и там был, — заявил Кратов. — У них полный порядок. Мы договорились с Лейтнером — сам Горчаков в отпуске на Земле, — что раз в два дня он будет по спецканалу докладывать мне обстановку с исследованиями той самой премиленькой планетки, к которой дрейфует стационар.

— Неужели вы успели столько натворить за одно утро? — спросил Энграф недоверчиво.

— Ничего фантастического здесь нет, — промолвил Кратов. — Главное — не сидеть сложа руки, не уговаривать самого себя, мол, все едино не успеть.

— Нет, вы не мальчик, — произнес Энграф раздумчиво. — Вы, коллега, дьявольский коктейль из звездохода, плоддера и ксенолога, с явным преобладанием первых двух компонентов! Как ни огорчительно, вы опять оказались правы. Очень легко мы стали поддаваться на собственные уговоры. Особенно убедительно действует довод, что годы уже немалые. Преподлейший, должно заметить, довод! Человек начинает дряхлеть именно в тот момент, когда впервые согласится с мыслью о своей старости. Да, мыслить, оценивать, анализировать — это мы здорово умеем. А ведь зачастую необходимо отложить всяческие рефлексии на потом и как следует пошевелить конечностями! Успевать, а не искать оправданий собственным опозданиям! Как вы находите, коллега?

— Григорий Матвеевич, — сказал Кратов вкрадчиво. — Хочу поставить вас в известность, что на время отпуска Руточки вам придется принять на свои плечи бремя прополки и подвязывания виноградных кустов.

— Как это? — насупился Энграф.

— Очень просто, — пояснил Кратов с охотой. — Руками и мотыгой. Экология — хозяйство хлопотное, так что всем хватит забот. К примеру, я иду, — он тяжко вздохнул, — принимать роды у козы Машки.

Часть вторая

ЦЕРУС-1

1. Нуль-поток

Они провалились в нуль-поток, словно в омут, и он сразу стал их засасывать — торопливо и жадно. Нуль-поток был хуже омута, хуже самой поганой трясины, из которой есть какой-то, пусть малый, шанс выкарабкаться, уцепившись за нависшую ветку, ущупав подвернувшуюся кочку. За что можно уцепиться в экзометрии, на что опереться там, где ничего нет — самая пустая пустота во вселенной? Кратову, закаменевшему в своем кресле, нуль-поток чудился каким-то библейским Левиафаном со средневековых гравюр, намотавшим чешуйчатое беспредельное удавье тулово на теплые бока Чуда-Юда и приноравливавшимся, как бы поскорее заглотать его целиком — с чавканьем и присвистом. А покуда он просто душил его, отнимая накопленную для экзометрального перехода энергию, и не по крохам, как это случается при кратковременной стычке с одиноко блуждающими нуль-облачками, а сразу большими кусками. Хищно отъедая у Чуда-Юда месяцы и годы его бесконечной жизни… Но Чудо-Юдо-Рыба-Кит был молод и азартен, он боролся за себя и за хозяина, заполняя самую пустую пустоту вокруг себя ориентированным энергополем, бултыхаясь и карабкаясь в им же созданном озерке нормально заряженной материи, надстраивая самому себе спасительную ветку, лепя из подлой трясинной жижи кочку-выручалочку. Кратов, скорчившись в темном пузырьке кабины, снова и снова пытался связаться со стационаром, но ЭМ-связь гасла в нуль-потоке, вязла в нем, растворялась. «Могу я помочь тебе?» — мысленно спрашивал Кратов у Чуда-Юда. Ответа не было. Да и какой нужен был ответ? Биотехн боролся молча. Тогда Кратов закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Извне до него не доносилось ни единого звука — и не могло быть никаких звуков, — в кабине было мягко и уютно, не холодно и не жарко, даже не трясло. Смертельная схватка шла незримо и неощутимо. «Уснуть, что ли?» Кратов поежился. Уснуть, не ведая, проснешься ли. Глупо… Если Чудо-Юдо-Рыба-Кит проиграет, никому и никогда не узнать, где нашел свой конец Константин Кратов, он же Галактический Консул, как его иногда величают братья по крови. Те, кто постарше, — с легкой и доброй иронией, ровесники — с дружеским уважением, а неоперившиеся птенчики — с широко распахнутыми от восхищения и зависти глазищами. Его исчезновение станет одной из великих тайн Галактики. Нуль-поток попросту разъест выдохшегося биотехна вместе с наездником, точнее — внутриездником. И унесется дальше, ищи ветра в поле…

«Ненавижу, — думал Кратов, стискивая кулаки. — Сидеть в самом сердце отчаянной драки за твою же жизнь и тупо, животно ожидать исхода, не пошевелив даже пальцем! Если бы можно было выйти, поплевать в кулаки и с разворота закатать врагу по зубам — да только где найдешь у этого врага зубы?!»

— Чудушко! — позвал он, уповая, что хотя бы словами посодействует биотехну. — Рыбина! Ты должен победить. Ты должен…

Чудо-Юдо победил.

Нуль-поток выпустил их и прошел мимо, прокатился вскользь, будто порыв ледяного чужестранного ветра в теплой ночи. Родной, ласковый свет звезд проник в кабину, отогревая оцепеневшего в смертной тоске человека. Медленно и грустно кружась, как сорванный с влажной ветки осенний лист, изнемогший Рыба-Кит погружался в Млечный Путь.

— Как ты? — спросил Кратов.

— Устал, — ответил Чудо-Юдо. — Не могу… Надо отдохнуть…

— Может быть, все же дойдем до стационара?

— Нет, устал. Надо спать, долго спать, и чтобы свет и тепло…

— Хорошо, дружок.

Кратов дождался, когда ожили замороженные нуль-потоком приборы, и дал в пространство свои позывные. Кабина быстро наполнилась живыми голосами Галактики, предлагавшими свою помощь на знакомых и незнакомых языках.

— Кратов! — услышал он сердитый зов начальника стационара Лермана, на встречу с которым, собственно, и спешил. — Куда вы запропастились? Ваш корабль прекратил подавать пеленг. Могу выйти навстречу.

— Не нужно, — откликнулся Кратов. — Мы вляпались в нуль-поток, но благополучно выкарабкались. У нас все в порядке.

— Вас там что — несколько? — насторожился Лерман.

— Нет, я один, — пробормотал Кратов и тут же сообразил, что сказал «мы» о себе и биотехне, который лишь для него был другом, а для всей прочей Галактики — обычным межзвездным транспортом. — Мой корабль растратил много энергии. Мы отдохнем и через пару суток будем у вас.

— Любопытно, где вы намерены провести эти сутки, — недовольно произнес Лерман. — Ну да это ваше дело. Временами я буду выходить с вами на связь, если, конечно, вы не возражаете.

— До встречи, — сказал Кратов.

Чудо-Юдо дремал.

— Пойдем к ближайшей звезде, — разбудил его Кратов. — Опустимся на планету. Если там будут планеты, где свет и тепло.

— Пойдем, — сонно пробормотал Чудо-Юдо. — Туда, где свет и тепло…

2. Мохнатые лягушки

Низкое безоблачное небо оказалось ясно-голубым. Вдоль горизонта протянулись невысокие серые сопки, на склоны которых наползал корявый игольчатый кустарник. Грязно-бурый разлапистый мох был припорошен легким кисейным снежком. В зените маячил тусклый, желтый в красноватой небогатой короне, пятачок солнца. Кратов с хрустом потянулся и выскочил из кабины, прошелся колесом, но получилось не слишком-то ловко — бухнулся в снег и остался лежать, разметав руки.

— Хорошо! — весело крикнул он в морозную пустоту. — Свет и тепло!

Биотехну, привычному к абсолютному нулю, здесь было и взаправду тепло, и он вбирал энергию всей своей залоснившейся кожей. Кратов же скоро почувствовал зябкие мурашки между лопаток.

— Повалялись и будет, — скомандовал он себе и резво побежал назад, в нагретую живым теплом Чуда-Юда кабину.

Прежде чем отгородиться от чужого холодного мира защитным экраном, он обернулся. Он сделал это, потому что внезапно ощутил на себе чей-то взгляд.

Метрах в десяти от биотехна бугрилась темная, слегка припорошенная снегом кочка. Заметив резкое движение Кратова, кочка встревоженно трепыхнулась, и теперь стало очевидно, что никакая это не кочка, а живое существо, сильно смахивающее на огромную бурую лягушку, покрытую длинным жестким волосом, свалявшимся на загривке. Тупые глаза навыкате безразлично наблюдали за Кратовым, а короткие мощные лапы вцепились в мшистую подушку — то ли для опоры, то ли для душевного успокоения, чтобы не удрать от страха перед пришельцем.

У Кратова моментально пропало желание возвращаться в кабину, даже несмотря на озноб. «А ну, прекратить!» — мысленно прикрикнул он на себя, и предательские мурашки сгинули — не до них было. Кратов спрыгнул на снег и сделал осторожный, но достаточно уверенный шаг в сторону аборигена. Могло, конечно, последовать и нежданное нападение, но здесь Кратов целиком полагался на свою реакцию. Вдобавок, он всей спиной чувствовал неизмеримую силу подобравшегося в напряженном молчании Чуда-Юда. Существо между тем не испытывало перед человеком особого смущения. Быстро приподнявшись на полусогнутых лапах, оно ловким и совершенно лягушачьим движением сместилась назад ровно на один шаг, и снова их разделяли все те же десять метров. Но, прежде чем оно присело и заякорилось за мох, Кратов успел высмотреть, что вокруг выпуклого пузца аборигена была небрежно обмотана грубо выделанная шкура.

Кратов неторопливым, плавным движением, чтобы не спугнуть неведомое существо, поднес к лицу видеобраслет и вызвал Лермана.

— Послушайте, где я нахожусь? — спросил он шепотом, стараясь не выдавать волнения.

— Занятно, — усмехнулся Лерман. — Я ожидал узнать об этом от вас.

— Вы можете немедленно запеленговать меня?

— Естественно, — произнес Лерман и на миг пропал. — Я распорядился. А что, собственно, стряслось?

— Похоже на контакт.

Лерман удивленно поцокал языком и замолк. Чтобы не окоченеть, Кратов напряг мышцы, расслабил и в унисон прилившей к коже волне тепла вообразил, что нежится на приморском пляже и чуть ли не изнывает от жары. Лягушкообразное существо сохраняло полнейшую невозмутимость, редко помаргивая нижними веками. Из наползших на солнце тучек посыпало, крупные белые хлопья садились Кратову на непокрытую голову, таяли и щекотными каплями сбегали за шиворот.

— Везет же вам, — наконец отозвался Лерман. — Забрось вас на старушку Луну, вы бы и там нашли, с кем завязывать контакт.

— Ближе к делу, — взмолился Кратов. — Здесь прохладно. Как на старушке Луне без скафандра.

— Звезда называется Церус. Открыта весьма давно и не нами, но детально не изучалась, только зондировалась. Планеты при этом обнаружены не были. По праву первопроходцев система может быть колонизирована цивилизацией с планеты Хаффа, система Гамма Компаса, и мы сейчас запросим у них подтверждение их намерений.

— Не надо никаких запросов, — прервал его Кратов. — Сообщите нашим друзьям с Хаффы, что в связи с открытием на планете… м-м… Церус-1 разумной расы они потеряли право на колонизацию системы.

— Наверное, еще и гуманоиды?

— Нет, к сожалению. Но довольно симпатичный парень.

— Или девушка. Прислать к вам ксенологов?

— Ни в коем случае! Согласие на контакт еще не получено, а все необходимое для предварительных переговоров у меня есть.

— Ну, как угодно. Что вы намерены предпринять?

— Пока только постараться вызвать к себе симпатию хозяина здешних мест. Жаль, что он один. Впрочем, это скорее разведчик, нежели хозяин.

— Почему вы так решили?

Существо приподнялось с насиженного места — снег под ним протаял до мха, — простерло волосатую лапу куда-то вбок, распахнуло внушительную пасть и сипло, несолидно для своих размеров пискнуло. Потом проворно отбежало, переваливаясь и вскидывая ноги с широкими трехпалыми ступнями, и опять пришипилось. Кратов поглядел вбок и выругал себя за неосмотрительность.

Целая стая мохнатых лягушек удобно расположилась полукругом возле Чуда-Юда и спокойно изучала Кратова, в то время как он пялил глаза на разведчика и служил идеальной мишенью для камня, копья, дротика, фогратора — словом, для любого проявления недоброй воли.

— А они, должно быть, миролюбивы, — пробормотал Кратов.

— Да что вы все молчите?! — взорвался Лерман.

Кратов почувствовал предупреждение об угрозе, посланное биотехном, и поспешно обернулся. Ковыляя на кривых мускулистых ногах, к нему приближался огромный, ростом с человека, туземец, закутанный в грязную шкуру. В руках он легко нес длинную суковатую дубину.

— Ну вот вам, здрасьте, — сказал Кратов. — Кажется, мне предлагают дуэль.

— Кто?! — застонал Лерман.

— Судя по всему, местный сатрап. Я же вторгся в его владения, и теперь мне следует доказать этому князьку, что у меня есть основания для подобной наглости.

Князек остановился в нескольких шагах от Кратова и оперся о дубину, пристально разглядывая соперника.

— Привет, — сказал Кратов. — Я пришел один. С голыми руками.

— Я полагаю, вы не намерены с ним драться? — осведомился Лерман испытующе.

— Как раз напротив, — сказал Кратов. — Иначе он меня сочтет за труса и проходимца и не станет уважать. Кто же уважает труса? А уважение в контакте жизненно необходимо.

— Оружие-то у вас есть? — изнывал за несколько парсеков отсюда Лерман.

— Откуда? Я же летел к вам. А вот у него есть изрядная дубина и, похоже, каменный нож.

— Я бы на вашем месте немедленно вернулся на корабль…

— Ну, на вашем месте я советовал бы то же самое.

— Найдите хотя бы дубину!

— Да, добрая дубина сейчас не помешала бы. Однако за неимением оной придется вынужденно наподдавать ему чем придется.

— Константин! — возопил Лерман. — Вы же рискуете!

— Не сердитесь, коллега. Но сейчас на меня нападут, а своими переживаниями вы меня расхолаживаете.

С этими словами Кратов прервал связь и остался один на один со своим противником, излучавшим спокойствие, мощь и полную уверенность в собственном превосходстве. Но тут не выдержал Рыба-Кит: «Внимание! Чужой хочет напасть, нейтрализую чужого!» «Не сметь!» — мысленно рявкнул Кратов.

— Ну, я готов, — сказал он князьку и сильно пихнул его в плечо, твердое и холодное, как камень.

В тот же миг дубина обрушилась на то место, где он только что стоял. Кратов охнул от стремительности этой атаки, взвинтил всю свою реакцию до предела и с натугой поспел проскользнуть под удар, очутившись за спиной соперника вне зоны его видимости и рассчитывая так поставить его в тупик. Это было ошибкой, и следующий удар, направленный в акробатическом изгибе назад, едва не поразил его. Кратов просто не мог знать, что на затылке князька окажется третий глаз — такой же равнодушный и выпуклый, как и два передних.

Удары сыпались на него с немыслимой быстротой, вперед, в стороны и назад, из самых неожиданных положений. Кратову помогало то обстоятельство, что князек сражался, держа дубье обеими руками. Будь у него по сабле в каждой руке, как у лихих рубак земной древности, Кратову давно пришлось бы улепетывать. Куда бы он ни кинулся, куда бы ни нырнул, он всегда оказывался в поле зрения противника. Разъяренная мохнатая лягушка, вставшая на дыбы, теснила его к плотному ряду распаленных зрелищем болельщиков, приподнявшихся со своих мест, возбужденно колотивших по мерзлому мху передними лапами и хищно свистевших собранными в дудочку уродливыми ртами. Кратов уже не страдал от холода — от него валил пар. Усталость пока не подступала, но и князек был неутомим, вот что тревожило. Поединок грозил затянуться, к тому же у Кратова не было панорамного обзора, и он не мог поручиться, что сзади на него не набросится какой-нибудь княжеский прихвостень.

Вместо того чтобы уклониться от очередного удара, Кратов сделал шаг вперед и подставил под летящую в него дубину блок из двух рук, рассчитывая, что князек от неожиданности выпустит оружие. Однако тот держался за него цепко и произошло иное: дубина влажно хрупнула и переломилась, чувствительно огрев Кратова по плечу. Князек с негодованием отшвырнул бесполезный обломок и ринулся на Кратова, вытянув перед собой растопыренные пальцы. Натолкнувшись на несильный встречный удар в лоб, он резко опрокинулся и замер, распластался на вытоптанном снегу. Теперь он напоминал пожилую, видавшую виды жабу. Круглое брюхо князька часто вздымалось и опадало. Да и Кратов тоже весь был в мыле. Растирая возможный синяк на предплечье, он опустился рядом с поверженным вожаком лягушиного племени и спросил:

— Будем разговаривать мирно?

Тот подобрал ноги и сел, крутя башкой. Видимо, он не так часто проигрывал поединки и теперь переживал новизну ощущений. Кратов неспешно огляделся. Вокруг них сомкнулось кольцо зрителей, спокойно помаргивавших и безмолвно таращившихся на пришельца. Тогда Кратов с сожалением поднялся, выпрямился и пошел прямо на окружение, отделявшее его от Чуда-Юда. Туземцы расступились. Должно быть, это были первобытно честные твари, и не стоило напряженно ждать внезапного удара в спину, но до самой кабины Кратов прилагал все силы, чтобы не обернуться и проявить малодушное недоверие.

Все это время Лерман держал паузу, но под конец не утерпел и вызвал Кратова, когда тот уже переоделся в легкий скафандр с подогревом, перекинул через плечо сумку с походным лингваром «Портатиф де люкс» и прочими полезными вещами и приготовился выпрыгнуть на хрустящую свежей изморозью поверхность планеты Церус-1.

— Рассказывайте, — потребовал Лерман.

— Я победил, — горделиво сообщил Кратов. — Теперь он обязан меня уважать и станет разговаривать на равных.

— Душевно рад за вас. Оригинальная манера установления преконтактных связей: пробудить в партнере пиетет непринужденной вздрючкой. Когда вы отбываете к нам?

Кратов тяжело вздохнул. Его мучило раскаяние.

— Виктор, — сказал он виновато. — Не сердитесь на меня. Вы тоже ксенолог и должны меня понять. Разве часто удается вот так наткнуться на гуманоидную разумную расу?

— Я так и знал, — почти весело заявил Лерман. — В кои-то веки посчастливилось залучить вас в гости. И тут, разумеется, просто обязаны были подвернуться эти злополучные гуманоиды, которые и на гуманоидов, наверное, не похожи!

— Похожи, — пробормотал Кратов. — Особенно издали.

— Что с вами поделать? Резвитесь. Не забывайте иногда выходить на связь. Да, и заведите себе дубину. Крепкую, чтобы не ломалась.

— А у него сломалась, — вдруг сказал Кратов.

— То есть как сломалась? — опешил Лерман. — Во время боя?!

— Именно.

— Отчего? Надеюсь, не от соприкосновения с вашей головой?

— Вы переоцениваете мои личные качества, Виктор. Сырая была, трухлявая.

Лерман напряженно засопел.

— А ведь это знак, — сказал он раздумчиво. — Некоторым образом символ. Что за смысл ему было драться трухлявой дубиной?

— Действительно, — подтвердил Кратов. — И я так подумал секунду назад. Такой штуковиной не убьешь. В лучшем случае, контузишь. Она просто переломится о голову противника.

— Тогда все кристально ясно.

— Да, он не хотел меня убивать. И это тоже знак. Я нужен ему живым.

— Как специалист по контактам, — не утерпел Лерман.

Кратов задумался, барабаня пальцами по теплому боку Чуда-Юда. Он уже был совершенно убежден, что никуда не улетит с Церуса-1. В нем лавиной нарастал наполовину профессиональный, наполовину чисто человеческий интерес: отчего князек не хотел уничтожить не похожего на все когда-либо им виденное, отвратительного внешне, дурно пахнущего чужака? Это малохарактерно для примитивных рас, агрессивных и нетерпимых ко всему инородному. Это наводит на размышления.

— Константин, — позвал Лерман. — Куда вы исчезли?

Кратов встрепенулся:

— Я здесь. Думаю.

— Полезное времяпрепровождение. Я хочу напомнить вам: если вы нуждаетесь в помощи…

— Спасибо, коллега. Пока я не жду осложнений.

— Понятно, — с досадой сказал Лерман. Похоже, он и сам был не прочь с головой окунуться в труднодоступную на его посту полевую работу ксенолога. — Удачи вам.

«Зачем все это мне? — корил себя Кратов. — В самом деле: на стационаре меня ждут более серьезные проблемы, нежели внеплановое наведение мостов с расой разумных лягушек. Здесь прекрасно могли бы управиться и обычные специалисты по контактам. Получается, что в самый разгар работ я нежданно бросил все и удалился в самовольный отпуск. Хорош, однако, отпуск, если синяки остаются».

Рассуждая подобным образом, он приближался к запорошенным слабой поземкой, поджидавшим его в напряженной тишине разумным обитателям планеты Церус-1.

3. Приглашение в гости

— Вы что — серьезно? — спросил Кратов с раздражением, на миг позабыв, что его не понимают.

Князек вытянул синие губы в трубочку и недовольно свистнул. Он не видел веских причин для задержки и не привык сталкиваться с неподчинением. Его скользкая лапа легла на плечо Кратову, и тот ощутил мягкое, но настойчивое подталкивание.

— Ну-ну, не так скоро, — пробормотал Кратов, опустился на корточки и заглянул в нору, куда его приглашали.

Из беспросветно черного отверстия диаметром не больше метра тянуло теплым запахом болота. Дно лаза было покрыто слоем вязкой бурой жидкости, напоминавшей торфяную взвесь. В кромешной мгле чудились отдаленные тяжкие вздохи и неясное посвистывание.

— Я не хочу туда, — отчаянно жестикулируя, заявил Кратов. — Там темно, — он закрыл глаза ладонью. — Там грязно, — он с содроганием окунул палец в мерзкую слякоть и провел по чистому снежку у своих ног.

Князек зашипел, ссыпался на четвереньки и проворно убежал в нору, непонятным образом вписавшись в ее размеры. Спустя мгновение он выскочил оттуда и отряхнулся, быстро подпрыгивая на месте.

— Я понимаю, что у тебя грязеотталкивающая шерсть, — сказал Кратов. — Но у меня-то нет! И я привык к свежему воздуху.

Трехпалая рука хлебосольного хозяина потянулась к торчавшему из-за меховой юбки каменному ножу.

— Только не надо эффектов на публику, — поморщился Кратов и поймал князька за запястье. — Ты же не забыл, что я сильнее.

Тот равнодушно моргнул и попробовал высвободиться, но Кратов подержал его ровно столько, чтобы он осознал тщетность своих попыток, и только тогда отпустил. Князек разразился шипением и резкими взвизгами, энергично убеждая Кратова в настоятельной необходимости следовать за ним в нору.

— Вероятно, ты хочешь удивить меня роскошью своих чертогов, — хмыкнул Кратов. — Конечно, это слишком большая честь для меня.

Он опустил забрало шлема и перекрыл вентиляцию. Перемена внешности не произвела на князька и его вассалов ни малейшего впечатления, они продолжали сидеть в полном безразличии, изредка разевая огромные рты. Кратов сделал глубокий вдох и подтолкнул князька к лазу. Тот резво юркнул в темноту, и Кратов осторожно последовал за ним, с отвращением упираясь ладонями в осклизлые стенки и скользя в жирно хлюпающей луже. «Тяжек ты, хлеб ксенолога», — подумал он.

Через несколько метров путь пошел под уклон, и Кратов неудержимо поехал вниз. Его немного успокаивало то обстоятельство, что чуть впереди серым треугольником маячила спина князька. Раздался ленивый всплеск, и спустя мгновение Кратов с разбегу вкатился в омерзительную вязкую жидкость, сразу скрывшую его с головой. Здесь оказалось целое подземное озеро грязи, которое нимало не препятствовало разумным лягушкам в их передвижениях, одновременно делая их жилище недоступным для наружных врагов, буде таковые существовали. Кратов испытал некоторое удушье: очевидно, в этом болоте содержалось критически мало растворенного кислорода, и селективные мембраны скафандра не справлялись. Кто же предполагал, что придется лезть в трясину? Первым побуждением Кратова было повернуть к выходу, он устремился на поверхность, но голова его внезапно уперлась в каменистый свод, не позволивший вынырнуть, вдохнуть полной грудью, очистить легкие от губительной углекислоты… В мозгу заплясали веселые разноцветные кляксы, горло перехватили спазмы. Из последних сил шевеля руками, Кратов погружался в бездонную топь. «Глупец, — вяло выругал он себя. — Самонадеянный глупец…» Его заключительной мыслью перед тем, как окончательно сдаться, было: «Неужели не помогут?..»

Ему помогли.

Князек, зачуяв — либо заметив третьим глазом — неладное, вернулся и сгреб обмякшее тело Кратова под мышки, пренебрегая всякими правилами спасения утопающих. Впрочем, тот уже не имел энергии, чтобы помешать своему вызволителю. Сделав несколько мощных гребков ногами, князек вытолкнул обеспамятевшего гостя на лысый клочок суши в самом центре подземной пещеры.

4. Лягушиное княжество

Разумные лягушки гордо величали себя Земляными Людьми — так перевел их родовое название лингвар. Язык их был примитивен, скуден словами и сугубо конкретен. По типу он был близок мертвым корнеизолирующим языкам Земли, не имевшим словообразования и отражавшим отношения между словами нехитрым примыканием либо специальными лексическими единицами. Большие тонкогубые рты лягушек складывались в трубочки, издавая при этом свистящие и шипящие звуки различной высоты и длительности. Как и надеялся Кратов, прихваченной им с корабля аппаратуры оказалось вполне достаточно, чтобы составить краткий словарь языка Земляных Людей. На это понадобилось около пяти часов задушевной беседы с князьком. Тот воспринял процедуру лингвистического анализа со стоическим равнодушием, ничему не удивляясь и ни от чего не отказываясь. Он располагал неограниченными ресурсами свободного времени.

Наконец Кратов удовлетворенно вздохнул и любовно погладил свой лингвар по прохладному боку.

— Теперь мы вполне созрели, чтобы познакомиться, — сказал он. — Итак, слушай: меня зовут Кратов.

Лингвар невнятно зашелестел, засвистел и фистулой повторил: «Кратов». Князек, сидевший по шею в болоте, отчаянно замигал, и в его выпученных глазах мелькнуло невиданное прежде выражение: должно быть, он испытал крайнее изумление. Стайка его прихвостней с бульканьем погрузилась в трясину.

— Как — зовут — тебя? — раздельно спросил Кратов.

Призвав на помощь все свое достоинство, князек запищал неподобающим его богатырской стати голоском и ткнул пальцем в сторону человека.

— Большая Дубина, — с выражением провещал Лингвар. — Вариант: Самая Большая Дубина. Вариант: Дубина Дубин. Вопрос: почему говорит черный глазастый камень, вариант: глаза в черном камне? Вопрос: разве у Человека в Лысой Шкуре нет языка?

— Я вложил свой язык в уста глазчатого камня, — пояснил Кратов. — Я чужой твоему племени и не умею говорить понятно для твоих ушей.

— Поправка, — вклинился лингвар. — Земляные Люди не имеют ушей. Они слышат подглазными мембранами.

— Поправку разрешаю, — проворчал Кратов.

Князек, снедаемый любопытством, лег на живот и почти уткнулся носом в прибор, стараясь разглядеть источник света и звука внутри него. Изыскания, однако же, не препятствовали ему поддерживать беседу.

— Человек в Лысой Шкуре — не человек, — сказал он.

— Большая Дубина говорит правильно, — согласился Кратов.

— Человек в Лысой Шкуре — злой дух.

— Большая Дубина говорит неправильно.

— Человек в Лысой Шкуре — добрый дух.

Кратов призадумался. Ему не улыбалось выступать в роли материального подтверждения только зарождающихся религиозных верований в диком племени разумных лягушек. Однако он отдавал себе отчет в том, что подробное разъяснение способа, каким он прибыл на Церус-1, только укрепит вождя Большую Дубину в его заблуждениях. Что ж, время для просветительской деятельности здесь еще не наступило.

— Большая Дубина говорит правильно, — со вздохом произнес он, не удержался и добавил: — Почти.

К его неудовольствию, лингвар промолчал. Вероятно, в системе понятий Земляных Людей не существовало выражений для половинчатых истин.

— Человек в Лысой Шкуре — добрый дух моего племени, — продолжал лягушиный вождь.

Здесь можно было бы и согласиться, но тогда мог последовать каскад вопросов о происхождении доброго духа. Не исключалась возможность того, что Кратову пришлось бы назвать точное имя и титул умершего — или погибшего — предка, которым он был при жизни. А вдобавок и причину смерти. Некоторые цивилизации были щепетильны в подобных вопросах и могли сурово наказать духа-самозванца. Поэтому Кратов, скрепя сердце, ответил:

— Я добрый дух всех племен.

По-видимому, это был не самый удачный ответ, потому что на панели прибора впервые замигал индикатор интонационного дискомфорта, указывавший на неудовольствие, раздражение либо неприкрытую враждебность в голосе собеседника.

— Вопрос: Человек в Лысой Шкуре — добрый дух и Каменных Людей, вариант: Людей из Камня, и Водяных Людей, вариант: Подводных Людей, и Тех, Кто живет в Деревьях, вариант: Тех, Кто Прячется в Стволах, — лингвар поднатужился и выдал на пределе своей фантазии: — Вариант: Дриад… А также…

— Я пришел к твоему племени, — резко оборвал сетования Большой Дубины насторожившийся Кратов.

Индикатор продолжал тлеть, хотя и не так ярко.

— Вопрос: Человек в Лысой Шкуре пришел помочь Земляным Людям?

— Да, помочь, сильно помочь, — выпалил Кратов, стараясь вернуть утраченное благорасположение князька, и с удовлетворением отметил, что тот успокоился.

— Земляным Людям нужна помощь доброго духа, — пояснил Большая Дубина. — У них давно не было своего доброго духа.

— Большая Дубина не хотел убивать меня, — намекнул Кратов. — Он хотел пленить меня живым.

— Человек в Лысой Шкуре говорит правильно. Земляным Людям не нужен мертвый добрый дух.

Судя по словам и поведению, лягушки не питали исключительного религиозного трепета перед потусторонними силами. Да и потусторонними ли? Очевидно, они вкладывали в понятие «дух» несколько иной смысл, нежели далекие предки людей. Злой дух мог напакостить Земляным Людям, и тогда его, возможно, следовало прогнать в тычки или убить. Добрый же дух, напротив, был полезен, и надлежало заполучить его в союзники любыми доступными средствами, в том числе и при посредстве удара трухлявой дубинкой по голове. Быть может, обитатели Церуса-1 вообще не считали, что дух — это некое сверхъестественное существо? Кто же в таком случае, по их мнению, Кратов? Уродливая лягушка в «лысой шкуре», способная на мелкие услуги? Военный консультант? Судя по всему, Большая Дубина испытывал нужду в специалистах по ведению боевых операций, коли с такой неприкрытой враждебностью отзывался о каких-то там Каменных Людях и Дриадах.

Но Кратов твердо решил попытать счастья под изначально принятой личиной доброго духа всех племен.

— У Земляных Людей есть враги? — спросил он.

— У Земляных Людей много врагов, — подтвердил вождь Большая Дубина. — Земляных Людей много, очень много. У Земляных Людей дом в каждой сопке, в каждом болоте. Но врагов много, очень много, очень и очень много. Вариант: видимо-невидимо.

— Большая Дубина — вождь всех Земляных Людей? — осведомился Кратов.

— Большая Дубина — вождь только здесь, — признался князек. — Другие болота — другие вожди.

Кратов расценил слова Большой Дубины как указание на то, что термин «Земляные Люди» подразумевает достаточно многочисленную группу племен, переживающую тяжелые времена в затяжной войне против более организованного и сильного врага, посягнувшего на их владения. Обычный межплеменной конфликт, довольно просто регулируемый на уровне переговоров через посредников. А посредниками здесь вполне могли бы выступить и земные ксенологи…

— Я должен подумать, — сказал Кратов.

— Пусть Человек в Лысой Шкуре думает, — великодушно согласился Большая Дубина. — Но не долго.

Он сполз на брюхе обратно в теплую грязь так, что на поверхности остались одни лишь глаза, да и те понемногу смежились в дремоте. Кратов выждал, когда князек уснет окончательно, отключил лингвар и вызвал Лермана.

— Что новенького? — бодро спросил тот.

— Ничего, что было бы неведомо земной ксенологии, — сказал Кратов. — Это разумные амфибии, внешне напоминающие лягушек. Они располагают прекрасно развитым теменным глазом. Живут в подземных болотах, куда пробиваются термальные воды. Их много, и они воюют, причем неудачно. Я думаю, пора высылать ксенологическую миссию.

— Наконец-то, — с удовлетворением произнес Лерман. — Миссия уже готова. Дайте ориентиры для высадки.

— Пусть ищут пеленг моего биотехна. Там неподалеку расположена гряда сопок, у подножия которых есть лазы к местам обитания амфибий. Впрочем, я рассчитываю лично встретить миссию в сопровождении здешней родоплеменной знати.

— Как зовут вождя?

— Большая Дубина.

— Я не спрашиваю вас об уровне его интеллекта, — мягко сказал Лерман.

— Это его имя.

— О! — воскликнул Лерман и захохотал.

Кратов с неудовольствием прислушался к его веселью, не понимая, чем оно вызвано. Потом до него дошло, и он вымученно улыбнулся.

— Да нет, он толковый мужик.

— Ну и отлично, — промолвил Лерман, успокоившись. — Миссия прибудет через двадцать часов. Не делайте глупостей, Константин, не ввязывайтесь в дуэли. На вашем месте я вообще вернулся бы на корабль.

— На вашем месте я советовал бы то же самое, — парировал Кратов, и они посмеялись еще.

В пещере было темно, жирные испарения оседали на ткань скафандра грязными потеками, пахло тухлятиной. Однако Кратов чувствовал себя великолепно, восседая на крохотном клочке относительно сухой тверди в окружении зыбкой трясины с торчавшими из нее головами Земляных Людей. Он сладко потянулся, встряхнул затекшими плечами и врубил лингвар.

— Я помогу племени вождя Большой Дубины, — сказал он с воодушевлением. Князек приоткрыл один глаз. — К вам придут такие же добрые духи, как и я. Много, очень много добрых духов. И Земляные Люди будут спокойно добывать пищу вместе с Каменными Людьми и…

Краем глаза он уловил слабое тление проклятого индикатора.

— Человек в Лысой Шкуре говорит глупые слова, — с раздражением отозвался князек. — Вопрос: хочет ли он посмотреть, какую пищу добывают Земляные Люди?

Почувствовав, что допустил прокол, Кратов обернулся. Его едва не вывернуло наизнанку, однако он успел все разглядеть в деталях. Способность видеть в темноте и природная зрительная память сыграли с ним злую шутку, намертво отпечатав тошнотворную картину в его мозгу.

На соседнем бугорке двое Земляных Людей, ловко орудуя каменными ножами, разделывали тушу какого-то животного: удаляли тускло-сизые внутренности, отдирали пропитанную темной кровью шкуру от серых мышц. То, что осталось от добычи, еще сохраняло свои очертания. При жизни это существо напоминало гигантскую бесхвостую ящерицу, поросшую короткой игольчатой шерстью, — Кратов вспомнил эту шерсть, она покрывала грубо выделанные одеяния князька и его соплеменников. Конечности ящерицы жутко походили на человеческие руки — главным образом из-за тонких пальцев с острыми невтягивающимися когтями. У самой кромки трясины валялась отрезанная голова, лысая, с топорщившимся на макушке кожистым гребнем. Один глаз был поврежден, зато другой остекленело смотрел на Кратова с застывшим выражением ненависти и боли. Узкий клювообразный рот был плотно сжат, а в заостренные книзу мочки ушных раковин были вдеты большие серьги из полуограненных самоцветных камней.

5. Добыча Земляных Людей

Кратов провел липкими пальцами по лицу. Ему было дурно, скафандр душил, никак не отступала гадчайшая внутренняя дрожь.

— Кто это? — почти беззвучно спросил он.

Он был вынужден повторить вопрос, чтобы лингвар уловил его и смог перевести.

— Каменный Человек, — ответил князек. — Охотники убили среди скал и притащили с собой. Вкусное мясо. Много вкусного мяса. Много теплой шкуры.

— Где живет Каменный Человек?

— Каменный Человек не живет. Охотники убили Каменного Человека. Много мяса.

— Да подавился бы ты своим мясом, — прошипел Кратов.

И быстрым движением заблокировал лингвар, чтобы не дать ему донести до князька оскорбительную фразу.

«Спокойно, — подумал Кратов. — Надо все делать спокойно, звездоход. Что ты, собственно, ожидал здесь увидеть? Вегетарианскую идиллию? Конечно, они убивают друг друга, а потом жрут. Много мяса».

— Где живут другие Каменные Люди?

— В камнях. Много камней — много Каменных Людей.

Большая Дубина опять съехал на излюбленную тему о мясе. Кратов, стиснув зубы, ждал, чем он закончит. Князьку скоро надоело бормотать одно и то же, и он стал выдавать полезную информацию.

— Много камней — много хижин. Каменные Люди делают хижины из камней. Но Земляные Люди ждут, когда Каменный Человек выйдет из хижины, долго ждут. Потом убивают. Много мяса.

Тусклый взгляд князька устремился мимо Кратова — на расчлененную добычу. Назревал дележ, и Большая Дубина моментально утратил интерес к доброму духу своего племени. Расплескивая вонючую жижу, он кинулся за персональной долей. Низкие своды наполнились жирными шлепками — многочисленные обитатели подземного болота спешили на пиршество. Кратов отвернулся, закрыв глаза, опустил забрало шлема. За его спиной разумные обитатели планеты Церус-1 жрали мясо местной охотничьей дичи. Эта дичь умела строить дома из камней и гранить самоцветы.

Две разумные расы на одной планете… Случай из ряда вон выходящий. Низкий уровень развития обеих рас исключает их мирное сосуществование. Поэтому амфибии будут охотиться на ящериц, пока те не придумают способ эффективной обороны от них. Ни те ни другие, конечно, не подозревают о разумности своих естественных врагов. А если и подозревают, то нет им до того дела. Мохнатым лягушкам нужна добыча, и наплевать, что добыча способна мыслить… «Придется вмешиваться, — думал Кратов. — Разъединять расы, вероятно — расселять в разные области и следить, чтобы их пути не пересекались. По крайней мере, до тех пор, пока они не усвоят простую истину, что убивать братьев по разуму нельзя».

Вождь Большая Дубина выполз на островок и прилег кверху брюхом. Его жабья физиономия выражала сытое удовлетворение. Так, во всяком случае, представлялось Кратову, гнавшему прочь от себя непрошеное, недопустимое отвращение к партнеру по контакту.

— Добрый дух не просит своей доли мяса, — констатировал князек. — Это хорошо. Добрый дух не жадный.

Кратова передернуло.

— Разве Земляные Люди не могут есть другое? — спросил он.

— Нет, — уверенно сказал Большая Дубина. — Здесь больше нечего есть. Только Каменные Люди. Они хитрые. Но охотники хитрее. И сильнее.

— Ты говорил о Водяных Людях, — напомнил Кратов.

— Водяных Людей нельзя есть, — веско произнес князек. — Можно умереть.

— Есть еще и другие.

— Здесь больше нечего есть, — повторил Большая Дубина. — Остальные едят Земляных Людей.

Смутное подозрение закралось в голову Кратова, какая-то важная мысль, но он не сумел зафиксировать ее и, чтобы не отвлекаться, отмахнулся от нее до поры.

— Что нужно вождю Большой Дубине от доброго духа? — спросил он.

— Добрый дух должен сделать так, чтобы никто не ел Земляных Людей. Чтобы Земляные Люди ели Каменных Людей каждый день. Чтобы всегда было много мяса.

— Тогда вождь Большая Дубина должен показать мне, где живут Каменные Люди.

— И добрый дух убьет Каменных Людей, — с удовлетворением сказал князек. — Всех-всех.

— Тогда Земляным Людям нечего будет есть через много дней.

Князек ошалело заморгал, что, по всей видимости, отражало чрезвычайно интенсивные мыслительные процессы в недрах его толстокорого плоского черепа.

— Добрый дух сказал правильно, — наконец объявил он. — Надо убивать Каменных Людей столько, сколько можно съесть сразу. Но я не покажу ему дорогу. Я туда не пойду. Пойдут охотники. Один, один и один охотник. Совсем глупые. Не могут говорить.

— Почему? — удивился Кратов.

— Не знаю, — равнодушно произнес князек. — Недавно родились. Ничего не могут — только охотиться.

Кратов медленно перевел взгляд на черную грязь, лениво колыхавшуюся возле его ног. Он представил себе обратное путешествие, и его снова чуть не стошнило.

6. Водяной человек

На планете Церус-1 все еще тянулся день. Поросячий пятачок солнца так и не стронулся с насиженного места в зените. Охотники вприпрыжку бежали на полусогнутых лапах, оставляя большие лягушиные следы на тонком снежке. Кратов едва поспевал за ними, при каждом шаге с него хлопьями опадала смерзшаяся грязь. Они миновали гряду сопок, пересекли ложбину, поросшую чахлым кустарником, в котором отчего-то пришлось таиться и передвигаться чуть ли не ползком. Затем как-то неожиданно возникло большое незастывшее озеро, полускрытое сизыми испарениями отвратительного запаха. Противоположный его берег был неразличим в тумане, и нельзя было исключить возможности, что на самом-то деле никакое это не озеро, а застойный морской залив. Над ним упруго и мощно вздымались колонны пара. Здесь Кратов взбунтовался.

— Все, ребята, — прохрипел он и повалился на заледенелый песок. — Дайте отдохнуть.

Охотники с разбегу пронеслись мимо, затем их теменные глаза донесли до них дополнительную информацию, и они, четко и слаженно развернувшись, словно автоматы, вернулись к распростертому Кратову. Увидев над собой туповатые жабьи лики, Кратов чертыхнулся и врубил лингвар. Но охотники молчали. Они просто торчали кружком, часто моргали нижними веками, таращась на человека. Потом, как по команде, присели на корточки и обратились в уже знакомые по первой встрече бурые кочки. Оседавший на их шкурах снег не таял.

— Что смотрите? — проворчал Кратов. — Не видите — добрый дух устал. Или между местными божествами нет обычая уставать?

Он не дождался ответа и отвернулся от них к озеру. Темная и ощутимо тяжелая вода пузырилась и пахла сырой нефтью. От озера тянуло теплом. В густом мареве что-то гулко бултыхнулось, ударило по воде. «Удочки бы сюда, — подумал Кратов. — Хотя кто знает, что за дрянь может здесь водиться? Водятся же в прекрасной реке Амазонке жуткие твари анаконды…» Он покосился на охотников. Те спокойно торчали на прежних местах, не подавая признаков жизни — припорошенные снегом, закаменелые. И мигали редко и очень согласованно.

Кратов почувствовал, что дыхание пришло в норму, и уже собрался выпрямиться. В этот момент он увидел метрах в десяти от себя торчавшую из воды змеиную морду с одним-единственным выпуклым глазом точно посередине высокого чешуйчатого лба. Глаз был недвижен, он состоял из сплошного пронзительно-красного зрачка и, казалось, распространял вокруг себя сияние. Словно маленький красный маячок в тумане. Глаз поплыл, раздваиваясь, растекся на два и так же неспешно вновь слился воедино.

Кратов обмер. Медленный озноб пополз по коже, будто внезапно отказал подогрев скафандра. Где-то в животе зародился росток липкого страха и пустил свои подлые побеги по всему телу. Кратов хотел крикнуть, но голос пропал. «Бежать!» Но, вопреки приказанию, ноги оттолкнулись от хрупнувшего песка и сами собой сделали первый шаг к густой, в радужных пленках, мертвой воде. Кратов перестал ощущать свое тело, которое внезапно зажило собственной, независимой от мозга, жизнью и начало эту самостоятельную жизнь с того, что стало с охотой выполнять чьи-то чужие распоряжения.

Взбесившееся тело подковыляло на негнущихся ногах к самой кромке воды. Кратов с болезненной ясностью понял, что в то мгновение, как он вступит в эту треклятую воду, он погибнет, он навсегда перестанет существовать. Отчего это произойдет, кто завладеет им и с какой целью — он не представлял. Быть может, эта кошмарная змеиная башка двинется к нему навстречу, продолжая сковывать красным своим взглядом… а затем вдруг набросится и сожрет. А может быть, и что похуже.

Погружаясь в вязкую пустоту, уже не контролируя свои мысли и действия, он краем глаза заметил, что один из охотников оторвал свой зад от земли и точным движением метнул дубину в страшный сияющий зрачок.

Змеиная башка со всплеском ушла под воду.

Кратов резко отшатнулся, словно оборвалась невидимая привязь, на которой его только что тянули в колдовское озеро. Он проворно отбежал подальше и плюхнулся рядом с охотниками. «Гипноз… — мельтешило у него в мозгу. — Причем гипноз высшей пробы, телепатический, без словесных внушений, без помаваний руками перед носом. Убийство с первого взгляда…» На всякий случай он разместился спиной к воде и вызвал Лермана.

— Что у вас новенького, интересненького? — обрадовался тот.

— Скверная история, — сказал Кратов, зябко поеживаясь. — На планете обитают как минимум две разумные расы.

Лерман приумолк.

— Вы говорите — как минимум, — наконец отозвался он. — Как прикажете это интерпретировать?

— Мои покровители в свободное от контактов время заняты охотой на неких Каменных Людей, которых я склонен относить к рептилоидам. Не знаю, насколько эти рептилоиды интеллектуальны, однако же они носят украшения из обработанных полудрагоценных камней. И строят хижины из валунов. Далее, — он с опаской покосился на озеро. — Меня чуть было не заманили в ловушку обитатели одного из местных водоемов. Как вы полагаете, чем именно?

— Ксенологической проблемой первого рода, — сказал Лерман.

— Мимо.

— Силуэтом прекрасной девушки.

— Тоже нет. Гипнозом!

— Гипнозом?! Вас — тертого звездохода, опытного ксенолога?

— Им удалось парализовать мою волю, и если бы не своевременное вмешательство моих спутников из племени Земляных Людей…

— А если бы они не захотели вмешиваться?!

— Вы упускаете из виду, что я для них — желанный добрый дух. Меня полагается всячески оберегать. И потом — я везучий.

— Не верю я в такие категории: везучий, береженый. Думаете, легко мне сидеть у себя в тепле, в мягком кресле у видеала и ждать известий об очередном покушении на ваше благополучие?

— Виктор, Виктор! Что я, мальчик несмышленый?

— Иногда я борюсь с таким подозрением.

— Хорошо, вернемся к этой теме позже. У этих водяных обитателей налицо громадные телепатические способности. А я как-то не мыслю телепатии без высокоразвитого мозга. Вы чувствуете, как осложняется проблема?

— Еще бы. Амфибии у нас уже есть. Рептилоиды, по вашему заверению, скоро будут. Кто же сидит в воде? Русалки?

— Быть может, какие-нибудь ихтиоморфы. Именно их, судя по всему, вождь Большая Дубина подразумевал под термином «Водяные Люди».

— А если мы строим неверную картину? Допустим, что ваши амфибии, гипотетические рептилоиды и русалки — всего лишь подвиды одного и того же биологического вида. Их внешние, далеко не достоверные, отличия обусловлены различными условиями обитания. Вспомним Землю: светловолосые славяне и чернокожие пигмеи суть один и тот же вид «хомо сапиенс»…

— Как было бы все просто, правда? Но Большая Дубина дал мне некоторые подробности здешнего биоценоза. Так, Земляные Люди охотятся исключительно на Каменных Людей, которые не представляют для них ни малейшей угрозы. В то же время Земляные Люди не боятся Водяных Людей, но и не питаются ими, поскольку от этого якобы можно умереть. Мне пока неведомо, кого бы предпочли сожрать Каменные Люди, судя по всему, — тоже далеко не вегетарианцы.

— Ну, по крайней мере, о вкусах Водяных Людей мы можем составить определенное суждение. Они едят исключительно приезжих ксенологов.

— Мамочка моя! — воскликнул Кратов. — Виктор, вы гений.

— Вот как? — изумился тот. — Признаться, я давно замечал это за собой, но вы первый подтвердили мои подозрения.

— Одно из двух — либо здесь круг замыкается и русалки охотятся на тех же пресловутых Каменных Людей, либо…

— Вот-вот. Гораздо более вероятно, что этот ваш круг будет существенно расширен. Ждите новых интересных встреч. С какими-нибудь Металлическими Людьми. Или Хлорноизвестковыми.

— И вообще у меня такое чувство, что образ гуманоида в скафандре для них не в новинку. Подумайте сами: примитивные племена вроде бы должны отличаться острой нетерпимостью ко всему чужеродному. Когда я намекнул Большой Дубине о своем добром отношении к прочим расам, у того вся шкура встала дыбом. Но ведь меня-то, ни на что вроде бы не похожего, он принял с лапочками! И все это странное, нехарактерное, я бы сказал — утилитарное отношение к понятию «доброго духа»…

— Хотите мое мнение? — мрачно осведомился Лерман. — Если бы вы сейчас оказались на моем стационаре, то я немедленно упек бы вас под домашний арест за вопиющее пренебрежение к собственной жизни. Мой вам совет — вызывайте свой корабль и прячьтесь в нем до прилета ксенологов.

— Хороший совет, Виктор, — усмехнулся Кратов. — Я бы даже выразился — отличный. Спокойной ночи, коллега!

— У нас уже утро, — буркнул Лерман.

— А у нас полдень.

— Учтите — вы задолжали мне трое суток домашнего ареста. Впрочем, — голос Лермана смягчился на миг, — я простил бы вас, покажи вы мне своих проводников через видеобраслет.

— Невозможно, Виктор. Слишком вы далеко от меня.

— Понимаю. Пусть вам послужит утешением, что хотя бы мысленно я с вами рядом.

Кратов поднялся, и охотники восприняли это как сигнал к продолжению экспедиции. Они затрусили было вперед, но один из них — тот, что остался без дубины, — вдруг возвратился, подобрал лежавшую у ног Кратова сумку с лингваром и легко вскинул ее на плечо. И с этим незамысловатым движением на миг сделался так похож на человека, что у Кратова дрогнуло сердце.

— Спасибо, друг, — только и сказал пораженный Кратов.

7. Те, Кто Прячется в Стволах

Они вступили в лес.

Искореженные стволы деревьев лезли из черной волглой земли к хмурому небу, чтобы на огромной высоте разметаться беспорядочными венцами голых ветвей. Ни единого листика, ни единой хвоинки — только черная нагая броня коры. Деревья стояли редко, не напирая друг на друга, и слабый солнечный свет без труда пробивался сквозь их кроны, сплетенные в сплошную крупноячеистую сеть.

«Заколдованное царство, — подумал Кратов. — Водяного мы уже видели. А здесь только лешего недоставало. Да и есть он, наверное, только не прослышал покуда про нас».

Спины охотников маячили впереди. Земляные Люди ловко лавировали по лесу, не касаясь стволов, уклоняясь от низко спустившихся либо надломленных веток. Тот, что нес на покатом плече кратовскую сумку, на бегу нагнулся и подхватил длинный узловатый сук, взвесил в лапе и, удовлетворенный, приладил рядом с ношей.

Чуть поотставшему Кратову почудилось, что из-за дерева на мгновение выступила приземистая фигура на раскоряченных ногах и тут же растаяла, слилась с черной корой, будто вошла в нее. Поскольку весь прежний опыт убеждал Кратова в необходимости доверять своим ощущениям, он резко остановился и окликнул охотников. Те замерли, не успев сделать очередного шага, и беспокойно завертели головами. Потом шарахнулись в разные стороны, и Кратов неожиданно для себя очутился в центре круговой оборонительной позиции. Сумка с лингваром упала к его ногам — не до нее было. Охотники намеревались защищать его — вероятно, таков был приказ вождя. А может быть, так издревле повелось, когда речь шла о жизни и благополучии доброго духа, покровительствовавшего племени. Сколько Кратов мог припомнить из истории человечества и других цивилизаций, за своих божков всегда и всюду дрались насмерть.

«Пора вызывать Чудо-Юдо, — подумал он, прижимая лингвар к груди. — За какие-то неполные сутки мне угрожала гибель чаще, чем за всю прежнюю жизнь».

Они выскочили из-за каждого дерева, будто жили в них, прячась до поры и там, в безопасности и недосягаемости, выслеживая добычу, и Кратов сразу вспомнил, как назвал их князек лягушиного племени — Те, Кто Прячется в Стволах. А лингвар натужно и, как выяснилось, невпопад опоэтизировал этот термин, перекрестив их в «дриад». Дриадами здесь и не пахло: более всего эти твари напоминали чертей. Они были такие же верткие, поросшие жесткой пегой щетиной, с длинными проволочными хвостами, а на круглой глазастой и ротастой башке у каждого красовалась пара ощутимо острых рожек. Их было не меньше двух десятков, и двигались они молниеносно.

Охотники взметнули свое дубье, и было страшно угодить под удар этих корявых кусков тяжелого дерева. Но черти не попадали, потому что жили совершенно в ином темпе, нежели огромные и очень сильные, яростно разевавшие редкозубые рты Земляные Люди.

Волна пятнистых тел накатилась на них и разом схлынула. Обхватив лапами распоротый живот, у ног Кратова на парящую лесным теплом землю осел лягушкочеловек — тот самый, что спас его у проклятого омута, что нес на плече его сумку. Выпученные глаза быстро заволакивала смертная пелена. Тонкие губы неумело собрались в дудочку, и слабый свист сорвался с них. «Добрый дух, — бодро гаркнул лингвар. — Не помог. Надо было помочь…»

А кольцо чертей медленно смыкалось вокруг Кратова, и лишь необычный его облик пока что удерживал их от новой молниеносной атаки. Но замешательство с каждым шагом улетучивалось, а охотничий азарт при виде легкодоступной добычи нарастал. И тогда Кратов поднял дубину одного из погибших.

Он проворонил-таки момент атаки, но сумел войти в нужный темп и даже чуть-чуть опередить его. Преодолевая сопротивление вязкого воздуха, Кратов нанес полукружный удар по головам нападавших, словно по частоколу. Он испытал мстительное злорадство от зрелища кубарем разлетающихся в стороны тварей. Быстро развернувшись на месте к тем, что находились за его спиной, он вдруг обнаружил, что оказался один. Будто ворох палой листвы порскнул прочь от порыва ветра — и на поляне остались лишь изрезанные в лоскутья тела Земляных Людей да Кратов-победитель, готовый драться за свою жизнь до последней капли крови, жаждущий новой сшибки и до злости разочарованный тем, что никто больше не хочет на него нападать.

— Ну! — рявкнул он. — Куда же вы, соколики?!

Кто-то суетливо ворочался под деревом, тихонько попискивая и стараясь вжаться тщедушным тельцем в распяленные корни, в мох и грязь, лишь бы с глаз долой. Маленький поджарый чертик, насмерть изувеченный во время схватки.

«Добить!» — мелькнуло в мозгу пьяного от ярости Кратова.

Он шагнул на писк и шевеление.

Чертик поднял тощие лапки, будто прося о снисхождении. Круглая серая головенка его была проломлена и вмята, уцелел один лишь рожок. Блестящие пуговичные глазки часто моргали, подрагивал утыканный жесткими усиками хоботок. «Да что ж я, — замер в ужасе Кратов. — Спятил?! Помочь надо». Он присел на корточки, чтобы получше рассмотреть рану.

И едва успел уклониться от жалящего удара в лицо.

— Дурень! — сердито выругался Кратов. — Я же спасти тебя хочу!

Но чертик уже затих, быстро коченея, на глазах теряя последние капли жизни, уходившие из его жилистого тельца. Тонкие, словно стальная проволочка, пальчики разжались, выпуская на заляпанный кровью мох то самое жало, что едва не отплатило Кратову за убийство.

Заточенный до стеклянного блеска каменный нож.

8. Бродячий туман

Итак, четыре предположительно разумные расы в течение суток, до сих пор не кончившихся. Причем расы настолько несовместимые между собой, что одна вынуждена охотиться на какую-то другую, игнорируя все прочие, в то время как ее самое выслеживает третья. Замкнутый цикл с экологическими нишами, сплошь забитыми разумными расами.

Это противоречило всему, что знал прежде Кратов о законах эволюции разума. Обычно из множества биологических видов в силу тех или иных обстоятельств стихийно выделялся один, которому разум был необходим, чтобы уцелеть в борьбе за существование. Так произошло на Земле, так происходило по всей Галактике. И этот вид начинал своей деятельностью подавлять прочих конкурентов, зачастую и уничтожать самым безжалостным образом, чтобы выжить самому. И так тоже было на Земле. Но чтобы параллельно сосуществовали несколько равно разумных видов!.. Быть может, это лишь некое сечение здешней экологической пирамиды, но что же тогда на ее вершине?!

Кратов брел по лесу, волоча за собой сумку. Ему было тошно, хотелось лечь и не вставать больше. К тому же он выпил почти всю воду, сжевал половину запаса концентратов, а у скафандра как нельзя кстати начали садиться термоэлементы, и предательский озноб уже угнездился где-то между лопаток. «Это мне одному не по зубам, — думал Кратов. — Надо ждать ксенологов. Чтобы сесть в теплой и светлой кают-компании, выпить горячего кофе и пораскинуть мозгами, что же мы можем сделать на этой ненормальной планете. Голова — хорошо, а много — лучше. Много голов… с серьгами из граненых самоцветов в ушах…» Лес был чужим, враждебным, он не хотел принять пришельца за своего, он даже не бил его ветвями по лицу — брезговал, должно быть. Только ветер стонал в голых кронах на громадной высоте.

— Не могу больше, — сказал Кратов лесу и присел, навалившись спиной на черный, в вековых наплывах смолы, ствол. Глаза его закрылись сами собой.

В голове кружились и вспыхивали картинки виденного, словно в волшебном фонаре. Гудели отходящие в неподвижности мышцы, неуместная слабость зарождалась где-то глубоко внутри, оттуда распространяясь по всему засыпающему телу Кратова. «Не спать… — шевелилась приблудная мысль. — Вызвать Чудо-Юдо…» Но сил не оставалось, и рука, налитая проклятой слабостью, никак не поднималась к лицу. Кратов все же открыл глаза и увидел, что отовсюду, из-за деревьев, между кочек, к нему струится плотный белый туман, всплескивая фонтанчиками и бурунясь уже возле самых ног.

Туман — значит, сырость. Кратов поднатужился и подобрал ноги, но язычок белого киселя упруго толкнул его в колено и пополз по бедру, теплый и тяжелый. Вот же гадость! Кратов смахнул его с ноги, но язычок не обиделся и вернулся. Настырный такой язычок, если чего захотел, так непременно добьется, и он снова пополз по ткани скафандра, а другие такие же язычки обтекали со всех сторон, мягко, но настойчиво ложась на спину, на плечи, втягивая в себя руки, словно болотная трясина, словно желе. Скользкое щупальце смазало Кратова по щеке и перевалилось ему на грудь, нырнуло в сумку похозяйничать, захлестнуло ее белой пленкой, под которой немедленно затеялось активное шевеление и бурление. И неожиданный покой поглотил усталое тело Кратова, потому что никто и ничем ему особенно не угрожал, а что до резвящегося вовсю месива, то пусть его резвится, ползает по скафандру, будто обнюхивает, ищет что-то, вреда от него никакого, пошарится себе и уйдет своей дорогой, все едино выше плеча оно не поднимается, слизким коконом собравшись вокруг, волнуясь и пуская пузыри, а вот ему уже и наскучило это развлечение, и тесто сползло, расступилось и, умиротворенно чавкая, побулькало прочь, белыми ручейками заструилось по земле, пропало, ушло между корней, и нет ничего, как ничего и не было…

И тогда Кратов очнулся.

Он чувствовал себя великолепно, и в мыслях не было раскисать, разнюниваться, а тем более вот так бездумно валяться под деревом. «Я же хотел вызвать Чудо-Юдо», — вспомнил он, пружинисто вскакивая на ноги и поднося к лицу браслет… точнее, то место, где ему положено было находиться. Сам браслет начисто отсутствовал. Ошеломленный Кратов торопливо огляделся. Что-то блеснуло во взъерошенном мху подле его ног. Браслет — то, что от него сохранилось: горстка пластиковых и керамических деталюшек, да еще брелок-дракончик из черного дерева. Кратов присел, чтобы рассмотреть поближе, что же стряслось с его браслетом… и почувствовал, как по спине и под мышками мягко разошлись швы его непроницаемого для всех внешних воздействий скафандра. Все еще ничего не соображая, он открыл сумку, и его пальцы коснулись чего-то несуразного, ощетинившегося бестолково торчащими усиками мертвых мнемосхем. Это были останки лингвара «Портатиф де люкс».

Прошло еще несколько минут, наполненных суетливыми метаниями и перетряхиванием содержимого сумки, прежде чем Кратов, придерживая подбородком расползающийся в лоскутья скафандр, внезапно осознал, что из всей его экипировки напрочь исчезли металлические детали и крепления. «Чертово тесто, — подумал он, выпуская из рук бесполезную сумку. — Какая-то металлоядная тварь с диким метаболизмом. Бесшумно, бесследно сожрала весь мой наличный металл и удрала. Гадина…»

А спустя мгновение он понял, что остался без связи. Совершенно один на холодной, враждебной планете, битком набитой разумными плотоядцами, готовыми убить его. Один — безоружный, голый и опустошенный.

И наконец наступила ночь.

9. Ночные призраки

Кратову казалось, что он возвращается — уверенно, скоро, легко и правильной дорогой. В конце-то концов, он не так уж и далеко убрел от Чуда-Юда. Но хотя лес, как он и ожидал, закончился лысой равниной, однако памятного озера, где его могла приманить леденящим красным взглядом страшная водяная змея, не оказалось. Тогда Кратов решил идти вокруг леса, надеясь рано или поздно набрести на знакомую местность. Между тем стемнело гораздо скорее, чем хотелось бы, а холод лез вовсю через растрескавшиеся подошвы ботинок, некогда сработанные из металлопласта, вползал между разошедшихся швов. Кратов сцепил зубы и ускорил шаг, не переставая воображать, что вокруг него теплая июльская ночь и ему жарко, жарко, жарко… Он с удовольствием побежал бы, но знал, что тотчас же лишится обуви — а хождение босиком по снегу не слишком-то его прельщало. «Чудо-Юдо, — звал он мысленно. — Откликнись, Рыба!» Но биотехн молчал — слишком велико было расстояние.

Над вершинами деревьев лениво всплыла луна — маленькая, тусклая, пыльно-красного цвета. Не было ни ветра, ни снегопада, на темно-лиловом небе понемногу разбрелись тучи, и россыпью проступили чужие созвездия. Ландшафт преобразился, обрел колдовской вид. На этой зачарованной равнине хорошо всевозможным ночным чудищам подстерегать добычу. Например, одинокого, задыхающегося от усталости и отчаяния ксенолога. Напасть на него, повалить, впиться клыками в горло и мигом высосать всю кровь…

Кратов потряс головой, чтобы избавиться от наваждения. Но детские страхи, ненадолго отлетев, тут же вернулись с удесятеренными силами.

Кратов остановился. «Надо обернуться, — подумал он, ожесточенно загоняя назад, в подсознание, эти дурацкие страхи. — Осмотреться, доказать себе, что я один, в целом мире один. И никому я здесь не нужен. Все давно спят — и мышата, и ежата. По ночам разумному существу полагается спать, а здесь дураков нет. Спит великий вождь Большая Дубина, пуская пузыри жабьим ртом. Спит на заваленном вековой тухлятиной дне озера красноглазый змей, и ему снится добыча, которая ушла от него до поры до времени. Спят резвые чертики, забившись в укромные дупла в своем лесу — или в норы между корней. Спят незнакомые покуда ящеры, на ночь вынув тяжелые серьги из ушей. Даже подлая гадина, питающаяся металлом, и та спит — обожралась, должно быть. Надо, надо обернуться…»

Три смутные тени в сотне шагов от него. Серые, едва приметные на снегу, аморфные, расплывчатые. Уловив движение Кратова, они припали к земле, затаились, думая, что он их не видит.

— Эй! — крикнул Кратов.

Тени еще плотнее вжались в землю. Но теперь совершенно отчетливо стало заметно, что они и лежа продолжают красться за ним — ползком, тайно, скрытно.

Страх захлестнул Кратова. Вскрикнув, он бросился бежать, не разбирая дороги, спотыкаясь о невидимые кочки, теряя обломки подошв. Три серые тени неслышно заскользили следом.

Кратов упал, ткнувшись лицом в хрустящий обжигающий наст, и тут же вскочил на ноги, но падение отрезвило его, заставило возобновить прерванную цепочку мыслей. «Ну уж нет, — подумал он, стирая грязь с лица. — Было бы смешно мне, звездоходу, плоддеру, погибнуть здесь, на утлой заснеженной планетенке, после всего-то пережитого. Будем драться, господа призраки!» Тени по-прежнему торчали за его спиной, по крохам сокращая расстояние. На открытое нападение они покуда не отваживались. Видно, опытные ночные охотники ждали, пока жертва выдохнется окончательно и свалится.

Кратов огляделся, успокаивая дыхание. Лес остался по левую руку, и до него было дальше, чем до серых сопок, неясным силуэтом громоздившихся у горизонта. Очертания их показались Кратову знакомыми: у подножия одной из сопок он расстался с Большой Дубиной. Спасения искать нужно было именно там. Кратов двинулся к сопкам и, в очередной раз обернувшись, нашел, что преследователи поотстали. Должно быть, не хотели нарываться на неприятности с Земляными Людьми. Однако и не уходили совсем. Просто прилегли на снежок, прикинулись, будто их и нет. Ждали.

Кратов прибавил шаг, напряженно вглядываясь в темноту. На склонах сопок то тут, то там чернели просторные провалы пещер. На лягушиные лазы это мало походило. Кто мог обитать в этих холодных, открытых всем пещерах, оставалось только догадываться. Может быть, Каменные Люди?

Нога Кратова с хлюпаньем вошла в упругое месиво. У подножия сопок стлался белесый туман, по ближайшем рассмотрении оказавшийся знакомым металлоядным тестом. Его здесь было целое море, и это море бурлило, пузырилось, выбрасывало ленивые протуберанцы, сползая на равнину из пещер. Первым побуждением Кратова было повернуть прочь. Но он припомнил, что встреча в лесу не причинила ему ни малейшего вреда — если не считать того обстоятельства, что он лишился всякой связи со своим миром. Теперь у него нечем было поживиться, и тесто отпускало его, едва задев ноги скользкими равнодушными щупальцами.

Что-то хрупнуло под ногами Кратова. Потом еще, еще. Он застыл и поглядел под ноги.

Сквозь тонкий слой причмокивающего месива проступал обглоданный добела скелет. Ничего человеческого в нем не было, да и быть не могло: плоские, почти закрученные в спираль ребра, негнущийся хребет, две короткие многосуставчатые лапы, выходившие из одного сочленения, приплюснутый череп с тремя пустыми глазницами и разверстой ковшеобразной пастью.

Шарахнувшись, Кратов едва не споткнулся о другой остов, в котором он без труда опознал лягушкочеловека. Вокруг него валялись сотни скелетов — хорошо сохранившиеся, накопившиеся здесь за многие годы. А у самого входа в пещеру Кратов увидел бурую лохматую массу. Это был полуразложившийся труп невиданного существа, сильно напоминавшего обычного земного медведя.

Что тут произошло? Отчего все они умерли? Не кисель же этот гнусный задушил их!

Черный зияющий провал, до которого не добрел бурый зверь, безлико и равнодушно смотрел на Кратова. Заманчиво было одним махом преодолеть последние метры и скрыться в этой спасительной на вид темноте от зловещих преследователей, которым почему-то не улыбалось приближаться к заботливо укрытому одеялом из живой булькающей плазмы кладбищу. А если внутри пещеры внезапно обнаружится некий грозный хозяин, нагромоздивший здесь кости своих жертв для устрашения непрошеных визитеров? Кратов напряг изрядно отупевшие от холода и усталости чувства — ничего… Пещера казалась мертвой, заброшенной, тогда как за спиной маялись в нетерпении три ночных призрака, и мысли у них насчет Кратова были весьма и весьма неприятные. Мысли?! Да, конечно. Чему уж тут особенно удивляться?

Можно было, разумеется, не искушать судьбу, так и проторчать до рассвета между загадочной, малопонятной покуда пещерой и вполне реальной осязаемой опасностью сзади. Кто знает — может быть, они, к примеру, сугубо ночные жители и потому с восходом солнца уйдут прочь, до следующей ночи. Но к утру Кратов обратился бы в сосульку, и никакие воображаемые картины июльского зноя не помогли бы ему избежать этой бесславной участи. «Иссыхать в псаммийской пустыне, гореть в огненном смерче на Магме-10, а умереть-таки от спокойного ночного заморозка на Церусе-1? Нет, я так не желаю. В пещере никого нет, может быть, там даже не так холодно, а если я найду какой ни на есть мох или валежник, забытый прежними постояльцами, то проведу ночь в относительном комфорте. Будем же думать, что все эти бедолаги передохли, не выдержав нравственных испытаний при встрече с киселем-металлоядцем. Именно так и будем думать, пока не придумаем чего-нибудь получше. А пока я хочу туда, вовнутрь, и будь что будет, только без фокусов. Ну, звездоход, смелее!»

Он осторожно перешагнул через останки лохматого неудачника и вступил-таки под своды пещеры…

…этот его шаг внезапно вытянулся, раздернулся в пространстве и во времени в бесконечность, нога вырвалась из белесой массы с гулким, размазанным в морозной пустоте и теперь лениво стекающим в ничто, угасающим чмоканьем… нога вырвалась и продолжала свое движение по микрону в минуту, и одна минута тоже распростерлась на века и никак, никак не могла смениться следующей, будто не хотела уступить ей место в этой мимолетности, именуемой миром, Галактикой, вселенной, не желалось ей безвозвратно кануть в небытие, откуда нет и не может быть возврата никому и ничему, ибо каждая пылинка, каждый атом под звездами и туманностями — неповторимы, и неповторимы именно в силу своей мимолетности, благодаря все той же минуте, набившимся в нее секундам и терциям, и нельзя, к сожалению, сказать: остановись, мгновенье, ты прекрасно, — не остановится, унесется прочь, в недосягаемость, а так порой хочется, но не выходит, и вдруг — вышло, удалось, остановилось, и тянется, тянется, и никак не оборвется, только вот понять бы, в чем же прелесть этого мгновения, и есть ли в нем хоть какая-то прелесть, может, и нет в нем ничего прекрасного, и узнать бы тогда, кто же приказал ему остановиться…

…а в мозгу вдруг лопнул, словно запущенный нарыв, забурлил, забуянил горячий вулкан, извергся на волю потоками лавы, и лава эта сплошь состояла из мыслей, мысли были ее природными элементами, ее атомами, им тесно было внутри потоков, им недоставало места даже в мозгу, и они норовили вырваться прочь, зажить собственной, вольготной, независимой жизнью, овеществиться, воплотиться, воспарить, существовать не импульсами в пятимиллиметровой оболочке серого вещества, а отстраненно, над этой тюрьмой-мозгом, пусть даже и бестелесно… и они толкались, ссорились, спорили между собой тысячеголосо и сердито, они противоречили себе и всему миру, они выпростались из ярма сознания и были сами себе хозяевами, раскололи разум на фрагментики, словно на анклавы, и каждый этот анклав решал свою проблему, и что самое-то занятное — находил миллионы решений, и все правильные, и пусть каждое последующее решение было правильнее предыдущего, это ничего не меняло, и можно было бы без особого ущерба остановиться на предыдущем, но анклавы в радостном, сверкающем, плещущем через край, упоительном бешенстве свободы и раскованности измышляли все новые и новые решения, рвались напролом к совершенству и абсолюту и находили совершенство и абсолют, чтобы в следующий блистательный миг ниспровергнуть все к чертям и лететь дальше, дальше, дальше, и потрясенный мозг никак не мог вернуться к первозданности, он застыл, оцепенел, капитулировал перед этим хаосом, он ничего не мог с ним поделать, и если бы где-то удалось запомнить, отложить про запас хотя бы миллиардную долю отброшенных идеальных решений… но не осталось ни единого незанятого бушующими анклавами клочка памяти, все сто процентов работали вовсю, и отвергнутые решения немедля стирались, уничтожались без сожаления, потому что их негде было сохранить, и эта безумная мозаика взрывалась гениальностью, упивалась ею и бешено неслась вперед, раздирая несчастный мозг своими междоусобицами и распирая изнутри не такую уж и прочную черепную коробку…

…при расщеплении кварка выделяется импульс протоэнергии мощностью в миллиард с лишним… инвариантность ксенологических транзакций предполагает, что… вероятнее всего, тут подошла бы идея рациогена… неверно, что движение по оси времени невозможно, все дело в… и Руточка Венуолите посмотрела на него через плечо, и было в ее взгляде… концепция рациогена подразумевает… релаксация гравитационных полей приводит к мгновенному экзометральному прокалыванию без каких бы то ни было… по поводу рациогена уместно предположить, что…

В лицо Кратову полыхнуло ослепительно-синим, и жуткая круговерть оборвалась. Импульсы от позабытых за глобальными проблемами зрительных нервов наконец-то пробились к изнемогшему сознанию, и оттуда поступила слабая, едва различимая команда тревоги. И отчужденное было за ненужностью тело очнулось от столбняка, зажило, шарахнулось прочь. Следующий разряд ударил в то место, где Кратов только что стоял.

Колонна синего огня преграждала вход в заклятую пещеру. Змеящиеся отростки выкидывались из нее на склоны сопки, прожигали в наледи черные сухие дорожки, били в корчившееся от неудовольствия тесто, сметали прочь вросшие в землю скелеты. Кратов увяз ногой в костище, споткнулся и упал. Тонкое жгучее щупальце прыгнуло за ним вслед и цапнуло вскользь плечо, едва прикрытое лохмотьями скафандра. Мир снова взорвался, но уже не мыслями, а болью… Оглушенный, наполовину парализованный, ничего не соображающий, Кратов покатился под уклон, ткнулся в спасительно холодный наст пылающим лицом и пополз прочь — подальше от страшного, бушующего урагана молний…

«Куда я? — внезапно проступило в его сознании. — Там же смерть! И позади — смерть… всюду смерть…»

Как в бреду, как в кошмаре, он почувствовал мягкий, но настойчивый толчок в спину. Сильные лапы перевернули его. Подсвеченное синим адским пламенем небо чужепланетной ночи на миг склонилось над ним и тут же пропало. На Кратова надвинулась поросшая седыми лохмами звериная морда. Маленькие глазки налились кровью, раззявилась розовая клыкастая пасть.

— Уэхх! — дохнула она в лицо Кратову. — Уарр уэхх!

И продолжала надвигаться и распахиваться все шире и шире…

Часть третья

РАЦИОГЕН

1. Ксенологическая миссия

— Надо признать, мне здесь не слишком нравится, — сказал Лерман. — Не планета, а пустошь. Все вымерзло до хруста.

Энграф промолчал. Он стоял по колено в снегу, нахохлившись, и кутался в роскошный меховой плащ не по росту. Во время перелета он с отвычки слегка укачался, так что на душе до сих пор было муторно.

— Кратовский биотехн нашелся только вчера, — произнес Лерман. — Он лежит — или стоит, аллах его разберет, — в трех километрах от нас, по ту сторону сопок. На попытки связи в гравидиапазоне и телепатически не откликнулся. Может быть, он неисправен? Или — как это бывает у биотехнов — подох?

— У сфазианских биотехнов так не бывает, — неохотно промолвил Энграф. — Они не ломаются и не дохнут. Ну разве что угодят в центр какого-нибудь астрального катаклизма.

— Мы не рискнули к нему приблизиться, — смущенно продолжал Лерман. — Кто знает, что он там решит о нас. Еще врежет разрядом, приняв за личных врагов своего хозяина!

— Безосновательно. Биотехны этой модификации ориентированы на доброе расположение к гуманоидам. Думаю, сейчас ему не до ваших визитов. Он находится в ожидании телепатического контакта с Кратовым и все свои ресурсы направил на достижение этой цели, прервав иные сношения с окружающей средой. Приблизительно через два дня он взлетит и самостоятельно начнет облет планеты в поисках Кратова.

— А нельзя ли уговорить его взлететь пораньше?

— Нельзя, — лязгнул Энграф. — Он так запрограммирован.

— И кто выдумал эти программируемые инстинкты, — проворчал Лерман.

— Наши старшие братья гилурги. Можете направить им претензию. Только не удивляйтесь после, если они персонально для вас выведут биотехна вообще без инстинктов. Представляю, — на мученически бледном лике Энграфа проступило отдаленное подобие усмешки, — как вы намаетесь с этим ублюдком.

— Кратов пропал позавчера утром, — сказал Лерман. — По его словам, на планете в момент его последнего выхода на связь был полдень. Это произошло сразу после того, как он открыл третью разумную расу.

— Эти самые… э-э… водоплавающие?

— Да. Наши переговоры носили весьма сумбурный характер, Кратов был под впечатлением своего краткосрочного контакта с третьей расой. По его предположениям, это были ихтиоморфы или еще один вид амфибий. К сожалению, он не удосужился сообщить координаты своего местонахождения.

— А вы, коллега, не удосужились об этом спросить, — ввернул Энграф.

— Моя вина. Но Кратов выходил на связь каждые два часа, всегда был совершенно спокоен, уверен в собственных силах, ироничен — ну, вы знаете его лучше меня. Ничто в его поведении не предвещало осложнений! По его же слетам я заключил, что он каким-то образом очутился на берегу некоего водоема. Мы сделали картограмму окрестностей. Озер здесь не так много, но накануне прошел снегопад, и не осталось никаких шансов обнаружить следы. Поскольку Кратов упомянул о своих спутниках, выручивших его в момент опасности, следует предположить, что он в сопровождении Земляных Людей отправился на своеобразную прогулку.

— Прогулка, — сердито хмыкнул Григорий Матвеевич. — Я действительно неплохо знаю Кратова и могу вас заверить, что он шел искать вторую расу. Этих самых, э-э, рептилоидов с серьгами. А попутно налетел на третью. И если мы выведаем у коллеги Великой Дубины…

— Большой Дубины, — почтительно поправил Лерман.

— …охотничий маршрут к каменным домам рептилоидов, то сможем точно установить, у какого озера побывал Костя и где именно бесследно исчез.

— Земляные Люди на контакт пока не идут, — сказал Лерман и нахмурился. — Закупорились в своих норах и носа не кажут. Мои ребята сделали рейд в поисках других поселений этих амфибий — там все обстоит еще хуже. На наших дважды нападали.

— Надеюсь, жертв нет?

— Одному расквасили нос, не считая мелких царапин и синяков.

— Меня интересуют последствия упомянутого рейда для Земляных Людей.

— Ну, эти-то как раз остались вполне удовлетворены результатом. Обратили злокозненных пришельцев в постыдное бегство, еще бы!

— Нападали, — задумчиво промолвил Энграф. — Не проявили интереса к гостям — в отличие от Большой Дубины?.

— Именно, — подтвердил Лерман слегка растерянно.

— А какое оружие они при этом употребляли?

— Никакого.

— Ни каменных ножей, ни тяжелых дубин?

— Абсолютно ничего.

— Гм… — Энграф выпростал руку из складок плаща, сунул ее под капюшон и почесал затылок. — Видел я этих амфибий. То, что они накинулись на чужаков, мне отчего-то более понятно, нежели эти дипломатические уловки вроде трухлявого дубья. А как вам?

— Признаться, никак. Не задумывался над этим. У меня сейчас одна мысль — как разыскать Костю Кратова.

— Костя Кратов, наверное, тоже думал о другом. Да и когда ему было строить ксенологические модели в этой карусели? Три разумных расы. Правда, две из них — предположительно разумные. И все наперегонки едят друг дружку.

Лерман молча пожал плечами.

— И тем не менее, коли мы не проясним ситуации, — продолжал Григорий Матвеевич, — мы ничего не добьемся. И Костю не найдем, и аборигенам не поможем. Я предлагаю следующий план действий. Если, разумеется, у вас как у руководителя миссии нет своих соображений. Установить за биотехном постоянное наблюдение и, если он пустится на поиски хозяина, неотступно за ним следовать на расстоянии. Немедленно выслать во все отдаленные районы материка группы по три-четыре человека. Если не хватит народу, можете вызвать с других стационаров, все будут рады помочь. Их задача — попытаться вступить в контакт с племенами Земляных Людей. При малейшем неудовольствии со стороны амфибий — попытки оставить, нанести местонахождение племени на карту и переходить к следующему участку. Если контакт налаживается — сделать то же самое, но с необходимыми ксенологическими реверансами. На другие расы, буде таковые встретятся, не отвлекаться — только отмечать на карте. Работать от края к центру, то есть от побережья к нам. О ходе событий постоянно информировать меня — через вас, коллега. Вы встречались с Кратовым?

— Не так часто, как хотелось бы…

— Найдите среди вашего персонала толкового ксенолога, внешне достаточно схожего с Кратовым. Напомню вам его физические характеристики: возраст тридцать пять лет, рост — один девяносто восемь, вес сто пять, телосложение более чем атлетическое, светлый шатен, лицо широкое, глаза серые, при отраженном свете кажутся зеленоватыми. Обратите особое внимание на глаза. Когда найдете, пришлите ко мне на инструктаж.

— Ну, это несложно, — загадочно сощурился Лерман и приблизил видеобраслет к лицу. — Коллега Сидящий Бык, это Лерман. Подойдите к нам.

Когда тот приблизился, Энграф от изумления утратил на некоторое время дар речи. Ему даже захотелось протереть глаза.

— Вы что, заранее такого подобрали? — наконец осведомился он у Лермана.

Ксенолог Сидящий Бык стоял перед ними, спокойно изучая Григория Матвеевича ледяными серыми глазами. Тому живо припомнилась их первая встреча с Кратовым, междоусобица по поводу милой женщины Руточки Венуолите, затюканной капризами мужского населения Парадиза. Так и чудилось, что сейчас последует холодное перечисление очередных претензий. Но Сидящий Бык молчал и глядел на потрясенного Энграфа сверху вниз.

— Я предполагал, что на первом этапе контакта с Земляными Людьми нам потребуется двойник Кратова, — сказал Лерман. — И, чтобы не тратить времени на подбор кандидатуры, обратился в Канадский институт экспериментальной антропологии.

— Так это человек-2? — прошептал ему на ухо сконфуженный Энграф. — То-то я гляжу — имя какое-то странное.

— Можете говорить вслух, — равнодушно произнес Сидящий Бык. — Как в третьем лице, так и обращаясь непосредственно ко мне. Обсуждение вопроса о моем происхождении меня не шокирует.

— Представьтесь, коллега, — попросил Лерман.

— Мое имя — Сидящий Бык. Я принял его в память об одном из вождей объединенного войска индейских племен сиу и шайенов, в ходе войны за золотоносные холмы Блэк Хиллз уничтоживших 25 июня 1876 года Седьмой кавалерийский полк под командованием генерала Кастера над рекой Литл Биг Хорн. Почему-то именно этот факт вошел в историю в связи с именем вождя Сидящего Быка, хотя несколько раньше те же войска нанесли поражение основным силам белых, в составе пятнадцати эскадронов кавалерии и пяти рот пехоты под командованием генерала Крука. По происхождению я человек-2. Прошел подготовку в области звездной навигации, экзобиологии и прикладной ксеносоциометрии для участия в ксенологических миссиях Галактического Братства, адаптирован для миссии на Церусе-1 в качестве двойника Константина Кратова.

— Изумительно, — пробормотал Григорий Матвеевич. — Тогда вы, очевидно, знаете свою роль?

— Мне неизвестно, какую программу действий вы предполагали мне предписать. Но я думаю, что мне следует появиться в окрестностях поселения Земляных Людей в скафандре, идентичном тому, что был на Кратове, и фактом своего присутствия на месте прежней встречи побудить вождя Большую Дубину к возобновлению контакта. При мне должен быть лингвар типа «Портатиф де люкс», с помощью которого я в кратчайший срок обязан буду изучить язык Земляных Людей и выяснить у них маршрут, которым Кратов ушел на поиски второй разумной расы. Я могу начать действовать?

— Да, разумеется… коллега, — промолвил Энграф и, выждав, пока тот удалится, спросил: — Как вы с ним обходитесь? Должно быть, нелегко иметь в составе миссии такого… э-э… союзника?

— А как вы срабатываетесь с коллегами по Галактическому Братству? — полюбопытствовал Лерман. — Те и вовсе не люди, ни по естеству, ни по психологии.

— Не знаю, не знаю, — Энграф с сомнением покачал головой. — Не человек. Но и не робот. А бог весть что.

— Человек, — уверенно заявил Лерман. — И даже с чувством юмора. Правда, оно у него весьма своеобразное, и в отличие от нас, так сказать — людей-1, он избегает оттачивать его на окружающих. И вообще почитает юмор за низшую компоненту своего интеллекта. Может быть, небезосновательно?

— М-да… — Григорий Матвеевич поежился. — Мы с вами здесь ведем дискуссии о человеческой природе, а Костя Кратов сгинул в безвестности.

— Это я виноват, — помрачнел Лерман. — Нужно было убедить его вернуться к своему кораблю.

— Не убивайтесь, коллега. Вы бы ничего не достигли. Он никогда и никому не уступал права на собственный поступок.

В кают-компании, куда они вернулись погреться, царило деловитое возбуждение. Энграф, давно уже не окунавшийся в суматошную атмосферу ксенологических миссий, с любопытством прислушивался к отрывистым переговорам бойких молодых ребят, еще не вылетавших высокого ценза, но работу свою знавших на совесть. Несколько раз его вежливо, но настойчиво отодвигали. «Кто этот дедушка?» — услышал он за спиной малопочтительный шепоток. «Говорят, патриарх четвертой разумной расы». — «Нет, серьезно. Я где-то видел этого Николу-угодника».

«Я работаю на Сфазисе скоро тридцать лет, а Костя Кратов два года, — грустно подумал Энграф. — Но его узнают в любом уголке Галактики. Поначалу ему нравилось, хотя он и стыдился в том сознаться. А потом ему надоело, а еще позже стало угнетать. Как надоело однажды мне. Меня тоже узнавали, а теперь забыли и толкают локтями. Хорошо, хоть извиняются при этом».

Все внимание было нацелено на квадрат местности неподалеку от поселения Земляных Людей, куда сейчас неспешной раскачивающейся походкой двигался Сидящий Бык.

— Чертовщина, — промолвил Энграф. — У него даже поступь кратовская!

— Готовили специально, — сказал Лерман. — В деталях, вплоть до старых ожогов. Там это быстро. — Не оборачиваясь, он спросил у дежурного наблюдателя: — Мониторы?

— В воздухе.

— Дайте максимум на сопки.

Черные, с подмерзшей утоптанной грязью вокруг, лазы, что вели к подземному болоту, наплывом увеличились во весь экран видеала.

— Тишина, — пробормотал Лерман сердито.

— По-моему, там что-то копошится, — с сомнением заметил Энграф.

— Просто нам очень хочется, чтобы там что-то копошилось. Пойдемте пить чай, Григорий Матвеевич. Если возникнет что-нибудь, нам сообщат.

Они успели дойти только до дверей.

— Говорит Сидящий Бык, — разнеслось по всему кораблю. — Я у цели. Земляные Люди появились из потайного хода за пределами обзора с наших мониторов и приближаются ко мне. Впереди, по всей вероятности, вождь. Он вооружен дубиной и каменным ножом, но настроен, кажется, миролюбиво. Следующий сеанс через полчаса.

— Похоже, ваш план работает, — сказал Лерман.

— Наш план, — поправил его Энграф и многозначительно кивнул на соседний видеал, демонстрировавший четкую шеренгу еще со вчерашнего вечера готовых к взлету новеньких четырехместных гравитров.

2. Стихотворец Бубб

— Здесь паршиво, — сказал Бубб, почесывая грязным когтистым пальцем между лопаток. — Жрать нечего, днем холодно, шерсть в сосульки смерзается, с подстилки не встанешь. Завшивели с ног до макушек. Ты бог, ты и сделай так, чтобы нам было хорошо. А мы на тебя молиться будем.

— Какой я бог, — устало отмахнулся Кратов. — Ты и сам прекрасно знаешь. Ты же с головой мужик.

— С головой, — согласился Бубб. — Со вшивой.

Тут он растворил жуткую пасть и заржал так, что в темном углу зашевелились полусонные самки и тоненько заскулил, запричитал детеныш.

— Цыц, — рявкнул Бубб, и шевеление испуганно улеглось. — Так и живем, — продолжал он, развернувшись к Кратову всем корпусом. Шеи у него не было, круглая голова прочно вросла в мощные плечевые мышцы. — В грязи, без радостей, без удобства. Одни страхи. Что скажешь, бог?

— Еще раз назовешь меня богом, получишь по рогам, — пообещал Кратов. — Понятно?

Бубб снова хохотнул. Он-то понял. Что-что, а силу он понимал безоговорочно. К тому же он имел повод оценить боевые качества Кратова при первом их знакомстве. Вместе с двумя следопытами он крался за ним до самого Огненного Капища, а потом оттащил подальше от растревоженных молний и, склонившись над ним, полумертвым от боли и страха, не без ехидства спросил: «Ну что, дурень? Получил, дурень, свое?» А в ответ заработал жестокий удар под ребра, и лишь подоспевшие на подмогу следопыты уберегли его от более серьезных увечий. А потом долго не могли подступиться к сопротивлявшемуся в беспамятстве Кратову, пока тот не сомлел окончательно.

— Ты сильный, — сказал Бубб уважительно. — Ты странный. Кто ты? Леший тебя разберет.

В полумраке под вонючими шкурами сердито забормотали, забубнили заговоры от дурного глаза, от злой силы, от леших и упырей. Бубб собрался с духом и презрительно плюнул на просочившийся сквозь хворостяной завал тусклый солнечный зайчик.

— Гадил я на леших! — объявил он, храбрясь. — Пусть только сунутся. Я тоже сильный!

— Сильный Бубб, сильный, — зашелестели по углам сидевшие истуканами молодые самцы. — Умный, хитрый.

— Вот, — с удовлетворением сказал Бубб. — Не бог ты, говоришь? А сам на звере спустился с неба, одет не по-людски, болотом не пахнешь, рыбой не пахнешь, змеей не пахнешь. Третьего глаза у тебя нет, это как понять? Нет, ты мне уши не заплетай, не здешний ты. То вообще ничего не говоришь, только похрюкиваешь по-чудному. А то по-нашему заладил, да так, что слушаешь — не переслушаешь. Вот ты сказал: получишь, Бубб, по рогам. А у меня никаких рогов нет. Выходит — ты мне их додумал. Это что же — ты додумывать можешь почище моего?

— Это я просто так сказал, — смутился Кратов. — В шутку.

— Нет такого слева «шшутхха», — веско заметил Бубб. — У вас там, на небе, может, и есть, а в нашей грязи нет. Слушай, а вдруг ты мне снишься? Нет, не снишься — сны так больно не дерутся. А чего ты в Огненное Капище сунулся? Тебе туда зачем?

— Низачем. Я от вас хотел укрыться.

— Уэхх, — сказал Бубб смешливо. — Дурень. Стали бы мы тебя есть такого, жди дольше. Будь ты болотник или скальник — тогда, конечно, заели бы. А того, что нам неведомо, мы не трогаем. Нас мало. Передохнем от твоего мяса — кто самок от леших оборонит? Пропадать им, что ли? Жалко. Они раньше красивые были, самки-то, гладкие, шерсть серебристая, пуховая. Это они сейчас завшивели, когда нас всякая нечисть в берлоги загнала.

— А что это такое — Огненное Капище? — в сотый раз попробовал с разбегу преодолеть барьер запретной темы Кратов.

— Опять ты за свое, — проворчал Бубб. — Да ну его, Капище это. Давай лучше слова придумывать. Здорово у тебя получается. Я иной раз гляжу перед собой и чувствую, что слов мне недостает, а додумать — ума нет. Вроде голубое — а не голубое. Зеленое — а не зеленое. На самку погляжу, захочется ей хорошее слово сказать, а на языке одна дрянь да пакость. Ну и бухнешь ей, бывало, с досады-то. Между рогов, хэхх… А ты только глянул — и сразу нужное слово говоришь. Откуда у тебя их столько? А еще врешь, будто не бог.

— Я не бог. Просто мой язык богаче твоего. Потому что старше. В моем мире было много языков, некоторые умерли, а другие слились воедино, как ручейки в реку. А реки текут в море, и все их капельки — в морских волнах. Так и мой язык.

— Это верно. У нас, Длинных Зубов, одни с Тупыми Топорами слова. А те, что за лесом живут, Грызопяты, только ругаются по-нашему. Ну а, скажем, Пескоеды, что на побережье обосновались… Я вот думаю: может, мне выучить твой язык? И тогда мне легче жить будет. Тогда я сразу придумаю, отчего нам поначалу хорошо было, а теперь стало хуже некуда.

— Ты все таишься от меня, — укоризненно промолвил Кратов. — Про Капище не говоришь. С чего ваши беды начались, молчишь. Как я тебе помогу?

— Никак, наверное. Ты один. Это ты сейчас немного в силу вошел, а еще третьего дня лежал кисель киселем. Что ты сможешь, один-то?

— Я не один буду. Уже сейчас нас должно быть много здесь. И все такие же, как я. Ищут меня, а я с тобой тут в слова играю.

— А вдруг не такие? Ты же сам говорил, что сперва хотел помочь болотникам. Потом пожалел скальников и пошел к ним, да тебя лешие остановили. А ну как твоим дружкам болотники больше поглянутся? Или, скажем, русалы? Гадили они тогда на нас.

— Нет, Бубб. Ты не понимаешь. Мы жалеем всех вас. Мы хотим, чтобы все вы жили хорошо. И не ели друг друга.

— Как так? — хмыкнул Бубб. — Кого прикажешь нам есть? Траву? Или тебя? Я тебя есть не стану, и не уговаривай, сдохну еще.

— А ты думаешь, болотникам хорошо живется? Они тоже мне жаловались. На вас, наверное. А скальникам разве приятно, когда их болотники скрадывают? Ты умный, Бубб. Но и болотники тоже умеют думать, правда — слов у них совсем мало.

— Хэхх. Я знаю. Лешие вокруг берлог ходят, между собой аукаются. Сидишь, бывало, слушаешь — и понимать начинаешь. Страшно это, Хрра-тов. Страшно, когда все умные. Идешь на охоту, а сам думаешь: ведь и за тобой кто-нибудь да охотится! Нет, не жизнь же это.

— Расскажи мне про Огненное Капище, Бубб. Мне кажется, я смогу вам помочь.

— Далось тебе это Капище! Нет, зря мы тебя вытащили. Лежал бы ты себе в киселе, морозил бы косточки. Пойдем-ка в угол, а то перепугаем всех своими разговорами.

Кратов приподнялся на локтях и пополз следом за Буббом, волоча парализованные ноги. Странно получилось: молния задела плечо, а отнялись ноги. Правда, утром ему почудилось легкое покалывание в кончиках пальцев. Но потом все прошло, и снова он вынужден карабкаться по загаженному полу огромной берлоги, будто передавленная гусеница. Бубб выждал, пока Кратов устроится на новом месте, и подоткнул под него вытертую до лоска шкуру.

— Я тогда детенышем был, — сказал он, примащиваясь рядом. — Ты не поверишь, но добыть болотника было мне проще, чем почесаться. Выйдешь на охоту, а он сидит на снегу и гляделками лупает. Ты к нему, а он сидит. Ну и подберешься вплотную, да и хватишь дубиной. Между рогов… И лег на сопки туман — густой, плывучий, шагу ступить невозможно. День лежит, ночь лежит. Мы с Ггахом, соутробником моим, на дерево вскарабкались посмотреть — а возле сопок из тумана струи бьют под самые облака. На третий день шаман плясать пустился. Наплясался, устал и говорит: туман долго лежать будет, нужно охотникам на ощупь добычу искать. Не найдут — все с голоду пропадем. Охотники встали и ушли в туман. К ночи только двое вернулись ни с чем. А наутро еще двое, тоже налегке. Встретили, говорят, болотника. Только затеялись его добыть, а он прыг-скок и удрал. Они догонять — а там болотников целая стая. И, не поверишь, все с дубинами. Как начали наших колошматить…

— Откуда же взялись эти умные болотники?

— Подожди, не перебивай, не то забуду, с чего начал. Шаман-то наврал: через два дня туман схлынул, весь в сопки ушел. Обрадовались мы, на радостях шамана заели, чтобы впредь не блажил попусту. Ну, думаем, сейчас добычи натаскаем, с болотниками поквитаемся. Пошли на охоту, да лесом. А там нас лешие и прихватили. И ножами пороть! А ножи у них — не то что когти, ты сам знаешь. И откуда они только взялись? Нет, мы всегда знали, что, мол, живут в лесу тварюшки, от всех прячутся, да так ловко, что и не углядишь, безобидные, траву да ягоды едят. Вот эти-то тварюшки и загнали нас в берлоги, так что уха не высунешь, только по ночам…

— Но Капище-то здесь при чем?

— Не было раньше никакого Капища. Были пещеры как пещеры — мы там зимовали как-то, да не понравилось: дует сильно. Потом сосед наш по долине, Гаухх из Тупых Топоров, под кладбище их приспособил. В них-то и поселился этот липучий туман. До сих пор иногда по лесу блудит, ищет чего-то. Вреда от него никакого, только противно, как он тебя щупает за всякие места. Но к пещерам стало не подступиться. Подойдешь — а тебя огнем в харю. Я молодой был, тоже хаживал, да вовремя отвернул. Болотники, скальники туда совались, как ровно тянет их что, — все полегли. Даже русалы несколько раз приползали, ходить-то они не умеют. А в прошлое полнолуние Ггах заволновался: «Не могу, говорит, я больше так. Пойду ума наберусь и додумаюсь, как нам из этого убожества выцарапаться…» Тоже там остался.

— Что значит — ума наберусь? — насторожился Кратов.

— А то и значит. За умом туда все тянутся. Как подходишь к Капищу, так будто в башке свет зажигается. Слова всякие сами собой рождаются. А уж если до входа доберешься — так мудрецом из мудрецов сделаешься, никто тебе не страшен будет. Да только попробуй после этого мудрость оттуда унести. Ггах не унес. Болотники не унесли. По слухам, один скальник чуть было не унес на нашу погибель, да лишку ему перепало — по дороге свихнулся и обратно в Капище свернул. Ну, дважды счастье никому не улыбается… Надо, Хрра-тов, меру своим силам знать. Я вот унес сколько смог — и то теперь мучаюсь, слов мне недостает. А ты без ног остался, хоть и поумнел.

— Не поумнел я, Бубб. И нет в Огненном Капище никакой мудрости. Там что-то другое. Может, туман этот ползучий способствует, но если есть у тебя твой умишко, то на пороге пещеры он обостряется запредельно. Весь ты превращаешься в сплошной ум, работающий на бешеной скорости. И у меня такое чувство, будто тогда, стоя возле входа в Капище, я нашел разгадку всех ваших бед, не зная даже твоей истории.

— За то и ногами расплатился, — заявил Бубб. — Знаешь, да не вынесешь из берлоги. А я своими словесными муками. Иной раз в голову такое лезет — не объяснишь что. А тем более — зачем. Вроде обычные слова, а так ловко встанут, что переставлять жалко и хочется бормотать их без устали. Я своим самкам рассказал — они обрадовались, подумали, что я новый заговор придумал от леших. Ну, разозлился я, конечно, разогнал их по углам. Охотникам да следопытам рассказал — те ни лешего не поняли. Вот послушай:

Эй вы, нечисть,

В землю вас по уши!

Я вам спою сейчас, —

Порадуетесь, поплачете

Со мною вместе.

— Я знаю, что это такое, — улыбнулся Кратов. — Никакой это не заговор, Бубб. Это называется «стихи». Послушал я тебя и вспомнил одного нашего древнего поэта. Поэт — все едино что шаман, словами колдовство наводит, только не злое… Звали, его Татибана Акэми. Было у него:

Слышу за окном

Завыванья демонов —

Ночью нынешней

Им от счастья слезы лить,

Слушая мои стихи[2].

— Стиххи, оххно, — проворчал Бубб. — Опять новые слова! Никакой головы не хватит, чтобы все их запомнить. Знал бы ты, как я с тобой намаялся, когда ты бредил! Из тебя так и лезли эти диковинные слова. Особенно одно, не выговорить никак…

— Что за слово, Бубб? — подобрался Кратов. — Поднатужься, выговори!

— Погоди, язык нужно завернуть за ухо, как у болотника какого. Рра… ррхи… тьфу, леший! Ррах-хио…

— Рациоген?!

Кратову на миг показалось, что мозг его снова, как тогда, на пороге Огненного Капища, взрывается изнутри озарением истины.

— Рациоген.

Он вскинулся на локти, пытаясь встать, — острая нервная боль искрой скользнула вдоль позвоночника. В глазах зарябило, поплыло. Переполошенный Бубб попятился в противоположный угол берлоги и растерянно сел на задремавшего охотника, что стерег вход. Пока он награждал того увесистыми оплеухами за ротозейство, попутно вымещая на нем раздражение за свой нечаянный испуг, Кратов лежал, закрыв глаза и стиснув зубы. Снова и снова посылал мысленный приказ безжизненным, бесчувственным своим ногам, требовал подчиниться — хотя бы на чуть-чуть выйти из предательского одеревенения.

— Вот что, Бубб, — прохрипел он, обессилев. — Я должен добраться до своих друзей. Это спасение — мое и ваше.

— Должен, — передразнил тот. — Ходок из тебя, как из меня пловец. Сами мы тебя больше на себе не потащим — лешие запорют на полдороге. Лежи себе, думай! Может, что путное надумаешь, ты же думать горазд.

— Не могу я лежать, когда вы тут жрете один другого! — застонал Кратов. — Ну, подлые, я вас заставлю слушаться! Заставлю!

И он снова набросился на свои мертвые ноги, обливаясь холодным потом от приступов боли.

— Бубб, гляди! Согнулась… в колене, чуть-чуть!

Но тот сидел, отвернув лохматую морду к прогнившей куче валежника, зажмурив теменной глаз, и бормотал заговор собственного сочинения — от трусости и душевного смятения:

Хозяйка Черная Земля,

Освободись от снега,

Поделись со мной своими силами,

Чтобы не свернуть мне,

Впереди завидев свет…

3. Ожидание

Услышав шаги в пустом коридоре, Григорий Матвеевич оторвал тяжелую с недосыпу голову от жесткого валика дивана. Это был Лерман, и вид его тоже оставлял желать лучшего. Никто на кораблях миссии не мог спокойно спать и нормально есть в последние дни, и тут не помогали ни уговоры, ни приказы, ни даже угрозы в двадцать четыре часа списать к дьяволу из Галактики на Землю.

— Вернулись еще два гравитра, — сказал Лерман. — Из тех, что ушли в концентрический поиск. То же самое…

— Что биотехн?

— Торчит на месте. Никаких признаков жизни.

— Земляные Люди?

— Тайм-аут. Сидящий Бык донимал расспросами Большую Дубину десять часов кряду, пока тот не повалился на бок и не уснул. Ему-то что, ни заботы, ни труда. Сидящий Бык вынужден был возвратиться — началась пурга. Ничего нового вызнать ему не удалось. Кратов с тремя охотниками ушел к Каменным Людям — и растворился в воздухе.

— В самом деле, откуда Большой Дубине знать, чем окончилось это путешествие. Занятно, не правда ли: вождь Сидящий Бык интервьюирует вождя Большую Дубину? — Энграф заворочался в своем мохнатом плаще, который он употребил в качестве пледа, и сел. — В Парадизе стали все дела, — сообщил он печально. — У Кости был непростой и отнюдь не легкий характер, но теперь выяснилось, что именно этой ложки горчицы нам и не хватало в нашей повседневной амброзии… Гунганг с Рошаром теребят меня вопросами о ходе поисков каждые два малых сфазианских интервала. Бурцев грозится прилететь сюда на подмогу или потребовать технического содействия чуть ли не у тектонов. Собачья чета демонстративно отказывается принимать пищу — будто чуют что-то, паршивцы. Какие новости у Полищука?

Ксенолог Полищук, бывший звездный разведчик, во, главе группы профессиональных следопытов ушел по охотничьему маршруту Земляных Людей к каменным домам загадочных рептилоидов — второй разумной расы.

— Ну, до конца они еще не добрались, — пробормотал Лерман. — О результатах судить рановато.

— Нашли что-то? — цепко спросил Энграф.

— Нашли… — неохотно признался Лерман. — В лесу на охотников, как видно, напали. Кто именно, пока не установлено. Кратова там нет.

— Почему я должен вытягивать из вас каждое слово? — взъярился Григорий Матвеевич.

— В пятистах метрах от побоища Полищук обнаружил брошенную сумку с лингваром и видеобраслет. Приборы в жалком состоянии, не приборы даже, а горстка разрозненных деталей. В общем, Кратов по каким-то причинам остался без связи. Один на чужой планете. И ему нужно было как-нибудь пережить ночь.

— Пять ночей, — поправил Энграф.

— Кратов — опытный звездоход. У него большой опыт работы в самых сложных условиях.

— Вы забыли напомнить мне, что он шесть лет провел в плоддерах. Такое ощущение, будто вы меня утешаете. Не стоит, я прекрасно понимаю, что значит пять ночей голышом на чужой планете. Пожалуй, Полищуку нет смысла придерживаться охотничьего маршрута. Кратов не дошел до Каменных Людей. Он должен был постараться вернуться к биотехну.

— Полищук продолжает поиски в окрестностях леса.

— Пусть продолжает. Какие-то следы обязаны остаться. — Григорий Матвеевич покачал взлохмаченной головой. — Если мы не разыщем Костю Кратова, будет очень плохо.

Лерман стоял перед ним чуть ли не навытяжку и не знал, что сказать. Ему и самому было тяжко. На огромной завьюженной планете затерялся человек. Все эти поисковые группы — что снежинки в гуляющей над материком уже вторые сутки буранной круговерти. Что они могут? Что может он, Лерман? Только сжимать кулаки да клясть себя за бессилие, в котором он ни капельки не повинен!

— Наша гипотеза подтверждается, — произнес Энграф, зябко кутаясь в плащ. — За пределами данного региона Земляные Люди признаков рассудочной деятельности не проявляют. Вспышка массового интеллекта отчего-то ограничена областью радиусом примерно в пятьсот километров. Весьма загадочный ксенологический феномен. Возможно, мы проглядели влияние какого-то неучтенного природного фактора, и все эти первые, вторые и энные разумные расы — суть тривиальные мутанты. У нас на Земле в очагах радиации еще и не то бывало. Я далек от намерения распространять наш горький земной опыт на иные миры, но аналогия достаточно прозрачна. Как тут у вас холодно, коллега…

— Радиационный фон не превышает среднепланетарного уровня, — сказал Лерман. — Странно. Мне кажется, что здесь дышать нечем от жары.

— Это вам кажется, вы еще мальчик против меня, вас кровь греет, А радиация может оказаться и ни при чем, это я в качестве иллюстрации к своим досужим домыслам.

Лерман вздохнул и отошел к пульту кондиционирования. Терморегулятор был вывернут почти до предела. Лерман вздохнул еще раз, потянулся, чтобы врубить его на максимум, и в этот миг его кольнуло в запястье. Экстренный вызов. Не подавая виду, он спокойно завершил движение и так же спокойно повернулся к замотавшемуся в свои меха Энграфу.

— Отдыхайте, Григорий Матвеевич. Пойду-ка я в центральный пост, вдруг что прояснится.

— Идите, коллега. Только убедительно прошу, не делайте из меня китайского болванчика, не держите ничего за скобками.

Лерман проворно отвернулся, чтобы дотошный старец не углядел признаков смущения на его лице, вышел в коридор и лишь тогда поднес видеобраслет к губам:

— Лерман слушает.

— Говорит Шебранд. Биотехн только что поднялся в воздух.

— Проснулся-таки, бестия! Не выпускайте его из виду, но и не мозольте ему видеорецепторы или что там у него. Как он себя ведет?

— Довольно уверенно. Такое ощущение, что он знает, куда лететь.

4. Кратов возвращается

Сердце у Лермана ухнуло в самые пятки.

— Шебранд! — шепотом закричал он. — Только не потеряй мне его, не то я не знаю, что с тобой сделаю! Связь через центральный пост!

— Ясно. Сильный боковой ветер со снегом, и смеркается, гравитр болтает, как елочную игрушку.

— Меня это не интересует, Шебранд! Меня интересует исключительно биотехн!

Он едва удержался, чтобы не сорваться на бег, и на цыпочках двинулся в сторону центрального поста. Перед его носом с лязгом растворилась дверь, и розовощекий молокосос в нашивках ксенолога четвертого класса радостно заорал:

— Командор! Шебранд сообщает…

Лерман запечатал ему рот широкой ладонью и впихнул обратно в пост, затем тщательно закрыл за собой дверь и негромко, но внятно сказал, обведя всех ледяным взглядом:

— Если кто-нибудь еще хочет поорать, пусть сознается сразу, и я по-доброму, чтобы не портить биографии, спишу его из миссии к сатане не в двадцать четыре — в два часа. Пусть летит на Землю, в пустыню, и дерет там глотку в свое удовольствие. Разговаривать нормальными голосами, без мелодраматических подвизгов! Энграф не должен ничего слышать, ему и без того плохо… Что ты хотел мне доложить? — повернулся он к смущенному, с пламенеющими ушами, ксенологу.

— Шебранд только что сообщил, что биотехн пошел на снижение, — промямлил тот. — Пока вы читали нотацию, командор, он, должно быть, уже сел.

— Если он действительно сел, я буду просить у тебя прощения, — пообещал Лерман. — И разрешу орать сколько вздумается. Связь с Шебрандом, живо!

Ксенологи молча расступились, пропуская его к видеалу.

— Почему нет изображения?

— Темно и буран.

— Говорит Шебранд. Биотехн плюхнулся на пузо на опушке леса. Мы зависли над ним на высоте пятидесяти метров, вполне возможно, что он нас видит. Но мне на это сейчас наплевать, потому что иначе мы не увидим его.

— Шебранд, не отвлекаться на лирику! Что происходит на опушке?

— Ничего не разобрать, сильная поземка, различаю лишь верхнюю часть корпуса биотехна. Прошу разрешения включить прожекторы!

— Сделай что угодно, можешь даже снизиться еще, но не молчи!

— Прожекторы помогают неважно. Похоже, что биотехн открыл люк. В боку у него дыра, оттуда бьет свет, и если это не люк, тогда я не знаю, что и сказать. Возле деревьев кто-то копошится, снижаюсь, чтобы разглядеть.

— Шебранд, разрешаю посадку!

— Сесть не могу, боюсь расколотить гравитр. К биотехну карабкаются две фигуры, совершенно бесформенные. На Кратова ни одна не похожа. А вот на медведей сильно смахивает. Откуда здесь могут взяться медведи? Не медведи это. Кажется, один медведь тащит другого.

— Как реагирует биотехн?

— Спокойно. Продолжает держать люк настежь.

— Кратов! — сказал Лерман убежденно. — Будь он похож хоть на черта, но это Кратов!

— На черта похоже очень мало, на медведей — больше. Первый проник в кабину биотехна, второй остался снаружи, лететь не собирается, отступает под прикрытие деревьев. По-моему, там целый медвежий выводок. Биотехн погасил свет — а может быть, закрыл люк, не видно. Лерман! Биотехн забрал Кратова и взлетел! Не мог же он, в самом деле, забрать медведя!

— Шебранд, ты мне сейчас дороже сына! Следуй впереди биотехна, указывай ему дорогу, сигналь во всех диапазонах, веди его к нам!

Лерман обернулся. Первым, что бросилось ему в глаза, было сияющее от удовольствия лицо юнца-ксенолога.

— Командор, вы обещали.

— Как тебя зовут, малек?

— Ксенолог четвертого класса Всеслав Жайворонок!

— Да, да, я прошу у тебя прощения, ты просто не мог не заорать в ту минуту. Отныне ты обладаешь исключительным правом драть глотку в любое время суток на кораблях ксенологических миссий, приписанных к моему стационару.

— Ура-а! — счастливо завопил молокосос.

Лерман снова склонился над микрофоном:

— Всем кораблям миссии, всем гравитрам на поверхности планеты! Включить прожекторы и позиционные огни, во всех диапазонах передавать позывные «Здесь корабль Галактического Братства»! Обеспечить безопасную посадку гравитру Шебранда и биотехну Кратова. Группе Полищука — прекратить поиск и возвращаться. Конец связи. Все.

Темный экран видеала прорезали лучи прожекторов и скрестились на посадочной площадке. В потоках света бешено крутился буран. В снежной заверти снижался гравитр, а следом за ним черной тучей солидно, устойчиво планировал Чудо-Юдо-Рыба-Кит.

В этот миг Лерману померещилось, будто за мерно покачивающимися волнами снега мелькнула призрачная фигура в развевающемся плаще.

— Кто-нибудь выходил наружу? — спросил он.

— Наши все на борту.

— Вот сумасшедший старик, — пробормотал Лерман. — Его же сдует к аллаху!

— Разрешите подстраховать? — снова встрял настырный малец.

— Брысь отсюда! — рявкнул Лерман.

Мгновение спустя он понял, что ему нужно сделать.

— Всем кораблям миссии, всем гравитрам, — объявил он. — По моей команде включить изолирующие поля и накрыть посадочную площадку. Внимание… ПОЛЕ!

Корабль вздрогнул, словно его походя задел прошагавший мимо великан. И бесчинствовавшая снаружи метель вдруг оборвалась, как отрезанная. Плеснул кверху последний порыв заблудившегося на освещенном пятачке ветра, взметнулся рой снежинок и лениво, умиротворенно осел на вросшие в сугробы приземистые корабли.

И стало видно, как Григорий Матвеевич Энграф и раддер-командор Шебранд ведут под руки, бережно поддерживая с двух сторон, закутанного в смерзшиеся звериные шкуры Галактического Консула Кратова.

5. Эпицентр

— Я не могу ждать ни минуты, — сказал Кратов упрямо. — Если вам лично недосуг, так и признайтесь, я сам все сделаю.

— Экий вы торопыга, Костя, — усмехнулся Энграф и чихнул. — Вам лишь бы действовать, безразлично чем — руками ли, ногами ли. Я пробыл на планете десять минут и подхватил настоящий, без дураков, насморк, а вы осчастливили ее своим присутствием в течение недели без малого. Так что лежите, набирайтесь сил.

— Да не могу я лежать, когда они каждую минуту едят друг друга! Это же бедствие планетарного масштаба, с каким я еще в жизни не сталкивался!

— Не надо преувеличивать, Костя. Вот взгляните сюда, — Энграф включил видеал.

— Что это?

— Карта материка, на котором все мы имеем удовольствие пребывать. Да, совсем небольшой клочок суши, не ожидали, наверное? Вам удалось высадиться почти в его геометрический центр. Белой звездочкой отмечено, где мы находимся. А зелеными кружочками — разрозненные поселения так называемых Земляных Людей, сиречь двоякодышащих вертикальных семигуманоидов «Амфипнеймус сапиенс эректус церусианус кратови».

— Уже и название придумали, — проворчал Кратов.

— Это они мигом, хлебом не корми — дай систематизировать. Представьте себе, Костя, ксенологи Лермана за считанные часы предприняли массированные усилия установить контакты во всех этих поселениях! Красными галочками обозначены успешные исходы этой акции. Тут я умолкаю и с интересом жду вашей реакции.

— Здесь какая-то ошибка. Что же, выходит… Нет, это невозможно! Только три десятка успешных контактов?!

— Да, Костя, всего три десятка, и даже чуть меньше. И все — в радиусе пятисот километров от места вашей посадки. Далее: чтобы всемерно ускорить отработку версии о локальном очаге разумности, я рекомендовал игнорировать все прочие расы. Но эти сорванцы не преминули нарушить приказ. Одна из групп схулиганила и попыталась завязать контакт со второй предположительно разумной расой, условно именуемой Каменными Людьми и окрещенной нашими шустрыми систематиками «Литохтонус сапиенс церусианус» и, естественно, «кратови». Вот здесь, за пределами очага. Что вам подсказывает ваше ксенологическое чутье, каков был результат?

— Мне подсказывает не мое чутье, а ваша интонация.

— Правильно. Контакта не было. И никаких украшений из самоцветных камней — тоже. Все эти Земляные, Каменные, Водяные и прочие — за границами очага неразумны. Какой отсюда воспоследует вывод?

— Ведь я подозревал…

— Мы имеем дело не с эволюционно обусловленной разумностью, а с наведенной. Вспышка интеллекта на Церусе — не ксенологический феномен, а всего лишь редкая мутация, обусловленная неким естественным фактором, в эпицентр действия которого вы столь удачно вляпались. Фактор этот идентифицировать мы не смогли. Пока — не смогли. Все эти виды, «вразумившиеся» в силу печального стечения обстоятельств, в природных условиях образуют, очевидно, достаточно жестко замкнутую экосистему и потому, как вы фигурально выразились, едят друг друга. Но если повсеместно в этом можно усмотреть лишь наглядную демонстрацию экологических принципов, то в нашем пресловутом эпицентре сей прискорбный факт обретает трагическую окраску.

— Я вынужден согласиться с вами, Григорий Матвеевич. Почти во всем… Кроме одного.

— Что же это за «одно»?

— Мы столкнулись не с природным фактором.

— Вот как?

— Вам должна быть известна концепция рациогена.

— Рациогена? — переспросил Энграф и несколько раз обстоятельно чихнул. — Рациогена, гм… Известна — не самое подходящее слово. То, что вы скромно величаете концепцией, сорок лет назад обрело очертания реальности и серьезно обсуждалось в научных кругах Земли. Некий доселе непризнанный талант по имени Тун Лу объявил, что в ближайшее время экспериментально докажет возможность искусственного пробуждения разума в любой материальной субстанции естественного происхождения. Пока велись дискуссии, он сконструировал установку для наведения разума и успешно испытал ее на верных страдалицах во имя науки — морских свинках. Эта установка занимала два этажа Института экспериментальной антропологии и после первых экспериментов пришла в негодность. Поговаривали, что не без помощи противников Тун Лу. Ну, противников-то у него было предостаточно, хотя и союзники сыскались. Разве не заманчиво почувствовать себя этаким демиургом, человекотворцем? Так вот, Тун Лу назвал свой аппарат «рациоген», сиречь «порождающий разум». Но на Земле эксперименты Тун Лу были осуждены, рациоген демонтирован, а сам ученый вскоре увлекся биотехнологией и там сильно преуспел. А знаете, почему противникам рациогена легко удалось одержать верх над приверженцами?

— Откуда же мне…

— Потому что, закончив эксперименты, Тун Лу уничтожил разумных морских свинок, которые к тому времени уже сформировали свою вторую сигнальную систему.

— А вы уверены, Григорий Матвеевич, что Тун Лу втайне не продолжал свои опыты?

— Абсолютно. Были приняты надлежащие меры, и дальше Земли эта адская игрушка не ушла. Правда, время от времени в разных уголках Галактики вспыхивали аналогичные споры о праве на дарение разума. Но, как вы помните, привилегия дарить, а значит — и отнимать разум издревле принадлежала богам. А мы все здесь пока еще далеко не боги — хотя бы потому, что богам было наплевать на людей, а мы жалеем даже морских свинок.

— Получается, кто-то в нашей Галактике независимо от нас пришел к мысли о рациогене и воплотил ее в реальность.

— Костя, вы увлеклись. Ну зачем вы придумали этот рациоген на Церусе? Что, нам других забот не хватает?

— Я не придумал его. Мне десятка шагов недостало, чтобы потрогать его руками.

— Вы переутомились, устали, да еще если принять во внимание ваше буйное воображение…

— Жаль, что вы не беседовали с вожаком племени Длинных Зубов, пятой разумной расы на этой планете. Когда уляжется пурга, я вас непременно познакомлю. Его зовут Бубб, и он от скуки, а иногда — от страха, сочиняет пятистишия, вроде японских танка. Он был свидетелем водворения рациогена на Церус-1. Произошло это примерно сорок лет назад.

— Сорок лет назад?!

— Да, как раз в то время, когда вы вели дискуссии о божественных привилегиях, идущих в руки грешному человечеству. До этого дня Земляные Люди, или, как их называют сородичи Бубба, болотники, действительно были неразумны, как, вероятно, и Каменные Люди, и Те, Кто Прячется в Стволах. А затем вдруг все, разом, мгновенно — поумнели. Я даже знаю, где находится этот рациоген и как охраняется. О защите его от местных обитателей хорошо позаботились: мощное энергоразрядное поле, металлоразрушающая плазма — на случай, если кто-то додумается до громоотвода. В нашем эпицентре бедствия есть точно установленный гипоцентр — его сердце, холодное, но отменно здоровое, бьющееся ровно и без перебоев!

— Из ваших слов, Костя, следует, будто на Церусе и до рациогена существовал разум?

— Да, эти самые млекопитающие, что неторопливо, но уверенно, своим путем шли к цивилизации. Может быть, стихов в ту пору они не слагали, но язык уже создали, причем хороший язык, развитый. Я изучил его без всяких лингваров за сутки. Не поленитесь, слетайте за пределы эпицентра на побережье, там живет племя Пескоедов, такие же неглупые ребята, что и Длинные Зубы, и Тупые Топоры. А теперь эта раса деградирует, потому что добыть болотника стало непросто, да и лешие, как они называют Тех, Кто Прячется в Стволах, загнали их в вонючие берлоги и не дают уйти с заклятого места. И поэтому нужно остановить рациоген, чтобы прекратить наконец нескончаемую бойню.

— Заменив ее на большую охоту Длинных Зубов? Вспомните Тун Лу. Он ощутил себя богом, бесстрастным вершителем судеб, и потому убил разумных морских свинок.

— Никого я не хочу убивать. Но разум нужно заслужить, выстрадать, завоевать! А не получать запросто, как новогодний подарок, тем более что не знаешь, как им распорядиться.

— Вы, Костя, явно питаете симпатию к этому стихотворцу Буббу. И потому готовы защищать его право на разум. Другие-то чем перед вами провинились? В ксенологии нельзя руководствоваться эмоциями, особенно такими субъективными. Боги тоже имели любимчиков, холили, осыпали благодеяниями. И безжалостно преследовали всех прочих. Сейчас мы не можем остановить рациоген, ибо тем самым мы одним махом уничтожим и несколько разумных рас. А это геноцид, Костя. И откуда в вас уверенность, что история, поведанная Буббом, не выдумана им скуки ради? Так или иначе, вопрос о ситуации на Церусе-1 я выношу на обсуждение в Галактическое Братство.

— Было бы уместно исследовать возможную связь между рациогеном Тун Лу и событиями того же периода здесь.

— Вы предполагаете, что…

— Допустим, что некая высокоразвитая цивилизация, вероятнее всего не входящая в Галактическое Братство, решила испытать концепцию рациогена в двух контрольных точках. Первая — на Церусе, где рациоген был применен по прямому назначению, как генератор наведенной разумности. Другая — на Земле, в среде окрепшего, давно сформировавшегося разума. Этот второй эксперимент сорвался, потому что Тун Лу не додумался до иной сферы применения рациогена — как усилителя интеллекта. А эффект был бы потрясающий, я-то знаю. Нечто сродни тектоновскому «многовекторному мышлению». Должно быть, каким-то образом инициируются дополнительные нейронные связи в мозгу. Кому-то было занятно увидеть, что получится, когда человечество внезапно и в кратчайший срок, ломая и круша законы эволюции, обратится в расу, интеллектуально превосходящую все, что было до сих пор в Галактике. В расу супертектонов.

— Смиренно склоняюсь перед вашей фантазией, Костя, хотя порой она принимает весьма причудливые формы. Думаю все же, что Тун Лу пришел к созданию рациогена самостоятельно, — хотя здесь я конечно же руководствуюсь исключительно антропоцентристскими настроениями. Но идея эта носилась в воздухе, и совпадение наверняка случайно, тем более что я не разделяю вашего мнения об интеллектуальном первородстве Длинных Зубов и иже с ними. Но проверить следует. А сейчас я покидаю вас, Костя. Вам нужно уснуть. Как ваши ноженьки?

— Ходят, болезные. Во всяком случае, сидеть на печи, дожидаючись калик перехожих, я не намерен.

— Понятно. Кстати, вы помните, что командор Лерман обещал вам трое суток домашнего ареста? Так вот, он свое обещание готов исполнить. А сутки на Церусе, как вам уже ведомо, гораздо продолжительнее, нежели на Земле, или, скажем, в Парадизе. Дабы вы неукоснительно блюли постельный режим хотя бы некоторое время, он поместил вас в одну каюту с надежным и несговорчивым стражем, который будет предупреждать ваши желания и… гм… поползновения.

— А вот это уже посягательство на свободу передвижения, Григорий Матвеевич!

— Отнюдь. Всего лишь рекомендации медиков.

— Подождите, Григорий Матвеевич. Я подозреваю, сейчас вы собираетесь неторопливо, обстоятельно обсудить церусианский прецедент на Совете ксенологов и принять какое-то осторожное решение.

— Именно так, Костя, я и хочу поступить.

— Но, независимо от исхода обсуждения, можно же начать работы по разъединению рас! Сселить Длинных Зубов и родственные им племена из эпицентра бедствия — иначе это и не назовешь. Допустим, на побережье. Хотя нет, это узенькая полоска суши, там им будет тесновато, начнутся междоусобицы с Пескоедами. А на другие материки?

— Боюсь, Костя, что не смогу вам это обещать. Есть маленькая, но весьма неприятная планетографическая подробность. Материк, который мы удостоились попирать ногами — кстати, в честь первооткрывателей звездной системы его предложено назвать Хаффия, — так вот, он единственный здесь. Избытка альтернатив Церус-1 нам не предоставил. Есть еще какие-то утлые архипелаги, разрозненные островки. Да что-то крупное на южном Полюсе.

— Но почему бы не туда?

— Среднесуточная температура минус восемьдесят Цельсия, снежные смерчи, полное отсутствие растительности. Все остальное — ледяной океан. Церус-1 оказался чересчур холодной планетой, Костя, чтобы было где разгуляться эволюции.

— Выходит, я неосознанно повторил маршрут тех, создателей рациогена. Ну конечно же: в условиях неопределенности Чудо-Юдо всегда избирает для посадки геометрический центр наибольшего по площади участка суши. Такая в нем заложена программа. И у тех — тоже.

— Ну что ж, Костя, я констатирую тот факт, что вы были просто обречены открыть этот рациоген. С чем вас и поздравляю. Буде он, разумеется, существует в реальности.

— Существует. Пока.

— Вы что-то сказали?

— Нет, ничего.

В дверях Григорий Матвеевич задержался.

— Костя, — произнес он. — Простите мне старческое любопытство, а кто ваши родители?

— Родители? — Кратов с трудом оторвался от размышлений. — Как кто? Мама и папа. Мать — биолог, селекционер. А отец — кем он только не перебыл. А зачем вам?

— Да так, безделица…

6. Совет ксенологов

Григорий Матвеевич волновался. Справедливости ради следовало заметить, что внешне его взбудораженное состояние никак не проявлялось. И тем не менее, внутренне он дрожал крупной дрожью, старательно прятал от посторонних глаз свои руки, которым настоятельно необходимо было за что-то уцепиться или, на худой конец, что-то разорвать в клочки. «Наши предки в подобных случаях рекомендовали раскокать пару тарелок из бьющегося фарфора, — с иронией подумал он. — Для снятия стресса. А нынче посуду производят исключительно противоударную, термостойкую и черт те какую, совершенно не заботясь о нервах пользователей. Так что, братец, давай-ка исцелися сам».

Он стоял как бы на дне вывернутого наизнанку амфитеатра, над ним уступами, сходясь где-то под потолком, поднимались ряды светящихся и темных экранов, и с каждого экрана был на него устремлен внимательный взгляд. Его положение уже в который раз — ровно по числу Советов ксенологов, проведенных им за годы своей деятельности на Сфазисе, — пробудило в нем бредовую ассоциацию с гладиатором, напряженно ожидающим от публики решения своей судьбы. И часто он ловил себя на мысли, что невольно высматривает вокруг себя устремленные книзу большие пальцы.

Но о больших пальцах, равно как и остальных, речи здесь и быть не могло. Да и взгляды, в перекрестии которых он находился, не всегда передавались глазами. Некоторые экраны казались мертвыми — значит, они работали в режиме приема — передачи в ином, чуждом человеческому естеству спектре. Григорий Матвеевич украдкой покосился на группу видеалов в нулевом секторе, которые обычно не светились. Они были зарезервированы за Советом тектонов и, как правило, оставались безразличными к принимаемым здесь решениям. Тектоны доверяли ксенологам…

За спиной Григория Матвеевича в мягких креслах расположились секретари представительства Союза планет Солнца. Рошар, в неизменной хламиде, излучал ледяное спокойствие. Гунганг же весь нацелился вперед, подобравшись, нервно стискивая и распуская огромные кулаки.

Григорий Матвеевич глубоко вздохнул, чтобы подавить потаенно подкравшееся желание чихнуть — церусианский насморк исподволь напоминал о себе, несмотря на все принятые милой женщиной Руточкой Венуолите медицинские меры. «Ксенологу чихать не полагается, — промелькнула неподобающая торжественной минуте мысль. — Вот так чихнешь — а кто-нибудь из собеседников расценит это как тягчайшее оскорбление достоинства представляемой им здесь цивилизации». Как ни странно, именно эта резвая мыслишка непонятным образом помогла ему мгновенно успокоиться.

— Я прошу разрешения открыть Совет ксенологов Галактического Братства, — сказал он отчетливо и для проформы пробежал глазами по рядам вспыхнувших голубых огней одобрения.

— Возражений нет, — зазвучал скучный голос когитра-секретаря. — На Совете представлено восемьдесят два члена Галактического Братства, проявивших заинтересованность в обсуждении предложенной проблемы. За ходом обсуждения наблюдают представители Совета гилургов, Совета астрархов и Совета тектонов.

Энграф не удержался и внимательно посмотрел на видеалы тектонов. Да, они были слепы, как обычно, но над каждым из них горел индикатор активности.

— Группа ксенологов Союза планет Солнца вынесла на обсуждение Совета ксенологов следующую проблему, — продолжал когитр. — Очаг наведенной разумности на планете Церус-1 звездной системы Церус и возможность уничтожения предположительно искусственного генератора наведенной разумности, условно именуемого «рациоген», обнаруженного в этом очаге, для восстановления естественного хода эволюционного процесса на планете. Формулировка проблемы возражений не вызывает.

— Прежде чем мы приступим к обсуждению, — сказал Григорий Матвеевич, — я хотел бы задать Совету прямой вопрос в надежде получить на него такой же прямой ответ. Не проводилось ли членами Галактического Братства экспериментов с рациогеном, другими средствами стимуляции мыслительной деятельности, либо близких к этой проблематике работ, способных вызвать в качестве непосредственного либо побочного следствия возникновение очага наведенной разумности на планете Церус-1?

— Комментарий Совета тектонов, — сообщил секретарь. — Галактическое Братство никогда не проводило никаких работ в звездной системе Церус.

— Очевидно первооткрывателями системы Церус являемся мы, — заговорил представитель Звездной Ассоциации Хаффа, внешне напоминающий крупного розового богомола с ярко-голубыми глазами-глобусами на стебельках. — Именно наш зонд-автомат проследовал мимо главной звезды и передал на Хаффу тот объем информации, который считается достаточным для получения права на колонизацию системы. Но планет он не обнаружил, и поэтому мы не проявили интереса к углубленному изучению Церуса. Было это четыреста хаффианских кругов, или сто тридцать три и три в периоде земных года, тому назад. Разумеется, никаких работ ни на Церусе-1, ни в его окрестностях мы не вели. Более того, рациоген входит в перечень научных тем, запрещенных к разработке в пределах Звездной Ассоциации Хаффа… В свете последних событий мы с изрядным облегчением отказываемся от каких бы то ни было прав на систему Церус…

— Из прозвучавшего мы можем сделать вывод о том, что Галактическое Братство не имеет никакого касательства к церусианскому рациогену, — подытожил Григорий Матвеевич, и по амфитеатру прокатилась волна голубых вспышек. — Я прошу разрешения вкратце изложить Совету суть проблемы, хотя все его участники и были заранее ознакомлены с материалами по Церусу-1. Восемь земных дней назад корабль-биотехн Константина Кратова, сотрудника представительства Союза планет Солнца при Галактическом Братстве, попал в мощный нуль-поток и вынужден был совершить кратковременную остановку для восполнения энергоресурсов на любой близлежащей планете «голубого ряда», то есть планете, обладающей массой в пределах от восьми десятых до полутора земных, азотно-кислородной атмосферой с соотношением основных компонентов три к одному, перепадом абсолютных температур от двухсот до трехсот градусов. Такой планетой оказался Церус-1. Корабль Кратова опустился на единственном материке, в силу заложенных в него программ-инстинктов избрав местом посадки при отсутствии других координат точный геометрический центр участка суши. Я обращаю на это обстоятельство особое внимание, ибо тем самым Кратов невольно повторил маршрут неизвестных нам создателей рациогена, также наметивших для своего эксперимента центральную область материка. Покинув корабль, Кратов практически тотчас же вступил в неожиданный для него контакт с разумной расой двоякодышащих семигуманоидов, называвших себя Земляными Людьми. Мы же именуем их условно первой разумной расой Церуса-1. От них Кратов узнал о наличии нескольких других рас, с которыми они находятся в тесных экологических отношениях. Ему довелось видеть останки некоего существа рептилоидного типа, при поверхностном осмотре которых он сделал вывод о предположительной разумности этого биологического вида, иначе — второй разумной расы. Отправившись на ее поиски, он подвергся гипнотической атаке со стороны одного из обитателей местных водоемов, что также убедило его в наличии у них сложного высокоорганизованного мыслительного аппарата. Отнести к какому-либо типу эту загадочную третью расу нам пока не удалось. В лесу Кратов и сопровождавшие его охотники из Земляных Людей были атакованы существами, которые располагали примитивным, но хорошо обработанным оружием. Они были идентифицированы Кратовым как четвертая разумная раса. В схватке спутники Кратова погибли. Пытаясь найти обратную дорогу, он лишился средств связи и поддержки контактов в результате встречи с активной металлоразрушающей плазмой. Ему удалось обнаружить место скопления этой плазмы, а также впервые испытать на себе воздействие гипотетического церусианского рациогена, одним из элементов защиты которого и являлась эта плазма, а другим — энергоразрядное поле, едва не убившее Кратова. Он был обречен на гибель, если бы не счастливый контакт с пятой разумной расой — крупными млекопитающими, которых лично Кратов склонен считать единственной эволюционно обусловленной, естественно разумной расой на Церусе-1. Я окончил изложение фактов.

Григорий Матвеевич позволил себе наконец расслабиться, нащупал свободное кресло позади и сел.

— Каким образом удалось установить границы очага наведенной разумности?

— Мы попытались войти в контакт со всеми поселениями первой расы на материке. Ни один из контактов за пределами очага удовлетворительных результатов не дал. Поведение Земляных Людей на побережье резко отличается от того, что продемонстрировали нам партнеры Кратова по контакту. К сожалению, не в лучшую сторону. Не подтвердилась и разумность за границами эпицентра «рациогенеза» второй расы.

— А в границах?

— Контакты пока не установлены, ибо целесообразность их находится в прямой зависимости от решения, какое будет принято Советом.

— Значит ли это, что вы будете настаивать на уничтожении рациогена?

— Нет, не значит. Лично я не выработал еще точки зрения на данную проблему. Мой коллега Кратов, напротив, целиком убежден в необходимости скорейшего прекращения вмешательства извне в эволюцию разума на Церусе-1.

— Действительно ли мы имеем дело с рациогеном? Нет ли здесь другого естественного фактора? Нам известны случаи мутагенного изменения мыслительного аппарата у неразумных в природном состоянии живых субстанций. В пределе все мы — продукт определенных мутаций.

— У меня также не возникало и мысли о рациогене до беседы с Кратовым. Он изложил мне бытующую среди племен пятой разумной расы историю о внезапных переменах в их образе жизни. Случилось это якобы сорок земных лет тому назад. Вблизи от геометрического центра материка расположены сопки с необитаемыми пещерами. С той самой поры в пещерах концентрируется плазма, вход в них защищен полем, а подступы усеяны останками представителей всех рас, населяющих эпицентр. Согласно поверью, они стремятся туда за мудростью. Сам же Кратов у входа в пещеру испытал огромное обострение мыслительных процессов, нечто вроде известного нам эффекта «многовекторного мышления». И тогда же он и сумел извлечь из тайников своего мозга неведомо как осевшее там понятие «рациогена»!

— Откуда оно могло попасть в мозг Кратову?

— Концепция рациогена обсуждалась на Земле. Примерно все те же сорок лет назад, еще до рождения Кратова. Впоследствии этот термин вышел из употребления, потому что изыскания в данной области у нас были запрещены. Либо Кратов случайно получил доступ к закрытым источникам информации, либо столь же случайно услышал о рациогене от участников дискуссии тех лет. Есть множество естественных объяснений этому факту.

— Вы не допускаете возможности пробуждения у Кратова генетической памяти?

— Вполне допускаю, хотя его родители, насколько нам известно, не участвовали в той дискуссии. Кратов же не просто употребил термин «рациоген». Он имеет достаточно полное представление о концепции рациогена в целом. Уместно было бы предположить существование некоего «пароля», то есть информационного пакета, передаваемого рациогеном о своем происхождении в мозг разумного существа, попавшего в зону его прямого воздействия. Этот «пароль» не мог быть верно интерпретирован представителями церусианских рас, которые покуда не накопили достаточного фонда научных проблем, но у Кратова немедля пробудил соответствующие ассоциации и получил смысловую окраску от сработавшей генетической памяти… Впрочем, я хотел бы ограничить свои гипотезы на этот счет естественными причинами, вроде уже упомянутой мной утечки информации, поскольку просто не знаю реальных последствий действия рациогена на мыслительный аппарат человека.

— Комментарий Совета тектонов, — вмешался секретарь. — Тектоны предлагают вести обсуждение правомерности нашего вмешательства в сложившуюся на Церусе-1 ситуацию, исходя из допущения, что там действительно существует рациоген. По сведениям Совета тектонов, предположения ксенологов Союза планет Солнца более чем обоснованны.

— Если там не окажется рациогена, — промолвил Григорий Матвеевич, — то все мы вздохнем с облегчением и уж наверняка будем знать, как поступить в дальнейшем.

— Еще один вопрос вне обсуждения. Где сейчас находится Константин Кратов? Его участие в Совете было бы весьма полезно.

— Кратов по-прежнему на Церусе-1. Он перенес тяжелую травму и не совсем здоров. От участия в дискуссии он отказался, мотивируя это плохим самочувствием и полной, непоколебимой убежденностью в своей правоте.

7. Двойник

Кратов дождался, когда дыхание его молчаливого соседа выровнялось, и осторожно погасил плафон в изголовье. Затем медленно опустил ноги на пол. Так же неслышно выпрямился — подлая искра снова стрельнула вдоль позвоночника, но все же ноги держали, и держали надежно. Он подхватил заранее аккуратно сложенную куртку и двинулся к двери. Главное — чтобы этот здоровенный угрюмый парень с непонятно знакомым лицом ничего не услышал. Ну, впечатления тертого звездохода он, надо отметить, не производит, и все-таки…

— Куда вы?

Кратов замер на полшаге.

— Мне нужно, — сказал он спокойно.

— Все, что вам может понадобиться, находится вон за той шторкой, — промолвил сосед и бесшумно, как ночной хищник, поднялся со своей койки. Кажется, первое впечатление было обманчивым. — А самое необходимое для вас — это хороший сон. Очень прошу вас вернуться и лечь.

— Я здоров, — произнес Кратов и направился к выходу, уже не таясь. — В конце концов, я имею полное право на свободу передвижения.

Сосед одним легким броском опередил его и наложил руку на дверную ручку.

— Вам необходим отдых, — сказал он, постаравшись придать своему бесцветному голосу всевозможную убедительность. — Я не могу вас выпустить, так как это угрожает вашему здоровью.

— Приказ Энграфа? — спросил Кратов зловеще, чувствуя, как все его самообладание бесследно улетучивается. — Или, может быть, самого Лермана? Вы что, стеречь меня приставлены? Я что, под арестом?!

— Отнюдь нет… — начал было сосед, но закончить не успел.

Кратов нанес ему очень быстрый удар в солнечное сплетение, одновременно отступая, чтобы успеть подхватить падающее тело. Ему показалось, что кулак врезался в чугунную плиту, а затем его руку мягко, но цепко перехватили, дернули куда-то вбок. Без малейшего усилия противник скрутил Кратова и, оторвав от пола, словно тряпичную куклу понес на койку.

— Простите меня, коллеге, — сказал он. — Я вынужден таким образом противодействовать вашему натиску.

Бережно уложив Кратова, он слегка вдавил его в матрац и отпустил, а сам присел рядом.

— Куда вы рветесь, в вашем-то состоянии? Мне действительно было предписано любым допустимым способом пресечь все ваши попытки покинуть это помещение. Вы только что перенесли паралич нижних конечностей, были на грани психического срыва. А случись что с вами? Снова искать, рискуя десятками человеческих жизней? Сумасбродство.

— Так они знали, что я захочу добраться до рациогена, — сказал Кратов и засмеялся. — Мое поведение становится предвосхитимым, а это обидно.

— Рациоген? — переспросил сосед. — Что это такое?

— Я где-то видел твое лицо, — сказал Кратов, приподнявшись на локте. — Мы встречались?

— Разумеется. В зеркале. Я ваш двойник.

— Двойник? Зачем?

— Вообще-то я человек-2. Меня попросили принять вашу внешность для достижения скорейшего успеха в переговорах с вождем Большой Дубиной.

— Ну и как? — удивился Кратов. — Помогло?

— Вполне.

— Никогда не знал, что я так сутулюсь и подволакиваю ноги при ходьбе. Как тебя зовут, отражение?

— Я же говорил вам при первой встрече. Сидящий Бык, в память о…

— Помню. Один из тех, кто подчистую вырезал кавалерию генерала Кастера. Оскальпированы были все, кроме самого генерала, — очень уж отважно он сражался. Надеюсь, мне тоже удастся сохранить свой скальп?

— Простите, что?

— А какое у тебя уменьшительно-ласкательное имя?

— Простите, не понял вопроса.

— Ну, друзья-то тебя как называют?

— Среди коллег меня принято называть полным именем, — сдержанно произнес Сидящий Бык.

— Очень уж громоздко. Впрочем, в детстве я тоже играл в индейского вождя, но звали меня Шаровая Молния. Как же так — живешь среди людей, а обзавелся только коллегами?

— Теперь понимаю, — удовлетворенно покивал Сидящий Бык. — Вы пытаетесь вывести меня из равновесия. Все эти ваши намеки на якобы имеющую место нашу отчужденность, вся эта нарочитая демонстрация якобы плохо скрываемой ксенофобии… Напрасно, коллега. Во-первых, не мы отстранены от вас, а вы всячески брыкаетесь, не желая видеть в нас своих сородичей, кровных братьев, пусть даже двоюродных. А во-вторых, пробудить во мне отрицательные эмоции крайне трудно, я хорошо адаптирован к окружающей человеческой среде. К среде, которая нас пока не принимает, исподтишка почитая не то за роботов-оборотней, не то за биотехнов, и тем самым вынуждает нас вырабатывать в качестве защитной реакции собственную, отличную от человеческой, замкнутую систему взаимоотношений. Ну, и в-третьих, я знаю, что лично ваша ко мне антипатия — всего лишь игра. Вы известный ксенолог, а ни одна профессиональная группа людей не обладает такой высокой толерантностью, как ксенологи. Нигде люди-2 не испытывают такого понимания и участия, как в ксенологических миссиях. Болит рука-то? — спросил он с неожиданной заботой.

— Ерунда, — проворчал Кратов и помотал в воздухе отбитой кистью. — В училище Звездной навигации и разведки у нас был спецкурс по катэда. Это традиционное японское искусство переносить боль. Ты прав, двойник. Я хочу разозлить тебя, вынудить тебя утратить бдительность хотя бы на мгновение, чтобы ускользнуть из твоих нежных железных лап. Мне позарез нужно на планету!

— Что-нибудь важное?

— Я должен убедиться, что там, в пещерах, действительно упрятан рациоген. И если он существует…

— Рациоген? Вы во второй раз произносите это слово. Оно как-то связано с гипотезой о наведенной разумности церусиан?

— Непосредственно. Тебе ничего не говорит имя Тун Лу?

— Это творец некоторых теорий и принципов, что лежат в основе технологии создания людей-2. Он умер десять лет назад. А при чем здесь Тун Лу?

— Так, ни при чем… Мне кажется, что я обнаружил тот искусственный фактор, который привел к возникновению наведенной разумности. И я хочу его уничтожить.

— Уничтожить?! Но ведь в данный момент вопрос о дальнейшей деятельности на Церусе-1 решается в Совете ксенологов Галактического Братства!

— Они будут решать очень долго. И я не знаю, что именно они там решат. Ксенологи, как правило, люди осторожные, это только во мне сильны еще звездоход-сорвиголова и отчаюга-плоддер. Скорее всего, они убедят друг друга оставить все как есть, дабы не порождать необратимых последствий. А ведь то, с чем мы здесь столкнулись, — не разум! Он достался всем этим первым, вторым и прочим расам незаслуженно, он свалился на них непосильным гнетом! Они не готовы быть разумными, потому что перескочили по чужой воле сразу через несколько пролетов эволюционной лестницы! На что разум Земляным Людям? Чтобы все время думать о мясе, мечтать о мясе, изобретать новые способы добычи мяса. На что он лешим? Чтобы скрадывать и безжалостно уничтожать сородичей Бубба из племени Длинных Зубов, которые на порядок уступают им в быстроте реакции, а потому беззащитны перед их тщательно навостренными ножами! Вот сейчас, может быть, в ту самую минуту, когда Энграф убеждает Совет ксенологов отнестись к положению на Церусе-1 со всей трепетной осторожностью, а ты зажал меня в свои клещи, эти самые лешие вспарывают животы самкам и детенышам пятой разумной расы. А ведь они, эта пятая раса, шли верной дорогой, они уже стихи начали сочинять!

— Как вы можете брать на себя право судить, какой путь к цивилизации верен? — спокойно спросил Сидящий Бык. — А вдруг эти ваши Длинные Зубы — тупиковая ветвь? Вдруг они, миновав стадию стихосложения, изобретут нечто такое, что взорвет всю нашу Галактику, сотрет ее в астральную пыль? В то время как горячо нелюбимые ваши лешие, уничтожив всех претендентов на экологическую нишу, впоследствии обогатят пангалактическую культуру шедеврами живописи и литературы.

— Да, Бубб, сочиняющий стихи, мне более близок, нежели Большая Дубина, помышляющий только о большой жратве! Но дело не в этом. Не я пустил вразнос эволюционную машину на Церусе-1. Кто-то другой, до меня. Но я хочу хотя бы попытаться вернуть ее на круги своя, пусть даже у меня не получится! Я хочу, чтобы они заслужили право на разум — все эти неправедно разумные расы, добыли его в честной борьбе с природой! Вспомни историю человечества — разве была она прямой и легкой? Сколько вариантов разума было отброшено, прежде чем появился Человек разумный? Все эти муравьи, осьминоги, дельфины, наконец — гигантопитеки и неандертальцы! И если то, что носится импульсами под их черепными коробками, — подлинный разум, то, поверь, его ничем не погасить. Рациоген способен лишь исказить справедливую расстановку сил, что он и делает уже сорок лет. Вот я и хочу уничтожить его, пока не поздно, пока это эпицентр наведенной разумности, а не эпицентр бойни!

— Вы устали, коллега Кратов, — промолвил Сидящий Бык. — Вы горячо говорили и, должно быть, потратили на это много сил.

— Все только и твердят мне: устал, устал… — в сердцах сказал Кратов. — При чем тут моя усталость, когда на Церусе-1 каждую секунду творится беда? Да если нужно будет, я ползком доберусь до этого чертова рациогена.

— Мне понятны ваши чувства. Но вы берете на себя чрезмерную ответственность. Вам ли вершить судьбу цивилизации на этой несчастной планете?

— Я знаю, какая ноша мне по плечу. А судьбу вершить — не моя задача. Я просто хочу помешать тем, кто присвоил себе право ломать эту самую судьбу!

— Но вы бросаете вызов Галактическому Братству, пренебрегая мнением Совета ксенологов. Ведь вы, помнится, уже провели шесть лет в добровольном изгнании.

— Если меня обвинят, я снова уйду в плоддеры. Не разучился еще работать руками и рисковать головой. Но, по крайней мере, буду знать, что сделал все как нужно. Я не бог. Я не равнодушен.

Он помолчал.

— Послушай, Сидящий Бык, — вдруг сказал он. — Прости меня.

— Простить? — медленно переспросил тот и, неловко шевельнув локтем, ненароком смахнул со столика в изголовье брелок в виде деревянного дракончика — единственное, что уцелело от старого видеобраслета Кратова после встречи с металлоядной плазмой. — Простить… За что мне вас прощать?

Он нагнулся, чтобы поднять брелок, и в этот момент Кратов ударил его сомкнутыми в замок кулаками по затылку, вложив в этот удар весь свой вес и все свое отчаяние. Сидящий Бык молча ткнулся лицом в пол. Кратов соскочил с койки, перевернул его на спину. «Ты что, плоддер, с ума сошел?! — подумал он в панике. — Только убийства тебе недоставало». Но человек-2 дышал свободно и ровно, как если бы внезапно погрузился в глубокий сон. Глаза его были прикрыты. Кратов переступил через него, подобрал куртку и скользнул за дверь.

Как только он вышел, Сидящий Бык открыл глаза и встал. Подбросил на ладони брелок и зачем-то сунул в карман. Привел себя в порядок, пригладил волосы. Стянул со своей койки плед, скомкал и уложил на место Кратова, накрыв сверху другим пледом и придав этой композиции некоторый объем. Затем ушел к себе в угол и лег.

Через какое-то время на его запястье тихонько пикнул браслет.

— Это Лерман. Как там наш больной?

— Все хорошо, кажется, уснул. Хотите поговорить с ним?

— Нет, не стоит его тревожить. Пусть отдыхает. Он очень устал на этой планете.

— Вид у него и в самом деле утомленный, — согласился Сидящий Бык и усмехнулся непонятной своей усмешкой.

8. На пороге

Кратов торопливо шел по коридору корабля, на ходу натягивая куртку. «Где бы раздобыть скафандр? — думал он. — Ну, фогратор у меня есть, хотя не помешало бы что-нибудь помощнее. На худой случай обойдусь и этим…» Он достиг уже конца коридора, когда дверь кают-компании сдвинулась, и появился крупный, свирепого вида, человек в костюме с нашивками раддер-командора. Завидев Кратова, он мигом утратил свою суровость и расплылся в радушной улыбке.

— А, пропавший без вести! — сказал он. — Здравствуй, Кратов! Как дела, Кратов? Как здоровье? Ноги ходят? Или еще не ходят? Вроде бы ходят, а?

Кратов молчал, трудно соображая, как ему поступить.

— Меня зовут Шебранд, — продолжал тот. — Не помнишь? Я тебя на себе тащил, да еще этот дедушка, Энграф. Разве тебе вспомнить. Ты же себя тогда не помнил, где уж тебе меня запомнить! Постой, — вдруг насторожился он. — Ты же вроде бы лежать должен?

«Если поднимет тревогу…»

— Или ты не Кратов? — засомневался Шебранд. — Может быть, ты — Сидящий Бык? Или ты не Сидящий Бык?

— Разумеется, я Сидящий Бык, — убрав из голоса все оттенки, раздельно проговорил Кратов. — Неужели нас можно спутать?

— Еще как можно, — сконфузился Шебранд. — Ты извини меня, очень уж вы похожи. Я-то думал, ты — Кратов. Ну, а коли ты Сидящий Бык, тогда извини.

Кратов холодно кивнул и целеустремленно пошагал в направлении тамбура. Ему казалось, что Шебранд продолжает глядеть ему вслед, и он прилагал неимоверные усилия, чтобы не обернуться. Если он — Сидящий Бык, то с какой стати ему оборачиваться? Но за спиной лязгнула другая дверь — должно быть, Шебранд позабыл о нем и ушел по своим делам.

«Повезло. Повезет ли дальше? И вообще — надо бы поворачиваться попроворнее. Допустим, Шебранд между прочим обронит в разговоре: встретил, мол, Сидящего Быка, а принял за Кратова, похожи — спасу нет. И тут Лерман подскочит на месте как ужаленный: что значит — встретил, когда они оба спят в одной каюте?!»

До самого тамбура ему никто не попадался. Но проникнуть в гермозону со скафандрами он не смог — не знал кода. «Вернуться, разыскать Шебранда? Мол, извини, дружище, я ваш код подзабыл, память у нас, людей-2, нетвердая… — Кратов с досадой стукнул кулаком по замку. — Или шут с ним, со скафандром? Как там, снаружи, улеглась эта лютая пурга? Отступать мне, собственно, уже некуда».

— Закрыть переходник, — скомандовал он автоматам. — Открыть люк.

— Наденьте скафандр, — забубнил динамик. — Наденьте скафандр. Наденьте…

— Выполнять! — рявкнул Кратов.

Диафрагма люка бесшумно разошлась, и холодный воздух Церуса-1 весело, напористо ворвался в тамбур, нырнул Кратову за шиворот, походя прихватил мигом занывшие ноги. «Ничего, звездоход! Где наша не пропадала? Перебежками — да прорвемся».

— Чудушко! — позвал Кратов. — Ко мне, Китенок!

Темная туша биотехна, перекрыв на миг унылый предзакатный свет, обрушилась в сугробы.

— Летим отсюда, — сказал Чудо-Юдо-Рыба-Кит. — Здесь плохо. По ночам мороз. А я уже отдохнул. Мы же куда-то летели с тобой.

— Разворчался, — с нежностью произнес Кратов. — Холодно ему! Абсолютный нуль ему нипочем, а на Церусе он замерз. Не хнычь, скоро улетим. Далеко-далеко. Только вот одно дельце сработаем.

— Садись, — позвал Чудо-Юдо. — Поскорее. А то простудишься.

Кратов нырнул прямо из тамбура в придвинувшуюся почти встык родную, уютную кабину. Первым делом он извлек на свет фогратор, проверил батареи.

— Набери высоту, — приказал он. — И малым ходом — вдоль леса.

«Когда я доберусь до цели, мозг у меня снова, как тогда, расколется на тысячи враждующих кланов. Сообразить, что надо будет предпринять дальше, я уже не смогу. А я должен пройти внутрь, сквозь эти дьяволовы молнии, увидеть рациоген и шарахнуть по нему из фогратора. Не уничтожить — так хотя бы привести в полную негодность. Чтобы никто никогда не смог его восстановить. И действовать я должен автоматически, рефлекторно, потому что моему сознанию в эти минуты будет, к сожалению, не до тела. Вошел — увидел — выстрелил. Как Юлий Цезарь какой. Вошел — увидел — выстрелил. Вошел — увидел — выстрелил. Если, конечно, смогу увидеть. Глаза-то, они тоже работают через мозг, а мозг у меня будет в отказе. И это очень досадно, потому что мне просто необходимо увидеть рациоген. Увидеть — и запомнить на всю жизнь, на что похожа эта дрянь. И я буду бороться с ним в его последнюю минуту, чтобы отвоевать хотя бы участочек мозга для себя, для своих глаз, для своей памяти. Ну, а не совладаю… Значит, цепочка команд упрощается: вошел — выстрелил, вошел — выстрелил. Еще и войти надо, под нескончаемым огненным ливнем. Ну, что загадывать наперед? На месте разберемся. Вошел — выстрелил. Вошел — выстрелил. И — не худо бы — увидел. Вот они, заклятые пещеры! Белеют костищем неудачливых искателей чужой мудрости. Не за тем вы ходили, братцы, и не той дорожкой. К мудрости у каждого свой путь — если только она ему впрямь так нужна, что жить без нее никак…».

— Вниз, Рыбуля!

«Ага, заволновалась, закипела, тварина. Почуяла лакомый укус, фонтаны завзбрасывала? Ну нет, нынче я с тобой поквитаюсь. За себя, за этих бедолаг!»

— Кит, атакуем плазму!

Биотехн встрепенулся. Ни разу еще он не слышал от хозяина такого приказа, от неожиданности едва не попросил повторить. Но сработали программированные инстинкты подчинения — и короткие импульсы искаженного гравитационного поля вдавили белесое бурунящееся месиво в камень, вмяли его, расплескали и разметали в клочья. «Может, и по пещерам — так же? До чего просто — срыть их до основания, перемолоть в щебенку! Кстати, откуда я взял, что рациоген будет торчать на виду, словно волшебная лампа, дожидающаяся своего Аладдина? Его вполне могли замаскировать либо снабдить дополнительной защитой от шустрячков вроде меня. Пусть. Я должен войти в пещеру и увидеть его своими глазами — если, конечно, мне вообще что-то увидится в этот миг…»

— Кит, хочешь еще энергии?

— Не хочу, я уже отдохнул.

— Сейчас у тебя появится возможность подзаправиться впрок. Как только я покину тебя, по мне ударит энергоразрядное поле. Ты должен не допустить его до меня, заглотать его с лапочками, чтобы ни один разряд не перепал мне. Иначе я погибну!

— Так бы и сказал. А то — энергия. Мне свою-то деть некуда!

«Вошел — выстрелил. Вошел — выстрелил. И — независимо от этого — увидел!»

Кратов спрыгнул на обнажившееся каменное подножие сопки, изъеденное лежавшим здесь недавно плазменным одеялом, обратившееся в трухлявую губку. Раструб фогратора чутко покачивался на уровне груди, палец лежал на клавише пуска. «Кто бы знал, что мне еще сгодится на что-то умение стрелять не раздумывая? После Псаммы я так надеялся, что с годами оно выветрится из меня, как ненужная дурь, потому что всегда, в любой ситуации, все-таки нужно думать до выстрела, а не после. У меня и теперь еще есть время подумать — до того как я кинусь в эту огненную свистопляску, не зная даже, что там, под пологом молний-охранительниц. Может быть, я заблуждаюсь? Не уподоблюсь ли я злому гению Тун Лу? Ведь лишить мыслящее существо разума — все равно что убить его. Право отнимать разум издревле принадлежало богам. А я не бог. Я человек. Грехов у меня хватает. И даже Бубб в конце концов признал меня обычным существом, из плоти и крови, тем более что плоть моя в ту пору была куда как немощна. Я хочу помочь тебе, Бубб, ты-то наверняка поймешь меня и оправдаешь. Но я не враг и всем остальным. Просто вы, ребята, получили нежданный подарок, разум для вас — что костыли. Нет, походили на костылях — и довольно, дальше топайте своими ногами».

9. Совет продолжается

То, что происходило на Совете ксенологов, уже слабо напоминало неторопливую, чопорную игру в вопросы-ответы, с которой началось обсуждение. Реплики, процеженные через едва поспевающие за ними лингвары, чтобы привести их к доступному для понимания собеседников виду, сыпались со всех сторон, и когитр-секретарь чудом ухитрялся ввинчиваться со своими комментариями в микроскопические паузы, вызванные необходимостью общей синхронизации восприятия дискуссии всеми ее участниками. Ведь каждый из них не только говорил на своем языке, но и жил в собственном времени. Всеобщее одобрение в виде лавины голубых огней вспыхивало все реже, гораздо охотнее мнения дробились. К исходу третьего часа Григорий Матвеевич почувствовал, что у него отнимается шея, ибо он по долгу инициатора обсуждения старался видеть каждого выступающего и крутил головой как угорелый.

— Я знаю не только нашу мифологию, — медленно, с расстановкой излагал гуманоид из системы Альгора-8, и Энграфу отчего-то чудились презрительные нотки в лишенном обертонов синтезированном голосе. — Я знаю мифологию землян и многих других рас. Как вышло, что практически повсеместно существует миф о божественной каре? Боги, желая наказать, отнимают разум. Кто мы — боги, чтобы своей властью отнимать разум у разумных, даже если он оказался для них непосильной ношей? И за что мы хотим наказать несчастных обитателей Церуса-1?

— И есть ли у нас право наказывать их и кого-либо в нашей Галактике? — подхватили его мысль в другом секторе.

— Так, может быть, у нас вообще нет никаких прав?! — запротестовали третьи. — Отказаться от всякой деятельности, разогнать астрархов и гилургов, свернуть работы по формированию пангалактической культуры… А ведь именно нашей активности мы обязаны тем, что сейчас можем видеть, слышать и понимать друг друга!

— Коллега несколько утрирует.

— Отнюдь, просто мне вспомнился другой расхожий миф, послуживший источником для целых философских течений. Тоже из божественного спектра: можно обрести абсолютное могущество, но нельзя пускать его в ход, если хотя бы одному живому существу во вселенной оно будет обращено во вред. К счастью, мы еще не достигли абсолюта и можем направлять наши совместные усилия на благо как всей Галактики, так и отдельных ее элементов, вроде планеты Церус-1.

— И что такое разум? Почему мы так трепетно, благоговейно к нему относимся? Разве это не объективный естественный процесс, обусловленный вполне формализуемыми химическими либо физическими реакциями в наших мыслительных аппаратах? Кстати, довольно тривиально моделируемый. Нагляден в этом отношении пример человечества, гостеприимных организаторов нынешнего Совета. Они научились создавать своих людей-2, полностью и даже с некоторыми усовершенствованиями воспроизводящих образ и подобие своих прародителей, прежде, чем управлять звездными процессами. Что легче — погасить звезду или создать себе подобного?

— Комментарий Совета астрархов, — проскрипел секретарь. — Погасить звезду, равно как и зажечь звезду, равно как и корректировать орбиты любых космических тел, неизмеримо сложнее. Комментарий Совета гилургов: они предлагают снабдить все небесные тела программами-инстинктами, обратив их таким образом в супербиотехнов, и тогда задача управления звездными процессами сведется к достаточно простым телепатическим командам.

Шквал голубых огней.

— Да, мы можем гасить звезды и формировать материю из рассеянных элементарных частиц и полей. Мы можем создавать живые существа и наделять их разумом — именно разумом! Разве не способны мыслить повсеместно распространенные биотехны? А те же люди-2 землян и аналоги их в других цивилизациях? Мы уже достигли в своей деятельности высот, ранее доступных лишь выдуманным богам и демиургам. Мы управляем практически всеми мыслимыми физическими процессами. И коль скоро разум — такой же физический процесс, то мы можем и должны управлять им. Это неизбежно!

— А имеем ли мы право на это? И хотят ли того разумные обитатели Церуса-1? Быть может, следует спросить их, пожелают ли они добровольно отказаться от разума — если они сумеют осмыслить наш вопрос и дать столь же осмысленный ответ. В последнем случае было бы уместно отложить нашу дискуссию на срок достаточный, чтобы те, чью судьбу мы пытаемся решать, приобрели свое мнение на этот счет.

— Другими словами — отказаться от любого вмешательства в ход событий на Церусе-1?!

— Возможно, и так.

— Подозреваю, коллеги, что по истечении такого срока — а он предвидится достаточно протяженным, — ни одна разумная раса Церуса-1 не захочет отказаться от разума. Это все равно что обратиться с аналогичным предложением к любой цивилизации из числа членов Галактического Братства — даже если внезапно выяснится, что она есть также продукт воздействия на ее эволюционный процесс рациогена в доисторические времена.

— Не исключено также, что к моменту, когда мы сочтем приемлемым явиться на Церус-1 за ответом на наш вопрос, там не останется уже ни одной разумной расы.

Новая голубая волна.

— Прошло уже три часа, — нетерпеливо зашептал Гунганг, пригнувшись к уху Григория Матвеевича. — А мы столь же далеки от решения, как и до Совета. Или даже дальше, чем были. Они еще и острить ухитряются!

— Пусть выговорятся, — шепотом же ответил Энграф. — Если мы затеем голосование сейчас, мнения разделятся.

— А вы-то что решили для себя, коллега?

Энграф промолчал, сделав вид, что не расслышал.

— Вне зависимости от хода обсуждения, — заявил плазмоид из системы Конская Голова, — наше сообщество хотело бы поднять вопрос о допустимости подобных экспериментов — мы имеем в виду рациоген и весь мыслимый диапазон аналогичных исследований. Как бы любопытен в научном аспекте ни был результат, последствия его всегда остаются за пределами нравственности. Здесь необходимо четкое разграничение между этой проблематикой и уже имеющимися у некоторых цивилизаций разработками в области биотехнологии. И такое разграничение достаточно очевидно. Биотехны, люди-2 и так далее — это частица нашей науки и культуры, они не поставлены в прямую зависимость от природы и не нуждаются в экологических нишах. Они созданы нами, мы же даровали им разум, и мы же приняли на себя ответственность за их благополучие. Иногда это достигается ассимиляцией искусственной разумной расы в среде естественного ее прародителя, есть и другие пути. И совершенно иное дело, когда объектами, а точнее — жертвами эксперимента становятся субстанции природного происхождения, находящиеся в значительной зависимости от законов биоценоза, как это имеет место на Церусе-1. Наше сообщество настаивает на обсуждении, а также, если Совет ксенологов сочтет необходимым просить о том тектонов, на запрещении всякого вмешательства в естественные процессы эволюции разума.

— Было бы полезно залучить на наш Совет создателей церусианского рациогена. Послушать их мнение. Посмотреть на них. Просто спросить их: зачем вы это сделали?

— Комментарий Совета тектонов. В самое ближайшее время будут предприняты шаги к тому, чтобы установить происхождение церусианского рациогена, если факт его существования получит обоснованное подтверждение.

Рошар тихонько задел плечо Энграфа.

— Мне только что сообщили с Церуса-1, — сказал он негромко. — Кратов ушел из-под контроля.

— Что значит — ушел? — опешил Энграф. — С ним же был его двойник… как бишь его?

— Кратову непонятным образом удалось убедить Сидящего Быка в своей правоте, и тот отпустил его. Остановить Кратова сейчас уже невозможно. Он находится где-то в районе тех злополучных пещер. Либо он погибнет при попытке уничтожить рациоген, в чем лично я сомневаюсь, либо… В общем, все решится с минуты на минуту. Это не ксенолог, а сумасшедший.

— Или гениальный провидец, — пробормотал Энграф. — Впрочем, одно другому никогда не противоречило. У нас есть свободные каналы связи?

— Разумеется. Тридцать шестой сектор. Отключить?

— Ни в коем случае. Наблюдайте за ним, Батист.

— …необходимость прекращения искусственного вмешательства в становление цивилизации на Церусе-1 для нашей Федерации совершенно очевидна. Однако мы позволим себе высказать опасение, что длительный период такого «интеллектуального стимулирования» не пройдет бесследно для квазиразумных существ на планете. Должны наблюдаться остаточные явления. И если после демонтажа рациогена сохранится хотя бы одна полноценно разумная раса, ей придется выдержать нелегкую борьбу за место под солнцем.

— А если не сохранится? Нам неизвестно, что было в этом мире до рациогена. И сейчас мы, вместо того чтобы приступить к немедленному и кропотливому распутыванию этого ксенологического узла, намереваемся разрубить его!

— Следует признать, что промедление здесь недопустимо. Оно, как выразился коллега, также за пределами нравственности. Ежесекундно Церус-1 становится ареной все новых трагедий, масштабы которых мы просто не представляем в силу недостатка информации. А накапливать такую информацию просто нет времени. Нужно принимать решение, и немедленно!

— Влияние рациогена нужно пресечь, и это понятно. А как только оно прекратится, мы должны бросить все усилия на то, чтобы исследовать последствия его длительного воздействия на обитателей Церуса-1. И, если возникнет необходимость, помочь им вернуться в нормальное русло эволюции, не считаясь ни с какими затратами.

— А вы отважитесь разрушить рациоген, не имея предварительного прогноза последствий? Быть может, они окажутся губительными для планеты! Сорок лет, несколько поколений живых существ, подавление наведенным разумом эволюционно приобретенных инстинктов! Лишившись разума и утратив инстинкты, все эти расы будут обречены на гибель, Церус-1 превратится из планеты разумных в планету безумцев!

— Разве мы знаем цели, с какими был установлен рациоген? Не исключено, что его появление устранило неведомую нам экологическую катастрофу на планете. Наша главная ошибка — в том, что мы заранее приписываем анонимным создателям рациогена безнравственные цели. Но давайте исходить из той аксиомы, что всем без исключения цивилизациям нашей Галактики, как членам Галактического Братства, так и еще неизвестным, органически присущи добрая воля и благородные побуждения! Мы даже можем построить модель такой катастрофы, избежать которой позволил бы только рациоген.

— Если гипотетическая угроза и возникнет, то нет оснований думать, что объединенные усилия Галактического Братства не позволят устранить ее более нравственными средствами. Мы должны отвечать за чужие ошибки. В Галактике некому больше исправлять их, кроме нас, потому что самим фактом существования Галактического Братства мы приняли на себя всю полноту ответственности за судьбу каждого обитателя каждой из миллиардов планет нашего островка мироздания. Если это не так, то в нашем пангалактическом содружестве нет смысла. Объединенные Звездные Системы Плеяд предлагают приступить к голосованию по вопросу о немедленном уничтожении рациогена.

— В голосовании нет необходимости, — раздался усталый человеческий голос со стороны видеалов сектора тридцать шесть.

— Уцелел, — сказал Григорий Матвеевич. — Ай да плоддер!

— Прошу подождать, — встрепенулся секретарь. — Подключаю к Совету ксенологов резервный канал. Проверка готовности. Готовность есть. Можете продолжать.

Кратов кивнул. Его бледное, в пятнах копоти, лицо больше походило на гипсовую маску. На спутанные непокрытые волосы медленно оседали крупные снежинки.

— Меня зовут Константин Кратов. Так вышло, что я первый столкнулся с наведенным разумом Церуса. Я прожил среди них несколько дней и ночей — то есть больше, чем кто-либо во всем Галактическом Братстве. И понял, что должен им помочь. Немедленно, не теряя ни мгновения, любой ценой. И пусть какие угодно последствия — для них… и для меня тоже. Потому что хуже, чем есть, уже не будет. Рациоген на Церусе-1 действительно есть. Был. Теперь он уничтожен.

— Вы видели его? — подался вперед Энграф. — Какой он?

— Я очень хотел увидеть его, — усмехнулся Кратов. — Но здесь он одержал надо мною верх. Я постарался, чтобы от этой адской машины ничего не сохранилось. Он сопротивлялся, он хотел подчинить себе мой разум, и если бы я мог еще хоть чуточку мыслить в ту минуту, то не совладать бы мне с соблазном осторожно остановить его, изучить, разобрать, запечатлеть… а потом воспроизвести! Но что он мог поделать с другой машиной, в которую была вложена одна-единственная программа — уничтожить его?

— Каковы последствия? Вы успели оценить их, пусть приблизительно?

— Думаю, что да. На Церусе-1 больше нет разума.

Экран погас.

— Григорий Матвеевич, — позвал Рошар. — Хотите посмотреть на живого бога из машины?

Энграф непроизвольно повел взгляд в том направлении, куда кивнул Рошар.

Над каждым из слепых видеалов нулевого сектора горел ясный голубой свет.

10. Финал

Кратов побывал на заколдованном озере. Постоял на берегу, зажимая нос от вонючих испарений и вглядываясь в туманные фонтаны над мертвой зыбью, пока не замерз. Никто не явился из свинцовых вод, чтобы зачаровать его гипнотическим горящим взором. Никто не бултыхался в стлавшемся понизу клочковатом мареве. Да и колдовства никакого не чувствовалось. Озеро как озеро, только что грязное на редкость.

В долине ему повстречался заплутавший болотник. Он сидел, вжавшись в снег, и тупо моргал нижними веками. Рядом валялась суковатая дубина. Кратов окликнул его, показал пустые ладони, пошел на сближение. Болотник продолжал торчать на месте, не сводя с него выпученных глаз. Потом лениво оторвался от насиженной проталины и медленно, по-жабьи, отпрыгнул в сторону, задев лапой никчемную дубину. И снова застыл кочка кочкой.

Теперь Чудо-Юдо-Рыба-Кит нес Кратова на лесную опушку, где несколько дней назад принял его в свое чрево из мохнатых сильных лап стихотворца Бубба.

Лаз в берлогу был по-прежнему завален сплетенным хворостом. Кратов осторожно толкнул его ногой.

— Бубб! — позвал он. — Ты здесь?

Из полумрака не донеслось ни единого звука. Кратов выждал немного и броском, чтобы опередить возможный удар по затылку, нырнул вовнутрь. Никто и не собирался перехватить его при входе. В берлоге было пусто и холодно. Кратов стоял посреди этой пустоты и чувствовал, что и сам замерзает. Не телом — душой…

А когда он повернулся, чтобы уйти, груда небрежно спиханных в угол шкур зашевелилась, из-под нее высунулась знакомая страшноватая физиономия.

— Ты кто? — прохрипела она.

— Бубб! Ты не узнаешь меня?!

— Не вижу, — сипел тот. — Захворал я. Ближе подойди, может — разгляжу. В голове у меня круговерть.

— Я — Кратов, ты меня здесь выхаживал, на летающего зверя сажал!

— Ты разве живой еще? Я думал — тебя твои дружки сожрали, больных да увечных всегда жрут. Меня вот чуть не сожрали, да раздумали — вдруг еще встану? Жалко меня жрать — знаю много.

— Что с тобой?

— Лешие вчера напали, один меня по башке сильно огрел, едва последние слова не вышиб напрочь. Все на охоту убрели, самок с детенышами в новую берлогу упрятали, а я лежу здесь один, слова пересчитываю, чтобы не растерять. Не помогает, куда-то расползаются, змеищи… Худо мне, Хрра-тов, как бы не помереть. А помирать неохота, недужить — и того сильнее. Ведь сожрут меня, и слова мои сожрут вместе со мной, вот что обидно. Заговоры все позабыл, какой из меня теперь шаман?

— Бубб, дружище, я помню все твои заговоры наизусть!

— Правда? — обрадовался тот. — Подожди-ка.

Он заворочался в своих шкурах, застонал, мотая головой в коростах запекшейся крови. Потом с трудом сел и вытащил из-под себя здоровенный лоскут тонкой древесной коры.

— Нож тут где-то был, — ворчал он, шаря вокруг. — Запропастился к лешему. А, вот! Давай-ка расскажи мне заговор от брюшной маеты, а я его себе на коре нарежу для памяти. Что это у тебя с глазами? Хворь какая? Ты ко мне близко не садись, мне своих болячек достает, и так ни лешего не вижу, да чтобы еще из глаз потекло…

— Это не хворь, — сказал Кратов. — Это у нас бывает иногда от сильной радости.

— Чудной вы народ, — проговорил Бубб укоризненно. — Все-то у вас не как у людей. Да леший с вами, живите как знаете. Ну, давай начинай.

Михаил Шаламов

ЗЕМЛЯНЕ

Повесть в новеллах

АСТРАЛЬНАЯ ПЫЛЬ

Прелюдия в миоцене

Сухогруз ДЗЮИ-88 класса «галактика-галактика» потерпел аварию во время маневра в зоне Замусоренных Солнц.

Произошла почти невероятная вещь: при выходе из подпространства звездолет материализовался в одной точке вселенной с пустой консервной банкой. И нет бы злополучной посудине оказаться где-нибудь внутри грузового контейнера! Ей обязательно приспичило попасть в самое сердце гравитационного двигателя и превратить его в груду металлолома.

— Дотянем на аварийном! — бодрился лоцман.

— Исключено! — огрызался кормчий. — Сам знаешь, что на аварийном двигателе нам с контейнерами в «спираль» не пролезть! Нужно избавиться от лишней массы, освободить контейнеры.

— Не позволю! — кипятился экспедитор. — За груз заплачено валютой! Я за него хвостом отвечаю! Если не довезу титал, представитель заказчика из меня всю лимфу высосет…

— А если я гробану корабль на входе в подпространство, то лимфу сосать ему будет не из кого, — ответил кормчий и, не слушая больше ни советов, ни возражений, прощелкал в переговорное устройство: — Аварийной команде — выдавить титал из наружных контейнеров! Машинистам — подготовить к работе аварийный двигатель! — Он повернулся к экспедитору: — А мы пока подождем ревизора и представителя заказчика.

Зрелище было жалкое: лоцман прятал глаза, а экспедитор сидел, потупив свой веснушчатый клюв, и сердито бормотал вполголоса сотни проклятий в адрес гнусной консервной банки, галоши-сухогруза и этого кретина — кормчего.

В его съеженной фигурке было столько безысходной тоски, что кормчему стало его жалко. Чтобы не поддаваться сантиментам, он перевел взгляд на экран внешнего обзора, где аварийная команда уже выдавливала в пространство из огромных тюбиков-контейнеров первосортный титал, за утерю которого безутешный представитель заказчика высосет не одно ведро лимфы из бедного экспедитора.

Интерлюдия в XXI веке

Год 2097

Кошка Мурлетка, свесив хвост с панели управления, умывала лапами усатую мордочку.

«Гостей намывает», — подумал консультант и потянулся было согнать Мурлетку на пол. В этот миг взревели сирены. «Началось!» — прошептал Валерий Рафаилович удовлетворенно и, раскрыв бумажный, по древней традиции, бортовой журнал, написал своим размашистым почерком:

12 марта. Учебная тревога. Разгерметизация отсека КК-2. Бортовое время 6—17.30.

Под завывание сирены в рубку один за другим ввалились шкипер Стас Коваль, Джон Диксон и оба Юрлова, Юрик и Шурик. Последним прибежал из душевого отсека второй механик Иштван Запа. Он поминутно подтягивал сползающие с намыленного тела плавки и ронял на пол ароматную пену. На лицах у всех была написана готовность к славным подвигам.

Захлопнув бортовой журнал и зажав его под мышкой, Валерий Рафаилович изобразил на лице тревогу. Он был плохим актером, но беспокойство у него вышло вполне убедительным.

— Без паники, ребята! Видите, горят синие лампочки. Значит, авария не грозит жизни экипажа. Шкипер Коваль, примите командование!

— Принимаю, мастер!

Стас опустился в кресло перед пультом.

— Всем доложить готовность!

По панели забегали разноцветные огоньки — экипаж докладывал своему командиру о готовности.

— Компьютеру — доложить обстановку!

— Докладываю, — раздался бесстрастный голос координирующего мозга, — разгерметизация отсека КК-2. Самопроизвольное открывание входного люка. Авария устраняется силами аварийной робот-бригады. Непосредственной опасности для жизни экипажа нет.

Валерий Рафаилович с облегчением вздохнул и услышал эхо своего вздоха, повторенное пятикратно всеми присутствующими.

— Отсек КК-2, вторая шлюзовая, — задумчиво сказал штурман Джон. — Твое, Запа, хозяйство?

— Нет, Жаннино! — нагло соврал второй механик.

«Врет», — молча констатировал консультант, а вслух сказал:

— Пойдем, ребята, разберемся, что там, в этой второй шлюзовой! — Он уже думал, какими словами опишет в бортовом журнале поведение своих подопечных. А пятеро стажеров с гомоном двинулись к дверям.

У внутреннего люка второй шлюзовой камеры уже стояли Жанна со своим «садистским набором» и конечно же ее безнадежный воздыхатель Эдик Шилов.

«Какие же они все салажата!» — подумал Валерий Рафаилович и скомандовал:

— Со мной остается главный механик. Остальным — уйти в соседний отсек и задраить переборку!

За спиной зароптали. Но авторитет консультанта всегда остается авторитетом консультанта.

Жанна победно взглянула на мужчин и, сделав им ручкой, натянула респиратор. Через секунду она уже была похожа на плюшевого слоника в кукольном парике.

Неожиданно запротестовал все еще намыленный, но уже одетый по всей форме Иштван:

— Мастер, по инструкции с Жанной должен оставаться не консультант, а второй механик! Не лишайте меня заслуженной славы, мастер!

Это уже не лезло ни в какие ворота: при всех — перечить консультанту! Но насчет инструкции — это он прав! Конечно, стоило бы одернуть мальца, но не должен консультант сводить счеты с молокососом. «Детсад! Пороть их надо! Подтяжками!» А вслух прозвучало следующее:

— Второму механику занять место согласно аварийной инструкции! — Валерий Рафаилович помолчал несколько секунд и гаркнул с жуткой гримасой: — А остальные — марш за переборку!

В это мгновение в дверь, отделяющую их от помещения второй шлюзовой, негромко постучали.

— Кто там? — машинально спросил Валерий Рафаилович и тут же понял всю нелепость этого вопроса. Во второй шлюзовой  н и к о г о  б ы т ь  н е  м о г л о.

Но тем не менее стук повторился.

— Войдите! — вырвалось у консультанта, и он обеими руками вцепился в бортовой журнал. Второй механик шагнул вперед и нажал белую клавишу на стене.

Когда дверь начала медленно приоткрываться, Валерий Рафаилович подумал: «Если кто-нибудь из экипажа — публично высеку подтяжками!»

Дверь распахнулась. Того, кто стоял на пороге, консультант в первый момент не разглядел. Его заслоняла спина Запы, всунувшегося между ним и гостем. А когда Валерий Рафаилович привстал на цыпочки и выглянул из-за плеча второго механика, пришелец уже раскланивался перед Жанной, выронившей от неожиданности свой чемоданчик.

Это был высокий брюнет, облаченный в аспидно-черную фрачную пару. Цилиндр он удобно зажал под мышкой, а второй рукой подносил к губам ладошку зардевшегося главного механика. Жанна отняла у него руку и пробормотала:

— Ах, зачем вы так!

Миг — и она уже за спиной Валерия Рафаиловича. А тот, кашлянув в кулак и отстранив с пути Иштвана, шагнул к незнакомцу.

— Добро пожаловать на «Пальмиру»! — сказал он и сделал приглашающий жест, понятный, наверное, любому гуманоиду.

— Очень приятно! С удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, — на чистейшем интерлинге ответил пришелец, неуловимо-ловким движением подхватывая вывалившийся из глаза монокль. — Разрешите представиться: Ланшерон. С кем имею честь?

— Валерий Гущин, консультант экипажа, — бывалый космический волк чувствовал, что в более дурацкую переделку он еще не попадал.

— Иштван Запа, — представился второй механики Гущин поймал его отсутствующий взгляд сомнамбулы.

— Жанна, — сказала Жанна и покраснела.

— Кому я могу вручить верительные грамоты? — важно спросил гость и, изящным движением подобрав с пола Жаннин чемоданчик, вручил его Запе.

— Я как консультант экипажа имею право принять верительные грамоты, — помедлив, сказал Гущин. — Правда, таких прецедентов еще не было в моей практике, но…

— Вот и прекрасно! — не очень вежливо перебил его пришелец и, сунув ему тяжелый свиток с большой висячей печатью, появившийся, казалось, из воздуха, подхватил под локоток донельзя смущенного главного механика.

А развеселый комсомольско-молодежный экипаж ошалело таращился на эту странную парочку.

В честь прибытия Ланшерона был устроен банкет. Корабельный кибер-кулинар с красивым и звучным именем Бон Аппетит постарался на славу. Были вскрыты банки лучших консервов, раскупорены заветные бутылки безалкогольного шампанского «Астронавт», размочены лучшие экземпляры сублимированных дынь и ананасов.

Экипаж был возбужден. Но задушевная беседа не клеилась. Все взоры были обращены во главу стола, где царствовал звездный гость. Ланшерон действовал по-хозяйски: произносил спичи и здравицы, отдавал должное корабельной кухне и флиртовал с главным механиком.

Когда в разгар трапезы Бон Аппетит принес и водрузил в центре стола блюдо, на котором лежал, сжимая яблоко в улыбчивых устах, жареный поросенок с хреном, никто, даже суровый шкипер, не смог удержаться от рукоплесканий.

— Какой он лапушка! — вдруг просюсюкал Ланшерон, хватая поросенка с блюда и ласково прижимая его к крахмальной манишке. — Жалко такого кушать! — Он показал поросенку «козу рогатую» и спросил его тем же сюсюкающим тоном: — Ты нам полетаешь, сюся-масюся? Дяди и тети тебя очень просят, полетай, рыбонька!

— Какая я тебе «рыбонька»? — задорно ответил поросенок, задрыгал копытцами и начал порхать по столовому отсеку, роняя с поджаристой шкурки сочные брызги хрена.

Валерий Рафаилович от неожиданности поперхнулся, Эдик Шилов долго и с удовольствием колотил его по спине увесистым кулаком. А Ланшерон продолжал любезничать с Жанной, при этом подкладывая себе расстегаи и хмелея все больше от безалкогольного шампанского.

Он раздобыл где-то старенькое, не очень хорошо настроенное банджо и заставил под эту музыку парочку ананасов сплясать на столе. Потом, накрывая один из ананасов цилиндром, он превратил его сначала в пучок редиски, потом — в красноглазого кролика, в бронзовую статуэтку «Рабочий и колхозница», в восковой муляж гриба-мухомора и, наконец, в малюсенького двойника Эдика Шилова.

Мини-Эдик с жалобным писком соскочил со стола и убежал под стеллаж, чтобы, через мгновение, выкатиться оттуда в прежней, ананасовой, ипостаси. Ланшерон отрезал от ананаса изрядный ломоть и вручил его онемевшему Эдику. Тот машинально принял дар и сжевал его.

Через полчаса Ланшерон уже знал всех по имени. Все стали для него «котиками» и «рыбоньками», с каждым, исключая разве что Валерия Рафаиловича, он был на короткой ноге. Когда он неожиданно встал из-за стола и объявил, что собирается отбыть баиньки в любезно предоставленную ему шкипером каюту, в компании раздался гул разочарования. Но вот дипломат отбыл в сопровождении добровольного гида Иштвана Запы, перелетного поросенка и ковыляющего на тонких ножках шелкового цилиндра. Экипаж умолк. До всех наконец-то дошла необычайность сегодняшних приключений. Подавленные, они молча расходились по каютам.

— Стас, Джон, пройдите ко мне! — окликнул Валерий Рафаилович.

К ночи жареный поросенок вырос в здоровенную жареную свинью. Бон Аппетит долго гонялся за ней по корабельным закоулкам, пока не загнал в холодильник. Долго еще она пела оттуда воронежские частушки голосом древней певицы Марии Мордасовой. Голос ее хрипел и потрескивал.

А в каюте консультанта тем временем шел совет. Шкипер нервно расхаживал по каюте, меряя шагами узкое пространство между койкой и письменным столом. Он покусывал молодой редкий ус и говорил, как всегда, запальчиво, не слишком следя за своей речью:

— Нет, всего мы могли бы ожидать от космоса, любого контакта с любыми пришельцами, но такого… Ей-богу, товарищи, мне проще было бы контактировать с каким-нибудь непарноухим тараканоидом, чем с таким Ланшероном! Контакт всегда представлялся мне по-другому. Подвигом, что ли. А тут… Влазит черт те кто на субсветовой скорости и начинает тушенку левитации обучать. Очаровывает экипаж. Кошмар какой-то! А что мы, собственно, знаем об этом типе, кроме того, что его зовут Ланшерон?

— Ничего не знаем, — задумчиво произнес Валерий Рафаилович. — Та штука, которую он назвал верительными грамотами, этот свиток… Он не разворачивается. Когда я позвал на помощь робота сопровождения, свиток просто-напросто рассыпался в порошок. Вот так-то, ребята!

Слово взял комсорг экипажа. Он кашлянул, прищурился и начал:

— Вообще-то все происшедшее можно было бы оформить в четкую логическую систему. Предположим, Ланшерон прибыл к нам на космическом корабле, который некоторое время летел бок о бок с «Пальмирой». Его мы почему-то не заметили, хотя все датчики судна в полном порядке. Итак, контакт! Ланшерону удалось открыть снаружи люк второй шлюзовой, хотя это в принципе исключено. Он попадает внутрь корабля, представляется как полномочный представитель, кстати, неизвестно чей, и ведет себя так, будто каждому из нас он друг детства.

— И действительно, — согласился Стас. — Я понимаю твою иронию, Джон! Тут вероятность — сплошные нули!

— А как по-вашему, ребята, кто этот Ланшерон, существо или механизм? — вдруг спросил Гущин, внимательно глядя в глаза шкипера.

— Человек, конечно! Ест, пьет, дышит. Наклюкался даже.

— А ты, Джон, как думаешь?

— По-моему, человек, — сказал комсорг после минуты раздумий. — Все факты за это.

— Я тоже так сначала думал. А на поверку выходит — машина. Он ведь к нам без скафандра пожаловал. Заходил я во вторую шлюзовую — нет там его скафандра. И то, что на нем надето, — тоже не скафандр. Гость наш уважаемый перед визитом космической пустотой дышал.

— А что там было, во второй шлюзовой? — с интересом спросил Джон.

— Ничего не было, только на полу — тонкий слой космической пыли. Похоже — впереди будет еще одно пылевое облако. Много пыли в шлюзовой. И у порога внутреннего люка — два следа ног. Вот и все.

— М-да-а-а! — протянул Коваль. — Значит, все-таки робот!

— Выходит, так! — отозвался Валерий Рафаилович.

— А жаль!

Утром Ланшерон объявил, что в целях укрепления дружественных контактов между двумя цивилизациями он намерен вступить в законный брак с главным механиком «Пальмиры» Жанной Охлопковой.

«Вот тебе и робот!» — подумал Валерий Рафаилович.

Бедная Жанна стояла в толпе и была краснее собственной губной помады. Эдик же, наоборот, был бледен и готов начать жестокую битву за свое сокровище.

Консультант подкараулил Жанну у каюты и спросил прямо, как она собирается выпутываться из этой ситуации. Жанна еще раз охотно покраснела и убежала от Валерия Рафаиловича.

«Что ж, гостем придется заняться вплотную», — подумал Гущин и отправился на поиски Ланшерона. А тот уже шествовал ему навстречу во главе целой процессии. В руках он держал пеструю брошюру из серии «Народные праздники». Звездный дипломат время от времени заглядывал в нее, не переставая одновременно играть на пластмассовой дудке-сопелке. Сопелка сопела. Отчаявшись, Ланшерон отбросил ее и затренькал тот же нехитрый мотивчик на губе.

Следом за гостем ковылял Бон Аппетит, наряженный в юбку, сшитую из красной плюшевой скатерти. На его пластмассовой физиономии красовалась грубо размалеванная козья морда. Шел он неуверенно — маска закрывала ему фотоэлементы. На плече он тащил прозрачный анабиозный саркофаг без крышки, полный фисташковым мороженым.

«Прощай, зимушка-зима!» — прочитал Валерий Рафаилович наведенную по трафарету надпись на стенке саркофага.

За Бон Аппетитом семенило несколько кибер-уборщиков, они, ворча от удовольствия, вылизывали с пола капающее мороженое. Шествие замыкал второй механик с блюдом дымящихся блинов, которыми он одаривал встречных и поперечных.

Ланшерон, продолжая одной рукой наигрывать на губе, распахнул люк отсека ассенизации. Бон Аппетит пропихнул туда саркофаг и нажал кнопку сброса. На экране Гущин увидел, как получивший начальное ускорение саркофаг вышел в пространство и взял курс на Гиады.

— А сейчас пойдем колядовать! — изрек пришелец, но, увидев Гущина, подскочил к нему и начал умолять отведать блиночков. Бон Аппетит нежно обнял Валерия Рафаиловича двумя манипуляторами, а остальными начал потчевать его с истинно русским хлебосольством. Гущин не мог ни пошевелиться, ни приказать взбесившемуся роботу перестать пичкать его снедью в рабочее время.

— А вы кушайте, мастер, кушайте, — задушевно шептал робот ему на ухо. — Бон аппетит!

На помощь пришел Запа. Он подал роботу команду: «Смирно!» — и приказал катиться к Жанне на внеочередной профилактический осмотр.

Бон Аппетит бодро удалился. Валерий Рафаилович выплюнул недожеванный блин прямо на язык подкатившего кибер-уборщика и пригласил Ланшерона к себе в каюту.

— А вы, второй механик, останьтесь! — строго сказал он Запе, сунувшемуся было следом.

— Извините, мастер, — возразил тот. — Я думал, что мог бы быть вам полезен. У меня с этим типом — телепатический контакт!

Ланшерон водрузился в мягкое кресло консультанта и широким жестом предложил Валерию Рафаиловичу ближайший гостевой стул. Гущин покорно сел. Недаром в Академии Валерия Рафаиловича считали самым деликатным командором. Теперь ему было не слишком-то уютно в своей каюте.

— Мне бы хотелось с вами серьезно поговорить, товарищ… господин…

— Называйте меня просто: Ланшерон!

— Вот и прекрасно! Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали немножко о себе, об организации, которую вы представляете, обо всем, что сочтете нужным.

— Извините, консультант, но обо всем этом подробно сказано в верительных грамотах. Их составляли лучшие специалисты по документированию контактов нашего Галактического Содружества. Это очень подробные документы. Из них вы почерпнете массу сведений об организации, уполномочившей меня.

Гущин почувствовал, что краснеет. Погубить важнейшие дипломатические документы — это пахнет галактическим скандалом! А Ланшерон продолжал:

— Давайте не будем тратить времени на пустую болтовню! Разве что обговорим условия вступления вашей планеты в Содружество. На равноправных началах, разумеется! Как вы на это смотрите?

— Лично мне такой поворот событий по душе. Но я не могу решать за все человечество.

— А вас никто и не просит, — хамовато оборвал его Ланшерон. — Меня интересует мнение среднего землянина. Надеюсь, вы ничего не будете иметь против упоминания вашего имени в моих отчетах?

— Естественно, нет! — мило улыбнувшись, ответил Гущин. А сам подумал: «Вот, не было печали!» Кому хочется фигурировать в чужих отчетах?! Валерий Рафаилович вообще не любил писанины, хотя и мирился с тем, что любая романтика неизменно кончается бухгалтерией.

Консультанту было жарко. Он включил вентилятор и по селектору попросил Бон Аппетита принести в каюту бутылочку минеральной. Гущин втайне обрадовался тому, что кибер-кулинар еще не ушел на профилактику. После этого они несколько минут уточняли условия будущего вступления Земли в Галактический Союз. Потом прибыл Бон Аппетит.

Вместо запотевшей, только что со льда, бутылочки минеральной он принес запотевшую, только что со льда, баночку свинцовых белил. Валерий Рафаилович, мысленно изрыгая проклятия, начал было извиняться перед гостем.

— А ты, — бросил он через плечо роботу, — брысь на капитальный ремонт!

— Аюшки? — недоверчиво переспросил Бон Аппетит. — Ремонтироваться? Что ж, ето мы могём! Токмо обождите минутку, я барину услужу! — Он подкатил к Ланшерону и, заговорщицки подмигивая ему, вытащил из-под фартука еще одну банку:

— Нате-ка, барин, отведайте! Специально для вас припас! Самолучшего сорту!

— Батюшки! — всплеснул руками звездный дипломат. — Никак свинцовые белила! Страшно подумать, как давно я их не пробовал! Вот спасибо тебе, милейший! Вот спасибо! Нет ли у тебя ложечки? — И, вскрыв банку, с явным удовольствием начал хлебать белила серебряной ложкой.

Наконец он промокнул губы кружевным платочком, облизал и проглотил ложку, а потом, похлопав робота по пластмассовому плечу, ласково подтолкнул его к двери. И робот отбыл, прошествовав мимо пораженного консультанта с бодрой песней. Он пел ее на староанглийском языке:

Если ты покупаешь яйца, —

вместе с ними ты покупаешь и скорлупу.

Если ты покупаешь орехи, —

вместе с ними ты покупаешь и кожуру.

Если ты покупаешь банку добрых белил, —

ты покупаешь только банку добрых свинцовых белил!!!

Серьезная беседа с Ланшероном снова была сорвана. Гущин понял это, когда увидел, какие рожи корчит в углу, пытаясь удержаться от смеха, безмолвствовавший в этом разговоре второй механик.

Ночью, после отбоя, Гущин долго ворочался в темноте, подводя итоги. Ох, какие незавидные это были итоги! Жизнь клонилась к закату. Не так-то просто после двадцати лет активной службы в Космическом Авангарде бросить любимую работу. Медкомиссия была неумолима. Так он стал консультантом на учебном клипере «Пальмира». Старый волк сделался наставником кучи мокроносых щенков, старшему из которых, шкиперу Ковалю, нет еще и двадцати одного года.

И ведь неплохие ребята! Например, Джон. Прирожденный командор, хотя и ходит нынче в штурманах. Или Юрловы. Вот Запа — легковат. Боюсь за него — не выдержит настоящей работы. Подержать бы его еще годик в училище, подучить дисциплине и выдержке. Уж больно быстро попал он под влияние этого Ланшерона. Так по пятам за ним и ходит. А может, и Запа, как все, пооботрется на службе, не хуже других будет? Всякое бывает. Эх, ребятки мои, гардемаринчики! Окончится последний учебный рейс, получите дипломы и разлетитесь кто куда. Жалко.

Кстати, а ведь никуда не годно поставлена у нас в училище Теория Контакта! Как это Стас сказал: «С каким-нибудь непарноухим тараканоидом мне легче контактировать, чем с Ланшероном»… Вот именно — легче! Значит, надо и такие варианты контакта вводить в учебную программу. Тут проколов и неожиданностей быть не должно!

Пушистая Мурлетка сонно заворочалась у него в ногах, напевно посапывая. Потом замолкла и насторожилась. Гущин услышал в коридоре чьи-то шаги. Тихо заскрипела дверь каюты. На пороге вырос темный силуэт человека в скафандре. Кошка, выгнув спину дугой, дико зашипела.

Консультант включил свет. Человек в скафандре стоял молча, неподвижно, как статуя. На забрало его шлема был опущен зеркальный светофильтр. Гущин смотрел с минуту в это зеркало, пытаясь угадать, кто из курсантов прячется под ним, потом подошел и поднял светофильтр. Ничего не изменилось.

Еще секунду назад Валерий Рафаилович видел отражение своего лица на глади светофильтра, теперь то же лицо смотрело на него из-под прозрачного забрала. Гущин растерялся.

В это мгновение, утробно заорав, Мурлетка бросилась на грудь кошмарному гостю и начала терзать его когтями. Лжеконсультант нелепо взмахнул руками, отступил на шаг и вдруг начал оплывать, осыпаться на пол мелкой пылью, как осыпаются, высыхая, песочные замки, построенные ребятней. Вскоре кошка уже копошилась в куче темно-серого порошка, сама, видимо, поражаясь легкости, с которой она одолела противника. Гущин машинально взял Мурлетку на руки и с удивлением обнаружил, что шерсть ее выпачкана не только в серой пыли, но и в свинцовых белилах. Он пошевелил кучу носком шлепанца — из-под пыли тускло блеснула серебряная ложка. Гущин постоял над ней в раздумье, успокаивая дрожащую воительницу, потом внезапная догадка осветила лицо Валерия Рафаиловича.

— Второму механику «Пальмиры» Иштвану Запе — три шага вперед! — скомандовал он.

Из темноты с тяжелым вздохом шагнул второй механик.

— …Да, именно тогда! Я стоял перед дверью второй шлюзовой и мне очень хотелось, чтобы там, за задраенной переборкой, стоял пришелец, космический посол. Представил: вот он стоит за дверью, вот поднимает руку, стучит. А как я удивился, когда в дверь действительно постучали! Я сразу представил себе его… Да, именно Ланшерона. Несколько минут я сам не понимал: то ли пришелец предупреждает меня мысленно о каждом своем следующем движении, то ли я сам управляю его поступками. А потом понял, что в моих руках самая совершенная кукла-марионетка, и не смог удержаться: разыграл для вас спектакль «Пришествие Ланшерона». Реквизит — из того же подручного материала — серой пыли. Да и поросенок — тоже! Честное слово, ребята, не думал я тогда ни о чем. Об одном только думал: как бы не сорваться, не испортить зрелища…

— А бедного Аппетита портить было не жалко?! — возмутилась Жанна. — Я за тобой с самого начала рейса слежу — ты все вокруг него, бедняги, крутишься. Испортил кулинара! У него теперь не все дома.

— Да не испортил я его, а перепрограммировал. У меня, ребята, теория имеется. Знаете, хочу научить киберов мыслить. Как людей! А для этого нужно ломать стереотипы!

— Эх ты, мастер-ломастер! — не совсем к месту выдала Жанна.

— Еще раз повторяю: я Аппетита не ломал, А насчет тебя… Кто же мог знать, что ты и впрямь втюришься в этого Ланшерона?!

— Что-о-о-о!!? — закричала Жанна, и Эдику пришлось утащить ее подальше.

— Из-за твоей свиньи, которая рассыпалась в холодильнике, испортила все продукты, я вынужден был выбросить в космос почти треть продовольственных запасов. Теперь урежу паек! — сурово сказал Шурик Юрлов, временно заменивший на камбузе кибер-кулинара.

— Ребята! Ну о чем вы?! — в голосе Иштвана послышалось отчаяние — до него начала, наконец-то, доходить серьезность положения. — Продукты, холодильник… Но ведь это же было так интересно! Ведь вы же за это время ни минуты не скучали!

— Боюсь, — жестко заметил шкипер, — что тебе придется поскучать несколько лет на Земле, а то и вовсе переквалифицироваться. В кинорежиссеры!

Запа ошалело озирался. На лицах обступивших его товарищей отражалось сострадание. Но слова в его защиту так и не прозвучали. Виновный должен понести наказание.

Иштван бросил долгий взгляд на Валерия Рафаиловича. И деликатнейший командор не выдержал. Он велел одному из пробегавших мимо роботов принести бортовой журнал и тут же, в кубрике, на глазах у всего экипажа совершил должностное преступление. Над записью о первом появлении Ланшерона Валерий Рафаилович написал размашисто:

«Проведение двухдневных практических занятий по теории контакта. Ответственный исполнитель — курсант И. Запа».

Все вздохнули с облегчением. Только в глазах шкипера промелькнуло затаенное неодобрение. «Этот парень сильнее меня, — подумал Валерий Рафаилович, глядя на Коваля. — Только трудно ему будет. Жесток».

В глазах Иштвана недоверие боролось с радостью. Радость побеждала.

— Ребята, я… я по гроб жизни не забуду! И вас, учитель! А Аппетита я починю! Я мигом! — Запа сорвался с места и вприпрыжку побежал по коридору.

Остальные долго молчали.

— Валерий Рафаилович, — первым не выдержал Юрлов-младший. — А как Ланшерон попал внутрь «Пальмиры»?

И вопросы посыпались градом: «Где? Когда? Как? Откуда? Что это был за порошок, из которого родился пришелец?»

Что мог ответить Гущин? Разве только, что анализ порошка показал обыкновенную космическую пыль. Просто пыль.

Эпилог в миоцене

Гром, треск и скрежет порта остались за стенами управления. Кормчий сухогруза ДЗЮИ-88 медленно шел по коридорам. Под мышкой у него висел Отчет о Полете.

«Рейс прошел впустую, — думал он. — Возился, возился с аварийным двигателем, а в результате — выговор с занесением за порожний прогон транспорта. Да еще пришлось битый час сидеть в предбаннике управляющего и слушать, как они с представителем заказчика — генеральным директором крупнейшей в этом секторе галактики студии кукольных фильмов — сосали из экспедитора лимфу за утерю пяти тысяч тонн высококачественного титала отменной ярко-серой расцветки».

Парусник в Звездном море

Год 2099

— Мастер, так ты действительно не знаешь, что имя этому созвездию дал наш штурман? Совсем-совсем? Об этом же во всех лоциях написано. Ты бы, мастер, хоть изредка бы лоции бы почитывал! А? Хоть бы перед сном, понемножечку бы! Брудершафт, а Брудершафт! Подумай только — наш шкипер лоции не читает!

У механика «Меридиана» Иштвана Запы была странная манера разговаривать с начальством. За это его, молодого специалиста, гоняли взашей с транспортников. Командор Алан Берг с рудовоза «Тит Петиримов — первопроходец Юпитера» при расставании даже порывался спустить «это чудовище» с трапа вниз головой.

Три месяца после этого скандала отставному механику пришлось протрубить младшим диспетчером на космодроме «Селена-бис». Звездные волки обходили его за полквартала. И любой на их месте поступил бы точно так же: кому нравится, когда тебя трижды за сутки выставляют идиотом перед всем экипажем? Так бы Иштван и состарился в диспетчерах, не повстречай он однажды бывшего одноклассника Джона Диксона.

Джон носил уже три нашивки и совсем новенький, не потускневший еще, штурманский аксельбант. «С месяц назад получил — по всему видно, — решил Запа. — Везет Бобрику!» Они посидели в привокзальном кафе за бутылочкой «Астронавта». Иштван поплакался старому другу в комбинезон, и тот пообещал замолвить за него словечко перед шкипером Тоонельтом.

То ли шкипер не знал о худой славе механика Запы, то ли, наоборот, был слишком хорошо осведомлен о его профессиональных добродетелях, только вскоре в трудовой книжке Запы появилась новая запись. Единственным, кто пожалел об этом впоследствии, был сам шкипер Тоонельт.

Вот и сейчас… Казалось бы, чего проще рассказать, коротко и ясно: мол, данное созвездие получило имя «Рифей» в девяносто седьмом году по просьбе экипажа учебного клипера «Пальмира» в честь капитана-консультанта Валерия Рафаиловича Гущина, уроженца Урала, который незадолго до этого, рискуя жизнью, предотвратил крушение корабля. Решение по этому вопросу утверждено Советом Системы.

Любой другой на месте Запы именно так и доложил бы. А вот талантливый бортмеханик и отпетый разгильдяй Иштван вместо этого срамит своего начальника на глазах у робота. И, надо сказать, самозабвенно срамит. А шкипер даже одернуть его не умеет, ведь Донатас Тоонельт слывет самым деликатным шкипером в Космическом Авангарде, не считая, пожалуй, только легендарного Гущина.

— Ты уж извини, мастер! — улыбнулся механик, поймав затравленный взгляд своего начальника. — Ты Брудершафта не стесняйся. Он хоть и хороший парень, а все-таки робот. Какой с робота спрос! И на меня не обижайся очень-то. Такой уж я человек, без тормозов. Обидно, что ты не знаешь. Созвездию-то название действительно Джон придумал. Мы ведь тогда и не чаяли, что Валерий Рафаилович выживет. Совсем он плох был. Вот и решили оставить память о нем на звездных картах. Тогда Джон и предложил… Видишь — созвездие очень походит на контуры Уральского хребта. Если бы не это проклятое облако, мы обязательно бы тот астероид исследовали. Интересный, прямо скажу, был астероид. А потом, когда Гущин удар на себя принял, нам уже не до астероида стало. Только бы Валерия Рафаиловича живым до Земли довезти. Невесело наш рейс закончился. А тебе, мастер, спасибо, что нам с Джоном поверил. Когда бы мы сами сумели у Совета добиться разрешения на свободный поиск? Да и на чем полетели бы? Спасибо тебе за все, Донатас!

Механик Запа повернулся и пошел из рубки. За ним тенью скользнул приземистый силуэт робота.

— Джон, зайди ко мне! — тихо сказал шкипер в микрофон. — Поговорить надо.

Штурман Джон Николаевич Диксон вошел, как всегда, подтянутый, стремительной, летящей походкой.

— Слушаю, мастер.

— Тебе не кажется, что пора начинать глубокую локацию? По твоим расчетам, астероид должен быть где-то рядом, в этом кубопарсеке. Начнем?

— А по-моему, рано. Зачем зря энергию переводить. Подождем еще пару часов и будем действовать наверняка. Куда он от нас денется?

Шкипер откинулся в командирском кресле:

— Тебе виднее. Только как бы ту же энергию потом на разворот не пришлось перевести. Давай компромисс. Через час начнем. А пока — отдыхать. Впереди долгая вахта.

Робот сопровождения Брудершафт, скосив круглое око, следил, как механик «Меридиана» копается у него во внутренностях длинной отверткой.

— Вот и все. Теперь больше не зачихаешь!

— Спасибо, дорогой! — Брудершафт лихо защелкнул щиток у себя на груди. — До начала глубокой локации еще полчаса. Может, позанимаемся? Я урок выучил.

— Тогда займемся? — Иштван поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. — Напомни задание!

Робот вытянулся перед ним, как новобранец на плацу, и торжественно отбарабанил:

— Задание — проанализировать вероятность обитания на Земле единорога.

— Валяй, анализируй!

— Так начал уже. Попрошу не мешать!

Иштван улыбнулся. Он любил в своем подопечном независимость, с которой тот обращался с людьми.

— …Детально проанализировав кристаллозапись антологии мифов народов мира и специальную литературу, которая нашлась в кристаллотеке корабля, я пришел к выводу, что образ так называемого единорога построен по совершенно иному принципу, чем тот, по которому первобытный разум творил облик мифологических существ. Если дракон, русалка, кентавр, гарпия и прочие сотворены по принципу механического совмещения частей живых организмов, птица Рух, гномы, титаны и им подобные — по принципу деформации параметров, то у единорога в мифах аналогов нет. В принципе, единорога представить гораздо сложнее, чем горгону или василиска. Учитывая тот факт, что единорог, согласно свидетельствам мифов, не обладал никакими чудесными качествами, кроме гипертрофированной агрессивности, можно допустить, что это животное могло реально существовать и вымерло уже в те времена, когда человеческая цивилизация подходила к своему расцвету, предположительно в одиннадцатом-двенадцатом веках новой эры. Возможно, единичные особи сохранились и до середины тринадцатого столетия.

— Предположим, братец. Только не кажется ли тебе, что все это слишком уж голословно? Не могли же тысячи поколений живых существ исчезнуть с лица планеты, не оставив после себя никаких материальных следов, даже разрозненных косточек. Одни упоминания в мифах?

— Нет, простите! Я уверен, что кости и даже черепа единорогов не однажды попадали в руки ученых, а биологам известны даже целые скелеты. Только на них внимания не обращали.

— Не обращали внимания? — Запа язвительно улыбнулся. — Тут ты, братец, перегибаешь! Да попадись мне, например, череп единорога — уж я бы не уступил случая угостить человечество хорошей сенсацией. Да люди бы…

— Подожди, дорогой! Опиши мне, пожалуйста, внешность единорога!

— Большая лошадь с витым рогом посередине лба, — хмыкнув, ответил Иштван.

— Вот именно! С рогом, но — лошадь! А давай-ка представим на минуту, что это образование состоит не из рогового вещества, а из хряща! В таком случае ученым достанется череп обыкновенной лошади с дыркой во лбу. Кого он заинтересует? Конечно, можно было бы восстановить облик животного по черепу. Только кому это в голову придет? Вообще-то, механик, вы сможете назвать мне хотя бы один случай, когда таким способом восстанавливали портрет животного? И не динозавра какого-нибудь, а обыкновенной свиньи или лошади, которая как вид продолжает здравствовать?

Иштван разразился громким хохотом.

— Ну, ты и даешь, брат! — только и сумел вымолвить он. Брудершафт выжидающе молчал, прокашливаясь.

— Попутно я выявил в мифах еще двух существ, которые вполне могли реально существовать. Это — снежный человек и галапагосская черепаха! — глубокомысленно изрек он наконец.

— Кто? — чуть не подавился Запа.

— Снежный человек и галапагосская черепаха, — не моргнув окуляром, ответил старательный ученик.

— Ну, ты да-аешь! Ну и знания у тебя! Да будет тебе известно, что наукой стопроцентно доказано еще в начале двадцать первого, что снежный человек — стопроцентная фикция. Ну, а черепаха, к вашему сведению, не только никогда не была мифом, а напротив, продолжает жить на Галапагосах и сегодня.

— Так я же и говорю, черепаха — вполне жизнеспособное существо, — нагло парировал робот.

— Вот я сейчас пойду в рубку и запишу в бортовой журнал, что робот сопровождения Брудершафт — суть миф, не имеющий под собой никакой реальной почвы. Вот как спишут тебя со смазочного довольствия!..

— Не спишут! — ехидно улыбнулся Брудершафт. — Мастер и штурман верят в мое существование!

— Ну и шут с тобой! Четверка за фантазию, трояк за находчивость, двойка за непроходимую тупость.

…Экипажу собраться в рубке… — зажглась багровая надпись на экране визора.

— Вот и о нас вспомнили! — сказал Запа.

Астероид походил издали на первый искусственный спутник Земли — довольно правильный шар с тремя не очень длинными отростками — антеннами. Мало в нем было общего с его собратьями, уродливыми черно-серыми обломками неведомых планет. Этот был бел, чуточку зловещ и блестел в свете далекого прожектора «Меридиана». Шкиперу вдруг очень захотелось поверить, что это не просто забавный розыгрыш расшалившейся вселенной, а тайна. Большая или маленькая, но — тайна. Донатас загадал желание и постучал в кармане по деревянному чубуку именной трубки.

— Мастер, что это рядом с ним за «гантеля» болтается? — беззастенчиво нарушил торжественность момента механик.

— Корабль, парни! — охнул Джон. — Не наш корабль! И возле самого астероида!

— Опередили.

— Да что ты, Запа! Это же инопланетяне!

— Да кто угодно будь. Все равно — жалко!

— Хватит болтать! — оборвал их шкипер. — Занять места согласно контакт-программе! Механик Запа, сколько вам раз повторять, к рации!

— Даю стандартную контакт-запись на всех диапазонах, — доложил механик уже от рации, а после четверти часа молчания: — Не реагируют. Не замечают нас, что ли?

— Второй сеанс!

— Молчат.

— Давай на подпространственный!

— Не получается. Слишком близко висим.

— Все равно, давай!

— А я и даю.

— Штурман, готовьте бот!

— Бот готов, мастер!

— Брудершафт!

— Я уже в кессоне.

— Даю отсчет. Десять, девять, восемь, семь…

— Погоди, мастер, «гантеля» реагирует!

— Как реагирует, Иштван? Не вижу. Джон, временный отбой!

Все четверо снова у экрана. А чужой корабль на нем медленно разворачивается в сторону «Меридиана». Ме-едленно.

— Ох и врежет он нам сейчас из главного калибра! — каким-то странным тоном прошептал механик. — Узнаю я этот маневр!

— Брось пороть чепуху, Иштван, — с той же интонацией тихо сказал Тоонельт. И уже громче: — Джон, на всякий случай, иди к лазерам. Только никакой самодеятельности! Иштван, транслируй гимн!

Гордая и величественная мелодия Гимна Мирному Небу заполнила эфир. А чужой корабль тем временем развернулся на 180 градусов и снова застыл в пространстве километрах в трехстах от «Меридиана».

— Фу-у-у! — Донатас вытер рукавом потное чело. — Кажется, пронесло!

— Как бы не так, мастер! Он обратно вертится! Прямо не гантеля, а юла какая-то!

После шестого витка чужой корабль наконец остановился.

— Глаза бы мои на него не глядели!

— А может, Запа, это у них ритуал такой?

— Мастер, может, и нам повертеться?

Тоонельт с минуту молча скреб подбородок.

— Нет, не будем. Даже если это и ритуал, то не наш. Будем действовать согласно земному. Параграф пятый: обмен заверениями. Брудершафт!

— Я!

— Готовь капсулу!

— Уже готова. Кто полетит?

— Параграф пятый. Письмо пошлем! Разрешаю вскрыть сейф «зет».

— Сейф «зет» уже вскрыт.

— Уже вскрыт? Кто приказал?

— Механик Запа.

— Два наряда вне очереди! Ассенизационный отсек драить.

— Мастер!..

— Три наряда вне очереди! Начинаю отсчет. Десять… Девять…

— Разрешите доложить мастер, капсула уже запущена.

— Кто?!!

— Механик За…

— Десять нарядов вне очереди!!! Отключить всех кибер-уборщиков! Механику все палубы языком вылизывать! Бородой мести!

— Мастер!

— Я сказал — бородой!!!

— А она идет, родненькая!

— Глядите, «гантеля» реагирует!

Серебристая капсула вплотную приблизилась к чужому кораблю, сбросила скорость и зависла рядом. В ней под толстым слоем металлопласта лежало первое в истории земной цивилизации дошедшее до адресата письмо к космическим братьям. Большая платиновая пластина, покрытая рисунками и символами, рассказывающими о людях Земли, и миниатюрный фонограф с записями лучшей музыки, созданной композиторами планеты. Это был стандартный «контакт-комплект», без которого не уходил в Глубокий Космос ни один сверхсветовик.

Не подававший признаков жизни чужой корабль вдруг дрогнул. Прямо из обшивки его выдвинулся эластичный захват, нежно обнял капсулу и вернулся обратно.

— Теперь понятно, почему не видно люков! — восторженно воскликнул штурман. — Мозговитые мужики! Нам до такого еще расти да расти! Интересно, куда они двигатели упрятали?

— Не отвлекайся, Джон! Такой ответственный момент…

— Мастер, что-то она мне напоминает.

— Не отвлекайтесь, механик! Слушайте эфир. Появится музыка нашего фонографа — доложите. Это знак, что капсулу вскрыли.

— Держу пари, мастер, что не будет музыки!

— Как это не будет? Объяснитесь, Запа!

— А вот так! Не вскрывая, сожрет!

— Кто сожрет?

— «Гантеля».

— Тьфу, ерунда какая! Всем доложить полную готовность!

— В эфире — одни шумы.

— У пушек — порядок.

— Готов к действиям.

— Штурман! Магнитной! В двадцатую нагрузки! А-агонь!!! Т-ррррр-р-р-р-ррррррр-юююююююююююю-ю-ю-ю-ю-ю-ю.

— Штурман!!! Отставить!!!

— Так он же вашим голосом!

— Запа, под трибунал пойдете! Брудершафт, приказываю взять под стражу механика! Убийца!

— Не убийца, мастер, а акушерка. Смотрите, «гантеля» уже делится.

— Она действительно делится, мастер!

Подстегнутая магнитным хлыстом, «гантеля» тем временем вздрогнула, юлой завертелась на месте и неожиданно лопнула пополам. Два неправильных шара, не переставая вращаться, полетели в разные стороны.

— Родила, родимая! — не скрывая эмоций, закричал в микрофон Иштван. — Смотрите, обе половинки уже совсем круглые. Вот улепетывают!

— Ну и везет вам, механик! Трибунал пока отставим. Но — сорок нарядов, а по возвращении — вон с корабля! Чтобы духу не было!

— Но, мастер!

— Пятьдесят нарядов! — устало прохрипел Тоонельт.

Когда он, пошатываясь, отошел, робот приблизился к Запе и тихо спросил:

— Как же ты догадался, Иштван? — В его голосе сквозила грустная зависть.

— Ерунда, — отвечал ему бледный Запа. — Просто эта «гантеля» как две капли воды походила на амебу во время деления. И мечется абсолютно хаотично, и перемычка между шарами все время утоньшается. А мне не завидуй. Донатас меня выгонит.

— Не выгонит, Иштван. Ты же его ни разу не подводил по-настоящему. Я знаю, как он тобой дорожит. А наряды… Подумаешь, пятьдесят суток. Я тебе помогать буду.

— Сначала метелку отрасти, помощничек! — в голосе Запы звучала невольная нежность.

— Эх, поймать бы одну амебу! — донесся из микрофона голос штурмана.

— Да разве за ними сейчас угонишься?!

— Как мы удачно поспели. Она бы разделилась и в две глотки слопала бы наш астероид.

— Об астероиде-то и забыли. Этот, что ли? Ну и астероид у вас, ребята!

— Пошли к ним, — сказал роботу Иштван. — На астероид полюбуемся, а заодно и прощенье вымолить попробуем!

— Я уже смотрел на астероид. Хороший астероид, гладенький.

Как и полагается хорошему руководителю, Донатас был немного перестраховщиком. Поэтому он не торопился наговорить запись в бортжурнал. Окажись эта штука естественного происхождения — на Земле потом срама не оберешься. Хорошо еще, если Запа в порту не разболтает подробностей про историю со «звездной амебой». А то прилипнет к Тоонельту какое-нибудь обидное прозвище. Вот уже год, как командор Берг с легкой Запиной руки проходит под кодовым прозвищем «Окорок». А все потому, что… да лучше такое и не вспоминать! Убоится ли начальственного гнева бойкий на язык Иштван на сей раз, можно только гадать.

А механик уже тут как тут, и коварная ухмылочка в бороде, а о пятидесяти нарядах — ни снов, ни думы.

— Жребий тянуть будем?

— Да иди ты! — рявкнул на него Донатас.

— Есть! — коротко ответил механик и, щелкнув каблуками, пошел из рубки.

— Э-эй, ты куда? — Тоонельт удивился такому безоговорочному подчинению штрафника и даже подумал с присущей ему мягкотелостью, не скостить ли бедолаге пару нарядиков.

— Как куда? — спокойно ответил Запа. — Согласно вашему приказу — в разведку!

— Ну, ты нагле-ец! — В Донатасе медленно просыпался зверь.

— Так вы отменяете свой приказ? — невинно помаргивая, спросил механик.

— Я тебя в другое место послал!

— Так не ходить?

— Иди. Шут с тобой! — зверь в Донатасе умер, так и не проснувшись. Запа улыбнулся и вышел, сопровождаемый Брудершафтом.

— Значит, снова выклянчил, — констатировал из своего кресла Джон, тщетно пытаясь казаться равнодушным. Штурман знал тайну. Ему до слез жалко было добрейшего Тоонельта, но он не имел права вступиться за него. Не имел он права и раскрыть командиру этот секрет. Он знал, что еще сопливым гардемарином его друг и сокурсник Иштван был всецело поглощен идеей развития независимой личности у роботов. Только когда кибер перестанет быть рабом законов роботехники, когда они станут для него не догмой, а моралью, когда мышление его освободится от шор и робот почувствует себя индивидуумом, он из слуги станет настоящим другом человека, бескорыстным, как собака, и преданным, как любящая женщина.

Общежитский кибер-камердинер Тихон, кибер-кулинар учебного клипера «Пальмира» Бон Аппетит, роботы сопровождения Самсон, Геркулес и Сепулька с субсветовиков, на которых проходил службу Запа, координирующий мозг с рудовоза «Тит Петиримов — первопроходец Юпитера» и вот теперь — Брудершафт были его учениками. Полностью игнорируя «хирургическое» вмешательство в психику своих подопечных, Запа обучал их независимости поведения и мышления на своем примере. Пытаясь сломить в роботах слепую веру в авторитеты, Иштван прослыл среди звездных капитанов «божьим наказанием» и был отовсюду изгнан. Только Тоонельт почему-то вот уже больше года терпел его на корабле. Жалко Донатаса, но нельзя нарушить чистоту Запиного эксперимента. Брудершафт сразу заметит, если ему станут подыгрывать.

Но одного не знал штурман: командор подыгрывал Иштвану с первых дней его прихода на корабль. Он давно понял цели механика и с интересом ждал результатов, стоически снося иногда далеко не безобидные выходки Иштвана. И ему нравилось отыскивать в старине Брудершафте новые черточки, задатки будущей личности, не человека, но уже и не машины.

— Ну, мы пошли? — спросил динамик голосом Запы.

— Счастливого похода! — пожелал ему капитан.

Протянув за собой голубую нитку плазмы, Иштван выплыл на гладь экрана и пополз по ней, как паук, на встречу с большой белой мухой. За ним таким же паучишкой прокатился Брудершафт.

— Это большая ледышка, ребята, оч-чень большая ледышка, — сказал Запа, залихватски присвистнув. — И не просто ледышка. Сейчас мы ее!

Это были последние слова механика. Джон и Донатас не успели ничего сообразить, как белая ледяная муха забилась в паутине, заметалась по экрану и вдруг сгинула без световых эффектов, как галлюцинация. Просто исчезла. Экран опустел. Среди неподвижных звезд не было теперь никакого движения. Муха унесла серебряных «пауков» с собой в Неведомое.

С минуту экипаж «Меридиана» сидел молча. Оба понимали, что не в отказавшем радио и не в заглохших двигателях тут дело. Потом командор встал.

— Если что, справишься и один! — просто сказал он Джону.

— Счастливого похода! — ответил ему пилот.

Вылазка оказалась безрезультатной. Тысячи километров в округе были обысканы, ощупаны, процежены сквозь пальцы. Но нигде не нашлось и следа белого астероида, механика Иштвана Запы и робота сопровождения по имени Брудершафт.

Он лежал на упругой морской глади. Рядом, плавно покачиваясь, дрейфовал и оттаивал фрегат. Иштван время от времени отстругивал лучом плазменного пистолета особенно упрямые и тугоплавкие льдинки с его бортов.

Наконец принял вертикаль, осмотрел творение своих рук и вызвал по радио Брудершафта. Робот был тяжеловат и мог держаться на плаву только в движении. Пеня волны, словно маленький глиссер, Брудершафт прикатил из-за горизонта и предстал перед механиком, постепенно сужая вокруг него круги.

— Начнем восхождение, — решительно сказал Иштван, включил двигатели и свечой взмыл над водами. Потом, манипулируя плазменным пистолетом, пронесся над судном и, больно ударившись плечом о грот-мачту, свалился на обледенелую палубу. Двигатели скафандра не были рассчитаны на полеты в атмосфере. Потирая ушибы, он подковылял к борту и крикнул фланирующему Брудершафту:

— Что же ты отстаешь, милейший? Опля!

Робот бодро снялся с воды, прыгнул в вертикаль и позорно шлепнулся обратно, обдав механика тучей водяной пыли.

— Заминочка вышла, — грустно сообщил он из-под воды.

Подождав, пока робот всплывет, Запа приказал повторить маневр. После дюжины неуклюжих прыжков Брудершафт все-таки приземлился на палубе.

— Распределим обязанности. Я тут порыскаю, а ты сруби лед с палубы и такелажа. Лады?

— Лады! — ответил робот сопровождения голосом своего кумира и загудел плазменным пистолетом.

— Но-но, поосторожнее! Ты мне тут пожара не наделай! — бросил через плечо астронавт. Судно на поверку оказалось не фрегатом, а до зубов вооруженной бригантиной. Название его на бортах и корме было торопливо и неаккуратно замазано смолой, а поверх этой мазни кто-то навел кривыми буквами новое название «Адомастор». Паруса висели клочьями, а на флагштоке болталась обледеневшая черная тряпка.

«Веселый Роджер», — подумал Иштван. Но, к его разочарованию, когда свежий ветер высушил и расправил флаг, ни черепа с костями, ни других кровожадных знаков на нем не оказалось.

Не походил на корсаров и экипаж «Адомастора». Ни у одного из лежащих на палубе выходцев из Прошлого не было оружия. Скучная серая их одежда тоже не походила на живописные лохмотья морских скитальцев.

Иштван задумчиво обошел вокруг четырех распластанных на мокрой палубе фигур, напомнивших ему то ли отключенных андроидов, то ли восковые персоны из французского музея. На что угодно они походили, но не на людей, когда-то живых, чувствовавших, любивших. Пятый крепко стоял у штурвала и в звенящей сосульками бороде его запутался ветер. Этот был похож.

— Перенеси их в салон, — сказал Иштван подошедшему роботу.

В капитанской каюте было всего вдоволь. Не хватало только самого кормчего и вахтенного журнала. Иштван поворошил лезвием изукрашенной рапиры дублоны, дукаты и луидоры, перемешанные в сундуке с золотыми кубками и серебряными подсвечниками; потрогал все еще зеленую, но умершую много веков назад пальму в кадке, заглянул в ящики с одеждой.

Когда из каюты вышел изящный идальго в высоких замшевых сапогах, золоченой кирасе и черном бархатном берете с перьями, Брудершафт выпучил на него окуляры и восхищенно прошептал:

— Ну, ты даешь, дорогой!

Идальго рассмеялся. Потом, возясь с допотопными, но на первый взгляд очень сложными навигационными приборами, поучал робота:

— Учись, мон шер, выходи в люди! Фантазия для этого нужна. Фантазия! Вот ты думаешь, что мы с тобой нашли? Просто корабль в сосульке? Чудо мы нашли, друг ты мой ласковый! Дырку в пространстве. Так и быть, мы с ребятами уступим тебе первенство, и будет она гордо именоваться «Дырой Брудершафта». А ведь ты даже не подозревал, что такие дырки теоретически допустимы. Срамотища! Мало ли что не запрограммирован на это! А ты своим умом дойди! Сфантазируй! Да и фантазии тут особой не надо. Откуда в сотнях парсеков от Земли взяться бригантине? С нашей старушки, конечно! Как она туда попала? Конечно же не на фотонной тяге! Значит, дыра есть. Соображай! Оч-чень просто! Наличествует дыра. Точнее не дыра, а прореха в пространстве. Наличествует океан, который называется Атлантика, наличествует шторм и судно, сиречь «Адомастор». Соедини все это в одну кучу и получишь тепленькую гипотезу: какой-то там по счету вал закидывает бригантину через прореху в космос и консервирует ее внутри ледяного шара. Прореха тем временем преспокойно зарастает до тех времен, пока в нее не сунется что-нибудь другое, например мы с тобой.

Брудершафт, набычившись, молчал; ему было грустно. Механик отложил приборы, потрепал его по пластиковому загривку и сказал:

— К дому подъезжаем. К людям. Утром прибудем в Порту. Тут недалеко — международная база ихтиологов и рыбьих пастухов. Зурбаган. Зайдем? Я тут одну штуку придумал. В трюме, среди груза, есть тюки с мануфактурой. Красный шелк. Как ты думаешь, успеем мы до захода в порт обшить им паруса?

— В два счета! — оживился робот.

Вечерело. На поверхности вод поиграла светящаяся мелюзга. Форштевень «Адомастора» с тихим шорохом резал океан. На горизонте перемигивались уже огни Зурбагана.

Молодой чернобородый идальго стоял на капитанском мостике, подставив лицо норд-осту, а над ним несли в себе ветер кумачовые паруса. Иштван улыбался. Ему было двадцать три года. А кто из двадцатилетних не мечтает ворваться среди порохового дыма и грохота под всеми парусами в акваторию порта на собственноручно захваченной у флибустьеров бригантине?

Эстафета

Год 2102

Ковалю было странно, что он все-таки выжил и даже не потерял сознания. Он выбрался из груды тюков и заскрежетал зубами от боли в боку. Сморщившись, он задрал куртку и осторожно потрогал свисающий лоскут кожи. Рана была страшноватая — он зацепился об угол стеллажной полки. Но от этого не умирают. Пошатываясь, Стас подошел к двери. Он очень боялся, что переборку заклинило. Тогда без посторонней помощи ему отсюда не выбраться. А если с Юханом что-нибудь случилось… Очень весело остаться вечным пленником продуктового склада!

Дверь сработала, открыв выход в коридор, залитый спокойным желтоватым светом. Похоже, катастрофа оказалась не такой уж и страшной, раз энергосистема корабля выдюжила. Но все-таки тряхнуло здорово.

Коваль свернул к жилым каютам. Как там Юхан? У двери каюты штурмана он остановился, много раз безрезультатно нажимал на клавишу замка, ругался и пинал неподатливый рифленый пластик. За переборкой было тихо. Придется идти в рубку за бластером. Стас похлопал себя по нагрудному карману, проверяя, на месте ли фигурная пластинка ключа от оружейного рундука.

Дверь рубки открылась перед ним неохотно. Но все-таки открылась. С одного взгляда было понятно, что здесь произошло в момент катастрофы. В приборной панели подпространственного передатчика застрял брошенный сюда мощным толчком оплавленный корпус робота сопровождения. Робота звали Гастоном. У него был покладистый, но чуть нудноватый характер. Теперь Гастон был просто кучей металлопластового лома, сплавленного в единый монолит с тем, что совсем еще недавно было сложнейшим на корабле и незаменимым прибором. А чуть поодаль, головой в угол, ничком лежал Юхан. Из-под его безвольно распластанного тела растекалось по полу красное пятно.

Коваль перевернул товарища на спину. Жив! Дышит, родимый.

Робот-тележка для внутрикорабельных перевозок появился по первому зову. Стас погрузил на платформу обмякшее тело и погнал тележку к медицинскому отсеку. Робот легко скользил над палубой. Силовое поле мягко держало его в воздухе. «Не растрясет парня, — подумал Коваль, но все-таки ускорил шаги и положил ладонь Юхану под голову. — Только бы успеть!»

Вот бесшумно распахнулась дверь медотсека. Стас остался снаружи. Через минуту безжалостные кибер-медики выгнали оттуда и тележку. Вместе с роботом вырвалось прозрачное вонючее облачко дезинфицирующего амикрозола.

Стас смотрел через прозрачный пластик, как клешнястые манипуляторы укладывали на стол голое, пятнистое от кровоподтеков тело штурмана. Потом иллюминатор затуманился, отрезав от Коваля белоснежный мир реаниматорской.

Он вернулся в рубку и, стараясь не оглядываться на то, что осталось от Гастона и подпространственного передатчика, сел перед пультом. Несколько минут Стас тупо смотрел в молочную глубину экрана, потом машинально нажал клавишу, и в рубку вплеснулся аквамариновый бетианский океан. Он навалился на Коваля всеми своими бесконечными отмелями, ослепил его сверканием чешуи бесчисленных стай летучей морской мелочи, оглушил гортанными воплями тугов-поморников. Белокрылые охотники камнем падали в самое сердце рыбьих стай и взлетали ввысь с добычей в щупальцах. Вот ты какая, Бета!

Имя этой планеты не отличалось оригинальностью. Альфа, Бета, Гамма и так далее — обычно называли астронавты неколонизированные планеты освоенных звездных систем. У этой звезды их было три: Альфа, Бета и Лавиния, на которой нашла себе пристанище группа Ивана Никонова. Именно туда, на Лавинию, и держал курс грузовик «Камертон» с трюмами, полными машин, запчастей и шахтного оборудования. На Лавинии сейчас шла интенсивная разработка природных месторождений, и группа Никонова считала дни до прилета «Камертона». А тот, то ли по вине покойного ныне компьютера, то ли просто по зловредному стечению обстоятельств, вместо того чтобы продолжать путь туда, где его ждали колонисты, валялся теперь на отмели теплого бетианского океана, под бешеным здешним солнцем.

«Не надо отчаиваться, мастер! — говорил себе Стас — Экипаж жив, а это — главное. Груз цел. У группы Никонова есть планетолет. Нас спасут. Надо только добраться до маяка. Ты же знаешь, мастер, на Бете есть маяк. И в поясе астероидов есть маяки группы Никонова. А мы, мастер, с тобой не лыком шиты. Мы дойдем, мастер! Землю будем грызть, а дойдем!»

— Я выхожу послезавтра, Ю!

Штурман приподнялся на локте.

— Ты что? — спросил он тихо и снова опустил голову на подушку. — Ты же не дойдешь один! Вот подожди, я встану… Я скоро встану, Стас… Исправим рацию… Ведь можно, же ее, проклятую, исправить!

— Нельзя, Юхан, ее исправить! Накрылась наша рация. И ждать нельзя, пока ты поднимешься. С сотрясением мозга не шутят. Пойду. Люди ждут. А ты, штурман, поправляйся. Киберы не дадут тебя в обиду.

Коваль встал. Он увидел, как светлые глаза Юхана посерели.

— Тебе не дойти одному, Стас!

— Ты же знаешь, Гастона больше нет. Я вошью себе матрицу и дойду.

— Не смей, ведь у нее совсем иное назначение!

— Вошью, — криво улыбнулся Коваль и кивнул больничному киберу, чтобы он сделал Юхану укол снотворного. А пока штурман отбивался от нежно обвивших его пластмассовых лап, добавил:

— Так надо, Ю! До маяка почти полтысячи километров по джунглям. Без матрицы мне не дойти. Ты же знаешь, что за планета эта Бета!

Про Бету им обоим было известно многое. Расположенная к светилу ближе, чем холодная Лавиния, полная молодой бурлящей жизни, Бета привлекла поселенцев своей безмятежной и безжалостной красотой и с такой же равнодушной безжалостностью выжила их через три года с насиженных мест на суровую, но безобидную Лавинию. Даже в том, что, вопреки правилам, этой планете не было присвоено имя и она осталась в документах стандартной безликой «Бетой», виделся землянам перст судьбы.

Стасу вспомнились строки из последнего письма геолога Шубникова, опубликованного тогда в «Вестнике планеты»:

«…Я все думаю, Катенька, была ли в более чем вековой истории покорения звезд другая такая планета, столь жадная до жизни и настолько к ней равнодушная, как эта? Пожалуй, была. Только не ищи ее в справочниках. Эту планету придумали в конце двадцатого века. Читай классику, Катенька! В книге все иное и все такое же, как на Бете. Только, в отличие от той планеты, Бета нам еще не по зубам…»

В свое время эти строки вызвали на Земле повальное увлечение старой фантастикой трех прошедших веков, в которой искали ответ на вопросы, вставшие тогда перед группой Никонова. Но решение оказалось самым неутешительным — эвакуация.

Коваль изучал по фотокарте свою будущую трассу, когда зуммер радиофона на запястье доложил о готовности кибер-медиков к операции. Значит, малый корабельный компьютер уже выморожен из ледопласта и его «чтец-приставка» смонтирована.

Стас вошел в медицинский отсек и лег на операционный стол с уродливым клобуком «чтеца» на голове.

— Один, два, три… — мысленно вел он отсчет секундам. При счете «десять» в ноздри ударила упругая струя дурманящего карамельной сладостью газа, и вязкая тьма заполнила мозг.

Туго натянутая кожа между ключицами, где была вживлена трансферматрица, глухо саднила. Хотелось прикоснуться к пластырю. Стас усилием воли удержал уже поднявшуюся к шее руку. «Мудрая штука эти биопластики! Еще четверть века назад вживление электродов и матрицы заняло бы больше недели. А теперь… Теперь хода назад нет. Прощай, Юхан. Когда я уйду — тебя разбудят автоматы. И не вздумай жалеть меня, Ю!»

Это смешно даже представить: одолеть в одиночку полтысячи километров на слабосильном роботе-тележке, каких используют только для мелких внутрикорабельных перевозок. Но что поделаешь, если мощный десантный «сверчок» намертво заклинило в ангаре! Ведь ты же не подведешь, а, тележка?

Робот бесшумно тронулся с места и, тяжеловато вспорхнув, спланировал из открытого люка на сверкающую водную гладь. За краткое мгновение полета Стас снова успел удивиться красоте моря и неба, разделенных лишь тонкой чертой горизонта. Но вот уже под ногами, взбаламученная силовым полем робота, вскипела вода. Стас кинул взгляд на карту трассы. До берега — шестьдесят километров по мелководью бетианского океана. К полудню одолеем!

Тележка шла над водами в приличном для такой тихони темпе. «Если так пойдет и дальше — успею к берегу и до одиннадцати, — подумал Коваль. — Хотя, впрочем, какая разница — часом раньше или часом позже, если впереди многодневный маршрут! Здесь-то, над водой, можно чувствовать себя в относительной безопасности. Но когда начнутся джунгли…»

— Мастер, впереди опасность, — скрипуче выдавил робот.

Коваль уставился вперед; Что за опасность? Откуда ее ждать? Из воды? С неба? На небе — ни пятнышка, на воде даже ряби нет. И все-таки — угроза…

Стас вдруг пожалел, что вот так, безоглядно, доверил свою жизнь туповатому киберу, как прежде безопасность корабля — компьютеру. Правильно ругали его однажды в Совете Командоров за то, что он людям доверяет меньше, чем роботам. Стас любил киберов за безоговорочное и четкое подчинение, за строгую логику машинного интеллекта. Именно потому, наверное, ему было трудно с людьми.

Хотя и машины всякие бывают. Совсем неожиданно всплыл в его памяти образ робота, с которым познакомил его однажды старый приятель и однокашник Иштван Запа. Иштван был одержим идеей максимальной индивидуализации мыслящих систем. Киберы, которых он программировал, все до одного были личностями. Каждый со своим характером, со своим «я». Робот сопровождения по имени Брудершафт тогда произвел на Стаса сильное впечатление и… не понравился ему. Стас понял, что это уже не машина в том смысле, в котором принято понимать это слово. И только теперь пожалел он, что рядом с ним нет такого спутника, как Брудершафт, с которым, как говорили предки, «можно в разведку пойти»…

Наконец угрозу заметил и Стас. Она таилась между небом и водой. В теплом воздухе дрожали тончайшие нити, вертикальные и почти прозрачные. Если бы солнечный зайчик не сорвался с одной из них и не упал на лицо Коваля, зверь остался бы незамеченным. Медлить было нельзя. Коваль вскинул один из двух взятых в дорогу бластеров и полоснул по занавеси нитей. Энергетический разряд мгновенно расплавил их, спек в бесформенный ком и бросил в море. Вода мощно закипела, и Стас, оглянувшись, долго еще мог видеть, как корчится всплывшее на поверхность длинное рыхлое тело.

Астронавт нагнулся и подобрал с платформы короткий, оплавленный на конце, волос. Волос-щупальце был усеян длинными полыми шипами. Коваль попытался его разорвать, но с таким же успехом можно было пробовать на разрыв стальную проволоку.

До полудня бластер пришлось применять еще трижды. Потом море кончилось, и Стас оказался в самом сердце мангровых зарослей. Тележка с трудом топтала упругие стебли растений, а из-под корней ее обстреливали пухлые, как надувные матрасы, тритоны-канониры. Они серьезно повредили фотоэлемент робота.

Потом кончились и мангры. Теперь, над землей, нужно было вести себя вдвое осмотрительнее.

Тележка быстро пересекла узкую полоску пылевого пляжа и, подмяв под себя первые пучки бетианской травы, поплыла по обширной луговине, кое-где подернутой паутиной звериных тропок. Самих зверей пока видно не было. Но вот появились и они. Как ни странно, это оказалось семейство реликтовых ходоков, фотография которых в свое время так поразила Коваля, тогда еще зеленого самоуверенного гардемарина.

Ходоки, не обращая внимания на тележку, чинно шли по своей тропинке, топоча аккуратными желтыми лапоточками. У заднего, самого маленького, развязалась и тащилась по земле пушистая онуча. Он так потешно спотыкался, подпрыгивал и оглядывался на преследователей смышлеными глазенками на стебельках, что Стас не смог сдержать смеха. И зря. Ходок разобиделся, надулся, поднатужился и пустил прямо в лицо астронавту из-под армячишки струю едкой вонючей жидкости. Коваль успел увернуться, но несколько капель все-таки попали на кожу и обожгли до волдырей.

— Спасибо за урок! — сказал Стас вслед такой безобидной на вид зверюшке. — Впредь будем осторожнее!

Предосторожность оказалась не лишней. На опушке близких уже джунглей маячила пара гигантских богомолов. Жуткие, высотой с трехэтажный дом зверюги несколько лет назад доставили поселенцам немало хлопот. Стас приказал тележке остановиться и стал наблюдать за богомолами. Один из них, побольше, стоял раскорякой и урчал от удовольствия. Другой длиннющими шипастыми лапами пытался достать из кроны дерева огромного щетинистого батодора, который огрызался и швырял во врага клейкие комья паутины. Наконец богомол зацепил жертву за ногу, и чудовищная парочка приступила к трапезе. Коваль поспешил ретироваться.

После двухчасовой езды вдоль опушки Стас был вынужден признать себя побежденным в этом раунде: бесполезно искать просеку в таком месиве растительной плоти. Значит, пришла пора расставаться с тележкой.

Коваль сел, свесив ноги в траву, поддернул за голенища высокие сапоги и спрыгнул на грунт. Из-под ног его с писком шарахнулась потревоженная мелюзга.

— Поворачивай домой, тележка! — грустно сказал он роботу. — Передай Юхану привет!

Тот молча повернулся и покатил по своим следам назад, вдоль опушки. А когда робот скрылся из виду, Стас, как всегда слишком поздно, сообразил, что Юхану больно будет видеть тележку пустой. Но изменить ничего уже было нельзя.

И еще одно понял Стас: он остался в одиночестве. Пытаясь насвистывать мотивчик беззаботной песенки, с бластером в одной руке и с мачете в другой, он боком втиснулся в заросли.

Зорро уже полдня шел по пятам за двуногим. Непривычный запах этого зверя будил в Зорро два чувства: любопытство и желание сожрать. Он был могучим зверем и мог себе позволить жрать только то, что сожрать хотелось. А двуногий был именно тем, что ему хотелось сожрать.

Зорро умел долго и методично выслеживать добычу, мог часами подкарауливать в зарослях, но сегодня любопытство брало верх, и ему хотелось сначала просто понаблюдать за повадками двуногого, а сожрать его потом, когда проголодается по-настоящему.

Зорро просто обалдел от восторга, когда двуногий подпалил муравьиную кучу. Он еле дождался, пока двуногий уйдет, чтобы закидать пламя влажными, истекающими соком, ветками, и, подвывая от предвкушения, начал выкатывать из угольев крупных жареных муравьев.

У зверя даже мелькнула мысль не жрать двуногого, а бродить за ним, подъедая жаркое из обугленных муравейников. Печеных муравьев Зорро обожал. А двуногий, видимо, нет. Ведь он не съел ни одного, только поджарил их для Зорро. А ведь неплохо бы… Не надо искать остроребрые камни, не надо стучать ими друг о друга у подножия муравейника, не надо раздувать огонь, искры которого так и норовят куснуть тебя в глаз. Надо только красться следом за двуногим и жрать то, что он приготовит.

Но не делать этого у Зорро было три причины. Во-первых, двуногий — сильный зверь. Если бы ему немножечко ума, он давно бы уже поджарил своего преследователя со всеми потрохами. А ведь ум и опыт — дело наживное, значит — рисковать не стоит. Во-вторых, Зорро все-таки  о ч е н ь  хотелось сожрать двуногого, а он не привык себе ни в чем отказывать. И, в-третьих, двуногий все равно шел к логову аяллы, а Зорро не намерен был уступать ей свою добычу. Аялла была уже близко, и следовало торопиться.

Коваль вогнал мачете в трухлявый ствол поваленного дерева и тяжело опустился рядом. Потом, не выпуская из левой руки бластер, достал фляжку. Утолив жажду, он вытряхнул остатки воды на ладонь и протер изъеденное мошкой лицо.

Сумка была уже на плече, а мачете в руках, когда бесшумная желтая тень, выросшая за спиной, обхватила Коваля поперек груди мощной лапой. Стас увидел, как из-под шерсти выскользнули и легли ему на сердце тусклые клинки когтей. Он вскрикнул и ткнул мачете себе за спину. Лезвие уперлось во что-то твердое и, лязгнув, сломалось. В ту же секунду Стас почувствовал, что когти мягко вошли ему между ребер. Джунгли рухнули ему на голову.

Очнулся он от боли. Нестерпимо саднило между ключицами. Захотелось потрогать. Стас поднялся на ноги, тяжело и трудно. Потянулся рукой. Но в поле зрения попала знакомая жуткая лапа. Коваль попробовал оттолкнуть ее, и другая такая же желтая когтистая лапа вошла в поле зрения слева. Потом он увидел под ногами собственный растерзанный труп и понял, что неизбежное свершилось.

Волоча за ремень бластер, хозяин бетианских джунглей Зорро пошел в чащобу, в сторону, которую показывала стрелка компаса.

Так начался второй этап жестокой эстафеты.

Зорро был упрямым зверем. Ковалю было с ним нелегко. Зорро хотелось то залезть на дерево, чтобы вволю поохотиться на ликуров, то обсосать ягодный куст, то выудить из речки волосатую змею. Однажды зверь учуял в буреломе след самки, и Ковалю стоило огромных трудов удержать его на трассе.

Особенно плохо было, когда Стас засыпал или терял сознание. Тогда разум зверя брал власть над телом, и Зорро куролесил в свое удовольствие. И все-таки астронавт, неожиданно для себя, стал уважать его за силу, бесшабашность и молодецкую удаль, с которой тот шел по джунглям.

Коваль дивился тому, с какой легкостью Зорро выучился обращаться с бластером и с каким мастерством сразил однажды на поляне крупного травоядного, так отрегулировав мощность заряда, чтобы не сжечь, а только заживо поджарить тушу. Это было тем более удивительно, что астронавт в эти его действия не вмешивался. Похоже было, что Зорро — если и не разумное, то, во всяком случае, — полуразумное существо.

Бластер мог бы послужить прекрасным испытанием на разумность, если бы Зорро следующим утром не утопил его при форсировании глубокой медленной реки.

Из зарослей метнулось пятнистое тело, сотканное, казалось, только из острых клыков и прыжка. Зорро сшиб его лапой, и зверь покатился по траве, мешая шипение с бульканьем вырывавшейся из разорванной глотки крови. Зорро ушел, не оглядываясь, лишь объяснив мысленно Стасу: «Аялла. Не едят». Они уже привыкли и не чуждались общества друг друга. Шкиперу определенно повезло, что именно этот зверь настиг его первым. Но, к сожалению, оказалось, что и на Зорро бывает проруха.

Это случилось в предгорьях. Они шли все выше и выше по склону, поросшему частым кустарником. Зорро томился от палящего солнца. Зверю раньше не приходилось выходить из джунглей под прямые лучи светила, и теперь он чувствовал, что густая шерсть не спасает его от перегрева. Именно поэтому с такой радостью кинулся он в пронзительно-холодный горный ручей. Освеженный его ледяными струями, закусив счастливо подвернувшейся водяной змеей, Зорро разнежился на берегу. Дремота сморила Зорро. А Коваль… Коваль проворонил приближение опасности.

Когда зверь открыл глаза, эта гадость была уже рядом. Мохнатое тело, размером со средний арбуз, напоминало то ли печной горшок, то ли окарикатуренную мортиру, подползающую к Зорро на шести вывороченных коротких лапах. Дюжина мелких глазок вокруг зияющего жерла недобро горели синим.

Зорро с удивлением и любопытством уставился на пришельца. Коваль понял, что пути этих бетианских созданий ни разу не пересекались. Втянув ноздрями пряный запах «мортиры», Зорро заурчал и шагнул к страшилищу. В нем снова проснулось желание сожрать. А Ковалю пришелец был инстинктивно неприятен. В нем чудился какой-то подвох. Но ни на окрики, ни на уговоры Зорро не реагировал.

«Мортира» вела себя нагло. Она бесстрашно таращилась на Зорро немигающими глазками и ждала чего-то.

Потом Коваль почувствовал сильный толчок в плечо. Брошенный на «мортиру» взгляд сразу же выявил виновника. Из широкого жерла валил вонючий пар.

Зорро разозлился, прыгнул на ловко увернувшегося обидчика, цапнув когтями только воздух, и покатился кубарем вниз по склону, ревя от обиды, досады и боли.

Час спустя, в темном скальном убежище, он пытался зализывать свою рану. Это было небольшое рваное отверстие на плече. Из раны уже не сочилась больше кровь, но лапа сильно распухла и ворочалась с трудом.

Лизнув в очередной раз, Зорро почувствовал на языке вкус какого-то едкого вещества. Скосив глаза, зверь взглянул на рану. Оттуда медленно выползала коричневая пена. Зорро удивился, слизнул пену и взвыл от дикого жжения во рту. Шли минуты, а пена валила и валила из раны. Коваль с ужасом увидел, что дырка все увеличивается. К вечеру в нее вполне мог бы войти человеческий кулак. Зорро больше не рычал и не метался. Он лежал под скалой и тихо стонал. Ни он, ни Коваль не заметили, откуда взялся знакомый зверь — «мортира». Сперва он бродил поодаль, выжидая. Но, по мере того как Зорро слабел, хищник начал сужать круги.

Коваль чувствовал себя как в тюрьме внутри этого слабеющего тела. Переселиться в «мортиру» — значило бы надолго сойти с маршрута: короткие кривые ножки его не были приспособлены для долгой ходьбы, а смертельных врагов у него, похоже, не было и ждать очередного «переселения разумов» пришлось бы долго.

Борясь со слабостью, Стас заставил Зорро подняться. Зверь, кряхтя, подчинился железной воле человека и двинулся вперед, ковыляя на трех ногах. Четвертая лапа болталась бесполезным придатком. В ней, под толстой шкурой, не было уже ни мышц, ни костей, только переливалось, тяжело и лениво, что-то жидкое. Но и боли не было тоже, Только слабость.

Изредка оглядываясь, Стас видел, что «мортира» ковыляет следом, метрах в сорока за его спиной, как и раньше, не приближаясь. К счастью, идти пришлось недалеко. Среди выветренных, обсосанных ветрами гранитных останцев Стас заметил один, необычной формы. Это была невысокая, в два человеческих роста, П-образная арка, а точнее — три ничем не соединенных друг с другим камня, причудливо выпиленных ветром. Подножие их окружали густые колючие кусты. О лучшем Коваль и не помышлял. Заросли с трех сторон загородят «мортире» дорогу.

Зорро, кряхтя, прополз под аркой и заворочался в кустах, устраиваясь поудобнее. Сквозь просветы в зарослях Стас увидел, как занервничала «мортира», зашустрила вокруг кустов, отыскивая лазейку. Потом она остановилась перед аркой, вглядываясь в проход, который промял своим телом Зорро.

Соблазняя хищника, Стас высунул за арку загубленную лапу. Она безжизненно легла поверх смятых веток. Из жерла «мортиры» закапала мутная слюна. Она сделала первый нерешительный шажок к добыче, потом другой — поувереннее… И тогда Коваль здоровой лапой обрушил на нее верхний базальтовый монолит.

Коваль увидел, как заскребли кремнистую почву, задергались торчащие из-под глыбы кривые ножки. Потом астронавт заметил, что один из столбов, потерявших привычную опору, начинает крениться на Зорро. Стас даже не попробовал отодвинуться. «Пусть так! Только бы не «мортира». Должны же быть здесь хоть какие-то стервятники!» — успел подумать он, прежде чем тяжелый каменный столб опрокинулся ему на голову…

Стас очнулся и сразу понял, что сидит на втором, уцелевшем столбе. Внизу, полуприкрытая камнем, лежала бесформенная туша Зорро. На ней копошились две крылатые твари, отпихивая друг друга сизыми кожистыми крыльями и хрипло крича. Стервятники. Коваль разглядел их губастые упырьи рожи и членистые лапы с сильными клешнями, которыми они с легкостью резали толстую шкуру зверя. Астронавта передернуло от мысли, что и он сейчас представляет из себя точно такое же зрелище. Коваль расправил крылья и неуклюже взлетел. Уже в первые минуты он понял, что новое тело подчиняется ему полностью. От индивидуальности стервятника не осталось и следа. Сделав прощальный круг над последним пристанищем Зорро, Стас взял курс на восход солнца.

Стервятник был неважным летуном. Зато он мог подниматься над горами и долго планировать, экономия силы. Стас вскоре привык к новому телу и от всей души упивался полетом.

Уже на следующий день возникла проблема пищи. Конечно, Стас не раз видел на земле падаль, но надо ли говорить, что аппетита она в нем не возбуждала. А есть хотелось нестерпимо. Коваль попробовал охотиться, но для этого неуклюжее тело стервятника не было приспособлено. Каждый раз добыче удавалось скрыться.

И тогда Стас сплоховал. Он заметил в редкой кроне разлапистого дерева, среди лиловых цветов, несколько незнакомых еще ему не очень крупных тварей, спланировал на них, схватил… и понял, что оказался в ловушке.

Животные ворочались в липкой слизи на толстых ветках дерева, словно мухи в липучке, наматывая на прозрачные свои крылья толстые нити клейкого сока. Коваль попытался взлететь, но почувствовал мертвую хватку дерева. Огромным усилием воли Стас сумел побороть в себе инстинкт и не сопротивляться.

Если поразмыслить — его положение было не так уж и безнадежно. Его соседям, чьи веретенообразные тела и крылья были густо облеплены слизью, приходилось гораздо хуже. Слизь окутывала и душила их. У Коваля же в липучку попали только ноги и одно из крыльев. Решив пожертвовать крылом, он еще плотнее прижал его к коре дерева, с усилием вырвал из плена лапы и поставил их на кожистую перепонку. Потом рванулся, прыгнул вниз головой и повис на крыле в десятке метров над землей. Потом, сжав зубы от боли, резал клешней перепонку. Потом камнем упал вниз.

Он пробовал ползти, волоча за собой обрывок крыла, но болели сломанные ребра, а к липким еще лапам приклеивались кучи всякого мусора. Поэтому он даже обрадовался, когда с высокого, похожего на сосну дерева к нему спустилось пушистое существо с ехидной лисьей мордочкой и осторожно стало приближаться, скаля мелкие острые зубы.

Снова болело горло. Матрица была великовата для этого тела, и Ковалю пришлось долго привыкать, обживаться внутри этого существа. Но вот период адаптации позади.

То собираясь в комок, то с силой распрямляясь, Стас перелетал с дерева на дерево. Тело не знало усталости. Еще ни разу в этой жестокой эстафете он не шел к цели с такой скоростью. Таяли за спиной километры. Коваль замедлял бег только затем, чтобы схватить за крыло какую-нибудь птицу, наскоро перекусить и с новыми силами продолжить гонку.

Это был веселый зверь. В его памяти жили образы многочисленных друзей и подруг, с которыми он проводил шумные ночные игрища, увлекательные спортивные охоты, купался в холодных лесных ручьях. Это был умелый зверь. Длинным острым когтем мизинца он мог вырезать затейливый узор на палочке, которую принято дарить другу при расставании. Ковалю он нравился, и было странно, как это земные колонисты умудрились проглядеть на планете разум. Да еще не одну, как на Земле, а целых две расы аборигенов.

Разум… Коваль поймал себя на том, что сейчас он впервые в жизни задумался о том, что это такое. Почему разум объединяет таких, на первый взгляд, чуждых друг другу существ: человек, Зорро, этот безымянный зверь… И кто теперь сам Стас? Что осталось в нем человеческого, кроме памяти? И можно ли считать человеческим сознание, заключенное в электронном содержимом трансферматрицы? Ответов на эти вопросы у Коваля не было.

На опушку леса зверь вылетел неожиданно и для себя и для ушедшего в свои мысли человека. Ослепленный хлестнувшей по глазам дикой яростью солнечного света, он прыгнул с разгона на отдельно стоящее сухое дерево… и безжизненно повис, пронзенный длинными шипами лап чудовищного богомола.

Матрица сидела глубоко под толстым хитиновым панцирем. При каждом движении она причиняла Стасу тупую сосущую боль. Коваль ослабил хватку и выронил из лап тельце зверя. Рыжим безжизненным комком упало оно в траву. Коваль неумело шагнул членистыми ногами-ходулями и повернул голову в сторону равнины.

Километрах в пяти от него стояли серые бункера поселка. Через четверть часа гигантский богомол ступил на горячий бетон прокаленной солнцем улицы.

Теплый ветер гнал струйки легкого слегка зеленоватого песка. Шурша, они текли по бетону, скатывались на обочину и обдували ломкие стволы когда-то заботливо привезенных с Земли, а теперь засохших без хозяйского ухода яблонь. Слепые окна покинутых зданий равнодушно смотрели на Коваля с двух сторон. Хлопал по ветру большой лоскут пластика, зацепившийся за дверную ручку ближнего дома. Решетчатый конус антенны на крыше маяка Стас заметил сразу. Подковылял, с ходу подцепив мощной шипастой лапой, сорвал с петель дверь и, со скрипом нагнувшись, просунул голову в дверной проем.

Через минуту он выпрямился и заскрежетал зубами. Стас понял, что его грубым панцирным лапищам не справиться с хрупкой аппаратурой маяка. Неужели все было напрасно: шел, мучился, умирал… Где найти теперь такого зверя, чтобы он справился с громадиной — богомолом? Но ведь должен же быть какой-то выход! Не может быть, чтобы  с о в с е м  не было выхода!

Он стоял и думал. Потом пошел, не оглядываясь, назад, к лесу. В чаще, недалеко от опушки, он разыскал дерево пын и, выбрав самый большой из его цветов — блестящий, словно парафиновый полутораметровый тюльпан, — вышел с ним на грань леса и степи. Там, подняв цветок над головой, богомол застыл в охотничьей позе.

Добыча не заставила себя долго ждать. Громко жужжа, прилетело одно из тех существ, которых Коваль видел в плену у дерева-липучки. Существо зависло в воздухе, пристраиваясь к тюльпану длинным извилистым хоботком.

Щелкнув, сработала складная, как циркуль, лапа богомола, и любитель нектара, проткнутый дюжиной шипов, забился в агонии.

Стас с горькой безнадежностью смотрел, как в последний раз дернулось и застыло пестрое тельце. Убил! А надо было поймать живьем!

Он еще раз вернулся в поселок и, подойдя к ближнему бункеру, начал обламывать о бетон шипы на правой лапе. Хитин с хрустом крошился. Из трещин панциря выступали багровые капли.

На сей раз осечки не было. Через час в его объятиях билось и громко кричало еще одно такое же существо. Пытаясь держать его как можно осторожнее, Коваль приблизил трепыхающуюся добычу к тому месту на груди, где под слоем хитина лежала матрица, а левой лапой обхватил себя за шею.

Резко дернулись мускулы, совпав с толчком выстрелившей в новую цель трансферматрицы. По открытым глазам ударили жесткие метелки степной травы. И — тьма…

Свет. Море света. Стас летит через это море, часто-часто махая крыльями, несет свое легкое тело к заветной цели, к маяку.

Вот он уже внутри бункера. Ровно горят огоньки на пульте, словно деловитые мыши, шуршат по углам пылепоглотители. Неловко пристроившись на вращающемся стуле, Стас слабенькой лапкой своей жмет на белую клавишу связи. В космос летит древняя, как мир, дробь морзянки:

— Лавиния. Никонову. «Камертон» потерпел аварию на Бете. Жертв нет. Ранен штурман Урмалис. Ждем помощи. Груз цел. Ищите, ищите нас!

И короткая цепочка координат…

Некому было видеть, как от поселка полетело и скрылось в джунглях маленькое существо. Ему предстояла долгая дорога назад.

«Дядька»

Год 2109

— Федя, почему ты подрался с Франсуа?

Мальчик угрюмо молчал, набычившись, и лишь изредка трогал пальцем разбитую губу. Гущин уже понял, что ответа ему от парня не добиться. Франсуа тоже молчал, когда Валерий Рафаилович пытался выяснить причину дуэли. Упорные ребята! Конечно же виноват Федор, опять, наверное, сочинил дразнилку про «жениха и невесту». Кажется, он сам по уши влюблен в Батисту. Да-а! Веселая ситуация! Нормальному ребенку в его возрасте давно пора влюбиться, начать чувствовать себя рыцарем. А у них в группе на восемь мальчишек только одна девочка. Переизбыток рыцарей при нехватке Дульсиней. Отсюда и дуэли.

— Ну, иди! — сказал он, потрепав Федора по плечу. — Иди и подумай, для чего нам эти братоубийственные войны! Человечество уже больше века обходится без мордобоя, так стоит ли возвращаться к временам варварства? Подумай, Федя, крепко подумай! А теперь — иди!

Мальчик не уходил. Он поднял голову, исподлобья глянул на Валерия Рафаиловича и твердо сказал:

— Франсуа надо бить, дядя Валера! Его нельзя не бить!

— Плохо, парень, если и Франсуа так же думает о тебе. Это уж совсем нехорошо. Иди, Федор.

«Нет, не умею я воспитывать детей! И не умел никогда! Да и вообще, что я умею? Летать? Многие летают, а я уже нет!» — думал Гущин.

Когда-то давно, два-три века назад, профессия Валерия Рафаиловича называлась коротко и странно: «дядька». Были раньше такие люди, которые состояли при разных недорослях, учили их уму-разуму и всему тому, что ребятам потребуется в жизни. Сейчас это называется по-другому: «инструктор-воспитатель Интерната». Но суть работы осталась прежней, старорежимной: делать из мальчишек и девчонок людей, обучать их исподволь науке жизни, хотят они этого или не хотят. Наукам их обучают учителя, занятия искусством отданы на откуп маэстро, а таким, как Гущин, «дядькам», остается самое сложное — не допустить, чтобы лишенный близких ребенок выпал из жизни общества.

Группа «Д-штрих», с которой работал Гущин, считалась в Интернате самой сложной. Не то чтобы ребята были какими-то слишком трудными подростками, но к их воспитанию следовало относиться особенно серьезно. Директор Интерната Павел Берест не раз предупреждал об этом Валерия Рафаиловича. Зря предупреждал. Гущин и так делал все, что мог, чувствуя себя каждую минуту тупым и бесталанным дилетантом.

Он всегда считал, что в жизни ему не повезло. Точнее — во второй ее половине. А сначала все было блестяще. Учился в Ленинградской Академии, считался далеко не последним шкипером в Звездном Авангарде. Экспедиции, экспедиции, экс… Потом было два года госпиталей и почетная ссылка в субсветовой флот, да еще в качестве консультанта молодежных экипажей. Именно тогда и был сделан первый шаг в «дядьки», хотя консультант и считался на учебном судне «Пальмира» царем и богом во плоти.

Когда «Пальмира» столкнулась с облаком разреженного антигаза и времени на раздумья не оставалось, Гущин на исследовательском зонтозонде пошел на таран облака, чтобы расчистить путь идущему следом кораблю, который нес на борту тридцать восемь молодых жизней. Консультанта пришлось собирать по частям.

Кибер-хирург сшивал человека из кусочков, и все тридцать восемь гардемаринов стояли под окнами операционной, ждали. А когда из транслятора раздался хриплый машинный голос: «Будет жить!» — был устроен настоящий праздник. Тихий праздник, чтобы не потревожить воскресшего.

Гущин выжил. Но с Космосом пришлось расстаться навсегда. И тогда ему предложили должность инструктора-воспитателя в Интернате, при институте Реанимации, который посвященные люди называли попросту «питомником гениев». Непосвященные не называли его никак. На то они и непосвященные.

Это был не просто интернат. Это был Интернат, закрытое учебное заведение, название которого писалось с большой буквы. И ученики в нем учились не простые.

Совет Системы скрупулезно отбирал кандидатуры, гелиоэнергетические станции предоставляли нужные мегаватты, а сотни специалистов разных профессий трудились над возрождением к новой жизни людей, которые заслужили свое второе рождение. Пока их было 160, и самому старшему из них сейчас — пятнадцать лет.

— Тебе мы поручаем самый трудный участок! — сказал Гущину Берест. — Это педагогический эксперимент, еще более смелый, чем сама идея Реанимации. Тебе доверяются ребята, безусловно, очень талантливые, но в своей первой жизни по тем или иным причинам они шли неправильными путями, были надломлены действительностью, склонны к порокам. Ты знаешь, что реанимированные сохраняют не только прежние способности, но и генетическую память, в которой запечатлены их дурные привычки и наклонности. От генетических болезней и врожденных физических пороков современная медицина их избавила. А память… С памятью придется бороться тебе. Ваша задача — преодолеть ее влияние и вернуть обществу этих людей так же здоровыми нравственно, как и физически. На нас лежит большая ответственность. Если эти девять ребятишек станут настоящими людьми, это будет победа человека над историей, которой впредь будет отказано в праве коверкать человеческие судьбы.

Гущин крепко запомнил эти слова.

В тот день они шли с Берестом по лесу. Лес выходил прямо на обрывистый берег, и они брели среди чешуйчатых сосновых стволов вдоль обрыва.

— Федор меня волнует, — сказал угрюмо Валерий Рафаилович, срубая верхушку разлапистого куста ивана-да-марьи. — Слишком уж послушен. А души за этим послушанием не чувствуется. И знаю я, что в любой момент от этой сверхпослушности камня на камне не останется. Может, мы его не так воспитываем, а?

— Не знаю, — честно сознался профессор. — Иногда мне кажется, что и нет вовсе такой науки, педагогики. Выдумал ее кто-то когда-то, а мы признаться себе боимся, что нет ее. В хорошей науке сходные эксперименты дают сравнимые результаты. А у нас… И слава богу, что не дают! Кому нужны миллионы безликих, выдрессированных паинек?! — Берест задумчиво жевал травинку. — Не важно, брат, наука это или не наука, а работать надо. Нельзя, брат, не работать.

— Нет, Паша, ты меня неправильно понял! Я говорил о том, что хоть мы-то, воспитатели, должны знать, кого мы воспитываем. Знай я, кем был в первой жизни тот же Федька, я бы видел, чего от него можно ожидать, от чего его уберечь надо. Вот ты-то ведь знаешь!

— Я-то знаю! Но, брат, извини, больше того набора рекомендаций и предостережений, который изложен в его учетной карточке, я открыть тебе не могу. Сам знаешь правила.

Правила Гущину были известны. Воспитанники Интерната не знали своих настоящих имен. Не знали их ни преподаватели, ни «дядьки», ни один живой человек, кроме разве самого Береста, хранившего личные дела в огромном старомодном сейфе, который загромождал угол его кабинета. Тайна имени сохранялась строго во всех инстанциях. Совет утверждал список кандидатов на Реанимацию. Клонирование происходило выборочно, по жребию, так что реаниматоры не имели ни малейшего представления, кого они оживляют.

Гущина в глубине души оскорбляло недоверие Береста. Но все хитроумные, как ему казалось, ходы разбивались о неизменный ответ:

— А разве ты сможешь поручиться, что никогда в жизни, н и  п р и  к а к и х  о б с т о я т е л ь с т в а х, не раскроешь тому же Федору тайну его первого имени?

— А сам ты за себя можешь поручиться? — обижался Гущин.

— И я не могу. Но ведь кто-то должен хранить тайны! Так что придется тебе, брат, продолжать работать по старинке, на ощупь.

Оба долго молчали. Потом Валерий Рафаилович сказал:

— Придется. Только знаешь что, Паша… Дай-ка ты мне четыре выходных, на родину слетать. Мать проведаю. А главное — хочется мне Федору Урал показать. А то на Луне бывал парень, на дачу в Болгарию ездил, по Средиземноморью их прошлым летом возили, а на Урале не бывал. Куда это годится? Доверишь?

— Вот и договорились! — обрадовался Берест. — Забирай Федора. Да, передай от меня привет Марии Александровне!

— Паша, а может, и ты с нами? Мама всегда тебе рада!

— Да куда я от этого пацанья денусь?!

И в этот момент они наткнулись на избитого Федора, который метелил безо всякой пощады своего закадычного дружка Франсуа Жобера.

Бесшумно работали двигатели таксомотора. Валерий Рафаилович сидел перед пультом и разворачивал сверток с сандвичами.

— Федя, достань у меня из портфеля термос!

— Пожалуйста, дядя Валера!

— Сейчас кофейку горячего трахнем. — Гущин раскрыл термос и разлил кофе в три пластмассовых стаканчика.

— А третий для кого? — удивился мальчик.

— Для автопилота. Хотя боюсь — он откажется.

Федор поморщился.

— Не разыгрывайте меня, дядя Валера, я не маленький, знаю, что роботы кофе не пьют. И вообще… — мальчик демонстративно отодвинул свой стакан. — Мы же недавно обедали! — Он прилип носом к стеклу и стал смотреть вниз. — Не хочу я вашего кофе и ваших бутербродов! Сыт.

— Э-э, дружок, — прищурился Валерий Рафаилович. — Ты думаешь, что это просто сандвичи и кофе, от которых можно вот так, запросто, отказаться? Нет, это обычай. Ты же знаешь, я когда-то служил в Звездном Авангарде. Это не занесено в устав, об этом не говорят по «видео», но все-таки обычай существует. В память об экипаже «Витязя». В память о тех, кто не вернулся. В любой поездке съешь корку хлеба за погибших от голода астронавтов. Вот так-то, дружок! А автопилот… Он наш парень, бродяга. Ему тоже надо предложить.

Федор взял бутерброд.

— Дядя Валера, а что с ними было, с теми, которые на «Витязе»?

— Подвиг, Федя. Многие на Земле обязаны им жизнью! — Гущин помолчал и добавил осторожно: — А ты хочешь быть астронавтом?

— Нет, — помолчав, ответил мальчик. — Я буду астрофизиком! Нужно научиться гасить звезды!

Валерий Рафаилович чуть не подавился.

— Гасить звезды? Почему именно гасить?

— Потому что из-за них погиб мой отец! Я знаю, дядя Валера, звезды надо гасить!

Гущин долго молчал. Потом сказал твердо и убежденно:

— Вряд ли твой отец, Федя, одобрил бы эти слова. Я не знал его лично, но он любил эти самые звезды. Иначе он бы не стал астронавтом.

А под крылом таксомотора уже проплывал уральский город Кунгур.

Машина приземлилась на лужайке в полутора километрах от села со странным и симпатичным названием Лисенята. Мальчик выпрыгнул на шелковистую мураву, а Гущин задержался, чтобы нажать большую белую кнопку с надписью «Благодарность автопилоту».

Потом вышел и он. Таксомотор снялся с травы и, покачав на прощание крыльями, полетел куда-то на запад, наверное, по новому вызову.

Они шли сначала по лугу, потом — по узенькому деревянному мостику через ручей, потом ступили в березовую рощу. Молчали. Говорить было незачем. Единственным словом, которое сказал Федя спутнику, было: «Ого!» И «ого» это относилось не к Валерию Рафаиловичу, а к толстому серьезному роботу, который тащил на веревке упирающуюся козу. Коза трясла рогами, звенела колокольчиком и мерзким голосом тянула нескончаемое «Ме-е-е-е». Робот игнорировал козьи протесты и самозабвенно волок ее промеж тощих березок.

— Дядя Валера, — шепотом сказал мальчик, — это же корабельный кибер-кулинар, да еще в полифункциональном исполнении! Откуда он здесь взялся?

— Да, — улыбнулся Гущин, — именно кибер-кулинар, и именно в полифункциональном исполнении! А зовут его Бон Аппетит. Привет, Аппетит! — крикнул он роботу. Тот вздрогнул, повернулся на 180 градусов и, взяв под воображаемый козырек всеми четырьмя манипуляторами, торжественно отрапортовал:

— Здравия желаю, товарищ консультант первого ранга! Рад приветствовать вас на территории населенного пункта Лисенята! К вашей встрече все в сборе! Обед на пять персон находится в стадии готовности. В настоящее время конвоирую домой козу Фемину на предмет доения.

— Погоди, погоди, — рассмеялся Гущин. — Почему обед на пять персон? И почему ты так странно со мной разговариваешь? Неужели Запа с Джоном прикатили?

— Так точно! Никак нет! — завращал окулярами Бон Аппетит. — Прибыл механик Иштван Запа и незнакомый мне шкипер второго ранга Донатас Тоонельт! Джон Диксон передает вам свое глубочайшее сожаление о том, что не мог прибыть в означенные сроки, ибо в данный момент пребывает в свадебном путешествии на островах Фиджи. Прибывших сопровождает робот класса «РС-альфа» по имени Брудершафт. Механиком Запой произведено мое частичное перепрограммирование, в результате которого…

— Хватит, Аппетит! — Валерий Рафаилович просто покатывался со смеху. — Погляди лучше, что вытворяет подконвойная коза Фемина!

А подконвойная коза в это время, задрав облепленный репьями хвост, скакала обратно в луг. Веревка, оброненная роботом, весело моталась по траве.

— Батюшки! — по-старушечьи всплеснул руками Бон Аппетит и (куда девалась его хваленая вальяжность) запылил вприпрыжку вслед за беглянкой.

В. Р. Гущину

в знак признательности

от экипажа учебного к/к «Пальмира»

2.04.2097 года.

вслух прочитал Федя надпись на серебряной пластине, врезанной между лопатками робота, и еще раз сказал: «Ого!» Он-то знал, что такие подарки получает далеко не каждый отставной астронавт.

— За что вам его подарили, дядя Валера? — спросил он, замирая.

— За дружбу, Федя. Пойдем! Нас ждут.

— А это наш с Джоном командир! — сообщил радостно Иштван, когда миновали первые секунды приветственных восторгов.

— Донатас, — шагнул навстречу и протянул руку Гущину высокий мужчина лет сорока с умными серыми глазами и почти незаметной в светлых волосах сединой.

— Давно хотел с вами познакомиться! — искренне сказал Валерий Рафаилович, пожимая широкую ладонь и удивляясь ее твердости. — А это — Федор Яныч Иванов, моя надежда и опора в старости, — хотел представить он своего спутника, но Федора Яныча под рукой не оказалось. Он стоял возле разворошенной клумбы и смотрел на двухметровую модель космического корабля, запаянную в огромный, чистой воды, кристалл, который покоился на невысоком постаменте из дикого камня. Гущин подошел и встал рядом.

— «Пальмира»! — зачарованно сказал он. — Вы привезли?

— Мы! — гордо отозвался Иштван. — Наш Брудершафт все руки себе оттянул, чуть не надорвался, пока тащил эту глыбу! Верно, Брудершафт?

— Заливаете, механик! — бодро отозвался из-под навеса вороненый робот сопровождения. — Не надорвался я. На авиетке мы ее везли, глыбу эту!

— Цыц! — еле сдерживая хохот, рявкнул Иштван. — Тоже мне, педант и правдолюбец на мою голову выискался!

Робот хмыкнул и умолк.

— Кто это тут правдолюбцев обижает? — раздался властный голос из дома. — Это вы, Запа? А сынок-то, сынок! Приехал к матери, а сам даже не поинтересуется, жива ли старуха?

На крыльце появилась высокая пожилая женщина в черно-оранжевом сарафане.

— Ну, иди сюда, блудный сын!

Гущин быстро подошел к ней и поцеловал руку. Женщина нежно коснулась губами его лба. Валерий Рафаилович был на полголовы ниже матери и казался рядом с ней довольно-таки слабеньким и беспомощным.

— Здравствуйте, мама! — сказал он.

— Здравствуй, сын! — ответила мать.

Все, кроме Федора, отвернулись. Федя смотрел, и сердце его сжималось от какой-то непонятной ему тоски.

— Что ж, гости дорогие, пора и об обеде подумать! Что-то наш Аппетит припозднился сегодня, — голос Марии Александровны звучал все так же громко и твердо. — Уважаемый Брудершафт, будьте другом, помогите мне накрыть на стол.

Гущин лежал на свежем душистом сене и не мог думать ни о чем неприятном. Он любил эти редкие дни, когда выпадала возможность навестить родные места. Как хорошо, что нагрянули ребята. Запа, Донатас. Федьке полезно будет познакомиться со шкипером. Хороший человек этот шкипер. Многому у него мог бы научиться Федька. Федька… Гущин оглянулся туда, где, зарывшись в сено, спал мальчик. Он впервые спит на сеновале. А завтра — его первая рыбалка. Многое ему еще предстоит сделать в жизни впервые. Эх, Федька, Федька!

Как наяву услышал Валерий Рафаилович басовитый и густой голос матери: «Жалко парня. Может, возьмем его в сыновья? — В этих словах было больше утверждения, чем вопроса. — Возьмем?!» — Он ответил тогда: «Я не имею права! Я — сотрудник Интерната. Правила запрещают усыновлять интернатского ребенка людям, которые знают, что он реанимирован». — «Я не работник Интерната. Мне можно». — «И тебе нельзя! Ты — моя мать. Ребенку нужна семья. Мать и отец. Бабка и брат не заменят ему такой семьи». — «Мы станем ему отцом и матерью. Я верю в это, Валерий!» — Мария Александровна всегда называла сына полным именем. «Нельзя, мама! Ему нужна не такая семья!» — «Но…» — «Но» не будет!» — Валерий Рафаилович, когда нужно, тоже умел быть твердым.

Еще не проснувшийся пруд тихо покачивал лодку. Трое рыбаков поеживались под свежим ветерком.

— Самое время для клева! — сказал Запа. Он размотал леску на своей удочке и, взбив пальцем бородку, продолжил: — Мы с вами во-он под ту траву закинем и посмотрим, по вкусу ли придется местному окуню наш мормыш.

— Мормыш — это что? — спросил Федя, грея озябшие руки в рукавах фуфайки, за ночь связанной из козьего пуха заботливым Бон Аппетитом.

— Мормыш — это личинки ручейника. Видишь, в каких дачах-самоделках из песка и камушков они проживают! А выманишь наружу — тривиальный червяк. Даже странно! — ответил Запа, насаживая на крючок бедного мормыша. — А окуни его, тривиального, оч-чень уважают!

Мальчик посмотрел, как насаживают мормыша, насадил своего и помог Тоонельту, который тоже, к своему стыду, был на рыбалке впервые в жизни.

— Я — человек городской, — виновато оправдывался он, косясь на Запу. — Балтику живым глазом и то только дважды видел, если не считать, когда из космоса. И вообще меня всегда больше в горы тянуло, к небу. Мы с Лайгой чего только не облазили! Ой, горы, ребята!..

И он начал рассказывать про милые его сердцу горы и говорил до тех пор, пока на его удочку не клюнул первый окунишка. После этого он забыл и про скалы, и про ледники, и про снежные лавины. Он, казалось, вообще утратил способность к членораздельной речи и выражал свои чувства исключительно междометиями. Иштван смотрел на своего переродившегося командира и, украдкой посмеиваясь, дергал окуней. Клев был отменный.

Федя, казалось, совсем не заинтересовался рыбалкой. А к равнодушному рыболову и рыба не идет. Отвернувшись от поплавка, он долгим взглядом смотрел в висок Тоонельту.

Потом неожиданно спросил:

— Дядя Донатас, вы знали моего отца?

— Да, а что? — машинально ответил тот и осекся. Иштван смотрел на него с нескрываемым ужасом. Ведь они с Джоном давно рассказали командиру, каких ребятишек воспитывает теперь их бывший учитель.

— Да, знал… — повторил шкипер неуверенно.

— Расскажите мне о нем! — глаза Федора умоляли.

И невозмутимый обычно Донатас совсем сплоховал. Он начал бормотать что-то о «шапочном» знакомстве, о двух-трех встречах в коридорах Управления. Один раз, обмолвясь, он даже назвал Яна Иванова Яковом. Положение было критическим. Еще минута, и мальчишка поймет, что его обманывают.

Поддержка пришла, откуда ее не ждали. Молчавший доселе робот сопровождения отложил в сторону удочку и тихим, виноватым голосом Иштвана сказал:

— Я хорошо знал Яна Афанасьевича!

Робот лгал. Одно это уже было из ряда вон выходящим событием. Ни один из миллионов роботов, созданных на планете Земля, не смел солгать человеку. А в том, что солгал не какой-нибудь робот, а прирожденный правдолюбец Брудершафт, который и смолчать-то толком не умел, было уже что-то мистическое.

— Я сопровождал шкипера Иванова в двух рейсах на сверхсветовике «Канон». К Альфе Лебедя и Белой Дыре. Из повторного полета к Белой Дыре «Канон» не вернулся. По случайному стечению обстоятельств, перед этим полетом я был вынужден уйти в профилактический ремонт, и в рейс вместо меня ушел робот сопровождения Экклезиаст. Мне кажется, что корабль все-таки не погиб, а обречен на вечное блуждание в недрах Белой Дыры.

— Расскажите об отце подробнее, дядя Брудершафт! — умолял Федя.

— Поднимается ветер. Клев кончился. Я расскажу тебе все на берегу, — ответил робот и взялся за весла.

Прощание было долгим. Мария Александровна уговорила астронавтов погостить у нее хотя бы до пятницы. Она собрала в дорогу сыну и несостоявшемуся внуку большой пакет домашней стряпни, сама вызвала таксомотор. Донатас подарил Федору маленький старинный вибронож, каким эстонские школьники начала века затачивали карандаши.

Особенно трудно расставался мальчик с Брудершафтом. Он хотел услышать от него все новые подробности о своем отце, и робот послушно припоминал их.

Перед тем как Гущин сел в таксомотор, робот подошел к нему и попросил в столице бросить пневмописьмо.

— Оно срочное, а с Урала ему почти полсуток идти придется!

Валерий Рафаилович сунул черный цилиндр в карман куртки и подсадил Федора в кабину таксомотора.

Долго еще пять разноцветных фигурок махали с земли вслед легкой машине.

Профессор Берест сидел за столом, барабанил пальцами по толстой синей папке и очень странно смотрел на Валерия Рафаиловича:

— Здравствуйте, Валера! С приездом!

Потом взял быка за рога:

— Вот какие дела, брат. Усыновить хотят твоего Федора!

— Кто? «Неужели все-таки мать решилась?» — мелькнула мысль.

— Нашлась добрая душа. Да ты его знаешь.

«Его?! Значит, мужчина! Уж не Донатас ли решил «вину загладить?»

— Ну, садись, слушай!

Гущин послушно подсел к столу. Берест вынул из кармана плоский фонитор и нажал клавишу. С пленки зазвучал знакомый голос:

Директору Интерната при институте Реанимации

Бересту П. Г.

заявление

Прошу Вашего разрешения по усыновлению воспитанника вверенного Вам Интерната Иванова Федора Яновича, 10 лет. Обязуюсь никогда, ни при каких обстоятельствах, не разглашать тайну его имени, а также — вычеркнуть данный факт из своей памяти.

Я знаком с Ивановым Ф. Я. четверо суток и могу с уверенностью заявить, что Интернат сделал из него оч-чень хорошего человека. Я, со своей стороны, готов продолжить дело, начатое Интернатом.

С первых часов знакомства между мной и Федей возникла глубокая взаимная симпатия, которая переросла в дружбу. Я чувствую, что мог бы заменить мальчику утерянную семью, и готов посвятить этому всю свою жизнь.

По профессии — я астронавт, но готов уйти из Космического Флота и приобрести новую, земную профессию.

Я надеюсь, что администрация Интерната благожелательно отнесется к моей просьбе.

С уважением,

Робот класса «РС-альфа», исполняющий обязанности робота сопровождения на к/к «Меридиан», Брудершафт.

С минуту люди сидели молча. Валерий Рафаилович смотрел на развинченный черный цилиндрик звукописьма, который пятнадцать минут назад лично опустил в приемник пневматической почты у ворот Интерната. Потом Берест нарушил молчание:

— Вот, брат, в каком мы с тобой мире живем… В хорошем, брат, мире!

Берест поднялся и вышел. Гущин остался. Он машинально раскрыл папку, которая лежала на столе. С титульного листа улыбалась белобрысая Федькина физиономия, а ниже красивым почерком профессора было выведено:

«Иванов Федор Янович. Год рождения 2099», а в скобках — черно и жирно — имя писателя и философа, имя, которому на протяжении почти двухсот лет одна половина человечества восхищенно рукоплещет и от которого презрительно отворачивается — другая. Это черное и жирное имя было перечеркнуто крест-накрест свежим, блестящим еще грифелем, которым обычно пользовался Берест, а внизу снова было написано: «Иванов Федор Янович».

Гущин отложил папку. Тихо мурлыкнула дверь. Вернулся профессор. Он вошел быстрым деловым шагом и, взглянув прямо в глаза вставшего навстречу инструктора, сказал:

— По решению совета Интерната, мы забираем у вас группу «Д-штрих».

— За что? — Гущин побледнел.

— Не «за что», а «почему»! — улыбнулся Берест. — Потому что эксперимент с группой увенчался успехом. Теперь за ними не нужен надзор специалиста такой высокой квалификации, как вы. Там теперь и молодежь управится. Тебя, Валерий, ждет более сложная задача. Вся предыдущая деятельность Интерната, да и всего института Реанимации, была лишь подготовкой к эксперименту, который начался два года назад. Теперь у тебя будет только один воспитанник. Смотри…

Он протянул Гущину фотографию, и Валерии Рафаилович впервые за пятнадцать лет работы в Интернате сразу узнал человека, которого ему предстоит воспитывать.

Вячеслав Запольских

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ХОЗЯЙКА

Рассказ

Дежурства на космодромной станции слежения проходят довольно однообразно. Сидишь перед пультами в бункере и вспоминаешь холодный воздух земной весны. Сверху, над шестиметровым слоем грунта, спекают песок протуберанцевые выхлопы светила.

Но в тот день настроение у меня было замечательное, акустика струила «Голубую рапсодию», на пульте связи меж сенсорами уместилась коробочка с воздушной кукурузой.

Пискнул сигнал вызова, и засветился экран. С орбитального дока вышел на связь Солар.

— Привет подземным жителям! — сказал он. — Караулишь каботажник с баритонами?

— Он уже стартовал?

— Минуту назад. Кстати, тебя ждет сюрприз. В лице Патриции Кевестаде, врача-ветеринара, сорока семи лет. — Солар тоже был что-то слишком весел. — Знаешь, что она написала в графе «цель прибытия»?

— «Охота на меркурианских мастодонтов».

— Держись за кресло, Леонид!

Солар выудил откуда-то квадратик анкеты. Я увеличил изображение и прочитал: «Цель прибытия — вступление во владение Котловиной Калорис».

— Не разыгрывай меня, сумасшедших в космос не пускают.

— А еще она показала мне роскошные бумаженции с водяными знаками, печатями и с датой сорокалетней давности. Так что готовься. Встречай хозяйку!

Гнусненько хихикнув, Солар дал отбой.

— «При закате солнца наша тюрьма необыкновенно прекрасна!»

Каюсь, это я процитировал классика. Вечером первого дня в шлюзовой жилого блока. Хорошо еще, что скафандр снять не успел — сразу получил два раза по шее, причем чувствовалось, что это не только тонизирующее средство.

Вообще-то местные закаты яркостью красок не блещут. Редкие молекулы водорода и гелия, которые астрономам угодно было называть меркурианской атмосферой, неспособны разливать багрянец и пурпур. И вообще вечер здесь наступает через 176 земных суток после рассвета.

Земных суток… Честное-благородное, тогда, в первый день, я вспомнил о Земле только на пороге жилого блока. Слегка обрадовался — думал, помучаюсь сладкой межпланетной тоской перед сном. Но не получилось. Как только мои ноющие (чуть ли не вслух) руки и ноги устроились на койке, все куда-то тихо и быстро уплыло. Весь этот первый день мы копали котлованы, ставили на фундамент токамак, наращивали вокруг него стены, монтировали перекрытия, тянули в секции линии коммуникаций и устанавливали санфаянс. Через восемнадцать земных часов мы смогли войти в наше жилище. Через восемь часов вышли оттуда, и начался день второй.

Все дело в том, что Меркурий — это комок превосходной железной руды диаметром 4878 километров. Имеются также никель, цинк, свинец и еще кое-что. Следовательно, после того как мы обзавелись жильем, техника была отправлена на расчистку площадки в полутора километрах от базы. Там намечалось строительство рудника. Метров через триста у моего «риноцероса» со звоном отлетел трак, и пришлось выбираться на поверхность. Пристегнув к скафандру универсалку, я лихо откинул люк, выбрался на броню и спрыгнул на черный песок. Трак валялся неподалеку, он врезался в склон низенького холма и поэтому не улетел за близкий здешний горизонт.

— Чего стал? — прозвучал в шлеме недовольный голос Коленьки Голубчикова, который шел следом за мной на контейнеровозе.

— Поломка! — жизнерадостно сообщил я и сделал шаг. Ботинок взрыл песок, и моя нога легко погрузилась во что-то, булькнувшее, как горячий кисель. Ничего не успев сообразить, я упал лицом вниз и ослеп. Заорал без голоса, сам себя не слыша, завозил руками и ногами, пытаясь отыскать опору. Но колени и локти проваливались. Сердце нырнуло с дурным стуком. Я ужался до микрона и, мелькнув, унесся в вечность.

Вытащил меня оттуда Коленька Голубчиков. Сделал он это самым примитивным способом — за ноги. Слепота схлынула, я увидел его лицо за стеклом шлема. Коленькины губы шевелились беззвучно, глаза были насмешливыми. Радиосвязь не работала. Я оглянулся. Черный песочек затягивал жарко сияющую лужицу, в которой я только что барахтался. Светили звезды. Пылало огромное солнце.

— У! — сказал я, пробуя голос. — У-у-у!

Коленька ласково приподнял меня, поставил на ноги, обмахнул катышки расплавленного свинца. Потом, отстегивая от своего рукава универсалку (моя так и осталась в свинцовом озерце), пошел в обход за потерянным траком. Сварочный модуль универсалки выпустил почти прозрачную струю. Песок взвихрило, обнажая коварный свинцовый расплав. Коленька взял влево. Здесь под струей плазмы показался твердый грунт.

С траком в руках Голубчиков вернулся к «риноцеросу». Натянул на катки гусеницу, скрепил траки и махнул мне рукой: мол, садись, теперь потянет. Я тоже помахал ему ладонью и нетвердыми шагами пошел к своей машине. Очутившись на сиденье под броневым колпаком, я почувствовал, что обливаюсь холодным потом. Система терморегуляции, которая выдержала +430 по Цельсию, почему-то никак не отреагировала на это внутреннее похолодание. Но я все равно решил послать благодарность на завод-изготовитель.

Голос Коленьки я услышал снова, когда подключился к рации «риноцероса».

— Ты, Леня, как я погляжу, невезучий. Нахлебаешься здесь. Глаз у меня верный.

Голубчиков помолчал и душевно добавил:

— Может, того, а?

— Гвардия не сдается. Вперед, к вершинам, на благо созидания.

— Ну-ну. Эх, и попадет в тебя метеорит. У меня глаз верный. Двигай, чего стоишь?

Потом был день третий. Четвертый, двадцатый, сотый. Со временем я приспособился урывать минуту-другую для межпланетной ностальгии перед сном. Но до Земли было далеко, а работы так много, что сладостная тоска по дому стала приобретать кислый привкус отчаяния.

Прекраснее всего на свете — воздух. Особенно весной. Бродишь по улицам и дуреешь. Пахнет сырым снегом, нагретыми карнизами, линючей кошачьей шерстью. Правда, когда приходится отвечать на чужое любопытство или заполнять анкеты, я всегда утверждаю, что больше всего на свете люблю музыку. Это не совсем неправда. Иногда казалось, что — кранты. Отхватить бы универсалкой зажимы шлема — и упадет твоя головушка, сморщенная и обугленная, под чужими проклятыми небесами. Книг почти не было — грузы для нас выверялись тогда до килограмма. Все видеокассеты, благодаря пресловутой «ошибке компьютера», были посвящены одной теме, а именно: интенсивной технологии выращивания пресноводных моллюсков. Зато на стационарной орбите постоянно висела автоматическая станция, и можно было в любой момент послать индивидуальный заказ. Коленька Голубчиков начинал каждый день с «токкаты ре минор», но ближе к обеду переходил на Утесова, и тогда работа у него спорилась не в пример веселей. А мои ноги сами пританцовывали возле педалей под барабаны половецких плясок. Нож «риноцероса» скоблил каменистые края узенькой долины. Здесь должна была пройти северо-западная окраина будущего города, где небо под куполом должно стать не черным, а голубым и где половцы, буде они заявятся на Меркурий, не сгорят тут же с копотью и треском.

Когда взрывы пробивали в грунте шахтные стволы и густая пыль великолепными колоннами уходила в зенит, я, изнывая от собственного пижонства, заказывал Страделлу или Перголези. Барочная музыка соответствовала. Скафандр сотрясали хоралы. Спутник лупил с орбиты из пучкового лазера. Грохотал квадротолуол. Жизнь шла вперед.

Мне тридцать четыре. Из них тринадцать я провел на Меркурии. Заводам, работающим за орбитой Венеры, мы послали полмиллиарда тонн феррума, купрума, плюмбума и еще семнадцати элементов. Но Меркурий не стал планетой-рудником. Через год у нас появились книги — вдосталь, хоть зачитайся. А еще через год — клумба.

Мы отгородились от металлических озер и блуждающих водородных гейзеров Котловины Калорис прозрачным куполом и на отвоеванной территории разбили парк, построили стадион и торжественно открыли картинную галерею. Но заслуженная орбитальная станция-ветеран продолжала транслировать канцоны и куплеты — мы тут все стали меломанами по необходимости.

В тот день ожидалось прибытие оперной труппы, которая вылетела с Земли на транспорте «Европа». Певцы летели не на гастроли, а на постоянное место жительства — на Меркурии открылся театр. Артистов ждали, наверное, самые благодарные слушатели во всей солнечной системе.

«Европа» чинно вошла в орбитальный док, началась высадка певцов и выгрузка декораций. Были еще какие-то несрочные грузы и человек пять-шесть пассажиров. На орбите прибывшие прошли медицинское тестирование, заполнили анкеты, и теперь каботажник нес их на планету. В том числе и сорокасемилетнюю ветеринаршу Патрицию Кевестаде.

Я стал готовиться к встрече. Связался с наружным постом и попросил под любым предлогом отделить от общей массы прибывающих мадам Кевестаде и всеми силами, ненавязчиво и неутомительно, занимать ее разговорами, пока я снова не выйду на связь.

Видеотекс связал меня с городским транспьютером. На терминале пульта появились каталоговые номера всех изданий сорокалетней давности, где в публикациях упоминалось понятие «планета Меркурий». Научные работы сразу были отметены. Меня интересовала периодика Соединенных Штатов и скандинавских стран. Ввел новое понятие: «продажа». И сразу удача: осталось только два наименования. Знаменитая «Нью-Йорк таймс» и «Дагбладет». В публикациях этих газет говорилось о продаже участков на Меркурии.

Текст: Ранчо на Меркурии.

Акционерная компания «Спейс Фронтир» предлагает желающим необычный товар: участки самой близкой к Солнцу планеты. Разумеется, Меркурий пока недоступен для человека. Но представитель «Спейс Фронтир» в беседе с вашим корреспондентом отметил, что через 10—15 лет владельцы инопланетных ранчо смогут оценить свою заочную покупку. Известны и цены — 150 долларов за акр. Теперь каждый, у кого найдется под рукой микрокалькулятор, может без труда подсчитать стоимость планеты, носящей имя бога торговли.

Достаточно ироничный тон заметки, видимо, не повлиял на обозревателя «Дагбладет», который, сославшись на «Нью-Йорк таймс», выдал двадцать абсолютно серьезных строк.

Городской транспьютер снабдил меня и такой информацией: даже теперь, когда частная собственность отмерла де-факто, любое юридическое закрепление какой-либо собственности за любым, достигшим совершеннолетия (18 лет), лицом остается в силе. Другое дело, что на моей памяти никто и не думал пользоваться этим самым юридическим закреплением. В мои юные годы у некоторых еще имелась частная собственность, и этих владельцев именовали «мелкобуржуазным элементом». Но со временем всякое частное предпринимательство потеряло смысл. Оно имело немногочисленные цели: больше удобств, больше возможностей развлекаться. Только теперь и без частной собственности можно развлекаться на полную катушку, если не боишься в конце концов помереть от скуки. Но, говорят, некоторые еще крепко держались за свои лавочки, забегаловки и… И что там еще? Психология — штука упругая и прочная на излом. Вероятно, чтобы не травмировать мелкобуржуазные элементы, и сохранили юридическую видимость частной собственности. Нашли, о ком заботиться.

Я набрал индекс наружного поста. На экране появилось лицо стажера Курилова в профиль. Он ласково улыбался сидевшей, вероятно, напротив него Кевестаде (ее видно не было).

— На связи космодромная станция слежения, — произнес я. — Докладывайте, все ли пассажиры отправлены в город.

— Все, Леонид Петрович, — Курилов повернулся ко мне. — Только вот мы тут… В общем, мадам Кевестаде родом из Голландии, а у меня хобби — выращивание тюльпанов. И мадам Кевестаде очень любезно согласилась рассказать мне о генетическом кодировании оттенков коричневого цвета. Мадам Кевестаде говорит, что на Земле уже появились махровые сорта и ведется работа по созданию зонтичных соцветий.

— Очень плохо! — громко сказал я. — Стажер Курилов, вы совершенно зря задержали мадам… э-э-э…

— Мадам Кевестаде.

— Мадам Кевестаде опоздала на последний рейс магнитной платформы. Сейчас я заеду за мадам на своем мобиле и доставлю ее в город. А вам, стажер Курилов, выговор. Замените меня в бункере и проследите за отходом «Европы».

Перед тем как экран погас, на мгновение промелькнуло изображение любопытной ветеринарши. Она, как говорят телевизионщики, «влезла в кадр», чтобы посмотреть на строгого начальника. Немодное широкое платье. Низенький рост. Лица я не разглядел.

— Меня зовут Леонидом Петровичем Переслегиным, — сказал я, выруливая на трассу. — Работаю на обслуживании космических систем связи. Кроме того, возглавляю городское управление. Я его председатель. Мэр. Алькальд.

Кевестаде повернула ко мне лицо. Повыцветшие глаза наивного яблочно-зеленого цвета. Пухлые щеки, морщинки. Ее пациенты, должно быть, чувствуют к ней самое душевное расположение.

— А меня…

— Знаю. Патриция Кевестаде, врач-ветеринар. Владелица Котловины Калорис. Хозяйка самой богатой и обжитой области Меркурия.

— Откуда…

— Я же говорил: мэр. Председатель управления. Мне все положено знать. Но всего я не знаю. Скажите честно (я сбавил скорость), зачем вам это нужно?

Кевестаде застенчиво улыбнулась и принялась разглядывать проползающие по левую руку песчаные холмики.

— Красиво?

— Не очень, — призналась она. — Тут еще совсем дикая местность. И какие-то тона все однообразные: черные, серые.

— Тут атмосферы почти нет.

Яблочные глаза посмотрели на меня недоверчиво. Я прибавил скорость.

— Зачем вам это нужно? — повторил я. — Объясните. Я не понимаю.

Молчок. Улыбается и смотрит в окно. Полная блокировка каналов приема информации. Я начал заводиться.

— Вы что, собираетесь прибрать к рукам промышленность? Получать прибыль? Завести себе бассейн с шампанским?

— О, не кричите так, это невежливо!

«Раз, два, три», — сосчитал я про себя.

— Хорошо. В конце концов я как мэр должен передать вам все хозяйство. Из рук в руки. Когда вы думаете вступить в права владения? Сегодня? Завтра с утра?

На лице ее снова отразилась попытка уйти в себя. Но я все-таки получил ценную информацию о том, что она хотела бы первое время осмотреться.

— Вы пока руководите, как обычно. Кстати, вы все время задаете мне вопросы. Можно и мне задать один? В каком отеле я могу остановиться?

— В общежитии для малосемейных, — ответил я. — Там пустует одна комната. Потом мы вам что-нибудь подыщем.

Мой ответ ее вроде бы удовлетворил. Мобиль вынырнул из долины, и перед нами появился город. По земному исчислению сейчас была ночь, поэтому купол почернел и выглядел со стороны довольно мрачно. Через минуту мы уже миновали шлюз и катили по ночным улицам, освещенным фонарями.

Патриция Кевестаде пришла в мой кабинет через три дня. Я составлял проект месячного бюджета и прикидывал, куда направить поступившие стройматериалы: на возведение музыкальной школы или на прокладку магнитной дороги к четвертому руднику. Подняв глаза и увидев мадам, я осознал, что только что занимался горячо любимым делом. Что был счастлив. Хотя бы потому, что на время забыл о ее существовании.

— Работайте, работайте, я подожду! — горячо воскликнула она, увидев, что я изменился в лице. — Посижу вот здесь, у окна, пока вы не освободитесь.

Она уселась на стул у подоконника и стала терпеливо рассматривать улицу. Я тупо уставился в терминал, где застыли цифры ежемесячного потребления кислорода, электричества и воды. Наконец понял, что, пока не избавлюсь от тетушки Патриции, не смогу заняться серьезно никаким делом.

— Ну вот! — как можно добродушнее воскликнул я, отключив компьютер. — Перехожу в ваше распоряжение!

Патриция Кевестаде встала, подняла свои наивные глаза и посмотрела с такой тоской, что мне стало просто отчаянно ее жалко.

— Послушайте, — сказала она дрожащим голосом. — Вы думаете, я ничего не понимаю? Я все понимаю, я здесь никому не нужна. Что же мне делать? Подскажите! — высоким голосом потребовала она и тут же робко добавила: — Я здесь никого не знаю, кроме вас и этого стажера, который интересуется тюльпанами.

— Мы могли бы найти вам занятие на первое время, — как можно ровнее произнес я. — Правда, по вашей специальности работы найдется немного. Вам знакомы какие-нибудь машинные языки?

— Бейсик, бхарат.

— Есть возможность устроиться на магнитную дорогу, которая связывает город с рудниками. Там нужны программисты. Отпуск через год, сорок пять календарных дней без дороги. Устраивает?

— Я попробую, — задумчиво сказала она, а потом меня опять обдало тоскливой зеленью ее взгляда.

Расстегивая сумку, она подошла к моему столу. Выудила бумажные листки с отпечатанным на машинке текстом и выложила на стол. Сделала шаг назад. И снова взглянула, теперь уже с надеждой.

Купчая… завещание… пошлина уплачена… Что же мне с ней делать, если она сама толком не знает, чего хочет?

Я улыбнулся, пожал ей руку, спрятал документы в шкафчик, более других напоминающий сейф, и, сказав: «Минутку!», засунул в тайпер кусочек пластика. Отстучал на клавишах:

Удостоверение

Всем, кого это касается. Главное управление внеземных поселений, управление колоний на Меркурии удостоверяют, что Кевестаде Патриция является владелицей Котловины Калорис (Море Зноя) на планете Меркурий. Уполномоченный Л. П. Переслегин.

Дата. Индекс видеотекса. Подпись.

Она приняла «удостоверение» из моих рук, как драгоценность, и расцвела.

— Теперь вы здесь полная хозяйка. Может, будут какие-нибудь распоряжения?

— Да нет! — рассмеялась она. — Пожалуй, только вот что…

Я замер.

— Каждому встречному показывать удостоверение… Вы понимаете?

— Я сейчас же свяжусь с городским информационным центром, и все жители будут в курсе.

Когда она ушла, сердечно меня поблагодарив, я полез в стол, достал коробочку с воздушной кукурузой и целую горсть просыпал мимо рта.

Хозяйка работает на магнитной дороге. Возвращаться со смены она любит пешком. Каждый встречный, поравнявшись с ней, приподнимает головной убор и говорит:

— Здравствуйте, хозяйка!

И тогда на ее стеснительном лице прорастает радостная улыбка. Она даже не замечает, как иногда ей через полминуты навстречу попадаются те же самые люди и приподнимают те же самые головные уборы. Таких шутников я вызываю к себе и устраиваю разнос.

Она часто заходит ко мне. Я ей обо всем подробно рассказываю. Говорю, что скоро пустим пятый рудник. Что в наш оперный меломаны прилетают даже с Юпитера. Интересуюсь, как идут дела у нее на работе.

— Меня там ценят, — сообщает она. — И я тоже с большим уважением отношусь ко всем. Коллектив у нас дружный, все праздники вместе отмечаем.

Потом она прощается и выходит на улицу. Я стою у окна и наблюдаю, как она идет по тротуару. Вот поравнялась с маленькой девочкой. Девочка стащила с головы панамку и что-то сказала. Не слышно — что, но догадаться нетрудно. Патриция Кевестаде мило улыбнулась ребенку, погладила по головке и пошла дальше. Девочка, по-прежнему держа панамку в руке, смотрела ей вслед с серьезным любопытством.

Вы не знаете, отчего вымерли динозавры? Я, кажется, догадываюсь.

Вячеслав Запольских

ЗЕЛЕНЫЙ ОДЕКОЛОН

Рассказ

У нее было два имени — Анастасия и «мисс Лавиния». Есть на Венере такая равнина, Лавиния, и там кто-то придумал устроить конкурс красоты. На Меркурии, увы, столь благозвучных топонимов нет.

— Ребята! — интригующе прижмурился Вотинов. — Это надо видеть. В цвете и трехмерно. Она как глянет на тебя, как ресницы приспустит — воздух ртом хватаешь. На прямой контакт со спинным мозгом выходит, зараза. И — лапки вперед — двигаешься следом за ней. Чистый яд.

— А походка? — деловито поинтересовался Солар. — Походка — это само естество женщины. Она без нее — шагающий скафандр. Ты обратил внимание на походку?

Вотинов наморщил лоб, выставил перед собой ладонь и задумчиво прошелся по ней двумя пальцами, подыскивая эквивалент непередаваемой походке «мисс Лавинии».

— Походка — не главное, — вступил в обсуждение Адам. — Волосы. Водопады литых прядей, всплески и переливы оттенков.

— Уши, — предложил я. — Розовая нежная мочка, чуть заметное биение пульса в таинственном лабиринте этого самого… этих самых…

— Хрящей ушной раковины, — подсказал Солар.

Коленька Голубчиков хмыкнул и подцепил на вилку охапочку размороженного салата.

— А у тебя какие соображения? — спросил его Солар.

— Насчет чего?

— Насчет этого самого. Что в женщине главное?

— Душа, — сказал Коленька.

— Идеалист, — с осуждением констатировал Солар.

— Он не знает женщин.

— Он созрел для женитьбы.

Заклейменный Голубчиков невозмутимо набивал рот салатом.

«Остренькая» тема нашу компанию разгорячила. Вотинов подкинул еще полешко.

— А я, ребяты, приглашен к ней в гости.

— Да ну?

— Это он напоследок приберег. Любит эффекты.

— Но у него есть и положительные черты. Он не жадный. Он и нас возьмет в гости к «мисс Лавинии».

— Табачок врозь! — возмущенно крикнул Вотинов. — Лучше одолжите кто-нибудь пиджак. Она женщина интеллигентная, в двадцать четыре — уже кандидат наук. Надо понятие иметь.

— Ну, это-то ты имеешь.

— Ты четырехмерные кроссворды без компьютера щелкаешь.

— Пиджак можешь взять мой, только, чур, дырку на спине сам заштопаешь.

Веселые разговоры продолжались до конца ужина. Я тоже вместе со всеми жевал и зубоскалил вперемешку. Но главным остроумцем все же в тот вечер выходил Солар. Он победно поглядывал на меня, а я все приберегал к концу главную сногсшибательную реплику. Дело в том, что я очень хорошо знал «мисс Лавинию». В девятом классе я был тайно и тихо в нее влюблен. И что самое приятное, бывая на Земле во время отпусков, я смог убедиться, что она этого не забыла. Какое-то звенышко из старой детской цепочки влюбленностей, дружб, симпатий и антипатий сохранилось, связывая нас. Молчаливым соглашением мы постановили считать это нашим секретом.

Ну, а раз секрет, то я и промолчал. Уступил лавры Солару. Сделал человеку приятное.

После ужина, просматривая в своем боксе единственное письменное послание, полученное от Анастасии, я снова потешил себя приятными воспоминаниями, порадовался прочности старого звенышка. Но все же отчетливо, хоть и без особой горечи, отметил, что вместе нам никогда не быть. Это была недоказуемая, но несомненная истина. Я с ней свыкся.

Наверное, маленькие толики радостей надежнее, чем большое оглушающее счастье. Оно может внезапно обернуться своей противоположностью. А «толики» здорово скрашивают жизнь и никогда не подводят.

«Привет, Переслегин! — писала Анастасия. — Ты знаешь, я тобой горжусь. Ты первопроходец, могучий мужик и тэдэ. Мама передает тебе привет. Она тебя очень хорошо помнит и ставит всем нашим в пример. А я скромно и потихоньку вспахиваю ниву практической химии полимеров. Слыхал ведь: вода-полимер, воздух-полимер, почва-полимер? Была в командировке на Венере. Короче, вместо замуж выходить, мусолю биочипов и ломаю пробирки. Да, у меня хобби. Собираю космический фольклор. Жду от тебя самых свежих частушек и припевок про гамма-мезоны и Аэлиточку кудрявую, которая милого увела. Ну, все, больше никаких новостей. Чмок! Анастасия».

Под почти реальный звук этого «чмока» я и уснул.

— Расскажи поподробней про ваши знаменитые водородные гейзеры, — попросила Анастасия.

Коричневый шелк, духи, крошечные серьги, поблескивающие в ушах, — все это было недоступно для мгновенной адаптации после комбинезонов одинаково удобного фасона. Я среагировал не сразу.

— Или ты считаешь, что лучше один раз увидеть, чем сто раз… и тэдэ? Видеозапись нам показывали. Что-то вроде летящего на всех парах локомотива из старой кинохроники.

— Скорее, это похоже на консервный нож, — ответил я. — Струя газа несется по равнине, пластинки базальтов летят, как клочья жести от консервной банки. И еще похоже на молнию. Летит тоненький зигзаг, а из трещины, что змеится за ним следом, под разными углами свищут струи водорода. И… Э-э, в общем, зрелище красивое.

— Понятно, — засмеялась она. — Ты уже поэтизируешь ваше Великое Лихо. Кошмары не снятся?

— Ты еще и психоаналитик?

— В твоих остроумных мозгах я копаться не собираюсь. Мы прилетели сюда специально для того, чтобы избавить вас от гейзеров.

— Прогнозировать их появление? Это дело безнадежное. Мы что-то нарушили в здешних структурах почвы, изменился баланс внутренних микронапряжений. Трещинка — и струя пошла вверх. Состав коры на здешних равнинах почти везде одинаков, и выброс газов возможен где угодно — хоть вот под окном твоей лаборатории. А металлический водород планетного ядра будет газовать еще три-четыре миллиарда лет. Так что можешь переквалифицироваться в психоаналитики. Задатки есть.

— Мы не собираемся ничего прогнозировать, — с нежной убедительностью перебила Анастасия (а в ее голосе звучало: первопроходец! медведь компьютеризированный!). — Мы просто перекроем водороду выход наружу.

— Полимеризация? — догадался я и заерзал в кресле. — Нет уж. Это вы будете делать через мой труп. Планета должна дышать, бурлить и вообще жить своей собственной жизнью по природой данным законам. Полимеризовать ее газовое ядро — это все равно, что окунуть человека с головой в бак с клеем.

— У тебя тоже есть задатки, — сообщила Анастасия. — Зришь в корень. Но при таком подходе на Меркурий не стали бы посылать ученых. Выдали бы вам оборудование, технологию, и — полный вперед, Леонид Переслегин!

— Что же придумала твоя светлая голова?

Сидя в кресле, Анастасия вытянула ноги и с удовольствием поболтала ими в воздухе.

— Раньше при проходке шахтных стволов или линий метрополитена работам мешало просачивание грунтовых вод. И воду просто-напросто замораживали. Ледяная рубашка в несколько метров толщиной служила щитом против подземных наводнений. Заметь: всего в несколько метров. Замораживать грунтовые воды на всей планете никто и не собирался.

— Локальная полимеризация?

— Да. Рубашка полимерного водорода под районами, обжитыми людьми. Только вот «локальная», как ты выразился, а точнее — пространственно заданная полимеризация оказалась такой проблемой, что… В общем, знай я заранее обо всех сложностях, которые нам предстояли, я бы предпочла откачивать водород ручной помпой.

— Какая ты вумная! — закричал я. — Мисс Лавиния, сегодня же вечером мы единодушно изберем тебя «мисс Котловиной Калорис»!

— Мисс Котловина? Мерси.

Анастасия встала, подошла к консольному выносу одного из своих агрегатов и взяла стоявший там снимок.

— Вот, — сказала она, предлагая мне прийти в восторг от нерезкого изображения какого-то оплывшего пузыря, набитого спиральками и шариками. — Это он подсказал путь решения проблемы. В смежной лаборатории этому вирусу привили способность соединяться со своими собратьями по принципу вольвокса. Размер этого «виро-вольвокса» ограничен генетически. И мы решили поискать способ запечатлевать, оттискивать генокод в любых полимерных цепочках молекул.

Анастасия ждала моей реакции. Ее лицо было очень близко.

Молекулярные цепочки… Молекулы ДНК и РНК, носители наследственных признаков — тоже полимеры… Любой полимер можно сделать носителем генетической информации.

А значит, полимеры могут выращивать сами из себя все, что угодно. Генная инженерия уже сейчас способна кодировать практически любые наследственные признаки. Если капнуть «генополимерной водой» в океан, то он не превратится весь в хлопья чего-то полиэтиленово-синтетического, просто на волнах закачается новый остров — с известными размерами и формой, с заданной «осадкой». Можно выращивать гавани и пирсы с волноломами. Строительные конструкции и детали машин будут возникать, как по мановению, без помощи резцов, прессов и отливочных форм.

— Какая ты вумная, — слабым голосом повторил я. — Это ж надо. А я с тобой в одном классе когда-то…

Если б я переступил с ноги на ногу, мы бы ткнулись друг в друга подбородками. Школьные друзья, школьные друзья.

— Замуж тебе пора выходить! — в отчаянии закричал я. — И чем скорее… Может, это у тебя пройдет!

Анастасия засмеялась.

Контейнеровоз полз по песку медленно, на первой скорости. Широкие траки осторожно ложились на мягкое. Иногда только в коробке кабины резонировал скрежет — под гусеницу попадали выходы рудных жил.

Голова Вотинова чуть покачивалась в шлеме, глаза были полузакрыты, губы сложены бантиком и вытянуты, как для поцелуя, — наверняка слушает что-то блюзовое. Я научился определять по лицам, у кого какая музыка звучит «под кумполом», как выразился Коленька Голубчиков.

— Здесь! — бодро сказал Вотинов, очнувшись и потягиваясь на сиденье.

Я остановил контейнеровоз. Чернота барханчиков, тускло-медные отсветы песков. А вот и хлопья щелочных осадков. Бугорки, заиндевевшие соляными кристалликами. И тоненькая, почти незаметная в пятне прожекторного света трещинка. Дальше, к близкому горизонту, она заметно расширялась. А потом расползалась в канаву, в овраг, в каньон — там фонтаны газа развеяли тысячи тонн породы.

Мы остановились возле того места, где «консервный нож» вдруг почему-то прекратил свою работу, гейзер иссяк и полет трещинки-молнии прекратился.

— Бросьте сомневаться! — прозвучал в шлемофоне голос Анастасии. — Если газ внезапно вырвется, мы тут же подадим в скважину полимерную затравку. И наступит полный штиль.

Мы с Вотиновым выбрались из кабины наружу. Покидая машины, ребята собирались возле нас. Подошла и мисс Лавиния.

— Походку и под скафандром не спрячешь, — свистящим шепотом передал по моему личному диапазону Солар.

Анастасия покачивалась с пятки на носок, уперев руки в пояс своих доспехов.

— Подведем шланг к самой скважине, компьютер при первом же скачке давления подаст капельку поливодорода. Ну же! Решайтесь, первопроходцы!

— Наука! — вздохнул Коленька Голубчиков. Подумал и добавил: — Не потянет.

— Что не потянет? — быстро спросила Анастасия и повернулась на каблуках к Коленьке. — Вы боитесь, что ли? Вы, вы — лично?

Должно быть, после этого Коленька взглянул на Анастасию более внимательно. Но тень на стекле шлема не пропустила никаких эмоций.

— Тогда садитесь на свои самосвалы, — Анастасия обозлилась, — и откатывайтесь куда-нибудь подальше. Я одна буду бурить. Покажите только, как это делается.

— Ага, — с готовностью отозвался Голубчиков, но таким тоном, что ребята не удержали смешки. Минуту назад им и в голову не пришло бы, что они смогут посмеяться над мисс Лавинией.

— Мы уж сами пробурим все, что надо, везде, где надо, — сообщил ей Голубчиков. — А вы, девушка, отойдите.

Умница Анастасия посмеялась вместе со всеми и отошла к контейнеровозам. Обижаться не стала, тем более что добилась своего.

Мы сгрузили с платформ буровой комплекс, подвели куда следовало шланг. Работа началась. Мы не сразу и сообразили, что произошло, когда в стеклах шлемов качнулось звездное небо, а из скважины выхлестнуло рыхлую прядь спутанного волокна.

— Готово!

Реакция у Анастасии была мгновенной, и пока мы приходили в себя, она уже шла к буровой, отстегнув от рукава скафандра универсалку и подвинчивая на ней регулятор плазменного резака.

Вторым по скорости реакции оказался Голубчиков. Он сорвался с места и, увязая в песке, запрыгал за Анастасией. Из резака вылетел тонкий голубой язычок. Анастасия уже взялась за прядку рыхлого волокна, когда Коленька схватился рукой прямо за плазменную насадку универсалки.

— Водород!

Только тогда с места дернулись все остальные.

Анастасия повернулась, наклонив голову, проследила, как Голубчиков, зажав под мышкой ладонь, присел на корточки, а потом завалился на бок.

— Просто жуть какая-то, дикость и… и нелепость!

В дивных глазах Анастасии стояли слезы. Она щипала кончик носа и шмыгала. А я не умею успокаивать людей. Не умею, и все! Может, мне надо было обнять ее за плечи — пусть бы шмыгала у меня на груди. Но я не умею.

— Я же не виновата, что он бросился меня спасать? — она искала оправдания, заглядывая мне в глаза. — Что я, дура какая-нибудь, бросаться с плазменной горелкой наобум? Не надо было меня спасать, не взрывается поливодород, не взрывается!

— Ты не переживай так, — произнес я деревянным тоном официальных соболезнований. — Главное, он жив.

— Ему двадцать шесть лет, — Анастасия плаксиво распустила губы, — а ему руку отрежут.

— Не отрежут. Самое большее — два-три пальца ампутируют.

— Успокоил! Тебе бы три пальца ампутировать! Ой, боже мой! Какая я дура! Ну почему я такая дура, а?

Я не знал, что ответить. Я сам чувствовал себя дураком. И Голубчикова было смертельно жалко — куда он теперь? Что он будет делать без нас, без своего прокаленного близким солнцем «риноцероса», без отдохновенной трепотни в столовке по вечерам? Спишут его на Землю, как пить дать.

Великодушные нарушения инструкций бывают только в приятных книгах. Голубчикова действительно списали. Мы делали прощальный ужин. Говорили спичи, хлопали по плечу. Коленька невозмутимо жевал и кивал в необходимых случаях головой.

В шлюзовой вдруг лязгнул замок люка. Еще до того, как Анастасия появилась в дверях столовки, мы уже знали, что это именно она пришла на наш мальчишник. Коленька привстал и поприветствовал ее кивком головы.

— Привет, ребята! — Анастасия быстро оглядела всех и остановила взгляд на мне. Я сидел рядом с Голубчиковым. Пришлось пойти в кухонный бокс за горчицей.

Когда вернулся, минутное замешательство уже разгладилось, Анастасия включилась в общий тон разговора, поправляя перевязь, в которой покоилась забинтованная Коленькина рука.

После ужина Голубчиков пошел проводить Анастасию в шестой жилой блок, где она была пристроена. Прелестное, должно быть, зрелище — прогулка под звездным небом в скафандрах. Коленька вернулся около полуночи, невозмутимый, как всегда.

Наутро челнок отвез его на орбитальную станцию и с первым же грузовиком он улетел на Землю. Через неделю улетела и Анастасия. Через две недели я получил от нее письменное послание:

«Привет, Переслегин! У меня все нормально, работа по генетическим структурам полимеров заняла первое место в «Индекс Трансляционум». Но я к теме охладела, пусть о ней прикладники заботятся, практики.

Тебе и всем ребятам привет от Н. Голубчикова. А он, оказывается, очень интересный человек. Думаю: не выйти ли за него замуж? Когда закончите обработку верхних слоев коры, сообщите. Все-таки я избавила вас от гейзеров? Видимо, задатки были. Пока! Анастасия».

Внизу на листке бумаги было приписано от руки корявым почерком:

«Привет, Леонид. Будешь в отпуске, заходи в гости. Всем ребятам привет».

«Левой рукой писал», — понял я. Положил письмо обратно в конверт и решил приобщить его к первому. Но первое не нашел, потерялось где-то.

Видимо, сведения о развитии небезынтересного для нашей компании сюжета приходили не только ко мне.

— Мы находимся на расстоянии ноль шестьсот тринадцать тысячных астрономических единиц от поверхности Земли, — сообщил Адам, прогнав по дисплею несколько последовательных вычислений. Потом протянул эффектную паузу и с торжеством добавил: — А браки, как известно, заключаются на небесах!

Мы поаплодировали этой свежей и обнадеживающей мысли. И думы наши снова, в который уже раз, втекли в привычное за последние недели русло. Тема дальнейшего развития взаимоотношений Коленьки и Анастасии стала настолько частой в наших разговорах, что у меня появилось предчувствие: ой, не кончится эта история добром…

— Ходят слухи, — многозначительно оглядев присутствующих на ежевечернем сборище в столовке, изрек Солар, — что Голубчиков делает карьеру. Из водителя зоопередвижки он вырос до старшего смотрителя вольеров травоядных парнокопытных. И это еще не предел для нашего Коленьки!

— Он скоро директором станет!

— Самые эндемичные яйцекладущие будут считать за честь пожать ему лапу!

Конечно, известие о том, что Голубчиков, игнорируя немалочисленные приглашения космометеорологов, космопсихологов, радиобиологов, меркурологов и прочих деятелей из наземных центров обработки информации, избрал романтическую должность служителя в зверинце, произвело надлежащий эффект. Но каждый, зная своеобразие Коленькиного темперамента, в глубине души заранее ожидал чего-нибудь именно в этом духе. Почему-то считают, что первопоселенцы на колонизируемых планетах — это суперспециалисты, цвет науки, и вокруг наших голов постоянно сверкают сполохи озарений, прозрений и вдохновений. Случается, конечно, и сверкают. Но не чаще, чем у земных служителей научно-технического прогресса. Когда медики списывают нашего брата из-за профнепригодности (читай — увечья), за беднягами устраивается настоящая охота, в которой участвуют даже именитые исследовательские институты. Рассчитывают на нашу квалификацию, на опыт фронтирера науки. А опыт первопроходца — это в основном умение выдерживать собачью жизнь. В эпоху максимальной комфортности быта мало кто знает этимологию устаревших устойчивых выражений «до седьмого пота» и «не жрамши». Поясняю: эти лингвистические реликты соотносятся с осознанной необходимостью двадцатичасового рабочего дня и одноразового питания — иногда. Иногда довольно часто. Первые экспедиции, занимающиеся сбором информации, не лишены бывают и привычного видео, и спецсеансов связи с родными. И соленый огурчик, если захочется, можно отыскать в продуктовых вакуум-климатизерах. Но после стадии эксперимента наступает пора вживания в новый мир, период развертывания элементов привычной для земного человека ноосферы, и, как всякое начинание на голом месте, освоение сопровождается неожиданностями, непредвиденностями, несуразностями, распорядок и режим трещат по всем швам, в тартарары летят планы и программы, где-то что-то не ко времени взрывается, преступно нарушается ТБ, и покой нам только снится, если находится время для сна. В специальных психотерапевтических изданиях одно время даже всплывал термин «комплекс кроманьонца», но был из вежливости быстро стушеван. Может, кого-то из наших это действительно задевало, но ведь надо быть честным, изысканность рефлексий первопроходцу сохранить трудно.

— Мне тут один знакомый ксенотектоник кассету прислал, — сообщил Вотинов. — Говорит, Голубчиков теперь у них работает. Из зоопарка ушел. Не без влияния…

Коленька возглавлял отдел моделирования тектонических процессов внутренних планет. Теперь он был обладателем двухтумбового стола со встроенным терминалом и вращающегося кресла, раскидистого и эргономически идеального. Прежде чем окликнуть, я попытался мысленно усадить в это кресло человека в фартуке, с метелкой и совком. Воображаемый служитель зверинца присел на самый краешек, тут же вскочил, пошаркал задубелой ладонью по глянцевой обшивке и умоляюще взглянул на меня — не могу, мол, убери меня отсюдова…

Коленька поднял лицо, как всегда, с полуулыбкой. Но, увидев меня, чуть-чуть вздрогнул. Во взгляде шевельнулось не то чтоб недовольство, а так — некий душевный дискомфорт. Я решил не допускать мерихлюндий, радостно заорал: «Салют, старик!», очутился у стола и, перегнувшись, сграбастал Голубчикова, стал стучать по спине кулаком: давно не виделись, безумно рад встрече, гляди-ка — усы вырастил! В общем, не давал времени осознать, что я — герой-первопроходец, а он — списанный за ущербностью ветеран.

Коленька тоже молотил меня по спине, улыбался, поддакивал.

Потом получилось так, что я сидел в необъятном кресле, а Голубчиков, заложив руки за спину и наклонившись ко мне, внимал. Я заливался. Новостей было много. Одновременно из сумки извлекались посылочки от ребят, сюрпризы-сувениры, снимки на память и кассеты с прочувствованными песнопениями.

Наконец я выдохся и, блаженно потянувшись, откинулся на высокую спинку. В кресле мне было очень хорошо. Беззвучно мельтешили зеленые цифры в часовом «окне» дисплея.

— Рабочий день кончается, — отметил я, когда в мозг просочилось значение зеленых цифр. — Давай-ка махнем куда-нибудь в лес, к речке, с ночевкой, с костерком.

Тут мой взгляд набрел на подсунутый под край экранной рамки снимок Анастасии.

— Не могу, старик, — ответил Голубчиков. — Давай завтра, а? Сегодня не могу.

Анастасия увела меня в уголок гостиной, отгородилась акустическим барьером от электронного плеска и грозовых разрядов музыки, в которой купались парами и поодиночке ее гости. Голубчиков остался по ту сторону барьера. Он не танцевал, сидел за отодвинутым к стене столиком и накладывал свои обычные четыре ложки сахарного песку в чашку с чаем.

— Что характерно, — сказал я Анастасии, — рожи у них у всех такие умные, у знакомых твоих.

— Рожи соответствуют внутреннему содержанию, — отреагировала Анастасия. — Много их тут было и будет всяких, лауреатскими значками увешанных. Эрудиты, махатмы-гуру, контринтуитивисты. А на уме сам знаешь что.

Посреди затемненной гостиной возник вишнево светящийся пузырек, который начал стремительно набухать и раскаляться, меняя цвет на красный, потом на оранжевый, потом он ослепительно просиял бело-голубым и из него фонтаном ударили огненные струи. Над головами танцующих заметались золотые, серебристые и красные просверки, и все, осыпаемые медленно тающими хлопьями искр, задвигались в убыстренном ритме.

— А тактика у меня накатанная, — продолжала Анастасия. — Сперва вздымаю на гафеле свой синий чулок. Если не помогает, демонстрирую соискателю любовь в три тысячи вольт. Он дымится, искрит, потом с криком убегает. А вот Коленька не такой. Коленька замечательный. Коленька лучше всех, потому что он настоящий мужчина. Но уж больно прост. Вечерком собираются контринтуитивисты на чашку чая. Так он чай пьет добросовестно до часу ночи, а на вопросы «не правда ли, дорогой вы наш этот самый» отвечает «ага!»

Глаза у Анастасии блестели, но смотрели невидяще, и по всему чувствовалось, что монолог этот адресован кому-то, все понимающему, кто может успокоить и приголубить, и сказать, что все будет хорошо. То есть не мне.

— Значит, так. Я теперь знаю, в чем мое призвание. Я из него сделаю человека. Он у меня по характеру мазка будет отличать кватроченто от чинквеченто, выпекать в день по семь-восемь теорий психоконстантности и локоморфизма и сочинять рубаи на арамейском. Я. Его. Подниму. До себя.

На домашнем видео, которое располагалось в этом же огороженном акустическим барьером углу, был прикреплен снимок Коленьки. «Задурил девушке голову, злодей», — с укором подумал я. Коленькин фотовзгляд, исполненный непоколебимого душевного равновесия и приветливости, видимо, встретился со взглядом Анастасии.

— Но, честно говоря, при всем при том мне хотелось бы, чтобы он оставался таким, какой есть. В глубине. Я не отвергаю компромиссы. Вовсе не хочу, чтоб он был у меня под каблуком. Я, например, стараюсь привыкнуть к этому самому… Одеколон есть такой зеленый, гадость ужасная.

— «Шипр».

— Вот-вот. У каждого свои слабости. В общем, работы мне предстоит много. Причем работы… — Она вдруг понизила голос, хотя нас никто не мог услышать. — …по специальности. Вот так.

Я изобразил на лице удивление и заинтересованность.

— Про параллельный перенос генетической информации читал?

Вот тут-то меня в первый раз кольнул страх. Я как будто очутился в заторможенной нереальности сна, где весомость обретает даже самая несуразная угроза.

— Эксперименты с генетическим кодированием человеческих качеств проводились лишь на стадиях, предшествующих оплодотворению яйцеклетки. А почему бы не попробовать переделать уже готового человека? Кто сказал, что это невозможно? Ведь каждый постоянно находится под воздействием параллельного переноса, в нашу плоть ежесекундно вторгаются гены других людей, зверей, рыб, растений, простейших… Химико-физический механизм этого явления до сих пор неясен. Но это только потому, что им еще никто как следует не занимался — я выясняла, поднимала все публикации по этой теме. Ты только представь, ты сможешь близкого тебе, любимого человека сделать еще ближе и любимей. Сделать его таким, каким мечтал его видеть! Старые разговоры про то, что любовь ослепляет, что мы любим не конкретного человека, а его идеализированный образ, а потом приходит узнавание, разочарование, крушение иллюзий… Кто откажется от уверенности в счастье, от его детерминированности, если хочешь? Я — не собираюсь. Я его выкую собственными руками. С точностью до сотой ангстрема. Не о таком ли приворотном зелье мечтали все женщины?

Под потолком сплетались в змеиные клубки голубые молнии, по стенам сползали вниз пульсирующие волны прозрачного огня, фигуры танцующих окутывало многоцветное колеблющееся марево, и все это происходило в абсолютной тишине, и мне стало казаться, что я в темном кинозале смотрю фильм про себя и про Анастасию, и постановщик фильма — явно невротик, и тягостное кино все не кончается, и когда же, черт возьми, промелькнет конечный титр и в зале включат свет?

— В конце концов, я сама тоже должна чем-то поступиться, — говорила Анастасия. — Я тоже могу научить себя вдыхать с упоением «Шипр» и грызть заусеницы.

— Понимаешь, — начал я, вкладывая в слова максимум убедительности. — Мне кажется, незачем городить такой огород. Сделай допущение и представь себе, что Голубчикову все это совершенно не нужно. Это представить не трудно, верно? Теперь сделай усилие и переходи к следующему допущению: тебе самой это тоже совершенно ни к чему.

— А что тогда нужно делать?

— Ну как — «что»? — смешался я. — Ну, как-нибудь так, без этого… Он человек простой, ты ему и так нравишься.

— Глупости, ему нравятся во мне лишь отдельные детали, а выделять во мне излюбленную часть нечего, я синкретична и обаятельна в своей синкретичности! — выпалила Анастасия, набрала воздуху и снова понеслась: — Я такая, какая есть, и он будет таким, какой есть, но еще и таким, каким я его хочу видеть, и сама я буду, какой он хочет…

От Анастасии я отправился в аэропорт и в четыре утра улетел на Алтай, к Телецкому озеру. Там у меня был знакомый пенсионер. Мы ловили «на мушку» хариуса в устье Чулышмана, лупцевали друг на дружке комаров, я храбро купался в ледяной воде. Отпуск проходил хорошо.

К его концу я вернулся домой, чинно нанес визиты всем родным, покуролесил с друзьями детства, наелся маминых капустных пирогов и, как никогда, ощущал прекрасное земное притяжение. К Анастасии отправился, не предупредив заранее по видео.

Фантазия рисовала картины, от которых стыла кровь. Вот Голубчиков, весь в красных аллергических пятнах, судорожно терзает клавиатуру, а на экране с сумасшедшей скоростью возникают строчки исследовательской работы «Гомеровский эпос в эстетике Гегеля». А вот он, вспотевший и трясущийся от процессов, бурлящих в его генетических закромах, на негнущихся ногах подходит к роялю и с исступлением и мукой начинает наяривать что-то несусветно авангардное. И так далее. Но беспокоиться, конечно, следовало не за Коленьку.

Подбородок у Анастасии был по-прежнему гордо поднят, но теперь, увы, это производило скорее комичное впечатление.

— Все! — объявила она, усевшись напротив меня в кресло. — Было и прошло. Волны моря житейского и тэдэ.

Она забарабанила пальцами по полировке стола.

— Видеть. Его. Больше. Не могу. Чаю хочешь? Сейчас принесу.

Она зазвенела чем-то на кухне, раздалось гуденье. Хлопнула дверца холодильника.

— Может, я и сумею активизировать чужеродные гены, заставить их «играть» в новом оркестре. Или когда-нибудь ради спортивного интереса займусь самым длительным и нудным: формализацией метафоры «идеальный Коленька» и подготовкой генного «набора вторжения». Но ты был прав. Это действительно никому не нужно — ни ему, ни мне.

Молчание. Звяканье ложечки о чашку.

— Додумалась: сотворить гомункулуса, приятного во всех отношениях. Он и так гомункулус, дурак непуганый, самодовольный енот!

Я раскрыл было рот, чтобы вступиться за Голубчикова, но тут Анастасия решительно встала, направилась к видео и со словами «А вот я сейчас ему об этом и скажу» ткнула клавишу. Одну-единственную, из чего я сделал вывод, что нужный индекс все еще не выведен из оперативной памяти.

На экране появилась Коленькина мама.

— Здравствуйте, Колю позовите, пожалуйста.

— А он спит.

— Тогда передайте ему, что…

— …и не велел будить. Хотя… — Коленькина мама, как и все мамы, явно была не прочь стать бабушкой. — Разбудить, может, все-таки?

— Нет! Не надо! Пусть спит.

Экран погас. Динамик объявил погоду на всех материках. На Алтае шел дождь. Мой пенсионер, накинув дождевик, рыл широким ножом сырую землю, выкапывал золотой корень. А может, бродил по зарослям бадана, обрывая нижние почерневшие листья, — если их заварить в кипятке, от десятка болезней помогает.

— Чуть не забыл, я тебе хариусов копченых привез. Возьми там, в прихожей

Владимир Соколовский

МЕРЦАЮЩИЙ МИР

Рассказ

По сухой погоде Санька Синюхин мог объехать всю свою зону, с самыми крохотными деревушечками, за три часа. Однако сушь этим летом стояла редко, а хороших дорог не было вплоть до райцентра. И колесил Санька, измотанный и взмокший, на надорванном частыми буксовками «газике» по деревням и полевым станам, проклиная свою молодую жизнь. Он был «кинщик». Да вдобавок еще и шофер.

Выпихнутый нынешней весной из ПТУ с правами шофера и дипломом киномеханика, он приехал в районную киносеть и, получив в распоряжение обшарпанный «газон» с киноустановкой, заездил, засновал по деревням. Постоянным своим зрителям он пришелся по нраву, и одарен был прозвищем «Кокоть». Происхождение его вряд ли кто сумел бы теперь объяснить, но — странное дело! — именно оно, как никакое другое, отражало и Санькину внешность, и характер, и — что там еще? — остальное, словом…

Долговязый, мосластый и нескладный, в измазанной, завязанной на голом пузе цветастой рубахе, с мелкими светлыми кудряшками, спадающими на плечи, длинноносый и медлительный — таким предстал Кокоть перед любопытными селянами. Сначала его звали «битла», но не привилось: свои ребята тоже ходили длинноволосые. Встречали добродушно, с симпатией: нравился его спокойный, созерцательный вид, с которым он, как Петр Первый, в огромных бахилах с отворотами месил грязь вокруг застрявшей передвижки; серьезность, с которой он, продув нос, изрекал верные мысли, вроде: «Поспешай не торопясь», «Запас карман не дерет!» и т. д.; то, что не пил и не курил. А главное — то, что Кокоть самозабвенно любил кино.

Да-да. Автомашина, с которой ему волей судьбы пришлось иметь дело, вряд ли была ему симпатична. Рыкающее, неспокойное, трясущееся чудовище. А полазьте-ка хоть бы пару раз под ней, утонувшей в районных хлябях, — и посмотрим, много ли у вас останется уважения к этому виду техники.

Зато кино… о! Самую затрепанную, самую казанную-переказанную ленту Санька готов был смотреть еще и еще невероятное число раз. Невероятное! И, настраивая передвижку, каждый раз нервничал и переживал. Кончалась часть, изображение исчезало с растянутого под небом холста, зрители кричали: «Сапожник!» — а он смотрел в темноту, шевелил губами и автоматически отругивался: «Да погодите!» Для него сюжет так и не прерывался: раскручивался и раскручивался в мозгу по неведомым, ни разу не повторяющимся линиям.

У тети Тони с кинопрокатского склада Кокоть моментально стал своим человеком: в кино эта старая толстая женщина почти не ходила и все свои кинематографические познания черпала от Саньки. Она принимала на веру и его немыслимое вранье, когда вместо одного фильма Синюхин начинал рассказывать совершенно другой, с тут же придуманной канвой. Кладовщица ахала и бегала по складу, всплескивая руками. Так что там все было нормально. Там — б л а т. И новенькие, недоступнейшие другим киномеханикам ленты увозил хитрый Санька в свои дальние кочевки.

Так случилось и на этот раз. Таинственно затихнув, на цыпочках, тетя Тоня двинулась к стеллажу и остановилась перед банками. Приклеенная бумажка возглашала название: «Галантное приключение кавалера де Фюфона». Кокоть потянул к коробкам дрожащие руки…

Выехав за город, он свернул на разбитую лесную дорогу, на первой же поляне подвесил к елке экран и до одури крутил только что приобретенный шедевр.

Сюжет его был таков. Странствующий дворянин, граф де Фюфон, спасает прекрасную герцогиню от напавших на нее дорогой разбойников, во главе которых — некто в голубом бархатном плаще с вышитой пурпурной розой. Побитые разбойники, ругаясь, уносятся, а потрясенная красавица томно склоняется на грудь удачливого кавалера.

Путешествие окончено. Париж. Прощаясь, герцогиня назначает славному де Фюфону свидание в одной из башен своего замка. Пробираясь вечером к месту встречи, граф встречает главаря похитителей — незнакомца с пурпурной розой. Они узнают друг друга. Схватка, кавалер ранен в плечо, его противник скрывается.

Раненого де Фюфона подбирает бродячий театр. Кроткая актриса Мадлен выхаживает его. Любовь. Граф становится актером и колесит по Франции.

Фургон въезжает на постоялый двор. Из проносящейся навстречу кареты к ногам кавалера падает платок. На нем — вензель герцогини. В карете напротив прекрасной сидит таинственный похититель. «Злодеяние свершилось!» — скрежещет зубами де Фюфон и верхом бросается в погоню. Малютка Мадлен в безутешном горе.

На далеком проселке у кареты герцогини отваливается колесо. Подоспевший кавалер выволакивает соперника наружу, дерется с ним на шпагах и протыкает насквозь. «Кто был этот злодей, герцогиня?» — царственно спрашивает он. «Это… мой муж, герцог д’Анвиль. Я… обвенчалась с ним на прошлой неделе…» — слабо отвечает женщина и валится в обморок. Де Фюфон потрясен. В это время возвращается посланная за кузнецом стража герцога, и на крестьянской телеге их — связанного кавалера, раненого герцога и его несчастную, бьющуюся в припадке горя жену — везут в герцогский замок.

Герцог поправляется. Однако он непреклонен: именем короля приказывает казнить поднявшего на него руку. В это время в поместье въезжает бродячий театр. Узнав об участи, что грозит ее возлюбленному, малютка Мадлен припадает к ногам герцога и признается, что носит под сердцем плод своей любви к де Фюфону. Растроганный д’Анвиль прощает кавалера.

Кончался фильм так: фургон выезжает из замка, счастливый кавалер сидит рядом с малюткой Мадлен, герцог и герцогиня верхом провожают их, — и словно невзначай красавица снова незаметно роняет платок в руки де Фюфона. Он прячет его на груди, задумывается, а вечером летит на коне к замку. Вот тихий свет озарил окошечко в башне — скорей, скорей! Что ждет там кавалера? — может, любовь, может, смерть…

Несуразности начались у Саньки Синюхина где-то день на третий. Весь сеанс на полевом стане он провел в обычной полудреме, мысленно направляя действие по своему пути: размышлял, что мог бы сделать де Фюфон, обладай он в момент своего пленения обыкновенным автоматом, пусть даже не современного образца. Однако к концу картины его охватило какое-то странное беспокойство: будто что-то случилось, пока он пытался вооружить героя не свойственным эпохе оружием. Зрители вроде остались довольны, не роптали. Что же случилось? Всю ночь Кокоть проворочался с боку на бок и на другой день ходил злой и насупленный.

Вечером он приехал в дальние Никуличи, настроил аппарат и впился глазами в ярко подсвечивающийся цветными красками экран.

…Все началось со сцены на постоялом дворе. На этот раз карета не выезжала навстречу бродячему театру, а стояла в глубине двора. В ней сидела задумчивая герцогиня и перечитывала письмо де Фюфона, где он назначал ей свидание на этом дворе. Появился запыленный герцог д’Анвиль с отрядом всадников, закричал: «Сударыня, отдайте письмо!» Она в отчаянии стала запихивать его в корсет, и тут во двор въехал фургон с театральной труппой. Злая гримаса перекосила лицо герцога, он потянулся к груди красавицы, требуя письмо, но был остановлен криком: «Готовься, злодей!» Это де Фюфон со шпагой бежал ему навстречу. Кавалер ранит герцога, красотка Мадлен падает на тело раненого, рыдая: «О, мой возлюбленный!» А дальше началась уже такая каша, не имеющая никакого отношения к первоначальному сюжету, что Саньке оставалось только озадаченно моргать и трясти кудрявыми патлами. Ну и ну…

А зрители так ничего и не узнали. Они хохотали, посвистывали, а в местах с любовными сценами емко крякали. Разошлись, похваливая кинщика, который не то что другие, — не возит разную чепуху.

Но сам-то Кокоть как мог вынести надругательство над любимым искусством?! Отказавшись категорически от ночлега в деревне, он яростно заводил «газик», рвал рукоятку. Переваливаясь на ямах и разбрызгивая грязь, передвижка с воем скрылась во тьме.

В этот раз он не стал изощряться, искать какую-то поляну, устроился прямо на дорожной обочине, подвесив экран на телеграфный столб. Знал, что вряд ли кто поедет ночью по хляби в дальнюю деревню. Дрожа от возбуждения, включил аппарат.

…Теперь де Фюфон вообще был злодеем. С герцогиней, красавицей-злодейкой, он колесил по Франции, преследуя и мечтая настичь в смертной своей погоне героя-герцога д’Анвиля, беззаветно преданного королю. Герцог переодевался, прятался под личиной богатого актера, и Мадлен, любимица публики, дарила ему ласки в номере какого-то мрачного постоялого двора. Но справедливость торжествует: злодеи схвачены, их ведут на эшафот. И вот уже герцогиня с позорного помоста бросает платок со своим вензелем стоящему неподалеку д’Анвилю. Он вздрагивает, прячет платок и вдруг, вскочив на лошадь и обнажив шпагу, начинает пробиваться к эшафоту, с которого тянет к нему руки прекрасная женщина. Вот он уже рядом, мечутся палачи, возбужденно озирается де Фюфон…

— Сейчас же прекратить безобразничать! — крикнул с передвижки Кокоть. Крикнул, испугался, хотел выключить аппарат, но никак не мог дрожащими руками нашарить выключатель.

Сразу после окрика движение на экране замедлилось. Толпа, сквозь которую герцог пробивался к эшафоту, ахнула и застыла с открытыми ртами. Сам же д’Анвиль обернулся к Саньке и сказал, недовольно морщась:

— Что вы хотели, достойный юноша?

Палач сел на круглую, похожую на пень, тумбу, где только что собирался рубить головы, сложил на груди руки и зевнул. Де Фюфон принялся чистить какое-то пятно на рубашке. Красавица же герцогиня наклонила к плечу головку и подмигнула Саньке: лукаво, значительно — так, что знобь, ударившая в виски, моментально пролилась на все тело, до пяток. Он наконец-то нашарил выключатель, повернул его… Однако изображение и не думало исчезать: так же светилось, струилось красками полотно, и так же продолжали жить и разговаривать помещенные в этот квадрат люди.

— Кто вы, дитя мое? — пожевав губами, спросил толстый аббат-исповедник.

— Я киномеханик! — гордо сказал Санька Синюхин. — А вы прекратите… это непорядок!

Замешательство усилилось: все сгрудились в кучки и стали о чем-то толковать, озадаченно оглядываясь на аппарат, на настороженно таящегося за ним парня.

— Каковым бы ни было ваше ремесло, любезный мсье… — с достоинством и обидой начал аббат, но был прерван. Подобрав длинные юбки, красавица герцогиня спрыгнула с помоста, протиснулась сквозь толпу и, вмиг оказавшись на переднем плане и заслонив всех, сказала, протянув руку к аппарату, за которым прятался от ее удивительных глаз Санька:

— Но почему бы любезному мсье самому не подняться к нам, дабы мы вместе могли разобраться в мучающих его несообразностях жизни?

Санька хотел присесть и зажмуриться, прижаться лбом к металлу, чтобы успокоить бухающую в голове кровь, но ничего не получилось — такой нежный, такой звонкий голос тек с экрана, совсем рядышком…

Красавица надула губки:

— Что же вы не подойдете? Дама протягивает руку… фуй, это даже неприлично!

Кокоть мешком свалился с киноустановки. Вяло, заторможенно изгибаясь, поднялся, почесал ушибленную ногу и захромал к экрану. Большими костлявыми пальцами ухватил за запястье пухлую руку красавицы, и без особых усилий был втянут ею на площадь. Здесь, освещенный ярким солнцем, он зажмурился и стал тереть глаза, нахохленно осматриваясь. Странное впечатление: стоило шагнуть за какую-то черту — и вот ты уже в другом пространстве, тоже трехмерном и наполненном жизнью. А вглядишься — и там, за порогом, который только что перешагнул, увидишь старенький свой фургончик, услышишь, как сладко вскрикивают и шлепаются в колеях лягушки, как шумит вдоль дороги темный непролазный лес…

Взяв Саньку за руку, герцогиня повела его к помосту — туда, где народ бурлил и удивлялся явлению незнакомца. Возле дощатого эшафота она повернулась к Саньке, дотронулась до подбородка и воскликнула:

— Глядите, друзья, а ведь он совсем недурен!

Де Фюфон отвернулся с судорожной усмешкой, а д’Анвиль глухо выругался. Странная веселая жуть овладела Синюхиным. Он выпрямился и, не обращая ни на кого внимания, коснулся плеча женщины. Она чуть откачнулась и пробормотала, прикрыв глаза:

— Что же вы можете предложить женщине, сударь?

Припомнив читанные романы, а еще больше — смотренные раньше фильмы, Кокоть ответил с достоинством:

— Руку и сердце, мадмуазель!

Ответ вряд ли пришелся герцогине по вкусу, это Санька уловил по реакции: искривив лицо, она крикнула визгливо:

— Да оставьте их при себе! Мне скучно, разве вы не видите? Как все примитивно, господи! Мне скучно, скучно — вы слышите, граф?

— Кони отдохнули, сударыня! — с эшафота отозвался де Фюфон. — Карета к вашим услугам, прошу!

Спускаясь с помоста, он отдал герцогине галантный поклон и сквозь редеющую толпу повел ее к углу площади — там цокала копытами, нетерпеливо перебирая ногами и высекая из булыжника искры, шестерка запряженных в великолепную карету рысаков. Вслед пучился с помоста палач. Вдруг схватил что-то, лежащее рядом с тумбой, и затрусил следом за удаляющимися жертвами. Догнал и бережно накрыл плечи де Фюфона лиловым бархатным плащом с искусно вышитой пурпурной розой. Слуга отворил дверцу, опустил подножку — и вот они уже скрылись в темной утробе кареты. Карета вихрем промчалась мимо Синюхина и д’Анвиля. Это зло, свирепое и обольстительное, поскакало по белому свету творить свое дело. Быстро нагнувшись, Санька смахнул с мостовой упавший к его ногам платок с вышитым вензелем и, скомкав, сунул в карман. Заметил ли герцог это движение? Он был бледен, острая бородка его, задравшись, метила, словно указка, направление, в котором стремились исчезнуть недавние враги. Борода вздрагивала, и рука сжимала эфес богатой дворянской шпаги.

— Вперед же, отважный юноша! — вскричал д’Анвиль, схватив Санькину руку. — Мы не дадим свершиться измене! За честь, за родину!

И уже вели двух пляшущих коней в роскошных седлах.

— Это все так, — уклончиво сказал Кокоть. — Только мне идти бы надо, сами видите — целое хозяйство. — И он показал на обочину старой деревенской дороги, где жался к лесу «газик» с кинопередвижкой, скупо освещаемый бликами происходящих на экране событий.

— Хорошо здесь у вас, только пора и честь знать, уж извините… — и Кокоть сделал движение, будто собирался спрыгнуть с полотна.

Герцог захохотал и удержал его за ремень:

— Не торопитесь так, юноша! Неужели вы хотите уйти? Я вам не верю, право. Уйти оттуда, где вы можете прожить не одну, простую и определенную судьбой, а тысячи жизней, и все — удивительные и необычные? В них не будет никакой логики, но не будет и границ для перехода из одного существования в другое, еще более сладкое и гибельное. Не уходите, останьтесь. И — по коням, дружище!

Тут они вскочили на коней и полетели по звонким мостовым и пыльным проселкам — туда, где горели костры, бродили нищие в рваных плащах и плакали далекие возлюбленные. Там отдаст Санька Синюхин платок таинственной герцогине и сам взойдет за нее на эшафот.

Тем временем снова нарушилась тишина, стывшая над лесной дорогой: это застрекотал аппарат. Словно невидимый механик включил его и заставил ленту крутиться в обратную сторону. Люди и события наматывались на узкую ленту и укладывались в кадры. Мощная неведомая сила уже подкатывалась к голове, к грудной клетке, готовая сплющить Саньку Синюхина, сделать его плоским, двумерным. Санька задохнулся и умерил стремительный скач коня. Новый мир принимал его к себе. Неясный, мерцающий, совсем-совсем неправильный — и тем больше пленительный. Но из него уже не существовало пути назад — вот что было страхом. Не вставать больше на зорьке, не бежать спозаранку на речку — таскать рыбью мелюзгу; не доставлять радость усталым людям, не казать им вечерами заветные картины с тети Тониного склада; не идти в армию нынешней осенью…

Вместо этого предстояло бросать ковбойское лассо, нестись в придворной мазурке, охотиться в каньонах за бледнолицыми, сидеть в рассветном кабинете, где усталый недосыпающий майор предложит ему свою папиросу…

Стало жарко, нехорошо, бешено колотилось сердце, и липкое пространство уже готово было сомкнуться над ним. Из последних сил, с хриплым рычанием он дернул поводья и колотнул в брюхо коня острыми шпорами.

Словно птица рванулась с экрана и полетела над поляной. Всадник грузно бухнулся в траву, а лошадь, длинно и пронзительно визгнув, вернулась на белое полотно и с дробным топотом помчалась вдаль по уходящей в глубь экрана дороге в поисках нового хозяина. Быстрые пыльные облачки взметывались из-под копыт, а нарядные пейзане у аккуратных домиков что-то кричали вслед.

Пошел дождь. Он мелко сек колеи, по которым с натужным воем ползла машина. Ехать пришлось долго, с буксовками, и к концу рейса Санька совершенно выбился из сил. Он клонился, мотал головой, отгоняя сон, и часто вытирал лоб кружевным шелковым платочком с крохотным золотым вензельком. Руль скользил в мокрых ладонях, фары уже не пробивали серый рассветный воздух. С дождем уходила ночь, лужи из-под колес переливались в кюветы. Но ничего, за день дорога подсохнет, и вечером снова можно будет ехать. Теплый стан, табачные дымочки, комары жалят в длинную шею. И непременно на обратном пути найдется место, где Кокоть остановит машину, подвесит экран и включит аппарат. Прибежит, остановится ли как вкопанный конь с роскошным седлом, придет ли за платком прекрасная герцогиня?

Критика и библиография

Е. Тамарченко

УРОКИ ФАНТАСТИКИ

Заметки критика

Не ищите научного понятия о фантастике, то есть точного раскрытия ее сути, в словарях и энциклопедиях: его нет. Раскрыв соответствующую статью «Краткой литературной энциклопедии», читаем: «…метод… отображения жизни, использующий художественную форму — образ… в котором элементы реальности сочетаются несвойственным ей в принципе способом» (КЛЭ. М., 1971. — Т. 1). Или (в «Словаре литературоведческих терминов». М., 1974): «…мир причудливых представлений и образов, рожденных воображением на основе усвоенных ранее фактов реальной жизни». Но что фантастика отличается от действительности, можно знать и без словаря. Многое написано о научной фантастике, в особенности в послевоенные годы. Но об НФ, как правило, говорят, не ответив ясно, какова суть фантастики как фантастики, без видовых эпитетов. Не значит ли это ставить телегу впереди лошади?

В целом в нашем литературоведении есть публицистическая критика современной НФ, часто яркая, история отечественной и, отчасти, иностранной фантастики, растущая библиография. Есть ценимые во всем мире исследования М. М. Бахтина о Рабле и Достоевском (создателе «фантастического» реализма), А. Ф. Лосева в области мифологии, В. Я. Проппа о сказке. Но ни в нашей, ни в мировой науке проблема фантастики не поставлена в достаточной мере теоретически. Не потому ли обычно без слова «фантастика» и обходятся первоклассные исследователи ее граничных явлений и предистоков? Приращение понятия о фантастике идет в основном через анализ НФ, сегодня достаточно признанной и ценимой в ее достижениях. У нас есть интересные наблюдения в этой области Е. Брандиса, А. Бритикова, Вл. Гакова, Ю. Кагарлицкого, В. Ревича, Ю. Смелкова, А. Урбана и других авторов. Сделаем первые шаги к понятию о фантастике также через НФ, однако со своей, более общей целью.

За последние пятнадцать лет в изучении НФ очевиден новый этап. Для нее предложены — пока, увы, в основном на Западе — солидно разработанные концепции, множатся специальные научно-критические журналы и созданы первые энциклопедии (наиболее яркая — авторами основных стран английского языка во главе с П. Никколсом). Но отсутствие обобщающего понятия о фантастике сказывается и сегодня. «Что такое фантастика» представляют по-прежнему либо интуитивно ясным, либо слишком сложным вопросом (что, в конце концов, очень близко). Но это значит, что и новые подходы к научной фантастике вряд ли достаточны для нее (поскольку нельзя понять часть вне точных рамок целого). Эту неудовлетворительность нетрудно было бы выявить обычным способом критики, через анализ противоречий и несоответствий предмету. Но критика, которая только разрушает, в сложных случаях неоправданна.

Будем исходить из того, что и за частными, но удачными мыслями находится, пусть неявно для самих авторов, верное восприятие природы фантастики. Существующие выводы механически или эклектически несоединимы. Но, выразив неявное в ясном понятии, мы и получим тот центр, к которому незримо сходятся радиусы сегодняшних представлений. Конечно, чтобы найти, нужно знать, что ищешь. У нас есть такое предположение о сути фантастики.

Предпосылкой, скрытой за лучшими теоретическими суждениями, является  п р и н ц и п  г р а н и ц ы. Ф. М. Достоевский писал: «Нам знакомо одно лишь насущное видимо текущее, да и то по наглядке, а концы и начала — это все еще пока для человека фантастическое». В области фантастического действительно сходятся истоки и цели вещей и без опосредовании, впрямую встречаются всевозможные крайности. А крайности и есть ограничивающие, предельные явления жизни и духа. Действие происходит обычно «на краю света» (Г. Гуревич), а в основе-образа лежит «противоречие возможного и невозможного» (КЛЭ, статья «Фантастика»). Но, впрочем, это может быть и любое другое противоречие, например будущего и прошлого. А «край», если его понимать не буквально, а широко, есть  г р а н и ц а, где и сходятся противоречия, и тогда это нечто самое важное как в фантастике, так и для ее научного понимания. Уже в названии жанра обнаруживается встреча в НФ «двух культур» — естественнонаучной и гуманитарной, значительно разделившихся в нашем веке.

Для Тодора Цветанова (Франция) фантастическое в литературе предполагает заложенную в тексте возможность взаимоисключающих объяснений художественного события: как вызванного естественными либо, напротив, сверхъестественными причинами. Когда произведение вызывает такие колебания восприятия, перед нами, по Цветанову, фантастическое произведение. Дарко Сувин (Канада) определяет НФ (science fiction) как литературу «познавательного остранения», где познание сближается с наукой (science), а «остранение» — с природой художественного слова (fiction). Центральное при этом понятие «остранения» подразумевает, по искусствоведческой традиции, резкий сдвиг, создаваемый художником в передаче привычного и знакомого — «искусство делать привычные вещи странными», как говорил Новалис, немецкий романтик. Роберт Скоулз (США) дополнил эту концепцию мыслью об эпохах, в которые человек начинает сознавать себя частью космоса и которые способствуют поэтому росту возможностей и престижа фантастики. У нас ту же идею самостоятельно развивает Т. Чернышева. Но приобщение к космосу как историческое и психологическое событие и означает переход к существованию на границе, как бы «на пороге» бескрайней вселенной. И исторические эпохи такого рода внутренне переломны, революционны, или же пограничны.

Гэри К. Вулф (США) проанализировал некоторые основные образы научной фантастики (межпланетный корабль, робот-гуманоид, город будущего), чтобы показать, что они содержат в себе встречу известного и неизвестного, человеческого и механического, обжитого и чуждого. Дж. Хантингтон (США) говорил о «парадоксе свободы и необходимости», который представляет наука, и прежде всего в научной фантастике. Если наука привычно есть осознание естественной принудительности законов природы и позволяющее опираться на них в человеческих целях, то в НФ она орудие и символ свободы человека, почти беспредельной. Это — важный и специфический случай сдвига границы между крайностями в НФ: в единстве противоречия свободы и необходимости акцент переносится «влево» и падает на «свободу».

Сопоставим с этим мнение Д. С. Лихачева по поводу сказки. Первичное ее свойство — «отсутствие сопротивления среды, постоянное преодоление законов природы…». Чтобы объяснить эту внутреннюю свободу сказки, и понадобилось все ее «техническое вооружение»: волшебные предметы, помощные звери… колдовство и пр.». Но это — относительно позднее по происхождению и только частичное объяснение органики сказки. «Колдовство не «покрывает», не объясняет собой всех чудес сказки. Все эти шапки-невидимки и ковры-самолеты — «малы» сказке». И советский, и американский ученый указывают, собственно, на общую особенность всякой фантастики. Фантастическое начинается на границе законов природы, и фантастика существует постольку, поскольку она выходит за эти границы и не покрывается логической мотивацией и объяснением.

Марк Анжено (Канада) вскрывает, как мы бы выразились, пограничную природу значения в фантастических текстах. Они строятся, постепенно вводя читателя в неизвестную ему, в особенности вначале, область терминов, понятий и ценностей нового и иного мира, языка, мышления. П. Никколс не считает возможным дать НФ единое определение, но полагает, что ближе всего к ее сути сквозная для научной фантастики идея — образ  о т к р ы т и я, «концептуального прорыва» на новые уровни познания и оценки. Это и иллюстрируется в тексте «Энциклопедии научной фантастики» средневековой гравюрой. Странник, достигнув края земли, заглядывает за грань неба и с изумлением видит скрытые там колоссальные механизмы, движущие небесные сферы.

Но довольно примеров. Ведь цель не в них: достаточно продемонстрировать общий принцип. Впрочем, примеры показывают, хотя бы отчасти, характер и уровень поисков в эстетическом познании научной фантастики. Внешне это пестрая и несогласованная картина. Внутренне в ней обнаруживаются общие основания. Важнейшее из них — принцип границы.

Граница, в конечном счете, есть точка, где неразличимо сливаются и (или) неслиянно и нераздельно присутствуют разграничиваемые области и противоречия. Воспользуемся наглядным примером. Разделим чистый лист какой-то чертой, «границей», на две части. Они могут различаться как правое и левое, верх и низ, плюс и минус и в любых иных отношениях и значениях. Важно следующее: линия границы будет единственным местом, где «правое» и «левое» «плюс» и «минус», «верх» и «низ» и т. д. неразличимо сольются — либо, если мы внутренне продолжим их различать, будут как бы духовно присутствовать в этой линии, не занимая пространства (кроме ее протяженности). Что и значит — «неслиянно и нераздельно» присутствовать. Но разделим наш лист еще одной чертой, которая пересечет первую. Местом пересечения и будет  т о ч к а — вполне беспространственная, лишенная и протяженности, г р а н и ц а  г р а н и ц. Это и есть средокрестие противоречий, любых, как угодно разделяемых областей — ведь через точку можно провести неограниченное множество линий, делящих наше поле (а если границей сделать плоскость, то сферу) в бесконечности объективных и заранее условленных отношений — пространственных, ценностных, смысловых. Такова модель — очень грубая, но доступная, так сказать, ощупыванию.

Фантастика (и в первую очередь современная) представляет культурное, логическое и образное единство, во всех планах переломное, переходное, находящееся в спорах с самим собой. Конечно, в широком смысле принцип границы есть общее условие жизни духа. В каждом явлении культуры налицо внутренние противоречия, переходность и устремленность за собственные пределы. Но в фантастике эти черты выступают в концентрированной, центральной и всеобъемлющей форме. В пограничности — природа фантастики, как внутренняя ее суть, так и характерные внешние признаки. Фантастика той или иной эпохи есть  с р е д о т о ч и е  ее противоречий: общественно-исторических и культурных, познавательных — научных и философских, личностных, эстетических (ибо она использует традиционные для искусства темы и средства вместе с такими, которые эпохой считаются лежащими за пределами искусства). Ф а н т а с т и к а  и  е е  х у д о ж е с т в е н н ы й  м и р  я в л я ю т с я  г р а н и ц е й  г р а н и ц  в культуре конкретного времени.

Этой особенностью и вызваны чудеса и странности внутрифантастического времени и пространства. Ведь граница границ есть такая точка, которая, будучи внепространственной, то есть не имея размеров, включает в себя буквально все. Пространственно-временные особенности, связанные с «границей границ», и есть то, что известно и прежде всего возникает в сознании под именем «фантастического». Это во многом внешнее (ибо пространство связано с формой), но значительное для фантастики измерение. Оно целиком охватывает историческую совокупность явлений искусства, заслуживающих, с сегодняшней точки зрения, слова «фантастика».

Фантастическому как общей черте мифа, сказки, религии, научной фантастики можно дать пусть формальное, но точное определение. Ф а н т а с т и ч е с к о е  е с т ь  «в с е  в о  в с е м». Таково понятие его, краткое и ни на что постороннее не ссылающееся. Оно указывает, что фантастика — «мир без дистанций», не знающий пространственно-временных барьеров и запретов реальности, ее непроницаемых масс и непроходимых пустот; что здесь допустимы мгновенные внешние и внутренние контакты — перемещения быстрее света, телепатия, телекинез, превращение существ и явлений друг в друга и во что угодно — словом, бесконечные переливы «всего» во «все».

Правило «все во всем» давно установлено для мифа его исследователями. Но это как раз черта, которая  о б ъ е д и н я е т  миф и иного рода фантастику, выступая в качестве общего знаменателя фантастического. Она связывает типы фантастики, все же остальное их разделяет. Таким образом, правило, найденное как характеристика мифа, есть отличительная черта не какого-то отдельного вида, а фантастического как рода искусства. Это, если угодно, абстракция, но обязательная для понимания границ фантастического и наполняющаяся различным содержанием в каждом из его типов.

Как известно, с исторической точки зрения миф — это не фантастика. Различие ясно: в миф верят, «в нем живут» (С. Аверинцев). Но, тем не менее, есть любопытная особенность, сближающая современную фантастику с мифом и отделяющая ее от реалистической классики. Мы сопереживаем героям последней, сознавая, однако, что между их и нашим миром пролегает невидимая граница, отделяющая искусство от жизни. Этого рода внутренняя граница в мифе отсутствует, а в современной научной фантастике  с и л ь н о  о с л а б л е н а. В НФ определенных исторических периодов, впрочем, кратких — и очень порой экстравагантной НФ, — это тончайшая грань для  в п о л н е  в о з м о ж н о г о. Отсюда и сегодня наличие множества маленьких дон-кихотов своего рода, активно пересекающих рампу научной фантастики с мечом в руках и переносящих ее методы и ее персонажей в жизнь.

Эстетические барьеры между литературой и жизнью вообще ослабляются в определенные исторические периоды. Условно говоря, это периоды «бури и натиска», т. е. высокой социальной активности, и моменты встречи этой активности с социальной реакцией — как героические, так и элегические (остаточные явления и формы общественного подъема). В литературе это этапы предромантизма и романтизма, порывы и целые эпохи революционной романтики (Чернышевский в России) и т. д. В подобные времена романтические герои (Карл Моор, Чайльд Гарольд, Вертер, Печорин) и в чем-то родственные им герои утопически-просветительской мечты и действия (Рахметов) оказывают колоссальное формообразующее влияние на самую жизнь — литература стимулирует кристаллизацию аналогичного своим персонажам социального типа.

Нетрудно заметить, что подобные этапы культуры и порождаемые ими литературные образы человека связаны с эстетикой фантастического, т. е. идеально-предельного. Строго реалистический художественный тип — например Обломов — может отражать огромные пласты национальной культуры и общечеловеческого содержания жизни, но сознательно подражать Обломову найдется гораздо меньше охотников, чем, скажем, Гамлету. Впрочем, и собственно шекспировский Гамлет, критически к себе относящийся и сурово освещенный автором, толстый и задыхающийся, также не мог стать источником волны европейского «гамлетизма». Понадобилась глубокая перестройка, идеализация и упрощение образа средствами романтического сознания, чтобы в жизни смогли появляться поколения «гамлетов». В реалистическом образе необходимо хотя бы зерно романтической или просветительской идеализации, чтобы у реальных людей появилось желание ему уподобиться. Сошлемся на «Татьяны милый идеал» или Наташу Ростову. Можно утверждать, что перенесение героев и методов литературы в жизнь всегда стимулируется, скрыто либо явственно, эстетикой фантастического — исключительного и пограничного.

Сегодня дистанцию между реальным и нереальным во многом ослабила сама жизнь: то, что было немыслимым еще вчера, ожидает нас за каждым углом. Но есть и внутренние силы в новейшей фантастике, вовлекающие в ее мир некритически чувствующего человека с большей непосредственностью, чем это имеет место в смягченных многовековой традицией эстетического барьера типах литературы. Тонко балансируя на грани достоверного (целиком иллюзорной в конечном счете), мастера НФ создают и между полюсами вероятного и невероятного вольтову дугу особого рода; она способна опалять слабые крылья. Служит она, конечно, в лучших произведениях не прекрасным снам, а тем же старым и вечно привлекательным целям действительности, которым посвящено искусство как таковое.

Но осознать специфику фантастической иллюзии важно. До сих пор об НФ говорят иногда как о «новой мифологии», так или иначе объясняемой, оправдываемой или развенчиваемой. Это понимание не согласуется с истиной по двум причинам. Одна (если передать по-своему мысль, высказанную писателем Робертом Конквестом): в центре НФ — историческое, без конца обновляющееся, переломное время. Миф же, при всем своем бурном кипении и протеизме, связан со статикой вечности. Другая причина — описанная особая напряженность художественной иллюзии. Последняя говорит нам немало о внутренней природе фантастики — навязчивости ее кошмаров и труднопреодолимости влекущих миражей. Вообще говоря, на «границе границ» и это, и другие свойства искусства — его родовые особенности — получают самое острое выражение, как бы гиперболизируются. Тем не менее «новая мифология» не возникает и на границах НФ или бурно развивающейся современной науки. Те, кто так думают, не учитывают существенного различия между суевериями и мифом. Суеверия — плод невоспитанного чувства и поверхностно увлекающегося ума, миф же — явление глубокое, по-своему очень ответственное и серьезное.

Поэтому, при всем сказанном, смысл и диалектика мифа — не просто исходные и наивные в своей мудрости формы сознания, оставленные человечеством в прошлом. Они сохраняются на определенных условиях в сердцевине последующих стадиальных типов фантастики, в том числе и научной, нисколько не превращая последнюю в новую мифологию. Миф как бы возрождается в лоне иных, неведомых ему форм фантастики, вступая с ними в глубокие смысловые связи. НФ сохраняет в себе в качестве живых элементов всю перспективу предшествующих родственных форм в их внутренних масштабах и логике, но помещая их в новые исторические и эстетические рамки отсчета. На ее собственной художественной основе в НФ функционирует не только миф, но и сказка, былички, чудесное и сверхъестественное примитивных и высших религий, готический роман, просветительская сатира, романтическая ирония — словом, звенья ее родословной до самых древних, сегодня, возможно, уже (или еще) не различаемых наукой по именам.

Вернемся к нашей модели. Если в центре ее сосуществуют «нераздельно и неслиянно» такие противоречия, как «плюс» и «минус», «верх» и «низ», «правое» и «левое», то они, конечно, вступают в этом внеразмерном и всеобъемлющем мире в отношение логической оппозиции — но не более. Но, если ввести в тот же «мир без дистанций» и д е и, художественно оформленные как чьи-то личностные высказывания-поступки, или же поступки-высказывания, связанные с прояснением жизни и ее смысла, — тогда эти  г е р о и-и д е и  окажутся в отношениях живого и страстного диалога. Вопросы диалогического бытия слова глубоко разработаны философами нашего века. На Западе пионером был Мартин Бубер. В области слова художественного приоритет во всех смыслах принадлежит М. М. Бахтину.

Первая часть сформулированного выше закона границы говорит об отождествлении на последней явлений мира («все во всем»), вторая — о сосуществовании и диалоге идей и личностно воплощенного слова, также возможном и осуществимом лишь «на границе». Самим единством определения указывается коренное родство фантастики с обширной сегодня сферой реалистического художественного слова — так называемым «фантастическим» реализмом (термин, как известно, введен Достоевским).

Как объяснить это родство? Пространственно-временная форма в фантастике  п р и з р а ч н а: ведь это мир внепространственный, отчего в нем все и перетекает друг в друга. Стихия эта в ходе своего исторического развития и смысловых углублений способна, видимо, к историческому миметизму своего рода. О н а  с п о с о б н а  и  с к л о н н а  в о с п р и н и м а т ь  т е  ф о р м ы  п р о с т р а н с т в е н н о-в р е м е н н о г о  о б р а з а  м и р а,  к о т о р ы е  х а р а к т е р н ы  д л я  д а н н о й  э п о х и. Если образ мира, присущий определенному времени, внутренне фантастичен — как, скажем, в средневековье, — картина мироздания окажется фантастической по форме, как и по сути. Но если господствующие представления о мире реалистичны — как было в середине прошлого века, — то усиливавшаяся на исходе этого периода фантастическая тенденция могла приобрести — и приобрела — внешние пространственно-временные реалистические черты.

Таков был, по-видимому, один из стимулов новаторства Достоевского. Художник этот ориентировался на два различных эстетических требования, две традиции, до него и после него не встречавшихся с такой силой и почти что равновесомо в органически цельном творчестве. Одна была постулатом безусловного и детального реализма, исключительно влиятельного и процветавшего в это время. Другую традицию Достоевский почерпнул наиболее непосредственно из новозаветного слова, ибо в Новом завете впервые и с наибольшей глубиной дана была (и задана) европейской культуре пограничная (трансцендентная в данном случае) установка слова и образа человека, как и сама идея-образ личностно воплощенного слова (герой-идея).

Важно отметить, что Достоевский воспринял и развил в своем творчестве новозаветную традицию  с т р у к т у р н о — то есть как особую установку слова и принципы бытия образов, — а не только тематически (как было, в частности, со Львом Толстым). Конечно, Достоевский так или иначе использовал и родственные новозаветной традиции или смежные с ней достижения и формы иных жанров, фольклорных и чисто литературных, но это уже внутренние вопросы творчества Достоевского, нас здесь не занимающие. Для нас важно подчеркнуть у него синтез реалистической имитации жизни в ее пространственно-временной повседневности и даже будничности с внутренне противоречащей этим принципам пограничной установкой слова и образа, присущей фантастике. Сам Достоевский хорошо сознавал необычность и своеобразие своего реализма, видели это и современники. Правда, чаще поверхностно и враждебно: бросалась в глаза сквозившая сквозь реалистическую задачу фантастическая суть его мира, и это оценивалось как недостаток.

И сегодня есть достаточно талантливые и интересные представители «фантастического» (или, что в сущности близко, «магического») реализма — например в латиноамериканской литературе. Но реализм этой линии прямо сближен с фантастикой; он, можно сказать, осознал свое родство и происхождение, не стесняется их и находит естественными. Не утрачена и традиция более строгого и выдержанного сочетания внутренней фантастичности с реализмом, стремящаяся не оторваться от пространственно-временной реалистической почвы. Тенденция эта в последние годы, как это, быть может, ни удивительно, нашла очень яркое воплощение в североамериканском романе, в котором происходят процессы заметной «русификации». Сошлюсь на переведенные у нас романы Дж. Гарднера «Осенний свет», Уильяма Стайрона «И поджег этот дом» и Роберта Стоуна «Флаг на заре». Вообще литературоведы находят, что «отражение жизни в «формах самой жизни», «детерминирование характеров обстоятельствами», столь обязательное в творчестве классиков реализма, сегодня все больше трансформируется, и картина мира или изображение жизней отдельных людей все чаще выступает в условных формах структур символических и фантастических (или и тех и других одновременно)» (Ивашева Н. На пороге XXI века: О новых формах реализма в литературе Запада. — Литературное обозрение, 1986. — № 3).

Кстати, что такое символ? На это нетрудно ответить, определив фантастическое. Символ — часть фантастического «всего во всем», или столь же фантастической «нераздельности — неслиянности», но такая выразительная и яркая, нередко центральная по смыслу часть, которая концентрирует в себе содержание целого. Символы так же древни, как фантастическое, то есть древни как мышление в его истоках. Так, тотемный зверь или растение, родоначальники племени в его представлениях, есть и символы племени, его культуры, ключ к пониманию места племени во вселенной. Символы — основное художественное средство фантастики, узлы сосредоточения ее смыслов. С полной символико-фантастической откровенностью и не менее ярко, чем в сюжетных формах, диалог героев-идей и преломленная в самой острой злободневности тематика «вечных вопросов» звучат сегодня в НФ. Сошлюсь на творчество Урсулы Ле Гуин, Филиппа К. Дика, Томаса Диша, Станислава Лема, братьев Стругацких. Если упоминать единичные великолепные произведения разных авторов, перечень будет долгим.

Кратко коснувшись «фантастического» реализма в литературе, скажем несколько слов о возможностях этого метода в театре и кинематографе. Родоначальником такой драмы, где сквозь реальность просвечивает фантастика, фантастические образы могут прямо являться на сцену, а суть произведения — в мировоззренческом диалоге, был если не Шекспир (у него эта драматургия в зародыше), и не Кальдерон (имеющий к ней определенное отношение) — то, во всяком случае, поздний немецкий романтик Генрих фон Клейст. Его, кстати, любят сопоставлять в различных, скорее частных, отношениях с Достоевским. Сегодня диалогическая в основе драма занимает на мировой сцене большое (если не основное) место. В кинодраматургии подобного рода элементы и суть фантастики более откровенны, поскольку здесь больше связи с природой и возможностями кинематографа. В качестве примера, хорошо известного нашему зрителю, назову «Земляничную поляну» Бергмана; можно бы указать и более яркие. Но все же элемент наглядности в кино, и в особенности в театре, где выше степень материализации образа, приземляет и огрубляет фантастическую стихию. В слове для нее несравненно больше возможностей. Поэтому так и затруднена, если не принципиально недостижима, достойная экранизация и театрализация высокой фантастики и Достоевского.

Не область литературных жанров, связанных с принципом границы, шире, чем философско-диалогическая фантастика и фантастический реализм. И то, и другое течение впадает в литературу «основного потока» не только своими достижениями (выдающиеся творения в любой области редки), но, так сказать, жанровыми притязаниями, внутренней заявкой на высоту, связанной с характером жанра. Большую часть спектра фантастики и полуфантастики занимают их массовые низовые формы, или паралитература. Термин предложили французы, греческое «пара» означает «около», «помимо» и «взамен» литературы подлинной и вносит оттенки паразитизма и противостояния по отношению к этой последней. С паралитературой связывают огрубленные и клишированные по сюжетам и типам героев разновидности самой фантастики (космический вестерн, популярную на Западе разновидность фэнтези «колдовство и меч»), авантюрный и близкий к нему «скандальный роман», вроде сочинений Гаральда Роббинса, классический и модифицированный вестерн, шпионский роман, детектив с его разветвлениями и некоторые другие.

Паралитература, несмотря на свою вульгарность и причастность к антигуманным и лживым политико-идеологическим установкам, относится к семейству жанров, сердцевину которого составляет явление фантастического, а оно, по существу, незаменимо и плодотворно. Паралитература, что очевидно, по-своему фантастична (в данном случае я имею в виду не ее фальшь, но обычные родовые свойства фантастики). Она, так сказать, «полуфантастична» — столь высока в ней жанровая степень невероятного и с трудом допустимого, заметно превосходящая реалистические каноны условности. Поэтому в ней также очень существенна художественная задача создания иллюзии достоверности. Исходя из того, на каком уровне задача решается, можно судить о профессионализме автора, степени его одаренности и, что важнее всего, его отношении к истине. Ведь отношение это способно проявляться в фантастике и полуфантастике в не меньшей степени, чем в реализме традиционного типа. Поскольку термин «реализм» многосмысленен, оговоримся, что, употребляя его, мы имеем в виду пространственно-временные формы действительности, через которые передается — и не может иначе передаваться в определенные исторические периоды — суть современности. Но есть другие времена, в которые эта суть может быть выражена столь же хорошо, или даже лучше, через фантастику. Что касается низовых жанров, по-своему ограниченных в наше время, то и они иногда, в руках верного им и правде талантливого художника, способны подниматься над рамками «пара» и входить в просто литературу. Таков (в разной степени) детектив американцев Раймонда Чандлера и Дэшила Хэммета, англичанина Джулиана Саймонса, австралийца Артура Апфилда, француза Жоржа Сименона.

Некогда низовые жанры находились вне круга официальной культуры классовых обществ, выражая дух и чаяния народа, и были, по сути, противопоставлены официальной культуре. Развитие капиталистической цивилизации втянуло их в свою орбиту и извратило. Не только в том содержании, которое можно извлечь из текста, но и в самой структуре своей — особенностях строения и внутреннем духе — жанры массовой литературы отразили атмосферу и тип нового общества и были объективно поставлены на службу его интересам. Во многом, но не во всем. Ведь и в изуродованном виде они сохранили, а может быть, и приумножили свою популярность. Детективы, к примеру, охотно читает значительная часть образованной и просвещенной верхушки, хотя не все любят в этом признаваться.

Конечно, в основном паралитература рассчитана на некритическую и оболваненную массу читателей, и она способна вовлекать их в свой мир, подменяя реальность, решительнее и глубже, чем значительная художественная фантастика (поскольку в последней действуют высокие эстетические, этические и интеллектуальные нормы). Но истоки массовой популярности, тем не менее, более существенны, чем сама по себе стандартизованная и подогнанная к грубым вкусам идеология и отравленная социальная атмосфера. Капиталистическое общество эксплуатирует те до сих пор живые элементы старинной  н а р о д н о й  идеологии, которые сохранила и донесла до сегодняшнего дня душа низовых жанров, их сердцевинная художественная логика. В этом секрет притягательности паралитературы. При наличии в книгах голых клише официальной идеологии, не внедренных в фундамент древнего жанра, пусть и переориентированного в духе времени, — их, поверьте, никто не читал бы, даже самая одураченная и темная масса. Ведь не читает же она запоем передовицы в официозных газетах.

Что сердцевина низовых жанров — начало живое, видно и из того, что они органически переплетаются с высокой фантастикой и родственным ей реализмом. Использовал же Достоевский в пяти своих великих романах приемы, типы героев и целые сюжетные линии романа бульварного, детективного, мелодрамы. Аналогичным переплетением жанровых элементов отмечены шедевры фантастики.

Чтобы понять скрытые корни паралитературы, вглядимся в отношение в фантастике двух начал: рационально-логического и эмоционально-интуитивного и волевого. В фантастике, сравнительно с реализмом, эти стихии присутствуют в почти чистом виде. Здесь очень мало воплощена в слове материальная и вещественная природа реальности и явственнее проступают духовные цели и силы. Немецкие исследователи, говоря о фантастике, отмечают в ней «пространство и время желания» (Wunschraum und Wunschzeit). Действительно, фантастика с древности и поныне — страна желаний. Но это значит, что в ней неразрывны две стороны любого желания — влечение и отталкивание. Желание по природе двойственно: самое притягательное, интимно и неудержимо влекущее явно и тайно переплетается и граничит в нем с ужасами и кошмарами жизни. Такова и утопически-антиутопическая природа фантастики. Развитый фантастический образ и жанр двулики. Даже глубокую и убедительную утопию обегают по краям призрачные тени опасений, сомнений, страхов; в истинной антиутопии, очень мрачной, обычно прямо или приглушенно сказывается надежда.

Но фантастика — не только страна желаний. Это область их осмысления — выбора, а значит, стремящейся мотивировать и логически оправдать желание рациональности. Противоречивость эмоции рождает взаимоисключающие рациональные построения. Логика современной фантастики, имеющая истоки далеко в прошлом, есть  л о г и к а  личностного и социального  п р о т и в о р е ч и я,  к о л е б а н и я,  в ы б о р а. Это поясняет сущностные (в отличие от исторических и тематических) отношения фантастики и науки. Наука — система, продиктованная реальностью и развивающаяся так, чтобы исключать внутренние противоречия; в этом характерная особенность прогресса науки. Противоречие здесь — ошибка, хотя на своих границах классическая наука и встретилась с неустранимыми противоречиями (в физике микро- и мегамира). Фантастика же противоречиями питается и живет, они воплощение ее сути.

Как же понимать до сих пор спорный термин «наука» в жанровом названии научной фантастики? Наиболее удачное обозначение для жанра нашли итальянцы: fantascienza, то есть «фантастическая наука». Fantascienza нарушает любые ограничения и табу науки, от запрета на сверхсветовые скорости, левитацию и телекинез до закона сохранения энергии в его логической форме. Единственное основание при этом — так требуется, следовательно, да будет. И речь идет в первую очередь не о субъективизме авторов и потребностях конкретных сюжетов, но о сокровенных общечеловеческих чаяниях и страхах, воплощенных в фантастике. Они — двигатель fantascienz’ы, изнутри оформляющее ее начало.

Интуитивное и волевое (то есть коллективно и личностно волевое) в фантастике и вправду  н а ч а л о, оно сущностно предшествует рациональному и преобладает над ним. Мотивировки желания и поступка оказываются на поверку псевдомотивировками, логические доказательства и оправдания не покрывают объема внутренних устремлений и выстраиваются в отношении к ним как бы постфактум. В конечном счете выбор героя, бьющегося над «за» и «против», решается вопреки рационально безукоризненным рассуждениям, над рамками однозначной логики — неудержимым, все более раскалявшимся в ходе действия духовным порывом. Так Румата, герой Стругацких (в романе «Трудно быть богом»), поступает алогически, но зато вполне человечески. Это показывает, что видеть сущность фантастики в «познавательном остранении», в общем, наивно. Так можно определять цели просветительной по духу дидактики и сатиры: у Свифта, Вольтера, в наше время у Брехта. Но и у великих просветителей собственная фантастика расходилась с учительной позицией и возможностями: она была богаче и плодотворнее «познавательного остранения».

А теперь бросим взгляд, исходя из отношений в фантастике ratio и intuitio, на классический детектив. Это — простейшая, наглядная и во многом исходная модель паралитературы. Сама форма детектива — порождение мира напуганного, стоящего перед возможностью ежесекундно готовых вторгнуться в жизнь кошмаров; не случайно его классиком-основателем и стал Эдгар По. Прежде всего это мир в миниатюре. В отеле или аналогичном месте, нередко изолированном обстоятельствами от остальной вселенной (отрезанный снегопадом загородный дом, корабль, поезд), собраны люди каких угодно слоев общества, профессий и судеб. Это — маскарад, ибо до развязки неясны истинные лица участников. Совершается убийство (цепь убийств), но вмешивается герой — расследователь и действователь, и в мир из кошмара и хаоса возвращаются гармония и порядок. Такова утопически-антиутопическая основа, роднящая детектив с фантастикой. Но фантастика несравненно свободнее в построении и выборе своих сюжетов, схема же детектива жестко закреплена: от мрака к свету в рамках определенных правил. Напомним и сказочную неуязвимость героя-сыщика, по существу, почти каждый раз убиваемого, но вновь воскресающего, чтобы кочевать из произведения в произведение. Подчеркнем характерную логику выбора и колебания: здесь она — перебор и отбрасывание версий. Французского исследователя Режи Мессака это заставило подозревать в детективе прямое воздействие века науки, что такого же рода ошибка, как буквальное понимание научности НФ.

В тех или иных жанровых вариантах суть фантастики и основные ее черты относятся и к полуфантастике. Родство основ поясняет легкость сотрудничества различных элементов и уровней, множественность промежуточных и смежных образований. У низовых и высоких жанров этого типа общее, и самое древнее, историческое начало. На определенном этапе средневековья они расходятся, чтобы в новое время — и в новом виде — получить возможность встречаться и оплодотворять друг друга. Фантастическое в основе художественное слово уходит в толщу архаических обрядов, верований и мифов, имевших темой вечное обновление природного цикла: умирающую и воскресающую природу, растерзываемого и возрождающегося бога природы — Осириса, Таммуза, Диониса и им подобных. В более примитивные и древние времена это был просто зверь, основной предмет охоты и поклонения племени.

Миф постепенно уходил в прошлое, не умирая, однако, но образовывая незримый костяк, или внутреннюю форму шедших ему на смену или окружавших его ритуальных, фольклорных и полулитературных жанров — сказки, отчасти эпоса, народной комики. Рожденная в обряде и мифе духовная основа фольклорной, а позднее литературной фантастики и была первым выражением принципа «все во всем» и, прежде всего, непосредственной связи смерти и жизни как прообразов всякой позднейшей и просто более развитой антиутопии и утопии.

Дальнейшая история этих тем и жанров в народных низах античности и средневековья получила у некоторых исследователей название «карнавальной культуры» (М. М. Бахтин; о «дионисовом карнавале» упоминал уже в начале века известный русский мыслитель и поэт В. Иванов, и, несколько позднее, тема разрабатывалась рядом западных авторов). Почему «карнавал»? Имеются в виду идеи вечной перелицовки жизни, ее торжества над смертью, праздничности, выражающей веру народа в его превосходство над силами угнетения, в «золотой век» счастья, равенства, изобилия. Поскольку представления эти противостояли официальной идеологии, они, в особенности после нескольких первых веков нашей эры, уходят в народные низы. В эпоху Возрождения «карнавальное» мировоззрение получает вновь возможность явиться на свет и оплодотворяет вершины ренессансного художественного слова — «высокой» и в то же время народной литературы и театра: романы Рабле и Сервантеса, «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского, «Декамерон» Боккаччо, во многом драмы Шекспира и т. д. Представления эти и в дальнейшем продолжают взаимодействовать с линиями высокой литературы, обогащая их (М. М. Бахтин называет это процессами «карнавализации» литературы) — но уже не так явно и не с такой силой, как во времена Ренессанса.

Однако у тех же процессов есть сторона, недостаточно осознанная и отмеченная. Наряду с обогащением снизу «большой» литературы шли процессы фальсификации и эксплуатации самих низовых жанров. Если в средние века и был возможен достаточно глубокий раздел между низовой и официальной культурой (хотя они соприкасались), то развитый капитализм с его идеологией и стандартами проникает почти во все сферы духовной жизни. Отсюда глубинная противоречивость паралитературы.

Что касается высоких жанров фантастики и «фантастического» реализма, их развитие идет через древнее диалогическое слово, прямо занятое вопросами смысла жизни и выдвигавшее на первый план личностные, начала ответственности, ценностного выбора и решения. Чтобы показать, как далеко в прошлое уходят эти явления, сошлюсь на замечательный «Разговор господина с рабом» в вавилонской литературе (около X века до н. э.), далее, минуя многое, на ветхозаветную «Книгу Иова» и новозаветные произведения.

Таким образом, различие между низовыми и высокими жанрами фантастического и близкого к нему слова есть не только социальное классовое различие, отношение между официально признанным и внеофициальным искусством. Это и  с о д е р ж а т е л ь н о е  различие. Низовые жанры связаны с жизнью «народного тела», высокие — с личностной и духовной жизнью. Это различие сохраняет значение и для нового времени. Паралитература в своих образах «массовидна» и ее герои, как правило (за исключением жанровых шедевров), неличностны. И не только потому, что в ней действуют правила новейшего идеологического клиширования, что она выражает запросы и духовный уровень однородной «массы», в капиталистическом обществе стремящейся (хотя и неспособной до конца) потеснить и заменить народ. Паралитература неличностна и генетически, по природе, ибо сохраняет на своих скрытых уровнях эстетику коллективности и собирательности художественного образа, созданную народом у истоков цивилизации.

Из-за коренных различий высокие и низкие ветви жанрового семейства фантастики нельзя перевести на язык друг друга полностью, без остатка и без потерь. Состоя в отношениях взаимодополнения и сотрудничества, они отражают разные стороны единства жизни, в пределе неотождествимые. Поэтому столь неплодотворны попытки раскрыть роман Достоевского в понятиях карнавала. Главное в Достоевском — духовные поиски и решения — в этих понятиях без пародийного огрубления невыразимо. То же относится к высокой фантастике двух последних столетий.

Высшие и низовые типы фантастики (и полуфантастики) неразрывны и сходны внутренне, но не более, чем Дон Кихот с Санчо Пансой — персонажи все же различные. Причем и в прошлом, и в наши дни тенденции, разводящие Дон Кихота и Санчо Пансу, противопоставлялись гораздо резче, чем в Ренессансе. Иными словами, есть смещающаяся шкала отношений низовых и высоких жанров этого рода, и их связи надо оценивать применительно к конкретной эпохе. В качестве решающего эстетического критерия при разграничении уровней выступают личностное начало и принцип диалога. Там, где этот принцип главенствует, несколько ограничивается и отходит на задний план роль внешнефантастического «всего во всем», то есть пространственно-временного протеизма фантастики, и первенство передается столь же фантастическому внутреннему сосуществованию и борьбе воплощенных идей, «неслиянных и нераздельных». Граница между духовными устремлениями и силами становится, в пределе, непереходимой, в то время как все, остающееся или, скорей, притворяющееся материально-пространственным, сохраняет свой призрачный протеизм. В более приземленных и лучше хранящих древнюю коллективную закваску жанрах господствуют доличностные (а сегодня — и антиличностные) факторы и пространственно-временное тождество «всего» со «всем».

В заключение этой темы перечислим сюжетно-содержательные категории, или главные жизненные узлы фантастического (и родственного ему) повествования. Это — о т к р ы т и е  (пространственное, научное, философское, духовно-психологическое); п р и к л ю ч е н и е  (в обычном смысле этого слова и как внутренний опыт и даже духовный эксперимент); п р е с т у п л е н и е  (в тех же планах, внешнем и внутреннем); и с с л е д о в а н и е  (научное, философское) и  р а с с л е д о в а н и е  (детективное); к а т а с т р о ф а  (космическая, социальная, личностная); п у т е ш е с т в и е  (пространственное и одновременно духовный поиск — quest; традиционная сюжетная рамка для всех остальных категорий, или их связующая основа) — и ряд близких к ним. В зависимости от того, какой акцент получают эти сюжетные каркасы фантастики — «материальный» или духовный, — они и входят как составляющие в соответствующий жанровый уровень. Категории эти — как бы система кровеносных сосудов, питающих тело человека, но поддерживающих и обеспечивающих и его духовные силы.

Мы слегка развернули огромный веер жанров «границы» с целью показать его своеобразие и единство. Когда его символический центр — фантастика — исторически стала возможной как таковая? Когда она перестала быть скрытой сутью мифа или религии и художественно соотносимым с этой сутью литературным приемом? Не ранее Ренессанса, ибо в эту эпоху впервые сложились представления-образы  р е а л ь н о с т и  и  и с т о р и и, старому времени незнакомые. Фантастика и в принципе, и хронологически соотнесена с реальностью как историей, если же брать ее вне этого определяющего отношения, мы не сможем ее отделить от предшествующих форм и даже от лживых выдумок, с собственно фантастикою не связанных. Ведь, как заметил Гоголь, «нелепое, невероятное и неестественное еще не создает фантастического».

Цивилизованная древность широко использовала фантастику как литературный прием. С его помощью либо усиливались эффекты народного «карнавального» юмора (так было в комедиях Аристофана и римских комедиографов), либо проявляло себя софистическое просвещение, отрицавшее миф, но не имевшее и твердой самостоятельной почвы (как у Лукиана). Фантастическое могло использоваться в качестве эффектного риторического средства (например, в цицероновском «Сновидении Сципиона»). Наконец, фантастика могла возникать, так сказать, наивно — когда автор был убежден, что его фантастические концепции носят ученый характер (таков диалог Плутарха «О лице, являющемся на сфере Луны»). Но собственно фантастика как нечто мыслимое лишь в оппозиции и вместе с действительностью, конечно, не была известна старому времени.

Фантастика порождается реальностью и современностью и обращена к ним как метод их художественного раскрытия. Реализм акцентирует в своем предмете силы необходимости, фантастика — силы свободы. Ведь сама историческая реальность внутренне противоречива, альтернативна и полна нераскрытых возможностей.

Реальное складывается так, а не иначе и выступает как нечто фактически данное в результате взаимодействия исторических противоречий. Но последние не исчерпываются тем комплексом фактов, в которые сложилась реальность. В ней были и другие возможности, иные пути развития, согласующиеся с общим вектором хода истории, но в данной исторической ситуации не раскрывшиеся. Ведь вектор сил не отменяет самого факта иных направлений своих составляющих, он просто их суммирует. В самой реальности нет ничего застывшего, в ней зреют и хранятся силы новые, трудно предвидимые, порою невероятные. Фантастика рассматривает человека, историю и природу в свете их нераскрывшихся альтернатив и до времени невыявившихся потенций. Поэтому, если угодно, и она реализм, но реализм невыявившегося, невероятного, неожиданного. Освещенная ее лучами, реальность раскрывается весьма глубоко, ибо это не столько солнечные, сколько рентгеновские лучи. Душа фантастического действительно обращена к «концам» и «началам» фактов, как это и понимал Достоевский.

Как связаны  и с т о р и ч е с к и  фантастика и наука? Это — большая тема, она касается так называемой технологической драмы, ныне переживаемой человечеством. Народ искони представлял вселенную в качестве единого организма, в котором нельзя затронуть ни одного звена без того, чтобы это не отозвалось в целом. У греков всеобщая связь символизировалась знаменитой гомеровской «Золотой цепью» — цепью бытия, опущенной Зевсом с небес на землю и отражающей в своих звеньях порядок и неразрывность жизни. Таких представлений не чужд ни один народ. Вспомним, как в «Слове о полку Игореве» природа реагирует затмением, криком зверей и птиц на дерзкую и ошибочную затею маленького удельного князя.

Дело в том, что, по представлениям древности, физические явления и законы имели и этический смысл. Миром правила, сохраняя его устройство, Правда — Дике, и ее нарушение было п р е-ступлением как естественной, так и нравственной нормы. Гераклит Эфесский писал: «Солнце не преступит положенной ему меры, иначе его настигнут Эринии, поборницы справедливости». Эти народные верования дожили до нашего времени. В «Тихом Доне» старик поучает молодых, следующих на войну: «Помните одно: хочешь живым быть, из смертного боя целым выйтить — надо человечью правду блюсть: чужого на войне не бери — раз… Женщин никак нельзя трогать. Вовсе никак! Не утерпишь — голову потеряешь или рану получишь, после вспопашишься, да поздно». Отказ от чужого и, главное, чужой женщины в условиях войны, разрешающей, казалось бы, все, и есть минимум правды — справедливости, обязательный, чтобы не навлечь на себя месть выводимого преступником из равновесия мира.

Фантастика по природе отражает единство мира. Для нее подобная тематика органична и красной нитью проходит через ее историю и предысторию. Люди очень рано поняли, что одной искусной выдумки и умения (тэхне) мало, чтобы бросить вызов неизмеримо превосходящим силам природы, что необходимо соблюдать меру, иначе — гибель. Об этом говорит нам миф об Икаре, и его истина сохраняется при любом развитии производительных сил. Очень двойствен, полон внутренней напряженности и сомнений миф о Прометее. Сам образ титана, прародителя людей и их технической цивилизации, противоречив. Он мудр, но и дерзок до преступления, с богами состоит в коварной вражде-союзе. Прометей принес людям огонь и божественные ремесла, но стыд и правду, а значит, и способность жить сообща, им дал Зевс. Гордость возвышением человека, но и страх и трепет — вот полная картина мифа о Прометее.

Сегодня человечество на горьком опыте сознает, что значит нарушать природный порядок и вести себя хищнически. Наукой в наши дни выдвинуто понятие экологического баланса, как бы возвращающее — на новом уровне — к древним народным поверьям. Ведь, будучи естественнонаучным понятием, оно имеет сильнейшие этические и эстетические подтексты и звучит в такой же мере научно, как и публицистически. Народный синкретизм понимания мира как бы возрождается и на уровне социологии и политики. В последней все более пробивает себе дорогу мысль о связи всех со всеми, идея сосуществования, не имеющего альтернатив. Так древнейшие внутренние темы фантастики становятся злободневными лозунгами.

Знаменательно, что НФ распространяется и получает значение жанра как раз в период наибольшей самоуверенности капитализма, не познавшего еще основных сомнений и кризисов. Это — время так называемой Промышленной революции, вторая треть прошлого века, конкретно же для НФ — 60-е годы, столь памятные не только в России, но и на Западе. Как раз в эти годы и завоевывает свою популярность Жюль Верн, а с ним десятки ныне забытых, также писавших научно-фантастические романы авторов. До второй трети XIX века существовали отдельные научно-фантастические произведения и целые их тематические семейства (например, «планетарный роман»), но не было жанра как такового, ибо публика не верила еще в магические благие силы техники и науки.

Идея «Знание — сила», выдвинутая в начале XVII века Фрэнсисом Бэконом, и связанный с ней лозунг господства человека над миром были программой не только прогрессивной науки, но и восходящей буржуазии. Лишь после второй мировой войны стало для большинства и окончательно ясно, сколь грозны и двусмысленны отчужденные от человека общественные силы, в том числе наука и техника. Это было вторым жанровым рождением научной фантастики. Если при первом рождении, а отчасти в начале и особенно в 30-е годы нашего века, наука и техника выступали в НФ в качестве волшебных помощников, приближающих счастливое будущее (не нужно говорить, что оно по-разному представлялось у нас и, скажем, в Америке) — с 50-х годов эти силы становятся для НФ (жанра, а не отдельных его пророков) — проблемой, а сам жанр возрождает свою философскую, диалогическую природу. На первый план выдвигаются социологические и личностные вопросы, исследуются художественно силы истории, управляющие, в частности, и наукой.

С начала 70-х годов наблюдается некоторая усталость жанра, склонность к пародированию в нем собственных примелькавшихся сюжетов и ситуаций, снижение тональности и через введение в НФ бытовой и повседневной тематики, иронически остраненной (как, к примеру, у Кира Булычева). На Западе обозначается интерес к детальной разработке и спецификации как бы замкнутых, имеющих цель в самих себе описаний иных миров (серия романов «Дюна» Фрэнка Херберта). Научно-фантастические мотивы и образы широко осваиваются литературой традиционного типа, в особенности тематически связанной с народом и его мировоззрением («Буранный полустанок» Чингиза Айтматова). Собственно НФ смыкается с иносказанием и аллегорией, также более литературно привычными («Альтист Данилов» В. Орлова). Эти и аналогичные процессы заставляют с конца 60-х годов обсуждать мысль о кризисе НФ как жанра. Подключение к этой полемике не входит в нашу задачу. Что же касается кризиса фантастики как рода литературы, то он, как показывают логика и история, невозможен. Фантастика, пусть в промежуточных формах, всегда присутствует в литературном процессе и говорит о главном, хотя и отступает на второй план для господствующего вкуса в относительно стабильные моменты общественной жизни.

Кратко скажем о тех типах литературы, которые альтернативны фантастике и в спокойные времена занимают высшие места в признанной общественным вкусом иерархии жанров. Это — литература, в которой стержнем представлений о мире служит не «точка» всего во всем — принцип границы, но  п р и н ц и п  с и с т е м ы, различающий «разное» и разводящий его по тем или иным этажам и пунктам мироустройства. Такое искусство в его наиболее разработанном и исторически углубленном виде назовем искусством  и н д и в и д у а ц и и, или  а т о м а р н о с т и  (от греческого «атом», переводом которого и служит латинское «индивид»). Ближайшей и самой высокоразвитой моделью его является русский социально-психологический реализм XIX века (Лермонтов как автор «Героя нашего времени», Тургенев, Гончаров, Лев Толстой, Чехов — если иметь в виду главные ориентиры и имена).

В пределах реалистической классики можно наметить и крайние общие тенденции такого искусства. Если оно основано на органическом восприятии тончайших взаимосвязей и иерархий мироустройства в целом, это — заря реализма и завершение всех прошлых гармонических восприятии жизни, начиная с античности (Пушкин). Здесь принцип системы мира, почти невыявляемой (ибо это органика самой жизни), диктует точность и безошибочную весомость слова и образа, как будто простых и легких. На исходе русской классики реализма, у Чехова, есть особая художественная тяга и вкус к органически-естественному, как бы внесистемному изображению жизни. Но это тяга и вкус, а не достигнутая органика. Чеховское художественное сознание как бы искушено опытом предшествующих углублений в мир с их победами, но и неудачами, прошло через горнило анализа и окрашено сомнениями и печалью. Между этими полюсами располагаются великие достижения реализма, в которых начало индивидуализации в понимании мира дано столь же сильно, как принцип системности, а сама систематика мироздания переводится во многом художниками на рациональный язык. Тут основной пример — творчество Льва Толстого.

Существовала, конечно, и великая литература прошлого — Гомер, Данте, — систематическая и мирообъемлющая по установке, классическая по принципам и по оценке современников и потомков. Для первых она была не фантастикой — каковой, во многом, предстает перед нами, — но словом на грани искусства и верования (подлинного, а не предрассудочного и суеверного). К какому типу она научно относима сегодня? Вырастая из предшествующих и современных форм пограничного мировоззрения и искусства, подобная литература принадлежит все же к линии, определяющей классику системного и индивидуализирующего развития художественного слова. Ей соответствовали эпохальные типы господствующего мировоззрения — развития олимпийская мифология и схоластическая картина мира, у Данте уже овеянная дыханием перемен.

Но и в древности в литературе «системы» имеет смысл различать полюса естественной органики бытия и рационализирующего художественного сознания. Гомер и Данте ярко их представляют. Сошлемся на знаменитый пример из «Илиады», использованный в свое время Гегелем. Ахилл в гневе готов броситься на Агамемнона, но Афина-благоразумие удерживает его сзади за волосы незримо для остальных. Вы можете понимать благоразумие как угодно: и как реальное вмешательство в ссору Афины, и как психологическое объяснение, сложившееся в таком виде до рождения психологии. Божественное уравнено здесь с естественным, иррациональное — с рациональным в идеально легкой гармонии, и боги Гомера, дабы узнать темную и неотвратимую волю судьбы, разумно берут в руки весы и бросают на них жребии разных героев. У Данте же его «Комедия» математически расчислена и продумана от количества стихов и четвертого, анагогического смысла символов до тончайших оттенков света в «Раю». Сама фантастика во многом утрачивает здесь качества фантастического — противоречивую зыбкость, внутренне незавершимую и нерешаемую проблемность — и вписывается, сохраняя величественную мощь образов, в ряды теологически расчисленной убежденности.

В художественной дореалистической системности явления раздельны и с относительной устойчивостью различны, хотя и глубоко связаны под поверхностью. Для Гомера органичны чудесные метаморфозы, необычные и сверхбыстрые перемещения. У него это, однако, не более чем гармонизированное наследие хаотического кипения древнего и вольного мифа, не связанного системностью, пусть даже уравновешенной и естественной. У Данте «исчислено, размерено, взвешено» наиболее фантастическое — загробный мир и отношение земной жизни и человека к творцу. Мир по традиции располагается у того и другого в трех планах системы: верхнем, среднем, нижнем (Небо, Земля, Аид у Гомера и т. д.) — но, в отличие от более древних представлений, подробно и точно детализирован.

В системности последовательно реалистической верхний и нижний планы мыслимы лишь в виде символов и метафор, явления, хотя и едины в корне, разделены в действительности и допускают обусловленные природой переходы в строго определенных ситуациях, направлениях и рядах (зерно — растение, древние деревья — каменный уголь, превращения химических элементов, биологическая эволюция и т. д.). Конечно, это мир живой и противоречивый, в нем существенны элементы тайны, случайности и свободы, но преобладает все же закономерность, пусть скрытая и сама по себе таинственная. Здесь есть четкие границы между типами и рядами явлений, которые нарушаться не могут. На пространственно-временные перемещения и взаимодействия «разного» наложены непреодолимые, в пределе, ограничения. Таковы отличия системного и индивидуализирующего подхода к миру от фантастического.

Основное художественное средство собственно реализма — не символ, а метафора. Символ передает нераздельность конкретного и всеобщего, относительного и абсолютного; метафора — частичную, уходящую в глубину связь индивидуализированных явлений, относимых в действительности к различным рядам и сферам. Символ входит в реалистическую картину мира, как правило, в ее промежуточных с фантастикой и переходных формах (как, например, у Гоголя).

Отметим одну существенную художественную черту фантастики, до сих пор мало понятую. Искусство индивидуации, в особенности реалистическое, индивидуализирует и голос большого художника — его стиль и присущую ему перспективу подхода к жизни. Напротив, в фантастике, где все далекое сводится воедино, есть склонность к вечно новым, но и повторяющимся узорам: сюжетно-композиционным схемам, эмоциональным и смысловым противоречиям, интонации и формам слова. Фантастическому присуще эксцентрическое однообразие. Большие художники разных периодов и мировоззрений здесь теснее связаны и более сходны друг с другом, чем в реализме. Это — внутренняя особенность фантастического, в котором противоречия нового и старого, единичного и общего очень напряжены и в то же время отождествлены, слиты.

Отсюда — прозрачная историческая перспектива фантастики, в которой в новейших формах не перестают возрождаться наиболее древние мотивы, сюжеты, образы. Отсюда ее внутрижанровая проницаемость — сотрудничество и сквозные связи со смежными жанрами, внутренние переклички в самой фантастике, в которой каждое значительное произведение, кажется, отражает в своих гранях мотивы, приемы, темы всех остальных. С определенной дистанции мировая фантастика смотрится как единое гигантское произведение, полное взаимоотражений и перекличек. Подходить к фантастике с критериями реалистической индивидуализации образа не оправдано. У нее своя особенная эстетика. В этой эстетике к нам непосредственно доносится сквозь высокоразвитую письменную литературу и острую проблематику личности голос народного коллективизма и целостного подхода к жизни, идущий из глубины веков.

В заключение коснемся трех истоков фантастики в самой истории и формах общественного сознания. Назовем их, рассчитывая раскрыть в дальнейшем: м е т а м о р ф о з а,  р е в о л ю ц и я,  л и ч н о с т ь  в  п о з и ц и и  в ы б о р а. Это одновременно  н а ч а л а, исходящие из реальности, основные  т е м ы  и внутренние  ф о р м ы  фантастики. Это стадиальные темы и формы, последовательно друг на друга наслаивавшиеся от древности до наших дней. Каждая следующая рождалась как бы внутри предыдущей, не отменяя ее, но вступая с ней в определяющие для смысла фантастики диалогические и композиционные отношения (условно говоря, композиция матрешки). Принципы эти подобны, как говорят в геометрии, или гомологичны (как считаются гомологичными в биологии лапа животного и рука человека). Но, развиваясь последовательно на общей оси эволюции фантастического, они скачкообразно углубляют смысловое и историческое единство фантастики, усложняют ее проблематику и поэтику, открывая качественно новые уровни и горизонты.

В современном высокоразвитом романе НФ «метаморфоза», «революция» и «личность в позиции выбора» сосуществуют, определяя основные аспекты, внутреннюю и выраженную тематику. В типичном романе глобальной или космической катастрофы («Мальвиль» Робера Мерля, «День триффидов» Джона Уиндема) на первом плане тема и формы метаморфозы; но в других планах метаморфоза предстает как социальная революция и внутреннее (у Уиндема даже физическое) перерождение человека. В романах, рисующих, главным образом, «внутреннее пространство» — таких, как «Солярис» Лема или «Убик» Дика, — на виду категории выбора и трансформации личности, но это и темы метаморфозы космической и перерождения социального. «Трудно быть богом» Стругацких — пример произведения, в котором вопросы личностного выбора, разных аспектов личности и социальной революции доминируют.

Обратившись за иллюстрацией к прошлому, мы найдем, например, у Апулея (в его «Золотом осле») мистически трактованные темы и формы космической и человеческой метаморфозы (что вполне сознавал автор, который по традиции так и озаглавил роман), но социальный аспект, революция, отсутствует — исторически для него было рано. Отсутствует и глубокий внутренний выбор с характерными для новейшей фантастики резкими духовными поворотами и бесконечными колебаниями души. Для героя Апулея личностный выбор в основном замещен еще случаем и судьбой. Овидий в своих «Метаморфозах» собрал и поэтически осветил множество картинных превращений, некогда жизненных и волнующих, составляющих  с т и х и ю  мифа. Не станем множить примеры и погружаться в более сложные исторические сочетания. Отметим, что преобладание какого-то аспекта фантастики может сказываться и на жанровом уровне. Так, для «фэнтези» мифологическая по происхождению тематика и форма метаморфозы является доминирующей, и здесь не требуются обычно рациональные мотивировки и маскировки. Но для современной «фэнтези» очень важны и комплексы выбора личности и ее внутренних перерождений.

Метаморфоза — основная форма и тема старой фантастики, В европейской традиции существовали два ее больших типа. Античная, телесная по сути, метаморфоза была «естественной», т. е. данной судьбой без дальнейших смысловых оснований. В христианского типа метаморфозе выбор и трансформация осуществлялись в принципе личностно, но и через откровение и поддержку бога и церкви на трансцендентный грани миров. Это были способы и формы существования фантастики до фантастики.

Но не следует думать, что метаморфоза — форма только мифологического мышления. Это вечный модус человеческой мысли, включая новоевропейскую и научную, связанный с самими ее основами. Там, где в прогрессе сознания рождается существенный элемент нового, необъяснимый и непокрываемый логическими средствами обнаружения его связности и мотивации, мы имеем дело с метаморфозой в развитии мысли (или, если угодно, какой-то «революцией» в познании и мышлении). Именно так обстоит дело в науке, наиболее строгой и логически последовательной сфере прогресса мысли. Здесь не место развивать эту тему. Интересующихся ею более подробно можно отослать к книгам Л. Полани «Личностное знание», Т. Куна «Структура научных революций» и другим. Темы их не связаны с понятием или термином метаморфозы, но в них показывается, что даже в науке знание личностно, и поэтому его неявный и невыявленный до конца фундамент всегда шире логически выявленных результатов; и что развитие науки идет через эпохальные революции мысли либо, при более осторожном подходе, через ее микрореволюции на каждом шагу. Конечно, кроме характеризующих психику и сознание, есть и метаморфозы природного, вполне объективного типа — космические, геологические, биологические, химические и т. д. За пределами соизмеримой с человеком сферы (на границах мега- и микромира) классическая логика науки также оказывается неприменимой для раскрытия характера объективных метаморфоз, они соотносятся не с прямыми (динамическими), но с косвенными (статистическими) закономерностями науки.

Но все это вопросы, выходящие за рамки темы. Для нас важно, что фантастика — та сфера художественной образности и эстетического сознания, где метаморфоза была и осталась основополагающей категорией, поскольку это древнейшее и до сих пор живое выражение принципа пограничности — резкой и логически до конца неисчерпываемой ситуации обновления, перемены и перехода. Заметим, что невыявляемость основ глубокой метаморфозы логическими средствами объяснима просто. В процессах метаморфоз в сознание и отражаемый в нем объективный мир вторгается нечто существенно новое. А при таком вторжении (или открытии), как известно, вновь познанное и доступное связному объяснению соотносится с более обширной, обнаруживаемой самим открытием, сферой непознанного. Расширяя познание, мы гораздо быстрее расширяем непознанное. Это принципиальное отношение содержания вновь выявляемого к невыявляемому, но  ф а к т и ч е с к и  у ж е  п р и с у т с т в у ю щ е м у  в сознании, и отражено в логической структуре метаморфозы, а через нее — в логической структуре фантастики (как связи в ней ratio и intuitio).

Стоит добавить, что в эстетике по отношению к художественно выражаемым ситуациям и формам метаморфозы употребляют нередко термин «гротеск». Такое обозначение столь распространилось и укрепилось, что, даже обращаясь к широкому читателю, мне представляется полезным оговориться. Мы не прибегли к этому термину по трем причинам. Во-первых, по происхождению и буквальному смыслу это случайный термин (от итальянского grotta — пещера, где и были открыты и привлекли внимание такого типа изображения). Понятие же метаморфозы прямо связано с сутью дела и в самой художественной литературе имеет традицию гораздо более древнюю, чем возникший в конце XVII века эстетический термин «гротеск». Во-вторых, понятие гротеска при своем углубленном раскрытии все равно требует обращения, пусть образного и беглого, к термину «метаморфоза». Иными словами, не только исторически, но и по существу понятие метаморфозы первично, а гротеска — вторично и производно. Обратимся же к первичным понятиям. Наконец, вокруг термина «гротеск» накопилось много полемики. Мы не хотим в ней участвовать и предпочитаем более очевидное и простое понятие.

Р е в о л ю ц и я  — исторически сложившееся и вызревшее к новому времени явление «социальной метаморфозы», обусловленной в основном объективными силами, но — в чем и отличие ее от традиционного бунта или восстания — сознаваемой вождями, теоретиками и массами как целенаправленная перестройка основ социальной системы, обращенная в будущее. Это явление — как революция социально-политическая, экономическая, культурная (в том числе научно-техническая) — стало осевым для нового времени и отразилось во всех его сферах. Революция неизбежно основное и формообразующее событие не только своей эпохи, но также предшествующей и последующей, а все новое время — это цепь революций и реакций на них. Однако если говорить об искусстве, то жанры границы, и прежде всего фантастика, есть та область, где революция отразилась  с т р у к т у р н о,  т. е. наиболее непосредственно и глубоко (не только в тематике, но в самой форме и внутреннем духе жанра). Феномен революции как бы изнутри организует строение и каждый образный элемент современной фантастики независимо от тематики. Что же касается прямых тематических выражений, то фантастика, как известно, наиболее пригодное и благодарное поле для художественных форм социального эксперимента — социологического моделирования, прогноза и даже нового познания прошлого. Правда, не стоит забывать, что это в основах этический и эмоциональный, а не строго научный — пусть даже мысленный — объективный эксперимент. Оба типа эксперимента обращены к реальности, но предъявляют к ней разные требования. Акцент научного — что есть и будет на самом деле, научно-фантастического — как хотелось бы и должно быть (или не должно быть). Конечно, таковы отличительные устремления всего содержательного искусства, но в фантастике они выражаются особо наглядно и непосредственно.

Положение героя современной фантастики на грани миров, на перекрестке путей (а это его жанровое, структурное положение) содействует раскрытию в ней тем и образов, связанных со свободой, выбором и перерождением личности. Жизнь личности, если таковая имеется, представляет в своих основах свободный выбор — процесс мучительный и незавершимый, но и творческий, плодотворный — поистине духовные роды. Внутренне бесконечный мир устремленности духа ввысь и в себя и родовых страданий души был открыт в европейском искусстве в качестве центральной тематики всего пару веков назад. И в фантастике, может быть, с наибольшим жанровым откликом (в массе наивно и деформировано, но это подтверждает органику жанра) — выразились затруднения и специфика «внутреннего человека», отличающие атмосферу нашего времени.

Таковы, как представляется на сегодня, уроки фантастики и основные черты эстетики фантастического.

Н. Никитина

АЛЕКСАНДР РОМАНОВИЧ БЕЛЯЕВ

Биобиблиографический указатель

В 1925 году в журнале «Всемирный следопыт» был опубликован рассказ «Голова профессора Доуэля», подписанный никому не известным тогда именем А. Беляев. И почти никто из читателей не знал, что автор трагической истории о мыслящей голове, лишенной тела, сам прошел через все ощущения «головы без тела», скованный гипсовым корсетом…

Так начинался творческий путь Александра Беляева — первого советского писателя, для которого литература мечты стала делом всей жизни.

Своим творчеством А. Беляев оказал колоссальное влияние на развитие советской научной фантастики. Он разработал целую систему совершенно новых приемов, которыми наши писатели пользуются до сих пор, и сумел объединить два основных направления фантастики, существовавших до него в мировой литературе: приключенческую и техническую фантастику Жюля Верна и социальную Герберта Уэллса. До Беляева советская фантастика не знала такого разнообразия научно-фантастических проблем, столь смелых и оригинальных идей, единства научного и художественного начал, жанрового разнообразия. Перу фантаста принадлежит и ряд статей по теории жанра.

Целая библиотека увлекательных произведений создана Беляевым всего за 16 лет. И в то время, когда научная фантастика, по словам самого писателя, находилась в положении Золушки, у которой двойная жизнь: блестящий выезд на бал и унылое существование нелюбимой падчерицы. «Золушкой на кухне» оставались, по воле близоруких критиков, и лучшие книги Беляева: «Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Прыжок в ничто», «Человек, нашедший свое лицо» и «Звезда КЭЦ»…

Но время рассудило по-своему. Книги фантаста, проникнутые активным гуманизмом, идеями социальной и человеческой справедливости, верой в величие человека, в неограниченные возможности его разума, продолжают жить и находить отклик у современных читателей. Они выходят сегодня миллионными тиражами на 22 языках народов мира.

А. Беляев был сыном своего времени, своей страны. Он живо откликался на ее успехи, на лету подхватывал новую идею, задолго до того, как она находила публичное признание. И время подтвердило многие его догадки. Одним из первых писатель обратился к личности великого Циолковского и его проектам. С прозорливостью фантаста Беляев предсказал, кому предстоит уничтожить это зло, коричневую чуму — фашизм. Беляев всегда был убежден, что наука не может служить злу, а ученый не может стоять в стороне от социальных проблем, быть вне политики.

Творчество А. Р. Беляева привлекло внимание литературоведов уже в 50-е годы. В справочнике «Русские советские писатели-прозаики» в 1959 году была помещена справка о писателе и первая биобиблиография, составленная Л. Козловой. В 1964 году в восьмитомном собрании его сочинений вместе с биографическим очерком О. Орлова была опубликована более полная биобиблиография, составленная первым исследователем творчества писателя Б. Ляпуновым. В справочнике «Писатели Смоленщины» в 1973 году также была помещена справка о Беляеве и небольшая биобиблиография, составленная И. Трофимовым. Настоящая же биобиблиография является наиболее полной, публикуется впервые и включает, помимо известных, ранние и неизвестные произведения писателя, его очерки и статьи. Мы надеемся, что она будет представлять интерес не только для любителей фантастики.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ А. Р. БЕЛЯЕВА

1—8. Собрание сочинений: В 8 т. / Сост. Б. В. Ляпунов. — М.: Мол. гвардия, 1963—1964.

Т. 1: Остров погибших кораблей: Повесть; Голова профессора Доуэля: Роман / Вступ. ст. Б. Ляпунова и Р. Нудельмана. — 1963. — 336 с.

Т. 2: Последний человек из Атлантиды: Повесть; Продавец воздуха: Роман; Когда погаснет свет: Киносценарий. — 1963. — 383 с.

Т. 3: Человек-амфибия; Подводные земледельцы: Романы. — 1963. — 384 с.

Т. 4: Властелин мира: Роман; Вечный хлеб: Повесть; Человек, потерявший лицо: Роман. — 1963. — 416 с.

Т. 5: Прыжок в ничто; Воздушный корабль: Романы. — 1964. — 400 с.

Т. 6: Звезда КЭЦ; Лаборатория Дубльвэ; Чудесное око: Романы. — 1964. — 462 с.

Т. 7: Человек, нашедший свое лицо; Ариэль: Романы. — 1964. — 399 с.

Т. 8: Светопреставление; Ни жизнь, ни смерть; Мистер Смех; Невидимый свет; Изобретения профессора Вагнера; Белый дикарь; Сезам, откройся!!!; Легко ли быть раком?: Рассказы / Биографич. очерк О. Орлова. — 1964. — 340 с. — Библиогр.: с. 517—524.

9—13. Собрание сочинений: В 5 т. / Сост. С. А. Беляева и А. Ф. Бритиков. — Л.: Дет. лит. Ленингр. отд-ние, 1983—1985.

Т. 1: Голова профессора Доуэля: Роман; Остров погибших кораблей; Вечный хлеб: Повести / Вступ. ст. А. Балабухи и А. Бритикова. — 1983. — 287 с., портр.

Т. 2: Человек-амфибия: Роман; Последний человек из Атлантиды: Повесть; Мертвая голова; Держи на запад!; Невидимый свет: Рассказы. — 1984. — 284 с.

Т. 3: Властелин мира; Ариэль: Романы. — 1984. — 302 с.

Т. 4: Человек, потерявший лицо: Роман; Изобретения профессора Вагнера; Человек, который не спит; Амба: Рассказы; Хойти-Тойти: Повесть; Инстинкт предков; Сезам, откройся!!!; Мистер Смех; Ни жизнь, ни смерть: Рассказы. — 1985. — 270 с.

Т. 5: Прыжок в ничто: Роман; Золотая гора: Повесть. — 1985. — 239 с.

14—15. Избранные научно-фантастические произведения: В 2 т. / Сост. Б. В. Ляпунов. — М.: Мол. гвардия, 1956.

Т. 1: Человек-амфибия; Чудесное око; Человек, нашедший свое лицо: Романы / Предисл. Б. Ляпунова. — 1956. — 567 с.

Т. 2: Голова профессора Доуэля; Звезда КЭЦ: Романы; Вечный хлеб: Повесть; Продавец воздуха: Роман. — 1956. — 536 с.

16—17. Избранные научно-фантастические произведения: В 2 т. /Сост. Б. В. Ляпунов. — Фрунзе: Киргизгосиздат, 1957.

Т. 1: Человек-амфибия; Чудесное око; Человек, нашедший свое лицо: Романы / Предисл. Б. Ляпунова. — 1957. — 567 с.

Т. 2: Голова профессора Доуэля; Звезда КЭЦ: Романы; Вечный хлеб: Повесть; Продавец воздуха: Роман. — 1957. — 563 с.

18—19. Избранные научно-фантастические произведения: В 2 т. / Сост. Б. В. Ляпунов. — Киев: Радянский письменник, 1959.

Т. 1: Человек-амфибия; Чудесное око; Человек, нашедший свое лицо: Романы: Вечный хлеб: Повесть / Предисл. Б. Ляпунова. — 1959. — 578 с.

Т. 2: Голова профессора Доуэля; Звезда КЭЦ; Продавец воздуха; Властелин мира: Романы. — 1959. — 616 с.

20—22. Избранные научно-фантастические произведения: В 3 т. / Сост. Б. В. Ляпунов. — М.: Мол. гвардия, 1957.

Т. 1: Человек-амфибия; Чудесное око; Человек, нашедший свое лицо: Романы / Вступ. ст. Б. Ляпунова. — 1957. — 567 с.

Т. 2: Голова профессора Доуэля; Звезда КЭЦ: Романы; Вечный хлеб: Повесть; Продавец воздуха: Роман. — 1957. — 536 с.

Т. 3: Властелин мира: Роман; Последний человек из Атлантиды: Повесть; Ариэль: Роман. — 1957. — 551 с.

23—25. Избранные научно-фантастические произведения: В 3 т. / Сост. Б. В. Ляпунов. — М.: Мол. гвардия, 1958.

Т. 1: Человек-амфибия; Чудесное око; Человек, нашедший свое лицо: Романы. — 1968. — 567 с.

Т. 2: Голова профессора Доуэля; Звезда КЭЦ: Романы; Вечный хлеб: Повесть; Продавец воздуха: Роман. — 1958. — 536 с.

Т. 3: Властелин мира: Роман; Последний человек из Атлантиды: Повесть; Ариэль: Роман. — 1958. — 551 с.

26—28. Избранные научно-фантастические произведения: В 3 т. / Сост. Б. В. Ляпунов. — Киев: Радянский письменник, 1959.

Т. 1: Человек-амфибия; Чудесное око; Человек, нашедший свое лицо: Романы. — 1959. — 568 с.

Т. 2: Голова профессора Доуэля: Роман; Вечный хлеб: Повесть; Продавец воздуха: Роман. — 1959. — 536 с.

Т. 3: Властелин мира: Роман; Последний человек из Атлантиды: Повесть; Ариэль: Роман. — 1959. — 552 с.

1914

29. Бабушка Мойра: Пьеса-сказка в 4-х действиях // Проталинка. — № 7. — С. 9—30.

1924

30. В киргизских степях: Рассказ // Жизнь связи. — № 3. — С. 76—82.

1925

31—32. Голова профессора Доуэля: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 3. — С. 17—27; № 4. — С. 24—31. То же // Рабочая газета — 16—21, 23—28, 30 июня.

33. Последний человек из Атлантиды: Повесть // Всемирный следопыт. — № 5. — С. 45—61; № 6. — С. 50—65; № 7. — С. 58—74; № 8. — С. 28—47.

34. Три портрета: Рассказ // Жизнь и техника связи. — № 11. — С. 120—126.

1926

35. Белый дикарь: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 7. — С. 3—19

36. Властелин мира: Роман // Гудок. — 19—24, 26—31 окт., 2—6, 10—14, 16—18 ноябр.

37. Голова профессора Доуэля: Рассказы. М.; Л.: ЗиФ. — 200 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Человек, который не спит — Гость из книжного шкафа.

38. Идеофон: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 6. — С. 29—33.

39. Мир в стеклянном шаре: Отрывок из рассказа [«Гость из книжного шкафа»] // Всемирный следопыт. — № 9. — С. 74—75.

40. Ни жизнь, ни смерть: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 5. — С. 3—15; № 6. — С. 3—14.

41. Остров погибших кораблей: Рассказ // Всемирный следопыт — № 3. — С. 3—19; № 4. — С. 21—38; 1927. — № 5. — С. 323—343; № 6. — С. 403—422.

42. Страх: Рассказ // Жизнь и техника связи. — № 11. — С. 57—61.

1927

43. Над черной бездной: Рассказ // Вокруг света (М.). — № 2. — С. 28—29.

44. Охота на Большую Медведицу: Рассказ // Вокруг света (М.). — № 4. — С. 61—62.

45. Радиополис: Повесть / Предисл. редакции // Жизнь и техника связи. — № 1. — С. 76—80; № 2. — С. 64—68; № 3. — С. 62—65; № 4. — С. 66—70; № 5. — С. 94—97; № 6. — С. 99—103; № 7. — С. 93—95; № 8—9. — С. 127—130.

46. Остров погибших кораблей: Повести. — М.; Л.: ЗиФ. — 334 с. — Содерж.: Остров погибших кораблей — Последний человек из Атлантиды.

47. Среди одичавших коней: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 12. — С. 908—919.

1928

48. Борьба в эфире: Роман, повесть, рассказы / Предисл. редакции. — М.; Л.: Мол. гвардия. — 324 с. — Содерж.: Борьба в эфире — Вечный хлеб — Ни жизнь, ни смерть — Над бездной.

49. Мертвая голова: Рассказ // Вокруг света (М.). — № 17. — С. 257—260; № 18. — С. 273—276; № 19. — С. 289—292; № 20. — С. 305—308; № 21. — С. 321—325; № 22. — С. 337—341.

50. Сезам, откройся!!!: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 4. — С. 286—297.

51. Человек-амфибия: Роман // Вокруг света (М.). — № 1. — С. 1—5; № 2. — С. 17—22; № 3. — С. 33—38; № 4. — С. 49—52; № 5. — С. 65—69; № 6. — С. 81—85; № 11. — С. 161—166; № 12. — С. 180—186; № 13. — С. 196—200.

52—53. Человек-амфибия: Роман. — М.; Л.: ЗиФ. — 200 с. То же / Предисл. В. В. Потемкина. — М.; Л.: ЗиФ. — 204 с.

54. Электрический слуга: Рассказ // Вокруг света (Л.). — № 49. — С. 7—9.

1929

55. Амба: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 10. — С. 723—738.

56. В трубе: Рассказ // Вокруг света (Л.). — № 33. — С. 4—7.

57. Властелин мира: Роман. — Л.: Красная газета. — 242 с.

58. Верхом на ветре: Рассказ // Вокруг света (М). — № 23. — С. 353—359.

58а. Держи на запад!: Рассказ // Знание — сила. — № 11. — С. 284—288.

59. Золотая гора: Повесть // Борьба миров (Л.). — № 2. — С. 33—59.

60. Инстинкт предков: Рассказ // На суше и на море. — № 1. — С. 6—8; № 2. — С. 4—5.

61. Легко ли быть раком?: Рассказ // Вокруг света (М.). — № 19. — С. 302—304.

62. Мертвая зона: Рассказ // Вокруг света (Л.). — № 12. — С. 18—21.

63. Отворотное средство: Рассказ // Вокруг света (Л.). — № 27. — С. 9—11.

64. Остров погибших кораблей: Повести. — М.; Л.: ЗиФ. — 334 с. — Содерж.: Остров погибших кораблей — Последний человек из Атлантиды.

65. Продавец воздуха: Роман // Вокруг света (М.). — № 4. — С. 49—56; № 5. — С. 70—75; № 6. — С. 86—91; № 7. — С. 104—107; № 8. — С. 118—123; № 9. — С. 129—134; № 10. — С. 146—149; № 11. — С. 161—165; № 12. — С. 183—187; № 13. — С. 197—203.

66. Светопреставление: Рассказ // Вокруг света (Л.). — № 1. — С. 2—6; № 2. — С. 3—8; № 3. — С. 1—5; № 4. — С. 1—6; № 7. — С. 20—24.

67. Творимые легенды и апокрифы: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 4. — С. 273—288.

68. Человек, потерявший лицо: Роман // Вокруг света (Л.). — № 19. — С. 1—5; № 20. — С. 6—9; № 21. — С. 18—22; № 22. — С. 18—22; № 23. — С. 19—23; № 24. — С. 19—23; № 25. — С. 21—23.

69. Чертова мельница: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 9. — С. 662—670.

70. Человек-амфибия: Роман / Предисл. В. Потемкина. — М.; Л.: ЗиФ. — 206 с.

1930

71. ВЦБИД: Рассказ // Знание — сила. — № 6. — С. 3—7; № 7. — С. 2—5.

72—73. Дорогой Чандана: Рассказ // Вокруг света. (М.). — № 24. — С. 361—365; № 25—26. — С. 377—381.

74. Нетленный мир: Рассказ // Знание — сила. — № 2. — С. 5—8.

75. Подводные земледельцы: Роман // Вокруг света (М). — № 9. — С. 123—133; № 10. — С. 145—149; № 11. — С. 161—166; № 12. — С. 177—181; № 13. — С. 193—197; № 14. — С. 209—213; № 15. — С. 226—229; № 16. — С. 241—244; № 17. — С. 257—260: № 18. — С. 274—276; № 19. — С. 289—292; № 20. — С. 305—308; № 21. — С. 321—323; № 22—23. — С. 337—339.

76. Хойти-Тойти: Повесть // Всемирный следопыт. — № 1. — С. 24—42; № 2. — С. 102—123.

1931

77. Веселый Таи: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 12. — С. 5—7.

78. Воздушный змей: Рассказ // Знание — сила. — № 2. — С. 2—6.

79. Заочный инженер: Рассказ // Революция и природа. — № 2. — С. 28—34.

80. Земля горит: Повесть // Вокруг света (Л.). — № 30. — С. 15—18; № 31. — С. 19—21; № 32—33. — С. 15—18; № 34—35. — С. 7—11; № 36. — С. 17—20.

81. Каменное сердце: Рассказ // Всемирный следопыт. — № 10. — С. 1—3.

82. На воздушных столбах: Рассказ // Борьба миров (Л.). — № 1. — С. 31—41.

83. Освобожденные рабы: Рассказ // Природа и люди. — № 13—14. — С. 44—50.

84. Сильнее бога: Рассказ // Природа и люди. — № 10. — С. 11—20.

85. Солнечные лошади: Рассказ // Природа и люди. — № 19. — С. 10—13 // Революция и природа. — № 11. — С. 42—45.

86. Чертово болото: Рассказ // Знание — сила. — № 15. — С. 2—7.

87. Шторм: Рассказ // Революция и природа. — № 3. — С. 39—41; № 4—5. — С. 39—44.

1933

88. Встреча Нового года: Рассказ // Еж. — № 12. — С. 6—9.

89. Игры у животных: Рассказ // Чиж. — № 6. — С. 4—6.

90. Необычайные происшествия: Новеллы — загадки // Еж. — № 9. — С. 25—26; № 10. — С. 23; № 11. — С. 29—30.

91. Пики: Глава из романа об электрификации СССР // Юный пролетарий. — № 11. — С. 16—17.

92. Прыжок в ничто: Роман. — М.: Мол. гвардия. — 243 с.

93. Рассказы о дедушке Дурове: Рассказ // Чиж. — № 7. — С. 8—9; № 8. — С. 8—9; № 9. — С. 4—5; № 10. — С. 16—17; № 11. — С. 16—17; № 12. — С. 4—5.

94. Рекордный полет: Рассказ // Еж. — № 10. — С. 16—19.

95. Стормер-сити: Отрывок из романа «Прыжок в ничто» // Юный пролетарий. — № 8. — С. 21—23.

1934

96. Воздушный корабль: Роман // Вокруг света (Л.). — № 10. — С. 1—4; № 11. — С. 5—7; № 12. — С. 14—18; 1935. — № 1. — С. 5—9; № 2. — С. 13—17; № 3. — С. 8—12; № 4. — С. 10—14; № 5. — С. 20—23; № 6. — С. 15—19.

1935

97. Пропавший остров: Рассказ // Юный пролетарий. — № 12. — С. 24—32.

98. Прыжок в ничто: Роман / Послесл. Н. Рынина. — М.; Л.: Мол. гвардия. — 303 с.

99. Слепой полет: Рассказ // Урал, следопыт. — № 1. — С. 27—34.

1936

100. Звезда КЭЦ: Роман // Вокруг света (Л.). — № 2. — С. 10—15; № 3. — С. 13—19; № 4. — С. 12—16; № 5. — С. 1—5; № 6. — С. 14—19; № 7. — С. 11—15; № 8. — С. 11—16; № 9. — С. 7—11; № 10. — С. 6—10; № 11. — С. 13—16.

101. Ковер-самолет: Рассказ // Знание — сила. — № 12. — С. 4—7.

102. Пленники огня: Отрывок из романа // Вокруг света (Л.). — № 1. — С. 12—17.

103. Прыжок в ничто: Роман / Послесл. Н. Рынина. — М.: Л.: Мол. гвардия. — 302 с.

1937

104—105. Голова профессора Доуэля: Роман // Вокруг света (Л.). — № 6. — С. 1—6; № 7. — С. 17—21; № 8. — С. 24—30; № 9. — С. 22—26; № 10. — С. 16—20; № 12. — С. 25—30. То же / Предисл. автора // Смена. — 1—6, 8—9, 11, 14—18, 24, 28 февр., 1, 3—6, 9—11 марта.

106. Мистер Смех: Рассказ // Вокруг света (Л.). — № 5. — С. 15—21.

107. Небесный гость: Роман // Ленинские искры. — 17, 21, 23, 27 дек., 1938. — 1, 6, 9, 17, 25, 29 янв., 3, 21, 27 марта, 3, 9, 15, 21 апр., 5, 9, 15, 23, 27 мая, 11, 21 июня, 3 июля.

108. Подземный город: Отрывок из романа // Вокруг света (Л.). — № 9. — С. 19—21.

109. Север завтра: Отрывок из романа // Вокруг света (Л.). — № 8. — С. 15.

1938

110. Голова профессора Доуэля: Роман. — М.; Л.: Сов. писатель. — 144 с.

111. Лаборатория Дубльвэ: Роман // Вокруг света (Л.). — № 7. — С. 26—32; № 8. — С. 14—19; № 9. — С. 5—9; № 11—12. — С. 17—25.

112—113. Невидимый свет: Рассказ // Вокруг света (Л.). — № 1. — С. 26—30. То же // Огонек. — № 13. — С. 17—19.

114. Под небом Арктики: Роман // В бой за технику. — № 4. — С. 22—26; № 7. — С. 21—39; № 9. — С. 18—22; № 10. — С. 23—28; № 11—12. — С. 34—38; 1939. — № 1. — С. 20—23; № 2. — С. 20—22; № 4. — С. 31—33.

115. Прыжок в ничто: Роман / Послесл. Н. Рынина и Я. Перельмана. — Хабаровск: Дальгиз. — 464 с.

116. Рогатый мамонт: Рассказ // Вокруг света (Л.). — № 3. — С. 27—30.

117. Человек-амфибия: Роман / Послесл. А. Немилова. — М.; Л.: Детиздат. — 183 с.

1939

118. Замок ведьм: Повесть // Мол. колхозник. — № 5. — С. 16—19; № 6. — С. 36—40; № 7. — С. 35—37.

119. Лаборатория Дубльвэ: Роман // Большевистское слово (Пушкин). — 8, 10, 12, 15, 18, 20, 22, 26, 28 янв., 4, 8, 10, 15, 21 февр., 4, 6 марта.

1940

120—121. Анатомический жених: Рассказ // Большевистское слово (Пушкин). — 12 февр. То же // Ленинград. — № 6. — С. 4—7.

122. Звезда КЭЦ: Роман. — М.; Л.: Детиздат. — 184 с.

123. Человек, нашедший свое лицо: Роман. — Л.: Сов. писатель. — 298 с.

1941

124. Ариэль: Роман. — Л.: Сов. писатель. — 268 с.

1946

125. Человек-амфибия: Роман / Предисл. В. Воеводина. — М.; Л.: Детгиз — 183 с.

1956

126—127. Человек-амфибия: Роман. — М.: Гослитиздат. — 167 с. То же: Фрунзе: Киргизучпедгиз. — 167 с.

1957

128. Последний человек из Атлантиды: Повесть / Предисл. редакции // Знание — сила. — № 4. — С. 35—42; № 5. — С. 41—49.

1958

129. Властелин мира: Романы, повесть. — Горький: Кн. изд-во. — 672 с. — Содерж.: Властелин мира — Остров погибших кораблей — Звезда КЭЦ — Чудесное око.

130—134. Остров погибших кораблей. Романы, повести, рассказы. — Воронеж: Кн. изд-во — 491 с. — Содерж.: Остров погибших кораблей — Человек, потерявший лицо — Подводные земледельцы — Хойти-Тойти — Над бездной — Светопреставление. То же / Предисл. Б. Ляпунова. — Л.: Лениздат. — 672 с. То же: Л.: Детгиз. — 672 с. То же: М.: Детгиз. — 672 с.

135. Человек-амфибия: Роман. — Тюмень: Кн. изд-во. — 172 с.

1959

136. Властелин мира: Романы. — Воронеж: Кн. изд-во. — 488 с. — Содерж.: Властелин мира — Человек-амфибия — Продавец воздуха.

137. Звезда КЭЦ: Отрывок из романа // В мире фантастики и приключений. — Л. — С. 375—528.

138. Звезда КЭЦ: Романы. — Владивосток: Приморское кн. изд-во. — 616 с. — Содерж.: Звезда КЭЦ — Властелин мира — Прыжок в ничто.

139. Звезда КЭЦ: Романы, повесть. — Оренбург: Кн. изд-во. — 404 с. — Содерж.: Звезда КЭЦ — Голова профессора Доуэля — Вечный хлеб.

140. Мертвая голова: Рассказ // Невидимый свет. — М. — С. 22—76.

141. Мистер Смех: Рассказ // Невидимый свет. — М. — С. 77—101.

142. Невидимый свет: Рассказ // Невидимый свет. — М. — С. 5—21.

143. Остров погибших кораблей: Роман, повести, рассказы / Предисл. Б. Ляпунова. — Кишинев: Картя Молдовеняскэ. — 672 с. — Содерж.: Остров погибших кораблей — Подводные земледельцы — Продавец воздуха — Хойти-Тойти — Над бездной — Светопреставление.

144. Остров погибших кораблей: Роман, повесть, рассказ. — Южно-Сахалинск: Сахалинское кн. изд-во. — 264 с. — Содерж.: Остров погибших кораблей — Человек, потерявший лицо — Светопреставление.

145. Последний человек из Атлантиды: Роман, повести. — Пенза: Кн. изд-во. — 412 с. — Содерж.: Последний человек из Атлантиды — Голова профессора Доуэля — Остров погибших кораблей.

146. Человек-амфибия: Романы. — Минск: Учпедгиз БССР. — 328 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Звезда КЭЦ.

147. Человек, нашедший свое лицо: Роман. — Тюмень: Кн. изд-во. — 158 с.

1960

148. Голова профессора Доуэля: Роман. — Тюмень: Кн. изд-во. — 144 с.

149. Звезда КЭЦ: Романы. — Кишинев: Картя Молдовеняскэ. — 648 с. — Содерж.: Звезда КЭЦ — Голова профессора Доуэля — Человек-амфибия.

150. Когда погаснет свет: Киносценарий / Предисл. Б. Ляпунова // Искусство кино. — № 9. — С. 111—130; № 10. — С. 111—134.

151. Остров погибших кораблей: Романы, повести, рассказы / Предисл. Б. Ляпунова. — М.: Детгиз. — 672 с. — Содерж.: Остров погибших кораблей — Человек, потерявший лицо — Подводные земледельцы — Продавец воздуха — Хойти-Тойти — Над бездной — Светопреставление.

1961

152. Анатомический жених: Рассказ // Искатель. — № 1. — С. 141—151.

153. Человек-амфибия: Романы. — М.: Мол. гвардия. — 600 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Человек, нашедший свое лицо — Властелин мира.

1962

154. Золотая гора: Повесть // Капитан звездолета. — Калининград. — С. 18—51.

155. Невидимый свет: Рассказ // Капитан звездолета. — Калининград. — С. 5—17.

156. Человек-амфибия: Роман. — Ярославль: Кн. изд-во. — 166 с.

1963

157. Чудесное око: Роман. — Тюмень: Кн. изд-во. — 151 с.

1965

158. Голова профессора Доуэля: Романы. — Мурманск: Кн. изд-во. — 325 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Человек, нашедший свое лицо.

1966

159. Мертвая голова: Рассказ // Библиотека приключений: В 5 т. Т. 2. — М. — С. 151—204 (Приложение к журналу «Сельская молодежь»).

160. Охота на Большую Медведицу: Рассказ // Искатель. — № 6. — С. 156—159.

1967

161. Все вижу, все слышу, все знаю: Отрывок из романа «Борьба в эфире» // РТ. — № 22. — С. 10.

1973

162. Голова профессора Доуэля: Романы / Предисл. Б. Ляпунова и Р. Нудельмана. — Кишинев: Картя Молдовеняскэ. — 816 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Звезда КЭЦ — Человек-амфибия — Чудесное око — Человек, нашедший свое лицо.

1974

163. Голова профессора Доуэля: Романы / Предисл. Б. Ляпунова и Р. Нудельмана. — Кишинев: Картя Молдовеняскэ. — 816 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Звезда КЭЦ — Человек-амфибия — Чудесное око — Человек, нашедший свое лицо.

164. Над бездной: Рассказ // Фантастика и приключения: Рассказы советских писателей для говорящих на англ. языке. — М. — С. 32—52.

165. Сезам, откройся!!!: Рассказ // Фантастика и приключения: Рассказы советских писателей для говорящих на англ. языке. — М. — С. 7—31.

166. Человек-амфибия: Роман. — Петрозаводск: Карельское кн. изд-во. — 166 с.

1975

167. Человек-амфибия: Роман. — Барнаул: Алтайское кн. изд-во. — 175 с.

1976

168. Голова профессора Доуэля: Роман, повесть. — Южно-Сахалинск: Дальневост. кн. изд-во. Сахалин. отд-ние. — 264 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Остров погибших кораблей.

169. Звезда КЭЦ: Отрывок из романа // Лунариум. — М. — С. 173—177.

170—171. Фантастика: Романы, рассказ / Предисл. А. Бритикова. — Л.: Лениздат. — 592 с., портр. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Человек-амфибия — Прыжок в ничто — Мистер Смех. То же: Л.: Лениздат. — 592 с., портр.

172. Человек-амфибия: Романы, повесть / Послесл. М. Соколовой. — М.: Моск. рабочий. — 448 с. — Содерж.: Остров погибших кораблей — Голова профессора Доуэля — Человек-амфибия.

1977

173. Человек-амфибия; Роман. — М.: Дет. лит. — 206 с.

174. Человек-амфибия: Романы, рассказ. — Элиста: Калмыцкое кн. изд-во. — 320 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Подводные земледельцы — Ковер-самолет.

1978

175. Властелин мира: Роман. — Волгоград: Нижне-Волжское кн. изд-во. — 207 с.

176. Держи на запад!: Рассказ / Предисл. редакции // Урал. следопыт. — № 4. — С. 70—76.

177. Слепой полет: Рассказ // Тропы «Уральского следопыта». — М. — С. 435—448.

178. Человек-амфибия: Роман. — Барнаул: Алтайское кн. изд-во. — 175 с.

1981

179. Властелин мира: Романы, повесть. — Кишинев: Штиинца. — 540 с. — Содерж.: Властелин мира — Голова профессора Доуэля — Остров погибших кораблей — Ариэль.

180. Голова профессора Доуэля: Роман. — Кемерово: Кн. изд-во. — 144 с.

181. Голова профессора Доуэля: Романы. — М.: Сов. Россия. — 320 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Человек-амфибия.

182. Звезда КЭЦ: Романы / Послесл. Б. Ляпунова. — Ставрополь: Кн. изд-во. — 462 с. — Содерж.: Звезда КЭЦ — Человек-амфибия — Голова профессора Доуэля.

183. Остров погибших кораблей: Роман, повесть / Предисл. Б. Ляпунова и Р. Нудельмана. — Кызыл: Тувинское кн. изд-во. — 272 с. — Содерж.: Остров погибших кораблей — Голова профессора Доуэля.

184. Человек-амфибия: Роман, рассказы. — Южно-Сахалинск: Дальневост. кн. изд-во. Сахалин. отд-ние. — 224 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Мистер Смех — Амба.

185. Человек-амфибия: Романы, повесть / Предисл. М. Соколовой. — Одесса: Маяк. — 417 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Чудесное око — Остров погибших кораблей.

1982

186. Властелин мира: Романы, повесть. — Кишинев: Штиинца. — 539 с. — Содерж.: Властелин мира — Ариэль — Голова профессора Доуэля — Остров погибших кораблей.

187. Прыжок в ничто: Романы. — Минск: Беларусь. — 383 с. — Содерж.: Прыжок в ничто — Властелин мира.

1983

188. Изобретения профессора Вагнера: Рассказы. — Кемерово: Кн. изд-во. — 150 с. — Содерж.: Творимые легенды и апокрифы — Ковер-самолет — Чертова мельница — Над бездной — Человек, который не спит — Гость из книжного шкафа — Амба.

189. Продавец воздуха: Роман. — Ростов-на-Дону: Кн. изд-во. — 128 с.

1984

190. В трубе: Рассказ / Предисл. редакции // Урал. следопыт. — № 3. — С. 41—44.

191. Голова профессора Доуэля: Роман / Послесл. И. Данилова. — Волгоград: Нижне-Волжское кн. изд-во. — 144 с.

192. Голова профессора Доуэля: Романы, рассказы. — Минск: Изд-во «Университетское». — 384 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Продавец воздуха — Ни жизнь, ни смерть — Творимые легенды и апокрифы — Человек, который не спит — Гость из книжного шкафа.

193. Замок ведьм; Повесть / Вступ. ст. А. Балабухи // Юный техник. — № 1. — С. 51—57; № 2. — С. 41—48; № 3. — С. 41—47.

194. Заочный инженер: Рассказ // Урал. следопыт. — № 3. — С. 45—49.

195. Звезда КЭЦ: Роман / Послесл. М. Соколовой. — Иркутск: Кн. изд-во. — 161 с.

196. Избранное: Романы, повесть, рассказы / Послесл. В. Бугрова. — Свердловск: Средне-Урал. кн. изд-во. — 464 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Ариэль — Над бездной — Хойти-Тойти — Ковер-самолет.

197. Человек-амфибия: Роман. — М.: Современник. — 96 с., портр.

198. Человек-амфибия: Роман, повесть. — Мурманск: Кн. изд-во. — 268 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Остров погибших кораблей.

1985

199. Голова профессора Доуэля: Романы. — М.: Сов. Россия. — 320 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Человек-амфибия.

200. Остров погибших кораблей: Романы, повести. — Минск: Юнацтва. — 494 с. — Содерж.: Последний человек из Атлантиды — Голова профессора Доуэля — Продавец воздуха — Остров погибших кораблей.

201. Человек-амфибия: Романы, рассказы. — Алма-Ата: Казахстан. — 368 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Голова профессора Доуэля — Ни жизнь, ни смерть — Мистер Смех — Невидимый свет.

202. Человек-амфибия: Роман. — Казань: Татарское кн. изд-во. — 160 с.

203. Человек-амфибия: Романы, повесть / Вступ. ст. М. Соколовой. — М.: Правда. — 575 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Звезда КЭЦ — Остров погибших кораблей — Продавец воздуха.

1986

204. Голова профессора Доуэля: Роман, повесть. — Ашхабад: Ылым. — 267(3) с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Остров погибших кораблей.

205. Голова профессора Доуэля: Романы, повесть, рассказы / Послесл. М. Соколовой. — М.: Правда. — 461(2) с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Подводные земледельцы — Хойти-Тойти — Над бездной — Светопреставление.

206. Избранное: Романы, повести, рассказы. — Фрунзе: Кыргызстан. — 654 с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Остров погибших кораблей — Человек-амфибия — Вечный хлеб — Последний человек из Атлантиды — Мертвая голова — Держи на запад! — Невидимый свет.

207. Небесный гость: Повесть // Искорка. — № 1. — С. 7—21; № 2. — С. 3—14; № 3. — С. 2—10; № 4. — С. 7—17.

208. Остров погибших кораблей: Роман / Вступ ст. А. Балабухи, А. Бритикова. — Барнаул: Алт. кн. изд-во. — 143(1) с.

209. Остров погибших кораблей: Роман, повести, рассказы. — Красноярск: Кн. изд-во. — 480 с. — Содерж.: Прыжок в ничто — Замок ведьм — Остров погибших кораблей — Изобретения профессора Вагнера.

210. Повести. — Вильнюс: Витурис. — 285(2) с. — Содерж.: Голова профессора Доуэля — Остров погибших кораблей.

211. Человек-амфибия: Романы, рассказы. — Алма-Ата: Жалын. — 367(1) с. — Содерж.: Человек-амфибия — Голова профессора Доуэля — Ни жизнь, ни смерть — Мистер Смех — Невидимый свет.

212. Человек-амфибия: Романы. — Горький: Волго-Вят. кн. изд-во. — 270(2) с. — Содерж.: Человек-амфибия — Голова профессора Доуэля.

213. Человек-амфибия: Роман, повесть. — Калининград: Кн. изд-во. — 271 с. — Содерж.: Человек-амфибия — Остров погибших кораблей.

214. Человек-амфибия: Романы, повесть / Вступ. ст. М. Соколовой. — М.: Правда — 574(1) с. — Содерж.: Человек-амфибия — Звезда КЭЦ — Остров погибших кораблей. — Продавец воздуха.

215. Человек-амфибия: Роман. — Омск: Кн. изд-во. — 168 с.

ВЫСТУПЛЕНИЯ ПО ВОПРОСАМ ЛИТЕРАТУРЫ, СТАТЬИ И ОЧЕРКИ

216. Зеленая симфония: Науч.-фантаст. очерк / Предисл. редакции // Вокруг света (М.). — 1930. — № 22—23. — С. 340—342; № 24. — С. 368—370.

217. Город победителя: Этюд / Предисл. редакции // Всемирный следопыт. — 1930. — № 4. — С. 271—287.

218. Гражданин Эфирного Острова: Очерк // Всемирный следопыт. — 1930. — № 10—11. — С. 796—800.

219. Огни социализма, или господин Уэллс во мгле: Очерк // Вокруг света (М.). — 1933. — № 13. — С. 10—13.

220. Создадим советскую научную фантастику // Лит. Ленинград. — 1934. — 14 авг.

221. Академик Павлов: Очерк // Юный пролетарий. — 1935. — № 24. — С. 44—48.

222. Константин Эдуардович Циолковский // Вокруг света (Л.). — 1935. — № 10. — С. 14—16.

223. Джеймс Уатт и Иван Ползунов: Очерк // Юный пролетарий. — 1936. — № 1. — С. 24.

224. Дмитрий Иванович Менделеев: Очерк // Юный пролетарий. — 1936. — № 3. — С. 24.

225. Михайло Ломоносов: Очерк // Юный пролетарий. — 1936. — № 21. — С. 15—17.

226. Застрельщики новых открытий // Чырвонная змена (Минск). — 1937. — 24 апр.

227. Арктания // Дет. лит. — 1938. — № 18—19. — С. 67—71.

228. Золушка: О научной фантастике в нашей литературе // Лит. газета. — 1938. — 15 мая.

229. О научно-фантастическом романе и книге Гр. Адамова «Победители недр» // Дет. лит. — 1938. — № 11. — С. 18—22.

230. Создадим советскую научную фантастику // Дет. лит. — 1938. — № 15. — С. 1—8.

231. Аргонавты Вселенной // Дет. лит. — 1939. — № 5. — С. 51—55.

232. Иллюстрация в научной фантастике // Дет. лит. — 1939. — № 1. — С. 61—67.

233. О моих работах // Дет. лит. — 1939. — № 5. — С. 23—25.

234. Визит Пушкина: Очерк // Большевистское слово (Пушкин). — 1939. — 1 янв.

235. Он жил среди звезд // Большевистское слово (Пушкин). — 1940. — 19 сент.

236. Гражданин Эфирного Острова: Очерк // Искатель. — 1962. — № 5. — С. 78—90.

СТАТЬИ О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ А. Р. БЕЛЯЕВА

237. Порудоминский В. Перечитывая Александра Беляева // Москва. — 1957. — № 7. — С. 193—195.

238. Полтавский С. Второе рождение писателя-фантаста // Звезда. — 1958. — № 2. — С. 225—229.

239. Брандис Е. Пути развития и проблемы советской науч.-фантаст. литературы // О фантастике и приключениях: Вып. 5. — Л., 1960. — С. 21—26.

240. Лазарев М. О науч.-фантаст. произведениях А. Р. Беляева: К 75-летию со дня рождения // О фантастике и приключениях: Вып. 5. — Л., 1960. — С. 140—182.

241. Сонкин М. Так начиналось // Звезда. — 1960. — № 9. — С. 121—122.

242. Яковлев С. Пророк звездоплавания // Наши крылатые земляки. — Смоленск, 1962. — С. 29—37.

243. Ляпунов Б. Александр Беляев: Критико-биографич. очерк. — М.: Сов. писатель. — 1967. — 160 с.

244. Подосиновская Л. Мои встречи с Александром Беляевым // Костер. — 1967. — № 8. — С. 39—40.

245. Бугров В. До Барнарда был… Доуэль // Урал. Следопыт. — 1968. — № 8. — С. 72—74.

246. Бритиков А. Создадим советскую научную фантастику! // Русский советский научно-фантаст. роман. — Л., 1970. — С. 102—139.

247. Альтов Г. Гадкие утята фантастики, или пятьдесят идей Александра Беляева // Талисман. — Л., 1973. — С. 605—633.

248. Брандис Е. Рыцарь советской фантастики: К 90-летию со дня рождения // Дет. лит. — 1974. — № 3. — С. 22—23.

249. Бунатян Г. Основоположник советской научной фантастики // Город муз. — Л., 1975. — С. 345—355.

250. Ляпунов Б. В мире фантастики: Обзор науч.-фантаст. и фантаст. литературы. Изд. 2, доп. и перераб. — М.: Книга. — 1975. — С. 51—57.

251. Полтев К. Мурманская эпопея Александра Беляева: Неизвестные страницы биографии писателя-фантаста // Север. — 1975. — № 3. — С. 122—125.

252. Черненко Г. Семь писем «Гражданину Вселенной» // Хочу все знать! — Л., 1977. — С. 96—101.

253. Гуревич Г. Сваи для воздушных замков // Беседы о научной фантастике. — М., 1983. — С. 61—63.

254. Беляева С. Воспоминания об отце // Синяя дорога. — Л., 1984. — С. 165—173.

255. Беляева С. Звезда мерцает за окном… // Фантастика-84. — М., 1984. — С. 213—347.

256. Гаков Вл. Подвиг: К 100-летию со дня рождения А. Р. Беляева // В мире книг. — 1984. — № 3. — С. 55—56.

257. Гопман В. Бессмертие мечты: К 100-летию со дня рождения А. Р. Беляева // Дет. лит. — 1984. — № 10. — С. 35—38.

258. Орлов О. Человек, который предвидел будущее: К 100-летию со дня рождения А. Р. Беляева // Костер. — 1984 — № 3 — С. 38—39.

259. Павлов А. Небесный огонь: К 100-летию со дня рождения А. Р. Беляева // Семья и школа. — 1984. — № 3. — С. 54—55.

Примечания

1

ИДН — инспекция по делам несовершеннолетних.

2

Перевод А. Долина.

Content

Поиск-87: Приключения. Фантастика

Приключения

Вячеслав Букур ДРУГАЯ ОРДА Повесть

Александр Ефремов АЛГОРИТМ Повесть

Фантастика

Евгений Филенко ЭПИЦЕНТР Повесть

Часть первая ПАРАДИЗ

Часть вторая ЦЕРУС-1

Часть третья РАЦИОГЕН

Михаил Шаламов ЗЕМЛЯНЕ Повесть в новеллах

Вячеслав Запольских ЗДРАВСТВУЙТЕ, ХОЗЯЙКА Рассказ

Вячеслав Запольских ЗЕЛЕНЫЙ ОДЕКОЛОН Рассказ

Владимир Соколовский МЕРЦАЮЩИЙ МИР Рассказ

Критика и библиография

Е. Тамарченко УРОКИ ФАНТАСТИКИ Заметки критика

Н. Никитина АЛЕКСАНДР РОМАНОВИЧ БЕЛЯЕВ Биобиблиографический указатель

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ А. Р. БЕЛЯЕВА

ВЫСТУПЛЕНИЯ ПО ВОПРОСАМ ЛИТЕРАТУРЫ, СТАТЬИ И ОЧЕРКИ

СТАТЬИ О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ А. Р. БЕЛЯЕВА

Примечания