Митчелл Дэвид

Блэк Свон Грин

Январь

Чтоб ноги твоей в моем кабинете не было. Это правило отца. Но телефон звонил уже двадцать пять раз. Нормальный человек сдался бы после десяти или одиннадцати гудков, если только это не дело жизни и смерти. У отца есть автоответчик, как у Джеймса Гарнера в «Деле Рокфорда», с большими бобинами и пленкой. Но с недавнего времени он перестал им пользоваться. Телефон звонит в тридцатый раз. Джулия не слышит его – она наверху, слушает песню группы Human League «Don’t you want me?», выкрутив громкость на максимум. Сороковой раз. Мама тоже не слышит – она пылесосит, и еще стиральная машина работает на всю катушку. Пятидесятый раз. Нет, ну это уже ненормально. Что если отец попал под колеса Джаггернаута на трассе М5, и его тело изуродовано и опалено так сильно, что целой осталась лишь бумажка с номером телефона в кабинете? Тогда мы упустим наш последний шанс увидеть обугленного отца в реанимации.

Ну и, в общем, я вошел, вспоминая историю о невесте Синей Бороды, которая тоже нарушила запрет (хотя, конечно, Борода-то ведь этого и ждал). Кабинет отца пах деньгами – смесь запахов бумаги и металла. Жалюзи закрыты, и казалось, что сейчас уже вечер, а не десять утра. На стене – часы, большие и серьезные, точь-в-точь такие же висят на стенах в школе. Еще я вижу фото – отец жмет руку Крейгу Солту в тот день, когда его, отца, повысили – он стал региональным директором Гренландии (супермаркета «Гренландия», а не страны). На столе у отца стоит дорогущий IBM, рядом – телефон, красный, словно для экстренной связи с президентом, и вместо диска набора номера у него кнопки.

И, в общем, я сделал глубокий вдох, взял трубку и сказал наш номер. Уж номер-то наш я могу сказать, не заикаясь. Обычно.

Никто не ответил мне.

– Алло? – сказал я. – Алло?

В трубке - странный звук. Звонивший резко вдохнул, словно порезался бумагой.

– Вы меня слышите?

На заднем плане – музыка из «Улицы Сезам».

Я вспомнил один детский фильм, где случилось нечто подобное.

– Если вы меня слышите, щелкните пальцем по трубке.

Никто не щелкнул, «Улица Сезам» продолжалась.

– Вы, наверно, ошиблись номером, – сказал я.

Я услышал, как заплакал ребенок, и трубку повесили.

Когда люди слушают – они издают особый, слушающий, звук.

Я слышал его, а он слышал меня.

Поскольку я и так уже нарушил главный запрет отца, перешагнув порог кабинета, то беспокоиться о дальнейшем не было смысла – самое худшее сделано. Так что я решил осмотреться: выглянул в окно сквозь острые как лезвия створки жалюзи – и посмотрел вдаль поверх приходской земли, поверх деревьев и полей, в сторону Малверн Хиллс. Бледное утро, промерзшее небо, холмы, покрытые коркой инея, но снег сухой и рассыпчатый – худший вид снега, таким в снежки не поиграешь. Отцовское вращающееся кресло похоже на сиденье зенитной пушки. Я уселся в него и начал обстреливать русские МИГи, заполонившие небо над Малверн Хиллс. Скоро десятки тысяч людей между нашей деревней и Кардиффом были обязаны мне своими жизнями. Приходская земля была завалена обломками фюзеляжа и опаленными крыльями вражеских истребителей. Пилоты МИГов пытались катапультироваться и сбежать, но я обезвредил их с помощью дротиков с транквилизатором. Потом подоспела пехота, и их взяли в плен. Я отказался от всех медалей. «Спасибо, право не стоит», сказал я Маргарет Тетчер и Рональду Рейгану, когда мама пригласила их войти, «Я всего лишь делал свою работу».

У отца на столе большая точилка для карандашей. Карандаши после встречи с ней становятся такими острыми, что вполне могут сойти за оружие. Карандаши класса «Н» самые острые, отец любит их больше всего, но я предпочитаю 2В.

Позвонили в дверь. Я закрыл жалюзи и огляделся, чтоб убедиться – не оставил ли следов. Потом выскользнул из кабинета и спустился вниз, посмотреть кто пришел. Последние шесть ступенек я преодолел одним смертельным прыжком.

Морон, как всегда растрепанный. Пушок на его верхней губе скоро превратится в щетину.

– Угадай, что произошло?

– Что?

– Знаешь озеро в лесу?

– И что с ним?

– Оно, – Морон убедился, что нас не подслушивают, – оно промерзло до дна. Половина ребят из деревни уже там, прямо сейчас. Ты идешь или как?

– Джейсон! – мама вышла из кухни. – Ты впускаешь холод! Или пригласи Дина войти – здравствуй, Дин – или закрой дверь.

– Эм… мам, я пойду погуляю чуть-чуть?

– Куда?

– Да так, подышу свежим воздухом.

Это была стратегическая ошибка.

– Что это ты замышляешь?

Я хотел сказать «ничего», но Палач не дал мне.

– Чего сразу «замышляю»?

Мне удалось избежать ее пристального взгляда, пока я надевал шерстяное пальто.

– Скажи, твоя черная куртка как-то оскорбила тебя? Почему ты не носишь ее, что с ней не так?

Я все еще не мог сказать «ничего». (Правда в том, что черный цвет носят только самые крутые, а я не из их числа. Взрослым этого не понять.).

– Это пальто немного теплее, вот и все. Там ведь дубняк на улице.

– Обед будет ровно в час, – мама вернулась к своему занятию – замене мешка для сбора пыли в пылесосе. – Отец приедет. Шапку надень, а то уши отморозишь.

Шапки носят только педики, но я смогу снять ее и спрятать в кармане позже.

– До свиданья, миссис Тейлор! – сказал Морон.

– До свиданья, Дин, – ответила мама. Она никогда не любила его.

Морон примерно моего роста, и, в общем, нормальный пацан, но – Господи! – как же от него воняет потом. Одежду ему покупают на барахолках, и штаны очевидно малы ему; он живет в тупике Драггера, в кирпичном доме, который тоже воняет потом. Его настоящее имя Дин Моран, но учитель мистер Карвер в первую неделю назвал его «Морон»(*на английском «moron» - значит «тупица»*), и кличка прилипла. Я зову его «Дин», когда мы одни, но имя в нашей школе – это не просто имя, это статус. Популярных мальчишек все называют просто по имени, например Ник Юи – просто «Ник». Менее популярным мальчишкам, таким как Гилберт Суинярд, дают уважительные клички – «Ярди». Дальше по списку идут ребята вроде меня, которых зовут по фамилии. А в самом низу – мальчишки с нелепыми прозвищами вроде «Моран Морон», или Николас Брит, которого все зовут «Бритый жиробас». У мальчишек в школе иерархия, чины и звания, точь-в-точь как в армии. Если я назову Гилберта Суинярда, просто «Суинярд», он даст мне в морду. Или если я назову Морона «Дином», и другие ребята услышат, это сильно повредит моей репутации. Так что – надо всегда быть начеку.

Девчонки не так сильно заморочены, кроме Дафны Маддэн, которая, мне кажется, на самом деле - мальчик, ставший девочкой в результате неудачного научного эксперимента.

И дерутся девчонки тоже не слишком часто (говорят, перед тем как мы разъехались на рождество, Дафна Мадден и Андрэ Возард стали кричать друг на друга «Сука!» и «Тварь!» прямо в очереди к школьному автобусу, а потом вообще – били друг друга по грудям и дергали за волосы). Иногда я жалею, что не родился девчонкой. Они в основном гораздо более цивилизованные. Но если я когда-нибудь скажу это вслух, на моем шкафчике нацарапают надпись «ГОМОСЕК». Это уже произошло однажды с Глойдом Челеси, когда он признался, что любит Иоганна Себастьяна Баха. И я вас уверяю: если бы они узнали, что поэтесса Элиот Боливар, публикующая стихи в местном журнале – это на самом деле я, они оттащили бы меня за теннисный корт и забили бы до смерти молотками из школьной мастерской, а потом нарисовали бы граффити «Sex-pistols» на моем могильном камне.

Ну так вот, пока мы с Мороном шли к озеру он рассказал мне, что на Рождество ему подарили машину на радиоуправлении, и на следующий же день эта машина взорвалась – да так взорвалась, что чуть не стерла с лица земли всю его семью.

«Ну да, конееечно», - сказал я. Но Морон поклялся могилой своей бабушки. Тогда я посоветовал ему написать в жалобу и потребовать от производителя возмещения ущерба. Морон ответил, что это будет сложно сделать, ведь его отец купил машинку у Бруми в магазине Тэксберри. Я не решился спросить, что значит «Бруми», на случай, если это что-то неприличное, и просто кивнул: «Да, я понимаю». Морон спросил, что мне подарили на Рождество. Вообще-то я получил талоны на покупку книг стоимостью 13.5 фунтов и большую карту Средиземья, но книги – это для гомиков, так что я рассказал ему про настольную «Игру жизни», которую я получил от дяди Брайана и тети Эллис. Это настольная игра, где побеждает тот, кто первым доедет до конца дороги на своей маленькой машинке и заработает больше всех денег.

Мы перешли дорогу перед баром "Черный лебедь" и направились в лес. Ох, как жаль, что я не помазал губы гигиенической помадой, теперь они потрескаются на таком холоде.

Вскоре мы услышали радостный детский визг и вопли за деревьями.

– Кто последний, тот дурак! – крикнул Морон и сорвался с места, но споткнулся о замерзший колею – и грохнулся прямо на задницу. – Кажется, у меня сотрясение, – сказал он.

– Сотрясение бывает, когда головой ударяешься. А ты упал на жопу. Хочешь сказать, что у тебя там мозги? – Эх, такая шутка, и никого вокруг, кто мог бы оценить.

Озеро в лесу было эпическим. Сотни мелких пузырьков сверкали в толще льда. У Нила Броуса были настоящие коньки с блестящими лезвиями, взятые в аренду всего за 5 пенни, и он позволял Питу Редмарли кататься на них бесплатно – и все ребята смотрели на них и завидовали. Удержаться на льду без коньков очень сложно. Я упал раз сто прежде чем научился нормально скользить на подошвах своих сапог. Росс Уилкокс появился со своим двоюродным братом Гарри Дрэйком и Дафной Маддэн. Все трое – катаются отлично. И Дрэйк и Уилкокс выше меня ростом. (Они отрезали пальцы у своих перчаток, чтобы показать шрамы, оставшиеся после карточной игры "Королева порезов". Если бы я так сделал, мама убила бы меня). Хлюпик сидел на маленьком острове в центре озера, где обычно сидят утки, и кричал «Отдать швартовы!» каждый раз, когда кто-то наворачивался и падал. У Хлюпика проблемы с головой – говорят, он родился недоношенным – так что ребята стараются не трогать его – а то мало ли что. Грант Бёрч ездил по льду на велике, который отобрал у своей шестерки Филлипа Фелпса. Ему удавалось держать баланс пару секунд, но стоило поднажать, и велик тут же вставал на дыбы. После очередного неудачного падения велосипед покорежило так, что он превратился в груду металлолома. Фелпс мрачно смотрел на все это. Наверно, думал о том, как будет объяснять это своему отцу.

А потом Пит Рэдмарли и Грант Бёрч сказали, что замерзшее озеро – это идеальное место для игры в Британских Бульдогов. Ник Юи сказал: «Я – за», и было решено играть. Я ненавижу эту игру. Ли Бриггс однажды потерял три зуба, играя в Бульдогов, и мисс Трокмортон запретила играть на территории школы, – это было для меня огромным облегчением. Но этим утром любой, кто посмел бы сказать, что не любит играть в Бульдогов, выглядел бы как последний педик. Особенно – я.

Двадцать – или около того – мальчишек плюс Дафна Мадден, все мы выстроились в ряд, как рабы на рынке работорговли – ожидая, что нас выберут в команду. Грант Бёрч и Ник Юи были капитанами одной команды. Пит Рэдмарли и Гилберт Суинярд – капитанами другой. Рэдмарли сразу же взял себе в команду Росса Уилкокса и Гарри Дрэйка, меня взял Грант Бёрч – на шестом ходу, – и это было неплохо. В конце набора остались только Морон и Хлюпик. Грант Бёрч и Пит Рэдмарли пошутили: «Нет, вы можете взять обоих – мы хотим выиграть!», и Морон со Хлюпиком рассмеялись так, словно это не было для них унизительно. Хотя, возможно, Хлюпик действительно считал, что это смешная шутка (Морон-то точно – нет. Когда все отвернулись, лицо его стало печальным – как в тот раз, когда мы сказали ему, что играем в Прятки, и он убежал прятаться, и только через час понял, что никто его не ищет). Капитаны подбросили монетку, и Ник Юи выиграл, так что мы оказались Бегунами, а команда Пита Рэдмарли – Бульдогами. В качестве обозначения границ мы использовали куртки самых незначительных ребят. Все девчонки, кроме Дафны Мадден, покинули озеро.

Бульдоги встали в самом центре, а мы, Бегуны, распределились у берега, готовые к началу. Мое сердце стучало, как барабан. Все мальчишки присели, как спринтеры перед стартом. Капитаны закричали:

«Британские Бульдоги! Раз два трииии!»

Мы побежали, крича, как камикадзе. Я оскальзывался (иногда – специально), чтобы пропустить вперед первую волну Бегунов, которым предстояло столкнуться с Бульдогами. (цель Бульдога – сбить бегуна с ног, придавить спиной ко льду и крикнуть «Британские бульдоги! Раз два три!»). К счастью, моя стратегия оказалась удачной – впереди появились свободные зоны, достаточно большие, чтобы проскочить основную битву и добраться до дальнего берега целым и невредимым. Мой план неплохо работал – но лишь сначала. Братья Туки и Гарри Дрэйк столкнулись с Ником Юи. Пробегая мимо, я получил ногой по коленке, и все же проскользнул дальше. Но потом меня заметил Росс Уилкокс. Я начал было отступать, но Уилкокс вцепился в меня, и я с испугу вцепился в него – схватил за запястье и толкнул прямо на пробегающих мимо Анта Литтла и Даррена Крума. Каково, а?

Главное в спорте – не победа и не участие. Главное в спорте – унизить соперника. Ли Бриггс пробовал завалить меня, но я легко стряхнул его. После инцидента с выбитыми зубами, он играет слишком осторожно – нормальный Бульдог из него теперь не получится. Я был четвертым бегуном – добравшимся до до «дома», т.е. до дальнего берега. Грант Бёрч крикнул: «Отличная работа, Джесси-бой!» Ник Юи отбился от Тукеров и Гарри Дрэйка и тоже добрался до «дома». Остальные Бегуны были пойманы – и теперь в следующем раунде они будут Бульдогами. Я ненавижу эту игру – она вынуждает тебя быть предателем.

И, в общем, мы все крикнули «Британские Бульдоги раз два ТРИ!» и снова побежали по льду, только на этот раз у меня не было шансов. Росс Уилкокс и Гарри Дрейк и Дафна Мадден сразу же нацелились на меня. И уворачиваться было бесполезно. Я даже не успел добежать до середины озера. Росс Уилкокс схватил меня за ноги, Гарри Дрейк повалил на лед, а Дафна Мадден села мне на грудь и придавила мои плечи коленями. Я просто безвольно лежал, пока они превращали меня в Бульдога. Но в душе я навсегда останусь Бегуном. Гарри Дрейк очень больно наступил мне на ногу – не знаю уж, случайно или нет. Дафна Мадден бросила на меня жестокий взгляд, точь-в-точь Китайская императрица – иногда, увидев этот ее взгляд, я весь день думаю о том, что же он значит. Росс Уилкокс радостно подпрыгнул и ударил воздух – так, словно забил гол на Олд-Траффорд. «Ну да, конечно, Уилкокс, – сказал я, – трое на одного, отличная работа». Уилкокс изобразил пальцами V-знак и побежал дальше – игра продолжалась. Грант Бёрч и Ник Юи бежали по льду, обвешанные Бульдогами, гроздьями Бульдогов, периодически стряхивая их, как мух.

И вдруг – Гилберт Суинярд как заорет: «КУЧА МАЛА-А-А!» Это был сигнал для всех Бегунов и для всех Бульдогов собраться вместе и изобразить огромную кричащую, рычащую гору из детей. Игра была забыта – мальчишки бросились к центру. Я специально отставал, изображая хромоту.

А потом мы услышали пронзительный шум бензопилы в лесу – шум приближался стремительно.

Бензопила на самом деле не была бензопилой. Это был Том Юи на своем лиловом «Сузуки» 150сс. Плуто Новак сидел прямо за Томом, вцепившись в него, еще и без шлема. Британские Бульдоги, и вообще все игры, сразу были забыты, потому что Том Юи – настоящая легенда в Блэксвон-грин. Том Юи служил в королевской морской пехоте, на корабле под названием НМS «Ковентри». У Тома Юи были все альбомы Led Zeppelin, и еще он мог сыграть на гитаре вступление к «Stairway to Heaven». Еще было известно, что Том Юи знаком с Питером Шилтоном, вратарем сборной Англии.

В отличие от Тома, Плуто Новак был не настолько знаменит. Он бросил школу, даже не получив аттестата. Сейчас он работает на консервном заводе в Аптоне. (Ходят слухи, что он курит травку, но очевидно – не тот вид травки, который превращает твой мозг в цветную капусту и заставляет прыгать с крыши). Том Юи припарковал «Сузуки» рядом с лавочкой в узкой части озера, и сел там, в развалочку. Плуто Новак хлопнул его по спине и ушел поболтать с Колетт Турбот, с которой, если верить сестре Морона, у него уже был секс. Мальчишки постарше расселись вокруг Тома Юи, как ученики Христа, а младшие расположились чуть поодаль. (Росс Уилкокс и Гарри Дрэйк курили. Самое ужасное, что Уилкокс спросил Тома Юи что-то про глушители «Сузуки», и Том ответил ему так, словно Уилкоксу тоже было восемнадцать). Грант Бёрч послал свою шестерку Фелпса за орешками и пивом в магазин Рида, и когда тот пошел, крикнул ему вслед: «Бегом, я сказал!», чтобы произвести впечатление на Тома Юи. Мой школьный статус не позволял мне сидеть близко к лавочке, и уж тем более – на ней, поэтом я с остальными мальчишками-середняками расположился на промерзшей земле неподалеку. Старшие мальчишки говорили обсуждали лучшие Новогодние и Рождественские телепрограммы. Том Юи сказал, что он недавно посмотрел «Большой побег», и все согласились, что по сравнению с этим фильмом, все остальное – второсортное дерьмо. Особенно – всех впечатлила так часть, где Стив МакКуин попадает в лапы к Нацистам, запутавшись в колючей проволоке. Но потом Том Юи сказал, что фильм на самом деле через чур затянут, и все согласились, что хотя фильм и крутой, но через чур уж длинный. (я не видел «Большой побег», потому что мама с папой смотрели в тот момент другую телепередачу. Но я внимательно слушал Тома, чтобы потом в школе говорить, что я смотрел этот фильм).

Разговор, по какой-то причине, изменил направление – и мальчишки стали спорить о том, какой вид смерти самый ужасный.

– Укус зеленой мамбы, – сказал Гилберт Суинярд. – Самая смертоносная змея на земле. Твои органы разорвет на куски. Агония!

– Агония – это да, – шмыгнул носом Грант Бёрч, – но все же укус змеи – довольно быстрая смерть. Гораздо хуже, когда с тебя сдирают кожу, медленно и постепенно, как будто снимают носок с ноги. Индейцы Апачи – мастера по этой части. Лучшие из них могли снимать скальп с живого человека – всю ночь.

Пит Рэдмарли рассказал о пытке Вьетконговцев.

– Они связывают тебя, заталкивают в гроб и кладут в промежность сыр Филадельфия. К гробу подводят трубу и запускают голодных крыс. Крысы начинают есть сыр, а потом – и тебя.

Все посмотрели на Тома Юи, ожидая вердикта.

– Мне приснился сон. – Он затянулся сигаретой – эта затяжка длилась целую вечность. – Я – один из последних выживших на земле, после атомной войны. Мы идем по шоссе. Машин нет, лишь стебли травы пробиваются сквозь асфальт. Каждый раз, когда я оборачиваюсь – людей все меньше. Радиация убивает их одного за одним, понимаете? – Он бросил взгляд на своего брата, Ника, потом – на замерзшее озеро. – Не то, чтобы смерть так уж беспокоила меня. Но остаться в одиночестве – на всем белом свете…

Все молчали.

Росс Уилкокс снова изменил тему беседы. Он взял сигарету, сделал затяжку – которая длилась целую вечность (ух, позер).

– Если бы не Уинстон Черчилль, вы бы сейчас говорили на немецком.

Ну, конечно! Он сказал это так, словно к нему это не относится – словно он бы уж точно избежал бы нацистского рабства и присоединился к Сопротивлению. Я ужасно хотел осадить его, хотел сказать, что, вообще-то, если бы Японцы не разбомбили Перл-Харбор, Америка никогда бы не влезла в войну, и Британцам бы пришлось сдаться, а Уинстон Черчилль был бы казнен как военный преступник. Но я знал, что не смогу. Заике не под силу произнести такую длинную речь, полную сложных, «заикательных», слов. Ведь мой Палач особенно безжалостен в январе.

Так что я просто сказал, что хочу отлить, поднялся и направился по тропе в сторону деревни.

– Эй, Тэйлор! Если тряхнешь своего малыша больше двух раз, это значит, что ты играешь с ним, – крикнул мне вслед Гарри Дрэйк, и Нил Броус с Россом Уилкоксом расхохотались. Я отмахнулся, не оборачиваясь. Вся эта чепуха насчет игры со своим малышом раздражала меня. И не у кого было спросить, что же это, черт возьми, значит.

Оказаться в лесу всегда приятно. Гари Дрэйк и Росс Уилкокс может быть и кричали мне вслед какие-то гадости, но чем тише становились их голоса, тем меньше я хотел вернуться. Я ненавидел себя за то, что не поставил Уилкокса на место, когда он стал нести всю эту чушь про Германию и Черчилля, но в то же время – я не мог позволить себя начать заикаться прямо на глазах у всех самых крутых парней в деревне. Иней на ветках таял, и я слушал кап-кап-кап-капель. Это успокоило меня немного. В низинах, куда не попадали солнечные лучи, все еще лежал снег, но этот снег был недостаточно хорош, чтобы слепить снежок. (Нерон любил пытать своих гостей, заставляя их есть битое стекло – просто ради смеха). Я видел малиновку, дятла, сороку, и далеко-далеко, мне кажется, я слышал пение соловья, хотя и не уверен, что они поют в январе.

Потом, в том месте, где едва заметная тропа, ведущая к Дому в Лесу, встречается с основной тропой, ведущей к озеру, я услышал приближающееся тяжелое дыхание. Я спрятался между двумя раскидистыми соснами, и Фелпс пробежал мимо, прижимая к груди пакетик с орешками и банку пива. За соснами я неожиданно увидел тропу, ведущую куда-то вверх, на холм. Мне казалось, что я знаю все тропы в этой части леса. Но не эту. Питер Редмарли и Грант Бёрч снова начали играть в Британских Бульдогов, когда Том Юи ушел. И, поразмыслив, я решил, что больше не хочу подвергать себя опасности, уж лучше я пойду – разведаю, куда ведет эта тропа.

В этом лесу есть только один дом, поэтому мы и называем его Дом в Лесу. Говорят, здесь живет какая-то старуха, но я никогда ее не видел, и даже не знаю ее имени. Дома с четырьмя окнами и трубой – точь-в-точь, как детский рисунок. Кирпичный забор с меня ростом окружал дом, и еще – высокие заросли кустов. Играя в войнушку, мы старались держаться от этого дома подальше. Не потому что здесь привидения или типа того. Просто эта часть леса вообще довольно неприятное место.

Но этим утром Дом выглядел довольно тихо и, кажется, был заперт на все замки, было сложно поверить в то, что он обитаем. Плюс мой мочевой пузырь уже почти лопался, я больше не мог терпеть, и это сделало меня менее осторожным. Короче, я расположился прямо напротив замороженной стены. Я только-только написал струей свое имя на снегу, когда ржавые ворота вдруг открылись с тихим скрипом, и на пороге появилась старуха, похожая на хмурую тетку из старого черно-белого кино. Она просто стояла там и смотрела на меня.

Я перестал писать.

– О господи! Извините, – я застегнул ширинку, ожидая скандала. Если бы кто-то додумался справить нужду на наш забор, моя мама освежевала бы его на месте, а останки спрятала бы в компостной куче.

– Я не знал, что здесь кто-то… живет.

Хмурая тетка продолжала пристально смотреть на меня. Мой мочевой пузырь был опорожнен не до конца, и я чувствовал, как мое нижнее белье слегка намокло.

– Мой брат и я родились в этом доме, – сказала она. Ее шея была вялая и обвисшая, как у ящерицы. – И мы не собираемся съезжать отсюда.

– Ох… – я все еще не был уверен, будет ли она стрелять по мне. – Это хорошо.

– Какие же вы шумные!

– Прошу прощения.

– Это очень не вежливо с вашей стороны будить моего брата.

Мой язык прилип к небу.

– Это не я шумел, честное слово. Точнее – не только я.

– Бывают дни, – она смотрела на меня, не моргая, – когда мой брат любит молодежь. Но сегодня, гос-споди, вы просто вывели его из себя.

– Я же сказал – мне жаль.

– Тебе будет еще более жаль, – с отвращением сказала она, – когда мой брат доберется до тебя.

Оглушительная тишина.

– Он… он здесь? Сейчас? Я имею в виду, ваш брат?

– Он не выходит из комнаты.

– Он болен?

Она сделала вид, что не услышала меня.

– Мне надо идти домой.

– Тебе будет еще более жаль, – она издала чавкающий звук, словно втянула слюну, – когда провалишься под лед.

– Под лед? На озере? Да оно до дна промерзло.

– Вы всегда так говорите. Ральф Брэддон тоже так говорил.

– Кто это?

– Ральф Брэддон. Сын мясника.

Все это было ненормально.

– Извините, мне пора домой.

Обед - на улице Кингфишер Медоус 9, в городке Блэк Свон Грин, Ворчестершир. На столе – полуфабрикатные пироги с сыром и ветчиной, жареный картофель и брюссельская капуста. Капуста на вкус как свежая блевотина, но мама говорит, что я должен съесть пять кусочков, не выпендриваясь, или останусь без сладкого. Мама говорит, что не допустит «детских капризов» за столом. Перед Рождеством я спросил – какая связь между вкусом брюссельской капусты и «детскими капризами». «Хватит умничать», – сказала мама. Мне стоило умолкнуть, но я заметил, что отец никогда не заставляет ее есть дыню (которую она ненавидит), и она никогда не заставляет отца есть чеснок (который он ненавидит). Она взбесилась и отправила меня в комнату – подумать над своим поведением. Когда отец вернулся с работы, он прочитал мне лекцию о высокомерии.

И, разумеется, никаких карманных денег.

Так что, в общем, в этот раз я нарезал капусту на мельчайшие кусочки и залил их кетчюпом.

– Па-ап?

– Что?

– А если ты утонешь, что случится с твоим телом?

Джулия посмотрела на меня взглядом Христа, распятого на кресте.

– Тебе не кажется, что это не самая подходящая тема для застольной беседы? – Отец жевал пирог. – Почему ты спрашиваешь?

Я решил не упоминать о замерзшем озере.

– Ну, в книге «Арктическое приключение» есть сцена, там Каггс преследует Холла и Роджера Хантов – и проваливается под…

Отец вскинул руку, как бы говоря: «Хватит!»

– Ну, я думаю, что мистера Каггса съедят рыбы. Обглодают полностью.

– В Арктике есть пираньи?

– Там есть рыбы, а рыбы едят все, что могут съесть. Я тебя уверяю, если бы он упал в Темзу, его тело просто выбросило бы на берег.

Мой отвлекающий маневр удался.

– А что будет, если ты провалишься под лед? Ну, например, на озере? Что случится с телом? Оно превратится в лед?

– Пусть Оно замолчит, – простонала Джулия, – скажи ему, мам.

Мама скрутила салфетку в трубочку.

– Майкл, – сказала она, – в магазин Лоренцо Гассингтри привезли новую плитку (сестра бросила на меня победный взгляд) – Майкл?.

– Да, Хелен?

– Я подумала, что мы сможем заехать к Лоренцо Гассингтри по пути в Ворчестер. Новая кафельная плитка. Такая изысканная!

– Не сомневаюсь, что и цена у нее тоже весьма изысканная.

– У нас в любом случае есть рабочие, так почему не заставить их работать? Ты видел нашу кухню? Мне стыдно приглашать туда гостей.

– Хелен, почему…

Джулия иногда чувствует приближение ссоры даже раньше мамы с отцом.

– Можно я пойду к себе? – Встряла она.

– Милая, – мама выглядела оскорбленной, – а как же десерт?

– Я уверена, что это очень вкусно, но меня ждет Роберт Пиль (Роберт Пиль, 29 и 31-й премьер-министр Великобритании, жил в 19 веке). Нет ничего слаще гранита науки – пойду погрызу его. В любом случае, Оно испортило мой аппетит.

– Поедание шоколадок Кэдбери вместе с Кейт Алфрик, - вот что испортило твой аппетит, – огрызнулся я.

– Да? А если Оно такое умное, тогда может быть Оно ответит мне, куда пропала коробка конфет «Апельсин в шоколаде»?

– Джулия, – вздохнула мама, – мне не нравится, когда ты обзываешь Джейсона. У тебя ведь только один брат.

– И это на одного больше, чем нужно, – сказала Джулия.

– Кто из вас заходил в мой кабинет? – Вдруг, ни с того ни сего, спросил отец.

– Не я, – Джулия обернулась в дверном проеме, почуяв запах крови, – должно быть это был мой честный, очаровательный, послушный, младший брат.

Как он узнал?

– Это простой вопрос. – У отца точно были неоспоримые доказательства – они никогда не задавал праздных вопросов. Единственный взрослый, который блефует в разговоре с детьми – это наш завуч, мистер Никсон.

Карандаш! Когда Дин Моран позвонил в дверь, я должно быть оставил карандаш в точилке. Дурацкий Морон.

– Твой телефон звонил целую вечность, минут пять, честно, так что…

– У нас есть правило насчет моего кабинета? – перебил меня отец.

– Но я думал, что это что-то сверх-важное, поэтому я взял трубку, и там был к… – Палач заблокировал слово «кто-то», и мне пришлось искать новое слово, – человек на том конце…

– Мне кажется, – отцовская ладонь сказала «СТОП!» – я только что задал вопрос.

– Да, но…

– И какой был вопрос?

– «Есть ли правило насчет моего кабинета?»

– Ах, значит мне не показалось, и я действительно задал его. – Иногда слова отца похожи на ножницы – чик чик чик чик.

– Это забавно. – Вдруг сказала Джулия.

– Забавно? Разве кто-то смеется?

– Нет, пап, на следующий день после Рождества, когда вы с мамой поехали в Ворчестер, и Оно поехало с вами, телефон в твоем кабинете зазвонил. Честное слово – он звонил целую вечность. Я не могла сконцентрироваться на домашке. Чем дольше он звонил, тем страшнее становилось – мне казалось, что с вами что-то случилось, и теперь мне звонят врачи из больницы. Это сводило меня с ума. Я взяла трубку и сказала «Алло», но человек на линии ничего не сказал. И я повесила трубку.

Отец молчал, но говорить о том, что опасность миновала, было рано.

– Точь-в-точь как у меня, – добавил я. – Но я не повесил трубку сразу, потому что думал, что он меня не слышит. А у тебя на заднем плане плакал ребенок?

– Так, немедленно прекратите болтовню. Если какой-то шутник валяет дурака по телефону, я не хочу чтобы вы отвечали, не важно что вам там мерещится. Если это случится снова, просто выдерните его из розетки, понятно?

Пока мы обсуждали странные звонки, мама просто сидела там и молчала. Это было очень странно.

Отцовское «ЭТО ПОНЯТНО?» было похоже на кирпич, брошенный в окно. Мы с Джулией подпрыгнули от неожиданности.

– Да, отец.

Я, отец и мама доедали «Сахарную Ангельскую Сладость» в полнейшей тишине. Я не решался даже взглянуть на родителей. И уйти к себе в комнату я не мог – этот козырь уже использовала Джулия. Я понимал, в чем провинился я, но что случилось между отцом и мамой – почему они даже не смотрят друг на друга – я не знал. После последней ложки «Сахарной Ангельской Сладости» отец сказал:

– Это было прекрасно, Хелен, спасибо. Мы с Джейсоном помоем посуду, правда, Джейсон?

Мама лишь издала тихий «угу»-звук, и ушла к себе в комнату.

Отец мыл тарелки, беззаботно напевая что-то себе под нос. Я складывал грязные тарелки в раковину, и потом вытирал их полотенцем. Мне стоило бы помалкивать, но я подумал, что смогу как-то сгладить напряженное молчание.

– Скажи, пап, а с-соловьи (мой Палач просто обожает это слово) живут в лесу в январе? Мне кажется, я слышал сегодня одного.

Отец натирал сковороду до зеркального блеска.

– Откуда мне знать? – сказал он.

Я решил надавить. Я знал – отце на самом деле очень любит поговорить о природе и всяком таком.

– Но та птичка в больнице у дедушки. Ты говорил, что это был соловей.

– Ничего себе, и ты это запомнил? - Отец смотрел в окно, на сосульки, свисающие с кромки крыши на заднем дворе. Потом вдруг издал странный звук – словно победил в соревновании на звание «Самого Несчастного Человека в Мире»-1982.

– Повнимательней со стаканами, а то еще уронишь. – Сказал он, а потом включил радио и стал искать прогноз погоды… Температура на Британских островах сегодня опустится ниже нуля. Мотоциклисты в Шотландии и в Северной Ирландии должны быть осторожны – на дорогах будет гололед. В средней части острова ожидается вьюга.

Поднявшись к себе в комнату, я поиграл немного в «Игру жизни», но играть в одиночку было совсем не весело. Подружка Джулии, Кейт Алфрик, позвала ее к себе домой – вроде как для того, чтоб готовиться к экзаменам – но это для родителей – на самом деле они всегда просто сплетничают насчет того, кто с кем встречается, и слушают группу Police. А мои проблемы – миллиард проблем – одна за другой всплывали на поверхность, как трупы в затопленном городе. Мама и отец за обедом. Палач, мешающий мне говорить (с такими темпами мне скоро придется учить язык жестов). Гарри Дрейк и Росс Уилкокс. Они никогда особо со мной не дружили, но сегодня прямо-таки объединились против меня. Нил Вроус – тоже. И наконец, эта Хмурая Тетка в лесу не давала мне покоя. Почему?

Вот бы найти способ избавиться от всех проблем сразу, оставить их позади. На следующей неделе мне исполнится тринадцать, но тринадцать – это гораздо хуже, чем двенадцать. Джулия постоянно ноет, что ей восемнадцать, но на мой тринадцатилетний взгляд восемнадцать – это самый эпический возраст. Никакого тебе комендантского часа, в два раза больше карманных денег, и в свои восемнадцать Джулия ездит в Ночной Клуб «Tanya» в Ворчестер со своими друзьями – с тысяча и одним другом. В клубе «Tanya» самый мощный ксеноновый диско-лазер во всей Европе! Я бы все отдал, чтобы увидеть его…

Отец уехал куда-то по улице Кингфишер, один.

Мама должно быть до сих пор в своей комнате. Она все чаще запирается там.

Надеясь поднять себе настроение, я достал дедушкины часы «Омега». Недавно отец позвал меня в свой кабинет и сказал, что у него есть для меня подарок. Он хранил его, дожидаясь времени, когда я стану достаточно взрослым. Это были часы. «Омега» Seamaster de Ville. Дедушка купил их у настоящего араба в порту Аден в 1949 году (Аден находится в Арабских Эмиратах, но когда-то он принадлежал Британии). Дед всегда носил эти часы с собой, каждый день своей жизни, и даже в момент смерти они были при нем. И этот факт делает часы еще более особенными. Корпус у них серебряный и широкий, размером с монету в 50 пенни, но при этом тонкий, почти как компакт-диск. «Тонкость корпуса – это признак качественных часов, – сказал отец, серьезный как могильный камень, – это не то, что сегодняшние пластиковые поделки, которые молодежь крепит на запястье».

Я прячу «Омегу» в самом надежном месте на свете – я придумал гениальную идею. Ножом я вырезал круглое отверстие в толще страниц в одной идиотской книге под названием «Строительные наборы для мальчиков». Эти «Строительные наборы для мальчиков» стоят в моем книжном шкафу, бок о бок с реальными книгами. Джулия часто роется в моих вещах, но еще ни разу не нашла заначку. Я это точно знаю, потому что я всегда оставляю монетку на этой книге. Плюс, если б Джулия нашла ее, она бы по-любому скопировала мою гениальную идею. А я проверял ее книжный шкаф – и там нет ни одной книги-заначки, как у меня.

За окном я увидел незнакомую машину. Небесно-голубой «Фольцваген» Джетта медленно катил по району, как если бы водитель разглядывал номера домов. Остановившись возле нашего дома, водитель, женщина, развернула автомобиль и укатила в сторону улицы Кингфишер. Мне следовало бы запомнить номер машины на случай, если что-нибудь странное случится в нашем районе в ближайшее время…

Дедушка умер недавно, я мало что помню о нем – и тем не менее… нарисованные мелом дорожки для моих игрушечных машинок на заднем дворе его дома. Телешоу «Предвестники бури», мы смотрели их в его бунгало в Грандж-овер-Сэндс и пили этот странный напиток – из одуванчиков и лопухов.

Я завел «Омегу» и установил время на пол четвертого.

Мой Нерожденный Брат Близнец пробормотал, Иди на озеро.

Огромный старый пень охранял узкую лесную дорожку, ведущую к озеру. На пне сидел Хлюпик. Его настоящее имя Марвин Хилл, но однажды в раздевалке перед физкультурой он снял штаны, и мы увидели, что он носит пеленки. Ему было лет девять. Грант Бёрч назвал его Хлюпиком, и с тех пор уже, кажется, никто и никогда больше не называл его по имени. Легче провести пересадку глазных яблок, чем избавиться от прозвища.

Ну, в общем, Хлюпик прижимал к груди что-то пушистое и лунно-серое.

– Я нашел – значит мое.

– Что там у тебя?

Хлюпик оскалился, обнажив коричневые зубы.

– Не покажу!

– Да ладно тебе! Мне-то ты можешь показать.

– КитКат, – пробормотал он.

– Шоколадка?

Хлюпик приоткрыл объятия, и я увидел голову котенка.

– Котеночек, – сказал он, - я нашел его – значит он мой!

– Ух ты! А где ты его нашел?

– Возле озера. Я пришел туда сегодня утром раньше всех, и спрятал котенка, пока мы играли в Британских Бульдогов. Спрятал в коробке.

– Почему ты не показал его нам?

– Бёрч и Суинярд и Рэдмарли и остальные сволочуги отобрали бы его! А это я его нашел – значит он мой. Я спрятал его. И теперь вернулся за ним.

Кто его поймет – этого Хлюпика?

– Он тихий, а?

Он держал котенка как младенца.

– Можно я подержу, Марв? – Спросил я.

– Хорошо, только никому ни слова об этом, – Хлюпик бросил на меня подозрительный взгляд, – можешь подержать, только сними перчатки. Они колючие.

Ну, я снял свои вратарские перчатки и протянул руку, чтобы погладить котенка. Хлюпик бросил мне котенка – от неожиданности я поймал его.

– Теперь он твой! – закричал Хлюпик. – Твой! – и рванул в сторону деревни, заливаясь хохотом.

Котенок был мертв, он окоченел и напоминал кусок мяса из морозилки. Я бросил его, он упал с глухим звуком, как камень.

– Ты нашел! – голос Хлюпика удалялся. – Теперь он твой!

Использовав две палочки, я спрятал котенка в зарослях подснежников.

Он был такой неподвижный и оттого, казалось, полный гордости и достоинства. Я думаю, он умер этой ночью. Мертвые показывают нам, какими мы сами станем однажды.

***

На озере не было ни души, как я и ожидал. По телеку сегодня показывают второго «Супермэна». Я уже видел его в кинотеатре в Малверне, три года назад, на дне рожденья Нила Броуса. Сам по себе фильм неплохой, но провести вечер в одиночестве на замерзшем озере – гораздо лучше. Кларк Кент во второй части жертвует своими супер-силами лишь для того, чтобы заняться сексом с Лоис Лэйн в сияющей постели. Каким идиотом надо быть, чтобы согласиться на подобный обмен? Если б я умел летать? И одной левой выбрасывать ядерные боеголовки в космос? И поворачивать время вспять, заставляя планету крутиться в обратную сторону?

Нет, серьезно, неужели секс лучше, чем все это?

Я сел на пустую скамейку, съел свой Ямайский красный пирог, и после вышел на лед. Я не упал ни разу. Я наматывал по озеру круги против часовой стрелки, круги плавные и ровные – почти идеальной формы. Деревья тянули ко мне кривые ветки, пытаясь коснуться моей головы своими пальцами. Грачи кар… кар… каркали, их карканье было похоже на ворчанье старика, забывшего, зачем он поднялся по лестнице.

Что-то вроде транса.

Полдень миновал, и небо превратилось в космос, когда я увидел мальчишку на озере. Он катался ровно по моей траектории, следовал за мной, но всегда находился в самой удаленной точке моего воображаемого циферблата. Когда я был на двенадцати, он был на шести. Я – на одиннадцати, он – на пяти, и так далее, всегда ровно напротив. Сначала я подумал, что это кто-то из деревни, пытается испортить мне настроение. Он был довольно коренастый, и я решил, что это может быть Ник Юи. Но вот в чем странность: стоило мне бросить взгляд в его сторону, и темнота проглатывала его, он растворялся. Сначала я подумал, что он ушел домой. Но после очередного круга по озеру, он снова появился на периферии зрения. Я видел его краем глаза. Когда я соскочил со своей круговой траектории и напрямую покатил к нему, он опять исчез. Но – я вернулся на орбиту круга, и незнакомый мальчик как всегда был там.

Иди домой, ныл нервный Червяк внутри меня, что если это призрак?

Мой Нерожденный Брат Близнец ненавидел Червяка, что если это призрак?

– Ник? – позвал я. Мой голос звучал глухо. – Ник Юи?

Но мальчик просто продолжал кататься.

– Ральф Брэддон?

Его ответ прокатился по орбите, прежде чем достичь моих ушей.

Сын мясника.

Если бы доктор сказал, что этот мальчик – лишь часть моего воображения, и его голос – это лишь слова в моей голове, я бы не стал спорить. Если бы Джулия сказала, что я пытаюсь убедить себя, будто разговариваю с Призраком, потому что хочу казаться особенным, я бы не стал спорить. Если бы мистик сказал мне, что прямо сейчас, в этот самый момент, это самое озеро, словно антенна, поймало сигнал из загробного мира, я бы не стал спорить.

– Каково это? – Спросил я. – Там холодно?

Ответ его снова прокатился по орбите – и настиг меня.

К холоду привыкаешь.

– А что насчет детей, утонувших в этом озере? Они не против, что я сейчас, вроде как, хожу по их крыше? И хотят ли они, чтобы еще кто-нибудь утонул? Ну – за компанию? А утонувшие завидуют живым? Даже мне?

Я крикнул:

– Ты можешь показать мне? Покажи мне – каково это?

Луна плыла по небесному озеру.

Мы катались по орбите.

Мальчишка-призрак все еще был там, скользил, полусогнувшись, совсем как я.

Мы сделали еще пару кругов.

Сова, или какая-то птица, пролетела низко над озером.

– Эй! – Крикнул я. – Ты слышал меня? Я хочу знать – каково…

Я поскользнулся. На пару мгновений я как бы завис в воздухе – ноги взлетели выше головы. Точь-в-точь Брюс Ли, выполняющий один из своих ударов-каратэ. Я знал, что скоро приземлюсь, но я и подумать не мог, что это будет так больно. Боль трещиной прошлась по мне -- через лодыжку в челюсть и в костяшки пальцев, - что-то хрустнуло, словно кубик льда, упавший в стакан с теплым соком. Нет, гораздо больше чем кубик льда. Зеркало, упавшее с неба. И там, где оно врезалось в землю и разлетелось на сотни осколков, – там и была моя лодыжка.

Я дополз до края озера и какое-то время просто лежал, испытывая сверхъестественную боль. Даже Брюс Ли захныкал бы от такой боли. «Ч-черт возьми! – Я глубоко дышал, стараясь остановить слезы. – Черт черт черт черт твою мать!» Я слышал вдалеке гудение главной дороги, но было очевидно, что до нее мне точно не дойти. Я попытался встать, но тут же рухнул на задницу, согнувшись от нового приступа боли. Я знал, что если останусь на месте, то умру от пневмонии. Что же делать?

– Ты, – выдохнула Хмурая Тетка, – я ждала, что ты вернешься.

– Мне больно! – мой голос звучал надтреснуто. – Я, кажется, сломал лодыжку.

– Да, я вижу.

– Мне больно!

– Не сомневаюсь.

– Можно я позвоню от вас домой? Отец придет и заберет меня.

– У нас нет телефона.

– А вы можете позвать на помощь? Прошу вас.

– Мы никогда не покидаем этот дом. Тем более – ночью.

– Умоляю, – боль дрожала во мне как струны электрогитары. – Я не могу ходить.

– Я кое-что знаю о костях и переломах. Тебе лучше зайти.

Внутри было даже холоднее чем снаружи. Дверные засовы скрипнули у меня за спиной, входя в пазы, и щелкнул подвесной замок.

– Спускайся вниз, – сказала Хмурая Тетка, – спускайся в зал, я скоро приду – только приготовлю лекарство. Но что бы ты ни делал, старайся не шуметь. Ты пожалеешь, если разбудишь моего брата.

– Хорошо, – я огляделся, – а где он – зал?

Но темнота сомкнулась вокруг меня, и Хмурая Тетка исчезла.

Вдали, в конце коридора я увидел тонкую полоску света под дверью, и заковылял туда. Бог знает, как я умудрился дойти от озера досюда по кривой, вихляющей тропинке – на сломанной лодыжке. Но, очевидно, что я сделал это, раз уж я здесь. Я прошел мимо лестницы. Мутный лунный свет разбавлял темноту, и я разглядел старую фотографию, висящую на стене. Подводная лодка в арктическом порту. Вся команда стоит на лодке и салютует. Я продолжил свой путь – но полоска света в конце коридора была все так же далеко.

Зал был размером лишь немного больше шкафа для одежды, здесь все было завалено каким-то странным, музейным барахлом. Пустая клетка для попугая, мангал, комод с множеством выдвижных ящиков, коса, и просто всякий мусор. Велосипедное колесо, один футбольный бутс, пара древних коньков, висящих на вешалке. Здесь не было ничего современного. Ничего электрического, кроме серой от пыли лампочки на потолке. Бесцветные растения давно выпустили корни из тесных горшков, словно хотели сбежать отсюда. И – Господи! – как же тут холодно! Диван прогнулся подо мной и ззззззззаскрипел. Там был второй вход, и в дверном проеме висели десятки ниток с нанизанными на них бусинами. Я пробовал найти позицию, в которой моя лодыжка не болела бы так сильно – но безуспешно.

Прошло довольно много времени, я полагаю.

Хмурая Тетка держала китайскую чашу в одной руке и стакан с мутной жидкостью – в другой.

– Снимай носок.

Моя лодыжка раздулась, как воздушный шар. Хмурая Тетка завязала мой шарф узлом и затянула чуть выше места травмы. Ее платье шуршало. Кровь стучала у меня в ушах, я слышал собственное неровное дыхание. И больше – ни звука.

Она опустила руку в чашу и начала втирать густую, вязкую массу в мою лодыжку. Я вздрогнул. Она схватила меня за подбородок и посмотрела в глаза.

– Это припарка, чтобы снять отек.

Кожа после нанесения припарки зачесалась, но боль была сильнее и, кроме всего прочего, я в тот момент уже почти окоченел от холода. Хмурая Тетка втирала свой кисель в мою лодыжку до тех пор, пока чаша совсем не опустела. Потом она протянула мне стакан с мутной бурдой.

– Выпей.

– Это пахнет как… марципан.

– Это надо пить, а не нюхать.

– Но что это?

– Это снимет боль.

По выражению ее лица было понятно, что у меня нет выбора. Я выпил странную жидкость залпом, откинув голову, словно это был гидроксид магния. Жидкость была густая, как сироп, но особого вкуса я не почувствовал.

– Ваш брат спит наверху? – спросил я.

– А где ж ему еще быть, Ральф? Помолчи.

– Мое имя не Ральф, – сказал я, но она сделала вид, что не услышала. Пытаясь прояснить ситуацию, я, казалось, истратил последние силы и сейчас просто сидел неподвижно, я больше не мог бороться с холодом. Странное дело, но как только я расслабился и отпустил ситуацию, приятное чувство облегчения растеклось по телу. Я представил себе маму, отца и Джулию, сидящих дома перед телевизором, смотрящих «Магическое шоу Пола Дэниелса», но их лица были размыты и искажены, как отражения на внешней стороне ложки.

Я проснулся от холода. Я не знал где или кто или когда я был. Мои уши онемели, и я видел собственное дыхание. Китайская чаша стояла на столике, и моя лодыжка покоилась на чем-то твердом и губчатом. Потом я вспомнил, что произошло, и поднялся с дивана. Боль в ноге прошла, но в голове было странное чувство, словно ворона била крыльями в черепной коробке, как в клетке. Я стер припарку с ноги тряпкой. Невероятно, но лодыжка уменьшилась, сдулась до нормальных размеров, словно по мановению волшебной палочки. Я натянул носок и надел сапог, поднялся и медленно перенес вес на больную ногу, почувствовал небольшой укол, но – лишь потому что слишком надавил. Я позвал Хмурую Тетку сквозь дверной проем, завешанный нитками с бисером.

– Эй!

Никто не ответил. Я раздвинул бисерные нити (они зашуршали у меня за спиной – качаясь и сталкиваясь) и вошел в тесную кухню с каменной раковиной и печкой, достаточно большой, чтобы запечь в ней ребенка моего размера. Дверца печи была открыта, но внутри – темно и пусто, как в разворованной могиле. Я хотел поблагодарить Хмурую Тетку за исцеленную лодыжку.

Убедись, что задняя дверь открыта, сказал мой Нерожденный Брат-Близнец.

Но дверь была закрыта. Как и окно, подернутое узорами инея. Оно промерзло насквозь, словно срослось с рамой, и чтоб открыть его – пришлось бы ждать до весны. «А сколько сейчас времени?» – я достал дедушкины часы «Омега», но в темноте не мог разглядеть циферблат. Полагаю, сейчас уже поздний вечер? Мне стоит поторопиться, если я хочу успеть на чай. Мама с отцом взбесятся, если я пропущу вечерний чай. А если сейчас уже полночь? Что если они уже оповестили полицию? Господи! А что если я уже проспал весь день и это – следующая ночь? В газетах Малверна и Медланда уже напечатана моя фотография «если вы видели этого мальчика, позвоните по телефону…» Господи! Хлюпик должен был рассказать полиции, что видел меня возле замерзшего озера. Они наверняка уже ищут меня там с фонариками.

Это ужасно!

Нет, даже хуже. Вернувшись в зал, я посмотрел на дедушкины часы «Омега». «О, нет!» Мой голос сорвался. Покровное стекло, часовая и минутная стрелки исчезли, осталась только секундная. Должно быть это случилось, когда я упал. Корпус часов раскрылся, и содержимое просто высыпалось после удара.

За сорок лет дедушкины часы не останавливались ни разу.

А я убил их за одну секунду.

Охваченный ужасом, я вышел в коридор и, ойкая на каждой ступеньке, вскарабкался вверх по крутой, почти вертикальной лестнице.

– А-у? – нет ответа, лишь тишина, похожая на глыбу льда. – Мне надо идти.

Я разбил часы, я – в этом незнакомом доме, и мне страшно, и я боюсь кричать, потому что не хочу разбудить брата Хмурой Тетки. «Мне надо идти домой!» – я немного повысил голос. Но – нет ответа. И тогда я решил просто уйти через входную дверь. Я вернусь днем, подумал я, и отблагодарю ее. Засовы легко поддались, но старомодный висячий замок – совсем другое дело. Без ключа тут делать нечего. Я понял, что мне все-таки придется подняться наверх, найти Хмурую Тетку, разбудить ее (она наверняка будет возмущена моей наглостью) и взять у нее ключ.

И еще – нужно будет что-то придумать с часами. Как же мне сгладить эту катастрофу? Бог знает – как, но я точно не найду решение этой проблемы в Доме В Лесу.

Чем выше я взбирался по лестнице, тем круче она становилась. В самом конце мне пришлось хвататься руками за верхние ступеньки, чтобы не упасть назад. Как, черт возьми, Хмурая Тетка поднимается по этой лестнице в своем огромном, старомодном платье? Наконец, я дотащил себя до коридора с двумя дверями. Тусклый свет пробивался сквозь запыленное окно. Одна из дверей должно быть вела в спальню Хмурой Тетки. Другая – в спальню брата. Левая дверь излучала какую-то особую энергию, и я схватился за ее металлическую ручку – и чуть не примерз к ней, настолько холодная она была.

Скрип-скрип.

Я замер.

Скрип-скрип.

Что это – жук-могильщик? Крыса на чердаке? Водопровод? Откуда этот скрип-скрип звук?

Металлическая ручка с треском повернулась, и я вошел.

Пыльный лунный свет серебрил штору. Я был прав – Хмурая Тетка лежала в кровати, как мраморная герцогиня в склепе. Ее вставная челюсть покоилась в стакане на прикроватной тумбочке. Пол в комнате был неровный и скрипучий, я шел по нему, боясь разбудить Тетку. Что если она забыла, кто я такой, и, увидев меня, подумает, что я пришел ее убить, и закричит, или ее хватит удар? Ее волосы были разбросаны по подушке, как водоросли. Облако пара вырывалось из ее рта через каждые десять-двадцать ударов сердца. И это было единственное доказательство того, что она живой человек, из плоти и крови.

– Вы слышите меня?

Нет, я должен прикоснуться к ней, чтобы она проснулась.

Моя рука была на пол пути к ее плечу, когда вдруг вновь раздался этот скрип-скрип звук – из глубины ее глотки.

Не храп. Рычание смерти.

Иди в другую комнату. Разбуди ее брата. Ей надо вызвать скорую. Нет. Беги отсюда, выбей дверь. Беги к Исааку Раю в Блэк-Свон за помощью. Нет. Они спросят, как ты оказался здесь, в Доме В Лесу. Что ты скажешь? Ты даже не знаешь ее имени. Слишком поздно. Она умирает. Это точно. Скрип-скрип звук становился все громче, жестче и страшнее.

Ее трахея раздувалась в момент, когда душа покидала ее тело.

Ее изношенные, старые глаза вдруг резко открылись, словно глаза куклы, черные, стеклянные, шокированные.

Из ее рта вырвалась целая буря пара и рычания.

Некуда бежать.

Палач

Тьма, свет, тьма, свет, тьма, свет. Дождь заливал лобовое стекло, и даже дворники были бессильны. Когда Джаггернаут проехал мимо, машину окатило волной грязной воды, и на секунду я подумал, что мы плывем. Сквозь потоки льющейся с неба воды я мог видеть только два радара Министерства Обороны вдалеке, вращающиеся с бешеной скоростью, ожидающие атаки со стороны стран Восточного Блока.

Мы с мамой не особо разговаривали в пути. Отчасти, я думаю, из-за места, куда мы направлялись (часы на приборной панели показывали 16:05. Моя казнь состоится ровно через семнадцать часов). Ожидая, пока откроется косметический салон, она спросила меня, как я провел день.

– Нормально. - А ты?

– О, восхитительно, очень насыщенный день. – Мама иногда бывает очень саркастичной.

– Сколько Валентинок ты получил?

Я сказал «нисколько», но если б даже получил, то все равно не признался бы (на самом деле я получил одну, но тут же выбросил ее в мусорное ведро. Там было написано «отсоси» и подпись "Николас Брайер", хотя почерк – совсем как у Гарри Дрэйка). Дункан Прист получил четыре. Нил Броус – семь (по его словам). Ант Литтл выяснил, что Ник Юи получил целых двадцать. Я не стал спрашивать маму, получила ли она хоть одну Валентинку. Отец говорит, что День Святого Валентина и Восьмое Марта – это заговор шоколадных, цветочных и открыточных компаний с целью залезть в карман покупателям.

Так что, в общем, мама высадила меня на светофоре возле клиники Малвер-Линк и поехала в магазин к Лоренцо Хассингтри («Джейсон», конечно, тоже не самое крутое имя на свете, но «Лоренцо» – ох, в деревенской школе такое имя равносильно смертному приговору). Я пересек затопленную парковку, прыгая по островкам суши между лужами, представляя, что я – Джеймс Бонд, прыгающий по спинам крокодилов. У входа в клинику стояли двое старшеклассников из школы Дайсона Перринса. Они заметили мою вражескую униформу. Каждый год, если верить Гилберту Суинярду, старшеклассники из Дайсона Перринса назначают встречу нашим старшеклассникам – они встречаются на нейтральной территории, в Пулбруке, и устраивают массовую драку. Участвовать в ней обязаны все – кто не участвует, тот трус и гомик. А если кто расскажет учителям – его убьют. Три года назад, Плуто Новак так сильно отделал пацана из Дайсона Перрринса, что врачам пришлось буквально пришивать челюсть обратно. Он до сих пор ест через трубочку. К счастью лил дождь, и мальчишки из Дайсона Перринса меня не тронули.

Сегодня – мой второй в этом году визит, и красотка в приемной сразу узнала меня. «Я сообщу миссис де Ру, что ты пришел, Джейсон. Присядь пока». Она мне нравится. Она знает, зачем я здесь, и не болтает попусту. В приемной пахнет антисептиками и теплым пластиком. Сидящие здесь люди совсем не выглядят так, словно у них проблемы. Как и я, но это ничего не значит. Здесь тесновато, мы сидим почти вплотную друг к другу, и нам неловко, ведь самая очевидная тема для разговора – одновременно самая неприятная: «Ну, так, почему вы здесь?» Одна старушка сидела в углу и вязала. Звук ее спиц сливался со звуком дождя за окном. Похожий на хоббита дядька нервно ходил туда-сюда по комнате. Женщина с вешалками вместо костей читала «Обитателей холмов» Ричарда Адамса. Здесь была даже игровая площадка для детей, похожая на цветную клетку, с замызганными игрушками на полу. Но сегодня она пустовала. Телефон зазвонил, и красотка в приемной взяла трубку. Похоже, это был кто-то знакомый – она прикрыла трубку ладонью и понизила голос. Господи! Как же я завидую людям, которые могут свободно выражать свои мысли – говорить о том, что думают, в тот момент, когда думают об этом – без нужды постоянно проверять свою речь на «заикательные» слова. Слон Дамбо из мультика отстукивал такую песенку: Зав – зав – завтра – ут – ут – утром – скоро-скоро – и опять – пять – пять – пять (Без пятнадцати четыре. Мне осталось жить всего шестнадцать часов и пятнадцать минут). Я взял с журнального столика «Нэшнл джиографик». Там была статья о том, как женщина учила шимпанзе языку жестов.

На самом деле бывает два вида заикания – и они отличаются друг от друга так же, как понос отличается от запора. Первый вид: ты произносишь первый слог много-много раз и не можешь остановиться. За-за-за-за-заикание. Вот так. А второй вид – это наоборот: когда ты застреваешь после первого слога. ЗА…. ИКание! У меня второй вид. Поэтому я и сижу здесь, и жду, пока освободится миссис де Ру (Да, это ее настоящее имя. Нет, она не из Австралии, и вообще никогда не видела кенгуру).

Я начал заикаться пять лет назад. В тот год Малверн Хилсс страдал от жуткой засухи – дождей не было так долго, что вся трава пожухла. Мисс Трокмортон играла с нами в «Поле чудес». Она писала на доске части слов – и мы должны были угадывать их. Я помню, на доске было написано:

СО__В_Й

Даже слабоумный догадался бы, что это значит. Я поднял руку. Мисс Трокмортон сказала, да Джейсон, и в тот момент моя жизнь разделилась на две половины – до Палача и после Палача. Слово «соловей» зажглось у меня в мозгу, но просто не хотело выходить. Буква «С» далась мне легко, но чем сильнее я старался выдавить остальное, тем сильнее Палач затягивал петлю на моей шее. Я помню, как Люси Снидс шептала что-то на ухо Анджеле Булок, потом – сдавленные смешки. Я помню странный взгляд Роберта Саута. Я бы так же смотрел, если б это случилось с кем-то другим. Когда заика начинает заикаться, его глазные яблоки вылезают из орбит, лицо становится красным, как у арм-рестлера в момент последнего рывка, и он хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Должно быть со стороны это выглядит ужасно забавно.

Но это вовсе не забавно для меня.

Мисс Трокмортон ждала. Каждый ребенок в классе ждал. Каждая корова и каждый паук в Блэк Свон Грин ждал. Каждое облако, каждая машина, и даже миссис Тетчер в доме Парламента, прислушивались, приглядывались и удивлялись: Что случилось с Джейсоном Тейлором?

Но было совершенно неважно, насколько я шокирован, напуган и пристыжен, не важно было каким идиотом я выставил себя перед одноклассниками, не важно, как сильно я себя ненавидел за то, что не способен сказать простое слово на родном языке, – я все равно не мог сказать «соловей». В конце концов, я вынужден был пробормотать: «я не уверен, мисс», и мисс Трокмортон сказала, «я понимаю». И она все поняла. Она позвонила маме в тот вечер, и через неделю я уже сидел в кабинете миссис де Ру, логопеда из клиники Малверн-Линк. Это случилось пять лет назад.

Примерно в то же самое время (возможно, даже в тот самый момент) мой недуг приобрел образное воплощение – он превратился в Палача. Потрескавшиеся губы, сломанный нос, носорожьи щеки, красные глаза (потому что он никогда не спит). Я представлял его сейчас, сидящего в комнате ожидания, и бормочущего считалочку на златом крыльце сидели…

Я представлял, как он хватает меня за губы, зажимает мне рот и говорит: «Это мое». Его руки – вот что я представлял себе чаще всего. Его змеевидные пальцы, которые проникают мне в рот, обхватывают язык и сжимают глотку так сильно, что я не могу дышать. Больше всего Палач любит слова на букву «С». Когда мне было семь, я боялся, что люди спросят у меня: «сколько тебе лет?» В конце концов я просто стал показывать возраст на пальцах, – и люди думали, что я выделываюсь. Почему ты просто не скажешь мне, придурок? Раньше палач любил слова на букву «Ю», но в последнее время он ослабил хватку на этой букве, и сдвинулся на «Е». А это плохо. Если вы посмотрите в словарь, вы увидите, какая секция самая большая: это «Е». Двадцать миллионов слов начинаются на «С» и «Е». Самый большой мой страх, помимо начала ядерной войны с Советским Союзом, это потеря буквы «Д». Ведь без нее я не смогу даже сказать свое имя. Мне придется сменить его на более простое (а отец никогда не позволит мне сделать это).

Единственный способ обмануть Палача – это думать на шаг вперед. И если ты видишь «заикательное» слово в следующем предложении – ты просто заменяешь его на другое. Естественно ты должен думать очень быстро, чтобы собеседник ничего не заметил. Чтение словарей очень помогает в этом деле – я знаю много слов, и часто просто заменяю нежелательное слово на синоним. Но при этом надо всегда помнить, с кем ты разговариваешь. (Если бы я говорил с другим 13-летним мальчишкой и заменил слово «грусть» на слово «меланхолия», меня бы подняли на смех, потому что дети не должны разговаривать языком взрослых. Во всяком случае – не в Аптоне, не в нашем захолустье). Другой способ выиграть время это вставлять «Э-м-м-м…» в свою речь, в надежде, что Палач отвлечется, и ты сможешь протащить «заикательное» слово у него под носом. Но и здесь есть подвох: если ты слишком долго зависнешь на «эм-м-м…» ты будешь выглядеть как идиот. И наконец, если учитель задает тебе вопрос, в котором по-любому есть «заикательное» слово, то лучший выход – притвориться, что просто не знаешь ответа. Я делал это так много раз, что уже сбился со счета. Иногда учителя бесятся (особенно если они перед этим пол урока объясняли тебе что-то). Но мне плевать – лучше уже притвориться дурачком, чем на всю жизнь получить кличку «Заика».

Обычно мне удается избежать участия во всякого рода массовых мероприятиях, но завтра утром в без пяти девять – это случится. Я буду стоять перед Гарри Дрэйком и Нилом Броусом и всем остальным классом и читать книгу мистера Кемпси «Простые Молитвы для Сложного Мира», там будут десятки «заикательных» слов, и я не смогу заменить их или притвориться, что не знаю, ведь книга будет у меня в руках, и все слова напечатаны в ней, черным по белому. Палач будет смотреть мне через плечо и подчеркивать все слова на «С» и «Е», и будет шептать мне на ухо: «Давай, Тейлор, попробуй-ка, произнеси это». Я знаю, что на глазах у Гарри Дрэйка и Нила Броуса и всего остального класса, Палач с удовольствием ухватит меня за язык, сдавит мне глотку и – размажет меня по стенке. Это гораздо хуже чем случай Джо Диккона. Я буду заикаться сильнее, чем когда-либо в жизни. Завтра примерно в 9.15 моя тайна распространится по школе подобно нервно-паралитическому газу. К концу первой перемены моя жизнь превратится в пепел.

Самую наинелепейшую школьную байку я слышал от Пита Рэдмарли. Он клялся на могиле своей бабушки, что это правда. Мальчик-шестиклассник учился на одни пятерки. У него были адски жестокие родители, которые постоянно заставляли его учится только на пятерки и требовали максимальной отдачи. И однажды на одном из тестов он просто сломался – он не понял и одного вопроса. Тогда он достал из пенала два карандаша, наточил их, приложил острыми концами к глазам и с размаху ударился лицом об парту – да так сильно, что только кончики карандашей, не больше дюйма, остались торчать из глазниц. Говорят, завуч, мистер Никсон сумел спустить историю на тормозах так, что она даже не попала в газеты. Конечно, это просто идиотская байка, но сейчас я лучше проделаю такой же трюк с карандашами, чем позволю Палачу опозорить меня на глазах у всего класса.

Я серьезно.

Каблуки миссис де Ру издают очень характерный звук, поэтому я всегда знаю, когда она приближается. Ей лет сорок на вид, может больше, тонкие бронзовые волосы, серебряные брошки, и одежда в цветочек. Она протянула папку красотке в приемной, бросила взгляд на дождь за окном и сказала:

– Ну и ну, сезон дождей добрался до мрачного Ворчестершира!

Я согласился, что дождь действительно льет как из ведра, и быстренько пошел за ней, на случай если остальные пациенты догадались почему я здесь. Дальше по коридору мы прошли мимо больших надписей «ПЕДИАТРИЯ» и «УЛЬТРАЗВУК» (говорят, с помощью ультразвука можно читать мысли людей, но со мной этот номер не пройдет: я запомнил названия всех спутников в Солнечной системе и просто начинаю мысленно перечислять их, когда мне кажется, что кто-то читает мои мысли).

– Февраль в этой стране такой мрачный, – сказала миссис де Ру. – Тебе не кажется? Этот месяц больше напоминает утро понедельника длиною в двадцать восемь суток. Ты утром идешь на работу в темноте, и возвращаешься домой – в такой же темноте. А в дни, вроде этого, мне кажется, что я живу в сырой пещере под водопадом.

Я рассказал миссис де Ру об Эскимосах. Их дети проводят время под искусственными лампами дневного света, чтобы избежать цинги, потому что на Северном Полюсе ночь длится больше полугода. Я предложил миссис де Ру купить лампу дневного света.

Она сказала: «Я подумаю об этом».

Мы прошли мимо палаты, где ревущий ребенок только что пережил свой первый укол. В следующей палате я увидел веснушчатую девочку, возраста Джулии, в инвалидном кресле. У нее была только одна нога. Возможно, если бы у нее был выбор, она бы предпочла быть заикой, но с двумя ногами. Это заставило меня задуматься: наверно, наше счастье как-то связано с чужим несчастьем. Завтра утром мои одноклассники увидят, как ужасно я заикаюсь, и подумают: Что ж, у меня может быть и дерьмовая жизнь, но я хотя бы не Джейсон Тейлор, я хотя бы говорить могу.

Февраль – любимый месяц Палача. Летом он обычно впадает в спячку до осени, и я могу говорить почти без проблем. На самом деле после моих первых визитов к миссис де Ру пять лет назад, и после того, как я переболел сенной лихорадкой, все думали, что я исцелился. Но наступил Ноябрь, Палач проснулся – и все вернулось на круги своя. В этом году Палач особенно жесток. Когда тетя Эллис приезжала в гости, я случайно, проходя по коридору мимо кухни, услышал ее фразу, обращенную к матери: «Ей-богу, Хелен, сделай уже что-нибудь с его заиканием! Это же просто социальное самоубийство! Я никогда не знаю, что мне делать – закончить фразу за него, или просто оставить его болтаться в этой словесной петле». (Подслушивать – иногда очень полезно, потому что ты можешь узнать, что люди думают на самом деле, но в то же время, иногда подслушивать бывает очень больно и неприятно – по той же причине). Когда тетя Эллис уехала, у нас с мамой состоялся разговор – и вот я снова здесь, в кабинете миссис де Ру.

Кабинет миссис де Ру пахнет «Нэскафе». Она без конца пьет «Нэскафе-голд. 3 в 1» из пакетиков. Из мебели тут: две ветхие софы, маленький коврик цвета яичного желтка, плюс – пресс-папье в виде драконькего яйца, какая-то детская машинка и, наконец, гигантская маска Зулу из Южной Африки. Миссис де Ру родилась в Южной Африке, но однажды правительство поставило ее перед выбором: или уехать из страны или сесть в тюрьму. Не потому что она сделала что-то плохое, но потому, что она была не согласна с мнением политиков. У негров в Южной Африке почти нет прав, они живут в резервациях, в домах из грязи и тростника, и там нет ни школ ни больниц ни рабочих мест. Джулия говорит, что полицейские в Южной Африке не особенно заморачиваются насчет тюрем и законов – они просто сбрасывают обвиняемого с крыши, а потом говорят, что он пытался сбежать. Миссис де Ру и ее муж (он – индус и нейрохирург) сбежали из Родезии на джипе, оставив позади все свои пожитки и вообще прошлую жизнь. (я читал ее интервью «Малвернскому вестнику», поэтому знаю об этом так много). Южная Африка находится в южном полушарии, и времена года там совсем другие – в Феврале у них тепло и сухо. У миссис де Ру забавный акцент. Ее «да» звучит как «дя», а «взять» как «взиять».

– Ну, Джейсон, – начала она, – Как у нас дела?

Большинство людей, задавая этот вопрос, ожидают услышать «все отлично», но не миссис де Ру – она ждет правды. Так что я рассказал ей о своем завтрашнем выступлении. Говорить о заикании – почти так же стыдно, как заикаться, но с ней я чувствую себя защищенным. Палач знает, что с миссис де Ру шутить не стоит, поэтому он помалкивает, когда она рядом. И это хорошо, потому что я могу говорить как нормальный человек, но в то же время это плохо, потому что – как миссис де Ру победит Палача, если она никогда его не видела?

Миссис де Ру предложила мне поговорить с мистером Кемпси – чтобы отложить выступление на пару недель. Я объяснил ей, что уже пытался, но мистер Кемпси сказал: «мы все должны смело смотреть в лицо нашим страхам, Тейлор, и сейчас как раз твоя очередь». Все ученики должны хотя бы раз выступить перед классом – в алфавитном порядке. «Завтра мы дойдем до «Т», а это именно та буква, с которой начинается твоя фамилия», – сказал мистер Кемпси.

Миссис де Ру издала «угу»-звук.

Мы помолчали немного.

– Как твой дневник, Джейсон?

Дневник – это идея отца. Недавно он позвонил миссис де Ру и сказал, что, учитывая мою «склонность к рецидивам», дополнительная домашняя работа была бы очень кстати. И миссис де Ру предложила мне вести дневник. Пару предложений каждый день, записывать – когда, где и на каком слове я начал заикаться и как я себя чувствовал в этот момент.

Первая неделя выглядела вот так:

Дата      Место           Слово        Чувство

12фев   столовая     «обычно»       плохо.

13фев   Спорт зал   «Саймон»        Глупо.

14фев   школьный двор «пение» Плохо и глупо.

15фев   телефон   «Ноттингем»   Отвратительно.

16фев   магазин Ридда. «Бумага» Отвратительно и плохо.

17фев   Урок французского «Сюр ле порт» Плохо.

– Больше похоже на таблицу, чем на дневник в классическом понимании. – Сказала миссис де Ру. (Вообще-то я написал все это вчера вечером. Это не вранье, просто выдуманная правда. Если я буду записывать каждое свое столкновение с Палачем, мой дневник будет толще, чем ежедневные колонки сплетен во всех желтых журналах вместе взятых).

– Очень информативно. И аккуратно.

Я спросил, стоит ли мне продолжать вести дневник на следующей неделе. И миссис де Ру сказала, что отец будет разочарован, если я остановлюсь.

Потом она достала свой метро-гном. Метро-гном – это такой маятник, только наоборот. Он нужен, чтобы отсчитывать ритм. Он очень маленький, наверно поэтому его и называют «гном». Ученики музыкальных школ обычно используют их, но и логопеды тоже. Ты вслух читаешь текст, подстраиваясь под ритм: "Вот за-жгу я па-ру свеч, ты в пос-тель-ку мо-жешь лечь, вот во-зьму я ост-рый меч, и го-лов-ка тво-я с плеч".Сегодня мы прочитали целую гору слов на «С» из словоря, одно за другим. Метро-гном очень сильно облегчает работу, благодаря нему ты как бы напеваешь слова, но мне вряд ли позволят использовать его во время выступления в классе. Мальчишки вроде Росса Уилкокса скажут «Че это за фигня, Тэйлор?» а потом кто-нибудь просто оторвет у метро-гнома маятник.

Потом миссис де Ру, дала мне книгу «З значит Захария». Это про девочку по имени Анна, которая в одиночестве живет в долине, окруженная кучей аппаратов. Эти аппараты защищают ее от отравленного воздуха ядерной войны, после того, как все остальные в мире умерли. И Анна – единственная, кто выжил на всех Британских островах. Это потрясная книга, хоть и очень мрачная. Возможно, миссис де Ру заставила меня прочесть ее, чтобы я чувствовал себя немного счастливее – ведь лучше уж быть заикой, чем последним человеком на земле, не так ли? Я застрял на паре слов, но вы бы и не заметили, если бы не знали о моем недуге.

Миссис де Ру похвалила меня:

– Вот видишь, ты ведь можешь читать без заикания.

Но проблема в том, что в этой книге куча странных слов, которые даже она вряд ли поняла. Иногда Палач ослабляет хватку, и я могу говорить почти как нормальный человек – даже слова на буквы «С» и «Е». И это а) вселяет в меня надежду на исцеление, которую Палач потом с удовольствием втаптывает в грязь, и б) чем дольше я говорю без заиканий, тем сильнее боюсь оступиться – особенно на глазах у других мальчишек.

И даже больше. Однажды я записал «Четыре Заповеди Палача».

1-ая Заповедь: Ты должен прятаться от логопеда.

2-ая Заповедь: Ты должен душить Тэйлора, когда он нервничает из-за заикания.

3-ья Заповедь: Ты должен заманивать Тейлора в ловушку и бить исподтишка, когда он меньше всего этого ожидает.

4-ая Заповедь: В момент, когда Тейлор окружен людьми, и весь мир смотрит на него, ты должен атаковать!

Когда сеанс был окончен, миссис де Ру спросила, как я себя чувствую – стал ли я увереннее? Естественно, она хотела, чтобы я сказал «Конечно!», но только если это правда. Я сказал: «если честно, не особенно», и спросил у нее о моем недуге. Откуда вообще берется заикание? Это как прыщи, которые проходят с возрастом? Или заики больше похожи на бракованные игрушки, у которых просто не хватает винтиков, и они кончают жизнь на запыленных полках магазинов, никому не нужные (а кому вообще нужны сломанные вещи?). По ВВС по воскресеньям идет сериал под названием «Круглосуточно», там есть персонаж Ронни Баркер, он хозяин магазина, и, по-совместительству, заика – и он просто уморительно смешной. Уже при одной мысли об этом закадровом смехе, я весь съеживаюсь, как полиэтиленовый пакет, брошенный в огонь.

– Это хороший вопрос, – сказала миссис де Ру, – но точного ответа я дать не могу. Логопедия – это ведь не математика, Джейсон, это лишь комплекс упражнений. Речевой аппарат человека состоит из 72 мышц. Пока я говорю эти слова, в мозгу одновременно действуют десятки миллионов нервных окончаний. По статистике только двенадцать процентов людей избавляются от проблем с речью. Не стоит надеяться на волшебное исцеление. В большинстве случаев, тренировки не дают никакого результата. Попробуй задавить проблему – и она вернется. Это звучит безумно, но ты должен научиться понимать свои возможности, жить с тем, что ты имеешь, уважать себя и не бояться. Дя, иногда это будет мешать тебе, но если ты поймешь механизм своей проблемы, изучишь его, это сильно облегчит тебе жизнь, позволит понять, как дозировать свое заикание. Когда я жила в Дурбане, у меня был друг – когда-то он был жутким пьяницей, но завязал. Однажды я спросила у него, что он сделал, чтобы излечиться? Он ответил: «А кто сказал тебе, что я излечился?». «Что ты имеешь в виду? – Спросила я. – Ты не выпил ни капли за последние три года». И он сказал: «я просто непьющий алкоголик». Понимаешь, что я имею в виду? Моя задача: помочь заикающимся заикам стать не-заикающимися заиками».

Миссис де Ру не дура, и в ее речи определенно был какой-то смысл.

Но этот смысл вряд ли поможет мне во время завтрашнего выступления.

На ужин – пирог с мясом и рубленой почкой. Куски мяса на вкус – вполне ничего, но куски почки – чистая блевотина. Я стараюсь глотать, не пережевывая. Прятать еду в кармане слишком рискованно – в прошлый раз Джулия заметила и настучала на меня.

За ужином отец рассказывал маме о новичке-стажере, Дэнни Луолере, из отдела продаж.

– Он только-только закончил курсы менеджмента, ирландец до мозга костей, но, я тебе так скажу: он не просто поцеловал Камень Красноречия, он откусил от него целый кусок! И, кстати о болтливости! Крэйг Солт заскочил недавно – он вообще любитель попугать стажеров, но с Дэнни этот номер не прошел; через пять минут Солт уже ел у Дэнни с рук. Говорю тебе: этот парень – прирожденный менеджер. Когда в следующем году Крэйг Солт позволит мне расширить отдел продаж, первое, что я сделаю – найду Дэнни.

– Ну да, ирландцы всегда славились своим умом. – Сказала мама.

Потом отец спросил меня, понравилась ли миссис де Ру его идея с дневником. Когда я ответил, что идея показалась ей «очень информативной», настроение отца сильно улучшилось.

– «Информативной»? Скорее уж «совершенно необходимой». Это основной принцип Умного Менеджмента. Как я сказал сегодня Дэнни Лоулеру: «любой сотрудник хорош лишь настолько, насколько хороши его отчеты». Без отчетов ты – Титаник, пересекающий Атлантику, полную айсбергов, без радара.

– Да, но радар был изобретен во время Второй Мировой войны. – Джулия проткнула вилкой кусочек мяса. – А Титаник утонул еще до того, как началась Первая Мировая.

– Здесь, дочь моя, важен принцип. Если ты не ведешь записей своих дел, ты никогда не сможешь понять – есть ли прогресс. Это универсальное правило – оно одинаково для всех: для продавцов, для учителей, для военных, – для любого человека в системе. В один прекрасный день, пытаясь сделать карьеру в Олд Бэйли, ты поймешь это на собственном опыте, и вспомнишь мои слова: «ах, – скажешь ты, – если б я только слушала своего мудрого отца. Он во всем был прав».

Джулия фыркнула – и это сошло ей с рук, потому что она Джулия. А у меня нет права говорить отцу то, что я думаю. Я чувствую, как неизреченные слова гниют внутри меня, как пораженный мучнистой плесенью картофель в мешке. Заика не способен выиграть спор – потому что стоит тебе один раз заикнуться и – п-п-п-пиши п-п-п-ропало, т-т-ты п-п-проиграл, з-з-заика! Когда я начинаю заикаться в разговоре с отцом, на его лице появляется смесь недовольства и разочарования – совсем как в тот раз, когда он купил новенький набор инструментов и, уже приехав домой, обнаружил, что там не хватает несколько важнейших отверток.

Мы с Джулией мыли посуду, а мама с отцом сели смотреть по телеку новое «интеллектуальное» шоу, под названием «Blankety blank» с Тэрри Воганом. Участники шоу угадывали пропущенные слова в предложениях и получали за это всякие дерьмовые призы, вроде «кружечного-дерева», на ветках которого вместо плодов висели кружки.

Поднявшись к себе в комнату, я засел за домашку – миссис Коскомби задала целый параграф, посвященный феодальной системе правления. Но вдруг новое стихотворение стало затягивать меня словно водоворот – стихотворение о мальчике, который в одиночестве катается по замерзшему озеру и думает о смерти, о том, каково это - утонуть, и видит призрак утонувшего мальчишки, и призрак разговаривает с ним. Я сел за стол и начал стучать по клавишам своей печатной машинки Silver Reel. Мне нравится, что у этой машинки нет цифры «1», и я использую вместо нее букву «т».

Моя машинка – это первое, что я стал бы спасать, случись в нашем доме пожар. Раньше на первом месте были дедушкины часы «Омега», но теперь они разбиты. И это самое ужасное, что случилось со мной в том запертом доме, в том страшном сне.

На экране будильника светились цифры 21:15. Осталось меньше двенадцати часов. Дождь дробил по стеклу. В звуке дождя я слышал ритмы сотен метро-гномов, и сотен стихотворений, и сотен дыханий – не только цокот капель.

Комната Джулии – прямо над моей; я слышал ее шаги – она прошла у меня над головой и спустилась вниз. Потом открыла дверь в зал и спросила у родителей, можно ли ей позвонить Кейт Алфрик – узнать что-то насчет домашки по экономике. Отец сказал «можно». Наш телефон располагается в коридоре, – что делает его ужасно неудобным средством общения. Если я подкрадусь к двери своей комнаты – я услышу абсолютно все.

«Да, да, я получила твою Валентинку, и конфеты тоже, но я звоню не поэтому. Я хочу узнать – ты сдал?»

Пауза.

«Просто скажи мне, Эван! Сдал или нет?»

Пауза (кто такой Эван?).

«Отлично! Прекрасно! Фантастика! Если б не сдал, я б тебя задушила. Я не могу встречаться с парнем, у которого нет водительских прав».

(«с парнем»?, «задушила»?) Сдавленный смех и пауза.

«Нет! Нет! Он бы никогда…»

Пауза.

Джулия издала звук «пфффф» – который она всегда издает, когда ужасно завидует. «О господи, ну почему у меня нет неприлично богатого дядюшки, который дарил бы мне спортивные машины? Может одолжишь мне одного из своих? Да брось, у тебя их больше, чем нужно…»

Пауза.

«Еще как! Может в субботу? Аххх, у тебя же утренние занятия, все время забываю…»

Утренние занятия в субботу? Этот Эван должно быть из Ворчестерской школы для мальчиков. Шикарно.

«… в кафе «Рассел и Доррел». Час тридцать. Кейт подбросит меня».

Коварный смешок Джулии.

«Нет, я определенно не возьму его с собой. Оно проводит каждую субботу по своему, ну знаешь: лазает по деревьям и роет норы».

Звук Девятичасовых новостей заполнил коридор, когда дверь в зал открылась. Джулия резко изменила интонацию: «Да, Кейт, я совершенно не врубаюсь в девятый вопрос. Мне лучше проверить твои ответы перед тестом. Хорошо. Угу. Спасибо. До завтра. Спокойной ночи».

– Разобралась? – Спросил отец.

– Почти. – Сказала Джулия, застегивая свой пенал для карандашей.

Джулия – гениальная лгунья. Она хочет стать юристом, и она уже получила пару предложений из серьезных мест. Мысль о том, что кто-то захочет поцеловать мою сестру, вызывает у меня рвотные рефлексы, но, странное дело, – несколько старшеклассников постоянно вьются вокруг нее. Готов поспорить, что Эван – один из тех сверх-уверенных в себе парней, что носят кожаные куртки, остроносые ботинки и укладывают волосы гелем. Готов поспорить, Эван говорит длинными, грамотно построенными предложениями, совсем как мой двоюродный брат Хьюго. Грамотная речь всегда звучит внушительно, как приказ.

Только Бог знает, кем я стану, когда вырасту. Но не юристом, это точно. В суде ты не можешь позволить себе заикаться. И в классе тоже. Мои одноклассники распнут меня. В мире не так уж много профессий для неразговорчивых людей. Я не могу быть профессиональным поэтом, потому что мисс Липпеттс однажды сказала, что никто сегодня не покупает книги поэтов. Я мог бы быть монахом, но церковь – это та-а-ак скучно. Когда я был младше, мама заставляла меня ходить в Воскресную школу, и это превращало каждое мое воскресное утро в настоящую пытку скукой. Через пару месяцев даже маме это надоело. Нет, я не смог бы стать монахом – быть запертым в монастыре равноценно самоубийству. Как насчет смотрителя маяка? Но нет – все эти бури, закаты и стопки «журналов смотрителя» закончатся в итоге тотальным одиночеством. Но с другой стороны одиночество – это то, к чему мне надо начинать привыкать уже сейчас. Ни одна девушка не пойдет на свидание с заикой. Ни одна девушка не захочет танцевать с заикой. Последняя песня в Блэк Свон Грин закончится раньше, чем я успею закончить вопрос: «п-п-п-потонцуешь с-с-со м-м-мной?» Или – что если я начну заикаться прямо у алтаря и не смогу произнести даже банальное «согласен»?

– Ты подслушивал?

Джулия стояла, оперевшись плечом о дверной косяк.

– Что?

– Я спросила: ты подслушивал, когда я говорила по телефону?

– Ты говорила по телефону? – Мой ответ был слишком быстрым и слишком невинным.

– Я считаю, что право на личное пространство – это неотъемлемое право каждого. – От взгляда Джулии мое лицо не просто покраснело – оно почти задымилось. – Если бы у тебя были друзья, и ты хотел бы поболтать с ними по телефону, я бы не стала подслушивать. А знаешь почему? Потому что этим занимаются только жалкие червяки.

– Я не подслушивал! – Как же жалко это прозвучало.

– Тогда почему твоя дверь была закрыта три минуты назад, а сейчас – широко распахнута?

– Я не – (Палач схватил слово «знаю», и мне пришлось оборвать фразу на середине). Какое тебе дело до моей двери? Здесь душно! Это все сквозняк.(Палач оставил «сквозняк» без внимания).

– Ну конечно! У нас же тут такие ветры дуют, что я едва на ногах стою.

– Я не подслушивал!

Джулия долго молчала, потом спросила:

– Эй, а кто разрешил тебе брать моих Эбби Роуд?

Футляр от ее пластинки лежал на крышке проигрывателя.

– Да ты ее почти ни разу не слушала.

– Даже если бы это было правдой, это вовсе не значит, что пластинка теперь твоя. Ты никогда не носишь дедушкины часы. Но это же не значит, что я могу считать их своими, правильно?

Она вошла в мою комнату – забрать пластинку. Переступила через мой рюкзак «Адидас» и бросила взгляд на печатную машинку. Сгорая от стыда, я прикрыл стихотворение своим телом.

– Так значит, ты согласен, что это плохо – вторгаться в чье-то личное пространство. – Сказала Джулия. – И если на кассете будет хоть одна царапина – тебе конец.

Сквозь потолок я слышал музыку – вовсе не Эбби Роуд, это была «Man with the child in his eyes» в исполнении Кейт Буш. Джулия включает эту песню только в двух случаях: если она гипер-эмоциональна или если у нее месячные. Должно быть у Джулии классная жизнь. Ей восемнадцать, и через пару месяцев она покинет Блэк Свон Грин, у нее парень со спортивной машиной, и карманных денег она получает в два раза больше, чем я; и она умеет заставлять людей делать то, что ей нужно – с помощью слов.

Всего лишь слов.

В ее комнате заиграла песня «Songbird» в исполнении Fleetwood mac.

***

Отец встает очень рано по средам – чтобы успеть в Оксфорд на еженедельное совещание в центральном офисе «Гренландии». Гараж находится прямо под моей комнатой, и я слышу, как его Ровер 3500 начинает рычать, пробуждаясь к жизни. Обычно если идет дождь, я слышу ш-ш-ш-ш шипящий звук луж под колесами автомобиля, выезжающего на дорогу, и после – на воротах гаража остаются грязные брызги. На экране моего радио-будильника ярко-зеленым светом сияют цифры 06:35. Мне осталось жить всего 150 минут. Мысленным взором я уже вижу лица одноклассников: гогочущие, озадаченные, возмущенные и – полные жалости.

Кто решает, какие недуги забавны, а какие трагичны? Никто ведь не смеется над слепыми или над теми, кто подключен к аппарату искусственной вентиляции легких.

Если бы Бог сделал так, чтобы каждая минута была равна шести месяцам жизни – то к завтраку я бы спустился уже взрослым человеком, и умер бы к как раз в момент, когда школьный автобус подъехал бы к нашему дому. Я мог бы спать вечно, я отбросил печальные мысли, откинулся на спину в постели и вообразил, что потолок – это поверхность планеты G-класса в созвездии Альфа-Центавра. Там никого нет. И мне не нужно говорить.

«Джейсон! Вставай!» - крикнула мама с первого этажа. Мне приснилось, что я проснулся в лесу, где на деревьях вместо листьев растут язычки синего пламени, и я нашел дедовы часы «Омега», целые и невредимые, среди огненных крокусов. Потом я побежал домой – и очутился в церкви Святого Гавриила.

«Джейсон!» – снова крикнула мама, и я увидел время: «7:41». Я буркнул «хорошо» и приказал своим ногам слезать с постели, и остальные части тела были вынуждены следовать за ногами. Я долго рассматривал себя в зеркале, надеясь увидеть следы проказы на щеках, но – тщетно. У меня был план для отступления – вымочить полотенце в горячей воде, приложить ко лбу, потом вытереть лоб, и пожаловаться маме на высокую температуру. Но это рискованно – маму не так легко обмануть. Мои счастливые красные трусы лежали в корзине для грязного белья, поэтому пришлось взять из шкафа другие – с узором виде бананов. Сегодня в школе не будет физкультуры, поэтому можно не опасаться, что кто-нибудь увидит мое нижнее белье. На кухне мама смотрела новое утреннее шоу по ВВС1, а Джулия нарезала банан себе в овсяную кашу.

– Доброе утро, – сказал я, – что читаешь?

Джулия показала обложку – «Лицо».

– Только дотронься до него, и я тебя задушу.

Это я должен был родиться, а не ты, прошипел мой Нерожденный Брат-Близнец, ты жалок.

– Чего уставился? – Спросила Джулия. Она не забыла наш вчерашний разговор. – У тебя такое лицо, словно ты намочил штаны.

Я мог бы осадить ее, спросив, что она сделает, если Эван дотронется до ее журнала. Но я не мог – ведь это значило бы, что я действительно подслушивал.

Кукурузные хлопья на вкус напоминали прессованные древесные опилки. Доев свой завтрак, я долго выковыривал остатки из зубов. Потом сложил книжки в рюкзак и ссыпал ручки в пенал. К тому моменту Джулия уже уехала. Она старшеклассница, и до школы ее подвозит Кейт Алфрик, у которой уже есть права.

Мама болтала по телефону – она рассказывала тете Эллис о будущем ремонте в ванной.

– Подожди, Эллис. – Прикрыв трубку ладонью, она спросила у меня. – Ты взял свои деньги на обед?

Я кивнул. Я решил рассказать ей о сегодняшнем выступлении.

– Мам, мне надо кое-что с––

Палач заблокировал слово «сказать».

– Быстрее, Джейсон. Ты пропустишь автобус!

На улице было ветрено и сыро, и лило так, словно над Блэк Свон Грин установили специальную дождевальную машину. Стены домов вдоль центральной улицы были покрыты грязными брызгами, мокрые пластмассовые гномы блестели в дворовых садиках, дождь пузырями прыгал по поверхности прудика, и дальше – потемневшая от влаги каменная изгородь. Лунно-серый кот смотрел на меня с веранды дома мистера Касла. Эх, если б я мог превратиться в кота.

Я прошел мимо низких ворот. Если б я был Грантом Берчем или Россом Уилкоксом или вообще любым мальчишкой с улицы Веллингтона, я бы просто ловко перепрыгнул через воротца, и последовал бы за тропой, куда бы она ни вела. Но я не мог так поступить – это просто не в моем характере. Мистер Кемпси тут же заметил бы, что меня нет на месте в тот самый день, когда мне нужно выступать перед классом. Он позвонил бы маме. Потом об этом бы узнал мистер Никсон. А дальше – они бы вызвали отца, прервав его еженедельное собрание. Они пустили бы ищеек по моему следу. Меня поймали бы, допросили и освежевали заживо, – и даже после всего этого мистер Кемпси все равно заставил бы меня выступать перед классом.

Стоит только подумать о последствиях – и вот они уже перед тобой.

Девчонки прятались под зонтиками. Мальчишки в Блэк Свон Грин не ходят с зонтиками, потому что это выглядит по-гейски. (только Грант Берч пользуется зонтиком, но это другое дело – зонтик держит его шестерка Филипп Фэлпс, который ходит за ним по пятам).

Благодаря шерстяному пальто я почти не промок, но стоило мне дойти до дороги, и проезжающий автомобиль окатил меня водой из лужи. Мои носки тут же промокли и хлюпали в ботинках при каждом шаге. Пит Рэдмарли и Гилберт Суинярд и Ник Юи и Росс Уиллкокс и все остальные крутые мальчишки, ожидая автобуса на остановке, прыгали по лужам, окатывая друг друга грязными брызгами. Подом подъехал глазастый желтый автобус. Норман Бэйтс смотрел на нас из-за руля как невыспавшийся мясник на молочных поросят. Мы зашли, и двери, шипя, сомкнулись у нас за спиной. Мои наручные «Касио» показывали 8:35.

В дождливые дни школьный автобус воняет мальчишками, отрыжками и пепельницами. Передние места уже были заняты девчонками-зубрилами, которые вошли на улицах Гарлфорд и Блэкмор. Самые крутые пацаны сразу заняли места в конце автобуса. Но даже самые крутые пацаны, такие как Пит Рэдмарли и Гилберт Суинярд ведут себя спокойно, когда за рулем Норманн Бэйтс. Все знают, что с ним лучше не шутить. Однажды Плуто Новак открыл в автобусе запасный выход. Бэйтс остановил автобус, прошел между рядами, схватил Новака за шкирку, протащил его вперед и буквально вышвырнул на улицу. «Я тебя засужу! Ты мне руку сломал, скотина!» – кричал Плуто Новак из кювета.

В ответ на это Норман Бэйтс чуть подался вперед, вытащил изо рта дымящуюся сигарету, высунул язык и медленно, спокойно затушил ее о кончик собственного языка. Мы слышали шипение. Бэйтс просто бросил бычок в кювет, вслед Плуто Новаку, потом вернулся за руль – и мы просто поехали дальше.

Никто и никогда с тех пор не прикасался к запасному входу.

Дин Моран зашел в автобус на остановке «Драггерский тупик», на краю деревни.

– Привет, Дин, – сказал я, – если хочешь, тут есть свободное место.

Моран был так благодарен мне за то, что я назвал его по имени на глазах у всех, что тут же уселся рядом со мной.

– Господи! Если этот ливень будет продолжаться, то к вечеру весь Аптон будет под водой. И Ворчестер. И Тексберри.

– Определенно. – Я старался быть дружелюбным. Сегодня после уроков даже Человек-Невидимка не захочет сидеть рядом с Д-д-д-жейсоном Т-т-т-ейлором, шк-шк-школьным з-з-з-заикой.

Мы с Мораном играли в крестики-нолики на запотевшем стекле. Моран успел выиграть еще до того, как мы добрались до перекрестка Велланд.

Моран учится в классе мисс Уэлч, его класс на предпоследнем месте в рейтинге успеваемости. Но Моран отнюдь не дурак. Проблема в том, что если он будет учиться слишком хорошо, его могут побить.

Я смотрел в окно и видел одинокую черную лошадь в поле – она выглядела несчастной. Но я-то знал, что через двадцать одну минуту я буду выглядеть еще несчастней.

Обогреватель под моим сидением работал так сильно, что через несколько минут мои штаны облепили мои ноги, как второй слой кожи.

Раздался громкий звук – кто-то пернул. Гилберт Суинярд закричал:

– Хлюпик сбросил газовую бомбу!

Хлюпик оскалился, обнажив коричневые зубы, потом высморкался в свой пакет для завтрака и швырнул его в ребят. Пакет завис в воздухе и приземлился на колени Робину Сауту в заднем ряду.

Как раз в этот момент автобус подъехал к школе, и все мы высыпались из него, как бобы из стручка. В дни, когда на улице сыро, мы все толпимся в школьном коридоре в ожидании звонка. На полу – целая мозаика из мокрых грязных следов, кругом – дети в мокрых куртках с капюшонами, и учителя, кричащие на них за то, что они слишком громко кричат. Я бросил взгляд на часы, висящие над входом в учительскую (туда обычно заводят провинившихся учеников и заставляют стоять в углу) – часы сказали, что жить мне осталось восемь минут.

– О, Тэйлор, замечательно. – Мистер Кемпси щелкнул меня по носу. – Вас-то я и ищу. Идемте. Мне нужно вложить несколько слов в ваши уши.

Учитель провел меня по мрачному коридору, ведущему в учительскую. Учительская, она как Бог. Ты не можешь увидеть ее – и остаться в живых. Дверь была приоткрыта, и мутный сигаретный дым витал вокруг, как Лондонский туман во времена Джека Потрошителя. Но, к счастью, мы прошли мимо двери учительской и направились к кладовой. Кладовая – это нечто вроде Чистилища; еще не Ад, но у тебя уже проблемы.

Я пытался вспомнить, что же я такого натворил.

– Пять минут назад у меня случился телефонный разговор. И объектом обсуждения стал Джейсон Тейлор. Звонил некий доброжелатель.

Мистер Кемпси всегда выражается так, что ни черта непонятно.

– Звонивший ходатайствовал об акте милосердия.

Мимо двери пробежал мистер Никсон, в ярости и – в твидовом костюме.

– Что вы имеете в виду, сэр?

Мистера Кемпси возмущала моя глупость.

– Правильно ли я понимаю, что выступление перед публикой вызывает у тебя психическую реакцию, которую можно описать словами «парализующий ужас»?

Я чувствовал белую магию миссис де Ру, но все еще не смел надеяться на чудо.

– Да, сэр.

– Что ж, Тэйлор. Похоже твой преданный речевой терапевт придерживается мнения, что твое выступление перед классом должно быть отсрочено, поскольку твой уровень самоуверенности еще недостаточно высок для Искусства Риторики и Публичных Выступлений. Ты следишь за моей мыслью, Тэйлор?

Конечно, я следил, но я знал, что он считает меня дурачком, поэтому переспросил:

– Сэр?

– Ты хотел бы или не хотел бы, чтобы я освободил тебя от сегодняшнего утреннего выступления?

– Очень хотел бы, сэр. – Сказал я.

Мистер Кемпси поморщился. Людям почему-то всегда кажется, что заикание можно вылечить с помощью шоковой терапии, через "очищение огнем". По телеку и в кино всегда показывают заик, которые в один прекрасный день, оказавшись на сцене, перед многотысячной толпой, вдруг обретают голос – певучий и прекрасный. Вот видите, – улыбаясь, говорят его близкие, – у него всегда был голос! И все, что ему было нужно – это дружеский толчок! И теперь он – исцелен. Но это все – чушь собачья. Если бы такое действительно случилось – это лишь значило бы, что Палач просто следует Первой Заповеди. Он затаился, чтобы нанести удар через неделю, и еще сильнее опозорить «исцеленного» заику. Правда в том, что шоковая терапия – плохое лекарство. От нее седеют. А очищение огнем вызывает ожоги третей степени.

– Ты не можешь всю жизнь увиливать от выступлений перед публикой!

Спорим? – Спросил мой Внутренний Червяк.

– Я знаю, сэр. Вот почему я прикладываю все силы, чтобы победить проблему. С помощью миссис де Ру.

Мистер Кемпси никак не отреагировал на имя, но я почувствовал, что угадал имя своей благодетельницы.

– Очень хорошо. Но я был о тебе более высокого мнения, Тейлор.

Я смотрел, как он уходит.

Если б я был Папой Римским, я бы причислил миссис де Ру к лику Святых. Прямо сейчас.

Мистер Кемпси читал «Простые молитвы для Сложного мира», историю о том, как дождь лил сорок дней и сорок ночей, но после – Бог пообещал людям, что однажды появится радуга. (Джулия говорит, это абсурд – что в 1982 году библейские истории все еще выдают за исторические факты). Потом мы спели гимн: Все лучшее в мире – это дар небес, так скажем же спасибо Господу, спасибо Господу за это, и за всю-ю-ю его любовь. Я думал, что опасность миновала, но после того, как мистер Кемпси зачитал приказы мистера Никсона, Гарри Дрэйк вдруг поднял руку.

– Простите, сэр, но я думал, что сегодня очередь Тэйлора читать «Простые молитвы». Я очень ждал его выступления.

Каждая голова в классе повернулась в мою сторону. Я вспотел сразу в пятидесяти местах. Я просто смотрел на меловые разводы на доске, оставшиеся после того, как кто-то стер тряпкой домашку.

Секунды длились как часы, и наконец мистер Кемпси сказал:

– Твоя преданность заведенному порядку не может не восхищать, Дрэйк, и, нет сомнений, что мотивы твои исключительно альтруистичны. Но, как бы то ни было, я владею достоверной информацией, что речевой аппарат Тейлора в данный момент находится в непригодном состоянии. И посему твой одноклассник освобожден от ответственности по медицинским причинам.

– Он будет выступать на следующей неделе, сэр?

– Алфавит движется дальше вне зависимости от человеческих слабостей, Дрэйк. На следующей неделе – очередь Мишель Тирли.

– Но это несправедливо.

Что я сделал тебе, Гарри Дрэйк?

– Жизнь вообще несправедлива, Дрэйк, – мистер Кемпси закрыл пианино, – несмотря на все наши усилия, и мы должны принимать удары судьбы с гордо поднятой головой. Чем раньше ты поймешь это, – учитель посмотрел прямо на меня, – тем лучше.

Среда – самый дурацкий день недели еще и потому, что в этот день у нас сразу две математики подряд, с мистером Инкберроу. Две математики – это ужасно. Обычно я сижу рядом с Аласдером Нортоном, но на этот раз Нортон почему-то сел за парту с Дэвидом Окериджем. Когда я вошел в класс, единственное свободное место осталось только на первой парте, рядом с Карлом Норрестом, прямо напротив учительского стола. Дождь лил так сильно, что заоконный пейзаж – все эти фермы и поля – растворялся в мутной белизне. Мистер Инкберроу разбросал по партам наши тетради и начал урок как обычно – с «очень простых» вопросов, которые должны были «размять мозги».

– Тэйлор! – Он заметил, что я избегаю его взгляда.

– Да, сэр.

– Нуждаешься в разминке, а? Ответь мне: если «а» равно одиннадцати, а «б» равно семи, а «х» - это результат умножения «а» на «б», чему равен «х»?

Я знал ответ: семьдесят семь.

Но «семьдесят семь» - это сразу два слова на «С». Двойное заикание. Палач уже потирал руки – он ждал реванша после того, как мне удалось избежать чтения «Простых Молитв». Он уже тянул свои длинные пальцы к моему языку, уже сжимал мою глотку, и завязывал узлом артерии, отвечающие за снабжение мозга кислородом. Когда Палач наготове – я чувствую себя парализованным, и у меня нет ни единого шанса протащить столько букв «С» в свою речь.

– Девяносто девять, сэр.

Умные ребята в классе застонали.

Гарри Дрэйк вскочил и крикнул: «Этот парень – гений!».

Мистер Инкберроу снял очки, подышал на них и стал тереть линзы кончиком галстука.

– То есть, по-твоему, семь раз по одиннадцать равняется «девяносто девять», да? Позволь задать тебе вопрос, Тэйлор. Зачем мы каждый день встаем с постели? Ты можешь ответить? Ради чего мы вообще делаем это?

Родственники

«Еду-ут!» – Крикнул я, когда белый Форд "Гранада Чиа" дяди Брайана появился на Кингфишер Медоус. Дверь в комнату Джулии захлопнулась, словно говоря: «тоже мне – новость века», но внизу, на первом этаже все оживились.Я уже снял со стены карту Средиземья, спрятал глобус и прочее барахло, которое Хьюго мог бы счесть «детским», – и теперь просто сидел на подоконнике.

Прошлой ночью штормовой ветер ревел как Кинг Конг, пытаясь сорвать крышу с нашего дома, но к утру все стихло. Я наблюдал, как сосед через дорогу, Мистер Вуммер, пытается приладить на место фрагменты забора, вырванные ураганом. Дядя Брайан свернул в наш дворик и заглушил двигатель. Первой из машины вышла тетя Эллис, мамина сестра. А потом – мои двоюродные братья. Сначала Алекс – в футболке «Скорпионс» и с повязкой на голове, как у Бьерна Борга. Алексу 17, но лицо его все еще покрыто подростковыми прыщами, и тело свое он носит так, словно оно слишком велико ему. Вторым вышел Найджел, тонкий, как жердь. Он был слишком увлечен кубиком-рубиком, и не замечал никого вокруг. Последним вышел Хьюго, как всегда в отличной физической форме. Он на два года старше меня. Имя «Хьюго» было бы проклятьем для большинства мальчишек, но мой брат носит его гордо, как нимб (плюс, он учится в Ричмондской школе, где жертвой издевательств ты можешь стать не потому, что ты уникален, а потому, что ты недостаточно уникален). Хьюго был одет в черную кофту на молнии, без капюшона, джинсы «Левайс», ботинки с острыми носками. На запястье у него – тканевый браслет. Такие обычно носят, чтобы доказать, что ты не девственник. Хьюго – баловень судьбы. В то время, как остальные мальчишки бегают за девчонками, в случае с Хьюго все наоборот – девчонки бегают за ним.

– Наконец-то! – мама вышла из дома и обняла тетю Эллис. Я приоткрыл окно, чтобы лучше слышать их разговор. Отец вышел из своей оранжереи, снимая с пояса набор садовых инструментов.

– Ну и погодку ты нам привез, Брайан.

Дядя Брайан извлек свое тело из машины и шутливо вскинул руки в защитном жесте, увидев отца.

– Что это с тобой? Подцепил бациллу садоводства?

Отец махнул садовой лопаткой.

– Чертов ветер придавил к земле мои желтые Нарциссы. У нас есть «знакомый», который обычно ухаживает за оранжереей, но его не будет до вторника, и как гласит старая китайская поговорка ––

– Мистер Бродвоусу, нашему садовнику, – перебила мама, – нужно бы платить в два раза больше за то, что ему приходится исправлять урон, который Майкл наносит саду в его отсутствие.

– …как гласит старая китайская поговорка: «счастье жены длится неделю, счастье свиньи – месяц, счастье сада – вечно». – Сказал отец. – По-моему, очень остроумно, а?

Дядя Брайан сделал вид, словно действительно считает эту фразу остроумной.

– Когда Майкл вчера услышал пословицу в программе «Вопросы садоводства», свинья шла перед женой. – Заметила мама. – Ты гляди – как они выросли, твои мальчишки! Что ты подсыпаешь им в завтрак, Эллис? Что бы это ни было, мы должны дать это Джейсону.

Это был удар ниже пояса.

– Так, давайте-ка зайдем в дом, пока нас не сдуло к чертовой матери. – Сказал отец.

Хьюго получил мой телепатический сигнал и посмотрел вверх.

Я махнул рукой.

Мини-бар обычно открывают только в дни больших застолий. Он пахнет лаком и парами хереса (однажды, когда никого не было дома, я попробовал чуть-чуть хереса. На вкус – как средство для мытья посуды). Стульев не хватало, и мама заставила меня притащить один из зала. Стулья у нас тяжеленные, они весят как минимум тонну, и я сильно ударился коленом, пока тащил один из них, но, конечно, притворился, что это было легко. Найджел плюхнулся на пуфик, а Алекс занял кресло, и постукивал пальцами по подлокотнику. Хьюго сел прямо на ковер, по-турецки сложив ноги, и сказал «ничего страшного, тетя Хелен, мне и здесь удобно», когда мама стала ругать меня за то, что я не принес еще один стул.

Джулия до сих пор не появилась. «Еще минутку!» – донесся голос из ее комнаты двадцать часов назад.

Отец и дядя Брайан как всегда стали спорить о том, как лучше всего добираться из Ричмонда в Ворчестершир (оба сели за стол, одетые в те самые жакеты, которые подарили друг другу на рождество). Отец считал, что если ехать по трассе А40, вместо А419, то выиграешь как минимум 20 минут. Дядя Брайан, естественно, был не согласен. Когда он сказал, что домой поедет через Сиренчестер и трассу А417, отец пришел в ужас.

– А417? Ехать через Костволд в выходной? Брайан, ты с ума сошел!

– Я уверена, Брайан знает, что делает. – Заметила мама.

– А417 – это чистилище! – Отец уже листал Атлас Дорог Британии. Дядя Брайан сочувственно посмотрел на маму, взглядом как бы говоря: «пусть развлекается, если от этого ему станет легче». (этот взгляд очень злил меня).

– В нашей стране есть такие штуки, Брайан, – может ты слышал о них, – называются «скоростные шоссе»… – отец ткнул пальцем в Атлас, – вот, тебе надо повернуть на М5, потом – держать курс на восток. Нет никакой нужды ехать через Бристоль, ты увязнешь там, как в болоте. Сначала М4, потом А46. Это – оптимальный вариант.

– В последний раз, когда мы ездили к Дону и Дракуле, мы так и поступили. М4 к северу от Бристоля. И знаешь что? Застряли, бампер в бампер, на два часа! Помнишь, Эллис?

– О, это был до-о-олгий путь!

– Два часа, Эллис.

– Да, но в то время только строилась новая полоса, а теперь ее открыли, и ты проскочишь там с ветерком. Гарантирую.

– Спасибо Брайан, но я не фанат скоростных шоссе.

Отец раздраженно захлопнул Атлас Дорог.

– Ну что ж, если ты фанат езды со скоростью 30 километров в час, в окружении пенсионеров на своих старых тарантайках, то А417 – это твой вариант.

– Помоги нам, Джейсон.

«Помоги нам, Джейсон» – на языке взрослых это значит: «сделай все за нас». Я стоял с подносом в руках, пока мама показывала тете Эллис свою кухню, свежую, только после ремонта. От духовки исходил запах тушеного мяса. Тетя Эллис восхищалась новой кафельной плиткой, назвала ее «изысканной», пока мама наливала Кока-колу Алексу, Найджелу и мне. Хьюго отказался от колы и попросил стакан холодной воды. Потом я наполнил тарелку печеньем «Twiglets» (взрослые думают, что мы, дети, любим это печенье, хотя на самом деле на вкус оно напоминает жженые спички, засунутые в задницу). Я поставил все на поднос и отнес к столу.

Как же это несправедливо! Меня заставляют работать прислугой. Если бы я, как Джулия, позволил себе сидеть в комнате весь вечер, родители уже давно послали бы за мной отряд Спецназа.

– Из тебя получился бы отличный камердинер. – Сказал дядя Брайан. Я притворился, что знаю, что значит «камердинер».

– Брайан, налей-ка мне еще хереса. – Отец махнул бокалом.

– Конечно, Майкл. Почему бы и нет?

Алекс проворчал что-то, когда я подал ему стакан с Кока-колой, и зачерпнул целую жмень печенья из блюда.

– Премного благодарствую. – Ехидно улыбаясь, сказал Найджел, и тоже взял колу и печенек.

А Хьюго сказал: «Спасибо, Джейс!» взял свою воду и отказался от печенья.

Отец и дядя Брайан оставили в покое дороги и теперь обсуждали проблемы экономики.

– Нет, Майкл, ты ошибаешься, ей-богу, ошибаешься! Строгая бухгалтерия – это единственный способ смягчить удар во время экономического спада.

– Но ты должен признать, что твоя клиентская база тоже чувствует давление.

– «Давление»? Твою мать, Майкл, да они зубами за жизнь цепляются! Одно банкротство за другим за другим, на завтрак на обед и на ужин! Мы, блин, уже с сбились с гребанных ног, пардон май Фрэнч! Мы в болоте! Говорю тебе, я благодарен той женщине с Даунинг стрит за эту финансовую – как там называется эта новая причуда? – анорексию. Она помогла нам оформить бумаги для банкротства. Вся штука в том, что зарплаты партнеров напрямую зависят от прибыли фирмы, а твоя зарплата – стабильна.

– Банкротство вряд ли поможет нам привлечь клиентов. – Ехидно заметил отец.

– Да плевать клиентам на банкротство – им нужен товар! Если у тебя есть товар – значит будут и клиенты. Я же о тебе беспокоюсь. Экономический кризис очень скоро выпьет всю кровь из малого бизнеса. Ты еще потом будешь меня цитировать.

Отец помахал в воздухе пальцем.

– Отличительный признак грамотного менеджмента – это способность приносить прибыль даже в самых тяжелых условиях рынка. У нас в стране безработица – дефицит рабочих мест уже больше трех миллионов, но мы в «Гренландии» наняли еще десять стажеров в этом квартале. Потому что клиент для нас – на первом месте. Клиенты всегда будут платить за хорошее обслуживание и качественный товар по разумным ценам. Поэтому я не боюсь кризиса.

– Спокойно, Майк. – Дядя Брайан шутливо вскинул руки, как бы сдаваясь. – Ты не на конференции… И все же, мне кажется, ты прячешь голову в песок. Даже Тори сейчас только и говорят о том, что надо «затянуть пояса»… Профсоюзы, конечно, твердо стоят на ногах, и это, по-моему, как раз хорошо. Но British Leyland истекает кровью… рабочих мест все меньше … а British Steel превратились в руины… Все заказывают корабли в гребаной Южной Корее, – где это вообще? – вместо местных поставщиков Tyne и Clyde… Товарищ Скаргилл угрожает нам революцией (*Артур Скаргилл – британский политик, 1982-2002 годы был президентом Профсоюза Шахтеров Британии*)… сейчас, пока мы не видим всей картины, сложно понять, как это повлияет на будущие поставки пирогов и рыбных палочек, но мы с Эллис очень взволнованы, знаешь ли.

– Ну, – отец откинулся на спинку стула, – это очень мило, что вы с Эллис волнуетесь, но могу вас уверить, что отдел продаж «Гренландии» твердо стоит на ногах.

– Рад это слышать, Майк. Очень рад.

(я тоже был рад слышать это. Отец Гэвина Колли был уволен из «Металбокс» в Тэксберри, и Гэвину даже пришлось отменить празднование своего дня рождения в Алтон-Тауэрс. Мы все видели, как сильно похудел Гэвин в то время, глаза его как будто провалились внутрь черепа. А через год его родители развелись. Келли Моран сказала мне, что отец Гэвина до сих пор живет на пособие по безработице).

На шее у Хьюго – кожаный ремешок. Я хочу такой же.

Когда к нам приезжают родственники, соль и перец, как по мановению волшебной палочки, превращаются в «специи». На ужин к столу подавали креветочные коктейли в винных бокалах в качестве первого блюда, кусочки телятины с «Голландским» картофелем и тушеным сельдереем – в качестве основного блюда, и пирог под названием «Запеченная Аляска» – в качестве десерта. На столе красовались специальные кольца для салфеток (мой дед, отец отца, привез их из Бирмы вместе с теми самыми часами «Омега», которые я разбил в январе). Перед началом ужина дядя Брайан открыл бутылку вина; полные бокалы для Джулии и Алекса, по пол бокала – для меня и Хьюго, и «капельку» для Найджела.

Тетя Эллис произнесла свой обычный тост:«За наши династии – за Тэйлоров и Лэмбов!»

Дядя Брайан произнес свое дежурное: «А малец-то подрос!» – в мой адрес. Отец вежливо улыбнулся, словно действительно считал эту фразу забавной.

Мы чокнулись (все, кроме Алекса) и сделали по глотку.

Отец поднял бокал к свету и изучающе посмотрел на него.

– Очень легкий вкус. – Мама строго посмотрела на него, но он не заметил. – Я тебе так скажу, Брайан. Ты привез достойное пойло.

– Очень рад, что тебе понравилось, Майкл. Я купил себе целый ящик этой штуковины, его продавали прямо на виноградных полях, рядом с коттеджем, который мы снимали у озера в прошлом году.

– Вино? У озера? Ох, это большая ошибка, Брайан.

– Нет-нет, не в Англии, в Италии. В Ломбардии. – Дядя Брайан повертел бокалом, отпил немного вина, прополоскал им горло и сплюнул назад. – Тысяча девятьсот семьдесят третий. Привкус черники, дыни и легкий аромат дуба. Я согласен с твоим экспертным суждением, Майкл. Неплохое вино.

– Ну что ж, налетайте. – Сказала мама.

После первого круга «вкуснятины» тетя Эллис перехватила нить разговора:

– Ну, как дела в школе, мальчики? Найджел у нас капитан шахматного клуба.

– Вообще-то президент. – Сказал Найджел.

– Можно еще пудинга? Ах да, Найджел – президент шахматного клуба. А Алекс – просто мастер по части компьютеров. Я-то даже кассету в видео-магнитофон вставить не могу, но…

– Алекс знает больше, чем его учителя. – Сказал дядя Брайан. – Как там называются эти программы, которыми ты работаешь, Ал?

– «Фортран», «Бэйсик», «Паскаль», «З-80». – Забормотал Алекс, стыдливо опустив голову.

– Ой, ты тако-о-ой умный. – Сказала Джулия – она так мастерски выбрала интонацию, что очень сложно было выявить сарказм в ее словах.

– Даже не сомневайся. Алекс очень умный. – Сказал Хьюго. – Мозг Александра Лэмба – это последнее достижение Британской науки.

Алекс с ненавистью посмотрел на брата.

– Ну да, будущее ведь за компьютерами. – Отец зачерпнул ложкой креветок. – Технологии, дизайн, электромобили. Вот чему надо учить в школе. А не всей этой чепухе – «быть или не быть, вот в чем вопрос». Как я недавно сказал Крэйгу Солту – он региональный менеджер в «Гренландии» – как только мы…

– Совершенно согласен, Майк. – Дядя Брайан выглядел, как супер-злодей, готовый озвучить нам свой план по захвату мира. – Вот поэтому наш Алекс получает свежую и хрустящую двадцатифунтовую бумажку за каждую пятерку в дневнике, и десятифунтовую – за четверку. Он копит на свой собственный IBM. (зависть пульсировала во мне, как зубная боль. Отец говорит, что платить своим детям за хорошие оценки – значит «портить характер»). – Деньги – вот самая лучшая мотивация. – Сказал Дядя Брайан.

– А что насчет Хьюго? – Спросила мама.

Я посмотрел на Хьюго – наконец-то я мог смотреть на него прямо, не притворяясь, что не смотрю.

Хьюго сделал глоток воды.

– Ну, я занимаюсь греблей. На каноэ. Выиграл пару гонок, но это было чистое везение, конечно.

– Да Хьюго просто купается в славе! – Дядя Брайан рыгнул. – Он по праву заслужил быть капитаном команды гребцов! И был бы им, если б один пыльный, толстожопый губернатор – упс, пардон май Фрэнч! – тот, который владеет половиной «Страховой компании Ллойда», не пригрозил урезать финансирование, если его сынулю, маленького лорда Герберта Бонкса не сделают капитаном. Как его зовут, Хьюго? Ну, того парнишку?

– Ты имеешь в виду Доминика Фиццимонса, пап?

– «Доминик Фиццимонс»! Ну и имя, нарочно не придумаешь!

– А Джейсон выиграл конкурс поэзии. – Вдруг сказала мама. – Правда, Джейсон?

Стыд закипел в мочках моих ушей, я уставился на свою тарелку – лишь бы не видеть взгляда Хьюго и остальных.

– Это была домашняя работа по литературе. Я не (слово «собирался» застряло у меня в горле, я чувствовал, что сейчас начну заикаться, поэтому нашел другое) Я не хотел отправлять ее. Я даже не знал, что мисс Липпетс отправила ее вместо меня.

– Не надо скромничать, Джейсон! – Воскликнула тетя Эллис.

– Он выиграл прекрасный словарь. – Сказала мама.

– Жду не дождусь, когда ты прочитаешь нам свою поэму, Джейсон. – Сказал Алекс. Его сарказм проскочил незамеченный радарами взрослых.

– Не могу. – Сказал я. – У меня нет той тетрадки.

– Какая жалость.

– Фотография Джейсона даже появилась в «Малвернском вестнике». – Сказала мама. – Я могу поискать ее после ужина, если хотите.

(одно воспоминание об этом было пыткой. Они прислали фотографа в школу, и он заставил меня позировать в библиотеке с книгой в руках, я выглядел, как законченный педик).

– Поэты. – Дядя Брайан причмокнул губами. – Судьба поэта – подцепить неприятную болезнь от парижанки и умереть в дешевой комнатушке на берегу Сены. Неплохая перспектива, а, Майк?

– Чудесные креветки, Хелен. – Сказала тетя Эллис.

– Замороженные, из нашего филиала «Гренландии» в Ворчестере. – Сказал отец.

– Нет, Майкл, они свежие. Я купила их у торговца рыбой.

– Да? А я и не знал, что у нас здесь обитают торговцы рыбой.

– А о чем она – твоя поэма, Джейсон? – Спросил Алекс. Он все никак не мог успокоиться. – О цветущей весне? Или о любви?

– Ты все равно не поймешь. – Сказала ему Джулия. – Поэме Джейсона очень далеко до великой, утонченной и зрелой лирики группы Скорпионс.

Хьюго прыснул, чтобы досадить Алексу. И – чтобы показать мне, что он на моей стороне. Я готов был расцеловать Джулию за эти ее слова. Ну, почти готов.

– И вовсе не смешно. – Буркнул Алекс.

– Не хмурься, Алекс. – Сказал Хьюго. – А то морщины появятся.

– Так, мальчики, хватит. – Предупредила тетя Эллис.

Мы передавали друг другу огромную, роскошную соусницу. На моей тарелке, рядом с островком из пюре я создал Средиземное соусное море. Кончик морковки служил Гибралтаром.

– Налетайте! – сказала мама.

– Божественные отбивные, Хелен. – Сказала тетя Эллис.

Дядя Брайан изобразил нелепый итальянский акцент:

– Они простто таят-тто во рту-тто!

Найджел с восхищением посмотрел на него.

– Главная хитрость – это маринад. – Сказала мама тете Эллис. – Я дам тебе рецепт после ужина.

– Еще чуточку вина, Майкл? – Дядя Брайан до краев наполнил отцовский бокал (это была уже вторая бутылка) прежде, чем отец успел ответить. Потом подлил еще себе и снова сказал мне: – Эй, а малец-то подрос! – Повернулся к маме: – Так, Хелен, как я вижу, твой узкоглазый дрындулет до сих пор стоит в гараже. Почему он еще не на свалке?

На лице мамы появилось вежливое недоумение.

– Твоя машина, Хелен. «Митсубиси»! Если б не твой талант повара, я бы арестовал тебя за нарушение «Первого Закона Автомобилей». Не верь япошкам, и тому, что они там штампуют у себя на острове. Немцы – вот кто действительно понимает толк в машинах. Видела новую рекламу Фольцвагена? Там мелкий такой, узкоглазый, зубастый, бегает кругами, пытается найти новый Фольцваген-Гольф. А потом машина просто падает на него с потолка – и давит его. В лепешку! Я так смеялся – чуть не описался, ей-богу! Правда, Эллис?

– Насколько я помню, ваш фотоаппарат фирмы «Никон», дядя Брайан. Это японская фирма. – Джулия вытерла губы салфеткой.

– На самом деле японцы выпускают отличную технику. – Сказал Хьюго.

– И компьютерные чипы. – Добавил Найджел.

– И мотоциклы у них клевые. – Вставил я.

Дядя Брайан недоверчиво пожал плечами:

– Так я об этом и говорю! Японцы воруют наши технологии, уменьшают их до своих размеров и потом продают нам же! Правильно, Майк? Майк? Ну уж здесь-то ты должен быть на моей стороне, а? Эти япошки воевали за одно с нацистами во второй мировой – и даже не извинились! Им все сошло с рук!

– Двести тысяч мирных жителей погибло после сброса атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки. И еще два миллиона сожжены напалмом. – Сказала Джулия. – Я бы не сказала, что им «все сошло с рук».

– Но факт остается фактом (дядя Брайан всегда пропускает мимо ушей доводы, идущие в разрез с его размышлениями), для японцев война до сих пор не закончилась – они лишь изменили поле боя. Они уже захватили Уолл-Стрит. Лондон – на очереди. Не верите? Просто пройдитесь от Барбикана до моего офиса (*Барбикан – жилой микрорайон в Лондоне*)… вам понадобится больше двадцати пар рук, чтобы по пальцам сосчитать всех этих Фу Манчу, шатающихся там... Послушай меня, Хелен. Моя секретарша купила себе эту, как-ее-там-называют… ну, знаешь, рикшу-с-мотором… Хонду Сивик. Да, ее. Хонду Сивик коричнево-какашечного цвета. Так вот, она выехала из автосалона – просто прокатиться – и эта коричневая какашка заглохла прямо там. Вот почему эти япошки такие воинственные! Они производят барахло. Понимаешь? Это компенсация! В жизни всегда так – где-то убыло, где-то прибыло. Нельзя иметь все и сразу – после этого всегда есть риск подцепить дурную болезнь? Скажи, Майк? Майк, ты ведь согласен? Хе-хе…

– Джулия, передай, пожалуйста, специи. – Сказал отец.

Мы с Хьюго обменялись взглядами – и на секунду мы оказались одни в этом зале, полном восковых фигур.

– Моя «Митсубиси» на прошлой неделе с честью прошла очередной тех-осмотр. – Мама предложила тете Эллис еще тушеного сельдерея.

– Дай угадаю! – Дядя Брайан шмыгнул носом. – Ты проходишь ТО в том же месте, где купила этот свой узкоглазый дрындулет?

– А где ж мне его еще проходить?

– О, Хелен-Хелен. – Дядя Брайан покачал головой.

– К чему ты клонишь, Брайан?

– О, Хелен-Хелен-Хелен.

Хьюго попросил «только чуточку» торта «Печеная Аляска», но мама, естественно, отрезала ему кусман размером с штат Аляска.

– У тебя растущий организм, ей-богу!

(я запомнил эту фразу на будущее).

– Налетайте все, пока мороженое не растаяло! – Сказала мама.

– Это просто Божественно! – Сказала тетя Эллис после первой ложки.

– Очень хорошо, Хелен. – Сказал отец.

– Майк, – дядя Брайан оживлялся все сильнее, – эта бутылка с вином требует без твоего внимания! – Он долил вина в отцовский бокал, потом в свой – и поднял его, за Джулию.

– Смотри-ка, а ты подросла! Но я все равно не понимаю, почему девушка с такими выдающимися способностями не поступает в Оксфорд или Кэмбридж? Оксфорд и Кэмбридж – это наше все! Скажи, Алекс.

Алекс поднял голову на четверть секунды, чтобы сказать «да».

– Наше все. – Сказал Хьюго, очень серьезный.

– У нас в школе есть специалист по трудоустройству. – Джулия слизала мороженое с ложки прежде, чем оно успело упасть на скатерть. – И у него есть друг в Лондоне, который говорит, что если я хочу специализироваться на законах о защите окружающей среды, тогда Эдинбург или Дархэм – это самые лучшие ва…

– Да не в этом дело! – Дядя Брайан резанул воздух ладонью. – Не важно, что ты изучаешь в институте, важно с кем ты это изучаешь. – Лицо дяди Брайана стало бордово-красным. – Только в Окс-брижде у тебя будет возможность вариться в одном котле со сливками общества, с будущей элитой! Мне вот не повезло, но если б я там учился, я бы оброс связями, и меня сделали бы партнером не сейчас, а десять лет назад! Майк… Хелен! Скажите что-нибудь! Вы ведь не будете праздно стоять в сторонке, пока ваш первенец хоронит себя в Университете в Нигде-стершире?

На лице у Джулии появилось раздражение.

(Когда такое происходит, я обычно отступаю – и прячусь в безопасном месте)

– У Эдинбурга и Дархэма отличная репутация.

– Несомненно, несомненно, но вопрос не в этом! – Дядя Брайан почти визжал. – Вопрос в другом: «они лучшие на рынке?» и ответ: «черта с два!» Это… это типичная проблема современного образования. Наше образование отлично подходит для средних детей, но что они делают ради самых одаренных? Да ни черта они не делают! Для наших сегодняшних учителей «одаренный» и «способный» - это ругательства.

Тетя Эллис накрыла ладонью руку дяди Брайана.

– Брайан, я думаю…

– Что «Брайан»? Чего «Брайан»? Не надо мне этих твоих «Брайан»! Я отказываюсь молчать, когда на кону будущее моей племянницы! Если вам кажется, что я веду себя как сноб, то и хрен с ним – пардон май Фрэнч! – я готов быть снобом, и я буду носить это звание с гордостью. Если хотите, я даже надену бэйдж с надписью «сноб». Почему девушка с мозгами отказывается от Окс-бриджа и идет в какой-то Хрен-ститут, это, знаете ли, выше моего понимания! – Дядя Брайан одним мощным глотком осушил свой бокал. – Конечно, если только… – выражение лица его резко изменилось: ярость уступила место довольной ухмылке. – О, да… если только здесь не скрывается иной мотив. Может, в деле замешан какой-нибудь шотландский жеребец с большим кошельком, а, Джулия? Хе-хе… Майк? Хелен? Вы не думали об этом?

– Брайан…

– Не волнуйтесь, тетя Эллис. – Джулия улыбнулась. – Дядя Брайан знает, что если у меня будет выбор: попасть в автокатастрофу или обсудить с ним мою личную жизнь, – я выберу автокатастрофу. Я намерена изучать историю права в университете Эдинбурга, и всем будущим дядям Брайанам, все этим сливкам общества придется «вариться в одном котле» «Окс-бриджа» без меня.

(Если бы я говорил с дядей Брайаном таким тоном, меня бы убили на месте).

Хьюго поднял свой бокал за Джулию.

– Отлично сказано, Джул.

– Хех… – Дядя Брайан отрывисто засмеялся. – А у тебя язык хорошо подвешен, умеешь приложить. Далеко пойдешь, хоть и во второсортный институт.

– Ах, какое облегчение – я все-таки получила ваше благословение.

Повисла пауза, длинная, тягучая, похожая на мычание коровы.

– Смотрите-ка, – усмехнулся дядя Брайан, – она хочет, чтобы последнее слово осталось за ней.

– У вас кусок сельдерея прилип к подбородку, дядя Брайан.

Самое холодное место в нашем доме – это туалет в подвале.Зимой можно примерзнуть задом к стульчаку.

Джулия попрощалась со всеми Лэмбами и ушла к Кейт Алфрик – готовиться к истории. Дядя Брайан уединился в комнате для гостей, чтобы «дать отдых глазам». Алекс заперся в ванной – уже в третий раз за сегодня. Каждый раз он застревал там на двадцать минут. Ума не приложу, что он там делает? Отец показывал Хьюго и Найджелу свой новый фотоаппарат «Минолта». Мама и тетя Эллис гуляли в саду. А я – разглядывал себя в зеркале, пытаясь найти в своем лице сходство с Хьюго. Если б я только мог превратиться в него одним усилием воли? Клетка за клеткой. Россу Уилкоксу это удалось. В начальных классах он был просто «толстый никто», но теперь он тусуется со старшими, типа Гилберта Суинярда и Пита Рэдмарли, и они называют его просто «Росс».

Я сел на унитаз и начал делать свое дело, – и вдруг услышал голоса. Они приближались. Подслушивать плохо, я знаю, но я ведь не виноват, что мама и тетя Эллис решили поболтать именно сейчас и именно напротив вентиляционной шахты.

***

– Тебе не за что извиняться, Хелен. Брайан был… Господи, я хотела пристрелить его прямо за столом!

– Он всегда так себя ведет, когда Майкл рядом.

– Нет, давай просто… Хелен, твой розмарин! Он прекрасен. А вот я не могу заставить свой сад цвести. Ну, кроме мяты. Мята у меня цветет буйным цветом. Пауза.

– Я вот думаю, – сказала мама, – а что отец сказал бы о них, если б увидел их сейчас?

– О Брайане и Майкле?

– Да.

– Ну, во-первых, он сказал бы: «я же говорил!» Потом закатал бы рукава, выслушал бы все, что они несут, а потом бил бы их до тех пор, пока они не склонили бы головы в молчаливом согласии.

– Ну, это уж слишком.

– Это как раз в стиле нашего Папочки! Джулия вся в него.

– Да, ее сложно заставить делать что-либо против ее воли.

– Хорошо еще, что она решила посветить себя именно изучению права о Защите Окружающей среды, а не какому-нибудь спасению глухих леопардов или типа того.

Пауза.

– Хьюго превратился в очаровательного юношу.

– Да, «очаровательный» - это самое точное слово.

– Ты заметила, как он настаивал, что помоет посуду? Я просто не могла отказать.

– Да, он сладкоречив. А Джейсон все время молчит. Как продвигается его речевая терапия?

(я не хотел слышать это. Но я не мог уйти, не смыв после себя. И смыть я не мог, ведь они поняли бы, что я слышу их. Поэтому я просто стоял там и ждал)

– Очень медленно. Он ходит к той даме-логопеду, миссис де Ру, она из Южной Африки. Она говорит: «не стоит надеяться на чудесное исцеление». Мы и не надеемся. Она говорит: «будьте терпеливы». И мы терпим. А больше и добавить нечего.

Длинная пауза.

– Знаешь, Эллис, даже после всех этих лет, я до сих пор не могу поверить, что мама и папа больше не с нами. Что они… мертвы. У меня ощущение, что они до сих пор плывут на круизном лайнере где-то в Индийском океане, и через пол года вернутся, как обещали. Странно, да?

– Застрять с отцом на пол года на круизном лайнере! Представь, какое это чистилище!

Мама не ответила.

Еще более длинная пауза.

– Послушай, Хелен, это, конечно, не мое дело, – тетя Эллис понизила голос, – но что насчет тех странных телефонных звонков? Ты с января молчишь о них.

Пазуа.

– Прости, Хелен. Я понимаю, мне не следует совать свой нос…

– Нет, нет, что ты… ей-богу, с кем же еще я могу это обсудить? Нет. Звонков больше не было. Я даже чувствую вину из-за того, что напридумывала там себе всякой чепухи. Теперь-то я уверена – это была просто буря в стакане. Причем – несуществующая буря. Если бы не тот… ну, «случай» с Майклом пять с половиной лет назад, – или сколько там времени прошло? – я бы подумала дважды, прежде чем выдвигать обвинения. Такое ведь случается – люди иногда ошибаются номером, не так ли?

(«случай»?)

– Конечно. – Сказала тетя Эллис. – Конечно, ошибаются. А ты не… не спрашивала у него?

– Ох, спрашивать об этом у Майкла – это все равно, что пытаться раскопать старую могилу. Зачем теребить прошлое?

(По спине моей побежали болезненные мурашки).

– Вот и правильно. – Сказала тетя Эллис.

– Любой стажер в «Гренландии» знает о Майкле Тэйлоре гораздо больше, чем его собственная жена. Знаешь, теперь я понимаю, почему наша мать часто бывала в таком плохом настроении.

(Я не понимал, о чем речь. Я и не хотел понимать. Нет, хотел. Я запутался)

– Ты какая-то депрессивная в последнее время.

– А ты – мое лекарство от депрессии. Вот кто весело проводит время на работе. Я тебе завидую: то у тебя там китайские виолончелисты, то смуглые индейцы-флейтисты. Кто там следующий в театре выступает?

– Бразильское Дорожное Шоу Бум-Бум.

– Вот опять. Это же так круто!

– Их агент – тот еще засранец. Это все знают. Он ведет себя так, словно он Либераче какой-нибудь (*Либераче – американский пианист и шоу-мэн, в 70-е годы считался самым высокооплачиваемым артистом в мире*), а не просто случайный выскочка.

– Ох уж этот ваш шоу-бизнес.

Пауза.

– Хелен, я знаю, я говорила это уже двадцать тысяч раз, и все-таки – мне кажется, тебе стоит попробовать что-то новое – не будешь же ты всю жизнь стоять у плиты и печь пироги. В этом году Джулия покинет гнездо. Почему бы тебе не вернуться на работу?

Короткая пауза.

– Во-первых, в стране сейчас проблемы с экономикой – людей в основном увольняют, а не нанимают. Во-вторых, я депрессивная домохозяйка. В-третьих, я живу довольно далеко от Лондона, в чертовом Ворчестершире, и здесь возможностей гораздо меньше. И в-четвертых, я не работала с тех пор, как Джейсон появился на свет.

– Ну и что? Да, твой «отпуск по беременности» продлился на тринадцать лет больше, чем полагается, и что с того?

Мама засмеялась – смехом человека, которому не смешно.

– Даже папа всегда хвастался перед своими дружками из гольф клуба насчет того, какой ты крутой дизайнер. Хелен это, Хелен то.

– Да? А я слышала только: Эллис это, Эллис то.

– Да-а, в этом был весь он. Ну что ж, пойдем. Покажи мне, где ты хочешь расположить свой сад камней…

Я нажал на кнопку слива на унитазе и, задержав дыхание, воспользовался освежителем воздуха (он назывался «Свежий Альпийский Туман» – и делал вонь еще нестерпимей).

Отцовский Ровер3500 всегда стоит в гараже, но мама обычно оставляет свою «Митсубиси» во дворе, поэтому второй гараж часто пустует. Вдоль стены там пылятся велики. Отцовские инструменты висят на стеллаже над его рабочим столом. В пустом гараже всегда тихо и сухо – он защищен от ветра. Отец иногда курит там, поэтому обычно там пахнет никотином. И еще – пятна машинного масла на полу; я люблю их разглядывать.

Самая крутая вещь в гараже – это доска для игры в дартс. Потому что дартс – это круто. Я люблю этот звук – когда дротик втыкается в пористую поверхность мишени. И еще я люблю выдергивать дротики из нее. Когда я предложил Хьюго сыграть разок, он сказал «конечно». Но Найджел тоже захотел поиграть. И мы, втроем, пошли в гараж – играть в «Часовую стрелку» (нужно стараться попасть в цифру 1, потом – в цифру 2, и так до 20, в каждую цифру по часовой стрелке; побеждает, естественно, тот, кто первый пройдет весь путь от 1 до 20)

Каждый из нас бросил по дротику, чтоб определись, кто бросает первый. Хьюго попал в 18, я – в 10, Найджел – в 4.

– Ты читал «Властелина колец»? – Спросил Найджел. В ту же секунду Хьюго уже выбил 1 первым же дротиком.

– Нет. – Солгал Жалкий Червяк внутри меня.

Хьюго промахнулся мимо 2-х следующим дротиком, но попал ровно в 2 с третьей попытки.

– Эпичная вещь. – Сказал Найджел.

Хьюго вытащил все три дротика из мишени и протянул мне.

– Найджел, в наше время уже никто не говорит «эпичный».

(Я пытался вспомнить, говорил ли я это слово хоть раз в присутствии Хьюго)

Я промахнулся первые два раза, но попал в 1 третьим дротиком.

– Отличный бросок. – Сказал Хьюго.

– Нам в школе задали прочитать «Хоббита». – Найджел держал дротики в руках. – Но «Хоббит» - это всего лишь сказка.

– Я пробовал читать «Властелина колец», но так и не смог – все время смеялся. – Сказал Хьюго. – У них там такие имена: «Гондогорн» или «Сарулон», или типа того. А как они разговаривают: «К ночи этот лес будет кишеть орками». А этот Сэм – вообще находка: «О, мастер Фродо, какой восхитительный у тебя нож». Хм… по мне, так это больше похоже на гомо-эротическое порно. Его надо держать подальше от детей. Хотя, может тебя именно это и привлекает, а, Найджел?

Найджел промахнулся – и его дротик воткнулся в кирпичную стену.

Хьюго вздохнул.

– Постарайся быть осторожней, Найджел. Ты погнешь дротики Джейса.

Мне стоило сказать: «Да не, не парься», но Жалкий Червяк внутри меня промолчал.

Второй дротик Найджела воткнулся в самый край мишени. Промах.

– Слышал о новых исследованиях, Джейс? – Спросил Хьюго. – Ученые доказали, что гомосексуалисты не могут бросать дротики прямо.

И тут я заметил, что Найджел почти плачет.

Хьюго умел манипулировать людьми.

Третий дротик Найджела ударился о доску, отлетел и упал на пол.

– Ты всегда настраиваешь людей против меня! – Вдруг крикнул он, покраснев от бешенства. – Я ненавижу тебя, ублюдок!

– Это не очень хорошее слово, Найджел. Ты хоть знаешь, что оно означает? Или ты просто, как попугай, повторяешь за своими дружками из шахматного клуба?

– Да!

– «Да», в смысле, знаешь? Или «да», в смысле, повторяешь, как попугай?

– Да, я знаю, кто такой «ублюдок» – это ты!

– Ну, ты же понимаешь, что назвав меня ублюдком, ты как бы подразумеваешь, что наша мать переспала с другим мужчиной, чтобы зачать меня? Правильно? То есть ты обвиняешь нашу маму в неверности?

Слезы хлынули из глаз Найджела.

Я чувствовал, что у нас будут проблемы из-за этого.

Хьюго весело ухмыльнулся.

– Отцу тоже вряд ли понравились бы твои слова. Слушай, почему бы тебе просто не свалить отсюда? Забейся в угол и дрочи свой кубик-рубик где-нибудь, а мы с Джейсом приложим все силы, чтобы забыть об этом инциденте.

– Извини. За Найджела. – Хьюго попал в 3, и промахнулся мимо 4. – Он такой нюня. Ему надо научиться понимать намеки и реагировать на них. Когда-нибудь он скажет мне спасибо за то, что я преподал ему урок. С Алексом все еще хуже – я боюсь, он уже потерян для общества.

Я издал смешок, удивляясь тому, как красиво Хьюго умеет говорить – в его устах слова «реагировать» и «инцидент» звучали естественно и не высокомерно.

Я бросил свои дротики – промах, и два попадания – 2 и 3.

– Тэд Хьюз приезжал в нашу школу в прошлой четверти. – Заметил Хьюго. (*Тэд Хьюз – знаменитый английский поэт, был женат на Сильвии Платт*)

Я был рад слышать эти слова – ведь это значит, что он вовсе не считает глупостью мою победу в конкурсе поэзии.

– Правда?

Хьюго бросил – попал в 5 и 6, третий дротик – промах.

– Он подписал для меня экземпляр своей книги «Ястреб под дождем».

– Обожаю «Ястреба под дождем». – Я попал в 4, и два раза промахнулся.

– Я предпочитаю поэтов времен Первой Мировой. – Хьюго попал 7 и 8, третий раз – промах. – Уилфред Оуэн, Руперт Брук и иже с ними.

– Ага. – Я бросил дротики – 5, промах, 6. – Я тоже их предпочитаю, если честно.

– Но Джордж Оруэлл – все равно лучший. – Он бросил – 9, промах, промах. – У меня есть его полное собрание сочинений, включая первое издание «1984».

Я бросил – промах, промах, 7.

– «1984» – это просто улет! (вообще-то, если честно, то я даже не смог дочитать до конца эссе О’Брайана об этой книге) И еще «Скотный двор». (он есть в школьной программе)

Хьюго бросил – и попал в 10.

– Если ты не читал его эссе (промах), значит ты не читал Оруэлла (промах). Черт! Я пришлю тебе его сборник «Внутри кита».

– Спасибо. – Я выбил подряд 8, 9 и 10 – но вел себя так, словно для меня это было легко – ничего особенного.

– Слушай, да ты мастер! У меня предложение, Джейс, давай-ка сделаем эту игру немного интересней. У тебя есть деньги?

У меня было 50 пенни.

– Отлично. Вот мои 50 пенни. Кто первый доберется до 20 – забирает обе монеты.

Я рисковал потерять половину моих карманных денег.

– Ну, давай, Джейс! – Хьюго улыбнулся так, словно мы были лучшими друзьями. – Не будь Найджелом. Я дам тебе фору – можешь повторить свою попытку.

Я сказал «хорошо», потому что хотел быть смелым, как Хьюго.

– Молодец! Только смотри – не проболтайся об этом им. – При слове «им», Хьюго кивнул в сторону гаражной стены, за которой располагался наш дом. – Мы должны быть тише воды ниже травы, иначе проведем остаток вечера за игрой в монополию или «Игру в жизнь» под присмотром взрослых.

– Конечно.

Я промахнулся, попал в стену, промахнулся.

– Не повезло. – Сказал Хьюго. Он промахнулся, попал в 11, промахнулся.

– Скажи, а гребля – это интересный спорт? – Я попал в 11, промахнулся, попал в 12. – Единственный водный вид спорта, которым я занимался – это езда на катамаране. Такая штука с педалями.

Хьюго рассмеялся так, словно я пошутил, – и я тоже ухмыльнулся, как будто правда пошутил.

Он промахнулся три раза подряд.

– Гребля – это круто. Спешка, напряжение, ритм и скорость, а вокруг брызги, рычание и тяжелое дыхание партнера. Очень похоже на секс. И побеждать тоже весело. Как говорит наш тренер: «главное – победа, а не участие».

Я попал в 13, 14 и 15.

– Вот это да! – Хьюго выдохнул, он был впечатлен. – Решил ограбить меня, Джейс? А давай поднимем ставки, до одного фунта, а? – Хьюго достал бумажник из заднего кармана своих «Левайсов» и помахал у меня перед носом фунтовой купюрой. – Ты сегодня просто в ударе, на пять ходов впереди! Ну, что скажет твоя свинья-копилка?

Если я проиграю – останусь без денег до следующей субботы.

– Ох, Джейс, только не говори, что ты струсил.

Перед глазами у меня возник образ: Хьюго рассказывает обо мне своим друзьям-гребцам: «Мой двоюродный брат – такой нюня».

– Хорошо.

– Отлично! – Хьюго сунул свой фунт в нагрудный карман. Он стал бросать – и попал 12, 13 и 14.

– Ого, похоже удача снова начинает мне улыбаться!

Мой первый дротик воткнулся в стену. Второй – звякнул о кирпич и упал на пол. Третий – промах.

Без колебаний Хьюго выбил 15, 16 и 17.

Мы услышали шаги – звук каблуков приближался от задней двери дома. Хьюго тихо выругался, потом посмотрел на меня. «Предоставь это мне!» – сказал его взгляд.

Мне больше ничего не оставалось.

– Хьюго! – Тетя Эллис ворвалась в гараж. – Потрудись объяснить, почему Найджел заливается слезами?

Актерская игра Хьюго тянула на Оскар:

– Слеза-ами?

– Да!

– Слезами? Мам, ты же знаешь, его иногда невозможно понять!

– Я не прошу тебя понимать его! Я прошу тебя объяснить!

– А что тут объяснять? – Хьюго растерянно пожал плечами. – Джейсон пригласил нас с Найджелом поиграть в Дартс, и мы отлично проводили время. Но Найджел все время мазал. Я дал ему пару советов для улучшения меткости, но он просто взбесился из-за этого. Кричал на меня, ругался плохими словами. Ты же знаешь, он ненавидит проигрывать, дико психует из-за этого. Помнишь, как мы играли в «Скрэббл», и он начал выдумывать слова, просто потому, что хотел выиграть. Может это переходный возраст?

Тетя Эллис повернулась ко мне.

– Джейсон? А что ты скажешь? Как все было?

Хьюго мог бы продать Найджела в рабство на фабрику клея, и Жалкий Червяк внутри меня все равно не сдал бы его.

– Все было так, как сказал Хьюго, честное слово.

– Скажи ему, что мы ждем его. – Уверил ее Хьюго. – Он может вернуться, если его вспышка ярости прошла. Ты же не против, Джейс? Найджел просто был не в себе, он не хотел называть тебя этим словом.

– Нет, что ты, конечно же я не против.

– У меня есть другая идея. – Тетя Эллис строго смотрела на нас. Она знала, что мы прикрываем друг друга, но ничего не могла с этим поделать. – У Хелен закончился кофе, а ты же знаешь, что твой отец, когда проснется, с похмелья, будет требовать чашку крепкого. Так что, это было бы очень мило с твоей стороны – сходить в магазин и купить пачку зернового. Джейсон, почему бы тебе не провести для брата экскурсию по магазинам, раз уж вы – не разлей вода.

– Дай нам пару минут, а? – Сказал Хьюго. – Только игру закончим…

Тетя Эллис стиснула зубы.

Исаак Пай зашел в комнату игровых автоматов – посмотреть, что за шум. Хьюго стоял, вцепившись в автомат «Астеройды», окруженный ребятами – Грантом Берчем, шестеркой Берча, Филиппом Фэлпсом, Нилом Броусом, Мальком, Освальдом Вайром, Дареном Крумом и мной.

Мы просто не могли в это поверить.

За двадцать минут Хьюго не проиграл ни разу – он все еще играл на свои первые 10 пенни. На экране рябило от количества астеройдов, и я бы уже давно разбился в таком скоплении. Но Хьюго, кажется, видел все сразу, не только самый опасный камень, но вообще – все камни одновременно. Он почти не использовал двигатели, и торпеды расходовал очень осторожно. Он стрелял только если на экране появлялся виляющий НЛО, все остальное время он умудрялся просто маневрировать. А кнопку гипер-прыжка он нажимал лишь в случае, если выбраться из угла уже было невозможно. Лицо его при этом оставалось таким спокойным, словно он читал интересную книгу.

– Никто никогда не набирал больше милльона! – сказал Исаак Пай.

– У него уже почти три с половиной. – Сказал Грант Берч.

Когда Хьюго использовал свою последнюю жизнь, заиграла торжественная музыка, на экране замелькал звездный дождь, и появилась таблица «Лучших игроков» с предложением ввести свое имя. Это имя теперь всегда будет сиять вверху списка, даже если автомат выдернуть из розетки.

– Я потратил пять фунтов, пытаясь заработать два с половиной миллиона очков. – Проворчал Исаак Пай. – И я был уверен, что это этот рекорд никто не побьет. С меня пиво, пацан. Правда есть одна проблема – там возле бара стоят два копа. Ты как?

– Спасибо, но будет неловко, если меня арестуют за вождение космического корабля в нетрезвом виде.

Исаак Пай издал какой-то типично немецкий смешок и заковылял обратно к барной стойке.

Хьюго ввел свое имя: ИХХ.

– Что это значит? – Спросил Грант Берч.

– Иисус Хьюго Христос.

Грант Берч рассмеялся, и все вместе с ним. А я – я был горд. Нил Броус потом расскажет Гарри Дрэйку, что Джейсон Тейлор тусуется с Иисусом Христом.

– Сколько лет у тебя ушло, чтобы достичь такого совершенства? – Спросил Освальд Вайр.

– «Лет»? – У Хьюго появился лондонский акцент. – Это всего лишь игровой автомат. Не нужно быть гением, чтобы научиться играть в него.

– Но бабла-то ты небось потратил немерено, а? – Сказал Нил Броус. – Сколько ж практиковаться надо для такой игры.

– Деньги – не проблема, если у тебя есть мозги.

– Правда?

– Конечно. Очень просто: определить цель, найти способ ее достижения, сделать клиентов довольными, убить недовольных.

Нил Броус запомнил каждое слово.

Грант Берч достал сигареты.

– Ты куришь, братан?

Если Хьюго скажет «нет», это повредит его свежезаработанной репутации.

– Спасибо, но… – Хьюго посмотрел на пачку «Players №6». – Но я курю Только «Ламберт и Батлер». Все остальное на вкус как дерьмо. Без обид.

Я запомнил каждое слово. Какой крутой способ отказаться от сигареты!

– Да, – согласился Грант Берч, – у меня такая же фигня с «Кэмелом».

От барной стойки донесся голос Исаака Пая: «будет неловко, если меня арестуют за вождение космического корабля в нетрезвом виде! Ха!»

Мама Дафны Мэдден наблюдала за Хьюго сквозь дымовую завесу в баре.

– Это у нее сиськи? Или две лишние головы, которые она прячет под кофтой? – Прошептал Хьюго, ухмыляясь.

Мистер Ридд повесил желтые пластиковые карнизы над витриной своего магазина, чтобы солнце не мешало проходящим мимо людям заглядывать внутрь. Но в витрине у него стоят только банки с маринованными грушами, а из-за ярко-желтых карнизов весь магазин внутри кажется желтым и выцветшим, как старая фотография.

Мы с Хьюго задержались возле доски объявлений: «продается подержанный Лего», «Котята ищут хозяина», «почти новая стиральная машина за 10 фунтов, которая сэкономит вам сотни фунтов, потому что вы сможете делать более полезные дела, пока она стирает».

В магазине мистера Ридда пахнет мылом, гнилыми апельсинами и типографской краской. Через дорогу от магазина – отделение почти, там миссис Ридд продает марки, собачьи ветеринарные паспорта (но сегодня почта закрыта, потому что суббота). При входе в магазин стоит стеллаж с открытками: «Поздравляю с днем отца!» (на открытке – мужчина, одетый, как принц Филлип, с удочкой в руках), или «Любимой бабушке» (и фотография садовой клумбы). Дальше идут стеллажи со спагетти, собачьим кормом и пудингами. Еще есть стеллаж с настольными играми, вроде «монополии» или «мини-футбола», – их никто не покупает, потому что они стремные. Аппарат с газировкой обычно очень популярен в жару, но сейчас еще март – и он просто пылится в углу. Полки с сигаретами, пивом и вином располагаются за прилавком – вне зоны доступа. На самой верхней полке: пакетики с конфетами – со вкусом колы, яблочного сидра и щербета.

– Вау! – Саркастично сказал Хьюго, оглядевшись. – Да у вас тут просто «Хэрродс»! (* «Хэрродс» – универмаг в центре Лондона*)

Мимо нас прошла Кейт Алфрик, лучшая подруга Джулии, и направилась к кассе. В руке она держала бутылку вина. Ей было уже восемнадцать, поэтому она могла себе позволить купить вино.

– Большая бутылка. – Сказал мистер Ридд, отсчитывая ей сдачу. – Хочешь отметить важное событие?

– Не совсем. – Сказала Кейт. – Мама с папой завтра возвращаются из Норфолка. Хочу порадовать их, устроить тихий семейный ужин. И это, – она щелкнула пальцем по горлышку бутылки, – последний штрих.

– Что ж, – сказал мистер Ридд, – я думаю, им будет приятно.

Кейт прошла мимо нас к выходу.

– Здравствуй, Джейсон.

– Здравствуй, Кейт.

– Привет, Кейт, – сказал Хьюго, – я его двоюродный брат.

Кейт внимательно изучила Хьюго сквозь свои секретарские очки в роговой оправе.

– Тот который «Хьюго»? – Уточнила она.

Хьюго изобразил удивление.

– Ну надо же: я всего три часа в Блэк Свон Грин, а меня уже все знают.

Я подсказал Хьюго, что это именно та Кейт, к которой Джулия ушла готовиться к Истории.

– Ах, так значит ты та самая «Кейт»? – Он указал на бутылку. – Это «Молоко любимой женщины» не так ли?

– Да. – Сказала Кейт (подразумевая: «А тебе какое дело?»).

– Оно полусладкое. Я думаю, тебе бы больше подошло полусухое. «Шардонне», например.

(Я не разбираюсь в вине, для меня оно делится на «красное», «белое», «игристое» и «розовое»)

– Возможно, ты разбираешься в вине не так хорошо, как тебе кажется? – Сказала Кейт.

– Возможно. – Хьюго пригладил волосы ладонью. – Возможно. Что ж, не буду больше задерживать тебя, тебе ведь надо «готовиться к Истории». Не сомневаюсь, что Джулия сейчас тоже усиленно «готовится к Истории». С нетерпением жду новой встречи.

Кейт хмуро улыбнулась.

– У тебя завышенные ожидания.

– Ну не знаю, Кейт. Жизнь полна сюрпризов, а мир тесен. Я может и молод, но в этом уверен на все сто.

Кейт дошла до двери – и посмотрела на него через плечо. Хьюго ждал этого – и подмигнул ей.

Кейт ушла.

– Как аппетитно. – Сказал он, голосом дяди Брайана.

Я заплатил за кофе.

– Это ведь не настоящее имбирное печенье. – Сказал Хьюго.

– Почему же? Самое настоящее, дружище. – Мистер Ридд всех детей в Блэк Свон Грин называл «дружище», чтобы не запоминать имена. Он высморкался (нос у него был кривой, как у боксера). – Мать миссис Юи была неравнодушна к этому лакомству, я заказал его специально для нее, но она… м-м-м… отошла в мир иной.

– Отлично! Мне ужасно неловко заставлять вас снова лезть на лестницу, но…

– Да без проблем, дружище. – Сунув носовой платок в карман, мистер Ридд подвинул стремянку к стеллажу и стал карабкаться наверх.

Хьюго огляделся – в магазине были только мы.

Он перегнулся через прилавок, протянул руку (прямо между двумя ступеньками стремянки, в шести дюймах от сандалей мистера Ридда), взял пачку сигарет «Ламберт и Батлер» и мгновенно вернулся в исходное положение.

Я просто оцепенел. «Что ты делаешь?» – беззвучно спросил я.

Хьюго сунул сигареты не в карман, а прямо в штаны.

– Ты в порядке, Джейсон? – Спросил он как ни в чем не бывало.

Мистер Ридд показал нам одну из банок.

– Эта сойдет? – Я смотрел на него снизу вверх, его огромные ноздри были забиты волосатой тьмой.

– То, что надо, Мистер Ридд. – Сказал Хьюго.

Я чуть не обделался от страха.

И пока мистер Ридд медленно и осторожно, ступенька за ступенькой, спускался вниз по стремянке, Хьюго схватил с прилавка две шоколадки «Кэдбери» и сунул их в карман моей кофты. Я не мог положить их назад, у меня просто не было времени, мистер Ридд заметил бы. Дальше – хуже: в ту секунду, когда нога мистера Ридда коснулась пола, и голова его начала поворачиваться к нам, Хьюго схватил пачку ментоловых конфет и тоже запихнул их в мой карман, вслед за шоколадками. Целлофановая пачка зашуршала.

Мистер Ридд стер пыль с банки имбирного печенья.

– Это все, дружище? В одной банке – четверть фунта.

– Идеально. – Сказал Хьюго.

– Как ты мог (Палач заблокировал слово «украсть», потом слово «совершить», и мне пришлось сказать «присвоить») Как ты мог присвоить папиросы?

Мне хотелось бежать – куда угодно, лишь бы подальше от места преступления, чем быстрее тем лучше, но движение на дороге было довольно плотным, и мы долго не могли перейти на ту сторону улицы.

– «Папиросы» курят плебеи. А я курю сигареты, понятно? И я ничего не «присваивал». Это плебеи присваивают. А я «освобождаю».

– Тогда зачем ты «освободил» с-с-с… (я не мог выдавить из себя слово «сигареты»)

– Да-а-а? – Хьюго ждал.

– «Ламберт и Батлер»!

– Если ты имел в виду: «зачем я освободил сигареты?», то ответ прост: потому что курение – это невинное удовольствие, без побочных эффектов, кроме рака легких и болезни сердца. Но я и не собираюсь жить вечно. Если ты имел в виду: «Почему я освободил конкретно «Ламберт и Батлер»?», то ответ тоже очень прост: потому что я не хочу выглядеть, как нищеброд, я курю только лучшее, например сигареты «Passing clouds». Но у этого вашего цигана в магазине они не продаются.

Я все еще не понимал.

– У тебя что, нет денег на хорошие сигареты?

Хьюго развеселил мой вопрос.

– Я похож на человека, у которого нет денег?

– Но тогда зачем ты рискуешь?

– Потому что «освобожденные» сигареты вкуснее купленных.

Я вдруг понял, что чувствовала тетя Эллис тогда, в гараже, когда пыталась узнать, зачем Хьюго обидел Найджела.

– Но зачем тогда ты взял шоколадки и ментоловые конфеты?

– Конфеты – чтоб отбить запах сигарет. А шоколадки – чтоб отбить у тебя желание сдать меня.

– «Сдать тебя»?

– Ну, ты ведь не стал стучать на меня лишь потому, что в кармане у тебя тоже была «освобожденная» контрабанда.

– Неправда. Я ведь не настучал на тебя сегодня, когда ты дразнил Найджела!

– «Дразнил» Найджела? Я не «дразнил» Найджела.

Потом я заметил дом Кейт Алфрик. К нему подъехал серебристый МG, Кейт вышла из него, и с бутылкой в руках направилась к входной двери. Ее сопровождал какой-то парень, который точно не был Джулией.

На втором этаже кто-то задернул шторы.

– Нет, нет, нет, нет, нет, ты держишь ее, как нацист в голливудском фильма. Расслабься. Держи ее так, словно это перьевая ручка. Так. А теперь – да будет свет! – Хьюго порылся в кармане. – Естественно, чтобы произвести впечатление на телочку, прикуривать сигарету надо с помощью зажигалки. Это придает крутости. Но здесь есть подвох: зажигалка может стать уликой против тебя, если ее найдут у тебя в кармане. Особенно когда твой брат – стукач. Вроде Найджела. Так что у нас сегодня – всего лишь спички.

Я смотрел на озеро – сегодня оно было неспокойно. Морщины водной ряби на поверхности.

– Я не видел, как ты… «освободил» спички в магазине.

– Я взял их у того типа в баре, который называл меня «братаном».

– Ты украл их у Гранта Берча?!

– Ой, не надо так на меня смотреть. Этот твой «Грант Берч» никогда не подумает на меня. Я ведь отказался от его сигарет. Это идеальное преступление.

Хьюго зажег спичку, прикрыл ее ладонями и протянул мне.

Внезапно подул ветер, и сигарета выпала у меня из рук и провалилась в щель в сиденье лавочки, между двумя рейками.

– Ой, – я наклонился, чтобы поднять ее, – пардон.

– Просто возьми новую, и никогда не говори «пардон». Я все равно собирался выбросить пачку после того, как мы покурим. – Хьюго достал пачку из кармана. – Мудрый человек никогда не хранит «освобожденные» вещи при себе.

Я посмотрел на сигареты, лежащие в пачке, одна к одной.

– Слушай, Хьюго, я очень благодарен тебе за то, что… ну, за то, что ты учишь меня всему этому и вообще, но, честно говоря, я не уверен, что…

– Джейс! – Хьюго изобразил удивление. – Только не надо включать заднюю сейчас! Мы ведь собирались лишить тебя курительной девственности, помнишь?

– Да, но… может быть… не сегодня?

Ветер выл, раскачивая деревья.

– «Не сегодня»?

Я осторожно кивнул, ожидая, что он взбесится.

– Что ж, это твое дело, Джейс. – Невинным тоном сказал Хьюго. – Ну, то есть, мы ведь друзья. Я не стану заставлять тебя делать что-то против твоей воли.

– Спасибо. – Сказал я и почувствовал себя идиотом. За что я благодарю его?

– Но, – Хьюго закурил, – это мой долг сказать тебе, что у тебя проблемы.

– В смысле?

Хьюго замялся, жестами как бы говоря: «даже не знаю, стоит ли поднимать эту тему».

– Нет, правда, что ты имеешь в виду? – Спросил я.

– Я сейчас скажу тебе кое-что очень неприятное. – Он затянулся сигаретой. – Но сначала я хочу, чтоб ты знал: я скажу это ради твоего блага.

– Хорошо. Я… (Палач схватил слово «слушаю»)… я понимаю.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Глаза Хьюго меняли цвет в зависимости от погоды – они бывали серыми или зелеными.

– Эта фраза «не сегодня» – она как смертельная болезнь. Рак характера. Она задерживает твое развитие. Другие дети всегда чувствуют твою «не-сегодняшность» и презирают тебя за нее. «Не-сегодня» – это то, что заставляет тебя бояться всех этих плебеев из Блэк Свон. «Не-сегодня» – я абсолютно уверен в этом – это причина твоего заикания. (Бомба стыда взорвалась у меня в голове). «Не-сегодня» заставляет тебя подчиняться ложным авторитетам, подонкам и падальщикам. Они чувствуют запах твоего «не-сегодня». Не-сегодня значит никогда. «Не-сегодня» – это кандалы раба, это жалкий голос внутри тебя (Хьюго заблеял, как козел) «Не-е-е-ет, куре-е-ение это пло-о-охо! Не слу-у-шай этого га-а-адкого Хьюго Лэмба!» Джейсон, ты должен убить в себе «не-сегодня».

Его слова были унизительны, и в то же время – настолько точны, что я даже не смог ответить – лишь попытался улыбнуться.

– Когда-то я был такой же, как ты, Джейсон. – Сказал Хьюго. – Точно такой же. Всегда боялся. Но есть еще одна причина почему ты должен выкурить эту сигарету. Не потому, что это сделает тебя кем-то, кого твои кретины-одноклассники будут уважать. Не потому, что молодой человек с сигаретой выглядит гораздо привлекательней для дам, чем мальчишка с пакетиком карамелек. А потому… подвинься поближе, я скажу тебе на ухо.

Губы Хьюго коснулись моего уха, и по моей нервной системе пробежали 10000 вольт. (на долю секунды перед глазами у меня возник образ: Хьюго в лодке, он работает веслами так быстро, что здания и церкви на берегу невозможно разглядеть, они просто проносятся мимо, размытые скоростью; его бицепсы напряжены так сильно, что рукава его майки трещат по швам; и девушки, толпы девушек стоят на берегах, по обе стороны реки; они готовы ради него на все, как собачки, готовы вылизать любое место, на которое он укажет) – Если ты не убьешь свое «не-сегодня», – Сказал Хьюго замогильным голосом, – однажды ты проснешься, посмотришь в зеркало – и увидишь там Брайана или дядю Майкла!

– Так-то лучше… вдыхай… ртом, а не носом!

Едкий дым вырвался у меня изо рта.

Хьюго был строг.

– Надо вдохнуть, чтобы дым попал в легкие. Ты ведь не вдохнул.

Я покачал головой, мне хотелось сплюнуть.

– Курить надо взатяг, Джейс. Курение «не-взатяг» – это как секс без оргазма.

– Хорошо. (я не очень понимал, что такое «оргазм», мне всегда казалось, что этим словом называют людей, сделавших глупость: «ну и оргазм же ты!»). Я понял.

– Сейчас я зажму тебе нос. – Сказал Хьюго. – Чтобы ты не жульничал. – Он сжал мои ноздри большим и указательным пальцем. – Глубокий вдох – не настолько глубокий – просто позволь дыму задержаться в твоих легких. – Второй рукой он зажал мне рот. Воздух был холодный, его рука – теплая. – Раз, два, три.

Я чувствовал, как легкие мои наполнились горячей газообразной грязью.

– Держи, не выдыхай. – Твердил Хьюго. – Раз, два, три, четыре, пять и-и-и… – он убрал руки, – выдыхай!

Дым вырвался из меня, как джин из бутылки.

Джина тут же развеяло по ветру.

– Вот и все. А ты боялся. – Сказал Хьюго.

Омерзительно!

– Клево.

– Будет еще лучше, докури сигарету. – Хьюго откинулся на спинку скамейки и закурил сам. – Жаль, что нет подводной маски. Я просто восхищен этим озером. Тут водятся лебеди?

– Нет, в Блэк Свон Грин нет лебедей. Это нечто вроде нашей местной шутки. – Моя вторая затяжка была такой же болезненной, как и первая. – Ты бы видел это озеро в январе. Это было круто, он промерзло до дна. И мы играли здесь в Британских Бульдогов, прямо на льду. А потом я узнал, что больше двадцати мальчишек утонуло здесь.

– Я не виню их в этом. – Хьюго печально вздохнул. – Я бы тоже утопился, если бы жил в такой жопе мира, как Блэк Свон Грин. Ты в порядке, Джейс? Ты побледнел.

– Я в норме.

Первый поток рвоты вырвался из меня с оглушительным БУУУЭЭЭЭЭ, и растекся по грязной траве в виде бесформенной кляксы. В вонючей жиже я разглядел кусочки пережеванных креветок и моркови. Немного этой гадости попало мне на пальцы, она была теплая. Я почувствовал приближение второй волны. На внутренней стороне моих век плясала сигарета «Ламберт и Батлер» – она выпрыгнула из пачки, как в рекламе. Второй поток блевотины был горчично-желтого цвета. Я хватал ртом воздух так, словно получил удар в солнечное сплетение, и надеялся, молился, чтобы это был последний позыв. Но – последовало еще три «выстрела», горячих и густых и мерзко-сладковатых. Последней, я думаю, из меня вышла «Запеченая Аляска».

О, Господи!

Я вымыл заляпанную рвотой руку в озере, потом вытер слезы с забрызганного рвотой лица. Мне было так стыдно! Хьюго хотел, чтобы я был, как он, но я не смог даже докурить сигарету.

– Мне очень, – я вытер рот рукавом, – очень жаль.

Но Хьюго даже не смотрел на меня. Он растянулся на лавочке и скорчился, глядя в небо.

Мой двоюродный брат хохотал так сильно, что у него потекли слезы.

Верховая тропа

Мой взгляд скользил по комнате: плакаты – с изображением черной рыбы-ангела, белых лебедей, карта Средиземья. В окно бил яркий весенний солнечный свет, и шторы как будто горели лиловым огнем изнутри. Солнца было так много, что я зажмурился.

Я люблю слушать тишину – дыхание пустого дома.

Я спрыгнул с кровати. Шторы в зале были задернуты, потому что мама с Джулией уехали в Лондон еще затемно. Отец отправился на одну из своих дежурных конференций в Ньюкасл.

Сегодня я – только я – полноправный хозяин этого дома.

Первое, что я сделал – помочился, оставив дверь в ванную широко открытой. Потом зашел в комнату Джулии и поставил ее пластинку Рокси Мьюсик. Джулия взбесится, если узнает. Я выкрутил громкость на максимум. Отец не разрешает нам слушать музыку громко, у него вечно «болит голова». Я развалился на полосатом диване Джулии и просто слушал эту прекрасную песню «Virginia plain». Большим пальцем ноги я отстукивал ритм по коробке с «расслабляющей музыкой ветра», которую Джулии подарила Кейт Алфрик. Просто потому, что мог. Потом я стал рыться в ее вещах, надеясь найти личный дневник. Но наткнулся на пачку тампонов, и мне стало стыдно.

В кабинете отца я открыл картотечный шкафчик и вдохнул металлический запах (там, в углу, лежала пачка сигарет из дюти-фри, привезенная дядей Брайаном). Потом покрутился в отцовском кресле (в том, самом, что так похоже на сидение зенитного орудия), и, вспомнив, что сегодня День Дурака, я схватил отцовский «неприкосновенный» телефон и сказал: «Алло? Крэйг Солт? Это Джейсон Тейлор. Ты уволен, Солт! Что значит «за что»? За то, что ты толстый оргазм! Соедини меня с Россом Уилкоксом, немедленно! Уилкокс? Это Джейсон Тейлор. Я вызвал ветеринаров, они скоро приедут и избавят тебя от страданий. Прощай, удод!»

В спальне родителей я уселся за мамино трюмо, сделал себе ирокез, использовав ее мусс для волос «Лореаль», и разрисовал себе лицо, словно индеец, вышедший на тропу войны. Потом я взял мамину опаловую брошку и посмотрел сквозь нее на солнце – и увидел сотни новых цветов, которым люди даже не дали названия.

Внизу, на кухне солнечный свет пробивался сквозь чуть раздвинутые шторы и тонкой желтой линией ложился на стол, пересекая лежащий там ключ и эту записку:

«Дорогой Джейсон.

Это твой личный ключ от дома – НЕ ПОТЕРЯЙ ЕГО. Я оставила запасной у миссис Вулмор, – на случай, если ты уже потерял его. Номер телефона тети Эллис записан в блокноте в коридоре. Если тебе будет страшно или одиноко, ты можешь переночевать у миссис Вулмор. На завтрак можешь сделать себе сэндвич, но не забудь после этого убрать хлеб в хлебницу, чтоб он не заплесневел. На ужин – мясной пирог в холодильнике. Обязательно съешь тарелку фруктового салата. Мы вернемся сегодня в 22. Если пойдешь гулять – выключи везде свет. И ЗАКРОЙ ДВЕРЬ. Не приглашай гостей и не смотри телевизор слишком долго.

Люблю, мама».

Вот это да! Мой собственный ключ от дома. Мама должно быть решила оставить его в последний момент. Обычно мы прячем запасной ключ в игрушечной машинке, на полке, в гараже. Я взбежал вверх по лестнице, в свою комнату – и с удовольствием прицепил ключ к брелоку, который дядя Брайан подарил мне когда-то. Брелок в виде кролика с черным галстуком-бабочкой. Я прицепил брелок к ремню и опустил в карман джинсов. На завтрак я съел кусок Ямайского Имбирного Пирога и коктейль из кока-колы, молока и какао. Это было неплохо. Нет, гораздо лучше чем «неплохо»! Каждый час сегодняшнего дня – как плитка шоколада. Я переключил радиоприемник с четвертого канала на первый. Из динамика донеслись первые аккорды потрясной группы «Men at work». Пока играла одна песня, я съел три упаковки картофеля фри, прямо из пакетов.

Небо пересекал V-образный символ – птицы возвращались с юга. Облака, похожие на взбитые сливки, двигались в сторону Малверн Хилс. Я хотел погнаться за ними, догнать их.

А почему бы и нет?

Мистер Касл, облаченный в зеленые штаны, поливал свою машину из садового шланга. Входная дверь его дома была открыта, но внутри было темно, как в могиле. Миссис Касл должно быть наблюдала сейчас за мной из этой темноты. Мы ее редко видим. Мама говорит, что она страдает от «нервов». Надеюсь, это незаразно.

Я не хотел начинать утро с заикания, поэтому попытался проскочить мимо мистера Касла незамеченным.

– Привет, молодежь!

– Доброе утро, мистер Касл.

– Куда-то спешишь? Большие планы на сегодня, а?

Я покачал головой. Я всегда нервничал во время разговоров с ним. Однажды я слышал, как папа сказал, что мистер Касл – «масон», я точно не знаю, что это такое: но, говорят, это как-то связано с колдовством и пентаграммами.

– С-с-с… (Палач заблокировал слово «сегодня») чудесное утро!

– О, это да, утро что надо!

Огромный солнечный блик появился на лобовом стекле его машины.

– А сколько тебе лет, Джейсон? – Спросил он так, словно уже давно обсуждает этот вопрос с группой экспертов.

– Тринадцать. – Ответил я.

– Тринадцать? Серьезно?

– Тринадцать.

– Тринадцать. – Мистер Касл смотрел как будто сквозь меня. – Как быстро летит время.

Верховая тропа начиналась недалеко от въезда в Кингфишер Медоус. Зеленый знак с надписью «ВЕРХОВАЯ ТРОПА» и изображением лошади знаменовал ее начало. Где находится ее конец – неизвестно. Мистер Бродвоус говорит, что она обрывается далеко в лесу, на границе с соседним графством. Пит Рэдмарли и Ник Юи рассказывали, как они однажды ходили охотиться на кроликов со своими ручными хорьками, и дошли чуть ли не до Малверн Уэллса. Но в народе считается, что тропа ведет аккурат к подножью холма Пиннакл, где, если ты сможешь продраться сквозь заросли ежевики и плюща, ты найдешь вход в старый туннель. И если пройдешь туннель насквозь, то выйдешь в Герфордшире. Прям рядом с обелиском. Туннель этот давным-давно считался заброшенным и забытым, но совсем недавно его нашли. Об этом даже был репортаж в «Малвернском вестнике». Разве это не круто – найти заброшенный туннель и попасть на первую полосу?

Решено: я пройду до конца тропы, чего мне это не стоило.

Начало тропы совсем лишено приключений. Каждый мальчишка в деревне бывал здесь миллионы раз. Тропа виляет мимо старых садов и футбольного поля. Футбольное поле – это на самом деле пастбище, оно принадлежит отцу Гилберта Суинярда. Когда мистер Суинярд не пасет на нем своих овец, он разрешает нам играть там в футбол. Ворот у нас нет, и мы используем куртки с рюкзаками, чтоб обозначить штанги. Лицевые линии тоже отсутствуют – но это и не важно, мы играем без них. У нас не совсем обычный футбол: счет может доходить до двузначной цифры, как в баскетболе, а один матч может длиться часами, до тех пор пока последнего мальчишку не позовут домой. Иногда на «гостевые матчи» к нам приезжают пацаны из Уэлланда и Каслмортона на великах, но наши с ними игры больше похожи на побоище, чем на футбол.

Сегодня на пастбище не было ни души. Только я. Попозже, впрочем, через час или два, вполне возможно, здесь уже будут играть. И никто из них не узнает, что Джейсон Тейлор сегодня был здесь, топтал это поле – раньше всех. И к тому моменту я буду очень-очень далеко отсюда. Возможно (если удача улыбнется) – глубоко под землей.

Над полем роились мухи. Там было много коровьих лепешек.

Свежие, молодые листья появлялись из почек на изгородях.

Воздух пах цветением.

Вскоре тропа слилась со старой, покрытой трещинами, дорогой. Деревья сомкнулись над головой, как зеленая живая арка – такая плотная, что небо сложно разглядеть. Здесь было темно и прохладно, я даже задумался – а может стоило захватить с собой куртку?

Дальше – в низине я увидел старый дом из темного, словно закопченного дымом, кирпича, с забором из кривых, занозистых досок. Ласточки шуршали под старым карнизом крыши, то вылетая на секунду, то возвращаясь назад. Я увидел знак «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ» на решетчатых воротах, там, где обычно висит табличка с именем хозяина. В саду, рядом с домом, росли кусты лакрицы – нескольких видов – синие, розовые и желтые. Мне показалось, что я услышал звук ножниц – чик, чик, чик, чих. И в этом звуке я почувствовал рождение нового стихотворения. И я стоял там неподвижно, и просто слушал эту музыку, как голодная малиновка (она умеет «слушать землю», и, слушая, находит в ней червей).

Собаки бросились на меня.

Я отскочил от забора и грохнулся на задницу. Ворота заскрипели от ударов собачих тел, но, слава Богу, выдержали – не открылись.

Раз, два, три добермана толкались и кидались на ворота, стоя на задних лапах, и задыхаясь от бешеного лая. Даже когда я поднялся с земли и встал на ноги, они были выше меня. Мне следовало бы убежать оттуда, но я не мог оторвать взгляда от псов – у них были огромные, словно доисторические, как у динозавров, клыки, и бешеные, темные глаза, и языки – лиловые и словно покрытые копотью. Стальные цепные ошейники тряслись и звенели. Их кожа, словно покрытая черно-коричневой замшей, казалось, скрывает под собой вовсе не тела собак, но кого-то другого – кого-то смертельно опасного.

Я был ужасно напуган, но продолжал смотреть на них, как завороженный – и ничего не мог с собой поделать.

Я вдруг почувствовал боль – меня ткнули палкой в спину… ну, то есть в то место, где у людей недоразвитый хвост (я забыл, как он называется).

– Ты чё дразнишь моих малышей, а?

Я резко обернулся. Передо мной стоял мужчина: кривые потрескавшиеся губы, и волосы цвета копоти, с белой прослойкой седины («прослойка» выглядела так, словно ему на голову нагадила птица, и он после этого расчесал волосы, размазав помет расческой по всей голове). В руке он сжимал трость, тяжелую и толстую настолько, что ей, наверно, можно проломить череп.

– Ты чё это дразнишь моих малышей, а?

Я сглотнул. Я знал, что здешние законы – законы тропы – отличаются от законов остального мира.

– Мне это не нравится. – Он посмотрел на доберманов. – ЗАТКНИТЕСЬ!

Псы тут же тихо легли на землю и опустили головы.

– Дразнить собак очень легко, когда находишься по эту сторону забора. – Он, прищурившись, окинул меня взглядом.

– У вас очень… красивые доберманы.

– Красивые? Да они тебя в фарш превратят, стоит мне кивнуть. До сих пор считаешь их красивыми?

– Нет, наверно нет.

– «Наверно-нет». Ты откуда? Небось, живешь в одном из этих крутых домов там, в начале тропы, а?

Я кивнул.

– Так и знал. Местный никогда бы не стал дразнить моих малышей. Только вы, городская падаль, приходите сюда, лезете на мою территорию, и строите свои дебильные кукольные домики на моей земле. На той самой земле, которую до вас возделывали мои деды и прадеды. Меня тошнит от вас. Ты только посмотри на себя.

– Но я не сделал ничего плохого. Честное слово.

Он махнул своей тростью – указывая мне направление.

– Вали отсюда.

Я пошел по тропе, быстро, очень быстро – и посмотрел через плечо.

Незнакомец сверлил меня взглядом.

Быстрее, кричал мой Нерожденный Брат Близнец. Беги!

Я увидел, как этот тип с тростью открывает ворота. И пригласительным жестом выпускает псов.

– ПОРВИТЕ ЕГО, РЕБЯТА!

Три черных добермана приближались. Я побежал изо всех сил, хотя и знал, что 13-летний мальчишка никогда не сможет убежать от трех взрослых собак. Хрустнул дерн под ногами, я споткнулся и полетел – удар о землю словно выбил воздух у меня из легких. Я обернулся и на мгновение увидел добермана в прыжке. Я завизжал как девчонка, зажмурился и сжался в клубок, ожидая, когда клыки воткнутся мне в бока и в лодыжки – ожидая, что псы сейчас начнут рвать меня на части, а потом пойдут назад, держа в пастях мою мошонку и печень и сердце и почки.

Где-то недалеко – кукушка. Я услышал ее позывные. Сколько времени уже прошло?

Я открыл глаза и поднял голову.

Псы и их хозяин исчезли.

Рядом, на ветке сидела бабочка – открывала и закрывала свои узористые крылья.

Я осторожно поднялся. Пара огромных синяков и бешеный, рваный пульс – но в остальном я цел.

Я чувствовал себя омерзительно. Этот мужик с тростью презирал меня за то, что я живу в Кингфишер Медоус. И я не виню его за это.

Я продолжил свой путь по тропе. Покрытые каплями росы паутинки блестели в солнечном свете.

В поле паслись овцы со своим потомством. Маленькие ягнята ничего не боялись, они пружинисто прыгали вокруг меня, издавая звуки, похожие на сигнал клаксона детских автомобильчиков. Эти наивные животные были ужасно рады видеть меня – и мне стало немного легче, ужас от встречи с доберманами постепенно проходил. Мамы-овцы смотрели на меня с подозрением, им не нравилось, что их детишки толкутся вокруг незнакомца.

Овцы – глупые животные. Они не способны понять, почему фермер так добр к ним (людям тоже стоит быть более подозрительными – особенно к тем, кто добр с ними. Уж у людей-то доброта никогда не бывает бескорыстной).

Я уже почти дошел до конца поля, когда заметил вдруг трех мальчишек на старой железнодорожной насыпи, на набережной, рядом с каменным мостом. К сожалению, они тоже заметили меня, поэтому я не мог просто уйти – они бы решили, что я испугался их. Поэтому я направился прямо к ним, по пути пиная кусты чертополоха. Я нашел в кармане пластинку «Juicy Fruit» и разжевал ее, чтобы выглядеть круче.

На насыпи стояли Грант Берч, его шестерка Филипп Фелпс, и Ант Литтл. Они курили, передавая друг другу папиросу. На противоположном склоне насыпи я увидел Даррена Крума, Дина Морана и Хлюпика.

– Ты че там делаешь, Тейлор? – Крикнул Грант Берч.

– Иди сюда, щас будет драка! – Сказал Фелпс.

– Какая драка? – Спросил я, стоя у подножья насыпи.

– Я собираюсь урыть Росса Говнюка Уилкокса Третьего. – Грант Берч зажал одну ноздрю пальцем и высморкался.

Я почувствовал облегчение – бить хотя бы будут не меня.

– А что случилось?

– Вчера вечером мы со Суинярдом играли в «Астеройды» в Блэк Свон. Пришел Уилкокс и, сука, даже не поздоровался с нами, а потом – ваще оборзел – бросил бычок в мое пиво, прикинь? Я, млять, глазам не поверил. «Ты че творишь?» – спрашиваю, а он мне: «а ты че слепой, не видишь? Я бычок бросил в твое пиво», а я ему: «ты че – опух? Я ж тебя порву на британский флаг».

– Ага, – Филипп Фелпс ухмыльнулся, – «на британский флаг».

– Фелпс, – Берч нахмурился. – Не встревай, когда я говорю.

– Прости, Грант.

– Ну, в общем, я ему такой: «слышь, долбоящер, я ж тебя порву на британский флаг». А он мне: «рискни последними трусами», а я такой: «пойдем выйдем?», а он такой: «лучше давай выберем место подальше от бара, там, где Исаак Пай не сможет помешать нам». И я, значит, ему: «Хорошо, ослиная моча, я разрешаю тебе выбрать место». И он такой: «Завтра утром. Железнодорожная насыпь, рядом с набережной». И я ему такой: «советую тебе сразу вызвать скорую, говноед». А он такой: «Хорошо, договорились», – и ушел.

– Да этот Уилкокс вообще самоубийца. Ты же его в отбивную превратишь, Грант. – Сказал Ант Литтл.

– Ага, я в этом даже не сомневаюсь. – Сказал Даррен Крум.

Это были хорошие новости. Я знал, что Росс Уилкокс сейчас сколачивает новую банду из школьной шпаны, а это означало большие проблемы для меня – ведь он всегда плохо ко мне относился. Грант Берч – один из самых крутых пацанов в школе. Если он победит, то за Уилкоксом навсегда закрепится репутация лузера, и он, наконец, отстанет от меня.

– Время, Фелпс?

Фелпс посмотрел на часы.

– Девять сорок пять.

– Да он зассал, точно вам говорю. – Сказал Ант Литтл.

Грант Берч снова высморкался.

– Подождем до десяти, а потом пойдем к нему домой и позовем гулять. Я ему рога быстро пообломаю.

– А как же его отец, Грант? – Спросил Фелпс.

– А что с его отцом?

– Говорят, он так сильно побил его мать, что она попала в больницу.

– Я не боюсь этого старого урода. Дай-ка еще сигарету.

– Ой, у меня остались только «Кэмел», Грант, прости.

– «Кэмел»?

– Это все, что было у моей мамы в сумочке. Прости.

– А твой отец. Он же курит «Мальборо».

– У него сегодня не было сигарет в карманах. Прости.

– Господи! Ладно. Пусть будет «Кэмел». Тэйлор, курить будешь?

– Он бросил. – Сказал Ант Литтл, усмехаясь. – Ты ведь бросил, да, Тэйлор?

– Бросил и снова начал. – Ответил я, взбираясь на насыпь.

Дин Моран помог мне вскарабкаться по мокрому глинистому склону.

Хлюпик оседлал рельс, стал подпрыгивать, словно скакал на лошади, и закричал, как ковбой.

– И-и-и-ха-а-а! Я покажу вам, кто главный на диком западе!

Мой скромный школьный статус не позволял мне отказаться от предложения мальчишки такого высокого ранга, как Грант Берч. Я держал сигарету в руке именно так, как Хьюго учил меня, и притворялся, что курю взатяг (хотя на самом деле просто держал дым во рту – и просто выдыхал его). Ант Литтл смотрел на меня – он все надеялся, что я закашляюсь и выблюю свои легкие на землю. Но я лишь беззаботно выдохнул дым в его сторону, – я курил так, словно делал это уже миллион раз, – потом передал сигарету Даррену Круму (почему все запрещенные вещи, вроде курения, настолько омерзительны на вкус?). Я надеялся, что Грант Берч будет впечатлен тем, как легко я курю и как круто держу сигарету, но он даже не смотрел в мою сторону – он вглядывался в даль, туда, где виднелись Ворота для Поцелуев рядом с церковью Святого Гавриила.

– Смотрите-ка, явился.

Бойцы сцепились прямо на насыпи. Грант Берч на пару дюймов выше Уилкокса, но Уилкокс – более широкоплеч. Гарри Дрэйк и Уэйн Нэшенд пришли с Уилкоксом, как секунданты. Нэшенд – тот еще толстяк, а вот Дрэйк – совсем не толстый (мы с ним учимся в одном классе). Гарри – двоюродный брат Уилкокса, они всегда тусуются вместе.

– Вали отсюда нахер, к мамочке, пока не поздно! – Сказал Берч (это был грязный трюк – все знали, что случилось с мамой Уилкокса)

Уилкокс плюнул ему прямо на ногу.

– А ты меня заставь.

Берч посмотрел на плевок на своих трениках.

– Ты, сука, языком это щас будешь слизывать.

– А ты заставь меня.

– Щас ты у меня попляшешь!

– Ох, какая, блин, оригинальная угроза. Ты, наверно, целый месяц ее придумывал, Берч.

От них несло ненавистью (ненависть пахнет взорванными петардами).

В школе драки выглядят по-другому. Там это весело. Мы все кричим: «ДРААААКА» и сбегаемся к эпицентру событий. Потом появляются мистер Карвер и мистер Уитлок, они врываются в толпу и за шкирки растаскивают дерущихся в разные стороны, как щенят.

Но сегодняшняя драка была не такой – она была настоящая.

Мое тело дергалось и сжималось при каждом ударе, инстинктивно, как если бы били меня. Берч и Уилкокс то сцеплялись как борцы, то расходились, и двигались то медленно, то быстро.

Уилкокс получил удар, пошатнулся и едва не потерял равновесие. Берч схватил его за глотку.

– Мудила!

Уилкокс схватил за глотку Берча.

– От мудилы слышу! – и ударил его головой – боднул его. Это было больно.

Берч поймал Уилкокса в «замок» – удушающий прием. Это было очень больно. Уилкокс пытался вырваться, дергался туда-сюда, но Берч держал его крепко – еще и бил по морде при этом. Уилкокс высвободил одну руку и вцепился ногтями в лицо Берча. Берч оттолкнул его и ударил по ребрам.

Они снова сошлись, столкнулись лбами, как два барана. Потом стали хватать друг друга, при этом рычали и матерились сквозь стиснутые зубы.

У Берча из носа вдруг потекла кровь, лицо Уилкокса было забрызгано ею.

Уилкокс попытался опрокинуть Берча на землю через бедро, как дзюдоист, но Берч не дался, и попытался сделать то же самое с Уилкоксом – и тоже безуспешно.

Они опять сцепились и стали похожи на сиамских близнецов – с тремя ногами на двоих. Они дрались так яростно и отчаянно, что в какой-то момент оказались на самом краю насыпи.

– Осторожно! – Крикнул Гарри Дрейк. – Упадете же!

Они были словно завязаны в узел, словно застряли друг в друге – кряхтели, пыхтели, толкались – но не могли расцепиться.

И упали.

Когда мы подбежали к краю насыпи и посмотрели вниз, Уилкокс уже стоял на ногах. Берч сидел, согнувшись, держа правую ладонь в левой, и корчился от боли.

«Блин», – подумал я.

На лице у Берча – кровь и грязь.

– А-а-ай, – дразнил его Уилкокс. – Ну что, отхватил? Или еще хочешь?

– У меня запястье сломано, сука! – Сказал Берч сквозь стиснутые зубы.

Уилкокс сплюнул, предельно спокойный – словно и не было драки.

– Сдается мне, ты проиграл.

– Да пошел ты, гандон! Какой «проиграл»? Это ничья!

Уилкокс ухмыльнулся и посмотрел на своих секундантов – Дрэйка и Нэшэнда.

– Грант Ослиная Моча Берч называет это «ничьей». Что ж, тогда давай продолжим. Может второй раунд, а? Надо же выяснить, кто из нас «долбоящер», и кого из нас «порвали на британский флаг».

Берч все еще пытался сохранить лицо – и выдать свое «поражение» за «несчастный случай»:

– Ох, ну конечно, Уилкокс, конечно, это же так круто, драться с человеком, у которого сломано запястье.

– Хочешь, я тебе второе сломаю, а?

– Да, теперь-то ты крутой, когда уже все кончено. – Грант Берч с трудом поднялся. – Фелпс! Мы уходим.

– Угу, вали, вали, поплачься мамочке.

Грант Берч не решился сказать: «у меня хотя бы есть мамочка». Он посмотрел на Фелпса – его шестерка стоял, словно окаменевший от ужаса.

– ФЕЛПС! Ты глухой? МЫ УХОДИМ!

Вопль вернул Фелпса к жизни – он вздрогнул и стал спускаться вниз по насыпи. Но Уилкокс преградил ему дорогу.

– Зачем ты подчиняешься ему? Тебя не задолбало? Ты ведь не его собственность. Ты можешь просто сказать ему: «иди на хер». Посмотри на него, ну что он тебе сделает?

– ФЕЛПС! Сколько раз мне еще повторять?

Фелпс смотрел в лицо Уилкоксу, обдумывая его слова. Но потом встрепенулся, осторожно обошел его и побежал вслед за своим хозяином. Здоровой рукой Берч показал Уилкоксу средний палец.

– Ой. – Уилкокс зачерпнул горсть земли. – Ребят, вы забыли свой завтрак.

Земляной «снежок» описал в воздухе идеальную дугу и приземлился прямо на шею Фелпсу.

Это был рискованный бой для Уилкокса, но он справился. Скоро слух о том, что он «снял скальп с Берча» разнесется по деревне, и он станет самым крутым пацаном среди девятиклассников. Скорее всего ему предложат вступить в банду Призраков.

Он уселся на вершине насыпи, как король на троне.

– Я знал, что ты его взгреешь, Росс! – Сказал Ант Литтл.

– Я тоже. – Сказал Даррен Крум. – Мы говорили об этом, пока шли сюда.

Ант Литтл достал пачку сигарет.

– Будешь?

Уилкокс выхватил у него всю пачку. Ант Литтл выглядел польщенным.

– А где тебе прокололи ухо, Росс? Я тоже хочу такую сережку.

– Я сам его проколол. Это легко: берешь иглу и нагреваешь ее над свечей, чтобы стерилизовать. Это адски больно, но зато потом – крутатень.

Гарри Дрейк зажег спичку, чтобы дать Уилкоксу прикурить.

– Эй, вы двое! – Нэшэнд позвал нас с Дином Мораном. – Вы ведь пришли сюда с Берчем, да?

– Да я вообще не в курсе! Я не знал, что тут будет драка! – Запротестовал Моран. – Я шел в Уайт-лив, к бабушке.

– Шел? – Ант Литтл прищурился. – Уайт-лив – это хрен знает где. Туда идти – месяц. Почему твой старик не отвез тебя на машине?

– Он заболел.

– «Заболел»? Ты хотел сказать «нажрался»?

Моран опустил голову.

– Тогда почему мать тебя не отвезла?

– Она не может оставить отца.

– А ты? – Гарри Дрейк смотрел на меня, как питон на кролика. – Ты у нас Президент Почетного Клуба Жополизов Гранта Берча?

Я не мог сказать «я просто гуляю», – это звучало бы жалко.

– И-и-их-х-а-а! – Хлюпик снова оседлал рельсу и стал скакать на ней как ковбой. – Я покажу вам, кто главный на Диком Западе!

– По тебе психушка плачет, Хлюпик. – Сказал Гарри Крум и сплюнул с отвращением.

– Ну, Тэйлор? – Уилкокс смотрел прямо на меня. – Может, скажешь, как ты здесь оказался?

Я выплюнул безвкусную жвачку. В голове было пусто – ни одной идеи для отступления. Палач схватил меня за корень языка, и каждая буква в алфавите вдруг стала заикательной.

– Он шел со мной к бабушке. – Сказал Дин Моран.

– А почему ты не сказал нам об этом до того, как Росс набил морду Гранту Долбоящеру Берчу? А, Тейлор? – Спросил Малек.

– Ты не спрашивал. – Сказал я.

– Мы с Тэйлором собирались встретиться здесь. – Встрял Моран. – Таков был план. Он идет в гости к моей бабушке. Пойдем, Джейсон, нам пора – путь-то долгий.

Мы шли мимо поля, на котором выращивали рождественские елки. Было прохладно и туманно. Елки стояли ровными рядами, как гарнизон солдат. Их было так много – что не сосчитать. В воздухе висело огромное черное облако мошкары, эти дурацкие, назойливые мошки лезли в глаза и в уши.

Мне стоило, конечно, поблагодарить Морана за то, что он прикрыл меня на насыпи, помог мне с алиби. Но если б я сказал «спасибо», я бы признал, что нуждался в его помощи – поэтому я промолчал. Я рассказал ему о доберманах. Но он уже знал о них.

– О-о-о, это Кит Харрис! Я знаю его. Он три раза разводился – с одной и той же женой. Она, наверно, не в себе, если три раза выходила за него замуж. Кит Харрис любит только три вещи – первого добермана, второго добермана и третьего добермана. Хочешь верь, хочешь нет, но он работает учителем.

– Учителем? Он же псих законченный!

– Ну да, но и работает он не просто в школе, а в колонии для несовершеннолетних преступников, по пути в Першоур. Его называют «Барсук». Из-за волос, они у него как у барсука – черные с белыми полосками седины. Однажды один пацан сходил по-большому на капот его машины. Знаешь, как Барсук узнал, кто это был?

– Как?

– Он загонял бамбуковые щепки под ногти каждому ученику в алфавитном порядке до тех пор, пока один из них не выдал того, кто сделал «Сирано».

– Да ладно, заливать-то!

– Богом клянусь, все так и было! Мне Келли рассказала. Там в колонии дисциплина будь здоров, на то она и колония. Первым делом Барсук хотел, чтобы пацана, который сделал это, исключили из колонии. Но завуч не пошел на это, потому что исключение из колонии обычно автоматически означает тюрьму. Но Барсук все равно взял реванш – через пару недель он устроил игру в «Захват флага». Ночью.

– Что за «Захват флага»?

– Это как играть в войну. Есть две команды, у каждой есть крепость с флагом. Цель – захватить флаг противника и доставить в свою крепость, ну или типа того. И, значит, пока они играли в этот самый «Захват флага», парнишка, нагадивший на капот Барсучьей машины, взял да и исчез.

– Куда исчез?

– Вот именно! Никто не знает! Завуч обратился в Интерпол, они думали, что пацан просто сбежал из колонии, использовав игру, как прикрытие. У них там в колонии вечно кто-то убегает – обычное дело. Так, вот Келли сказала мне… только ты должен поклясться, что никому, ни одной живой душе не расскажешь об этом.

– Клянусь.

– Поклянись собственной могилой.

– Клянусь собственной могилой.

– Келли была в магазине Ридда, когда Барсук однажды появился там. Это случилось через три недели после того, как тот пацан исчез. Так вот. Барсук купил хлеба и всякой еды и уже собирался уходить, когда мистер Ридд вдруг спросил его: «а как же корм для ваших доберманов, мистер Харрис?» И Барсук ответил: «Мои мальчики на диете, мистер Ридд». Так и сказал: «мои мальчики на диете», прикинь? Потом, когда он ушел, Келли слышала, как мистер Ридд, старый сплетник, сказал Питу Рэдмарли, мол, Барсук не покупал собачий корм уже целых три недели.

– Ого. – Сказал я, не совсем понимая, к чему он клонит.

– Не надо быть гением, чтобы сложить два и два, и понять чем именно питались доберманы Барсука все эти три недели.

– И чем же?

– Тем самым пропавшим пацаном, конечно!

– О Господи! – Меня бросило в дрожь.

– Так что если Барсук всего лишь напугал тебя – считай, легко отделался. – Моран похлопал меня по плечу.

На пути у нас возникла вонючая канава, настолько широкая, что нам пришлось прыгать через нее с разбега. Я был в превосходной физической форме – и легко преодолел ее, а Моран угодил одной ногой по щиколотку в булькающую жижу.

– Так куда ты на самом деле направлялся, Джейс?

(Палач схватил слово «никуда»)

– … да так – гулял.

Промокший ботинок Морана хлюпал при каждом шаге.

– Прям-таки гулял, без всякой цели?

– Ну-у, я слышал, что эта верховая тропа ведет к старому тоннелю. Хотел проверить так ли это.

– К туннелю? – Моран остановился и хлопнул меня ладонью по руке. – Так я туда же иду!

– А что тогда насчет бабушки, которую ты хотел посетить в Уайт-лив?

– Ну, так одно другому не мешает. Я собираюсь найти тоннель, ведущий прямо в Уайт-лив. Его построили римляне, когда вторглись Герфорд.

– Римляне?

– Ну да. А как ты думаешь они смогли победить Викингов? Я провел небольшое историческое расследование и выяснил, что под Малвернсом должно быть сразу три тоннеля. Один – принадлежит Британским Железным Дорогам, через него пускают поезд до Герфорда. Там вечно таскаются все эти инженеры в светоотражающих жилетах. Второй тоннель принадлежит Министерству Обороны.

– Кому?

– Министерству Обороны. Его выкопали, чтобы использовать в качестве бомбоубежища на случай ядерной войны. Вход в него – в садовом центре супермаркета «Вулворт», в Большом Малверне. Клянусь тебе. Одна из стен в супермаркете – фальшивая. Под ней скрывается огромная металлическая дверь, как в банке. Когда сработает тревожная кнопка, Министерство Обороны перебазируется туда, в «Вулворт». Члены правительства Малверна, а так же первые лица «Вулворта», менеджер и его ассистент, тоже имеют право спрятаться там. Так же, я думаю, они разрешат войти и тем военным из группы сопровождения – ну, потому что у них есть оружие. И еще они обязательно захватят с собой парочку красивых кассирш из магазинов – чтобы размножаться там, внизу. (Моя сестра, Келли, надеется, что она будет одной из этой «парочки красивых кассирш», но мы-то знаем, что у нее нет шансов, хе-хе) А потом они запрутся изнутри, а мы останемся снаружи, наверху, и будем наблюдать за тем, как Британское Королевство взлетает на воздух.

– Это Келли тебе рассказала?

– Неа. Мой отец покупает лошадиное дерьмо (для удобрений) у одного типа, так вот у этого типа есть друг, который работает барменом в столовой, в одном из отделов Министерства Обороны.

– О Господи! – Это было похоже на правду.

Мы, как на коньках, скользили вниз по склону, по слою сосновых иголок, и я вдруг увидел оленьи рога! Но пригляделся – а это лишь ветка.

– Я думаю, нам стоит объединить силы, – сказал я, – найдем третий туннель вместе, а?

Моран хотел пнуть сосновую шишку, но промахнулся.

– Но если мы вместе найдем туннель, тогда мы должны сразу решить, кто будет давать интервью журналисту из «Малвернского вестника».

Я пнул шишку, она полетела и скрылась из виду, в сумраке тропы.

– Мы оба. – Сказал я.

Бежать по ромашковому полю – на полной скорости, с открытыми глазами, раскинув руки, – это просто офигенно. Невероятное ощущение. Цветы-звезды и кометы-одуванчики проносятся мимо – ты словно летишь сквозь зеленую галактику. Мы с Мораном добежали до коровника на дальней стороне поля, голова кружилась от радости и ощущения полета. Я задыхался от смеха, потому что Моран наступил в коровью лепешку – и теперь оба его кроссовка были грязные – один хлюпал после неудачной встречи с канавой, а второй – просто вонял.

Рядом с коровником лежал огромный тюк сена – мы вскарабкались на него и забрались на крышу коровника.

– А это отличное место для пулеметного гнезда. – Сказал я, изображая из себя военного эксперта.

Моран снял заляпанный коровьим дерьмом кроссовок и просто лег на спину. Я тоже решил прилечь. Ржавое железо крыши было теплое, как грелка.

– Вот это – жизнь. – Вздохнул Моран.

– Повтори. – Сказал я.

– Вот это – жизнь. – Еще раз вздохнул Моран, потягиваясь.

– Ох, ты тако-о-ой оригинальный. Тебе надо стать философом.

Где-то далеко позади блеяли овцы, а впереди – тарахтел трактор.

– Твой отец когда-нибудь нажирался до потери пульса? – Спросил Моран.

Если я скажу «да», это будет неправдой, но если я скажу «нет», – это будет не круто.

– Ну, он любит выпить, когда приезжает дядя Брайан.

– Нет, я говорю не про «любит выпить», я говорю – нажирался ли он когда-нибудь вхлам, до такого состояния, что не мог говорить?

– Нет.

Это «нет» превратило три метра пустоты между нами – в три мили пустоты.

– Нет. – Моран зажмурился. – Везет тебе.

– Но у тебя отличный папа. Он дружелюбный и веселый…

Я увидел самолет – он блестел, как осколок стекла в синем море неба.

– Когда он напивается, Максина обычно говорит «папочка перешел на темную сторону». И она права. Он действительно словно «темнеет» внутри. Все начинается с банки пива, потом – две банки. Он становится шумным, громко говорит, отпускает сальные, убогие шуточки – и ужасно бесится, если мы не смеемся. Поэтому нам приходится смеяться, притворяться, что это смешно. Потом он начинает орать. Соседи долбят в стену и жалуются. Отец долбит в ответ и кроет их последними словами… потом он запирается в своей комнате, но от этого не легче – у него там тоже есть бутылки. Мы слышим звуки битого стекла. Он бьет их об стену одну за другой. А потом вырубается. И утром, очнувшись, он, конечно говорит, что ему «ужасно жаль», что «он больше никогда, никогда не притронется к бутылке». Но хуже всего… это выглядит так, словно в него вселяется кто-то другой – убогий, злой и грязный – и живет внутри него как паразит до тех пор, пока не пройдет опьянение и похмелье, и только мы – я, мама, Келли, Салли и Макс – только мы знаем, что это не он, это не отец. Весь остальной мир уверен, что это он. Люди, когда видят его пьяным, всегда говорят: «Фрэнк показал свою истинную натуру. У трезвого на уме, у пьяного на языке». Но это не так! –Моран повернул голову ко мне. – И в то же время – так. И в то же время – не так. И вот не поймешь – где действительно он, а где – паразит внутри него.

Повисла болезненная тишина.

Зеленый цвет состоит из желтого и синего, но когда ты смотришь на зеленый, ты не видишь ни желтого ни синего. Я лежал и думал об этом, и мне казалось, что эта мысль о зеленом цвете как-то связана с мыслью об отце Морана, и вообще – с мыслью обо всех людях и всех вещах. Но я просто не находил слов, чтобы выразить свою «зеленую» мысль.

Моран шмыгнул носом.

– У меня есть бутылочка красного, хочешь?

– Вино? У тебя есть вино?

– Нет. Мой отец выпил все вино у нас в доме. – Моран порылся в своем рюкзаке. – У меня есть Рэд-Булл.

Рэд-Булл на вкус напоминает едкую, жидкую жвачку. И все же я сказал:

– Конечно, хочу. – Потому что с собой у меня ничего не было, а Рэд-Булл – это все же лучше чем ничего. Когда я собирался в свою «экспедицию» по верховой тропе, я думал, что буду пить воду прямо из ручьев, как настоящий путешественник, но вышло так, что единственным водным источником на моем пути оказалась лишь одна вонючая канава.

Моран открыл крышку, и Рэд-Булл излился на него розовой пеной.

– Дерьмо!

– Осторожно. Его растрясло немного в пути, так что…

Моран дал мне первому глотнуть, а сам слизывал пенные брызги с руки. Я, в свою очередь, поделился с ним карамельками «Кэдбери». Они подтаяли и потеряли форму у меня в кармане, но на вкус были вполне ничего. Потом у меня вдруг случился очередной приступ сенной лихорадки, и я десять или двадцать раз высморкался в носовой платок.

Самолет улетел, оставив белый неровный шрам на брюхе неба.

Но небо постепенно излечилось – шрам затянулся.

«КАААРРРРР!»

Я заскользил вниз по кривой покатой крыше коровника, болтаясь между сном и явью. Но вовремя проснулся и успел зацепиться. Три гигантские вороны сидели в том месте, где должен был быть Моран.

И никаких следов Морана.

Клювы ворон похожи на кинжалы. Их глаза блестели так, словно они замышляли что-то.

– А ну пошли отсюда!

Колокол на кладбище Святого Гавриила прозвонил одиннадцать или двенадцать раз (вороны выбили меня из колеи, и я не смог точно посчитать удары). Несколько холодных капель воды упали мне на лицо и на шею. Погода изменилась, пока я спал. Малверн исчез из виду, скрытый огромной мутной шторой ливня. Вороны раскинули крылья и улетели прочь.

В коровнике Морана тоже не было. Похоже, он не собирался делить со мной свою славу первооткрывателя – и хотел в одиночку попасть на первую полосу «Малвернского вестника». Предатель! Что ж, если он хочет устроить соревнование – то пусть. Он всегда проигрывал мне – и сейчас проиграет.

В коровнике пахло подмышками, сеном и мочой.

Дождь начал наступление, его тяжелые капли, как пули, как картечь, задробили по крыше и запрыгали пузырями по лужам вокруг (так тебе и надо, Моран, надеюсь ты промокнешь насквозь и подхватишь пневмонию).

Дождь стер двадцатый век. Мир под дождем превратился в размытое пятно – смесь оттенков белого и серого.

Двойная радуга появилась над холмами Малверн Хиллс. Она, словно мост, соединила Ворчестерский Маяк и Британский Лагерь (давным-давно древние римляне устроили здесь резню – убили целую кучу Бритонцев). Солнечный свет цвета дыни растекался по воздуху.

Чтобы ускорить свою экспедицию, я передвигался перебежками – 50 шагов бегу, 50 иду. К тому моменту я уже решил: когда догоню Морана, сделаю вид, что не вижу его, даже слова не скажу.

Мокрый дерн хлюпал под подошвами кроссовок. Я перебрался через шаткие ворота и пересек пустой загон для тренировки лошадей – там стояли барьеры для прыжков и полицейские конусы. Я увидел ферму. Две силосные башни сияли на солнце, похожие больше на старинные космические корабли. Я увидел табличку «Лошадиный навоз на продажу» и рядом – наглый петух на заборе. Разнокалиберное белье – штаны, наволочки, пододеяльники – висело на веревках. Еще я видел трусики и лифчики.

Заросшая мхом тропа стелилась по холму и исчезала за ним, я знал, что там, впереди – главная дорога Малверна. Я продолжал бежать, задумался над чем-то – и вдруг врезался в темную, пахнущую навозом темноту.

Это была лошадь. Три лошади. Одна из них махнула головой, другая фыркнула, третья уставилась на меня. Я ускорился. У меня уже был опыт общения с местным фермером, и мне не хотелось, чтобы еще какой-нибудь Барсук натравил на меня своих лошадей. Я боялся, что сейчас услышу вопль: «Эй ты! Это частная территория! Сейчас я преподам тебе урок!»

И наконец я оказался в пустом поле. Трактор медленно ехал по нему, оставляя после себя черный, лоснящийся вспаханный грунт. Чайки – целая стая – толпились, толкались прямо над плугом, выдергивая из разворошенной почвы жирных червей. Я спрятался в кустах и выждал, пока трактор отъедет подальше – потом пересек поле и вернулся на верховую тропу.

– ТЭЙЛОР!

Дафна Маддэн сидела в кабине старого, заброшенного трактора, размахивая палкой. На ней была куртка-ветровка и штаны, коричневые с красными кружевами.

Я задержал дыхание.

– Что случилось, (я хотел назвать ее «Маддэн» за то, что она назвала меня «Тэйлор», но не смог) Дафна?

– Что горит? – Перочинным ножиком она срезала с палки тонкие кудри коры.

– В смысле? – Спросил я.

– «В смысле?» – Передразнила она. – Мне интересно, куда ты так бежишь? Где-то пожар?

Ее черные волосы лоснились. Должно быть она использует гель. Я бы с радостью намазал ее волосы гелем, если б она захотела.

– Нет, я просто люблю бегать. Иногда. Без всякой причины.

– Да? И что привело тебя в такую даль? Далековато от дома, а?

– Да ничего. Просто я так провожу время.

– Тогда, – она указала заточенным концом палки на капот трактора, – ты можешь провести время и здесь.

Ох, как же я хотел подчиниться.

– Зачем?

Ох, как же я не хотел подчиняться.

Ее губная помада – цвета красной смородины.

– Потому что я так сказала.

Я взобрался на колесо.

– Что ты здесь делаешь?

– Живу я тут.

Я сел на капот, и моя задница тут же промокла.

– В том доме, рядом с фермой, да?

Дафна Маддэн расстегнула свою куртку.

– В том доме, рядом с фермой, да.

Я увидел крестик у нее на шее – черный и толстый, словно готический, он покоился в ложбинке между ее небольшими грудями.

– Я думал, ты живешь в доме рядом с баром.

– Раньше жила. Но там слишком шумно. Да и Исаак Пай – тот еще слизняк. И, честно говоря, новый мой папочка, – она кивнула в сторону поля, где слышалось тарахтение трактора, – не лучше.

– А кто он такой?

– Официальный отчим. Этот дом рядом с фермой – его. Ты что вообще не в курсе новостей, Тэйлор? Теперь мы с мамой здесь живем. Они поженились в прошлом году.

Теперь я вспомнил.

– И как он вообще?

– Типичный бычара. – Она искоса посмотрела на меня. – И не только в смысле «тупой»; но и в смысле тех звуков, которые доносятся из их спальни по ночам. – Дафна открыла рот и издала пронзительный, гортанный вопль.

– А это лошади в загоне – они ваши?

– А ты чего – уже все разнюхал тут, да?

Звук трактора приближался.

– Я только заглянул в загон, честно.

Она вернулась к своему занятию – срезала ножом кору с палки.

– Содержать лошадей очень дорого. – Чик, чик, чик ножичком. – Эти три кобылы из школы верховой езды, мой папаша позволил им использовать наш загон на время, пока они ремонтируют школу. Еще вопросы есть?

Ох, сотни, тысячи вопросов!

– Что ты делаешь?

– Стрелу.

– И на что тебе стрела?

– Чтоб стрелять из лука.

– И что ты будешь делать – охотиться?

– Что-что-что, что-на-что-и-что-что! (на мгновение показалось, что она каким-то образом прознала о моем заикании и теперь дразнит меня, но потом я понял – ее просто злит мое любопытство). Ты не человек, а ходячий знак вопроса, Тэйлор! Лук и стрела мне нужны, чтобы убивать мальчишек. Мир был бы гораздо лучше без них.

– Да уж, спасибо.

– Пожалуйста.

– Можно посмотреть твой ножик?

Дафна бросила нож – прямо в меня. Мне повезло, он пару раз крутанулся в воздухе и ударился мне в ребра рукояткой, а не лезвием.

– Ты чего?!

– Чего? – Спросила она.

Ее глаза – цвета темного меда.

– Ты могла ранить меня!

Ее глаза – цвета темного меда.

– Ах, бедняжка. Бедняжка, Тэйлор.

Тарахтящий трактор приблизился к нам, развернулся и направился обратно по новой полосе невспаханного грунта. Отчим Дафны свирепо посмотрел на меня. Черно-ржавая земля вздымалась и разваливалась под лезвиями плуга.

Дафна изобразила деревенский акцент, глядя на трактор.

– «Мне плевать, что я не твой отец, юная леди, тебе придется уважать меня, потому что я, мля, здесь хозяин, и это, мля, мой дом, и за мной, мля, не заржавеет вышвырнуть тебя за шкирку за порог. Думаешь, я блефую? Я никогда, мля, не блефую, поняла?»

Рукоятка ее ножа была теплая и липкая после ее руки. Лезвие было таким острым, что порезаться – проще простого.

– Отличный нож.

– Ты голодный?

– Ну… зависит от того, что у тебя есть.

– Привереда, да? – Дафна пошелестела бумажным пакетом и достала помятую датскую булку из слоеного теста. – Ну что, хочешь есть, или будешь выпендриваться? – Она откусила кусочек и помахала булкой у меня перед носом.

Тонкие слои теста – как сладкий иней.

– Я бы попробовал.

– Давай, Тейлор! Хоро-о-оший песик! Давай, помаши хвостиком.

Я взобрался на капот и встал на четвереньки. Очень осторожно, потому что боялся, что она может столкнуть меня в крапиву. С Дафной всегда так – невозможно угадать, что у нее на уме. Она подалась вперед, и я увидел, как ее соски просвечивают сквозь майку. Она без лифчика. Я потянулся за булкой.

– Так, лапу убрал! Зубами возьми, ты же собачка!

Она покормила меня, нанизав булку на свою «стрелу». Булка была с лимонной начинкой, с корицей, со сладким и пряным изюмом.

Дафна тоже поела. Я смотрел, как она жует. Я был к ней очень близко и видел маленького худощавого Христа на ее кресте. Я думал о том, что Христос, наверно, как и сам крест, тоже нагрелся от тепла ее тела. Я завидовал ему. Вскоре мы доели булку. Очень осторожно она насадила вишенку на острие своей стрелы. И очень осторожно я взял вишенку зубами.

И тут – началось…

– Тейлор! – Дафна смотрела на пустой кончик своей стрелы. Она была в бешенстве. – Ты украл мою вишню.

Вишня встала у меня поперек горла.

– Ты сама… дала ее мне.

– Ты украл мою гребанную вишню и ты заплатишь за это!

– Но, Дафна, ты же…

– Какая я тебе «Дафна»? Не помню, чтобы я разрешала так ко мне обращаться!

Что это было – очередная игра? Если да, то правил я не понимал.

Она приставила острие стрелы к моему горлу и приблизилась так, что я чувствовал сладость ее дыхания.

– Ты, кажется, не воспринимаешь меня всерьез, Тэйлор.

Стрела была адски острая. Я думал – успею ли я увернуться прежде, чем она проткнет мне трахею? Но не все было так просто… в штанах у меня стало тесно – у меня стоял.

– Ты должен заплатить за то, что взял без спросу. Это закон.

– Но у меня нет денег.

– Тогда подумай хорошенько, Тэйлор. Как еще ты можешь мне заплатить?

– Я…

Я разглядывал ее лицо – ямочка на подбородке. Пушок над верхней губой. Вздернутый носик. Лепестки губ. Жестокая улыбка. Я смотрел в ее грозные глаза и видел два маленьких отражения себя.

– У меня есть фруктовые карамельки. Но они слиплись от жары. Тебе придется бить их камнем, чтобы разлепить.

Чары рассеялись. Она убрала стрелу и залезла обратно в кабину трактора, села в кресло. Злость на ее лице уступила место скуке.

– Что?

Вместо ответа она наградила меня взглядом, полным отвращения.

Теперь я хотел, чтобы она снова приставила стрелу к моему горлу – уж лучше стрела чем этот взгляд.

– Ну чтооо?

– Я буду считать до двадцати. – Она сунула пластинку «Wrigley’s spearmint» в свой прекрасный ротик. – И если я досчитаю, а ты еще будешь в зоне видимости, я скажу своему отчиму, что ты лапал меня. И если я досчитаю до тридцати, а ты еще будешь виден вдали, я скажу ему, что ты ко мне (ее язык лизнул последнее слово) приставал. Клянусь Богом.

– Но я не лапал тебя!

– Мой отчим хранит дробовик в антресоли на кухне. Он шкажет, што принял тебя жа маленького шушистого кролика. Раз, два, три…

Верховая тропа привела меня в заброшенный сад – сказочный сад. Заросли высокой, пушистой травы – в основном, чертополоха – доставали мне до пояса, и я словно не шел через сад, но переходил его вброд, словно мягкую зеленую реку. Я все еще думал о Дафне Маддэн – и я не понимал. Там, на старом тракторе мне казалось, что я нравлюсь ей. Она ведь вряд ли делится своими слоеными пирожками с каждым проходящим мимо мальчишкой. И абсолютно точно я знал одно – она нравится мне. И даже больше. Отношения с девчонками – это опасно. Ну, не то чтобы «опасно» – скорее сложно. Но иногда – еще и опасно. Если в школе узнают, что вы парочка, вас могут затравить: «тили-тили тесто, жених и невеста! Ребенок на подходе? Как назовете?» – будут кричать они вслед, если увидят, что вы держитесь за руки, шагая по школьному коридору. А если твоя девушка нравится другому мальчишке, он может вызвать тебя на бой, чтобы доказать твоей девушке, что она встречается с сосунком.

Если вы – пара, как Ли Биггс и Мишель Тирли, вам придется вечно терпеть приколы собственных друзей, и привыкнуть к тому, что на каждой странице в своем учебнике вы постоянно будете находить ваши инициалы с припиской «4EVER», вписанные внутрь кривого сердца, пронзенного стрелой. Учителя тоже обычно участвуют в травле. В прошлой четверти, когда мы проходили размножение червей на уроке биологии, мистер Уитлок назвал одного червя «червь Ли» а другого «червь Мишель». Мальчишки хихикали на задних партах, а девчонки так вообще – их ржание было похоже на закадровый смех в дешевых сериалах. Смеялись все, кроме Мишель Тирли – лицо ее приобрело почти свекольный оттенок, и она захныкала.

Между мной и Дафной – множество барьеров. Район, где я живу, Кингфишер Медоус, считается самым престижным во всем Блэк Свон Грин. Она же, напротив, живет на ферме с отчимом, у черта на куличках. Я учусь в классе 2КМ – и мы на первом месте по успеваемости, она учится в 2LP – они предпоследние в рейтинге. Между нами так много различий, и мы не можем просто взять и закрыть на них глаза.

И потом еще секс. Его начинают изучать на уроках биологии только в десятом классе. И вообще – одно дело рассматривать изображение эрегированного пениса внутри вагины в учебнике, и совсем другое дело – применять это на практике.

Я видел настоящую вагину только однажды. Нил Броус принес в школу непристойное фото и давал нам посмотреть – в обмен на 5 пенни. На фото было нечто похожее скорее на детеныша кенгуру, выглядывающего из волосатой сумки мамы-кенгуру. Меня чуть не вырвало.

Я ведь даже не целовался ни разу в жизни.

Ее глаза – цвета темного меда.

Огромный каштан, держащийся за землю своими жилистыми, узловатыми и длинными, как щупальца, корнями, раскинул миллионы ветвей, заслоняя небо. На одной из веток висели самодельные качели – покрышка от автомобиля на веревке. Покрышка медленно раскачивалась. Я вычерпал из нее дождевую воду – и запрыгнул. Полет в космос к созвездию Альфа Центавра – это круто, но полет вверх и вниз на качелях – тоже неплохо. Я вскарабкался вверх, на ветку, по веревке от качелей – хотел оценить обстановку. Оказавшись внутри кроны, я обнаружил множество следов предыдущих любопытных мальчишек, и даже руины заброшенного домика на дереве. Домик был в таком состоянии, словно хозяева оставили его десятки тысяч лет назад. Я вскарабкался на следующую ветку – раздвинул густую листву и выглянул из кроны. Отсюда я мог видеть все – и Блэк Свон Грин, и ферму отчима Дафны Маддэн, и поле с рядами рождественских елок, и дым, спиралью поднимающийся к небу, и шпиль церкви Святого Гавриила, и еще два огромных дерева, почти таких же больших, как мой каштан.

Своим швейцарским армейским ножом я вырезал на коре инициалы – свои и Дафны Маддэн, внутри сердца.

Древесный сок окрасил лезвие ножа в зеленый цвет. Мисс Трокмортон говорила нам, что человек, который вырезает что-то ножом на дереве – это самый мерзкий вид вандала; он не только рисует в неположенном месте, но еще и делает больно живому существу. Мисс Трокмортон, конечно, права, но ей не понять меня – она ведь никогда не была 13-летним мальчишкой, влюбленным такую девочку, как Дафна Маддэн.

Однажды, подумал я, я приведу ее сюда и покажу ей эту надпись. Мой первый поцелуй случится здесь. Именно здесь. Она прикоснется ко мне. Именно здесь.

Я выглянул из кроны с другой стороны – и увидел всю верховую тропу. Она змеилась от Марл Банка до Каслмортона, через поля, километры полей. Я увидел старую серую башню, почти скрытую за кронами пихт. И линии электропередач. Я видел Малверн Хиллс в деталях. Солнце бросало блики на стекла машин, едущих по Уэллс-Роад. Прохожие, как муравьи, пересекали главную улицу. И ниже, где-то под землей, я знал, лежит туннель. Третий туннель. Тот самый. Я съел прихваченный из дома кусок сыра и пачку поломанных крекеров, жалея, что не захватил с собой воды.

Я уже собирался спускаться вниз, по веревке от качелей, как вдруг услышал голоса. Парень и девушка. Они приближались.

***

– Видишь? – Я сразу узнал Тома Юи. – Я же говорил, это не так уж и далеко.

– Угу, километров на двадцать. – Сказала девушка.

– Ну ты же сама сказала, что хочешь найти уединенное местечко.

– Я не имела в виду: «пойдем пешком до Уэльса». – Это была Дэбби Кромби.

Я мог бы просто крикнуть «Эй, привет» и спуститься вниз по веревке – и это было бы нормально. Но я не сделал этого – мне нравилось быть невидимкой. Я спрятался среди веток в кроне – и ждал, пока они уйдут.

Но они не уходили.

– Вот мы и пришли. – Том Юи остановился рядом с качелями. – Это Семейный Каштан Династии Юи.

– Тут, наверно, куча муравьев, пчел и всяких насекомых.

– Это называется «природа», Дэб. В деревне ее много. Обычно.

Дэбби Кромби постелила одеяло между двумя узловатыми корнями каштана. Даже сейчас, в данный момент, я мог (должен был) подать голос. Я хотел спуститься, честное слово, но пока я в голове обдумывал свои слова, пытаясь отсеять заикательные, Том и Дэбби легли на одеяло и стали обжиматься. Он начал расстегивать пуговицы на ее платье лавандового цвета, одну за одной, начиная снизу, с уровня колен, до покрасневшей от солнечного ожога шеи.

Если б я подал голос сейчас, они б меня убили.

Каштан зашуршал под действием ветра, заскрипел, закачался.

Дэбби сунула руку в штаны Тому и сказала.

– Здравствуй, морячок.

Они захихикали.

Том потянулся к рюкзаку, достал две бутылки пива, и открыл их с помощью Швейцарского Армейского ножа (мой нож красный, а у него – черный).

Они чокнулись.

– Выпьем за…

– … меня, прекрасную меня.

– Эй, я первый начал говорить.

– Хорошо. Тогда сначала – за тебя.

Они сделали по глотку. Бутылки их сверкали в свете солнца.

– И еще, – добавила Дэбби, – за то, чтобы твое следующее плавание было безопасным.

– Да брось, Дэб. Конечно, оно будет безопасным. Пять месяцев в Адриатике, Эгейском море, потом Суэцкий канал и Гольфстрим. Худшее, что там может случиться – это солнечный ожог.

– Да, но я тебя знаю. – Дэбби надула губы. – Когда ты взойдешь на борт «Ковентри», ты тут же забудешь и обо мне и скучном Ворчестершире. Вы пришвартуетесь где-нибудь в Афинах, и ты подцепишь венерическую болезнь от какой-нибудь греческой Венеры по имени Янус.

– Янус – это мужское имя. Аналог нашего «Джон».

– Да, но ты поймешь это лишь после того, как он напоит тебя снотворным и привяжет к постели кожаными ремнями.

Том Юи, откинулся назад, ухмыляясь. Он смотрел прямо на меня.

Слава Богу, он меня не заметил. Кобры способны увидеть движение с расстояния в пол мили. Но если ты неподвижен, как статуя, кобра просто проползет мимо. Именно это и случилось сейчас.

– Когда-то я любил лазать по этому дереву, еще в те времена, когда Ник был совсем малышом. Однажды летом, давным-давно, мы даже построили там домик среди веток. Интересно, он еще там?

Дэбби гладила его промежность.

– А там у тебя совсем не малыш, Томас Уильям Юи. – Она стянула с него футболку с надписью «Харлей Дэвидсон» и отбросила в сторону. Его спина была рельефная и бугристая от множества мускулов. На плече – тату в виде синей рыбы-меч.

Дэбби сбросила свое лавандовое платье.

Если у Дафны Маддэн груди были небольшие, как булочки, то груди Дэбби напоминали воздушные шары; и каждый – оснащен огромным коричневым соском. Том Юи схватил один из них губами, его слюна блестела под апрельским солнцем.

Я знаю, что это было неправильно – смотреть на них, но я просто не отвести взгляд.

Том Юи снял ее красные трусики и стал гладить ее кудрявые волосы там.

– Если хотите, чтобы я остановился, госпожа Кромби, вам лучше сказать об этом сейчас.

– У-у-у, – простонала она, – если остановишься, я тебя ударю.

Том Юи забрался на нее и стал двигаться. Она застонала так, словно он делал ей больно, и обхватила его ногами. Он двигался – вверх-вниз, вверх-вниз, – и серебряная цепочка тряслась у него на шее.

Ее грязные ступни сомкнулись, как ладони во время молитвы.

Его кожа заблестела, словно смазанная салом.

Она кричала как Муммитролль, которого пытают инквизиторы.

Том Юи задергался, затрясся быстро-быстро, так, словно его било током, и даже звук появился, похожий на треск оголенного провода. Он застонал так, словно ему дали по яйцам.

Ее ногти оставили розовые рубцы на его заднице.

Ее рот открылся, похожий на букву «О».

Я смотрел на клубы дыма, вырывающиеся из высокой трубы где-то там, на кладбище Святого Гавриила. Моран Предатель должно быть уже далеко впереди – обогнал меня на несколько миль. У меня будет шанс догнать его только в одном случае – если он наступит в ржавый медвежий капкан. (Я представил себе эту сцену, и то, как он будет умолять меня помочь ему, а я скажу: «Даже не знаю. Мне надо подумать»)

Дэбби Кромби и Том Юи до сих пор приходили в себя. Она слегка задремала, а Юи – так вообще храпел. Бабочка Адмирал приземлилась на его спину, чтобы попить из лужи пота, собравшейся в ложбинке между его лопаток.

Я чувствовал голод и зависть и гадость и стыд и много других чувств одновременно. Я не чувствовал ни гордости ни удовольствия ни желания смотреть – ничего. Звуки, которые они издавали, были звуками животных, а не людей.

Ветер укачивал каштан, и каштан укачивал меня.

«АААААААА! – Заорал Том Юи. – ФААААААА!»

Дэбби тоже завизжала. Ее глаза были широко открыты.

Он слез с нее и упал на землю.

– Том! Том! Все хорошо, все хорошо.

– Сука сука сука сука сука сука

– Милый! Это я, Дэб. Все хорошо! Это лишь кошмар! Просто кошмар.

Все еще голый, подпеченный солнцем, Том Юи зажмурился и закивал. Потом перегнулся через огромный корень-щупальцу каштана и схватился за горло. Этот вопль, должно быть, повредил ему голосовые связки.

– Все хорошо. – Дэбби влезла в свое лавандовое платье и по-матерински обняла Тома. – Милый, ты дрожишь! Тебе лучше одеться.

– Прости, Дэб. – Он хрипел. – Я напугал тебя, да?

Она накинула майку ему на плечи.

– Что это было, Том?

– Ничего.

– Прям-таки и «ничего»! Скажи мне.

– Я был в плавании, на «Ковентри». По нам открыли огонь…

– Продолжай.

– Нет. Это было… слишком реально.

– Но Том, я люблю тебя. Я хочу знать.

– Да, а я люблю тебя – слишком сильно, чтобы рассказать об этом. Давай, пора возвращаться в деревню. Пока какой-нибудь малолетка нас не заметил.

Я шел по полю, засаженному цветной капустой, когда в небе над Северн Валлей появились истребители. Они летают над нашей школой по нескольку раз в день, так что у меня давно уже вошло в привычку зажимать уши ладонями каждый раз, когда почувствую их приближение. Но в этот раз я оказался не готов, потому что по небу скользили сразу три самолета. Причем на бреющем полете, так низко, что, казалось, вытяни руку – и коснешься фюзеляжа. Звуковая волна была настолько сильной, что я упал на землю и свернулся в клубок. Истребители описали дугу, не долетев до Малверна, и взяли курс на Бирмингем, держась на минимально возможной высоте, чтобы скрыться от Советских радаров. Когда начнется Третья Мировая Война, со стороны Варшавы или Восточной Германии в нашу сторону вылетят МИГи, и они тоже будут лететь очень низко, чтобы скрыться от наших радаров. Они будут сбрасывать бомбы. На Английские города, поселки и деревни, вроде Малверна и Блэк Свон Грин.

Дрезден, Блиц и Нагасаки.

Я лежал на земле в позе эмбриона до тех пор, пока сверхзвуковые вопли истребителей не растворились в шуме ближайших деревьев.

Земля, как дверь, полна звуков, когда ты прижимаешься к ней ухом.

Вчера по телеку показывали миссис Тэтчер, она была в школе с визитом, и обсуждала с группой школьников проблему крылатых ракет и военного положения. «Единственный способ остановить задиру, – говорила она, уверенная в своих словах так же, как в том, что ее глаза – голубые, – предупредить его, что если он ударит тебя, ты обязательно дашь сдачи – и твой удар будет гораздо больнее!»

Росс Уилкокс и Грант Берч вряд ли испугаются, если я скажу им, что дам сдачи и мой удар будет гораздо больнее.

Я поднялся с земли, отряхнулся и пошел дальше. В конце очередного поля я обнаружил старую ванную. Вокруг нее было полно следов копыт, и я догадался, что эту ванную используют в качестве лотка для корма. Внутри лежал огромный мешок удобрений – и что-то под ним.

Труп мальчика моего возраста.

Труп приподнялся на локтях и закричал:

– ПРАХ К ПРАХУ! ПЕПЕЛ К ПЕПЛУ!

Прошла уже целая минута, но Дин Моран продолжал корчиться от хохота на дне ванной.

– Ты бы видел свое лицо! – Прошипел он, не в силах сдержать смех. – Ты бы видел!

– Ладно, ладно, – сказал я, – поздравляю. Ты гений.

– Ты выглядел так, как будто наложил в штаны.

– Да, Моран, ты подловил меня, тут уж ничего не скажешь.

– Лучшая Первоапрельская шутка на свете! Шутка века!

– Ты лучше скажи мне: почему ты свалил? Я думал, мы договорились искать туннель вместе.

Моран успокоился.

– Ну, ты же знаешь…

– Нет, не знаю. Я думал, мы договорились.

– Я не хотел будить тебя. Ты так сладко спал. – Пробормотал Моран.

Это как-то связано с его отцом, сказал мне мой Нерожденный Брат Близнец.

Я напомнил себе, что Моран спас меня от Гарри Дрэйка – и потому заслуживает снисхождения.

– Ну так что? Вернемся к первоначальному плану, или ты опять собираешься подло сбежать?

– Да ты чего? Я ж специально тут тебя ждал, чтобы дальше вместе идти.

Заброшенное поле заросло сорняками.

– Ты ни за что не догадаешься, кого я встретил в пути. – Сказал я.

– Дафна Маддэн, на тракторе. – Ответил Моран.

– А, ты тоже ее видел?

– Она сумасшедшая, эта Дафна. Она заставила меня залезть на трактор и сидеть с ней.

– Серьезно?

– Ага! Она хотела потягаться со мной силами. Арм-рэстлинг. Я поставил на кон мою датскую булочку, она – свой перочинный нож.

– И кто победил?

– Я! Она ж девчонка! Но потом она все равно забрала мою булочку и сказала, что если я не свалю с земли ее отчима, она позовет его, и он пристрелит меня из дробовика. Просто психопатка!

Знаете, что я почувствовал? Это как если бы я случайно нашел тайник с рождественскими подарками и увидел, что там лежит все то, о чем я мечтал… а потом на Рождество оказалось бы, что это были не мои подарки, и тот тайник предназначался не мне. Вот как я себя чувствовал.

– Ну, я видел не только Дафну Маддэн, я видел кое-что поинтересней.

– И что же?

– Тома Юи и Дэбби Кромби.

– Да ладно! Ты видел ее сиськи? – Моран восторженно улыбнулся, и я увидел щербинку у него между передними зубами.

– Ну…

Сплетни – как фишки домино: урони одну – и их уже не остановить. Я расскажу Морану. Моран расскажет своей сестре Келли. Келли расскажет сестре Пита Рэдмарли, Рут. Рут скажет Питу. Пит расскажет Нику Юи. Ник расскажет Тому. И уже сегодня вечером Том Юи подъедет к моему дому на своем Сузуки 150сс, сунет меня в мешок, завяжет узлом и бросит в озеро.

– Что «ну»?

– Вообще-то они просто обжимались.

– Тебе надо было подольше посмотреть – я думаю, там было мнооого интересного. – Моран изобразил свой коронный трюк – дотянулся языком до кончика носа.

Колокольчики купались в лучах солнца, пробивающихся сквозь густые кроны деревьев. Дикий чеснок пах запеченной слизью. И отчаянно пели дрозды – пели так, словно молчание равносильно смерти. Вообще, мне кажется, что пение птиц – это мысли леса. Это так же восхитительно, как классическая музыка, – и я хотел сказать об этом Морану, но не мог – мы, мальчишки не можем говорить «восхитительно», потому что так говорят только педики.

Верховая тропа сузилась. Я пропустил Морана вперед, мой план был прост: если случится что-то плохое, он будет служить мне живым щитом. (из книги «Полководец» я почерпнул много полезного – особенно то, что касается техники выживания).

Моран остановился так резко, что я просто врезался в него.

Он приложил палец к губам. Чуть дальше по тропе мы заметили странного, красномордого мужика в бирюзовом халате. Его окружал темный, словно живой, шевелящийся, жужжащий ореол – это были пчелы!

– Что он делает? – Прошептал Моран.

«Молится», – чуть не сказал я.

– Понятия не имею.

– Это пчелы! Целый рой пчел вокруг него! Там улей, на дереве, видишь?

Я не видел.

– Думаешь, он пчеловод?

Моран долго не отвечал.

Наш «пчеловод» не носил специальной сетчатой маски, и пчелы просто ползали по его лицу и халату. Даже смотреть на него было жутко – мне казалось, что по мне теперь тоже ползают сотни фантомных пчел. Он был наголо бритый, лысина покрыта шрамами. На ногах – рваные тапки.

– Не знаю. Как думаешь, он заметит, если мы просто тихо проскочим мимо?

– Думаю, да. Ты посмотри, это ж сколько пчел. – Я вспомнил один фильм ужасов – там тоже были пчелы.

Недалеко от того места, где мы стояли, была еще одна тропа – она была поменьше и шла в обход пчело-человека. Мы с Мораном переглянулись и кивнули друг другу. Моран пошел первым, хотя на этот раз это уже не выглядело так смело: идти первым легко, когда опасность за спиной.

Дорога пару раз вильнула, мы шли дальше. Вдруг Моран обернулся и прошипел:

– Слышишь?

Что это: пчелы? Шаги?

Они приближались!

Мы побежали со всех ног, прорываясь сквозь листву и колючие кусты.

Мы забились в какую-то болотистую канаву, скрытую зарослями плюща и белой омелы, слишком измотанные, чтобы бежать дальше. Мне не нравилось наше укрытие – если незнакомец поймает нас здесь и задушит, ему даже не надо будет думать о том, как спрятать тела – ведь мы и так практически в могиле. Мы замерли, прислушиваясь, пытаясь понять – гонится ли кто-нибудь вообще за нами. Довольно сложно слушать что-то, когда ты запыхался, и у тебя одышка.

Гудения не было. Пчелы не преследовали нас, «пчело-человек» – тоже.

Быть может, это сам лес пугал нас – просто ради развлечения.

Моран шмыгнул носом и сглотнул.

– Кажись, оторвались.

– Похоже, что так. Но где верховая тропа?

Мы протиснулись сквозь заросший мхом забор в том месте, где не хватало одной штакетины. Жухлый газон под ногами был изрыт кротовыми норами. Огромное, тихое поместье с башнями по периметру располагалось на склоне холма. Заходящее солнце растворялось в мутной воде пруда. Мухи – целая туча мух – они, как угорелые, кружили над прудом. Раскидистые деревья почти закрывали собой сгнившую сцену. Мы увидели старые столы на террасе, а на столах – кувшины, оранжевые и желтые, наполненные апельсиновым и лимонным соком. Подул ветер, и я увидел, как нагнулась и упала стопка бумажных стаканов. Стаканы покатились по газону в нашу сторону. И ни души.

Ни души.

– Господи. Я бы все отдал за стакан сока. – Сказал Моран.

– Я тоже. Тут, похоже, что-то праздновали. Праздник весны или типа того.

– Да, но где все?

Во рту у меня пересохло, появился солоноватый привкус.

– Может, они еще не начали? Время не пришло? Давай просто выпьем соку. Если кто-то заметит нас, мы сделаем вид, что все равно собирались заплатить. Я не думаю, что с нас возьмут больше чем пенни. Ну, максимум, 5 пенни.

Морану не понравился мой план, но он все равно сказал:

– Окей.

Мы изнывали от жажды.

– Ну, пойдем.

Пчелы, тихо жужжа, летали над лугом.

– Как-то тихо тут. – Слишком громко сказал Моран.

– Угу.

И все таки – куда все делись? Играют в прятки в лесу? Почему я не вижу никаких следов жизни?

В окнах поместья мы не могли разглядеть ничего, кроме наших отражений. В кувшинах с апельсиновым соком уже успели утопиться сотни муравьев, поэтому мы решил выпить лимонного. Моран держал бумажные стаканы, пока я разливал напиток. Кувшин весил целую тонну, и пока я наливал, кубики льда звенели внутри него. Моя рука онемела от холода, пока я разливал напиток. Существуют сотни историй о том, как что-то плохое случилось с героями, которые пытались поесть или попить в неизвестном месте.

– Твое здоровье. – Мы чокнулись и выпили.

Сок холодной влажной струей проник в мое горло и дальше по пищеводу, – ах, как вкусно!

Поместье вдруг затрещало, все двери открылись одновременно, и на улицу стали выходить люди – мужчины и женщины. Отступать нам с Мораном было некуда, взрослые шли с двух сторон. В большинстве своем они были одеты в бирюзовые халаты – точь-в-точь как тот наш «пчело-человек». Некоторые сидели в инвалидных креслах, и медсестры в белой больничной форме везли их к веранде. Остальные шли сами по себе, но как-то странно, дергаясь, как сломанные роботы.

Меня пробила дрожь ужаса.

– Это психушка, Малвернский приют для душевнобольных. – Прошипел я Морану.

Но Морана не было рядом. Я обернулся и увидел его – он уже протискивался сквозь дыру в заборе, там, где была оторвана штакетина. Возможно, он думал, что я бегу прямо за ним, или, – что более вероятно, – он снова предал меня.

Но я не мог бежать – было слишком поздно. Если я сейчас сорвусь с места, и меня поймают, это будет выглядеть ужасно – так, словно я пытался выпить соку и свалить, не заплатив. Эти люди потом скажут моим родителям, что я вор.

А если меня не поймают, и мне все же удастся проскочить сквозь дыру в заборе, то где гарантия, что они не пустят собак по моему следу?

В общем, у меня не было выбора. Я должен был остаться и найти того, с кем можно расплатиться за два стакана сока.

– Августин Моль убежал! – Медсестра с прической, похожей на старую швабру, подбежала ко мне. – Суп был очень горячий, и теперь мы не можем его найти!

Я сглотнул.

– Вы имеете в виду того странного дядьку в лесу? С пчелами? Она там. – Я махнул рукой в нужном направлении. – На Верховой тропе. Я могу показать вам.

– Августин Моль! Как ты мог?

– Эм, мне кажется, вы меня с кем-то путаете. Меня (Палач схватил слово «зовут») мое имя Джейсон.

– Ты не думай, я не сумасшедшая, я не одна из этих! Я точно знаю, кто ты! Ты сбежал от меня в день нашей свадьбы! С этой Ганеш! Ты купился на ее лживые клятвы! Но сам ты клялся, что любишь меня!

Я сделал шаг назад.

– Я просто хотел заплатить за сок.

– Нет! – Психанутая медсестра схватила меня за запястье. – Последствия! Все имеет последствия! – Ее ногти больно впились мне в кожу. – Разве это любовь? Разве это забота, разве это честь и смирение? – Она не говорила, но выплевывала эти слова прямо мне в лицо. Я закрыл глаза и отвернулся. – С чего ты взял, что у тебя есть право ранить чувства других людей?

– Розмари! – Подошла другая медсестра. – Розмари, я ведь предупреждала тебя – ты не можешь просто так брать мою форму! – У нее был шотландский акцент. Она посмотрела на меня. – Он еще слишком молод, чтобы быть твоим женихом, Розмари, и, кроме того, я сомневаюсь, что он есть в списке приглашенных.

– Перестань называть меня так! – Выкрикнула Розмари. – Я тысячу раз говорила тебе: мое имя Ивонн! Ивонн дэ Галас! (*Yvonne de Galais – одна из героинь романа Алена-Фурнье «Большой Мольн»*)

Психопатка снова повернулась ко мне:

– Послушай меня, – от нее пахло мылом и овечьей шерстью. – В мире нет ничего определенного и заданного раз и на всегда! И знаешь почему? Потому что любая вещь, не успеешь глазом моргнуть, уже превращается во что-то другое!

– Так, пойдем-ка со мной. – Настоящая медсестра потащила Розмари. Розмари сопротивлялась, словно лошадь, которую тащат за удила в загон. – Пойдем переоденемся в более удобную и свободную одежду. А если будешь упираться, я позову санитаров. Ты же не хочешь это, а, Розмари?

А дальше произошло… я, честно говоря, ожидал чего угодно, но не этого. Розмари разинула рот, так широко, что, казалось, могла сломать себе челюсть, – и заорала. Вопль ее словно вырвался из самой темной и удаленной части ее души. Это был самый жуткий и громкий крик из всех, что я когда либо слышал. Как полицейская сирена, только гораздо медленней и печальней. И каждый псих, каждый доктор, каждая медсестра – все живые люди вокруг просто замерли, словно окаменели, превратились в статуи. А вопль Розмари становился все выше – и уже ломал все возможные звуковые регистры – столько в нем было боли и одиночества. Этот вопль услышал каждый живой человек в радиусе мили, – нет, двух миль.

По ком она плакала?

По Гранту Берчу и его сломанному запястью. По миссис Касл, и ее больным «нервам». По отцу Морана, и его алкогольной зависимости. По тому бедному мальчишке, которого Барсук скормил своим доберманам. По Хлюпику, которой родился недоношенным. По цветам, которые завянут летом. И даже если вы продеретесь сквозь колючие заросли ежевики, и в рассыпчатой каменной кладке найдете вход в затерянный туннель, то даже в его гулкой пустоте, глубоко под землей, даже там, я уверен, этот пронзительный вопль – крик души – найдет вас. Даже там.

Камни

Никто не может в это поверить.

Газетам запретили писать о том, какой из наших военных кораблей подбили первым, – у СМИ были связаны руки Договором о Неразглашении. Но теперь вся информация просочилась на ВВС и ITV. Подбили «Шеффилд». Крылатая ракета «Экзосет», выпущенная истребителем «Супер-Энтендар», попала точно в цель. Мы все – я, мама, папа и Джулия – сидели в зале (впервые, кажется, за много лет) и смотрели телевизор в полной тишине. Это было не кино. Лишь нечеткое фото дымящегося корабля. За кадром диктор, Брайан Ганрахан, рассказывал о том, что для спасения выживших были задействованы вертолеты и подоспевший на помощь военный корабль «Стрела». «Шеффилд» еще не затонул, но в условиях Южно-атлантической зимы – это вопрос времени. 40 матросов до сих пор не найдены, и примерно столько же получили серьезные ожоги. Все мы думали о Томе Юи. Это, наверно, прозвучит ужасно, но каждый житель Блэк Свон Грин чувствовал облегчение от того, что подбили именно «Шеффилд», а не «Ковентри». И все же – это катастрофа. До сегодняшнего дня Фолклендские острова были чем-то вроде Кубка Мира. У Аргентины есть своя довольно сильная футбольная команда, но по военным меркам – это лишь республика маринованной говядины. Стоило только взглянуть на то, как наши военно-морские силы покидали порты Плимута и Портсмута три недели назад, и не было сомнений в том, что Великобритания раздавит Аргов, как букашек. Оркестры играли на набережной и женщины махали платочками и сотни тысяч яхт сигналили им вслед и пожарные баржи запускали в небо водяные дуги. В распоряжении нашего командования боевые корабли «Гермес», «Неуязвимый», «Прославленный», парашютно-десантные войска, военно-воздушные силы. А так же десятки видов крылатых ракет: «Пумы», «Рапиры», «Волнорезы», подводные торпеды и кучи других. В то время как аргентинские боевые корабли похожи скорее на ржавые корыта, названные в честь Испанских генералов, носивших нелепые усы. Александр Хейг, конечно, не решался признать, что США поддерживает нас, на случай если Советский Союз примет сторону Аргов, но Рональд Рейган был категоричен – он был за нас. (*Алексндр Хейг – гос-секретарь США в 1981-1982 гг*)

Но теперь мы почувствовали, что можем проиграть.

Наше Министерство Иностранных Дел пыталось возобновить переговоры, но эти упыри послали их к черту. У нас раньше закончатся корабли, чем у них – крылатые ракеты. И они рассчитывают именно на это. И ведь они могут оказаться правы! На площади, напротив дворца Леопольдо Галтиери в Буэнос-Айресе тысячи людей скандировали: «Мы чувствуем твое величие!», снова и снова. Одна мысль об этом не давала мне спать по ночам. Галтиери стоял на балконе и наслаждался славой. Какой-то молодой человек заорал в камеру: «Сдавайтесь! Валите домой! Англия больна! Англия умирает! История на нашей стороне – Мальвинские острова принадлежат Аргентине!»

– Стая гиен. – Заметил отец. – Могли бы проявить хоть каплю уважения. Там же люди погибли, Господи-Боже! Вот в этом разница между нами. Ты только посмотри на них!

Отец пошел спать. В последнее время он спит в комнате для гостей, из-за проблем со спиной. Хотя мама говорит – это потому, что он слишком ерзает во сне. Я думаю, что и то и другое. Сегодня вечером они поссорились прямо за столом, во время ужина. На глазах у нас с Джулией.

– Я тут подумала…

– Так-так. – Шутливо перебил отец – он любил так делать.

– … сейчас самое время построить сад камней.

– Зачем тебе каменоломня в саду?

– Не «каменоломня», а «сад камней», Майкл.

– Ты уже получила свою изысканную кафельную плитку от Лоренцо Хассингтри. – Отец включил свой «будь-разумной-дорогая» голос. – Зачем тебе новая гора грязи с камнями в саду?

– Причем тут грязь? Сад камней делают только из камней. Ну и воду надо будет подвести, я думаю.

Отец издал фальшивый смешок.

– Что значит «подвести воду»? У нас дома есть вода.

– Я говорю о декоративном прудике. Ну, то есть скорее о фонтане или небольшом каскадном водопаде.

– Ох. – Отец издал свой коронный «вы-только-послушайте-ее» смешок.

– Майкл, мы уже много лет пытаемся придумать, что сделать с тем бесхозным участком земли рядом с розовой клумбой.

– Это ты пытаешься что-нибудь придумать. Я не пытаюсь.

– Нет, мы обсуждали это перед Рождеством. Ты сказал: «может быть в следующем году». И то же самое ты говорил и в позапрошлом году, и в поза-позапрошлом. Кроме того, ты сам очень хвалил сад камней на заднем дворе у Брайана.

– Когда?

– Прошлой осенью. И Эллис сказала: «В вашей оранжерее сад камней будет выглядеть завораживающе», и ты согласился с ней.

– Твоя мать – не человек, она – диктофон. – Сказал отец Джулии.

Джулия молчала – она не хотела участвовать в этом.

Отец сделал глоток воды.

– Что бы я ни сказал тогда Эллис, я говорил это не серьезно. Я просто пытался быть вежливым.

– Жаль, что твоя вежливость не распространяется на твою жену.

Мы с Джулией переглянулись.

– Хорошо. О каких масштабах мы говорим? – Устало спросил отец, насаживая на вилку горошины. – Каким он будет, этот твой «сад камней»? Размером с национальный парк «Лэйк-Дистрикт»?

Мама потянулась за журналом на полке.

– Что-то вроде этого…

– А, я понял. В «Космополитене» появилась специальная статья о «садах камней», и теперь, естественно, тебе нужен точно такой же…

– У Кейт прекрасный сад камней. – Сказала Джулия. – Обсаженный вереском.

– Везет же Кейт. – Отец нацепил на нос очки и стал листать журнал. – Это очень мило, Хелен, но они используют здесь итальянский мрамор.

Мамино: «именно так», прозвучало с подтекстом: «и я тоже хочу итальянский».

– Ты хоть представляешь себе сколько стоит такой мрамор?

– Не просто представляю, я знаю. Я звонила ландшафтному дизайнеру в Киддерминстер.

– Я не собираюсь платить кучу денег за кучу камней. – Отец бросил журнал на пол.

Обычно в такой ситуации мама опускает голову и замолкает, но не в этот раз.

– Значит, ты считаешь, что это вполне нормально – тратить шестьсот фунтов на членскую карту гольф-клуба, где ты почти не появляешься, но если я хочу украсить наш дом – то это ненормально, так?

– Я уже объяснял тебе, – отец старался не кричать, – тысячи и тысячи и тысячи раз, что гольф-клуб – это место, где заключают сделки. Включая повышения. Нравится это тебе или нет, но это так. И Крэйг Солт, увы, не играет в гольф на совещаниях.

– Перестань тыкать в меня вилкой, Майкл.

Но отец не опустил вилку.

– Я содержу эту семью, я кормлю и одеваю вас, и я думаю, что имею право тратить хотя бы малую часть своих денег так, как считаю нужным.

Пюре у меня в тарелке стало холодным.

– То есть, – мама сложила салфетку, – по-твоему, у меня вообще нет права голоса? Все решения принимаешь ты?

Отец закатил глаза (если б я так сделал – меня б убили).

– Так, Хелен, оставь этот свой «феминизм» для своих подруг. Прошу тебя. У меня был тяжелый день.

– Ты сколько угодно можешь приказывать своим подчиненным в супермаркете, Майкл. – Мама шумно собрала тарелки со стола и понесла на кухню. – Но – не здесь. Прошу тебя. У меня был тяжелый день.

Отец смотрел на то место, где она сидела только что.

– Ну, Джейсон, как дела в школе?

Мой желудок завязался в узел. Палач заблокировал «неплохо».

– Джейсон. – Голос отца был горячим и красным. – Я задал тебе вопрос.

– Хорошо. (на самом деле плохо. Мистер Кемпси заметил хлебные крошки в моей нотной тетради и отчитал меня за это. А мистер Карвер сказал, что во время хоккейного матча я был «полезен как третья нога»)

Мы слышали, как мама складывает тарелки в раковину.

Китайский нож звякнул о дно раковины.

– Прекрасно. – Сказал отец. – А ты, Джулия?

Джулия не успела ответить – на кухне раздался звон бьющейся посуды. Отец вскочил со стула.

– Хелен?

Его напускной покой исчез.

Вместо ответа мы услышали хлопок задней двери.

Отец подпрыгнул и побежал за ней.

Грачи кружили вокруг шпиля, над церковью Святого Гавриила.

Джулия надула щеки и тяжело выдохнула.

– Три звезды.

Я поднял четыре пальца.

– Это просто ссора, Джейс, – Джулия улыбнулась, стараясь держаться храбро. – Все родители ссорятся. Правда. Не беспокойся.

***

Вчера вечером миссис Тэтчер выступала на ВВС1 и просто измотала там одного некомпетентного недоумка с галстуком-бабочкой. Он говорил, что действия британских войск, потопивших аргентинский корабль «Генерал Велграно» вне Тотальной Зоны Отчуждения – это аморально и незаконно. (*Тотальная Зона Отчуждения – территория радиусом 350 километров вокруг Фолклендских островов, которую Британия считала своей, и 30 апреля 1982 года, было объявлено, что любое судно, попавшее в ТЗО будет атаковано и потоплено без предупреждения*) (Вообще-то, наши войска потопили «Велграно» несколько дней назад, но у газет лишь сейчас появились фотографии, и кроме того, с тех пор как был подбит «Шеффилд», мы потеряли всякое уважение к аргентинским ублюдкам). Витражные голубые глаза миссис Тэтчер были неподвижны, она неотрывно смотрела на этого олуха и объясняла, что вражеский корабль весь день двигался вдоль Зоны Отчуждения и несколько раз пересекал ее границу и снова покидал ее. Она сказала что-то вроде: «Отцы и матери нашей страны избрали меня и доверили мне кресло премьер-министра не для того, чтобы я рисковала жизнями их детей ради исполнения мелких буквоедских правил. Позвольте напомнить вам, что это война». Вся студия поддержала ее, и вся страна, я думаю, тоже. Ну, кроме Майкла Фута, Рэда Кена Ливингстона и Энтони Уэджвуда Бэнна и всех остальных чокнутых левых.

Миссис Тэтчер – крутая. Она такая сильная, спокойная и уверенная в себе. От нее гораздо больше пользы, чем от Королевы, которая, с тех пор как началась война, ни черта не сделала для своей страны. Представители некоторых стран, – например испанцы, – критикуют действия Британии, говорят, что нам не следовало обстреливать «Белграно», но, по-моему, единственная причина такой большой смертности среди аргентинцев в том, что остальные их корабли просто сбежали с поля боя в тот момент, когда надо было эвакуировать своих с тонущего крейсера. Наши силы ВМФ никогда-никогда-никогда не бросили бы своих на произвол судьбы. И, в любом случае, когда ты идешь в армию или во флот, в любой стране, то это твоя работа – рисковать жизнью. Военным ведь как раз за это и платят.

Теперь уже Галтиери пытается усадить нас за стол переговоров, но Мэгги сказала ему, что согласна обсудить с ним только одно – 502-ую резолюцию Совета Безопасности ООН, то есть безоговорочный вывод аргентинских войск с Фолклендских островов. Какой-то аргентинский дипломат в Нью-Йорке до сих пор твердит о том, что «Белграно», мол, был вне Зоны Отчуждения, и что Британия «больше не правит морями, и что она уже «уморила» всех своим «правлением». В «Дэйли мэйл» написали, что это типично для Аргентинских бумагомарак – каламбурить каждый раз, когда речь идет о жизни и смерти; и еще – что Аргентинцам стоило хорошенько подумать до того, как они водрузили свой идиотский бело-голубой флаг на территории нашей суверенной колонии. И я согласен с «Дэйли мэйл». Еще они пишут, что Леопольдо Галтиери вторгся на Фолклендские острова с одной лишь целью – отвлечь внимание от проблем в его собственной стране, где людей подвергают пыткам, убивают и сбрасывают с вертолетов в море. В «Дэйли мэйл» написали, что ура-патриотизм – это последнее убежище подлеца. «Дэйли мэйл» во всем правы, как и Маргарет Тэтчер. Англичане сейчас чувствуют моральный подъем. Люди стоят в многокилометровых очередях в больницах, чтобы сдать кровь. Мистер Уитлок на уроке биологии рассказал нам историю о двух патриотичных мальчишках, которые на велосипедах доехали до Ворчестерской больницы, чтобы сдать кровь (все знали, что он говорит о Гилберте Суинярде и Пите Рэдмарли). Но у них ничего не вышло – медсестра заявила, что они слишком молоды. И мистер Уитлок написал письмо Майклу Спайсеру, – члену Парламента, – письмо, в котором жаловался на то, что сынам Британии не позволяют внести свой вклад в общее дело будущей победы. Это письмо уже опубликовал «Малвернский вестник».

Ник Юи теперь купается в отблесках славы своего брата, Тома. Ник сказал, что «Шеффилду» просто не повезло. Наши системы противоракетной обороны теперь усовершенствованы и легко перехватят все «Экзосеты». А это значит, что мы скоро победим, и вернем себе острова. Газета «Sun» объявила конкурс – они платят 100 фунтов за лучшую анти-аргентинскую шутку. Я не умею придумывать шутки, но я веду свой «военный альбом» – вырезаю посвященные войне заголовки из газет и журналов. У Нила Броуса тоже есть такой альбом. Он считает, что подобная вещь будет стоить миллионы через двадцать-тридцать лет, когда Фолклендская война попадет в учебники Истории. Но все это волнение никогда не покроется и пылью и не сгинет в архивах и библиотеках. Ни за что. Я уверен, что люди всегда будут помнить о войне за Фолклендские острова – пока не погаснет Солнце.

Когда я вернулся из школы, мама сидела за столом на кухне, обложенная банковскими бумагами. Отцовский огнестойкий футляр для документов был вскрыт. Остановившись в дверном проеме, я спросил, хорошо ли она провела день.

– Не то что бы очень уж «хорошо». – Сказала она, не поднимая глаз от калькулятора. – Но это было настоящее откровение.

– Это хорошо. – С сомнением сказал я. Я съел лишь пару крекеров и запил их черничной газировкой. Есть было нечего – Джулия сегодня весь день дома готовится к экзаменам, и она уже опустошила холодильник, съела все пироги. Жадина.

– Что ты делаешь, мам?

– Катаюсь на скейтборде, разве не видно?

Мне следовало пойти к себе, но я зачем-то спросил:

– А что на ужин?

– Жаба.

Ненавижу ее сарказм. Я ведь всего лишь хотел поговорить.

– А разве не папа обычно занимается всей этой бумажной работой?

– Да. – Мама наконец-то посмотрела на меня. – И твоего отца ждет приятный сюрприз, когда он вернется. – В ее голосе было что-то гадкое. Мои внутренности завязались узлом, и я до сих пор не могу развязать их.

Уж лучше бы на ужин была «жаба» – это всяко вкуснее, чем консервированная морковь, тушеная фасоль и фрикадельки в собственном соку. В итоге на тарелке – оранжево-коричневая жижа. Мама очень хорошо готовит, но лишь в те дни, когда приезжают родственники. А сегодня все еще хуже: думаю, она устроила итальянскую забастовку, и будет травить нас консервами до тех пор, пока не получит свой сад камней. Но отца так легко не возьмешь, он съел свою порцию и сказал, что «это было восхитительно». Он даже не пытался скрыть сарказм. И мама тоже: «я очень рада, что тебе понравилось, дорогой», – сказала она (то, что мои родители говорят друг другу в последнее время, и то, что они имеют в виду – это совершенно разные вещи. Даже простые слова вежливости в их устах звучат, как отравленные). На десерт – яблочный пудинг. Сиропом я нарисовал на тарелке тропу – это была дорога наших пехотинцев. Я провел их сложным и извилистым путем, через заснеженную вершину заварного крема на пудинге – к победе в битве при Порте Стэнли.

Сегодня была очередь Джулии мыть посуду, но мы с ней в последнее время вроде как сдружились, поэтому я помог ей – протирал чистые тарелки полотенцем и складывал в шкаф. Мы с сестрой не всегда воюем, вот и сейчас она была добра ко мне настолько, что даже рассказала немного о своем парне Эване. Его мама играет в Бирмингемском Симфоническом Оркестре. Она – перкуссионист, и ее задача бить в цимбалы (это такие большие тарелки) и изображать раскаты грома с помощью литавров. Я очень смеялся, когда представил себе это.

С тех пор как папа с мамой стали ссориться, Палач особенно агрессивен, поэтому я не мог поддержать разговор с Джулией – и лишь слушал. Я постоянно думал о войне – война была первой моей мыслью утром и последней – ночью, перед сном, поэтому я был рад послушать Джулию, послушать о чем-нибудь мирном.

Вечернее солнце красным светом затопило землю между нашим садом и Малвернсом.

Я смотрел на тюльпаны – сливово-черные, масляно-белые и золотые, цвета яичного желтка.

Пока мы мыли посуду, родители, похоже, успели объявить перемирие (или, во всяком случае, договорились о временном прекращении огня), потому что теперь они спокойно сидели за столом и обсуждали сегодняшний день. Джулия спросила, не налить ли им по чашке кофе, и отец ответил: «это было бы очень мило с твоей стороны, дорогая», и мама сказала «спасибо, доченька». Мне даже показалось, что я просто неверно истолковал мамино поведение сегодня днем, когда застал ее за чтением отцовских бумаг. И у меня немного отлегло от сердца. Отец как ни в чем не бывало рассказывал маме забавную историю о том, как Крэйг Солт позволил стажеру Дэнни Лоулеру покататься на своей спортивной машине «Делориан». Поэтому вместо того, чтобы, как обычно, запереться у себя в комнате, я пошел в зал, включил телевизор и стал смотреть программу «Завтрашний мир».

Именно там, сидя на диване, я и услышал, как мама загнала отца в ловушку.

– Кстати, Майкл, скажи, а зачем ты перезаложил наш дом в банке «NatWest» в январе? Сколько там, пять тысяч фунтов, правильно?

Пять тысяч фунтов! Весь наш дом стоит двадцать две тысячи!

В «Завтрашнем мире» рассказывали о том, что в будущем, машины будут ездить самостоятельно, без помощи водителей, используя специальную электронную разметку на дороге. Автовладельцу будет достаточно лишь вбить в компьютер координаты пункта назначения. Эта система поможет полностью исключить дорожно-транспортные происшествия.

– Шарилась в моих бумагах, да?

– Ну, знаешь, просто хотела быть в курсе дел.

– И ты «просто» зашла в кой кабинет и «просто» залезла в мои бумаги.

Папа, не надо! Хотел крикнуть я. Не говори этого!

– Ты это серьезно? – Мамин голос дрожал. – То есть мне запрещено входить в твой кабинет? И мне запрещено трогать твои картотечные шкафчики?

Отец промолчал.

– Может это прозвучит несколько старомодно, но мне кажется, что если жена находит среди бумаг мужа запись о скрытых от нее 5 тысячах фунтов, то она имеет полное право услышать ответы на свои вопросы.

(Меня бросило в дрожь и затошнило.)

– И с чего это у тебя вдруг взялся такой живой интерес к бухгалтерии? – Наконец сказал отец.

– Зачем ты перезаложил наш дом?

Ведущий «Завтрашнего мира» приклеил себя к потолку вниз головой. «Британские ученые разработали химический состав, который сильнее гравитации. – Ухмыляясь, сказал он. – Можете не сомневаться».

– Так, понятно. Ты всерьез думаешь, что я обязан отчитываться перед тобой, не так ли?

– Да, именно так я и думаю.

– Это перепланирование.

Мама усмехнулась.

– Ты пытаешься сбить меня с толку терминологией?

– Это не терминология. Это перепланирование. Только, пожалуйста, не надо истерить…

– Не надо «истерить»? А как мне еще реагировать, Майкл? Ты используешь наш дом в качестве залога, а потом деньги маленькими порциями уходят непонятно куда. Или, может быть, непонятно кому?

– На что это ты намекаешь? – Тихо сказал отец.

– Я вежливо спрашиваю тебя, что происходит. – Мама словно сама испугалась своих слов и пошла на попятную. – И все, что я слышу в ответ – это отговорки. Ты можешь сказать мне, что происходит? Пожалуйста. Потому что я не понимаю, что…

– Вот именно, Хелен! Спасибо! Спасибо, что сама озвучила эту мысль. Ты не понимаешь! Я перезаложил дом, потому что нуждался в деньгах! Я знаю, что вечно думать о деньгах – это удел мещан, но ты наверняка заметила, пока играла в Шерлока Холмса, что на нас висит огромная румяная ипотека, и нам нужны деньги, чтобы оплачивать ее! Твоя изумительная плитка на кухне и твой новый изумительный фарфор фирмы «Doulton», который мы ставим на стол лишь два раза в году, чтобы произвести впечатление на Эллис и Брайана – за все это нужно платить! Когда ты требуешь обменять свою машину на более новую модель лишь потому, что у «старой» модели прикуриватель вышел из моды – за это тоже нужно платить! И вот теперь, теперь ты решила, что жизнь не имеет смысла без… без новых удивительных экспериментов в области ландшафтного дизайна!

– Потише, Майкл. Дети услышат.

– Раньше тебя это не беспокоило.

– Так, теперь уже ты истеришь.

– Я? Истерю? Отлично. Ты хотела, чтобы я что-нибудь предложил, Хелен. И вот мое предложение: я предлагаю тебе проводить жизнь на корпоративных собраниях, я предлагаю тебе выслушивать жалобы от сотрудников каждый раз, когда твое начальство задерживает зарплату, я предлагаю тебе выслушивать выговоры от начальства каждый раз, когда ты отсылаешь им отчеты со слишком низкими цифрами в графе «прибыль». Я предлагаю тебе наматывать по двадцать, двадцать пять, тридцать тысяч миль каждый год по всей гребаной Англии! И тогда, тогда, может быть, я позволю тебе разговаривать со мной таким тоном. Но пока этот день не настал, я был бы благодарен, если бы ты избавила меня от допросов с пристрастием насчет того, как я оплачиваю твои счета. Вот мое предложение, Хелен.

Отец громко зашагал наверх.

Он гремел дверцами картотечных шкафчиков в кабинете.

Мама не сдвинулась с места. Я боялся услышать ее рыдания.

Я смотрел «Завтрашний мир», и мечтал, что экран растворится – и я смогу сбежать туда, просто переступив из зала в «Завтра».

***

Война удивительна: в ней может победить даже тот, кто понес самые большие потери. Пока что новости плохие. Брайан Ганрахан сказал, что высадка в бухте Сан-Карлос стала самой кровопролитной для Королевской Морской Пехоты со времен Второй Мировой. Наши радары плохо работали из-за холмистой местности, и мы не видели истребителей до тех пор, пока они не оказались прямо над нами. Чистое, безоблачное утро стало настоящим подарком для аргентинцев. Они атаковали основные корабли, и поначалу не трогали транспортеры с пехотинцами, ведь они знали, что если главные суда пойдут ко дну, то добить пехоту на побережье – дело техники. Крейсер «Ардент» был потоплен первым. Крейсер «Удивительный» – получил серьезную пробоину. Крейсеры «Антрим» и «Аргонавт» успели отступить. Весь день по телеку показывали одни и те же фотографии. Вражеские истребители «Дассо Мираж 3», заполонившие небо. Столб черного дыма над крейсером «Ардент». И, наконец, впервые нам показали сами Фолклендские острова. Совершенно голые – ни деревьев, ни домов, ни изгородей – серо-зеленая пустыня. Джулия сказала, что это похоже на Гебридские острова, и я думаю, она права. (Мы были там три года назад – самые дождливые выходные в истории семьи Тейлоров. Но и самые лучшие. Мы с отцом всю неделю играли в настольный футбол. Я – за «Ливерпуль», он – за «Ноттингем форрест»). Брайан Ганрахан сообщил, что катастрофы удалось избежать лишь благодаря контратаке наших истребителей «Си-Харриер». Он рассказал, что прямо у него над головой из подбитого вражеского «Дассо Миража 3» катапультировался пилот – и в следующую же секунду истребитель рухнул в море.

О судьбе крейсера «Ковентри» ничего не сообщали.

Бог знает, кто сейчас выигрывает, а кто проигрывает. Ходят слухи, что Советы снабжают Аргентинцев фотографиями со спутника, поэтому те всегда точно знают, где располагаются наши корабли. (Брежнев умирает, или уже умер, поэтому можно лишь догадываться о том, что происходит в Кремле) Нил Броус говорит, что если эти данные подтвердятся, то Рональд Рэйган будет обязан вмешаться – потому как и мы и американцы состоим в НАТО. И если США вмешается, начнется Третья Мировая.

«Дэйли мэйл» опубликовали всю ту ложь, которой аргентинское правительство кормит своих людей. Я был просто в ярости. Джон Нотт, наш Министр Обороны, никогда не стал бы нам врать!

Джулия спросила, с чего я взял, что нам не врут?

– Мы британцы, – сказал я, – зачем правительству врать нам?

– Для того, – ответила Джулия, – чтобы убедить нас в том, что все идет как надо, в то время как на самом деле мы в жопе.

– Но… нам не врут.

– Именно так сейчас говорят аргентинцы. – Сказала Джулия.

Это вывело меня из себя. Сейчас, пока я окунаю свою перьевую ручку в чернильницу, где-то над Южной Георгией вдребезги разбивается вертолет. (*Южная Георгия – остров в Атлантическом океане, рядом с Фолклендскими островами, так же ставший частью конфликта между Британией и Аргентиной*). Пока я рисую в своей тетрадке окружность с помощью циркуля, крылатая ракета врезается в истребитель. И когда окружность будет закончена, валлийский гвардеец получит пулю в глаз.

Как люди вообще могут жить, зная, что где-то там происходит все это?

Я как раз вернулся из школы и зашел к себе в комнату, чтобы снять школьную форму, когда в окно увидел, как на Кингфишер Медоус появился роскошный серебристый «Лэндкрузер». Он заехал к нам во двор и начал парковаться прямо под моим окном. На улице весь день моросило, и, выйдя из машины, Эван накинул капюшон – так что я не мог толком разглядеть парня своей сестры. Я, честно говоря, предполагал, что он будет похож на принца Эдварда, но я ошибся – он был огненно рыжий, лицо покрыто брызгами веснушек, походка пружинистая, как у баскетболиста. На нем: рубашка персикового цвета и сверху джемпер цвета индиго, широкие штаны, такие, знаете, висящие на бедрах, с ремнем с огромной пряжкой, и остроносые ботинки с белыми носками. В общем, одет он был по последней моде – сейчас все так ходят. Я крикнул: «Джулия! Эван приехал!» Наверху раздался грохот – Джулия уронила один из своих пузырьков. «Черт!» (я никогда не понимал, чем все девчонки занимаются у себя в комнатах прежде, чем выйти на люди… Джулия может сидеть за запертой дверью часами. Дин Моран говорит, что его сестра такая же). Потом она крикнула:

– Ма-а-ам! Впусти его!

Мама уже спускалась. Я, как снайпер, занял позицию наверху – глядя на них сквозь балюстраду лестницы.

– Эван, я полагаю. – Сказала мама голосом, которым обычно пугают детей. – Рада, наконец, познакомиться с тобой.

Но Эван совсем не выглядел напуганным.

– Я тоже рад, миссис Тейлор. – Его голос звучал серьезно и вполне естественно.

– Джулия много рассказывала о тебе.

– Ой. – Он неловко улыбнулся. – Это плохо.

– Нет-нет-нет, – мамин смех был похож на брошенные в воздух конфетти. – Только хорошее.

– Про вас она мне тоже много чего рассказывала.

– Хорошо, хорошо. Что ж, я думаю, тебе лучше зайти и подождать внутри, пока Джул заканчивает свои… дела.

– Спасибо.

Мама закрыла дверь.

– Джулия говорила, что ты учишься в частной Соборной школе? Одиннадцатый класс?

– Точно. На одни пятерки, как и Джул.

– Угу, и тебе, ну, нравится?

– Что именно – моя школа или учиться на пятерки?

– Эм… – Мама пожала плечами, – школа.

– Там все очень строго. Но я не жалуюсь.

– Ну, знаешь, традиции ведь тоже очень важны.

– Абсолютно согласен, миссис Тейлор.

– Что ж, – мама посмотрела на потолок, – пока Джулия собирается, я могу предложить тебе чаю или кофе.

– Это очень мило, спасибо. Но день рожденья моей матери всегда начинается вовремя, как военный парад. И если я опоздаю, меня казнят на рассвете.

– Ох, как я ее понимаю! Брат Джулии обычно спускается к ужину только когда все уже остыло. Это ужасно раздражает. Но я все же надеюсь, что ты как-нибудь составишь нам компанию за семейным ужином. Папа Джулии просто мечтает с тобой познакомиться.

(Вот это новость!)

– Я не хотел бы навязываться.

– Но что ты!

– Я, ну, я, знаете ли, вегетарианец.

– Тогда это прекрасный повод для меня достать все свои книги рецептов и приготовить что-нибудь интересное. Если только ты пообещаешь разделить с нами ужин как-нибудь.

(отец называет вегетарианцев – «котлетофобы»)

Эван вежливо улыбнулся, но так и не сказал «да».

– Что ж, вот и славно. Так, я сейчас схожу наверх, проверю, знает ли Джулия, что ты ждешь ее. Подожди еще пару минут, хорошо?

Эван разглядывал наши семейные фото над телефоном (среди которых – фото маленького Джейсона; я покрываюсь потом стыда каждый раз когда, смотрю на этот снимок, но родители не разрешают снять его). Я разглядывал Эвана – это загадочное создание, которое, вопреки здравому смыслу, предпочитает проводить свое свободное время с моей сестрой. Он даже тратит на нее деньги – покупает ожерелья, украшения и прочее барахло. Зачем?

Эван не выглядел удивленным, когда заметил, как я спускаюсь по лестнице.

– Ты Джейсон, верно?

– Нет. Я – «Оно».

– Да брось! Она называет тебя так только когда злится.

– То есть каждую минуту, каждого часа, каждого дня.

– Неправда. Это совсем не так. И, – Господи! – ты бы слышал, как она назвала меня, когда я однажды умудрился не заметить ее новую прическу. – Он состроил весело-виноватую гримасу. – А ведь она весь день провела в парикмахерской.

– И как же?

– Если я скажу это вслух, – он понизил голос, – штукатурка начнет осыпаться с потолка, а обои отклеятся от стен. Я не хотел бы превратить ваш дом в руины с помощью этого «заклинания», твоим родителям это вряд ли понравится. Прости, есть вещи, которые должны оставаться неназванными.

Это, наверно, клево – быть Эваном. Быть остроумным. Говорить длинными предложениями. Что ж, пожалуй, Эван – это не самый худший вариант зятя.

– Можно я посижу в твоем «Лэндкрузере»?

Эван посмотрел на свои часы «Sekonda» (толстые, с металлическим ремешком).

– Конечно, почему нет?

– Ну, и как тебе?

Руль, обтянутый замшей. Салон, отделанный красной кожей и темным деревом, с хромовыми вставками. Моя ладонь легла на теплый рычаг коробки передач. Сиденье мягкое, с боковой поддержкой и подогревом, словно обнимало меня. Приборная панель зажглась призрачным светом, когда Эван вставил ключ в зажигание. Иглы-стрелки тахометра и прочих датчиков ожили и задвигались. Облако смолистого дыма вырвалось из выхлопной трубы, и потянулось вдоль улицы, сдуваемое ветром. Из спрятанных в дверях колонок и сабвуферов заиграла невероятная музыка («Heaven», – гордо сказал Эван, – «Talking heads». Дэвид Бёрн гений». Я просто кивнул, наслаждаясь чистотой звука). На зеркале висел освежитель воздуха, с цитрусовым запахом. На приборной панели – наклейка: пацифистский знак.

Господи! Да если б у меня была такая тачка, я бы сбежал из Блэк Свон Грин быстрее, чем сверхзвуковой истребитель «Супер-Этендард». Подальше от двух- трех- четыре- и пятизвездочной родительской ругани. Подальше от школы и Росса Уилкокса и Гарри Дрэйка и Нила Броуса и мистера Карвера. Я бы наверно, взял с собой Дафну Маддэн – но только ее, и никого больше. Я бы летел на полной скорости и перепрыгнул бы через Ла-Манш, использовав белые скалы Дувра в качестве трамплина, – я взлетел бы к небу, как Ивил Книвил, и устремился бы в сторону заката (*Ивил Книвил – американский трюкач, получивший мировую известность благодаря смертельно-опасным трюкам на мотоцикле*). Мы с Дафной приземлились бы на побережье Нормандии, и устремились бы на юг, – и уже там я подделал бы документы, соврал бы насчет своего возраста и устроился работать на винограднике или на лыжном курорте. Мои стихи купило бы издательство «Faber and Faber», и на обложку моей книги я бы поместил свой портрет, нарисованный знаменитым художником. И каждый модный фотограф в Европе мечтал бы устроить фотосессию с Дафной. И все учителя моей школы хвастались бы тем, что я учился в Блэк Свон Грин, и даже поместили бы памятную табличку на фасаде, с моим именем, но я бы никогда, никогда, никогда не вернулся назад в Ворчестершир.

– А давай меняться, – сказал я, – я тебе – свой Биг-Трак, а ты мне – свой «Лэндкрузер». Мой Биг-Трак можно запрограммировать – там больше двадцати функций.

Эван сделал вид, что борется с соблазном сказать «да».

– Я бы с радостью, но у вас в Ворчестере везде одностороннее движение, так что даже твой Биг-Трак с его двадцатью функциями вряд ли разберется. Извини. – От него пахло мятным Тик-Таком и «Олд-спайсом».

Джулия постучала ногтем по окну с моей стороны – она смотрела на меня с веселым недоумением. И я вдруг понял, что моя надоедливая сестра – самая настоящая девушка: темная губная помада, и ожерелье голубого жемчуга на шее, подаренное бабушкой. Я опустил окно. Джулия посмотрела на меня, потом на Эвана, потом на меня.

– Ты опоздал.

– Я опоздал? – Эван сделал музыку потише.

И они улыбнулись друг другу.

Интересно, а мои мама с папой тоже когда-то так же нежно улыбались друг другу?

Наша столовая тихо вибрировала, так, словно где-то сейчас взорвалась беззвучная бомба. Я, мама и Джулия – мы слушали радио, задержав дыхание. Диктор сообщал об очередном подбитом корабле. Крейсер «Ковентри» был пришвартован в северном порту Пэддл-айлэнда вместе с фрегатом «Броадсворд». Два вражеских истребителя внезапно возникли на радаре на 14 часов. «Ковентри» выпустил по ним несколько крылатых ракет, но промахнулся, и истребители успели сбросить свои 1000-фунтовые бомбы. Одна из них просто утонула, другие три пробили обшивку корабля и взорвались где-то внутри, в самом корпусе, вырубив все электронные системы на борту. Пожарных нарядов не хватало, и в течение нескольких минут «Ковентри» уже был охвачен огнем. Из Сан-Карлоса вылетели вертолеты, чтобы помочь эвакуировать команду, и спасти от смерти барахтающихся в ледяной воде матросов. Уцелевшие были доставлены во временный палаточный лагерь. Раненых сразу переправляли в плавучий госпиталь.

Я не помню, какая новость шла после этой.

– Он сказал «девятнадцать человек». А сколько их там всего? – Прошептала мама сквозь пальцы.

Я знал ответ, ведь я вел свой «военный альбом».

– Около трехсот.

Джулия подсчитала в уме.

– Вероятность, что Том жив, более девяноста процентов.

Мама побледнела.

– Ох, его бедная мать. Она должно быть поседела уже.

– Да, и бедная Дэбби Кромби. – Сказал я.

– Причем здесь Дэбби Кромби? – Спросила мама.

– Дэбби – девушка Тома. – Сказала Джулия.

– Ох. – Выдохнула мама.

Для государств война – это раздел территории. Для солдат – это лотерея.

Было уже без пятнадцати восемь, а школьный автобус все не ехал. Пение птиц в кроне дуба было похоже на смесь звуков перестрелки с азбукой морзе. Шторы на втором этаже «Черного лебедя» отдернулись, и, мне кажется, я заметил лицо Исаака Пая, подсвеченное утренним солнцем. Он злобно смотрел на нас. Мы ждали Ника Юи, он всегда приходил последним, ведь он живет аж на Хейк Лэйн.

– Моя мама пыталась дозвониться миссис Юи. – Сказал Джон Туки. – Но у нее все время занято.

– Пол деревни пыталось ей дозвониться, – сказала Дафна Маддэн. – Наверно, поэтому никто и не смог.

– Да, – согласился я, – линия перегружена.

– Бум-бум-бум! – Начал скандировать Хлюпик. – Бум-бам-бум!

– Заткни свою пасть, Хлюпик. – Рявкнул Росс Уилкокс. – Или я тебя сам заткну.

– Не ори на Хлюпика. – Сказала ему Дафна. – Он не виноват, что у него винтиков не хватает в башке.

– Заткни свою пасть, Хлюпик! – Крикнул Хлюпик. – Или я тебя сам заткну.

– С Томом все в порядке, – сказал Грант Берч. – Мы бы давно уже знали, если бы что-то случилось.

– Да, – сказал Филипп Фелпс, – Мы бы давно уже знали.

– Фелпс теперь работает твоим ручным эхо, да? – Сказал Росс Уилкокс, и добавил: – С чего ты взял, что «вы бы давно уже знали»?

– А очень просто: я узнаю последние новости из первых уст. – Огрызнулся Берч. – Мой отец и отец Тома выросли вместе. Они общаются.

– Ну, коне-е-ечно, Берч. – Ухмыльнулся Уилкокс.

– Можешь мне поверить. – Берч все еще ходил с гипсом на запястье, поэтому Уилкокс мог свободно высмеивать его. Но… все мы знали, что Берч – злопамятный.

– Эй! Смотрите! – Гэвин Колли указал пальцем вдаль.

Гилберт Суинярд и Пит Рэдмарли появились на перекрестке.

– Они, должно быть, ходили на Хейк Лэйн. К дому семьи Юи. Хотели узнать, что с Томом, как у него дела.

Суинярд и Рэдмарли почти бежали.

Я хотел спросить «а где Ник?», но Палач заблокировал слово «Ник».

– А где Ник? – Спросил Даррен Крум.

Вдруг из кроны дуба с оглушительным шумом вылетели сотни птиц – так быстро, словно кто-то выстрелил ими. И все мы – все, кто стоял на остановке – подпрыгнули от испуга. Это выглядело очень странно: птицы описали над деревней круг, потом еще один – чуть длиннее, больше похожий на эллипс, и третий – чуть короче. Они летали по строго заданной траектории, словно исполняя чей-то странный приказ, а потом снова прошуршали у нас над головами и спрятались в кроне дуба.

– Может быть, Никсон разрешил Нику не приходить сегодня в школу? – Предположила Дафна.

Это была разумная догадка, но – потом мы увидели лица Суинярда и Рэдмарли.

– Твою м-мать… – прошептал Грант Берч.

– Я полагаю, вы все уже знаете, что… – мистер Никсон покашлял, прочищая горло, – что Томас Юи, выпускник нашей школы, был убит двадцать четыре часа назад в войне за Фолклендские острова. (он был прав – мы все знали. Когда мы ехали в школьном автобусе, Норманн Бэйтс включил радио, и мы услышали имя «Том Юи» в списке погибших)

– Томас Юи не был самым лучшим учеником, но и плохим его нельзя было назвать. Он влипал в истории, и в его личном деле есть записи о как минимум четырех проступках. И все же я могу сказать: мы с Томасом не держим (мрачная пауза)… не держали… (мрачная пауза)… зла друг на друга. Когда ко мне обратился сотрудник Королевского Военного Комиссариата с просьбой предоставить характеристику на Томаса, я, не покривив душой, написал о лучших качествах этого парня – о его храбрости и стойкости. Томас тоже ответил мне жестом доброй воли – он пригласил меня с женой в Портсмут, на церемонию отплытия крейсера «Ковентри». Никогда еще (по классу прокатился гул удивления – ученики не могли поверить, что у мистера Никсона есть жена, что в мире вообще существует женщина, которая по доброй воле вышла за него замуж. Мистер Никсон быстро подавил все шумы своим строгим взглядом)… никогда еще я не принимал приглашение на официальную церемонию с таким удовольствием и с такой гордостью. Попав в военную среду, изведав настоящей дисциплины, Томас, я помню, просто расцвел – он обрел там себя. Он вырос, возмужал и стал достойным представителем нашей школы и нашей деревни на службе у Ее Величества. Вот почему сегодня утром я чувствую тяжесть на сердце, тяжесть его смерти (мне показалось, или голос мистера Никсона дрогнул?) на борту крейсера «Ковентри». Тяжелое, тоскливое молчание в учительской и в этом зале говорят о том, что все вы тоже разделяете мое горе (мистер Никсон снял очки, и на секунду стал похож не на командира СС, но на человека, на уставшего отца). Семье Томаса я пошлю телеграмму с соболезнованиями, от имени нашей школы. И я надеюсь, что все вы, все, кто был близко знаком с семьей Юи, окажете им моральную и – если это необходимо – любую другую поддержку. Жизнь бывает жестокой, и все же нет ничего ужаснее, чем потерять сына или брата. (три девушки-одиннадцатиклассницы тихо плакали в углу. Мистер Никсон посмотрел на них, но в этот раз он, вопреки обыкновению, не использовал свой «заткнитесь-немедленно» взгляд. Он просто молчал – пять, десять, пятнадцать секунд. Я увидел, как переглянулись мисс Ронксвуд и мисс Вайч. «Он в порядке?» – взглядом спросила мисс Ронсквуд, и мисс Вайч чуть пожала плечами).

– Я надеюсь, – наконец, заговорил мистер Никсон, – что жертва, принесенная Томасом, заставит вас задуматься о насилии – военном или эмоциональном – и о его последствиях. Я надеюсь, что вы запомните этот случай – и поймете, что очень часто совершенно невинные люди платят по счетам других людей и умирают за других, менее достойных. Войны не возникают из ниоткуда. И поверьте мне, есть сотни людей, которые должны ответить за то, что произошло, за то, что не смогли предотвратить катастрофу. Я так же надеюсь, что теперь вы научитесь отличать настоящую жизнь от того, что… мы… нам… нам говорят с трибун… эти… эти эгоистичные п-позеры. – Никсон окинул взглядом зал. – Это все. – Он кивнул мистеру Кемпси, сидящему за пианино. Мистер Кемпси сказал нам открыть наши тетрадки с гимнами, и мы запели «О, услышь нас, когда мы взываем к тем, кто в опасности в море». Мы стояли и пели – в память о Томе Юи.

Обычно собрания в актовом зале состоят в основном из морализаторских речей, вроде «помогать людям – это хорошо» или «даже неудачник может преуспеть в жизни, если не будет сдаваться». Но сегодня… я не уверен, что даже учителя до конца поняли речь мистера Никсона.

Смерть Тома Юи убила во мне интерес к войне. Не было никакой возможности доставить его тело в Ворчестершир, поэтому хоронили его там, на островах, за которые он сражался. Жизнь так и не вернулась в нормальное русло. Переживать за «абстрактных» солдат – легко. Но когда кто-то умирает взаправду – это невыносимо. Войны длятся месяцы и годы. Вьетнамская длилась больше восьми лет. А сколько будет длиться наша? На островах уже окопалось 30-тысячное аргентинское войско. Наше войско насчитывает только 6000, и они до сих пор сражаются за свои позиции. Два из трех наших грузовых вертолетов, «Чинуков», пропали, когда был потоплен крейсер «Атлантика», и нашим солдатам пришлось пешком идти до Порта Стэнли. Черт, да даже у Люксембурга, я думаю, найдутся пара-тройка вертолетов! Почему у нас их нет? Ходят слухи, что Аргентинские пехотинцы отрезали все морские пути и вообще всю связь с островом Вознесения. И теперь у нас кончается горючее (это просто смешно). Гора Кент, Горы Близнецы, гора Тамблдаун – все эти укрепления совершенно не подготовлены для обороны. Брайан Ганрахан говорит, что единственное укрытие для пехотинца в той местности – это огромные валуны. Наши вертолеты не могут оказать поддержку с воздуха из-за тумана, снега, града и штормового ветра. Погода там нелетная, как в Дартмуде в январе. Военные не могут нормально окопаться – земля каменистая и к тому же промерзла на несколько метров вглубь, и несколько солдат даже получили травмы, пытаясь выкопать траншею (мой дедушка однажды рассказал мне, как его отец копал траншею в Пашендале в 1916 году). А восточная часть островов давно превратилась в настоящее минное поле. Заминировано все – пляжи, мосты, овраги. По ночам вражеские снайперы выходят на охоту, и ландшафт то и дело озаряется вспышками выстрелов, искрит, как провод при коротком замыкании. Пули градом летят во все, что начинает двигаться. Арги так транжирят патроны, словно у них бесконечный боезапас. Кроме того, наши люди не могут просто бомбить здания – мы ведь должны освобождать мирных жителей, а не убивать их. А их там не так уж и много. Генерал Галтиери знает, что зима на его стороне. Со своего балкона он кричит толпе, собравшейся на площади, что Аргентина будет драться до последней капли крови, до последнего выжившего.

Ник Юи так и не пришел в школу. Дин Моран видел его в магазине мистера Ридда – Ник покупал коробку яиц и средство для мытья посуды. Моран хотел сказать ему что-нибудь, но не смог подобрать слов. Он сказал мне, что лицо у Ника было мертвенно бледное.

На прошлой неделе «Малвернский вестник» вышел с фотографией Тома Юи на первой полосе. Он улыбался и отдавал честь в камеру, одетый в новенькую военную форму. Я вырезал эту фотографию и вставил в свой «военный журнал». В моем журнале уже почти закончились страницы.

Когда я в понедельник вернулся из школы, у нас во дворе, перекрывая проезд, валялись десять гранитных глыб, плюс пять мешков с надписью «дробленая ракушечная крошка». Плюс – огромный черепаший панцирь, который, как оказалось, был сделан из полкарбоната и привезен сюда, чтобы служить дном для нашего будущего прудика в саду камней. Мистер Касл стоял на стремянке и прибивал штакетины к забору, отделявшему наш сад от его сада.

– Это что такое? – Спросил он. – Твой отец собирается воспроизвести Висячие Сады в Вавилоне?

– Типа того.

– Я полагаю, где-то у вас в гараже припрятан промышленный подъемный кран?

– В смысле?

– Эти каменюки весят больше тонны. Их просто так с места не сдвинешь. Простой садовой тележки будет маловато, а если делать все в ручную – грыжи не миновать. – Мистер Касл улыбнулся и подмигнул мне. – Я был здесь, когда эти парни выгружали камни, и, поверь, им теперь надо будет долго лечиться.

Мама появилась дома через двадцать минут – злая, как Кинг-Конг. Я сидел в зале, смотрел «вести с полей» по телевизору, и слышал, как она говорит по телефону:

– Вы должны были привести их завтра! Вы должны были сложить их в саду, а не просто бросить посреди дороги! «Накладка»? «Накладка»!? Это не «накладка» - это тупость, это преступная халатность! Я из-за вас теперь не могу даже машину в гараж поставить. – Разговор закончился маминым воплем «я звоню адвокатам!» и ударом трубки о рычаг.

Когда папа пришел домой в семь вечера, он даже не упомянул о камнях во дворе. Ни единого слова. Но его молчание было весьма красноречиво. Мама тоже ничего не сказала про камни. Я буквально слышал напряжение между ними, оно потрескивало, как высоковольтный провод. Мама вечно хвастается перед гостями тем, что мы всегда ужинаем вместе («разделяем вечернюю трапезу») за одним столом. Ох, если бы она хоть раз устроила нам выходной – без дурацкой «вечерней трапезы». Джулия сегодня приложила все силы, чтобы избежать очередного скандала – она отчаянно тянула время, рассказывая родителям о том, как сегодня получила пятерку по Истории (она даже принесла вопросы к экзамену и зачитывала их) и мама с папой вежливо слушали ее, но я прямо чувствовал тяжесть этих гранитных глыб за окном, во дворе, ожидающих своей очереди.

Мама подала к столу пирог с патокой и ванильное мороженое.

– Я бы не хотел показаться ворчуном, Хелен, – начал отец, – и все же мне интересно: как мне теперь поставить машину в гараж?

– Рабочие приедут завтра и поставят все камни на свои места. Там возникла накладка с временем доставки. Они закончат завтра вечером.

– Это хорошо. Потому что в нашем страховом полюсе черным по белому написано, что мы не можем перекрывать подъезд к…

– Завтра, Майкл.

– Это просто прекрасно. И, кстати, очень вкусный пирог с патокой. Он из «Гренландии»?

– «Сэйнсберри».

От неожиданности я звякнул ложкой по тарелке.

– Я, конечно, не хочу вмешиваться, но все же…

(мамины ноздри раздулись, как у быка из мультика)

– … но все же, я надеюсь ты еще не заплатила эти людям?

– Нет. Я дала задаток.

– Задаток? Угу-у, понимаю. Мне просто интересно: ты ведь слышала все эти жуткие истории, когда клиенты оставляли задатки в разных сомнительных заведениях, у всяких ландшафтных дизайнеров, и потом не могли получить свои деньги назад. Удивительно, как легко мошенники обводят доверчивых покупателей вокруг пальца.

– Майкл, ты ведь сам говорил, что «умываешь руки» и ничего не хочешь больше не хочешь слышать о «саде камней».

– Да, говорил, – отец не мог скрыть удовлетворения, – но я не думал, что это закончится так – что я не смогу даже запарковать собственную машину в собственном гараже.

Что-то тихо треснуло и беззвучно разбилось – и я слышал эту беззвучность.

Мама просто встала из-за стола и вышла из комнаты. Она не злилась и не плакала, – все было гораздо хуже.

Отец просто смотрел на ее стул, так, словно она все еще сидела там.

– Мне на экзамене сегодня попался сложный вопрос. – Джулия накручивала локон своих волос на палец. – «Пиррова победа». Я не совсем понимаю, что это значит. Можешь ты мне объяснишь, пап?

Отец посмотрел на Джулию – долгий, тяжелый взгляд.

Но Джулия выстояла – не моргнула и не опустила голову.

Отец встал из-за стола и направился в гараж. Скорее всего покурить.

Между мной и Джулией стояла тарелка с остатками десерта. Какое-то время мы просто разглядывали разрезанный пирог.

– Что за победа?

– «Пиррова». Это из Древней Греции. Так говорят, когда ты выиграл сражение, но цена твоей победы оказалась столь высока, что лучше бы и не начинал войну. Очень полезное выражение, а? Что ж, Джейс. Похоже мы с тобой снова в ответе за грязную посуду. Ты что предпочитаешь – мыть или вытирать?

***

Вся Британия сияла – небо озарялось фейерверками – все это выглядело так, словно День Гая Фокса, Рождество и День Святого Георгия отмечались одновременно! Миссис Тэтчер появилась на Даунинг стрит 10. «Радуйтесь! Просто радуйтесь!» – говорила она. Мерцали вспышки фотоаппаратов, люди просто сходили с ума от восторга; толпа бесновалась вокруг нее так, словно она была не политиком, а группой «Rolling Stones». Все пели «Правь, Британия, морями! Британцы никогда не будут рабами!», снова и снова. (у этой песни вообще есть какие-то куплеты, или она целиком состоит из одного бесконечного припева?). Это лето не зеленое, оно красное, белое и синее – цвета Британского флага. Колокола звенели, маяки светили, на каждой улице, в каждой подворотне – праздник. Даже Исаак Пай устроил ночную вечеринку в «Черном Лебеде».

В Аргентине, между тем, если верить новостям, в больших городах начались бунты, с мародерством и стрельбой, и говорили, что политический переворот – лишь дело времени. «Дэйли мэйл» была забита статьями о храбрости и стойкости Британцев, и о том, как мудро Великобритания вела войну и победила. Ни один премьер-министр никогда не затмит Маргарет Тэтчер – если верить общественному мнению, она величайший политик всех времен и народов.

Мне бы тоже стоило радоваться, но…

Джулия читает «Гардиан», а в этой газете обычно пишут все то, чего не пишут в «Дэйли мэйл». Так вот, Джулия говорит, что большая часть Аргентинского 30-тысячного войска – это были новобранцы и индейцы. И эти «элитные подразделения» начали отступать к Порту Стэнли, стоило лишь нашим пехотинцам начать наступление. А тех, кого аргентинцы бросили защищаться, наши солдаты просто растерзали – подняли на штыки. Представь, кишки наружу! Такое чувство, что на дворе не 1982, а 1914. Первая Мировая. Брайан Ганрахан рассказывал по телевизору о том, как ему удалось взять интервью у одного из пленных. Оказывается, пленник даже не знал, что находится на Фолклендских островах, и тем более не знал, для чего их всех сюда привезли.

Джулия говорит, мы победили потому, что а) аргентинцы больше не могли покупать крылатые ракеты «Экзосет», б) их флот так и не покинул пределы базы на материке, в) у них закончились опытные пилоты.

Джулия говорит, что было бы гораздо дешевле перевезти всех фермеров с Фолклендских островов в Костуолдс, и раздать им землю там, чем ввязываться в войну. И еще она говорит, что никто будет платить за то, чтобы привести в порядок все то, что порушили военные, и что фермерские поля на островах теперь очень опасны, потому что там все на фиг заминировано. Естественно поиском мин никто заниматься не будет, и фермерам придется ждать, пока мины сами не выйдут из строя от старости и ржавчины.

А это случится лет так через сто.

Сегодня в «Дэйли мэйл» написали об интрижке Клиффа Ричарда и теннисистки Сью Баркер – был ли у них секс или они просто друзья? И ни слова о войне, о минах и о разрухе.

Том Юи написал письмо за день до того, как на «Ковентри» напали. Пару дней назад это письмо дошло до Блэк Свон Грин. Мама Дина Морана прочитала его, потому что она была крестной Тома. Наш морской пехотинец рассказывал, что все жители Фолклендских островов практикуют «внутрисемейное спаривание» («Честное слово, – писал Том, – здесь есть люди, которых, если подумать, можно назвать своими собственными отцами. И еще: недавно я встретил человека, который был уверен, что «Силиконовая долина» - это место, где живут женщины с силиконовой грудью. Я не шучу».)

Отец был прав, – но лишь отчасти, – когда предположил, что наш ландшафтный дизайнер кинул нас и сбежал. Когда в дизайн-студии перестали брать трубку, мама сама поехала в Киддерминстер и обнаружила там пустой офис с одиноким сломанным стулом в центре комнаты. Провода торчали из стен. Двое рабочих загружали ксерокс в грузовик. Они сказали маме, что фирма обанкротилась. Огромные гранитные булыжники пролежали у нас во дворе еще две недели, до тех пор, пока мистер Бродвоус не вернулся из Северного Девона. Мистер Бродвуос вроде как наш садовник. Сегодня утром в восемь он подъехал к нашему дому на грузовике. В кабине вместе с ним сидели два его сына – Гордон и Кит. А за рулем подъемника, едущего следом, сидел Даг, зять мистера Бродвоуса. Сначала они с отцом разобрали ворота, чтобы грузовик мог заехать на задний двор. Потом мы все очень долго копали яму для пруда. Было ужасно жарко, и мы все ужасно вспотели. Мама вынесла поднос с кофе и булками с маслом. Все вежливо поблагодарили ее, и она тоже очень вежливо сказала «пожалуйста». Отец послал меня в магазин к мистеру Ридду, на велике, купить газировки и шоколадных батончиков (мистер Ридд сказал мне, что сегодня самый жаркий день в этом году). Когда я вернулся домой, нам с Гордоном поручили таскать ведра с плодородным слоем почвы в дальний угол сада. Я не знал, о чем говорить с Гордоном. Гордон мой одногодка (но учится он в классе с очень низкой успеваемостью) и, кроме того, мой отец платил зарплату его отцу. Как же это неловко! Гордон тоже не был особо разговорчив, и я решил, что ему тоже неловко.

Лицо мамы становилось все более и более недовольным, потому что мы выкладывали булыжники в «саду камней» совсем не так, как она нарисовала на чертеже.

Когда мы засыпали дно пруда «дробленой ракушечной крошкой» и устроились в теньке перекусить, мама объявила, что хочет съездить в Тэксберри, пройтись по магазинам. Как только ее машина выехала на дорогу, мы вернулись к работе. Отец вздохнул и усмехнулся:

– Женщины, – сказал он. – Она годами пилила меня из-за этого «сада камней», и теперь, когда он почти готов, она отправилась за покупками...

Мистер Бродвоус кивнул. Но это был кивок садовника, а не союзника.

Когда мама вернулась, мистер Бродвоус с сыновьями уже уехали. Отец поручил мне наполнить пруд из садового шланга. Джулия уехала праздновать окончание учебного года (у нее в аттестате – одни пятерки) в клубе Tanya’s night в Ворчестере, вместе с Кейт, Эваном и другими друзьями. Отец сажал мелкие лохматые растения в щели между камнями.

– Ну? – Он махнул садовой лопаткой. – Каков вердикт?

– Очень мило. – Сказала мама.

И я почувствовал: она знает что-то, чего не знаем мы.

Отец кивнул.

– Ребята неплохо постарались, а?

– О да, очень неплохо.

– Мистер Бродвоус сказал, что это будет лучший садовый пруд в Блэк Свон Грин, когда растения пустят корни. А ты как – хорошо провела время в Тэксберри?

– Да, неплохо.

Из-за угла вдруг появился какой-то толстяк с нелепыми, словно купленными в магазине розыгрышей, бакенбардами. Он катил перед собой большую, белую, запечатанную бочку.

– Мистер Сакли, это мой муж, Майкл, и мой сын, Джейсон. Майкл, это мистер Сакли.

Мистер Сакли дернул головой: «как житуха?»

– Вот и пруд, мистер Сакли. – сказала мама.

Толстяк подкатил бочку к краю пруда, наклонил и открыл крышку. Вода хлынула в пруд, и вместе с ней туда упали две огромные рыбы. Не те, которых ты можешь купить в зоомагазине и в пластиковом пакете привезти домой. Эти рыбы – гора-а-аздо дороже.

– Карпы. – Сказала мама. – Японцы называют их «живые сокровища». Они символизируют долголетие. Живут больше ста лет. Скорее всего они и нас переживут.

Нос отца как-то странно, неестественно сместился в сторону.

– Ох, Майкл, я знаю, что это стоило очень дорого – перетащить эти камни сюда. Но ты подумай, сколько денег мы сэкономили, заказав гранит вместо мрамора. А ведь лучший пруд в Блэк Свон Грин заслуживает лучшую рыбу, не так ли? – Она повернулась к мистеру Сакли. – Напомните мне, как их зовут.

Мистер Сакли вылил последние капли из бочки.

– Кои. Карпы-кои.

– Кои. – Мама смотрела на карпов так, словно это ее дети. – Этот золотой будет «Моби», а пятнистого назовем «Дик».

Сегодняшний день оказался слишком уж полон событиями, и я надеялся, что мистер Сакли – был последним в списке. Но…

После чая я пошел в гараж – поиграть в дартс – и вдруг услышал, как хлопнула дверь.

– Отойди! – Мама визжала, ее голос дрожал от ярости. – Отойди! Грязная скотина!

Я выбежал из гаража и оказался в саду как раз в тот момент, когда мама бросила свою любимую чашку («Принц Чарльз и Принцесса Диана») в огромную цаплю. Цапля стояла среди камней. Чай выплеснулся из летящей чашки, и сотни мелких чайных капель, как созвездия, зависли в воздухе, словно при нулевой гравитации, подсвеченные лучами заходящего солнца. Чашка разлетелась вдребезги, ударившись о камни. Цапля раскинула свои огромные, ангельские крылья, и неторопливо, медленными белыми взмахами стала подниматься в небо. «Моби» барахтался в ее клюве.

– Отдай мою рыбу, тварь! – Кричала мама. – Чертова цапля!

Голова мистера Касла появилась над забором, как кукла в кукольном театре.

Мама, потрясенная, смотрела, как цапля медленно растворяется в небе.

Отец наблюдал за ней сквозь окно на кухне. Он не смеялся. Ведь он победил.

Если б я мог, я бы бил этот дебильный мир по его дебильным зубам до тех пор, пока этот дебильный мир не понял бы, что «не навредить» в тысячу раз важнее чем «выиграть».

Призраки

И вот он я, стою на пороге дома мистера Блейка, привязываю хлопковую нить к дверному молотку, и мне так страшно, что еще чуть-чуть – и я обделаюсь. Молоток тяжелый, латунный, в виде рычащего льва.

«Хулиганишь? Ай-яй-яй! Спать не ляжешь — так и знай: злое чудище придет и головку отгрызет».

У меня за спиной, вдали, на детской площадке, сидят ребята. Росс Уилкокс жестами подначивает меня: «давай, мол, не тормози». Дафна Маддэн сидит рядом с ним на шведской стенке. У нее над головой, подобно нимбу, светится уличный фонарь. Интересно, о чем она думает? Гилберт Суинярд и Пит Рэдмарли медленно раскручивают карусель и наблюдают за мной. Дин Моран и Плуто Новак сидят на детских качелях. Я вижу огонек сигареты в зубах у Новака. Это из-за него я стою сейчас здесь и рискую жизнью.

Мистер Блэйк забрал наш футбольный мяч после того, как мы в очередной раз запульнули его к нему на задний двор. И Новак сказал: «Старый хрыч, кажись, напрашивается на «вишневый стук». «Вишневый стук» – звучит почти поэтично, но на самом деле это довольно мерзкое занятие. Ты стучишь в дверь и убегаешь до того, как хозяин успеет открыть. И это лишь на первый взгляд выглядит как невинный розыгрыш. Но – смысл в том, чтобы довести свою жертву до ручки: кто это был? Ветер? Шкодливый ребенок? Или, может быть, кто-то следит за тобой, проверяет, дома ли ты, чтобы ночью влезть через окно в твою спальню и перерезать тебе глотку? Почему из всех домой, он выбрал именно твой дом?

Да уж, «вишневый стук» - штука ужасно неприятная.

Или во всем виноват Росс Уилкокс? Если бы он не тискал Дафну прямо у меня на глазах, я, может быть, просто свалил бы домой, едва услышав о «вишневом стуке». Я, может быть, не стал бы хвастаться, рассказывать историю о том, как мой двоюродный брат Хьюго однажды привязал конец хлопковой нити к дверному молотку и довел своих соседей до безумия бесконечным стуком в дверь с безопасной дистанции.

Уилкокс отмахнулся.

– Он увидит нить.

– Не увидит, – огрызнулся я. – если мы используем черную нить и будем отпускать ее после каждого стука, так, чтобы она стелилась по земле.

– Откуда ты знаешь это, Тэйлор? Сам-то ведь никогда ничего такого не делал.

– Еще как делал! Когда был в гостях у двоюродного брата. В Ричмонде.

– В Ричмонде? Где это, млять, вообще?

– Практически в Лондоне. Было очень весело.

– Должно сработать. – Сказал Плуто Новак. – Самое сложное: привязать нить.

– Для этого нужны яйца. – На Дафне были облегающие джинсы.

– Да ну, – я махнул рукой. – Проще простого.

На самом деле это совсем непросто – привязать хлопковую нить к дверному молотку, когда одно неловкое движение означает смерть. Мистер Блэйк смотрел девятичасовые новости – диктор рассказывал о войне в Бейруте. Из открытого окна пахло жареным луком. Говорят, у мистера Блэйка есть пневматическая винтовка. Он работал в Ворчестершире на фабрике по производству шахтерского оборудования, но потом его уволили, и с тех пор он бездельничает. Его жена умерла от лейкемии. У него есть сын, Мартин, ему где-то двадцать. Однажды ночью (если верить Келли Моран) они сильно поругались, и с тех пор Мартина никто не видел. Говорят, он пару раз присылал письма: одно – с буровой вышки где-то в северном море, другое – с консервного завода на Аляске.

Короче, когда речь зашла о том, чтобы привязать нить к дверному молотку, все пацаны дружно слились, и, услышав, что это готов сделать я, они были чертовски впечатлены. Но мои пальцы дрожали, пока я пытался завязать узел вокруг латунной львиной головы.

Готово.

У меня пересохло в горле.

Предельно осторожно я опустил молоток.

Самое главное теперь – не паниковать и не думать о том, что мистер Блэйк и мои родители сделают со мной, если узнают.

Я отступал, разматывая клубок ниток, стараясь двигаться медленно, так, чтобы не шуршать гравием под ногами.

Столетние деревья во дворе у мистера Блейка отбрасывали тигровые тени.

Ржавые петли ворот скрипнули, словно стекло, вот-вот готовое треснуть.

И вдруг я услышал как грохнуло, открываясь, окно. Я увидел дуло винтовки, и дробь угодила мне в шею.

Звук телевизора резко стих, и я понял, что окно на самом деле захлопнулось, а не открылось. И в шею мне попала совсем не дробь, а какая-то букашка.

– Ты бы видел свою морду, когда окно закрылось, – начал ухмыляться Росс Уилкокс, стоило мне вернуться на детскую площадку. – Небось в штаны наложил, а?

Но никто не поддержал его.

– Ну, он хотя бы сделал это, Уилкокс. – Сказал Пит Рэдмарли.

– Угу, – Гилберт Суинярд сплюнул, – кишка у него не тонка.

– Отличная работа, Джейс! – Сказал Дин Моран.

Я послал Дафне телепатический сигнал: а вот твой дебильный бойфренд зассал.

– Ну что, начнем танцы, малыши? – Плуто Новак встал со своей стороны детских качелей, и Моран грохнулся на землю и откатился прямо в грязь с хлюпающим звуком. – Давай нить, Джейсон (впервые он назвал меня «Джейсон», а не «Тэйлор» или «ты»). Пора преподать урок этому дрочиле.

Польщенный его тоном, я передал ему клубок.

– Эй, я хочу быть первым, Плут. – Сказал Пит Рэдмарли. – Это мои нитки.

– Ой, не гони, а? Ни хрена они не твои, ты стащил их у своей бабули. – Плуто Новак разматывал клубок пока взбирался на горку. – И вообще это серьезное дело, здесь нужно мастерство. Готовы?

Мы кивнули и замерли в невинных позах.

Плуто Новак слегка потянул за нить и осторожно отпустил.

Латунный лев ответил нам. Раз, два, три.

– Мастерство, – сплюнул Плуто. (немного его «мастерства» попало на меня).

На площадке повисла тишина, такая густая, что хоть ножом режь.

Плуто Новак, Суинярд и Рэдмарли переглянулись. И посмотрели на меня, так, словно я был одним из них.

– Да? – мистер Блэйк появился в прямоугольнике желтого света. – Кто здесь?

Это, думал я, пока моя кровь закипала в жилах, может плохо кончиться.

Мистер Блэк вышел на порог.

– Здесь кто-нибудь есть? – Он смотрел на нас.

– …отец Ника Юи продает старый Сузуки Тома Гранту Берчу… – говорил Пит Рэдмарли таким тоном, словно мы тут уже давным-давно сидим и общаемся.

– Берчу? Этому калеке?

– Сломанное запястье еще не делает человека калекой. – Сказал Суинярд.

Уилкокс, к моему удовольствию, не решился ответить на это.

Все это время мистер Блэк не сводил с нас своего испепеляющего взгляда. Наконец, он вернулся в дом.

Как только дверь за ним захлопнулась, Плуто Новак фыркнул:

– Да он, мля, в бешенстве.

– … в бешенстве. – Эхом отозвался Дин Моран.

Дафна Маддэн закусила нижнюю губу и покосилась на меня с едва заметной улыбкой.

Я привяжу пятьдесят нитей к пятидесяти дверным молоткам, мысленно сообщил я ей, только скажи.

– Гребаный мудила. – Буркнул Росс Уилкокс. – Он слеп, как чертов крот. Он же стоял на этой нитке.

– Да откуда ему знать, что там нить? С чего бы он начал ее искать? – Сказал Гилберт Суинярд.

– Дай мне попробовать, Плут. – Сказал Рэдмарли.

– Ни за что, Питти. Я сам еще не наигрался. Раунд два.

Молоток ударил раз, два –

Дверь тут же открылась, хлопковая нить выскользнула из рук Плуто Новака и упала на забетонированный пол площадки под качелями.

– Слушай, ты… – Рявкнул мистер Блэйк, обращаясь к несуществующему хулигану – никто не стоял у него в пороге и не дрожал от ужаса.

У меня было странное ощущение, что сейчас – это совсем не «сейчас».

Мистер Блэйк выбежал в сад, стараясь отыскать спрятавшегося в кустах мальчишку.

– И сколько Юи попросил за свой мотоцикл? – Спросил Суинярд у Пита Рэдмарли невинным голосом.

– Не знаю. – Сказал Рэдмарли. – Пару сотен, я думаю.

– Двести пятьдесят. – Встрял Моран. – Келли слышала разговор Исаака Пая с Барсуком Харрисом в баре «Черный лебедь».

Мистер Блэйк направлялся к нам (я старался не смотреть на него, и надеялся, что он меня не знает)

– Джайлс Новак. Я должен был сразу догадаться. Хочешь провести еще одну ночь в Аптонском КПЗ, а?

Уилкокс точно сдаст меня с потрохами, если дело дойдет до полиции.

Плуто Новак перегнулся через край горки и смачно харкнул.

– Ты маленький кусок дерьма, Джайлс.

– Это вы мне? Я думал, вам нужен тот пацан, который только что постучал в вашу дверь и сбежал.

– Не пудри мне мозги! Я знаю, это был ты.

– Я? По-вашему, я запрыгнул на эту горку прямо с вашего порога в один гигантский прыжок?

– Ну, и кто же это был, если не ты?

Плуто Новак презрительно усмехнулся.

– Кто был где?

– Отлично! – Мистер Блэйк сделал шаг назад – к своей двери. – Я вызываю полицию.

Плуто Новак скорчил рожу и заговорил карикатурным голосом, изображая мистера Блэйка: «Алло, полиция? Это Роджер Блэйк. Да, знаменитый безработный недотепа из Блэк Свон Грин, который любил избивать своего сына. Послушайте, мне нужна ваша помощь, офицер, тут какой-то мальчишка все время стучит в мою дверь и убегает. Нет, я не знаю, как его зовут. Нет, я не видел его, но это не важно – я хочу, чтобы вы приехали и арестовали его. Его надо хорошенько отметелить полицейской дубинкой по хребту. И я хотел бы сделать это сам, если вы не против».

То, что моя идея с хлопковой нитью привела ко всему этому, было ужасно.

– Твой папаша закончил жизнь в сточной канаве, – сказал мистер Блэйк ядовитым голосом, – и ты, похоже, тоже туда стремишься.

Моран чихнул – и целая бомба соплей вырвалась у него из ноздрей.

Вот реальная история жизни Джайлса «Плуто» Новака. Прошлой осенью учитель рисования мистер Данвуди пригласил тогдашнюю девушку Новака Колетт Турбот в свой Клуб Художников. В этот клуб можно было попасть только по приглашению учителя. Когда Колетт пришла, оказалось, что он пригласил только ее – они были вдвоем. Он сказал ей, что хочет сделать несколько фотографий – она должна позировать топлесс. Колетт отказалась. Тогда Данвуди сказал ей, что если она будет так бездарно транжирить подарки судьбы, то испортит себе будущее – выйдет замуж за дебила и будет до конца жизни работать кассиршей в продуктовом. Колетт просто ушла. На следующий день Плуто Новак появился на школьной парковке. С ним был его друг из Аптона, они взяли «Ситроен» мистера Данвуди и перевернули его. Собралась толпа.

– ЕСЛИ СКАЖЕШЬ КОМУ-ТО, ЧТО Я СДЕЛАЛ, Я РАССКАЖУ ВСЕМ, ПОЧЕМУ Я ЭТО СДЕЛАЛ. – Проорал Плуто в окно учительской.

Люди часто говорят: «плевать!». Но у Плуто Новака все немного иначе: «плевать!» – это первая заповедь в его личной религии.

Ну, в общем, мистер Блэйк успел сделать лишь пару осторожных шагов к своей двери, прежде чем Плуто Новак настиг его.

– Если говоришь так о чьем-нибудь отце, будь готов ответить за свои слова, Роджер. Давай-ка поговорим по-мужски. Ты и я. Здесь и сейчас. Или ты испугался? Мартин говорил, что у тебя талант избивать непослушных подростков.

– Ты, – когда мистер Блэйк снова заговорил, в его голосе звенела истерика. – Ты ни хрена не знаешь.

– Я – нет. Но Мартин-то все хорошо знал, а?

– Я его даже пальцем не тронул ни разу.

– Нет, не пальцем. – Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что голос этот принадлежит Дину Морану. – Тебе больше нравится бить кочергой, завернутой в наволочку, не так ли? (С Мораном никогда не знаешь, чего ожидать) Она синяков не оставляет.

– Славные были деньки, а, Родж? – Подхватил Плуто.

– Сраные недоноски! – Мистер Блэйк широким шагом направлялся к своему дому. – Полиция быстро с вами разберется…

– Мой старик много накосячил по жизни, я не отрицаю этого, – Крикнул Плуто ему вслед, – но он никогда не делал со мной того, что ты делал с Мартином!

Мистер Блэйк скрылся в своем доме. Дверь захлопнулась со звуком, похожим на выстрел.

Я уже давно пожалел о том, что рассказал ребятам насчет хлопковой нити.

Новак вернулся на площадку, довольный собой.

– Неплохо ты его приложил, Моран. Я собираюсь в «Черный лебедь», поиграть в «Астеройды». Вы со мной?

Приглашал он, естественно, только Рэдмарли и Суинярда. Оба ответили: «конечно, Плут». Уходя, Новак кивнул мне: «отличная работа».

– Подождите, Блэйк ведь по-любому найдет нить утром. – Сказал Уилкокс.

Новак плюнул в яркую, словно отполированную летом, июньскую луну.

– Вот и отлично. – Сказал он.

***

Перемены в школе – довольно неприятная штука. Если во время перемены ты сидишь один – значит ты лузер. Если попытаешься влезть в разговор с крутыми пацанами, типа Гарри Дрэйка и Дэвида Окериджа, рискуешь нарваться на унизительный вопрос: «че те надо?» А если будешь общаться с неудачниками вроде Флойда Челеси или Николаса Брайара, то и сам заработаешь репутацию неудачника. Можно, конечно, потусить в раздевалке с девчонками, вроде Аврил Бреддон, но это тоже – спорное решение. Конечно, с девчонками тебе не надо постоянно думать о своей репутации и, плюс, от них гораздо лучше пахнет. Но и здесь есть проблема – могут пойти слухи, что у вас отношения, и тогда повсюду – на партах и на досках – начнут появляться сердечки с вашими инициалами внутри.

Обычно, я провожу перемены, шагая туда-сюда по коридорам, стараясь выглядеть так, словно у меня куча дел и мне действительно есть куда идти.

Но сегодня все было иначе. Ко мне весь день подходили ребята из параллельных классов. Они хотели знать, правда ли, что я привязал хлопковую нить к дверному молотку Роджера Блэйка. Репутация крутого парня – это круто. Но лишь до тех пор, пока об этом не узнают учителя. Поэтому я старался быть осторожным в высказываниях: «ну, знаешь ли, не стоит верить всему, что слышишь». Это был очень ловкий ход. Отвечая так, я как бы подразумевал: «Естественно, это правда, но с чего ты взял, что я собираюсь обсуждать это с тобой?»

– Круто. – Отвечали мне. Я чувствовал себя звездой.

В кондитерской за кассой стоял Нил Броус (он попал сюда, получив специальное разрешение, убедив мистера Кемпси, что хочет познать азы бизнеса). Нил Броус на протяжении всей четверти упорно не замечал меня, но сегодня он спросил:

– Что будешь, Джейс?

Его внезапное дружелюбие сбило меня с толку, и я несколько секунд молчал.

– «Сникерс»?

Батончик «Сникерс» полетел мне прямо в лицо. Я поднял руку, чтобы остановить его, и неожиданно поймал – батончик лег в мою ладонь идеально – все это получилось очень ловко, словно я так и задумывал.

Все ребята в кондитерской видели это.

Нил Броус показал большим пальцем себе за спину, в сторону кассы. Когда я протянул ему 15 пенни на ладони, он хитро улыбнулся и сжал мою ладонь в кулак. Это выглядело так, словно он взял деньги, хотя на самом деле монетки остались у меня. Он захлопнул кассовый аппарат раньше, чем я успел сказать что-либо.

Это была самый вкусный «Сникерс» в моей жизни. Никогда еще нуга не была такой сладкой и тянучей, а арахис – хрустящим и поджаренным.

Потом появились Дункан Прист и Марк Бадбери с теннисным мячом.

– Сыграем в вышибалу? – Спросил Марк с таким видом, словно мы дружим с рождения.

– Окей. – Сказал я.

– Окей. – Повторил Дункан. – Игарть в вышибалу втроем гораздо лучше.

Уроки рисования у нас ведет мистер Данвуди, тот самый, чью машину год назад перевернул Плуто Новак. Мистер Никсон тогда заступился за Данвуди, чтобы спасти репутацию школы – и, по мнению Джулии, чтобы просто замять скандал. Так и вышло – история просто угасла: вандализм сошел с рук Плуто Новаку, и пока изувеченный «Ситроен» находился в ремонте, мистера Данвуди до школы подвозила мисс Гилвер. Они с ней – отличная пара. Оба одинаково ненавидят людей.

Лицо мистера Данвуди – это нечто! Большую его часть занимает нос. Или скорее – носищ-ще! От него всегда пахнет «Нафтизином» и другими лекарствами против насморка. И еще – только другой заика, вроде меня, может заметить его короткие паузы перед словами на букву «Т». В кабинете рисования по какой-то необъяснимой причине всегда пахнет глиной, хотя мы никогда ничего из глины не лепим. Мистер Данвуди использует печь для обжига в качестве кладовки – хранит там всякое барахло; а в фотолабораторию вообще дозволено входить только членам Клуба Искусств. Из окон кабинета видно игровые площадки, поэтому парты рядом с окнами всегда занимают только крутые мальчишки. Альтаир Нортон сегодня занял одно место для меня. Солнце было похоже на огромный желтый воздушный шар, накачанный горячим воздухом. Оно освещало мое идеальное утро.

Сегодняшний урок был посвящен «Золотому сечению». Мистер Данвуди сказал, что грек по имени Архимед давным-давно придумал, в каком месте на картине лучше всего рисовать дерево и горизонт. Мистер Данвуди показал нам, как найти Золотое Сечение, используя закон пропорции и линейку, но никто из нас так и не понял, зачем это нужно, даже Клайв Пайк. Мистер Данвуди как всегда устало вздохнул, на лице его было написано: «эх, на что я трачу лучшие годы своей жизни?». Он зажал переносицу пальцами, потом помассировал виски.

– Четыре года в Королевской Академии Искусств. И ради чего? Ради карандашей и линеек.

В своем пенале я нашел записку. Я прочитал ее, и стены комнаты поплыли у меня перед глазами.

"Кладбище. Сегодня. 8 вечера. Призраки".

Одна цифра и четыре слова – они изменили мою жизнь.

Когда тебе тринадцать, ты не воспринимаешь школьные банды всерьез. Они все игрушечные, как конструктор Лего. Но Призраки – это настоящее тайное общество. Отец Дина Морана говорил, что Призраки были основаны много лет назад фермерами. Это был своего рода тайный профсоюз. Если работодатель не хотел выплачивать задолженность по зарплате, Призраки выходили на тропу войны и добивались справедливости. Когда-то большинство мужчин в Блэк Свон Грин были членами этого общества. С тех пор многое изменилось, и лишь одно осталось неизменным – статус закрытого клуба. Настоящий Призрак никогда не говорит о Призраках. Мы с Мораном подозревали, что Суинярд и Рэдмарли – Призраки, а Плуто Новак наверняка – их лидер. Росс Уилкокс хвастался тем, что он один из них, – а это значит, что он врал. Джон Туки – точно Призрак. Однажды какой-то скинхэд толкнул его на дискотеке в Малверн Линк. И в следующую пятницу двадцать Призраков, включая Тома Юи, приехали на дискотеку на великах и мотоциклах. О том, что случилось дальше, ходит много слухов, но все истории имеют один конец – скинхэда заставили лизать ботинки Джона Туки.

И это лишь один из многих известных случаев. А их – сотни.

Мой храбрый поступок вчера вечером, должно быть, впечатлил нужных людей. Плуто Новака, например. Но кто подкинул записку? Я положил ее в карман и просканировал класс, пытаясь выяснить – кто? Нет, не Гарри Дрэйк и не Нил Броус. Дэвид Океридж и Дункан Прист популярны, но они живут далеко: один – в Касл-мортоне, второй – в Корс Лоун. А Призраки – это люди из Блэк Свон Грин.

Девушки десятиклассницы пробежали под окнами – они тренировались перед Днем Спорта. Сиськи Люси Снидс прыгали под кофтой, как мячики.

Какая разница, кто подкинул мне записку? – Думал я, разглядывая прекрасные маленькие груди Дафны Маддэн. – Главное, что она у меня.

– Я просто мечу бисер перед свиньями. – Ворчал мистер Данвуди, закапывая «Нафтизином» свои бездонные ноздри. – Бисер перед свиньями.

Когда я пришел домой, мама болтала с тетей Эллис по телефону, и все же отвлеклась и махнула мне нежно рукой. Телек был включен, но в беззвучном режиме – показывали теннисный турнир Уимблдон. Лето рвалось в наш дом сквозь открытые окна и двери. Я достал из холодилника бутылку газировки и наполнил два стакана – для меня и для мамы.

– Ах, какого заботливого сына я вырастила. – Сказала она, когда я поставил ее стакан на тумбочку рядом с телефоном.

Мама купила шоколадного печенья «Мэрилэнд». Оно фантастически вкусное – просто тает во рту. Я взял пять штук, поднялся к себе, переоделся, развалился на кровати, съел печеньки, поставил пластинку группы ELO «Mr Blue sky» и прослушал ее раз пять или шесть, пытаясь угадать, какое испытание Призраки припасли для меня. Обряд посвящения всегда начинается с испытания: переплыть озеро в лесу, спуститься на дно Свиного карьера, или ночью ползком пересечь задние дворы. Какая разница? Я все сделаю. Если я стану Призраком, каждый мой день будет таким же эпичным, как сегодняшний.

Пластинка замолчала. Я продолжал думать о будущем испытании, слушая полуденный уличный шум.

Спагетти Болоньезе – это блюдо, состоящее из фарша, макарон и кетчупа. Обычно. Но сегодня мама приготовила Болоньезе, сверяясь с настоящим итальянским рецептом – а ведь сегодня даже не праздник. Мы с отцом и Джулией по очереди угадывали ингредиенты. Вино, баклажаны (на вкус, как резина, но в этот раз это было довольно приятно, и от них совсем не тянуло блевать), грибы, морковь, красный перец, чеснок, лук, тертый сыр и эта красная кирпичная пыль, которую называют «паприка». Отец рассказал нам, что раньше специи ценились так же, как ценится золото или нефть в наши дни. Клиперы и шхуны везли тонны специй из Джакарты, Пекина и Японии. В те дни, сказал отец, Голландия была так же сильна, как СССР сегодня. Голландия! (иногда мне кажется, что не самом деле мальчишки не вырастают, не становятся мужчинами; они просто продолжают жить внутри взрослого тела. И бывает, что ты прямо видишь мальчишку говорящего внутри тела взрослого.) Джулия рассказывала о своей работе в офисе юриста в Малверне. Она устроилась туда на лето. Работа простая: сортировать документы, отвечать на звонки, печатать письма. Она копит деньги, чтобы в Августе отправиться с Эваном в путешествие по Европе. Есть такая карточка interrail – ты платишь 175 фунтов и можешь пользоваться любым поездом в Европе бесплатно в течение месяца. Встречать рассвет в Акрополе. Смотреть на луну на берегу Женевского озера.

Это клево.

– Вы ни за что не поверите, кого я встретила у Пенелопы Мэлроуз сегодня. – Сказала мама.

– Ох, я совсем забыл спросить. – Отец в последнее время очень старался хорошо себя вести. – Тебе понравилось? Кто там был?

– Было неплохо – но Пэнни пригласила только Ясмин Мортон-Бэггот.

– «Ясмин Мортон-Бэггот»? Это звучит, как имя вымышленного персонажа.

– Она – не вымышленный персонаж, Майкл. Она была на нашей свадьбе.

– Да?

– Угу. Пэнни, Ясмин и я – в колледже мы были лучшими подругами. Мы были неразделимы.

– Слабый пол, Джейсон. – Отец коварно кивнул мне. – Они никогда не охотятся в одиночку. Только группами.

Я улыбнулся в ответ.

– Точно, пап, – заметила Джулия, – отличие от не-слабого пола, который так не делает.

Мама вернула разговор в нужную колею:

– Ясмин подарила нам бокалы из венецианского хрусталя.

– А-а-а, эти странные штуки? Заостренные, их все время приходится держать в руках, потому что у них нет основания, и ты не можешь просто поставить их на стол? Мы до сих пор храним их?

– Честно говоря, я немного удивлена, что ты так плохо помнишь ее. Она очень эффектная женщина. Она была замужем за – Берти – полупрофессиональным гольфистом.

– Была? – Отец был впечатлен. – «Была»?

– Да. Свой переход в профессиональный спорт он отметил тем, что бросил Ясмин ради дамочки-психотерапевта. И обнулил их общие банковские счета. Оставил бедную Ясмин ни с чем.

– И он смеет называть себя мужчиной? – Сказал отец голосом Клинта Иствуда.

– Но, как говорится, нет худа без добра. Она занялась дизайном интерьеров.

Отец втянул воздух сквозь зубы.

– Рискованное занятие.

– Ее первый магазин в Мэйфэре стал настолько популярен, что она открыла еще один в Батсе в том же году. Она не из тех, кто хвастается своими связями, но ходят слухи, что она делала заказы для королевской семьи. Сейчас она гостит у Пэнни, хочет открыть третий магазин в Челтэнгэме. Она нашла очень просторное помещение и хочет даже устраивать там выставки. Но сейчас все заморожено на время, ее подвели менеджеры.

– Персонал! Всегда самая непредсказуемая величина в уравнении. Я недавно сказал Дэнни Лоулеру, что если…

– Ясмин предложила мне работу.

Повисла удивленная тишина.

– Фантастика! – Воскликнула Джулия. – Мам, это же просто прекрасно!

– Спасибо, милая.

Губы отца растянулись в улыбке.

– Это действительно радостная весть, Хелен.

– Опыт у меня есть. Я ведь вела бутик Фрэды Хэнбрук в Челси целых восемнадцать месяцев.

– Тот маленький магазинчик, где ты работала после колледжа?

– У мамы фантастическое чувство вкуса, – сказала Джулия отцу. – Она чувствует цвета, ткани и вообще все, что связано с дизайном. И она прекрасно ладит с людьми. Она очарует любого клиента и заставит его купить все, что ей угодно.

– С этим никто и не спорит! – Отец шутливо вскинул руки, как бы сдаваясь. – Я уверен, что эта Ясмин Тартон-Биггот не стала бы…

– Мортон-Бэггот. Ясмин Мортон-Бэггот.

– … не предложила бы тебе эту работу, если бы у нее были какие-то сомнения, но…

– Ясмин – прирожденный предприниматель. Она всегда очень тщательно подбирает персонал.

– И… что ты… решила?

– У меня есть время до понедельника. Она позвонит, чтобы узнать мое решение.

От церкви Святого Гавриила донесся колокольный звон.

– Я надеюсь, это не какая-нибудь финансовая пирамида, Хелен?

– Это галерея, дизайн интерьеров, Майкл.

– Но ты обсудила денежный вопрос? Тебя ведь не посадят на процент от продаж?

– Ясмин платит зарплату так же стабильно, как и боссы «Гренландии». Я думала, что ты будешь рад дополнительному доходу. Тебе больше не придется тратить деньги на мои прихоти. Я смогу сама делать это.

– Я рад. Я очень рад. Конечно же, я рад.

Черные коровы появились в поле, прямо за нашим забором, недалеко от сада камней.

– Значит, ты будешь ездить в Челтенгэм каждый день? Шесть дней в неделю?

– Пять. Четыре, когда найму ассистента. Челтенгэм гораздо ближе, чем Оксфорд или Лондон или вообще все те места, куда ты ездишь по работе.

– Но это очень сильно повлияет на нашу жизнь.

– Наша жизнь уже меняется. Джулия уезжает в университет. А Джейсон уже не ребенок.

Все трое – мама, отец и Джулия – посмотрели на меня. Возникла пауза.

– Спасибо, мам. – Сказал я.

– Тебе спасибо, милый.

(вообще-то, когда тебе тринадцать, то слышать в свой адрес «милый» уже не так приятно).

– Ты ведь примешь предложение, верно?

– Это очень заманчиво. – На лице у мамы появилась смущенная улыбка. – Быть запертой в собственном доме, это…

– «Запертой»? – Отец весело усмехнулся. – Поверь мне, Хелен, работать день за днем в одном и том же магазине – вот что значит быть «запертой».

– Это галерея, и магазин – лишь малая ее часть. И, кроме того, я буду общаться с людьми.

Отец был искренне удивлен.

– Но ты и так общаешься с людьми. С сотнями людей.

Мама была искренне удивлена.

– С кем?

– С сотнями! Эллис, например.

– У Эллис есть дом, семья и собственный бизнес. В Ричмонде. Она ездит туда на поезде.

– У нас милые соседи.

– Они милые, да. Но у нас с ними нет ничего общего.

– Но… все твои друзья здесь.

– Майкл, мы живем здесь с тех пор, как родился Джейсон. Но мы так и остались «городскими» для этих людей. Они очень вежливы с нами, но, бог знает, что они думают о нас на самом деле…

(я посмотрел на свои «Касио». Встреча с Призраками уже совсем скоро).

– Мама права. – Джулия теребила свое египетское ожерелье, подарок Эвана. – Кейт говорит, что если ты не живешь в Блэк Свон Грин со времен войны Алой и Белой розы, значит, ты не можешь считаться местным.

Отец выглядел раздраженным, он смотрел на нас так, словно мы специально пропускали его супер-логичные доводы мимо ушей.

Мама глубоко вздохнула.

– Все очень просто, Майкл. Я одинока.

Коровы размахивали хвостами, пытаясь стряхнуть назойливых мух со своих испачканных навозом задниц.

Кладбище – это место, где под землей плотно, как сардины, лежат гниющие трупы, поэтому нет ничего удивительного в том, что это место считается страшным. Чуточку. Прошлым летом я доехал на велике до самого Уинчкомба. И каждый раз, когда я видел церковь в нормандском (закругленную) или в англо-саксонском стиле (приземистую), я прятал свой велик где-нибудь за углом и просто ложился на кладбищенский газон. Пение невидимых птиц, странный цветок в банке из под джема. Меч-Экскалибур, застрявший в камне, мне так и не попался, зато я нашел могильную плиту с датой – 1665 (это год, когда в Британии свирепствовала чума). Более раннюю дату я не смог отыскать – так что, можно сказать, 1655 – это мой рекорд. Обычно могильные плиты разрушаются после пары сотен лет. Даже смерть подвержена разрушению. Самая печальная эпитафия, которую я когда-либо читал – это было на кладбище Брэдон Хил – звучала так: ЕЕ БЕЗГРАНИЧНАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ ЗАСЛУЖИВАЛА ЛУЧШЕЙ ЖИЗНИ.

У похорон тоже есть свои веяния моды. На кладбищах обычно растут тисовые деревья, потому что Дьявол ненавидит запах тиса. Так сказал мне мистер Бродвоус. Не знаю, правда ли это, но точно знаю, что Духи существуют. Я слышал кучу историй о спиритических сеансах, где люди использовали специальные спиритические доски с буквами – ты произносишь заклинание и прикладываешь к доске круглый кусочек стекла – кусочек начинает двигаться, и из букв собирается что-нибудь вроде: С-А-Т-А-Н-А-Т-В-О-Й-Г-О-С-П-О-Д-И-Н, потом стекляшка трескается, и после этого нужно срочно вызывать священника (Грант Берч однажды поучаствовал в таком сеансе, и бес вселился в него, и он сказал Филиппу Фелпсу: «ты умрешь 2 августа 1985 года». С тех пор Фелпс всегда держит под подушкой Библию).

Людей всегда хоронят головой на запад, чтобы во время Судного Дня все мертвые вылезли из могил и пошли к Трону Христа – ожидать суда. Если это правда, то все мертвые из Блэк Свон Грин должны пойти в сторону Аберсвита – значит, Трон Христа там. Но самоубийцы – совсем другое дело; их хоронят головой на север, поэтому они не смогут найти Христа, ведь мертвые умеют ходять только прямо, поворачивать они не умеют. Это значит, что все самоубийцы в судный день соберутся в Джон ОГроатс. Аберсвит – местечко так себе, но отец говорит, что Джон ОГроатс – еще хуже, ведь это даже не деревня, а так – несколько дряхлых домов на самой границе Шотландии.

Если Бог допускает такие вещи, то лучше бы Бога не было. Я так считаю.

Подъезжая к кладбищу, я ловко затормозил, завалив велосипед набок – как заправский каскадер. Я сделал это на случай, если Призраки следят за мной – пусть увидят, насколько я крут. Но кладбище Святого Гавриила было безлюдно. Звонари все еще тренировались на колокольне. Вблизи колокольныный перезвон был похож скорее не на музыку, а на кучу отдельных звуков – бим, бам, бум, балуууум. На часах – восемь пятнадцать. Подул ветер, и две гигантские секвои задвигались, захрустели суставами. Пол девятого. Колокола затхли. Тишина звенела в ушах так же громко, как до этого – звон с колокольни. Я начинал беспокоиться. Завтра суббота, но если я не появлюсь дома в течение часа или около того, мне зададут трепку в стиле: «сколько сейчас времени, Джейсон?» Звонари – их было девять или десять – вышли из церкви, на ходу обсуждая некого Малькольма, который присоединился к «Мунниз» и после этого пропал куда-то, а потом кто-то видел, как он продает цветы в Ковентри. Звонари прошли мимо покойницкой и направились в сторону «Черного лебедя».

Я заметил мальчишку, он сидел верхом на каменном заборе. Это точно был не Плуто Новак – он был слишком мал. И слишком худощав, чтобы быть Берчем, Суинярдом или Рэдмарли. Тихо, как ниндзя, я подкрался к нему. На нем была армейская бейсболка, козырьком назад. Такую носит Ник Юи.

Я знал, что Юи один из Призраков!

– Привет, Ник!

Но это был Дин Моран. Он закричал «Г-А-А!» и с испугу свалился с забора.

Моран выпрыгнул из зарослей крапивы, хлопая себя по рукам, по ногам и по шее.

– Гребаные, сволочные растения! Я весь в волдырях!

Моран пытался изобразить ярость, но выглядел при этом довольно жалко.

– Что ты здесь делаешь?

– Я получил записку. Эй, ты тоже получил, да? Приглашение… – Моран замолчал. Я буквально видел, как он думает. – Ей! Ты один из Призраков?

– Нет. Я думал… ты – один из них.

– Я нашел это в своем пенале.

Моран достал из кармана помятую записку – точь-в-точь такую же.

Он увидел смятение на моем лице.

– Ты тоже получил записку, да?

– Угу. – Я чувствовал замешательство, разочарование и беспокойство. Замешательство потому, что Дин Моран, очевидно, не тот человек, которого Призраки хотели бы завербовать. Разочарование потому что, если Призраки дейтвительно хотят завербовать Морана, значит они не так уж и круты. И беспокойство потому, что все это выглядело как подстава.

Моран ухмыльнулся.

– Это ж офигенно, Джейс! – Я оттолкнул его к забору. – Призраки позвали нас одновременно.

– Да. – Сказал я. – Офигенно.

– Они наверно заметили, что мы с тобой – отличная команда. Как Старски и Хатч.

– Угу. – Я смотрел по сторонам, ожидая увидеть Уилкокса.

– Или Торвилл и Дин. Я знаю, как ты любишь эти маленькие юбочки из латекса (*Джейн Торвил и Кристофер Дин – британские фигуристы. Олимпийские чемпионы в парном фигурном катании*).

– Да уж, охренеть как круто.

Венера сверкала рядом с луной, как сережка с бриллиантом.

– Думаешь, они правда придут? – Спросил Моран.

– Они же сказали нам быть здесь.

Со стороны церковных участков донесся приглушенный звук трубы.

– Да, но… ты думаешь, это подстава?

А что если это и есть наше первое испытание – ждать на кладбище?

Если Моран сдастся, прошептал Жалкий Червяк, ты станешь Призраком.

– Если тебе так кажется, иди домой. – Сказал я.

– Нет, я не это имел в виду. Я просто хотел… эй! Падающая звезда!

– Где?

– Вон!

– Это не звезда. – Если речь идет о вещах, которые пишут в книгах, значит Моран точно ничего об этом не знает. – Это спутник. Он не сгорает в атмосфере, видишь? Он просто движется по прямой. Наверно, космическая станция готовится к приземлению. Никто не знает, где она рухнет.

– Да, но почему…

– Тихо!

Что-то двигалось там – в дальнем углу, где валялись каменные плиты, заросшие остролистом. Я был уверен, что слышал бормотание. Потом почувствовал запах сигарет. Моран шел за мной, все время повторяя: «что это?» (Господи, иногда он бывает таким олухом) Я нагнулся, чтобы войти в укрытие из зарослей. Плуто Новак сидел на стопке надгробных камней, Грант Берч – на куче черепицы, Джон Туки сидел на корточках. Я так хотел сказать им, что это я, именно я, а вовсе не Моран, нашел их здесь.

Ты не можешь просто сказать «привет» таким серьезным пацанам, это прозвучит по-гейски. Поэтому я сказал: «ну че, как оно?»

Плуто Новак, главарь Призраков, кивнул мне.

– Упс! – Моран вслед за мной пытался пролезть в укрытие и ткнулся головой мне в задницу. – Пардон, Джейс.

– Никогда не говори «пардон». – Прошипел я.

– Ну, вы знаете правила? – Грант Берч затянулся сигаретой. – Вам нужно перелезть через эту стену, потом у вас будет пятнадцать минут, чтобы пересечь шесть задних дворов. Как только закончите – возвращаетесь под дуб. Суинярд и Рэдмарли будут ждать вас там. Успел – добро пожаловать в ряды Призраков. Опоздал или не явился – ты никогда больше не услышишь о Призраках.

Мы с Мораном кивнули.

– Если вас поймают, – Добавил Джон Туки. – вы не Призраки.

– И, – Грант Берч поднял палец, – если вас поймают, вы никогда даже и не слышали о Призраках.

Я поборол Палача, чтобы сказать:

– Что такое «Призраки», Плут?

Плуто Новак наградил меня ухмылкой.

Наше укрытие задрожало, когда церковная колокольня пробила девять.

– Начнем? – Грант Берч посмотрел на нас с Мораном. – Кто первый?

– Я. – Сказал я, даже не глядя на Морана. – Я не боюсь.

Первый задний двор был словно захвачен Трифидами (*Триффиды (англ. triffid от trifid — «трехчастный») — вымышленные хищные шагающие растения из романа Джона Уиндема «День триффидов» (1951))

Взобравшись на каменную стену забора, я обернулся на секунду, взглянул на пацанов – и спрыгнул вниз. Я оказался в зарослях высокой травы. Дом выглядел нежилым – света нет, незакрепленная водосточная труба криво висит вдоль стены, и в окнах – паутина. Я упал на землю и пополз, держа голову низко. На случай, если кто-то все же незаконно проживает в этом разрушенном доме и сейчас наблюдает за мной, выключив свет и заряжая стрелу в арбалет. (В этом разница между мной и Мораном. Моран бы просто пробежал тут во весь рост, так, словно это его личный задний двор. Моран никогда не берет в расчет снайперов). Я вскарабкался на сливу, чтобы перебраться через забор. Что-то зашуршало у меня над головой!

Идиот. Это всего лишь пакет, застрявший между веток. Я снова услышал трубу – на этот раз в опасной близости. Я проскользил по узловатой ветке и перепрыгнул на кирпичную стену забора. Проще простого. И дальше – еще круче: прямо под забором стояла бочка, скрытая сосновыми ветвями. Я спрыгнул, и под ногами у меня раздался гулкий грохот: б-у-у-ум.

Второй задний двор был гораздо сложнее. Часть окон открыта, и шторы висят. Две толстые тетки на диване, смотрят «Астерикса и Обеликса». Комментатор Стюарт Хилл громко смеется из телевизора – и смех его похож на гул взлетающего истребителя.

В этом дворе совершенно не было укрытий. Сетка для бадминтона над потертым газоном, пластиковые игрушки, миски, мишени для стрельбы из лука, надувной детский бассейн заваленный всяким мусором – все это выглядело ужасно дешево и жалко. Но самое худшее – у дальней стены был припаркован дом на колесах, и в нем сидел какой-то маленький, толстенький тип с нелепым выражением лица, и играл на трубе. Его щеки раздувались и сдувались, как у жабы, и – что самое обидное – он сидел лицом во двор.

Музыка взлетала вверх.

Музыка падала вниз.

Уже прошло наверно минуты три. Я просто не знал, что делать.

Дверь дома открылась, и жирная женщина рысцой побежала к фургону. Она заглянула к трубачу и сказала: «Вики спит». Он затянул ее внутрь, отложил свой инструмент, и они начали обжиматься, яростно и нетерпеливо, как собаки, дерущиеся за миску с молоком. Дом на колесах задергался.

Я спрыгнул с бочки, поскользнулся на мячике для гольфа, поднялся и побежал по двору, споткнулся о воротца для крикета, поднялся, и хотел одним рывком перепрыгнуть через забор – но переоценил свои силы. Одна из досок хрустнула у меня под ногой.

Ты кретин, сказал мой Нерожденный Брат Близнец.

Я перевалился через забор и упал на землю, как мешок с картошкой.

Третий двор принадлежал мистеру Бродвоусу. Если он увидит меня, он позвонит отцу, и еще до полуночи меня четвертуют. Спринклеры распрыссссссссс-ссс-ссскивали воду. Лицо мне окропило водяной пылью. Росла здесь в основном стручковая фасоль.

И еще – у меня появилась новая проблема. Из-за забора за спиной я услышал вопль:

– Вернись, Джерри! Это наврняка опять была лиса!

– У нас нет лис. Это один из этих мальчишек.

Прямо у меня над головой на заборе появились две руки. Я рванул в сторону зарослей фасоли и затаился там.

Мистер Бродвоус сидел на ступеньках у двери. Вода громко капала из крана в металлический бидон.

Паника гудела во мне, как осиный рой в жестяной банке.

Женский голос сказал:

– Это лиса, Джерри! Тэд подстрелил одну на прошлой неделе, он думал, что это рысь!

– Да-а? – Руки исчезли с забора. Одна рука появилась в той самой дыре, которую я случайно проделал ногой. – И это, по-твоему, тоже лиса сделала?

Руки снова появились на заборе. Забор заскрипел – трубач пытался подтянуться.

Мистер Бродвуос не слышал их разговора из-за звука воды, но теперь он отложил садовый шланг на ступеньки и поднялся.

Я в западне, в западне, в западне. Отец убьет меня.

– Мэнди? – Новый голос донесся из двора у меня за спиной. – Джерри?

– О, Вики. – Сказала первая женщина. – Мы слышали странный звук.

– Я играл на трубе, – сказал мужчина. – И услышал этот забавный звук.

– Да? И что это было?

Мистер Бродвоус стоял спиной ко мне.

Я прикинул – успею ли. Но… следующий забор слишком высок, я не смогу перемахнуть его в один рывок, мне придется схватиться руками за верх. А это – риск.

– Я ЧУВСТВУЮ ЕГО ЗАПАХ НА ТЕБЕ! Я ВИЖУ ГУБНУЮ ПОМАДУ!

Мистер Бродвоус закрыл кран.

– ЭТО НЕ ГУБНАЯ ПОМАДА, ПСИХОПАТКА! – Заорал трубач. – ЭТО КЛУБНИЧНЫЙ ДЖЕМ!

Садовник направился прямо к моему укрытию. Вода уже не капала, а словно шлепала по дну металлического бидона.

Наши взгляды встретились, но садовник совсем не выглядел удивленным.

– Я ищу теннисный мяч. – Пробормотал я.

– Самый быстрый путь – за сараем.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

– Ты теряешь драгоценное время. – Добавил мистер Бродвоус, поворачиваясь к грядке с луком.

– Спасибо. – Буркнул я, прекрасно понимая, что именно он сделал. Он знал, что я солгал, и все равно помог мне. Я бросился к сараю и завернул за угол. Воздух здесь был тяжелый, наполненный парами креозота. Наверно, мистер Бродвоус тоже когда-то был Призраком.

– УБЛЮДКИ! ЖАЛЬ, ЧТО ВАШИ РОДИТЕЛИ НЕ УТОПИЛИ ВАС В РЕКЕ! – вопли второй женщины растворялись в сумерках у меня за спиной. – ВАС ОБОИХ! В МЕШКАХ С КАМНЯМИ!

Следующий двор был цвета лунного камня, я увидел странные фигуры, похожие на большие бетонные пирожные-безе, обсыпанные гравием. Везде стояли садовые украшения. И не просто гномы, но – египетские сфинксы, смурфы, феи, каланы, Вини-Пух, Пятачок и ослик Иа, и – нечто, похожее на лицо Джимми Картера. Миниатюрные Гималаи, высотой мне по плечо, делили сад на две равные половины. Этот сад скульптур когда-то был легендой, как и его создатель, Артур Ившам. В «Малвернском вестнике» даже печатали фотографии с заголовком «ЗДЕСЬ НЕТ МЕСТА ДЛЯ САДОВЫХ ГНОМОВ». Мисс Трокмортон приводила нас сюда на экскурсию. Улыбчивый дядька угощал нас газировкой и печеньками. На каждой из печенек было изображение человечка, занимающегося разными видами спорта. Артур Ившам умер от сердечной недостаточности через несколько дней после нашего визита. Это был первый раз, когда я услышал словосочетание «сердечная недостаточность», и я был уверен, что Артуру Ившаму в прямом смысле «не досталось» сердца. Как если бы он хотел купить его где-то, но ему не продали.

Иногда его жена, миссис Ившам приходит к мистеру Ридду и покупает всякие товары для стариков типа зубной пасты для вставной челюсти или средства от геморроя.

Но королевство Артура Ившама пришло в упадок, потеряв правителя. Статуя Свободы лежала на земле, как орудие убийства, брошенное на месте преступления. Вини-Пух выглядел так, словно нажрался амфетаминов. Время разрушает вещи быстрее, чем люди создают их. Нос Джимми Картера отвалился. Я поднял его и сунул себе в карман – просто так, без всякой причины. Единственный признаком жизни в доме был тусклый свет свечи в окне на втором этаже. Я взобрался на Великую Китайскую Стену и чуть не упал с нее на Эдмунда Хилари и Тенцинга Норгея, простерших руки к вечерней полной луне (*Хилари и Тенцинг – первые альпинисты, покорившие Эверест*). Внизу, под Великой Стеной, я увидел маленький, плотно заросший газонной травой, участок, обсыпанный галькой по краям. Я прыгнул на газон.

И оказался по пояс в холодной воде.

Ты кретин, смеялся мой Нерожденный Брат Близнец, олух, дубина, долбоящер.

Вода лилась из моих штанин и струилась из карманов, пока я выбирался из пруда. Я был облеплен мелкими мокрыми листьями. Мама взбесится, когда увидит меня. Но сейчас мне лучше не думать об этом, потому что за следующим забором меня ждет самый опасный двор на свете.

Хорошие новости – мистера Блейка не было видно, и на дальней стороне я увидел ветвистые деревья и пышные кусты. Прекрасное укрытие для Призрака. Плохие новости – прямо подо мной, по всей длине забора располагалась оранжерея. И сам забор, высотой три метра, опасно дрожал у меня под ногами. Мне пришлось ползти по забору, до тех пор, пока я не оказался прямо перед окнами дома мистера Блейка. Если я упаду, я пробью стеклянный потолок оранжереи и долбанусь всем телом о бетонный пол. Или, если упаду в грядку, меня проткнет насквозь стеблем растения, совсем как того священника в фильме «Омен» – его проткнуло упавшим громоотводом.

Но у меня не было выбора.

Моя задница и ладони – все было в занозах к тому моменту, пока я дополз до конца забора. Мокрые штаны были липкие и тяжелые. Я почти упал. Если мистер Блэйк сейчас появится в одном из окон – мне конец. Я снова чуть не упал.

Я наконец дополз до конца оранжереи и спрыгнул с забора.

Плита у меня под ногами звякнула. К счастью, единственным человеком в комнате отдыха мистера Блэйка был Дастин Хоффман в телевизоре – показывали «Крамер против Крамера» (мы смотрели его, когда проводили выходные в Обане. Джулия все время восхищалась и называла этот фильм лучшим в истории). Комната отдыха мистера Блэйка выглядела довольно опрятно и даже как-то женственно, что очень старнно, потому что он живет один и он – мужчина. Лампы с кружевными абажурами, керамические статуэтки, картины с пейзажами из Африканских саванн. Должно быть его жена купила все это до того, как у нее обнаружили лейкемию. Я прополз под кухонным окном, потом – сквозь заросли кустов и наконец дополз до бочки. Я не знаю, зачем я обернулся и посмотрел на дом – но я обернулся.

Мистер Блэйк выглядывал из одного из окон на втором этаже. Минуту назад он бы точно увидел меня, ползущего по забору (победа неотделима от удачи и храбрости. Надеюсь, у Морана достаточно и того и другого). На оконной раме я увидел наклейку – знаменитый символ группы Rolling Stones, высунутый язык. Края его были ободраны – сколько раз его уже пытались содрать, а он все здесь. Следы других, содранных, наклеек окружали «язык». Должно быть, это комната Мартина. Но зачем мистер Блэйк зашел туда?

Он выглядел истощенным и просто смотрел в темноту. Что он искал там?

Не меня, это точно. Я был в укрытии из веток и листьев.

Может быть, он смотрел в свои собственные глаза, отраженные в оконном стекле?

Его глаза были похожи на две черные дыры.

Последний двор принадлежит родителям Хлюпика. Отец его – всего лишь мусорщик, но, тем не мене, их двор у нас в деревне считается чуть ли не Национальным Достоянием. Их сад располагается на самом краю церковной земли. Безумно виляющая тропинка ведет вверх, на холм, и кончается у лавочки, под изящной, резной аркой обсаженной кустами роз. Сквозь огромное окно, от потолка до пола, я видел Хлюпика, играющего в «Твистер» с двумя мальчишками и каким-то мужчиной (он, видимо, отец мальчишек). Отец Хлюпика вращал стрелку «Твистера». За диваном мерцал телевизор, на экране – последняя сцена «Крамера против Крамера», – та, где мама приходит, чтобы забрать мальчика. Я рассчитал свой маршрут. Проще простого. Компостная куча у дальней стены – это отличный трамплин. С ее помощью я легко перемахну через забор. Пригнувшись, я направился в сторону арки. В воздухе витал аромат роз.

– Тихо! – Сказала тень женщины, сидящая на скамейке в двух метрах от меня. – Ах ты маленькая проказница!

– Ай! – Сказала тень рядом с ней. – Малышка опять брыкается?

(я не мог поверить, что они не слышали меня)

– Ой, ой, ой… – глубокий вдох. – Она рада тебя слышать. Вот, потрогай здесь.

Расстояние между аркой и забором было достаточно широким, чтобы скрыть меня, но там росли колючие растения, и я не смог бы проскочить без шума.

– Ты тоже любила побрыкаться – была настоящим маленьким акробатом, – сказала старшая тень (я узнал маму Хлюпика). – Это было так, словно ты изучаешь кунг-фу. Мерв всегда был гораздо спокойней тебя, честно говоря, даже когда еще сидел у меня в животе.

– Мне будет даже жаль, когда эта маленькая драчунья решит, что время пришло. Меня совсем не смущает мой живот.

(О Господи! Беременная женщина! Все знают, что если напугать ее, ребенок тут же вывалится у нее из живота. И будет слабоумным, как Хлюпик, и это будет моя вина.)

– Значит, ты уверена, что это будет девочка?

– Да, Элеанор из бухгалтерии провела тест. Она взяла мое обручальное кольцо, продела сквозь него прядь моих волос и подвесила его над моей ладонью. Если оно качается, значит, будет мальчик. Но мое застыло неподвижно. Это значит – девочка.

– Старуха все еще колдует, да?

– Элеанор говорит, что еще ни разу не ошиблась.

(мои «Касио» говорили, что время почти вышло).

Игра в «Твистер» в доме завершилась тем, что на полу оказалась гора перекрученных тел – то тут, то там торчали ноги и руки.

– Ты посмотри на них, ну что за дурни! – Проворчала мама Хлюпика, впрочем голос ее был скорее довольный.

– Бену очень жаль, мам, но его друг сказал, что Мерва не возьмут работать на склад. После школы, я имею в виду.

– Ну, здесь уж ничего не поделаешь. Бен хотя бы постарался, спасибо ему за это.

(Время, мои часы пульсировали, Время! Мне всегда до всего есть дело, и в этом моя проблема. Главная фишка Призраков в том, что им нет дела ни до чего – им на все плевать)

– Но я очень беспокоюсь за будущее Мерва. Особенно, когда мы с Биллом, ну, ты понимаешь, отойдем в мир иной.

– Мам! Ты что такое говоришь?

– Да, но мы все понимаем, что Мерв не может думать о будущем. Он не может думать дальше «завтра».

– Ну, он ведь всегда может рассчитывать на меня и Бена.

– У тебя скоро будет трое собственных детей на шее. А Мерв… Мерв в последнее время все активнее занимается… Билл не говорил тебе? Он застукал его на прошлой неделе с журналом «Пентхаус». Едва одетые женщины во всяких позах.

– Я думаю, это нормально мам. Все мальчики делают это.

– Я знаю, Джеки, но Мерв необычный мальчик. Как он будет ухаживать за девушками? Я люблю его, но я все время думаю: какая девушка захочет пойти на свидание с парнем вроде него? Как он будет содержать семью? Мерв, как говорят, ни рыба ни мясо. Он недостаточно отсталый, чтобы получать пособие по инвалидности, и недостаточно умный даже для того, чтобы таскать коробки на складе.

– Бен сказал, что они отказали только потому, что у них нет свободных вакансий. Сейчас же кризис.

– Самое печальное в том, что Мерв на самом деле гораздо умнее, чем кажется. Он изображает в школе идиота просто потому, что все ждут этого.

Лунно-серый кот пересек двор. Куранты забьют в любую секунду.

– Бен говорит, что на консервный завод в Аптоне берут вообще всех подряд. Они даже взяли Джайлса Новака, – и это после того, что случилось с его отцом.

(Я никогда не думал об этом. Хлюпик был для меня просто мальчишкой, над которым все смеются. Но я не мог представить себе его двадцати- или тридцатилетним. Подумать только – его мать каждый день совершает ради него маленький подвиг: она заботится о нем. А что будет, когда Хлюпику исполнится пятьдесят или семьдесят? Что случится с ним? Это уже не смешно, не так ли?)

– Консервный завод – это, конечно, хорошо, но ведь это не изменит…

– Джэки! – Молодой отец выглянул из окна. – Джэкс!

Я протиснулся между колючими кустами и забором.

– Что такое, Бен? Мы здесь! Под аркой!

Колючие розы, вонзили свои шипы в мою грудь и мое лицо.

– Вэнди с тобой? Мерв опять слишком возбудился. У нас тут небольшое ЧП с его подгузником…

– Целых десять минут. – Пробормотала мама Хлюпика. – Это рекорд. Хорошо, Бен! – Она встала со скамейки. – Я иду!

Мама Хлюпика и его беременная сестра были на полпути к дому, когда куранты в церкви Святого Гавриила пробили первый раз – из девяти. Я рванул к стене и запрыгнул на компостную кучу. Я хотел оттолкнуться от нее, но вместо этого увяз по пояс в вонючей, гниющей жиже. Это было похоже на страшный сон, в котором земля поедает тебя.

Куранты пробили второй раз.

Я выбрался из кучи и перебрался через забор, и несколько секунд висел на нем, махая ногами в неопределенности, пока часы пробили в третий раз. Я отпустил забор – и приземлился на дороге, рядом с магазином мистера Ридда. И в своих мокрых и облепленных компостом джинсах, я дал деру через перекресток, – и достиг «финишного» дуба на седьмом ударе курантов – за два удара до конца.

Когда я упал на колени среди корней дуба, мое дыхание было похоже на скрежет ржавой пилы. Я не мог даже выдернуть колючки из своих носков. Но именно в тот момент, именно в том месте я чувствовал себя счастливее, чем когда бы то ни было.

– Ты, сын мой, – Гилберт Суинярд хлопнул меня по спине, – будешь первоклассным Призраком.

– По-моему, никто и никогда раньше не приходил к финишу так! – Грант Берч хмыкнул. – С тремя секундами в запасе!

Пит Рэдмарли сидел, закинув ногу на ногу, и курил.

– Я думал, ты слился. – Рэдмарли трудно чем-то удивить, у него уже даже усы начали расти. Я знаю, он считает, что я гей и сноб, но мне в лицо он этого никогда не говорил.

– Выходит ты ошибся, – сказал Гилберт Суинярд (когда за тебя заступается пацан, типа Гилберта Суинярда, ты понимаешь, что не зря так старался стать Призраком). – Господи, Тэйлор! Что с твоими штанами?

– Наступил в… – я все еще задыхался, отчаянно хватая воздух ртом. – В гребаный пруд во дворе у Артура Ившама.

Даже Рэдмарли хмыкнул.

– А потом… – я тоже начал смеяться, – упал в компостную кучу во дворе у Подгузника.

Появился Плуто Новак.

– Ну чего? Он успел?

– В самый последний помент. – Сказал Суинярд.

– В прямом смысле за две секунды до конца. – Сказал Грант Берч.

– Там… – я поприветствовал Новака. – Там целые толпы людей в этих садах.

– Ну естественно. Еще не до конца стемнело. Я знал, что ты успеешь. – Плуто хлопнул меня по плечу. (отец лишь однажды хлопнул меня по плечу – когда я учился нырять). – Сейчас я устрою праздничный салют в твою честь. – Плуто сделал вид, что сидит на невидимом мотоцикле, он дернул правой ногой, и «мотоцикл» завелся. В момент, когда Плуто надавил на газ, так, словно разогревал двигатель своего невидимого Харлея-Дэвидсона, раздался характерный звук – он громко пернул. Этот рычащий грохот, действительно похожий на звук мотоцикла, исходил из его задницы в течение трех, пяти, десяти секунд.

Призраки хохотали.

Звук обрушившегося забора и мальчика, упавшего сквозь стеклянную крышу, – этот звук разнесся в сумерках по всей деревне. Призраки посмотрели на меня так, словно я знал, что это значит. И я знал.

– Оранжерея Блэйка.

– Моран? – Грант Берч захихикал. – Он разбил ее?

– Он упал на нее. (ухмылка слетела с лица Берча). Там забор три метра в высоту.

Толпа звонарей вышла из бара «Черный лебедь», они шли, покачиваясь, и пели песню про кота, который пробрался в склеп, насрал и убежал.

– Морон Моран. – Тихо пропел Плуто Новак. – Ты совсем не ворон.

– Неуклюжий дебил. – Сказал Пит Рэдмарли. – Я знал, что это ошибка – позвать его. – Он сердито посмотрел на Призраков. – Нам не нужны новые призраки. (он имел в виду, что я им тоже не нужен) Вы бы еще Хлюпика пригласили.

– Нам лучше свалить отсюда, пока не набежал народ. – Суинярд встал. – Всем нам.

Я вдруг понял кое-что – и эта мысль вонзилась в меня как рыболовный крючок. Если бы я упал с забора на оранжерею мистера Блэйка, Моран бы точно пришел меня выручать. Он просто не смог бы бросить меня там.

Не вздумай сказать это, приказал Жалкий Червяк.

– Плут?

Плуто Новак и все Призраки обернулись.

– А разве мы не должны… (сказать это было в миллион раз сложнее, чем пробежать сквозь десяток задних дворов)… убедиться, что Моран не… (Палач схватил слово «сломал»)… я имею в виду, что если он повредил себе ногу или… упал в осколки?

– Блэйк позвонит в скорую. – Сказал Грант Берч.

– Но разве мы не должны… ну…

– Нет, Тэйлор. – Плуто Новак выглядел, как преступник. – Я не знаю.

– Этот членоголовый знал наши правила. – Пит Рэдмарли не сказал, а выплюнул эти слова. – Если поймают, ты сам по себе. Если ты постучишь в дверь Блэйка после этого, Джейсон Тэйлор, тебе устроят допрос третьей степени – что, почему, кто, и имена Призраков станут известны, а мы не можем этого допустить. Мы были здесь задолго до того, как ты появился в Блэк Свон Грин.

– Но я и не собирался…

– Вот и хорошо. Потому что Блэк Свон Грин – это тебе не Лондон и не Ричмонд и не какой-нибудь еще сраный город. В Блэк Свон Грин нет секретов. Если ты пойдешь и постучишь в дверь Роджера Блэйка, мы узнаем об этом.

Крона дуба зашелестела так, словно кто-то быстро листал книгу в тысячу страниц.

– Да, я понял, – сказал я, – но…

– Ты не видел Морана сегодня. – Плуто Новак ткнул в меня своим коротким пальцем. – Ты не видел нас. Ты не слышал о Призраках.

– Тэйлор. – Грант Берч через плечо бросил мне последнее предупреждение. – Иди домой, ладно?

И вот он я, стою на пороге дома мистера Блейка, и смотрю на дверной молоток, и мне так страшно, что еще чуть-чуть – и я обделаюсь. Сквозь дверь я слышу, как мистер Блэйк кричит. Но кричит он не на Морана. Он просит прислать скорую. Как только он повесит трубку, я буду стучать дверным молотком до тех пор, пока он не впустит меня. Это только начало. Я понял кое-что насчет самоубийц, которые всегда идут на север, на север, на север, в никуда, в место, где горы плавятся в море.

Это не проклятие и не наказание.

Это их выбор.

Комната света

Я бил по двери: ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ! ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ! – слышалось в моих ударах. – ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ ИЛИ Я СНЕСУ ЕЕ К ЧЕРТЯМ.

Дверной звонок звучал скромнее: «Эй, кто-нибудь дома есть?» Я стоял на пороге дома священника. Звонил в звонок и бил дверным молотком, но никто не отвечал. Я ждал. Возможно, священник сейчас окунал свое перо в чернильницу, и пыхтел: «Господь милосердный, уже три часа?» Я прижался ухом к двери, но большой старый дом молчал. Засохший газон во дворе заливало солнечным светом, деревья словно в полудреме шевелили ветками на ветру. Пыльный Вольво, стоявший в гараже, явно нуждался в мойке и воске (Вольво – это самый известный шведский бренд, если не считать группу АВВА. Автомобили Вольво укрепляют специальным металлическим каркасом, поэтому они самые безопасные – при столкновении с грузовиком вас не размажет по асфальту).

Отчасти я надеялся, что никого нет дома. Дом священника – это серьезное место, и детям здесь делать нечего. Но когда на прошлой неделе я проник в этот двор под покровом темноты, я увидел конверт, приклеенный скотчем к почтовому ящику. ДЛЯ ЭЛИОТА БОЛИВАРА, ПОЭТА. Внутри – письмо, написанное сиреневыми чернилами на синевато-серой бумаге. Священник приглашал меня прийти к нему домой в воскресенье в три часа, и обсудить мои труды. «Труды». Никто и никогда не называл стихотворения Элиота Боливара – трудами.

Я пнул камень – и он поскакал по дороге.

Дверной засов щелкнул, как затвор винтовки, и старик открыл дверь. Его кожа была покрыта пигментными пятнами, как кожура перезрелого банана. На нем была рубашка без воротника и подтяжки.

– Добрый день.

– Привет, то есть, здравствуйте (я хотел сказать «добрый день», но Палачу в последнее время нравится караулить букву «Д») Вы священник?

Старик оглядел двор, словно ожидая подвоха.

– Нет, я точно не священник. – Сказал он с иностранным акцентом, похожим на французский, но более твердым. – А ты?

Я покачал головой (Палач сейчас не дал бы мне даже сказать «нет»)

– Священник пригласил меня. – Я показал письмо. – Только он не написал (я не мог сказать «свое имя»)… не подписался.

– А-а, ага. – Не-священник выглядел так, словно его вообще невозможно ничем удивить. – Проходи в комнату света. Только сними обувь.

Внутри пахло печенью и почвой. Солнце светило сквозь лестницу, и желтый свет его, нарезанный ступенями на тонкие ломти, косо стелился по полу. Синяя гитара лежала на турецком кресле. На стене – картина в золоченой раме: девушка прыгает по кувшинкам в озере, словно идет по воде. Название «комната света» звучало клево. Как будто там живет свет.

Старик предложил мне рожок для обуви. Я никогда не пользовался этой штукой, поэтому сказал «нет, спасибо», и снял свои кроссовки обычным способом, надавив на пятку одного кроссовка носком другого.

– Вы дворецкий?

– Дворецкий, ага. Эт-то хорош-шее описание моей роли в этом доме, я думаю. Следуй за мной, пожалуйста.

Раньше я думал, что иметь дома слуг могут себе позволить только архиепископы или папы-римские, но, оказывается, и священники тоже заводят дворецких. Старые, изношенные половицы царапали подошвы моих ног даже сквозь носки. Из зала мы прошли в какую-то ужасно скучную комнату отдыха, потом – на кухню. Под высоким потолком висели опутанные паутиной люстры.

Я шел, глазея по сторонам, и едва не врезался в спину дворецкого, когда он остановился.

– К вам посетитель. – Сказал он.

В «комнате света» не было никакой научной аппаратуры, хотя мансардные окна здесь были большие, как в обсерватории – только телескопа не хватает. Оконные рамы делили заросший наперстянкой сад на отдельные фрагменты. Вдоль стен -- книжные стеллажи. Карликовые деревья стояли в заросших мхом горшках, прикрывая камин. Сигаретный дым застилал воздух, делая комнату зыбкой, как сон.

В плетеном кресле сидела жабообразная дама.

Старая, но величественная, словно сошедшая с портрета, с копной седых, серебристых волос и алой шалью. Возможно, она мать священника, подумал я. Брильянты в ее украшениях были разноцветные и какие-то слишком крупные, похожие больше на конфеты – барбариски и лимонки. На вид ей лет шестьдесят, может семьдесят. Старики и младенцы похожи в одном – никогда нельзя точно сказать, сколько им лет. Я обернулся, чтобы взглянуть на дворецкого, но его уже не было в комнате.

Старушка читала книгу, ее водянистые глазные яблоки двигались туда-сюда по строчкам.

Может, мне покашлять, чтоб привлечь внимание? Нет, это глупо. Она и так знает, что я здесь.

Тонкоя нитка дыма поднималась к потолку от кончика ее сигареты.

Я присел на диван без подлокотников и стал ждать, когда она заговорит. Ее книга называлась «Le grand Meaulnes». «Что значит «Мeaulnes»?» – думал я, жалея, что не знаю французский так же хорошо, как Аврил Бреддон из моего класса.

Часы на каминной полке тонкой стрелкой отрезали секунды от времени.

Костяшки ее пальцев были странной формы, острые и угловатые, как шоколадки «Тоблерон». Каждый раз, листая книгу, она стряхивала пыль со страницы своими костлявыми пальцами.

– Меня зовут Ева ван Отрив дэ Кроммелинк. – Если бы павлин умел разговаривать, его голос звучал бы именно так. – Ты можешь называть меня мадам Кроммелинк. – Акцент похож на французский, но я не уверен. – Мои английские друзья, вымирающий вид в наши дни, раньше говорили мне: «Ева, в Британии твое «мадам-мэ» звучит слишком по-французски, так, как будто ты всегда ходишь в берете и с круассаном в руке. Почему бы нам не называть тебя просто «миссис Кроммелинк»?» На это я обычно отвечала: «Идите до черта! Что плохого в беретах и круассанах. Я мадам, и именно этим я отличаюсь от всех ваших «миссис». Allons donc. Сейчас три часа с минутами, а ты, я полагаю, Элиот Боливар, поэт?

– Да («Поэт!»). Очень приятно познакомиться с вами… мадам Кромиленк?

– Кром-мел-инк.

– Кром-мэл-инк.

– Не верно, но уже лучше. Ты моложе, чем я предполагала. Четырнадцать? Пятнадцать?

Это клево, когда тебя принимают за более взрослого.

– Тринадцать.

– Ахх, чудесный, несчастный возраст. Уже не мальчик, но еще и не мужчина. Нетерпеливый, но робкий.

– Скажите, а священник скоро придет?

– Pardon me? – Она подалась вперед. – Кто (это прозвучало как «то-о») такой «свеченник»?

– Ну, это ведь дом священника, правильно? – Я показал ей мое пригласительное письмо, чувствуя неловкость. – Так написано на воротах этого дома.

– А-а. – Мадам Кроммелинк кивнула. – «Священник». Ты немного ошибся. Священник жил здесь когда-то, а до него еще два священника, или три, – много священников. – Она жестом как будто стряхнула крошки с невидимого стола. – Но не теперь. Англиканская церковь с каждым годом банкротится все сильнее. Мой отец говорил, только католики знают, как делать деньги на религии. Католики и мормоны. Покупайте или попадете в ад, говорят они своей пастве! Но ваша Англиканская церковь не такая. И, как следствие, эти очаровательные домики распроданы или сданы в аренду, а священникам пришлось переехать в более скромные хибарки. А имя дома – «дом священника» – осталось.

– Но, – я сглотнул, – я отправлял свои стихи с помощью вашего почтового ящика весь год, начиная с января. Почему же их тогда печатали в церковной газете каждый месяц?

– На этот вопрос, – Мадам Кроммелинк так сильно затянулась, что я буквально видел, как сигарета убывает, превращаясь в пепел, – ты смог бы ответить сам, если б хорошенько подумал. Я передавала твои письма настоящему священнику домой. Он живет в том уродливом бунгало, близ замка Хенлей. Не бойся, я не возьму с тебя денег за свои услуги курьера. Это было gratis. И, кроме того, такого рода прогулки полезны для моих старых костей. Но в качестве оплаты за свои услуги я прочитала твои стихи.

– Ох, а настоящий священник знает?

– Нет. Я, как и ты, доставляла письма под покровом ночи, анонимно, чтобы не столкнуться с его женой – поверь, она гораздо хуже него. Жуткая сплетница. Она попросила однажды разрешения провести у меня в саду летнее торжество в честь Святого Гавриила. «Это традиция, – говорила миссис Священник, – нам нужно много места для игры в Человеческий мост (*Человеческий мост (human bridge) – командная игра, популярная в 80х*)». И я сказала ей: «Идите до черта! Я ведь плачу за этот дом». – Мадам Кроммелинк чавкнула. – Ну, зато ее муж публикует твои стихи в своем забавном журнале. Возможно, он еще не безнадежен. – Она указала на бутылку вина, стоящую на жемчужном столике. – Выпьешь?

Конечно, сказал мой Нерожденный Брат Близнец.

Я представил себе отца, и его вопрос: «ты что – пил?».

– Нет, спасибо.

– Вот и зря. – Она пожала плечами и налила себе немного этой жидкости цвета венозной крови.

Сделав глоток, удовлетворенная, она постучала ладонью по стопке церковных газет Блэк Свон Грин.

– А теперь – к делу.

– Молодой человек должен научиться понимать, когда женщина хочет, чтобы ей зажгли сигарету.

– Извините.

Изумрудный дракон обвился вокруг ее зажигалки. Я боялся, что моя одежда провоняет табачным дымом, и мне потом придется как-то объяснять это родителям. Мадам Кроммелинк курила и тихо, словно бормоча себе под нос, читала мое стихотворение «Камни» из майского номера газеты.

Я был так взволнован, что у меня кружилась голова! – поверить не могу: мои слова, написанные на бумаге, всецело завладели вниманием этой необычной, старой леди. И в то же время мне было страшно. Показать свой текст чужому человеку, это то же самое, что вручить ему осиновый кол, лечь в гроб и сказать: «можешь убить меня, когда дочитаешь».

Мадам Кроммелинк тихо заворчала:

– Тебе кажется, что белый стих дает тебе свободу, но это не так. Отказаться от рифмы – это все равно, что отказаться от парашюта… ты путаешь сентиментальность с эмоциональностью… ты любишь слова, это правда (в голове у меня надулся пузырь гордости), но ты должен научиться управлять ими, а пока, к сожалению, твои слова управляют тобой (пузырь гордости лопнул). – Она наблюдала за моей реакцией. – Но, зато твои стихи хотя бы есть за что критиковать, они достаточно крепки, чтоб выдержать критику. Большинство так называемых «стихотворений» распадаются на части, стоит к ним прикоснуться. У тебя есть воображение и свежий, не побоюсь этого слова, взгляд. А теперь я хотела бы кое-что спросить у тебя.

– Конечно. Что угодно.

– Все эти бытовые мелочи в твоем стихотворении, эти кухни, сады, пруды… это ведь совсем не метафора той нелепой войны в Южной Атлантике, не так ли?

– Война за Фолкленды была в разгаре, когда я писал. Она сама как-то просочилась в текст.

– Значит, эти демоны, воюющие в твоем саду, они символизируют Генерала Галтиери и Маргарет Тетчер. Я права?

– Типа того.

– Но это ведь еще и твои папа с мамой, не так ли?

Я колебался – было ясно, что она и так уже знает ответ, но… одно дело писать о своих родителях. И совсем другое – признать это.

Мадам Кроммерлинк пропела что-то, выдохнув струю дыма. На лице ее отразилось удовольствие.

– Тебе тринадцать, и ты еще слишком скромный, чтобы обрезать пуповину. Понимаю. – Она брезгливо ткнула пальцем в страницу. – Здесь. Здесь, в своих стихах ты делаешь то, чего не решаешься делать здесь. – Она хлопнула ладонью по окну. – Здесь. В реальности. И выражаешь то, что хранится здесь. – Она хлопнула по моему сердцу. Это было больно.

Она видела меня насквозь, словно рентген – и мне стало тошно.

Когда стихотворение закончено, оно начинает жить своей жизнью.

– «Задние дворы». – Мадам Кроммелинк взяла в руки июньский номер газеты.

Я был уверен, что она в восторге от названия.

– Но почему такое отвратительное название?

– Эммм… это лишь один из вариантов.

– Тогда зачем ты окрестил свое создание таким ужасным именем?

– Я собирался назвать его «Призраки». Но у нас в деревне есть банда с таким названием. Они любят устраивать ночные вылазки по задним дворам. Если б я назвал стихотворение «Призраки», они поняли бы, что это я написал.

Мадам Кроммелинк фыркнула – она не восприняла всерьез мои аргументы. Ее губы задвигались, она тихо, почти шепотом, читала мои строки. Я надеялся, что она скажет что-нибудь насчет того, как я описал сумрак, лунный свет, темноту.

– Здесь много красивых слов…

– Спасибо.

– Красивые слова портят твою поэзию. Одно красивое слово придает блюду изысканности, но ты бросаешь их так много, что под этой кучей я уже не вижу блюда. И на вкус оно омерзительно. Тебе кажется, что стихотворение должно быть красивым, иначе это не стихотворение. Я права?

– Типа того.

– Перестань говорить «типа того». Это раздражает. «Да» или «нет» или еще лучше отвечай развернуто, пожалуйста. «Типа того» – это праздный loubard, невежественный vandale. Используя «типа того» ты как бы говоришь: «я стыжусь быть точным и четким». Давай попробуем еще раз. Тебе кажется, что стихотворение должно быть красивым, иначе это не стихотворение. Я права?

– Да.

– Да. Это заблуждение, изобретенное идиотами. Красота – это не преимущество. Красота – это лишь отвлечение внимания, это косметика, которая в конечном счете очень быстро утомляет глаз. Вот, – она прочла пятую строку, – «Венера сверкала рядом с луной, как сережка с бриллиантом». Пффффф! Эта строка звучит как пробитое колесо. Автокатастрофа. Она как бы говорит: «ах, ну разве я не красавица?». Мне так и хочется ей ответить: «Иди до черта!» Это все равно что покрасить хозяйственной краской цветы магнолии в саду, потом еще навесить на них новогодние гирлянды и приклеить пластиковых попугаев. Скажи, ты бы стал делать все это с магнолией? Нет. Не стал бы.

В ее словах был смысл, но…

– Ты думаешь, – мадам Кроммелинк выдохнула струю дыма, – «эта старая ведьма спятила! Магнолия и так уже существует. Магнолии не нужны поэты. А вот стихотворение – это то, что я создаю из пустоты».

Я кивнул (я бы точно сам додумался до этого через пару минут).

– Ты должен сказать, что ты думаешь, или этот разговор окончен. Ты понял?

– Хорошо. – Сказал я, но мне было совсем не хорошо.

– Хорошо. Эта строчка выглядит «сделанной». Но этого недостаточно, чтобы «сделать» настоящее стихотворение. Поэзию нельзя «создать». Одних слов недостаточно. Любое стихотворение существует еще до того, как его написали.

Этого я не понял.

– Где?

– Т.С. Элиот выразил это так: «стихотворение – это вторжение в область невыразимого». И я, Ева ван Отрив де Кроммелинк, согласна с ним. Ненаписанные стихотворения, и те, что никогда не будут написаны, все они уже существуют. В области невыразимого. Искусство, – она достала из пачки новую сигарету, и в этот раз я уже держал зажигалку с изумрудным драконом наготове, – искусство, созданное из невыразимого, это и есть красота. Даже если оно рассказывает об уродстве. Серебряные луны, бушующие моря, – все это дешевые cliche, они отравляют красоту. Неопытный человек всегда думает, что его слова, его картины, его ноты создают красоту. Но мастер знает: его слова – это лишь способ донести ее; слова – это средство передвижения красоты. Мастер знает, что он не знает, что такое красота. Давай проверим. Дай мне определение красоты. Что это такое?

Мадам Кроммелинк стряхнула пепел в красную бесформенную пепельницу.

– Красота – это…

Она наслаждалась моим молчанием. Я хотел произвести на нее впечатление, выдав что-нибудь умное, но в голове вертелось только: «красота – это что-то красивое».

Проблема в том, что все это было для меня в новинку. В школе, на уроках английского и литературы мы изучали грамматику, используя книгу человека по имени Рональд Ридаут, читали «Сидр и Рози», обсуждали моральные аспекты охоты на лис и зубрили монологи Гамлета. Нас не учили думать самостоятельно. (*«Сидр и Рози» – роман английского писателя Лори Ли*)

– Это сложно. – Признал я.

– Сложно? (я пригляделся и увидел: ее пепельница на самом деле имеет форму девушки, лежащей на боку, прижав колени к груди) Невозможно. У красоты иммунитет к определениям. Когда что-то красиво, ты просто знаешь это. Зимний рассвет в грязном Торонто, новый любовник в старом café, зловещие сороки на крыше. Но разве кто-то создал эту красоту? Нет. Она просто здесь. Здесь и сейчас.

– Но… – я колебался – должен ли я говорить то, что хочу сказать?

– Мое единственное требование, – сказала она, – говори то, что думаешь.

– Вы только что перечислили вещи, созданные природой. А что насчет картин или музыки? Мы ведь можем сказать: «гончар создал эту прекрасную вазу».

– Можем, еще как можем. Но буд осторожен со словами. Слова говорят: «Ты повесил ярлык на это понятие, на эту идею, значит ты понимаешь ее смысл». Но это не так. Слова врут. Или вернее: слова неуклюжи. Неловки. Гончар создал вазу, да, но он не создавал ее красоту. Он создал объект, в котором красота поселилась. До тех пор, пока вазу не разбили. А ведь это судьба любой вазы – быть разбитой.

– Но, – я все еще не был удовлетворен, – я уверен, что некоторые люди, где-нибудь, знают, что такое красота. В университетах, например.

– В университетах? – Она издала звук, похожий на смешок. – Неизмеримые величины не имеют ответов. Спроси философа, но будь осторожен. Если в ответ услышишь «Эврика!», тебе может показаться, что он полностью ответил на твой вопрос, но его ответ – это главное доказательство обмана. Если твой философ действительно покинул пещеру Платона, вышел на волю и увидел Солнце… – она сосчитала на пальцах три возможности. – Он либо сумасшедший, либо его ответы – это на самом деле вопросы, замаскированные под ответы; либо же твой философ просто промолчит. Промолчит потому, что если ты знаешь ответ, то ты так же знаешь, что его невозможно выразить. Мой бокал опустел.

– А вы… поэт? (я чуть не сказал «тоже»)

– Нет. Это опасное звание. Но в дни своей молодости я была близко знакома с поэтами. Роберт Грэйвс написал стихотворение обо мне. Не самое лучшее. Уильям Карлос Уильямс просил меня бросить мужа и, – она произнесла последнее слово одними губами, – «скрыться». Это было очень романтично, но я была прагматичной девушкой, а он был бедный и… épouvantail, эмм… как вы называете человека из тряпок, стоящего посреди поля, чтобы отпугивать птиц?

– Пугало?

– Пугало. Точно. И я ему говорю: «Иди до черта, Уилли, наши души, может быть, и питаются поэзией, но семь смертных грехов тоже нуждаются в пище». Он согласился со мной. Поэты умеют слушать, когда трезвы. Но писатели, – Мадам Кроммелинк сморщилась, – они все шизики, психи и лжецы. Генри Миллер останавливался в наших краях, в Таормине. Свинья, потная свинья. И Хемингуэй тоже. Ты ведь знаешь, кто это?

Я слышал о нем, поэтому кивнул.

– Но самые свинские свиньи на этой ферме – это кинорежиссеры. Пфффф. Маленькие Зевсы своих маленьких вселенных. Ведут себя так, словно вся жизнь – это их фильм. Чарльз Чаплин тоже, он был моим соседом в Женеве, жил на другой стороне озера. Очаровательный маленький Зевс, и все же – один из них. Художники? Они выжимают краски из своих сердец, чтобы писать картины. Но в их сердцах не остается красок для людей. Взять хотя бы этого Андалузского козла, Пикассо. Его биографы просили, умоляли меня рассказать о нем что-нибудь, предлагали деньги, но я сказала им: «Идите до черта, я вам не музыкальный автомат – я не начну петь, если в меня бросить монетку». Композиторы? Мой отец был композитором. Вивиан Айрс. На ушах его были музыкальные ожоги. Я, или моя мать, он почти не слушал нас. Он был очень известен в свое время, но сейчас он забыт – его сняли с репертуара. Он был сослан в Зедельгем, городок южнее Брюгге. Моя мать имела там кое-какую недвижимость. Мой родной язык – фламандский. Как ты, наверно, уже понял, английский – это не самый ловкий язык для меня, слишком много артиклей и нелепых окончаний. Ты думаешь, я француженка?

– Я кивнул.

– Я из Бельгии. Это проблема бельгийцев – нас вечно путают с нашими шумными и занудными соседями. Смотри, животное! На газоне! Рядом с геранью…

Мы наблюдали за белкой, она двигалась рывками. И вдруг – исчезла в кустах.

– Посмотри на меня. – Сказала мадам Кроммелинк.

– Я смотрю.

– Нет. Не смотришь. Сядь здесь.

Я сел на ее скамейку для ног (у меня появилось подозрение, что мадам Кроммелинк не просто так наняла слугу – похоже у нее что-то не так с ногами).

– Хорошо.

– Не надо прикрываться своим «хорошо». Ближе. Не бойся, я не откусываю головы мальчикам. Во всяком случае, не на полный желудок. Смотри.

Есть такое правило: нельзя слишком внимательно разглядывать лицо человека. Мадам Кроммелинк хотела, чтобы я его нарушил.

– Ближе.

Я почувствовал запах пармских фиалок, ткани, какого-то янтарного парфюма, и еще – запах гниения. Старая женщина превратилась в это. Дряблые мешки под глазами, обвисшие веки, слипшиеся ресницы. Сети красных каппиляров, похожие на лабиринты, на карты рек, пронизывали ее мутные, пожелтевшие глазные яблоки. Макияж, как мука, как пыль, покрывал ее мумифицированную кожу. Костлявый нос почти провалился внутрь черепа.

– Ты видишь красоту? – Чудовище заговорило каким-то страшным голосом.

Я сказал «да» из вежливости.

– Лжец! – Чудовище откинулось назад в кресло и снова превратилось в мадам Кроммелинк. – Сорок, тридцать лет назад – да. Мои родители создали меня классическим способом. Как гончар – вазу. Я выросла в девочку. В зеркале мои прекрасные губы говорили моим прекрасным глазам: «ты – это я». Мужчины шли на любые уловки, ввязывались в драки, поклонялись и обманывали, бросали деньги на ветер – и все ради меня, ради того, чтобы завладеть моей красотой. Это было золотое время.

В одной из дальних комнат кто-то стучал молотком.

– Но человеческая красота опадает с нас так же, как листья – с осеннего дерева. Очень сложно заметить момент, когда это начнется. Ты говоришь себе: «нет, я просто устала», или «это был плохой день, вот и все». Но потом ты уже не можешь спорить с зеркалом. День за днем, день за днем красота опадает с твоего лица до тех пор, пока ты не становишься похожа на vieille sorcière, на злую ведьму из сказки, которая использует косметические зелья для того, чтобы скрыть свое уродство. И люди говорят: «ты все еще красива!». Они относятся к тебе снисходительно, они льстят тебе, но лишь для того, чтобы избежать неловкости. Корни красоты всегда подтачивает… – Мадам Кроммелинк откинулась назад, в свой скрипучий трон, уставшая. – Как вы называете улитку без краковины?

– Слизняк?

– Жадный, ненасытный слизняк. Где, черт возьми, мои сигареты?

Пачка упала ей в ноги. Я поднял ее и передал мадам Кроммелинк.

– Уходи. – Она смотрела в сторону. – Возвращайся в следующую субботу, в три часа. Я расскажу тебе больше причин, почему твои стихи плохие. Или не возвращайся. И продолжай писать такие же стихи. – Мадам Кроммелинк взяла в руки книгу Le Grand Meaulnes (*«Большой Мольн»*) и начала читать. Ее дыхание было похоже на тихий шепот, и я подумал, что она, наверно, больна.

– Спасибо…

Мурашки побежали по моим ногам.

Мадам Кроммелинк вела себя так, словно я уже давно ушел.

***

Пчелы, опъяненные запахами лета, кружили вокруг цевтов лаванды. Пыльный Вольво все еще стоял в гараже и все еще нуждался в мойке. Я не сказал родителям, куда пойду сегодня. Рассказать им о мадам Кроммелинк значило бы а) признать, что я Элиот Боливар, б) отвечать на вопросы о том, кто она такая – а я и сам не знаю, кто она такая, в) получить выговор за то, что докучаю старой леди. Детям не положено ходить в гости к старым леди, если только это не их бабушки.

Я надавил на кнопку звонка.

Эхо перезвона долго рикошетило внутри «дома священника».

Никого. Может, она ушла на прогулку?

Ее дворецкий на прошлой неделе открыл довольно быстро.

Я воспользовался дверным молотком, уверенный, впрочем, в том, что это бессмысленно.

Я несся сюда на велике, как угорелый, потому что опаздывал – на тридцать минут. Надо полагать, Мадам Кроммелинк очень серьезно относится к пунктуальности. Похоже, я зря старался. Я даже взял «Старика и Море» Хемингуэя из школьной библиотеки, потому что мадам Кроммелинк упомянула его во время прошлой беседы. (аннотация к книге гласила: «Старик и Море» заставил всю Америку плакать, когда книгу читали по радио». И я не мог понять – почему? Это всего лишь рассказ про старика, который поймал гигантскую сардину. Неужели американцы такие плаксы?). Я потер лепестки лаванды пальцами и вдохнул их запах. Запах лаванды – мой любимый, после запаха корректора и жареного бекона. Я присел на ступеньки, думая о том, что делать дальше.

Июльский полдень зевнул.

На раскаленном асфальте блестели миражи, когда я ехал сюда по Вэлланд роуд.

Было тепло и тихо, и я чувствовал, что засыпаю прямо на этих горячих ступеньках.

Маленькие муравьи…

Дверной засов щелкнул, как затвор винтовки, и на пороге показался дворецкий.

– Ты вернулся. – Сегодня он был одет в майку для гольфа. – Не забудь снять обувь.

– Спасибо. – Пока я расшнуровывал кроссовки, я услышал музыку – пианино и тихая скрипка. Надеюсь, мадам Кроммелинк не пригласила еще кого-нибудь. Три человека – это уже слишком много. Лестница явно нуждалась в ремонте. Синяя гитара лежала на сломанном стуле. В безвкусной, пошлой раме висела все та же картина – задерганная женщина топталась по болоту. И снова дворецкий отвел меня в «комнату света» (я огляделся. Это была просто комната с большими окнами – никакого света). Пока мы шли по дому, мы открыли и закрыли столько дверей, и прошли сквозь такое количество комнат, что я поневоле задумался обо всех тех дверях и комнатах, которые встречались и еще встретятся в моей жизни: палата в родильном отделении, классные комнаты, палатки, церкви, офисы, отели, музеи, дома престарелих и, наконец, комната, в которой я умру (инетересно, она уже существует? Или, может быть, ее еще даже не построили?). Машины – это тоже своего рода «комнаты», у них ведь есть двери. Лес – тоже комната: небо – его потолок, а расстояния – стены. Матка – это комната в животе у матери. Могила – комната в земле.

Музыка становилась все громче – мы приближались.

В углу «комнаты света» стоял странный, старинный аппарат, похожий на фантазию Жюля Верна, с множеством серебряных кнопок, переключателей и огромной медной трубой, похожей на морскую раковину. Мадам Кроммелинк сидела в своем плетеном троне, откинувшись назад, с закрытыми глазами и слушала. Как если бы музыка была теплой ванной (на этот раз я знал, что лучше молча подождать, поэтому просто сел на диван). Игла скользила по виниловой пластинке. Классическая музыка. Никаких шумов и дерганных ритмов, ничего такого, что мистер Кемпси обычно заставляет нас слушать. Эта музыка была другая: заботливая и мягкая, печальная и величественная, мрачная и чистая. Но если и существуют правильные слова, то музыка не нуждается в них.

Пианино затихло. Флейта присоединилась к скрипке.

На столике, рядом с креслом Евы Кроммелинк лежали десятки страниц – неоконченное письмо. Должно быть, она включила музыку потому, что не знает, как продолжить его. Большая серебряная ручка лежала на неоконченной странице. Я боролся с соблазном подойти и прочитать письмо.

Игла прошла свой путь по винилу и вернулась в свою колыбель – музыка затихла.

– Безутешность так утешает. – Сказала мадам Кроммелинк. Она была не очень-то рада видеть меня. – Что это за реклама у тебя на груди?

– Какая реклама?

– Эта реклама, на майке!

– Это футболка клуба «Ливерпуль». Я болею за них с тех пор, как мне исполнилось пять.

– Что значит «HITACHI»?

– А, это? Футбольная ассоциация изменила правила, и теперь команды могут печатать имена спонсоров на футболках. Hitachi – это фирма, производящая электронику. Из Гон-Конга, по-моему.

– Значит, ты платишь этой организации, чтобы быть их рекламой? Allons donc. И в одежде, и в еде… вы, англичане, имеете какую-то непреодолимую тягу к самоунижению. И еще – ты опоздал.

Объяснять все тонкости истории о разбитой оранжерее мистера Блэйка я не мог. Сложно сосчитать сколько раз мама и отец и даже Джулия (в те дни, когда она была особенно жестока ко мне) говорили: «все, я больше не хочу слышать твоих оправданий», и тут же, через пять минут снова поднимали эту тему. Поэтому я просто сказал мадам Кроммелинк, что я должен отработать месяц на автомойке, чтобы расплатиться за одну разбитую вещь. И еще – что сегодня в нашем доме ланч начался гораздо позже, чем обычно, потому что мама забыла разморозить телячью ногу.

Мадам Кроммелинк слушала меня с откровенно скучающим видом. Когда я закончил, она указала на бутылку вина на жемчужном столике.

– Выпьешь сегодня?

– Мне позволяют пить вино только если есть особый повод.

– Ну, если общение со мной ты не считаешь «особым поводом», тогда просто наполни мой бокал.

(белое вино пахнет яблоками, сиропом от кашля и – чуть-чуть – цветами).

– Всегда наливай вино так, чтобы было видно этикетку. Если вино хорошее, твой гость должен видеть это сразу. А если плохое – ты заслуживаешь порицания.

Я подчинился. Капля потекла вниз по бутылочному горлышку.

– Ну? Ты скажешь мне свое настоящее имя или я все еще должна помогать незнакомцу, который прячется за нелепым псевдонимом?

Мне было так стыдно, что Палач без проблем заблокировал слово «простите». Но в то же время я был ужасно зол на себя, зол настолько, что силой вырвал «Простите!» из лап Палача; и когда произнес его, то пожалел – мое извинение прозвучало слишком громко и грубо.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Джейсон Тейлор. – Пробормотал я. Мне хотелось плакать.

– Джей… кто? Говори четче! Мои уши так же стары, как и я. У меня в комнате нет спрятанных микрофонов, чтобы запиывать твой шепот.

Я ненавидел свое имя.

– Джейсон Тейлор. – Безвкусное, как жеванная бумага.

– Если бы ты был «Адольфом Гробовским» или «Пием Шваброголовым», это бы вполне объясняло, почему ты взял псевдоним. Но, скажи мне, зачем ты прячешь «Джейсона Тейлора» за именами двух людей – недосягаемого символиста и латиноамериканского революционера?

– Чего?

– Элиот! Ти-си Элиот! Боливар! Симон Боливар!

– «Элиот Боливар» просто звучит более… поэтично.

– Что может быть более поэтичным, чем «Джейсон», древнегреческий герой? (*по-английски «Джейсон» равен греческому «Ясону»*) Кто создал европейскую литературу, разве не Греки? Элиот и все остальные поэты – они всего лишь воры, расхитители греческих могил, я тебя уверяю! И кто такой поэт вообще? Ведь поэт – это портной, он шьет свои тексты из слов. (*фамилия главного героя «Tailor» - в буквальном переводе означает «портной»*). Поэты и портные соединяют то, что никто другой не может соединить. Поэты и портные скрывают свое ремесло в своем ремесле. Я не верю тебе, Джейсон Тэйлор. Я думаю, ты взял псевдоним потому, что поэзия для тебя – это постыдная тайна. Я права?

– «Постыдная» – это не совсем то слово.

– Да? А какое слово тогда «совсем то»?

– Писать стихи – это… – я огляделся, – как-то… по-гейски.

– Гейски? Что это значит?

Это было безнадежно.

– Писать стихи – это… это занятие для жалких и убогих долбоящеров.

– То есть ты «жалкий»?

– Нет.

– Тогда, значит, ты «убогий долбоящер»? Что бы это ни значило…

– Нет!

– Тогда твоя логика мне не ясна.

– Ты можешь писать стихи, если твой отец – великий композитор, а твоя мать – аристократка, но ты не можешь писать стихи, если твой отец менеджер сети супермаркетов и ты ходишь в обычную, среднюю, деревенскую школу.

– А-а. Что ж, это правда. Ты боишься, что волосатые варвары не примут тебя в свое племя, если ты поэт.

– Ну, да, более или менее…

– Более? Или менее? Как именно?

(Иногда она невыносима.)

– И так, и так.

– И ты хочешь быть одним из волосатых варваров?

– Я ребенок. Мне тринадцать. Вы сказали, что это несчастный возраст, и вы правы. Если ты не с ними, значит ты – против них. И они превратят твою жизнь в руины. Как они уже сделали с Флойдом Челеси или Николасом Брайаром.

– Вот теперь ты говоришь, как поэт.

– Я не понимаю. Что это значит?

(Мама уже давно сказал бы мне: «не смей говорить со мной таким тоном!»)

– Это значит, – мадам Кроммелинк выглядела очень довольной, – что ты выражаешь себя с помощью слов.

– Что это значит?

– Это значит, что ты честен.

– Любой может быть «честным».

– Да, легко быть честным, когда говоришь о чем-то незначительном. Но честно говорить о боли – это сложно. Хм. Значит, ты хочешь жить двойной жизнью. Один Джейсон Тейлор хочет заслужить одобрение волосатых варваров. Но другой Джейсон Тейлор – это Элиот Боливар, он хочет заслужить одобрение литературного мира.

– Думаете, это невозможно?

– Если ты хочешь быть просто рифмоплетом, – вино медленно вращалось в ее бакалее, – тогда очень даже возможно. Но если ты – настоящий художник, – она подержала вино во рту, как жидкость для полоскания рта, и проглотила. – Тогда невозможно. Если ты врешь миру о том, кто и что ты есть, твое искусство будет вонять этой ложью.

Я не знал, что ответить.

– Кто-нибудь еще читал твои стихи? Учитель? Лучший друг?

– Вообще-то, только вы.

В глазах у мадам Кроммерлинк появился этот блеск. Не просто отражение чего-то в комнате, но блеск идущий изнутри.

– Ты прячешь свои стихи от любимой?

– Нет.

– «Нет», в смысле «не прячешь», или «нет», в смысле у тебя нет любимой?

– У меня нет девушки.

Быстро, словно разговор наш был игрой в скоростные шахматы, она спросила.

– Ты предпочитаешь мальчиков?

Не могу поверить, что она задала этот вопрос (хотя, кого я обманываю? Многие думают, что я из этих).

– Я нормальный!

Она барабанила пальцами по стопке газет, в которых прятались мои строчки. Ее взгляд говорил: «а нормальный ли?»

– Вообще-то мне нравится одна девочка. – Сказала я, чтобы доказать свою нормальность. – Дафна Маддэн. Но у нее уже есть парень.

– Уху? И этот ее «парень», оно поэт или варвар? (она улыбалась – была довольна тем, что хитростью смогла вытянуть из меня имя моей любимой)

– Росс Уилкокс – дебил, а не поэт. Но если вы хотите предложить мне написать стихотворение для Дафны, то забудьте об этом. Надо мной вся деревня будет смеяться.

– Конечно, будет, если ты напишешь убогую поэмку, начиненную Купидонами, стрелами любви и прочими cliché. Мисс Маддэн так и останется со своим «дебилом», а тебя будут высмеивать. Но если твое стихотворение будет честным, настоящим и красивым, твоя мисс Маддэн будет ценить его больше, чем деньги и любые регалии. Даже в старости, когда станет такой, как я. Особенно в старости.

– Но, – я пытался сменить тему, – есть целая куча великих поэтов, которые использовали псевдонимы.

– Например.

– Эмм… – как назло, на ум пришли только Клифф Ричард и Сид Вишис (*Клифф Ричард – британский поп-музыкант; Сид Вишис – британский рок-музыкант, учатник группы Sex pistols*).

Зазвонил телефон.

– Настоящая поэзия – это правда. Правда непопулярна, и поэзия – тоже.

– Но… правда о чем?

– Ох, о жизни, о смерти, о сердце, о памяти, о времени, о котах, о страхе. О чем угодно. (дворецкий не очень-то спешил к телефону). Правда – везде. Она – как семена деревьев. Даже ложь содержит в себе частичку правды. Но человеческий глаз замылен – рутиной, предубеждениями, беспокойствами, скандалами, грызней из-за места под солнцем, страстями, скукой, и, самое ужасное, телевидением. Этой гадкой, квадратной машиной. Здесь, в «комнате света» тоже стоял телевизор. Когда я въехала. Я сбросила его в подвал. Он смотрел меня. И так же должен поступить поэт – сбросить в подвал все, кроме правды. Джейсон. В чем дело?

– Эм… ваш телефон звонит.

– Я знаю, я слышу! Пусть идет до черта! Я разговариваю с тобой! (мои родители, наверно, спустились бы даже в горящую асбестовую шахту, если б им сказали, что там звонит телефон). Неделю назад мы с тобой пришли к согласию, что на вопрос «что такое красота?» не существует ответа, верно? Так вот, сегодня мы обсудим кое-что еще более важное. Если искусство – это правда, если искусство – это отсутствие фальши, тогда оно a priori обретает красоту.

Я старался усвоить это.

(телефон наконец-то замолчал)

– Твое лучшее стихотворение, – она копалась в стопке церковных газет, – это «Палач». Там есть частички правды – о твоих проблемах с речью. Я права?

Знакомое пламя стыда опалило мою шею, но я кивнул.

Я вдруг понял: только в своих стихах я мог говорить именно то, что хотел.

– Конечно, я права. Если бы ты подписался как «Джейсон Тейлор», а не как «Элиот Боливар», – она хлопнула по странице с «Палачом», – то эта правда унизила бы тебя в глазах всех варваров Блэк Свон Грин.

– С тем же успехом я мог бы просто повеситься.

– Пффф! Элиот Боливар, вот кто должен повеситься. Но ты, ты должен писать. Если ты до сих пор боишься придавать свое имя огласке, то пусть будет так. Но поэзия гораздо более упруга, чем ты думаешь. Много лет я помогала людям из Международной Амнистии (Джулия постоянно говорит о них). Поэты выживают в Гулагах, в тюрьмах, терпят пытки. Поэты работают даже в самых жутких условиях, на Уморительно Белом Канале, нет, черт, как же он назывался, этот канал, все время забываю… (она стучала кулаком по лбу, словно пытаясь высвободить застрявшее в памяти слово) Беломорканал. Так что поверь мне: деревенская школа – это еще не самое ужасное место для поэта.

– Когда я вошел, играла музыка. Это ваш отец написал? Это было прекрасно. Я и не знал, что бывает такая музыка.

– Это секстет Роберта Фробишера. Он был секретарем моего отца, когда отец уже был слишком слаб и слеп, чтобы держать ручку.

– Я посмотрел в Энциклопедии Британнике кто такой Вивиан Айрс.

– Да? И что же это авторитетное издание пишет о моем отце?

Статья была достаточно короткой – и я легко запомнил ее: «Британский композитор, родился в 1870 году в Йоркшире; умер в 1932 в Неербеке, Бельгия. Наиболее известные произведения: Вариации на тему куклы-матрешки, и еще по-немецки UntergehenViolinkonzert, and Todonvogel …

– Die TODtenvogel! TODtenvogel!

– Извините. «При жизни высоко оцененый европейскими критиками, в наши дни Айрс потерял известность, и его имя появляется в основном в ссылках на музыку двадцатого века».

– И это все?

Я думал, это впечатлит ее.

– Чудесный панегирик. – Голос ее был равнодушным, словно она говорила о стакане с колой.

– Но ведь это, наверно, было очень клево – иметь отца-великого-композитора?

Я держал зажигалку ровно. Она подалась вперед и прикурила.

– Он делал мою мать несчастной. – Она затянулась, потом выдохнула дрожащую струю дыма. – Даже сегодня, после стольких лет, я все еще не могу простить его. В твоем возрасте я ходила в школу в Брюгге и видела моего отца только по выходным. Он был болен, болен музыкой, и мы почти не общались. После его похорон я поняла, что хотела бы спросить его о тысяче вещей. Но было поздно. Старая история. Рядом с тобой лежит фотоальбом. Да, этот. Передай мне.

Девушка, возраста Джулии, сидела на пони, в тени большого дерева. Еще до того, как цветную фотографию изобрели. Прядь кудрявых волос упала ей на щеку.

– Господи, – вслух подумал я, – она восхитительна.

– Да. Я не знаю, что такое красота, но я знаю одно – в те дни я обладала ею. Или она обладала мной.

– Вы? – Сбитый с толку, я сравнил мадам Кроммелинк с девушкой на фото. – Извините.

– Твоя привычка вечно извиняться не делает тебе чести. Нефертити, моя лучшая лошадь. Я доверила семье Дхондтов заботу о ней – Дхондты были нашими друзьями – когда мы с Григорио сбежали в Швецию через семь или восемь лет после того, как была сделана эта фотография. Дхондты погибли в 1942 года, в год оккупации нацистами. Нет, они не были героями Сопротивления, все гораздо проще. У спортивной машины Морти Дхондта отказали тормоза и – буум. А что случилось с Нефертити? Я не знаю. Пустили на клей, на колбасу или просто на мясо для продажи на черном рынке, для циган, для офицеров СС. Эту фотографию сделали в Неербеке в 1929 или в 1930 году… за деревом ты видишь поместье Зедельгем. Мое фамильное поместье.

– Оно до сих пор принадлежит вам?

– Оно больше не существует. Немцы устроили там взлетную полосу, и Британцы с Американцами… – она жестами изобразила множественные взрывы: «бум-бум-бум». – Остались только камни, кратеры и грязь. Теперь там маленькие домишки, автозаправка и супермаркет. Наш дом, существоваший целое тысячелетие, теперь существует лишь в головах нескольких стариков и старух. И на нескольких фотографиях. Моя подруга, Сюзан, как-то написала мне: «отрежь это мгновение и заморозь его». – Мадам Кроммелинк продолжала изучать девушку на фотографии; стряхнула пепел с сигареты. – Все фотографии напоминают нам о том, как безжалостно время.

Скучающая собака гавкнула в одном из соседних дворов.

Жених и невеста стояли у входа в каменную часовню. За спиной у них – голые деревья. Видимо, зима. Тонкие губы жениха говорили: «смотри, что у меня есть». Он был похож на лиса, в цилиндре и с тростью. Но невеста больше походила на львицу. Ее улыбка - скорее идея улыбки. Она знала о своем новом муже гораздо больше, чем он знал о ней. На вершине церкви каменная статуя женщины вглядывалась в каменную статую рыцаря. Живые люди, из плоти и крови, на фотографии смотрели в камеру, но каменные люди смотрели прямо на тебя сквозь снимок.

– Мои производители. – Сказала мадам Кроммелинк.

– Ваши родители? Они были милыми людьми? – Это прозвучало глупо.

– Мой отец умер от сифилиса. Твоя энциклопедия не упомянула об этом. Не самая «милая» смерть, я бы советовала тебе поостеречься такой смерти. Видишь ли, это была совсем другая эра (слово «эра» она превратила в глубокий вздох). В те времена люди выражали чувства по-другому, более сдержанно. Но не в нашем обществе. Моя мать, ох, она была способна на великую страсть, но и на чудовищный гнев! Она была властной женщиной и иногда просто изматывала своей властью окружающих. Нет, я думаю, ее нельзя назвать «милой». Она умерла от аневризмы мозга через два года после отца.

Я сказал «мне жаль», и это был первый раз в моей жизни, когда эти слова были действительно к месту и значили что-то.

– На самом деле это даже хорошо. Хорошо, что она не стала свидетелем того, что случилось с Зедельгемом. – Мадам Кроммерлинк подняла бокал, чтобы получше рассмотреть свадебное фото. – Как же она молода здесь! Глядя на снимки, я всегда забываю, в какую сторону движется время – вперед или назад. Нет, даже не так: фотографии вообще заставляют меня задуматься – а существует ли «вперед» и «назад»? Мой бокал пуст, Джейсон.

Я наполнил ее бокал, держа бутылку так, чтобы было видно этикетку.

– Я никогда не понимала их брак. Его алхимию. А ты?

– Я? Вы спрашиваете про моих родителей?

– Да.

Я всерьез задумался.

– Я… (Палач схватил «никогда» и не хотел отпускать)… я раньше не думал об этом. Я имею в виду… мои родители – они здесь, они живы. Они, конечно, часто ссорятся, но они и разговаривают с друг другом, пока ссорятся. Они бывают и добры друг к другу. Если у мамы день рожденья, и отец задерживается на работе, он обязательно присылает цветы с курьером. Отец вообще много работает, даже по выходным, из-за кризиса, а мама открывает галерею в Челтенгэме. Сейчас их отношения похожи на холодную войну. (говорить с некоторыми людьми – это все равно, что переходить на новый уровень в компьютерной игре; ты начинаешь гораздо лучше понимать происходящее, обретаешь сноровку). Если б я был идеальным сыном, как тот мальчик в сериале «Маленький домик в прериях», если б я был менее мрачным, тогда, возможно, брак моих родителей был бы более (я хотел сказать «солнечным», но Палач сегодня был в ударе)… радостным. Джулия, моя (Палач всегда поддразнивал меня насчет этого слова) с-сестра, она умеет подшучивать над отцом. И ему это нравится. И она может поддержать маму, просто болтая ни о чем. Но этой осенью она уедет учиться в университет. И мы останемся втроем. Я никогда не умел подбирать слова правильно, как Джулия. Заики обычно слишком напуганы, и у них нет времени жалеть себя. Но я – другое дело. Я постоянно себя жалею. Постоянно напоминаю себе: «ты никогда не сможешь говорить нормально».

Где-то в глубине дома дворецкий включил пылесос.

– Аххх, я любопытная старая ведьма.

– Нет, вы не ведьма.

Старая бельгийская леди посмотрела на меня поверх очков.

– Ну ладно, я не всегда ведьма.

Молодой пианист сидел за пианино, расслабленный, улыбающийся, с сигаретой в зубах. Его волосы были зачесаны назад и словно покрыты воском, совсем как в старых фильмах, но он вовсе не выглядел как щеголь. Он выглядел как Гарри Дрэйк. Колючий взгляд и волчья ухмылка.

– Знакомься, это Роберт Фробишер.

– Тот самый? Тот, кто написал эту прекрасную музыку?

– Да, тот, кто написал эту прекрасную музыку. Роберт очень уважал моего отца. Как ученик, как сын. Они доверяли друг другу свои музыкальные чувства, а это, поверь мне, гораздо более интимно, чем любовь, секс и прочее. (она сказала «секс» таким тоном, словно это самое жалкое слово на свете). Именно благодаря Роберту мой отец смог закончить свой последний шедевр, Die Todtenvogel. Тем летом в Вашраве, в Париже, в Вене его имя снова обрело ореол славы. Ох, я так завидовала.

– Завидовали? Почему?

– Мой отец высоко ценил Роберта. А я так нуждалась в признании, в отцовской любви. Но та их связь, музыкальная и эмоциональная, она была слишком яркой. А дружба не может быть такой, дружба должна быть гораздо спокойнее. И Роберт покинул Зедельгем зимой.

– Вернулся в Англию?

– У Роберта не было дома. Родители лишили его наследства. Он снимал комнату в отеле, в Брюгге. Моя мать запрещала мне видеться с ним. Пятьдесят лет назад репутация ценилась слишком высоко. Девушки с родословной всегда находились под присмотром наставников. Да и в любом случае, я не очень-то и хотела увидеться с ним. Мы с Григорио были обручены, а Роберт – он был болен. Болен своей гениальностью, эти его вечные вспышки, перепады настроения, то в бешенство, то в апатию, то шторм, то штиль. Как маяк. Одинокий маяк. Он мог затмить Бенджамина Бриттена, Оливье Мессиана, всех их. Но после того, как он закончил свой Секстет, он вышиб себе мозги в ванной, в отеле, в Брюгге.

Молодой пианист все еще улыбался.

– Зачем он это сделал?

– У самоубийства никогда не бывает одной причины. Их много. Презрение семьи? Одиночество? Апатия? Может быть, он начитался Ницше в библиотеке моего отца? Роберт был одержим идеей вечного возвращения. Возвращение – это сердце его музыки. Мы живем одну и ту же жизнь, и умираем одну и ту же смерть снова и снова и снова, через каждые тридцать две ноты. И так – до бесконечности. Или… – Мадам Кроммелинк зажгла свою потухшую сигарету, – мы можем винить во всем девушку.

– Какую девушку?

– Роберт любил одну глупую девушку. А она не любила его.

– И он убил себя просто потому, что она не любила его?

– Возможно. Только Роберт смог бы ответить на этот вопрос.

– Но убивать себя. Из-за какой-то там девушки.

– Он был не первый. И не последний.

– О Господи! А девушка, ну, она знала об этом?

– Конечно! Брюгге – это большая деревня. Она знала. И я могу тебя уверить, что даже через пятьдесят лет ее все еще мучает совесть. Как ревматизм. Она бы все отдала, лишь бы вернуть Роберта. Но что она может?

– Вы все еще общаетесь с ней?

– Это было бы очень сложно – не общаться с ней. – Мадам Кроммелинк задержала взгляд на снимке Роберта. – Эта девушка хочет, чтобы я простила ее прежде, чем она умрет. Она умоляет меня: «мне ведь было всего восемнадцать! – говорит она. – И преданность Роберта была для меня… всего лишь приятной игрой! Откуда мне было знать, что разбитое сердце повредит его ум? И убьет его тело». Ох, бедная девушка. Я хотела бы простить ее. Но… (она посмотрела на меня)… я ненавижу ее! Я ненавидела ее всю свою жизнь и я не знаю, как перестать ненавидеть.

Когда Джулия доводит меня до бешенства, я всегда клянусь, что больше никогда не заговорю с ней. Но проходит время, и уже к обеду я обычно забываю о своей клятве.

– Пятьдесят лет – это очень долгий срок. Как можно злиться на кого-то так долго?

Мадам Кроммелинк мрачно кивнула.

– Можно. Но я бы не советовала.

– Ну, вы могли бы притвориться, что простили ее.

– «Притвориться», – она посмотрела в сад, – это было бы неправдой.

– Но вы уже сказали две правды. Первая – вы ненавидите ее. Вторая – вы хотите, чтобы ей стало легче. Если вы считаете, что желать правды важнее, чем ненавидеть правду, тогда вам нужно просто сказать ей, что вы ее прощаете, даже если это не так. Ей хотя бы станет легче. И, может быть, после этого вам тоже станет легче.

Мадам Кроммелинк мрачно рассматривала свои руки.

– Софистика. – Произнесла она.

Я не был уверен, что знаю значение этого слова, поэтому молчал.

В глубине дома дворецкий выключил пылесос.

– «Секстет» Роберта сегодня невозможно купить. Ты можешь услышать его музыку только в доме священника в этот июльский полдень. Это твой единственный шанс. Умеешь пользоваться граммофоном?

– Конечно.

– Давай послушаем вторую сторону пластинки, Джейсон.

– Отлично. – Я перевернул пластинку. Эти старые виниловые штуки толстые, как фарфоровые тарелки.

На записи проснулся кларнет и стал танцевать вокруг скрипки.

Мадам Кроммелинк зажгла сигарету и закрыла глаза.

Я откинулся назад на диване. Я никогда не слушал музыку лежа. Это очень похоже на чтение, если закрыть глаза.

Музыка – это лес из звуков, сквозь который ты идешь.

Где-то далеко запел дрозд. Граммофон издал умирающий звук «хххх», и иголка, щелкнув, вернулась в исходную точку. Мадам Кроммелинк жестом сказала мне оставаться на месте, когда я поднялся, чтобы зажечь ей сигарету.

– Скажи мне, кто твои учителя?

– Ну, у меня разные учителя. Зависит от предмета.

– Я имею в виду, каких писателей ты считаешь лучшими на свете?

– Ох. – Я мысленным взором окинул свой книжный шкаф, пытаясь найти хоть одно имя, способное впечатлить мою собеседницу. – Айзек Азимов, Урсула ле Гуинн, Джон Уиндам.

– Айзи-за-зи-мо? Урсула Пингвин? Джон Не-дам? Кто это? Какие-то современные поэты?

– Нет. Это фантасты. Они пишут фантастику и фэнтези. И еще Стивен Кинг. Он пишет ужасы.

– «Фэнтези»? Пффф… Если хочешь фэнтези – послушай речи Рональда Рэйгана! «Ужасы»? А как насчет Вьетнама, Афганистана, Южной Африки? Иди Амин, Мао Цзе Дун, Пол Пот? Вот настоящие ужасы. (*Иди Амин – президент Уганды, создатель одного из самых жестоких и кровавых политических режимов за всю историю. Пол Пот – камбоджийский министр, уничтожил примерно 2 миллиона своих сограждан*) Я имела в виду, кого из мастеров ты читаешь? Чехова?

– Эм… нет.

– Но ты ведь читал «Мадам Бовари»?

(Я никогда не слышал о такой писательнице)

– Нет.

– А Германа Гессе? – Она выглядела обозленной.

– Нет. – Я сделал неразумный ход – я начал оправдываться. – Ну, мы не особо читаем европейцев в школе…

– «Европейцев»? А Англия – это что? Я не помню, чтобы Англию присоединяли к Карибским островам. Ты что, африканец? Или в Антарктиде живешь? Ты европеец, безграмотная ты мартышка. Томас Манн, Рильке, Гоголь! Пруст, Булгаков, Виктор Гюго! Вот твоя культура, твое наследство, твой скелет, твоя опора! Только не говори мне, что не знаешь Кафку!

Я вздрогнул.

– Ну, я слышал о нем.

– А это? – Она взяла в руки «Le grand Meaulnes».

– Нет, но я заметил, что вы читали ее на прошлой неделе.

– Это одна из моих Библий. Я читаю ее каждый год. Так! – Она швырнула книгу (в твердой обложке) в меня – не мне, а именно в меня. Это было больно. – Ален-Фурнье будет твоим первым мастером. Он печальный и трагический и очаровательный и – он чувствует боль, и тебе он тоже сделает больно. Но, самое главное, он говорит правду.

Я открыл книгу, и целое облако иностранных слов вырвалось оттуда. Il arriva chez nous un dimanche de novembre 189…

– Это французский.

– Переводы книг в Европе очень небрежны. – Она унюхала чувство вины в моем молчании. – Ага. Английские школьнкики в нашем просвещенном десятилетии не могут читать книги на иностранных языках?

– Мы проходим французский в школе… (мадам Кроммелинк заставила меня закончить фразу).. но мы только дошли до второй части учебника.

– Пфффффф… в свои тринадцать я уже свободно говорила на французском и голландском. Я могла поддерживать разговор на немецком, английском и итальянском. Аххх, ваших учителей и вашего министра образования надо бы казнить, да и это, пожалуй, слишком мягкая мера наказания для них. Это даже не высокомерие! Вы англичане напоминаете ребенка, который настолько глуп, что не может понять, почему его подгузник плохо пахнет! Вы заслуживаете своего монстра, Тетчер! Это будет вам уроком – двадцать лет под гнетом Тетчер! Может быть тогда вы осознаете, что знать лишь один язык – это все равно что жить в темнице. У тебя ведь есть франко-английский словарь и учебник, не так ли?

Я кинвул. У Джулии есть.

– Так. Ты должен перевести первую главу Алена-Фурнье с французского на английский, или можешь не приходить в следующую субботу. Автору, конечно же, не нужен безграмотный школьник, который изуродует его правду своим переводом. Но мне, мне нужно доказательство того, что ты не тратишь мое время зря. Иди.

Мадам Кроммелинк повернулась к столу и взяла ручку.

И снова я стоял во дворе дома священника. Я спрятал Le grand Meaulnes под свою футболку «Ливерпуль». Я и без того уже растерял последние крохи популярности после того, как стало известно, что меня выгнали из Призраков через пять минут после принятия в Призраки. Если они увидят меня с французским романом в руках, они без лишних разговоров посадят меня на электрический стул.

***

Гром грянул во время урока Религиоведения, в день закрытия школы на летние каникулы. К тому моменту, когда мы вернулись в Блэк Свон Грин, погода совсем испортилась. А на выходе из автобуса Росс Уилкокс толкнул меня в спину, между лопатками, и я плюхнулся задницей в глубокую лужу. Росс Уилкокс, Гарри Дрэйк и Уэйн Нэшенд чуть не обделались от смеха. Девчонки захихикали под своими зонтиками (это загадка для меня, как они умудряются ходит втроем-вчетвером под одним зонтиком). Андреа Бозард все видела, и, естественно, она толкнула Дафну Маддэн и показала на меня. Дафна залилась тонким девичьим смехом. (Сука, хотел сказать я, но не решился. Прядь ее прекрасных, мокрых от дождя волос прилипла к ее гладкому, белому лбу. Я бы все отдал за возможность, взять эту прядь в рот и высосать из нее дождевую воду). Даже Норманн Бэйтс весело фыркнул, увидев, как я барахтаюсь в луже. Я был мокрый, униженный и злой. Я хотел вырвать несколько костей тела Уилкокса, но Жалкий Червь напомнил мне, что Уилкокс – самый крутой десятиклассник, и если я попробую напасть на него, он, скорее всего, просто вырвет мне руки и забросит их на крышу бара «Черный лебедь».

– Ах, очень смешно, Уилкокс. (Жалкий Червь не дал мне сказать «охренительно смешно», потому что это звучало бы слишком дерзко, и Уилкокс мог побить меня за это) Это жалкий трюк… – На слове «жалкий» мой голос сорвался в фальцет. Все слышали это. И целая бомба смеха разорвала меня на части.

Я ритмично постучал в дверной молоток, потом нажал на кнопку звонка. Газон, размякший и изрытый земляными червями, был похож на стаю зеленых слизняков. На голову мне капала дождевая вода – крыша над крыльцом протекала. Капюшон моей куртки тоже протекал. Мама сегодня уехала в Челненгэм поговорить со строителями, и я сказал отцу, что, возможно, («возможно» - это очень удобное слово, оно похоже на кресло с возможностью катапльтирования) пойду в гости к Аласдеру Нортону, играть в видеоигру «Морской бой». Дин Моран был persona non grata в нашем доме с тех, пор как рухнул на оранжерею мистера Блейка. На всякий случай я приехал на велике; если б я увидел кого-то из знакомых рядом с домом священника, я мог бы просто махнуть ему рукой: «как житуха?», и проехать мимо, не вызвав подозрений. Но если бы меня застукали здесь пешком, начались бы лишние вопросы.

К счастью улица была пустынна, сегодня все смотрят теннис по телеку – Джимми Коннорс против Джона МакЭнроя (у нас тут сыро, но над Уимблдоном светит солнце). Le Grand Meaulnes был завернут в два пакета «Marks&Spencer» и спрятан у меня под рубашкой, вместе с переводом. Я бился над ним часами. Почти каждое слово мне пришлось искать в словаре. Я так старался, что даже Джулия заметила странность в моем поведении.

– Мне казалось, что к концу четверти уже не задают так много домашки. – Сказала она.

– Я просто хочу разделаться сразу со всей домашкой на лето и забыть о ней. – Ответил я.

И вот что странно: работа над переводом вовсе не казалась мне утомительной и скучной. И уж всяко она была интересней, чем наши уроки французского. Да что там! Полиэтиленовые пакеты интересней, чем наши уроки французского с этой идиотской книгой Yopla Boum! Le francias pour tous! Обычно мы долго и нудно читаем что-нибудь о неких Manuel, Claudette, Marie-France, Monsier et Madame Berry. Я даже хотел попросить мисс Уич, учительницу французского, проверить мой перевод. Но передумал. Ведь если меня застукают чем-то подобным, это плохо отразится на моей и без того худой репутации. Прослыть заучкой, да еще и по такому девчачьему предмету, как французский, – нет, спасибо.

Перевод – это нечто среднее между написанием стихотворения и решением кроссворда. Многие слова бесполезно искать в словаре, они похожи скорее на грамматические шурупы, скрепляющие предложения. И ты можешь часами пялиться на них, пытаясь понять, что они значат. Но если понял, то уже никогда не забудешь. Le grand Meaulnes («Большой Мольн» по-нашему) – это история о мальчике по имени Августин Мольн. Он обладает неким очарованием, как Ник Юи, и это позволяет ему влиять на людей. Он снимает комнату в квартире у Франциско, сына учителя. И именно Франциско рассказывает нам его историю. И все это время мы слышим шаги Мольна в комнате наверху, еще до того, как увидим его воочию. Это гениально!

Я решил попросить мадам Кроммелинк научить меня французскому. Правильному французскому, а не тому, который мы проходим в школе. Я уже даже позволил себе помечтать о том, как получу аттестат и тут же отправлюсь во Францию. А там – французские поцелуи! Те самые, с языком.

Дворецкий не открывал целую вечность. Даже дольше, чем на прошлой неделе.

Мое нетерпение нарастало, я чувствовал, словно кто-то пытается оттянуть мое французское будущее. Я надавил на звонок.

Дверь тут же распахнулась, и на пороге возник мелкий, розоволицый мужичонка, весь в черном.

– Здрас-сте.

– Здрасте.

Дождь усилился.

– Здрас-с-сте.

– Вы – новый дворецкий?

– Дворецкий? – Розовощекий рассмеялся. – Господь милосердный, нет! Я Франциск Бенедикс. Священник церкви Святого Гавриила. – Только теперь я заметил его белый воротничок, похожий на собачий ошейник. – А ты кто?

– Я пришел увидеть мадам Кроммелинк.

– Франциск! – Шаги по деревянной лестнице – скрип-скрип-скрип (обувь на каблуках) Женский голос донесся из глубины дома. – Если это установщики антенн, скажи им, что я уже пробовала крутить ручку во все стороны, но без толку, они, должно быть, вырубили вещание… – Она заметила меня.

– Этот паренек хочет увидеть Еву.

– Этому пареньку лучше зайти. Во всяком случае, пока не утихнет дождь.

Сегодня зал был мрачным, темно-синим, словно пещера, скрытая за водопадом. Краска на синей гитаре облупилась и теперь шелушилась, словно экзема. В золоченой раме была новая картина: умирающая женщина в лодке, рука ее свисает за борт, кончики пальцев касаются воды.

– Спасибо. – Сказал я. – Мадам Кроммелинк ожидает меня.

– С чего бы это ей тебя ожидать? – Жена священника не просто задавала вопросы, она словно тыкала ими в меня, как палкой. – Ой, да ты наверно Марждори Вишамптон младший, готовишься к конкурсу орфографии?

– Нет, – сказал я, не желая называть свое имя.

– Тогда, – ее улыбка выглядела настолько фальшиво, что мне казалось, она сейчас отклеится и упадет на пол, – как тебя зовут?

– Эм, Джейсон.

– Джейсон кто?

– Тейлор.

– А, припоминаю… Кингфишер Медоус! Сын Хелен Тейлор. Бедные соседи миссис Касл. Твой отец – большая шишка в супермаркете «Гренландия», да? А сестра этой осенью уедет в Эдинбург. Я встретила твою мать один раз, на выставке, в прошлом году. Она выставляла свою картину «Замок Истнор». Мне очень жаль, что у нее ничего не вышло. Она больше не появлялась там. Половина прибыли пошла на благотворительность, в общество помощи странам третьего мира.

Она ожидала, что я тоже скажу: «да, очень жаль», но я упорно молчал.

– Так что, Джейон, – сказал священник, – миссис Кроммелинк уехала. Очень неожиданно.

Ох…

– Но она ведь вернется в любой… (жена священника раззадорила Палача. Я застрял на слове «момент»)

– «Момент»? – Жена священника фальшиво улыбнулась, словно не заметила моего заикания. От этой ее улыбки у меня кровь застыла в жилах. – Вряд ли. Ее больше нет! Ударение на слове «нет». Такое случается…

– Гвендолин! – Священник поднял руку, словно стыдливый мальчик в классе (я вспомнил имя «Гвендолин Бенедикс». Этим именем подписана половина статей в церковной газете). – Мне кажется, это не уместно…

– Чепуха! К обеду об этом узнает вся деревня. Правду не скроешь. У нас чудовищные новости, Джейсон. – Глаза Гвендолин Бенедикс горели. – Кроммелинков экстрадировали.

Я не был уверен, что понимаю значение этого слова.

– Арестовали?

– Я почти уверена в этом! Полиция Западной Германии вернула их в Бонн. Их адвокат позвонил нам сегодня утром. Он не сказал, почему их экстрадировали, но я и сама могу сложить два и два – ее муж вышел на пенсию пол года назад, он работал в Бундес-Банке – я думаю, он был замешан в афере. Растрата. Взятка. В Германии постоянно происходят такие вещи.

– Гвендолин, – священник выдавил из себя жалкую улыбку, – возможно, это слишком опрометчиво – обвинять людей…

– Она упоминала, что провела несколько лет в Берлине. Думаю, она шпионила для Восточного Блока! Я говорила тебе, Франциск, я всегда чувствовала, что с ними что-то не так – слишком уж они были замкнутые.

– А что если они… (Палач схватил «невиновны»).

– «Невиновны»? – Губы Гвендолин Бенедикс дернулись. – Ну, к делу вряд ли подключился бы Интерпол, если бы не было весомых доказательств, не так ли? От таких новостей ничего хорошего не жди. Теперь мы хотя бы можем снова использовать наш задний двор для празднования дня Святого Гавриила.

– А что с дворецким? – Спросил я.

Гвендолин Бенедикс замерла на две секунды.

– С дворецким? Франциск, что с дворецким?

– У Григорио и Евы не было дворецкого. – Сказал священник.

Господи! Я такой идиот!

«Дворецкий» был ее мужем!

– Значит я ошибся. – Сказал я, изображая невинность. – Я лучше пойду.

– Нет, постой. – Гвендолин Бенедикс еще не закончила. – Ты ведь промокнешь до нитки под этим дождем. Лучше расскажи нам, зачем ты хотел видеть Еву Кроммелинк?

– Она вроде как учила меня.

– Серьезно? И чему она тебя учила.

– Эмм… – я не мог сказать им про стихи. – Французкому языку.

– Как мило! Я помню мое первое лето во Франции. Мне было девятнадцать. Или двадцать. Моя тетя отвела меня на Авиньон, ну, знаешь, то место, о котором поют в той песне, про танцы на мосту. Английская мадэмуазель в тот вечер вызвала настоящий переполох среди местных парней…

Кроммелинки сидят в немецкой тюрьме. Тринадцатилетний заика из Англии наверняка находится на последнем месте в списке людей, о которых сейчас думает миссис Кроммелинк. Комнаты света больше нет. Мои стихи – дерьмо. Естественно, дерьмо. Мне же тринадцать, что я могу знать о Красоте и Правде? Лучше похоронить Элиота Боливара, чем позволять ему и дальше взбалтывать это дерьмо. Я? А что я? Выучить фарнцузский? О чем я только думал? Господи, Гвендолин Бенедикс говорит, как пятьдесят телевизоров одновременно. Количество и густота ее слов способны разорвать пространственно-временной континуум. Одиночество во мне было подобно камню, брошенному в пустоту – камень летел в никуда, все быстрей и быстрей. Я хотел купить себе конфет или шоколада, но магазин мистера Ридда всегда закрыт по субботам.

Блэк Свон Грин всегда закрыт по субботам.

Вся долбанная Англия закрыта.

Сувениры

– Значит, пока я буду вкалывать на работе, – отец вытянул лицо, чтобы сбрить щетину вокруг губ, – сидеть в потном конференц-зале, заваленный просьбами о повышении, окруженный толпой доморощенных, – он вздернул подбородок, чтобы выбрить сложный участок вокруг кадыка, – Эйнштейнов, ты будешь болтаться по пляжу Лайм-Реджис и греться на солнышке. Неплохо звучит, а? – Он вытащил лезвие из бритвенного станка.

– Ну да, наверно.

Из нашего окна открывался вид на крыши домов внизу, там, где побережье впадает в море. Чайки парили над волнами и кричали, как «Спитфайры» и «Мессершмиты». Полдень над Ла-Маншем был бирюзовый, как шампунь «Head&Shoulders».

– У тебя будет куча времени! – Отец напевал искаженную версию песни «I do like to be beside the seaside». (дверь ванной была приоткрыта, и я мог видеть грудь отца, отраженную в зеркале, пока он надевал майку без рукавов и свежевыглаженную рубашку. Грудь у отца волосатая, как нестриженный черный газон). – Как бы я хотел еще раз пережить свои тринадцать.

Это значит, что ты, очевидно, не помнишь, каково это – быть тринадцатилетним, подумал я.

Отец взял бумажник и достал из него три фунтовые банкноты. Поколебавшись, он достал еще две. Он потянулся через дверной проем и положил их на комод.

– Немного карманных денег.

Пять фунтов!

– Спасибо, пап!

– Только не трать их на игру в однорукого бандита.

– Конечно, – быстро сказал я, пока запрет не распространился на все остальные игровые автоматы, – однорукий бандит – это пустая трата денег.

– Рад, что ты тоже так считаешь. Азартные игры – для дураков. Так, сейчас, – отец посмотрел на свой «Ролекс», – без двадцати два?

Я взглянул на свои «Касио».

– Да.

– Я заметил, что ты никогда не носишь дедушкины «Омега».

– Я эм… – моя постыдная тайна в миллионный раз укусила мою совесть, – не хочу разбить их случайно.

– Это хорошо. Но если ты их не носишь, они теряют смысл. С тем же успехом дедушка мог бы пожертвовать их на благотворительность. В любом случае, мое совещание закруглится в пять, и я вернусь сюда – здесь и встретимся. Мы пообедаем в каком-нибудь милом месте, и потом сходим в киношку, если девушка с ресепшена не ошиблась, сегодня вечером будут показывать «Огненные колесницы» (*«Огненные колесницы» – спортивная драма, получившая 4 премии Оскар*). Я думаю, у тебя будет время найти здешний кинотеатр и проверить расписание. Лайм меньше чем Малверн. Если заблудишься, просто спроси у прохожих, где отель «Экскалибур». Как меч короля Артура. Джейсон? Ты меня слушаешь?

Лайм-Реджис трещал по швам от наплыва туристов. Везде пахло маслом для загара, гамбургерами и жженым сахаром. Я набил карманы грязными носовыми платками, чтобы сбить с толку карманников, и стал пробираться сквозь толпы людей на главной улице. Я долго разглядывал постер «Boots» в магазине «Wh Smiths» и купил себе комикс «2000 AD» за 40 пенни (*«Boots» – знаменитая американская серия комиксов для взрослых, где главная героиня – девушка с красивыми длинными ногами. «2000 AD» – научно-фантастическая серия комиксов для детей, один из самых известных персонажей серии – судья Дредд*). Я скрутил комикс в трубочку и сунул в задний карман штанов. Я постоянно держал за щекой и рассасывал ментоловую конфету на случай, если какая-нибудь загорелая девочка вдруг схватит меня за руку и отведет наверх, в один из этих домов, висящих на склоне, задернет шторы, толкнет меня на свою кровать и научит целоваться. Ментоловые конфеты, когда берешь их в рот, сначала твердые и гладкие, как пляжная галька, но потом, со временем, они смягчаются под действием слюны и становятся сладкими. Я обошел все ювелирные магазины, надеясь найти там часы «Омега» Seamaster, но, как всегда, безуспешно. Один из продавцов сказал, что такие часы мне надо искать в антикварном. Я провел тысячу лет в канцелярском магазине, разглядывая, как завороженный, идеально белые пачки бумаги А4. Я купил упаковку кассет TDK C-60, чтобы записать на них лучшие песни из хит-парада Топ-40 на Радио-1 в это воскресенье.

Возле порта тусовались самые разные люди – целые толпы Модов, пачки рокеров, обвешанные цепями панки и даже несколько Тэдов (*Моды и Тэды – английские субкультуры, типа сегодняшних Эмо и Хипстеров*). Тэды уже почти вымерли в большинстве городов, но Лайм-Реджис всегда был знаменит своими окаменелостями и археологическим раскопками. Я зашел в «Магазин Окаменелостей» – и это было потрясно! Там продавали морские раковины со встроенными в них красными лампочками, но они стоили 4.75, а я не мог позволить себе спустить все свои деньги на один сувенир (вместо раковины я купил себе серию из 13 открыток с динозаврами. На каждой из них – определенный вид динозавра, но если их аккуратно сложить вместе в правильном порядке, то вы заметите, что пейзаж на заднем плане сходится в одну картину – и получается, что динозавры как бы стоят друг рядом с другом, в одном месте. Моран обзавидуется, когда увидит такую крутатень). Магазины сувениров были полны надувных осьминогов, воздушных змеев, детских ведерок и лопаток. Еще там были эти ручки, ну, знаете, когда переворачиваешь ручку, и цветная линия начинает опускаться, а внутри появляется голая женщина, у которой груди похожи на две боеголовки.

Я держал ручку в руках, и цветная линия уже дошла до пупка голой женщины, когда кто-то сказал:

– Ты купишь ее или просто будешь пускать слюни, сынок?

Я не ответил – я был сосредоточен на том, что сейчас появится ниже пупка.

– Эй, чувак! Ты будешь покупать? – Продавец обращался ко мне. Он стал надувать пузырь из жвачки; пузырь лопнул, он открыл рот, языком собрал жвачку с губ и продолжил жевать. На его футболке было странное изображение: огромный член с ногами преследовал что-то похожее на волосатую устрицу; и подпись внизу: «БУДЬ ТВЕРД В СВОИХ НАМЕРЕНИЯХ» (это, наверно, какая-то игра слов, но я не въезжаю). – Ты собираешься ее покупать или просто ждешь стояка?

Я воткнул ручку обратно в дырку и выбежал из магазина. Меня сжигал такой стыд, что, казалось, я сейчас поджарюсь изнутри до хрустящей корочки, как картофель фри.

– Маленький грязный засранец! – Крикнул мне вслед продавец. – Купи себе журнал и передергивай на него!

ПАРК РАЗВЛЕЧЕНИЙ ЛАЙМ-РЕДЖИСА вроде как построен на склоне, напротив побережья. Маленький, толстый мужчина с сигаретой в зубах играл в «Скачки», такую странную игру, где ты ставишь реальные деньги на пластиковых лошадей, которые передвигаются по пластиковому ипподрому. Ипподром накрыт стеклянным колпаком, чтобы ты не подталкивал свою лошадь. Маленькая, толстая женщина с сигаретой в зубах играла в «Бинго» в отдельной бинго-комнате, где мужчина в усыпанной блестками рубашке выкрикивал выигрышные номера и улыбался, как последний идиот. В комнате с игровыми автоматами свет был приглушен, специально, чтобы экраны с аркадами светились ярче. Играла музыка Жана-Мишеля Жарра (*Жарр – французский композитор, один из пионеров электронной музыки, игравший в основном на синтезаторах*). Дети играли в Пакмана, «Скрэмблер» и «Гонки Гран-при». «Астеройды» не работали. Еще в зале стоял совсем новый автомат с игрой «Империя наносит ответный удар», где ты сражаешься с огромными роботами, похожими на лошадей. Но стоило это удовольствие целых 50 пенни. В будке для размена мелочи сидел какой-то панк и читал хэви-метал журал «КЕ-RRRANG!». Я разменял у него один фунт на десять монет по десять пенни.

Монеты в моем кулаке звенели как волшебные пули.

Сначала поиграю в «Космических захватчиков». У меня есть целая стратегия – я называю ее «Метод Тэйлора». Идея столь же проста, сколь гениальна: нужно пробить в своем укрытии маленькое отверстие, и сквозь него расстреливать космических захватчиков, находясь в безопасности. Сегодня, как всегда, стратегия работала отлично, но лишь сперва… а потом один из захватчиков запустил в меня торпедой прямо сквозь мою амбразуру. Такого раньше не случалось. Моя стратегия оказалась не такой уж и гениальной – я даже первый уровень не успел пройти. Блин.

Потом я решил поиграть в «Кунг-фу». Я выбрал Мега-Тора. Но, оказалось, что имя Мега-Тора – это единственная в нем крутая вещь. Он танцевал на экране, как дебил, так, словно его било током, и Рэкс-Рокстер все это время спокойно бил его по морде. Кунг-фу игры всегда тормозят. Я нанес больше травм своим большим пальцам, пока давил на кнопки, чем Рэксу-Рокстеру.

Я хотел поиграть в воздушный хоккей – это такая крутая игра, где шайба летает по полю, словно на воздушной подушке. Дети в Америке постоянно в него играют, если верить телеку. Но для игры в хоккей нужен напарник…

Потом я сообразил, что смогу вернуть деньги, потраченные на Мега-Тора, сыграв в «Эльдорадо-Каскады». Это очень крутая игра: такая консоль, похожая на лабиринт из зеркальных полочек. Бросив внутрь монету, ты должен двигать консолью, чтобы монета скатилась в нужном направлении и упала в твой совочек. Вся штука в том, что внутри лабиринта уже была целая гора монеток – я буквально видел, как они сейчас все упадут в мой совочек.

Черт! Да эти монеты клеем приклеены. Я потерял 50 пенни.

А потом я увидел ее.

Три девочонки вышли из фото-будки после того, как внутри четыре раза вспыхнуло (причем вспыхнуло так ярко, словно там внутри взрывались атомные бомбы). Стоя у «Эльдорадо-Каскадов» я видел шесть ног и тридцать покрашенных разноцветным лаком пальцев. Они были как Ангелы Чарли, одна темненькая (но напрочь лишенная подбородка), вторая светленькая, волосы цвета соломы (у этой, наоборот, подбородка было слишком много), и третья медно-рыжая, вся в веснушках. У темненькой и светленькой – в руках вафельные рожки (рядом с фото-будкой стоял киоск с мороженым). Склонившись к тому месту в фото-будке, откуда должны появиться снимки, девочки стали выкрикивать несмешные приказы, типа: «шевелись!», «давай уже!» Потом им стало скучно, и они снова вдвоем забились в будку, разделили между собой наушники Sony Walkman, и громко запели песню группы Duran Duran «Hungry like a wolf» («голодный как волк»). Но рыжая не присоединилась к ним, она лизала свой фруктовый лед на палочке и изучала ценники в киоске с мороженым. На ней был короткий топ, и я видел ее пупок.

Она, конечно, была не такая клевая, как Дафна Маддэн, и все же я не мог удержаться – я подошел поближе и тоже стал изучать ценники. А что? Магниты не должны знать законы магнетизма – они просто притягиваются.

Она пахла теплым песком. Уже одно то, что мы стояли рядом, заставляло волоски на моих руках вставать дыбом.

Я выпростал рубашку из штанов, чтобы прикрыть вздувшийся в паху бугор.

– Это фруктовый лед? (О Господи! Я только что заговорил с девчонкой!)

Она посмотрела на меня.

– Ага. (Я упал на тысячу футов вверх.) Фруктовый лед – это лучшее, что у них тут есть. – У нее был какой-то манчестерский акцент. – Если, конечно, ты не любишь шоколадное.

– Хорошо. Спасибо.

Я купил фруктовый лед по совету человека, о котором я совершенно ничего не знал.

– Ты здесь на отдыхе, (она заговорила со мной!) или типа живешь тут?

– На отдыхе.

– Мы из Блэкбэрна. – Она кивнула на своих подруг, которые пока еще не заметили меня. – А ты откуда?

– Эммм… Блэк Свон Грин. – Я так сильно нервничал, что даже Палач запаниковал и спрятался где-то. Я знаю, это звучит по-идиотски, но такое тоже случается.

– Что это значит?

– Это деревня. В Ворчестершире.

– Ворчестершир? Это где-то в центральной части?

– Да, типа того. Это настолько скучное место, что никто толком не знает, где оно находится. А Блэкберн – это на севере, да?

– Угу. А этот ваш Блэк Свон Грин, чем он знаменит? Там много черных и зеленых лебедей? (*название деревни Black Swan Green буквально переводится на русский как «Черный зеленый лебедь»*)

– Нет. (Что я мог сказать такого, чтобы впечатлить ее?) Честно говоря, у нас там даже белых лебедей нет.

– То есть в вашей деревне, названой в честь лебедей, нет лебедей?

– Да. Это типа наша местная шутка.

– Оу, это действительно смешно, если подумать.

– Спасибо. – Пот сочился сразу из пятидесяти мест в моем теле.

– Здесь клево, а?

– О, да. – Я думал, что же сказать дальше. – Клево.

– Ты будешь есть свой фруктовый лед или как?

Фруктовый лед прилип к моей руке. Я пробовал снять упаковку, но она намертво приклеилась к мороженому.

– Здесь нужна сноровка. – Она взяла мое мороженое кончиками пальцев и оторвала край упаковки. Потом взяла оторванный край в рот и как бы надула упаковку, словно воздушный шар; теперь ее легко было снять. Я боялся, что мой набухший член сейчас взорвется, и взрывной волной убъет всех посетителей Парка Равзлечений.

Она бросила упаковку на пол и протянула мне мой фруктовый лед.

– Что это – Smash hits? – Спросила она, указывая на «2000 AD», торчащий из заднего кармана моих штанов, свернутый в трубочку (*Smash hits - компиляция песен The Jimi Hendrix Experience, альбом выпущенный в 1968 году*).

Эх, хотел бы я, чтобы это был плакат Smash hits, а не дурацкий комикс.

– Ох, Салли! – Темноволовая, лишенная подбородка девочка приближалась к нам, и уже в тот момент я знал, что буду ненавидеть ее до конца своих дней. – Только не говори, что уже кого-то подцепила (блондинка сидела в будке и хихикала, глядя на меня; ее я тоже ненавидел). – Ты только час как из дома вышла. Ну, а этого как зовут?

Я вынужден был ответить:

– Джейсон.

– «Джейсон»! – Она заговорила через нос, словно изображая какой-то акцент. – Я говорю! Себастиан играет в поло с Джейсоном на поле для крокета! Ил-ли нет. Скорее Джейсон ест фруктовый лед, как и Салли. Они делают это вмэс-сте, как му-уж и жэ-эна! Ты захватил с собой конра-ацэ-эптивы, Джейсон? Потому что, зная наш-шу Салли, я увэ-эррена, они пригодятся тебе в ближайшие полчаса.

Я отчаянно барахтался в собственных мыслях, пытаясь придумать убийственно-саркастичный ответ, не содержащий при этом заикательных слов. Но тщетно.

– У вас ведь есть биология в школе? Пестики, тычинки?

– А почему бы тебе не заткнуться? – Рявкнула Салли.

– Салли-Салли, расслабься. Чего ты взбесилась? Трусики натирают, да? Я просто спрашиваю твоего жениха, знает ли он, как устроена жизнь. Или может быть он любит, когда все наоборот? Может быть он из тех, кто любит поднимать мыло в общественном душе, если ты понимаешь, о чем я?

Все три девчонки посмотрели на меня, ожидая моей защитной реакции.

Фруктовый лед тек по моему запястью.

– Ума не приложу, как Тим умудрился так долго терпеть твою похабную пасть, – Салли скрестила руки на груди и надула губы, – по-моему, он должен был бросить тебя гораздо раньше.

Как-то внезапно я оказался выключен из беседы, и я ничего не мог с этим поделать.

– Вообще-то, если хочешь знать, это я его бросила. И знаешь что? Мой парень хотя бы не пошел тискать Вэнди Ленч через день после того, как порвал со мной!

– Это вранье, Мелони Пикетт, и ты это знаешь!

– В комнате, где все оставляли свои куртки. – Мелани Пикетт почти пела. – На вечеринке у Ширли Пулбрук! Спроси любого, все видели!

Фото-будка издала жужжащий ззззвук.

Блондинка хихикнула.

– Кажется, наши фото готовы.

Толпа старух вышла из зала для игры в «Бинго». Я аккуратно влился в их ряды в надежде, что девчонки меня не заметят. Пора возвращаться в отель «Экскалибур». Мальчишки, конечно, те еще ублюдки, но они хотя бы предсказуемые ублюдки. А вот с девчонками все сложнее – ты никогда не знаешь, что у них на уме. Они словно с другой планеты.

Лохматая девушка на ресепшене передала мне сообщение от отца – его семинар затягивается, поэтому он немного опоздает. Стажеры «Гренландии» тусовались в фойе, шутили и сравнивали записи в блокнотах. Я чувствовал себя словно сын учителя, случайно зашедший в учительскую, поэтому решил просто подняться в номер. В номере пахло тюлевыми занавесками, тостами и освежителем воздуха. Обои с узором в виде нарциссов и ковер с чем-то похожим на размытые, нечеткие цветы. По телеку показывали матч по крокету, где никто не мог забить, и Вестерн, где никто не мог убить.

Я плюхнулся в кровать и достал «2000 AD».

Но те три девчонки не выходили у меня из головы. Девочки и девушки – от них одни проблемы. На уроках сексуального образования нас учат только двум вещам – как сделать ребенка и как не-сделать ребенка. Но там не учат главному: как сделать девочку вроде Салли своей девушкой, с которой ты мог бы обжиматься и не бояться, что кто-то увидит вас вместе. На уроках секс-образования нам говорили о «сексуальном сношении». Я не уверен, что хотел бы устроить себе «сексуальное сношение», но зато я абсолютно уверен в другом – я не хочу детей. Дети бесполезны; все, что они умеют, – это гадить и орать. Но, с другой стороны, если у тебя нет девушки, это значит, что ты гомик и лузер – или и то и другое одновременно.

Мелани Пикетт была отчасти права. Я не знаю, как устроена жизнь. Я не могу спросить у взрослых, потому что они взрослые. Я не могу спросить у своих ровесников, потому что на следующей перемене уже вся школа будет знать, что я спрашивал об этом.

Одно из двух: либо все всё знают, но упорно молчат, либо никто ничего не знает, и отношения с девушкой – это как русская рулетка: повезет-не-повезет.

Раздался стук в дверь.

– Джейсон, верно? – Молодой парень в серо-металлическом костюме и разноцветном галстуке.

– Верно.

Он ткнул пальцем в бэйдж у себя на груди – жест был комичный, он явно не воспринимал свой бэйдж всерьез.

– Мое имя – Лоулер. Дэнни Лоулер. Майк, твой оте… мой босс, прислал меня сказать, что ему ужасно жаль, но он до сих пор не может уйти с собрания. К нам неожиданно приехал Его Величество Император.

– Император?

– Крэйг Солт. Император всея «Гренландии». Только смотри, не проболтайся никому, что я его так называю. Его Величество Крэйг Солт. Все менеджеры всегда должны быть у его ног. Поэтому Майк послал меня к тебе, он предложил нам вместе сходить куда-нибудь перекусить.

– Сейчас?

– А что, у тебя свидание?

– Нет.

– Вот и отлично. Мы вернемся как раз к началу «Огненных колесниц». Да-да, мои информаторы мне все про тебя рассказали. Только подожди минутку, я сниму этот идиотский бэйдж… я живой человек, я – это я, мне не нужна сопроводительная этикетка, распечатанная в принтере…

– Осторожно, не наклоняйся слишком сильно. – Мы с Дэнни стояли на скале Кобб и смотрели вниз, на медуз, барахтающихся в волнах. – Если наследник Майкла Тейлора наглотается морской воды, то мои карьерные перспективы, с большой долей вероятности, сделают то же самое.

Солнечные блики сонной дрожью расходились по волнам.

– Если упасть в море со стороны порта – то это не страшно. – Я щелкнул языком. – Ты всегда можешь зацепиться за одну из рыбацких лодок и вскарабкаться на нее. Но если упасть со стороны открытого моря – вот тогда пиши пропало.

– Давай не будем проверять твою теорию. – Дэнни закатал рукава рубашки.

– Отличное мороженное, спасибо. Я никогда не видел, чтоб в один рожок клали два разных шарика. Ты доплатил за это?

– Нет. Просто я ирландец. А мы, ирландцы, умеем договариваться. Ах, разве это не круто, а? Там, в отеле сейчас эти садисты из «Гренландии» мучают стажеров, а мы – здесь.

– Кто такие «садисты»?

– Люди, которые любят делать больно.

(Я заметил, что Дэнни любит вопросы)

– А почему этот волнолом называется «Кобб»? (*герои сайчас стоят на одном из самых известных волноломов в Британии. Это длинная ровная скала из серого камня, она играет важную роль в романе Джейн Остин «Доводы рассудка» и в фильме «Любовница французского лейтенанта» по роману Джона Фаулза*)

– Ну, даже у моего всеведения есть пределы, Джейсон.

(когда отец не знает ответа на вопрос, он продолжает говорить до тех пор, пока не убедит себя, что знает ответ на вопрос)

На пляже спокойные волны накатывали на берег и медленно уползали обратно в море. Мамы помогали своим детишкам смыть с ног песок, поливая из ведерка. Отцы складывали лежаки и раздавали указания.

– Дэнни, а у тебя есть знакомые в ИРА? (*Ирландская Республиканская Армия – экстремистская, сепаратистская группировка*)

– Ты спрашиваешь потому, что я ирландец?

Я кивнул.

– Мне жаль разочаровывать тебя, Джейсон, но нет. Провокаторы в основном группируются ближе к границе с Северной Ирландией. А я вырос в Корке, в торфяном болоте с леприконом по имени Микки и питался одной лишь картошкой.

– Прости, я не это имел в виду…

Дэнни примирительно вскинул руку.

– Вежливость по отношению к ирландцам – это не самая сильная черта англичан. На самом деле ирландцы – самые мирные и дружелюбные люди на свете. Даже на севере страны. Просто мы иногда деремся и стреляем друг в друга, вот и все.

Мороженое таяло и текло по рожку.

Я даже не знаю, чего я не знаю.

– Посмотри на этих воздушных змеев! Когда я был мальчишкой, у нас таких не было. – Дэнни не сводил взгляда с двух цветастых змеев с длинными вьющимися на ветру хвостами. – Разве они не прекрасны?

Мы щурились из-за солнца.

Хвосты дрожали, шевелились как живые, красные и синие.

– Да, они – эпичны. – Согласился я.

– А каково это – работать на моего отца?

Официантка в забегаловке «Капитан и бездельник» подошла к нашему столу с едой. Дэнни откинулся на спинку стула, чтобы она могла поставить подносы на стол.

– Майкл Тейлор, дай подумать. Он справедливый, основательный… не терпит дураков… он раз или два замолвил за меня словечко перед начальством в тот момент, когда это было особенно важно, и я благодарен ему за это… я ответил на твой вопрос?

– Конечно. – Я залил свои рыбные палочки кетчупом из бутылки в форме помидора. Это было забавно – слышать, как отца называют «Майкл Тейлор».

Вдоль набережной зажглись фонари – они были похожи на светящееся жемчужное ожерелье.

– Похоже, тебе нравится.

– Я люблю рыбные палочки. Спасибо.

– Твой отец платит. – Дэнни заказал креветки в панировке, хлеб и салат, чтобы сделать из всего этого сэндвич. – Не забудь сказать ему «спасибо». – Он повернулся к одной из официанток и попросил баночку 7up. Другая официантка тут же подбежала к нашему столу с газировкой в руках и спросила, все ли нам нравится.

– О, прекрасная еда. – Сказал Дэнни.

Она как-то странно облокотилась на Дэнни, словно он был мебелью.

– А твой братишка будет пить что-нибудь?

Дэнни подмигнул мне.

– Колу (удовольствие от того, что меня приняли за брата Дэнни, было лишь чуть-чуть подпорчено Палачом, который не дал мне сказать «Сэвэн-ап»), пожалуйста.

Первая официантка принесла мне колу.

– Ты сюда на выходные приехал?

– Нет, по делу. – Дэнни умудрился вдохнуть тайну в скучное слово «дело».

Клиенты прибывали, и официанткам пришлось оставить нас.

Дэнни кивнул им вслед и сказал мне:

– Нам надо бы устроить двойное свидание, а?

Из кухни доносилось шкворчание фритюрницы.

Заиграла песня «One step beyond» группы Madness.

– У тебя есть (в последний момент я испугался слова «девушка») братья или сестры?

– Не знаю. – Дэнни никогда не говорит с набитым ртом. – Я сирота.

О господи!

– Ты вырос в детском доме?

– Да, в католическом детском доме. От обычного он отличался большим количеством Иисусов и меньшим количеством еды. Но это было терпимо, во всяком случае, непоправимого урона моему здоровью это не нанесло.

Я перестал жевать.

– Извини.

– Не стоит. – Дэнни, похоже, рассказывал эту историю уже миллиард раз. – Я не стыжусь этого. Почему ты должен?

На этом месте Джулия, мама и вообще любой вежливый человек постарался бы сменить тему… но не я:

– А с твоими родителями случилось что-то плохое?

– Угу, они встретили друг друга. Передай кетчуп, пожаулйста. Они живы, здоровы и до сих пор живут на полную катушку – по отдельности – насколько я знаю, но так даже лучше. Эксперименты с приемными родителями окончились для меня неудачно. Я был, что называется, «вздорным ребенком». И в конце концов на меня махнули рукой и оставили на воспитание в Иезуитском Братстве.

– Это что такое?

– Иезуиты? Почтенный религиозный орден. Монахи.

– Монахи?

– Да, настоящие, живые монахи. Они владели детским домом. Люди, напрочь лишенные чувства юмора, но зато отменные учителя. Многие ребята из нашего приюта учились так хорошо, что получили университетскую стипендию. Нас кормили, одевали, о нас заботились. У нас было Рождество, к нам приходил Санта. Вечеринки по большим праздникам тоже бывали. Это было не самое плохое место на свете, во всяком случае я могу назвать десятки мест, где точно было бы хуже: Бангладеш, Момбаса или Лима или еще пятьсот городов с трущобами. Сиротство – это лучшая школа жизни: мы научились самостоятельно заботиться о себе, импровизировать, никогда не верить на слово… и еще многим другим полезным в бизнесе вещам. Поэтому нет смысла ныть, вскинув руки к небу: «Почему я?»

– И ты никогда не хотел встретить своих настоящих родителей?

– А ты не из тех, кто ходит вокруг да около, а? – Дэнни закинул руки за голову. – Родители. Ирландские законы не очень дружелюбны, но мне все же удалось однажды выяснить, что мои биологические родители живут в Слайго. Они владеют каким-то гламурным отелем, или типа того. Однажды, когда я был примерно твоего возраста, я вбил себе в голову, что должен поехать туда и найти их. Но дальше Лимерика я так и не доехал.

– А что случилось в Лимерике?

– Гром, молния, град. Самый жуткий шторм в истории. Автобус не мог ехать дальше, потому что прямо у нас на пути рухнул мост. К утру солнце встало, ко мне вернулся здравый смысл, и я решил вернуться обратно к Иезуитам.

– У тебя были проблемы из-за этого?

– Нет, с чего бы? Это ж приют, а не тюрьма.

– И что? И все?

– Угу. Все. – Дэнни поставил вилку вертикально на большой палец. – Если мы в чем-то и нуждаемся – мы, в смысле, сироты – если нам чего-то и не хватает, так это фотографий. Фотографий людей, похожих на нас. Ты можешь победить любой соблазн, но не этот. Вот увидишь, в один прекрасный день я доеду до Слайго с одной лишь целью – сделать фотографии. А если у меня не хватит духу подойти к ним, я сделаю несколько снимков с дистанции с помощью мощного объектива. Но такие дела не терпят спешки. Зрелость, Джейсон, это когда ты понимаешь, что всему свое время. Еще креветок с чесночным соусом?

– Нет, спасибо. – Пока Дэнни говорил, мне в голову пришла идея. – Поможешь мне купить воздушного змея? – Спросил я.

Стажеры «Гренландии» словно колонизировали фойе отеля «Экскалибур». Они сменили деловые костюмы на одежду попроще – треники и затертые майки. Увидев меня с Дэнни, все они заухмылялись. И я знал почему: присматривать за сыном босса – это задание для неудачника. Один из стажеров крикнул:

– Даниель-Спаниель! – и засмеялся, обрадовавшись собственной шутке, точь-в-точь как Росс Уилкокс. – Мы идем в город сегодня – займемся энтомологией, будем изучать ночных бабочек Дорсета. Ты как, с нами?

– Вигси! – Ответил Дэнни. – Ты себя в зеркало видел? Ты грязный, вечно пьяный жулик. И появиться с тобой в общественном месте равносильно социальному самоубийству.

Вигси ничуть не обиделся, наоборот, ответ Дэнни привел его в восторг.

– Хочешь поздороваться с молодой порослью «Гренландии»? – Дэнни повернулся ко мне.

Нет, этого я точно не хочу.

– Можно я просто пойду в номер и подожду папу?

– Что ж, мне не в чем тебя винить, публика здесь и правда так себе. Я скажу Майклу, что ты у себя. – Потом Дэнни пожал мне руку так, словно мы коллеги. – Спасибо, что составил мне компанию. Увидимся утром?

– Конечно.

– Надеюсь, фильм тебе понравится.

Я взял у него ключ и побежал вверх по лестнице, вместо того, чтобы дождаться лифта. В голове у себя я включил музыку – саундтрек из «Огненных колесниц», чтобы заглушить вопли этого Вигси и перешептывания остальных «Гренландцев».

Но не Дэнни. Дэнни крутой.

Будильник зазвонил в 7:15, но отца все еще не было. Если верить расписанию «Огненные колесницы» начнутся в 7:30. Я запомнил все расписание, чтобы произвести впечатление на отца. 7:25. Отец никогда не забывает о назначенных встречах. Он должен прийти. Мы пропустим рекламу и ролики с фильмами «скоро в прокате», но на сам-то фильм мы еще успеем – девушка с фонариком покажет нам наши места в кинотеатре. 7:28. Может мне спуститься вниз и напомнить ему? Нет, не стоит, если я начну спускаться в тот момент, когда он будет подниматься, мы разминемся, и это будет моя вина – нужно держаться первоначалного плана. 7:30. Что ж, мы пропустим первые минуты фильма, и нам придется угадывать кто есть кто и что вообще происходит на экране, но мы все еще сможем получить удовольствие от фильма. В 7:35 в коридоре раздались шаги. «Так! – Скажет он, ворвавшись в номер. – Надо спешить!»

Шаги проследовали мимо двери. И не вернулись.

***

Узор в виде нарциссов на обоях медленно выцветал с приближением сумерек. Я не включил свет. С улицы доносился какой-то ведьмовский смех и еще музыка – сотни разных песен из всех пабов Лай-Реджиса одновременно. По телеку наверняка показывали что-то интересное, ведь сегодня суббота, но я не стал включать его, чтобы отец, войдя и увидев меня одного в темноте и в тишине, почувствовал себя виноватым. Я думал: интересно, а что Салли из Парка Развлечений делает сейчас, прямо в эту секунду? Целуется. Наверняка целуется. И парень лапает ее голый живот и спину, ведь на ней такой короткий топ. Она сто процентов целуется с кем-нибудь вроде Гарри Дрэйка, Нила Броуса или Дункана Приста. Я плохо запомнил черты лица Салли, поэтому мне пришлось как бы дорисовывать ее в воображении. Я представил, что грудь у нее такая же большая как у Дэбби Кромби. А волосы, как у Кейт Алфрик, вьются-вьются вокруг шеи. Я пересадил ей лицо Дафны Маддэн, а так же провел трансплантацию глаз Дафны. Куда же я без этого ее садистского взгляда? Нос я взял у мадам Кроммелинк, такой, знаете, слегка вздернутый. И, конечно, губы Дэбби Харри – пухлые, ярко малиновые.

Я провел так много пересадок, что Салли совсем пропала.

Если отец войдет и увидит, что я сижу в темноте, он может подумать, что я специально давлю ему на жалость, и это разозлит его. Поэтому, когда часы пробили девять, я включил лампу на прикроватной тумбочке и начал читать «Обитателей Холмов» Ричарда Адамса. Я уже дочитал до того места, где Лохмач встречает Генерала Дурмана. Мотыльки бились в оконные стекла. Ключ повернулся в замке, и отец буквально ввалился в номер.

– А, Джейсон, вот ты где.

А где мне еще быть? Хотел ответить я, но не посмел.

Он не заметил, что я дуюсь.

– «Скоростные колесницы» пришлось отложить. – Он говорил слишком громко. – Крейг Солт явился прямо посреди моего семинара.

– Дэнни Лоулер сказал мне.

– Яхта Крэйга Солта припаркована здесь, в Пуле, вот он и решил заскочить на огонек, проведать своих солдат. Я не мог просто взять и уйти оттуда.

– Ну конечно. – Сухо сказал я, совсем как мама.

– Вы с Дэнни пообедали, верно?

– Верно.

– Такова уж суть моей работы, Джейсон, всегда приходится жертвовать чем-то. Крэйг Солт пригласил всех менеджеров в какое-то место рядом с Шармутом, так что, я думаю, ты уже будешь спать к тому времени, когда… – Он заметил воздушного змея, прислоненного к батарее. – Ты на это потратил свои деньги?

Отец всегда ищет недостатки в том, что я покупаю. Если это не какая-нибудь дешевая тряпка из Тайвани, значит, я потратил слишком много на вещь, которую надену всего пару раз. Если он не видит проблемы, он придумывает ее. Совсем как тогда, когда я купил ВМХ-трамплин, чтобы делать на нем трюки на своем велике, отец устроил целое театрализованное представление – достал документы страховой компании и пытался вписать туда дополнительные пункты.

Это так несправедливо. Я ведь не критикую его покупки.

– Воздушный змей.

– Да, я вижу… – Он уже развернул упаковку. – Какой красивый! Это Дэнни помог тебе выбрать?

– Да. – Он улыбался, и я невольно улыбался вместе с ним – но я не хотел улыбаться. – Чуть-чуть помог.

– Круто, ты купил себе змея. – Отец разглядывал крылья змея. – Эй, а давай завтра встанем на рассвете. Попробуем запустить его на пляже! Только ты и я, а? Сделаем это до того, как толпы туристов заполнят собой каждый квадратный дюйм побережья. Что скажешь?

– Отличная идея, пап.

– Прямо на рассвете.

Я безжалостно чистил зубы.

Мама с отцом могут разговаривать со мной как хотят – они могут грубить, насмехаться надо мной или злиться на меня, но если в моем голосе появится хотя бы намек на ответную реакцию, это вызывает целую бурю негодования – они смотрят на меня так, словно я убиваю маленьких детей. Я ненавижу их за это. Но еще сильнее я ненавижу себя, за то, что ни разу не осмелился сказать что-то в пику отцу, как Джулия. И я ненавижу их за то, что они заставляют меня ненавидеть себя. Дети не имеют права жаловаться на несправедливость, потому что все всегда уверены, что дети без конца жалуются. «Жизнь несправедлива, Джейсон. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше для тебя». Так-то. Вот как это работает. Это вполне нормально, когда мама или отец не сдерживают свои обещания – и просто смывают их в унитаз. А почему? Почему это нормально?

Потому что жизнь несправедлива, Джейсон.

Мой взгляд упал на коробку с отцовской электробритвой.

Я достал бритву из коробки. Просто потому что захотел. Бритва удобно легла мне в руку, словно рукоятка выключенного лазерного меча.

Включи ее, прошептал мой Нерожденный Брат Близнец из угла ванной. Слабо?

Бритва зажужжала, и ее жужжание, казалось, проникло и завибрировало в моих костях.

Отец убил бы меня, если б узнал. Это ведь очевидно, что мне нельзя трогать его электробритву, хотя он никогда и не говорил мне об этом. Но он вообще много чего мне не говорил – например, он не позаботился сказать мне, что я могу пойти на «Огненные колесницы» и без него, в одиночку. Я смотрел в зеркало, на подростковый пушок над моей верхней губой, я поднес к нему бритву… ближе…

Бритва укусила меня!

Я выключил ее.

О Господи! Теперь над верхней губой у меня был выбрит целый кусок.

Жалкий Червь простонал: что ты натворил?

Утром отец увидит меня, и сразу станет ясно, что я натворил. Моя единственная надежда – полностью сбрить свои недоразвитые усы. Естественно, отец и это заметит.

Но терять мне все равно нечего.

Бритва щекоталась. По шкале от 0 до 10, 3 балла.

Бритва кололась. По шкале от 0 до 10, 1 ¼ балла.

Я с ужасом осмотрел свое лицо. Оно выглядело иначе, хотя, не зная в чем дело, вы вряд ли могли бы сразу догадаться.

Я провел пальцем по тому месту, где еще пять минут назад были мои не-до-усы.

Кожа там была гладкой и мягкой, как попа младенца.

Я случайно отцепил бритвенную головку от станка. Отцовская черная, жесткая щетина и мой почти невидимый пушок – все это ссыпалось в белую, фарфоровую раковину.

Я лежал на груди и чувствовал, как мои ребра давят на внутренности.

Я хочу пить, мне нужен стакан воды.

Я выпил воды. Вода в Лайм-Реджис с привкусом бумаги. Я не мог уснуть. Мой мочевой пузырь раздулся как воздушный шар.

Я пошел пописать, думая вот о чем: если б у меня было больше шрамов, я бы, возможно, нравился девчонкам (единственный мой шрам – это маленькая белая линия на большом пальце. Когда мне было девять, меня укусила морская свинка Найджела. Хьюго тогда сказал, что у этой свинки «миксоматоз», и теперь у меня изо рта пойдет пена, а потом я буду умирать в агонии и буду думать, что я кролик. Я поверил ему. Я даже написал завещание. Сегодня шрам затянулся и его почти не видно, но тогда, в тот день, кровь хлестала из пореза, как газировка из бутылки, в которую бросили ментос).

Я лежал на спине, и моя грудная клетка давила на позвоночник.

Слишком жарко, я снял пижаму.

Слишком холодно, я надел пижаму.

В кинотеатре как раз сейчас закончились «Огненные колесницы», зрители покидают зал. Девушка с фонариком ходит между рядами, собирает пустые ведра из-под поп-корна, стаканы из-под газировки, и бросает их в пакет для мусора. Салли и ее новый бойфренд сейчас выходят из кинотеатра, говоря: «какой хороший фильм», хотя фильм-то они почти и не смотрели, потому что в основном тискали и лапали друг друга. И бойфренд Салли, наверно, сейчас говорит: «а пошли на дискотеку». А Салли отвечает: «Нет. Пошли лучше в дом на колесах. Мои сейчас гуляют, и там никого нет».

Песня группы UB40 под названием «Один из десяти» где-то сейчас играла так громко, что дрожь пробегала по перекрытиям-костям отеля.

Луна словно растворила мои веки.

Время тянулось вечно, липкое как патока.

– Ох, сволочная сволочь, и сволочной Крейг сволочь Солт, облитый сволочизмом!

Отец упал, споткнувшись о край ковра.

Я продолжал делать вид, что сплю. Я не хотел, чтоб он знал, что разбудил меня под двум причинам: (а) я еще не простил его; (б) он натыкался на вещи, как комик-пьяница в немом кино, от него несло парами алкоголя, и я не хотел, чтобы он в таком состоянии увидел мою верхнюю губу и стал отчитывать меня. Пусть лучше сделает это завтра, когда протрезвеет.

Дин Моран был прав. Видеть, как твой отец писает – это ужасно неприятно.

Он медленно, словно астронавт в невесомости, дошел до ванной. Я услышал, как он расстегивает ширинку. Он пытался писать тихо, направив струю не в сифон, а в фарфор, но… промахнулся, и струя зашипела по полу ванной.

Через секунду ему все же удалось направить ее в унитаз, и раздался громкий журчащий звук.

Звук продолжался сорок три секунды (мой рекорд – пятьдесят две).

Отец стал вертеть рулон туалетной бумаги, чтобы стереть лужу с пола.

Потом зашипел душ, и отец залез в ванну.

Прошла минута, и я услышал звук рвущейся материи, потом лопнули двенадцать пластиковых колец, держащих штору для душа. Потом – удар и рычание: «Сволочь!»

Я слегка открыл глаза – и чуть не завопил от ужаса.

Дверь ванной открылась сама по себе. Я увидел отца. На голове у него был тюрбан из белой пены, в руках – труба, на которй обычно висит шторка для душа. Он был злой, оскалившийся и голый. Но в паху, там, где у меня висела мошонка, похожая на маленький мешочек с двумя желудями, у отца болталось что-то огромное, сморщенное и волосатое, как бычий хвост. Оно просто висело там!

И еще лобковые волосы – густые, как борода буйвола! (у меня там только девять волосков!)

Самое омерзительное зрелище в моей жизни!

Отцовский храп – это что-то: смесь свиста и пронзительного хрюканья. Уснуть под эту канонаду невозможно. Не удивительно, что они с мамой спят в разных комнатах. Шок, вызванный видом отцовской промежности, постепенно проходил. Но теперь я беспокоился о другом: неужели я когда-нибудь проснусь, и у меня между ног будет то же самое? И вот что еще приводило меня в ужас: я не мог поверить, что четырнадцать лет назад я был зачат лишь потому, что один сперматозун вылетел из этой штуки и достиг яйцеклетки.

А буду ли я когда-нибудь отцом? Неужели во мне, в моей мошонке сейчас сидят будущие люди? У меня ведь еще ни разу даже не было «эякуляции», ну, кроме тех случаев, когда мне снилась Дафна Маддэн. Неужели где-то сейчас ходит девочка, внутри которой живет вторая половинка моего будущего ребенка? Там, глубоко внутри ее замысловатых органов? И что она делает сейчас, эта девочка? Как ее зовут?

Слишком много мыслей.

Полагаю, у отца завтра утром будет жуткое похмелье.

Точнее – сегодня утром.

Каковы шансы, что мы на рассвете пойдем на пляж запускать воздушного змея?

Большой, жирный ноль.

– Ветер северный, – закричал отец, – дует прямо из Нормандии, через Ла-Манш, ударяется в прибрежные скалы и – але-оп! – преодолевает их, создавая восходящий поток теплого воздуха! Это идеальная погода для воздушного змея!

– Идеально! – Закричал я.

– Дыши глубоко, Джейсон! Это полезно для легких, особенно после того, как ты пережил сенную лихорадку! Морской воздух полон озона!

Отец медленно разматывал катушку, отправляя змея все дальше в синеву. Я взял еще один теплый пончик с джемом.

– Решил подкрепиться, а?

Я улыбнулся. Это просто эпично – стоять здесь на рассвете. Рыжий сеттер на побережье бегал наперегонки с самим собой, радостно топтался в волнах, набегающих и уползающих обратно в море. Сланец крошился и мелкими брызгами сыпался со скал со стороны Шармута. Грязные облака застилали горизонт, и утреннее солнце как бы щурилось из-за них, словно из-под полуопущенных век, но это было неважно – ведь главное, что сегодня ветрено, а это идеальная погода для воздушного змея.

Отец крикнул что-то.

– Что?

– Змей! Он почти достиг облаков и почти растворился в них, видишь? Он похож на дракона! Ты выбрал самого красивого змея, Джейсон! Я, кажется, понял, как сделать двойную петлю! – На лице отца сияла улыбка, которую вы никогда не увидите на фото. – Мы будем править небом! – Он подошел ко мне поближе, чтобы не кричать. – Когда я был твоего возраста, мой отец однажды взял меня с собой в бухту Моркамб – в Грандж-овер-Сэндс – и мы запускали там змея (*Грандж-овер-Сэндс – город на южном побережье Англии*). В то время мы сами делали змеев… из бамбука, бумаги и ниток, а хвост мы делали из нарезанных молочных пакетов…

– Ты научишь меня (Палач заблокировал «когда-нибудь»)… однажды?

– Конечно, научу. Эй! А ты знаешь, как с помощью змея можно отправить телеграмму?

– Нет.

– Отличненько, подержи-ка… – Отец передал мне катушку и достал шариковую ручку из внутреннего кармана куртки. Потом он выдрал кусок золотой фольги из пачки сигарет. Ему не на что было опереться, поэтому я встал перед ним на одно колено, так, словно готовился принять рыцарский титул, и отец смог использовать мою спину в качестве стола.

– Что и кому ты хочешь написать?

– «Мама и Джулия, жаль, что вас сейчас нет рядом».

– Хорошая идея. – Отец так сильно давил, что я спиной чувствовал каждую букву, прямо сквозь одежду. – Все, можешь подниматься. – Он обернул золотую фольгу вокруг нити. – Теперь раскачивай нить. Вот так. Вверх и вниз.

Телеграмма заскользила вверх по нити, по направлению к змею, нарушая все законы гравитации, и вскоре скрылась из виду. Но мы знали, что сообщение дошло.

– Lytoseras fimbriatum.

Я глупо моргал, глядя на отца, – что он, черт возьми, сказал? Что это значит? Мы расступились, чтобы дать владельцу магазина ископаемых вытащить вывеску.

– Lytoseras fimbriatum. – Отец кивнул на спиралевидный камень в моей руке. – Это латинское название. Семейство аммонитов. Это легко определить: видишь, какой он слоистый, а вот этот слой самый толстый и повторяется чаще других…

– Ты прав! – я разглядывал замысловатый узор на камне. – Ly-to-ce-ras…

– fimbriatum. Это приятно – когда знаешь такие вещи.

– С каких это пор ты знаешь латинские названия ископаемых?

– Мой отец был геологом-любителем. Он разрешал мне брать свой альбом с экземплярами. Но только если я выучу их правильные имена. Я забыл большую часть названий, но отцовские Lytoseras были огромны. Вот они и застряли в моей памяти.

– Кто такой геолог-любитель?

– Это человек, который коллекционирует необычные камни. Каждые выходные он искал возможность отправиться на охоту за камнями со своим маленьким молоточком. Я думаю, этот молоточек до сих пор лежит где-то среди моих вещей. У него было много интересных находок с Кипра, из Индии – некоторые из них сейчас хранятся в музее Ланкастера. Во всяком случае они были там, когда я заходил в последний раз.

– Ух ты, а я и не знал. – Я держал свой камень на ладонях и разглядывал его. – А это редкий вид?

– Не особенно. Но он очень красивый, да.

– Сколько ему лет?

– Сто пятьдесят миллионов. Для аммонита это почти младенческий возраст, если честно. Давай купим его?

– Правда?

– А что, разве он тебе не нравится?

– Очень нравится.

– Твой первый минерал.

Интересно, а эти спирали на камнях когда-нибудь заканчиваются? Или они лишь истончаются настолько, что мы уже не можем видеть их?

Чайки с важным видом шагали по краю мусорного бака рядом с входом в ресторан «Капитан и Бездельник». Я шагал рядом с отцом и все еще разглядывал свой аммонит, когда, откуда ни возьмись, появился чей-то локоть и ударил меня в лицо так, что голова моя откинулась назад.

– Джейсон! – Крикнул отец. – Смотри, куда идешь!

В носу у меня гудела боль. Я хотел выдохнуть, но не мог.

Незнакомец тер свой локоть.

– Ничего страшного не случилось, Майк. – Сказал он. – Нет причин вызывать вертолет скорой помощи.

– Крэйг! Господи-Боже!

– Совершаю утреннюю пробежку, Майк. А этот пострадавший, я так понимаю, с тобой?

– Угадал с первого раза. Джейсон, мой младший.

Единственный «Крэйг», которого знает отец, – это Крэйг Солт. И этот загорелый мужик вполне подходил под стандартное описание Солта.

– Если б я был грузовиком, – сказал он мне, – ты бы уже давно был лепешкой на асфальте.

– Это пешеходная дорога, – мой нос все еще ныл, и я не говорил, а гундосил, – здесь нельзя ездить на грузовиках.

– Джейсон, (отец, стоящий здесь и сейчас, и отец, купивший мне аммонит, – это были два разных отца) немедленно извинись перед мистером Солтом! Он мог споткнуться об тебя и получить серьезную травму.

А ну-ка врежь этому ничтожеству по коленной чашечке, сказал мой Нерожденный Брат Близнец.

– Извините, мистер Солт.

Ничтожество.

– Я прощаю тебя, Джейсон, хотя многие не простили бы. Это что такое? А ты, я смотрю, геолог-любитель, а? Можно я? – Крэйг Солт взял мой аммонит. – Какой красивый трилобит. Немного поеден червями с этой стороны, но вообще, конечно, очень хорош.

– Это не трилобит. Это ли-то… (Палач заблокировал «Lytoseras» на середине слова – на букве «с») это аммонит. Скажи ему, пап.

Отец избегал моего взгляда.

– Если мистер Солт уверен, Джейсон…

– Мистер Солт уверен. – Крэйг Солт небрежно бросил мне аммонит.

Отец выдавил из себя жалкую улыбку.

– Если кто-то продал вам этот камень не как трилобит, можете засудить его. Мы с твоим отцом знаем хорошего адвоката. Что ж. Мне надо пробежать еще милю, а то и две, до завтрака. А потом вернусь в Пул. Надеюсь, моя семья еще не потопила яхту.

– Ух ты, у вас есть яхта, мистер Солт?

Крэйг Солт учуял мой сарказм, но не мог ответить на него.

Я смотрел ему в глаза – невинно и в то же время дерзко, удивляясь самому себе.

– Небольшая сорокофутовая яхта. – Сказал отец тоном морского волка. – Крэйг, стажеры просили меня передать тебе, что они ужасно благодарны за вчерашний ве…

– Да-да, Майк. Но нам надо еще кое-что обсудить. Я не мог поднять этот вопрос вчера в отеле, но… Майк, мы срочно должны решить, что делать с Глочестером. Последний квартальный отчет вогнал меня в musho depressedo. Суиндон идет ко дну, насколько я могу судить.

– Абсолютно верно, Крэйг. У меня есть несколько идей, как избежать этого. Мы разгоним эту систему, дадим ей пинка, чтоб работала быстрее и…

– Нет, Майк, дать пинка под зад надо не системе, а некоторым сотрудникам. Если ты понимаешь, о чем я. Я позвоню в среду.

– Хорошо, буду ждать. Как всегда, в офисе в Оксфорде.

– Я знаю, где твой офис, Майкл. Я знаю, где находятся офисы моих менеджеров. А тебе, Джейсон, надо быть осторожнее, а то ненароком нанесешь травму кому-нибудь. Самому себе, например. До среды, Майк.

Крейг Солт продолжил пробежку, мы с отцом смотрели ему вслед.

– Что скажешь насчет сэндвича с беконом? – Отец пытался изобразить веселье и бодрость, но выглядел при этом жалко, движения его были наигранны, как у плохого актера.

Я не мог разговаривать с ним, даже смотреть на него не мог.

– Голоден? – Он положил ладонь на мое плечо. – Джейсон?

Я почти готов был стряхнуть его ладонь и швырнуть этот дерьмовый «трилобит» в это дерьмовое море.

Почти.

– Значит, пока я буду разгребаться с приходными ордерами, списками инвентаря, письмами от клиентов, – мама повернула зеркало к себе, чтобы накрасить губы, – ты будешь болтаться по Челтенгэму все утро, как какой-нибудь праздный аристократ. Неплохо звучит, а?

– Ну да, наверно.

Мамин вишневый «Митсубиси» пахнет ментоловыми конфетами.

– У тебя будет целый вагон времени! Агнесс говорит, что «Огненные колесницы» начнутся в два двадцать пять, ты сможешь съесть хот-дог или еще какую-нибудь гадость на ланч. Но ты должен вернуться в галерею в… – мама взглянула на часы, – без четверти час.

– Хорошо.

Мы вышли из машины.

– Доброе утро, Хелен! – Коротко стриженный мужчина шагал к грузовику, припаркованному возле открытых ворот склада. – Если верить телевизору, сегодня будет жаркий денек.

– Самое время. Я уже и забыла, что такое лето. Алан, это мой сын, Джейсон.

Алан криво улыбнулся и отсалютовал мне. Отцу бы он точно не понравился.

– В последнее время ты так хорошо себя ведешь, Джейсон, почему бы мне… – мама достала из сумочки хрустящую пятифунтовую банкноту.

– Спасибо. – Я до сих пор не мог понять, почему родители так щедры ко мне в последнее время. – Папа дал мне столько же, когда мы были в Лайм-Реджис!

– Ох, извини, это не та бумажка. Я хотела дать тебе десять…

Она убрала пятерку и достала десятку! Всего получается 28.75 фунтов.

– Огромное спасибо, мам.

Мне нужен каждый пенни.

– Антикварный магазин? – Женщина сидела рядом со стойкой: «Информация для туристов». Она внимательно разглядывала меня, словно пыталась запомнить мои черты, на случай если сегодня в новостях объявят об ограблении антикварной лавки. – А зачем тебе антиквариат? Самые лучшие цены в сэконд-хэнде.

– У моей мамы день рожденья. – Солгал я. – Она любит вазы.

– А, для мамы? Ах, ну разве не прекрасно иметь такого заботливого сына. Твоей маме так повезло.

– Эмм… – она заставляла меня нервничать. – Спасибо.

– Счастливая, счастливая мать! У меня такой же прекрасный сын, такой же как ты. – Она показала мне фотографию толстого ребенка. – Это фото сделали двадцать шесть лет назад, но, поверь, он и сейчас такой же очаровашка. Он не всегда помнит о моем дне рожденья, но это ничего, ведь у него золотое сердце. А это ведь самое главное. Его отец был просто пустым местом. И мой сынуля ненавидел его так же сильно, как и я. Мужчины, – на этом слове ее лицо перекосило, словно она наглоталась отбеливателя, – всё, на что они способны, это покряхтеть на тебе, потом отвернуться к стене и «спокойной ночи». Мужчины не растят своих детей, не кормят их грудью, не вытирают им попки, и не посыпают тальком, – она ворковала, как голубь, но глаза у нее были хищные, как у совы, – их писюньчики. Отец всегда воюет со своим сыном, это неизбежно. Двум самцам тесно в одной клетке. Но я смогла избежать этого, когда моему сынульке, Пипу, исполнилось десять, я указала его отцу на дверь. Ивэтт тогда было пятнадцать. Сейчас Ивэтт говорит, что Пип уже достаточно взрослый, чтобы жить самостоятельно. Но эта юная леди просто забыла, кто здесь мать. Я – мать, и я лучше знаю, что хорошо для Пипа. А Ивэтт, она отвернулась от меня, как только на пальце у нее появилось обручальное кольцо. Ивэтт забыла поблагодарить меня за то, что я спасла Пипа от Изабель из Колуэлла, я не позволила этой малявке вонзить свои когти в моего сынулю. Соблазнить его. Ивэтт до сих пор общается с этим, – толстая леди кивнула на дверной проем, – ничтожеством. С этой свиньей. Кто же еще мог так запудрить ей мозги? Она вечно совала свой любопытный клюв в чужие дела, и она разнюхала место, где Пип хранит мои витаминки. Мать нуждается в витаминках, мой мальчик. Бог создал матерей, но Он не знает, как это сложно – всегда быть на пике возможностей. Но Пип все понимает. Пип говорит: «мам, это будет наш секрет, но если кто-то узнает, мы скажем, что они твои». Пип не так красноречив, как ты, мой мальчик, но у него сердце в двадцать четыре карата. И знаешь, что Ивэтт сделала с моими витаминками? Ворвалась ко мне в дом без приглашения и смыла их в унитаз! Мой бедный Пип, он аж посинел от ярости, когда узнал об этом. Он был так зол, что чуть крышу не снес своим криком! «Это была моя гребанная заначка!» – кричал он. Никогда не видела его в таком состоянии. Он поехал к Ивэтт и сломал ей нос, выбил хрящ. – Ее лицо словно затуманилось. – Ивэтт вызвала копов. Сдала собственного брата! А он ведь ничего плохого не сделал, просто чуть-чуть побил ее мужа, и все. Но Пип, ах бедняга Пип, он исчез после этого случая. И вот теперь, день за днем я только и жду новостей от него. Все чего я хочу – это чтобы мой сын позвонил мне. Позвонил и сказал мне, что он присматривает за собой так же, как я когда-то присматривала за ним. Какие-то мерзкие типы продолжают приходить к нам домой, бьют ногами в дверь. А полиция, они тоже те еще сволочи: «где гребанный товар? Где гребанные деньги? Где твой гребанный сын, старая сука?» Ох, грязные слова, я бы вымыла им рты мылом. И даже если б я узнала, где мой Пип, я бы скорее умерла, чем сказала бы им хоть слово…

Я открыл было рот, чтобы напомнить ей о моем вопросе.

Ее как-то странно передернуло, и она снова выдохнула: «я бы скорее умерла…»

– А вы не могли бы дать мне карту Челтенгэма? Там ведь должны быть отмечены антикварные лавки.

– Нет, мой мальчик. Я не работаю здесь. Спроси у той женщины за стойкой.

Первая антикварная лавка называлась «Джордж Пайнс», она располагалась за кольцевой дорогой, между букмекерской конторой и магазином, где торгуют нелегальным алкоголем. Челтенгэм вообще-то довольно продвинутый город, но даже в продвинутых городах есть свои гетто. Чтобы попасть в этот район, мне пришлось пройти по гулкому, ржавому мосту. «Джордж Пайнс» не был похож на то, что мы обычно представляем себе, когда слышим слова «антикварная лавка». На дверях и окнах – решетки. К входной двери (закрытой) скотчем приклеена записка «ВЕРНУСЬ ЧЕРЕЗ 15 МИНУТ», но чернила на ней уже давно поблекли, и бумага выцвела. На витрине была надпись: «ЛУЧШИЕ ЦЕНЫ. РАСПРОДАЖА». Сквозь грязные окна я заглянул внутрь и увидел несколько больших уродливых сервантов (такие обычно стоят в домах у стариков). Никаких часов там не было.

«Джордж Пайнс» закрылся давным-давно.

Когда я шел назад по ржавому мосту, навстречу мне шли два пацана. Они были моего возраста, но при этом на ногах у них – черные ботинки с красными шнурками, как у скинхэдов. У одного на майке надпись «Quadrophenia», у второго RAF (*Quadrophenia – название культового альбома группы The Who, вышедшего в 1973 году, RAF – Royal Air Force, Королевские Воздушные Войска*). Они не шли, а словно маршировали, в ногу, левой-правой, левой-правой. Смотреть кому-то прямо в глаза – это довольно дерзко, потому что этим ты как бы говоришь, что ты так же крут, как и твой оппонент. Я нес с собой целую кучу денег, поэтому отвел взгляд и стал смотреть с моста вниз, на текущую внизу реку из шумных грузовиков и автомобилей. Эти двое приближались, но мост был очень узкий для нас троих, и уже по их виду я понял – они не станут жертвовать своим пространством, чтобы обойти меня. Поэтому мне пришлось со всей силы прижаться к раскаленным солцем перилам.

– Огоньку не найдется? – Рявкнул тот, что повыше.

Я сглотнул.

– Это вы мне?

– Нет, блять, принцессе Диане.

– Я не курю, – я крепко-крепко схватился за перила. – Извините.

– Педик. – Сказал второй.

После ядерной войны такие как они захватят власть над миром, – точнее, над тем, что от мира останется. Это будет ад.

Я потратил кучу времени на то, чтобы отыскать вторую антикварную лавку. Миновав арку, я вышел на мощеную булыжником площадь. Она называлась Хитлдэй Мюс. Детские вопли слышались где-то вдалеке, и эхо воплей рикошетило по всей площади. Кружевные занавески трепыхались в окнах. Лоснящийся черный «Порше» стоял, ожидая хозяина. Подсолнухи смотрели на меня со стены. Там был знак: «Дом Джайлса». Он ослепительно сиял на солнце. Дверь была открыта, ее подпирал своим телом какой-то унылый карлик. На шее у него висела надпись: «ДА, МЫ ОТКРЫТЫ». Внутри пахло картоном и парафином. И воздух был холодный, как камень на дне горной реки. Мрачные прилавки с медалями, очками, мечами. Уэльский комод размером с мою комнату стоял посреди магазина и загораживал собой почти все. Оттуда доносился странный царапающий звук. Звук как бы расширялся и вскоре превратился в потрескивание радиоволн.

Я услышал звук ножа по разделочной доске.

Я обошел комод.

– Если б я знала, что закончу в этом бардаке, я б наглоталась вишни. – Мрачная американская женщина бормотала себе под нос. (она была довольно красива, но, знаете, такой странной красотой – словно с другой планеты). В руках она держала какой-то красно-зеленый фрукт в форме странного яйца. – Вишни – это такие ягоды, - сказала она. – Достаешь из них косточку, дробишь ее камнем, глотаешь – и finito. Легкая смерть, без брызг крови и прочей гадости.

Первое, что я спросил у нее:

– Что это за фрукт?

– Ты не знаешь, что такое манго?

– Нет. Извините.

– А чего ты извиняешься? Да ты ведь англичанин! Ты в жизни своей еды нормальной не ел. Попробуй-ка.

Я прекрасно знаю, что нельзя брать конфеты у извращенцев в парках, но это ведь был экзотический фрукт и давал мне его не извращенец, а женщина, которая владеет антикварной лавкой. Поэтому я решил, что все нормально.

– Хорошо.

Женщина отрезала толстый кусок манго, положила в тарелку и воткнула в него вилку.

– Садись, в ногах правды нет.

Я сел на скрипучий табурет и поднес тарелку ко рту.

Манго мягко скользил на языке.

Господи, это потрясающе… аромат персика и розы.

– И – каков вердикт?

– Это просто…

Шуршание радиоволн внезапно превратилось в голос: «…зрители повскакивали с мест, Ботам поставил новый рекорд! Теперь он точно войдет в историю! Джеффри Бойкотт бежит к нему по полю, чтобы поздравить…»

– Ботам? – Женщина замерла, словно заподозрила что-то. – Иен Ботам, правильно? (*Иен Ботам – знаменитый в англии игрок в крокет*)

Я кивнул.

– Высокий, длиннорукий, как Чубакка. Римский нос, с горбинкой. Глаза варвара. И мышцы, обтянутые белой формой.

– Да, пожалуй, это он.

– Ох, – она скретила руки на груди (хотя груди-то у нее и не было), как мать Иисуса. – Я бы прошла по раскаленным углям, только бы… – Мы слушали аплодисменты по радио и ели манго. – Итак, – она аккуратно вытерла пальцы сырым махровым полотенцем и выключила радио. – Ты пришел купить кровать с балдахином? Или в налоговую стали набирать детей?

– Эмм… у вас есть «Оmega Seamaster»?

– «Оh-meega Симастер»? Это название корабля?

– Нет, это часы. Их перестали производить в 1958 году. Мне нужна модель «de Ville».

– Джайлс не торгует часами, дружок. Люди обычно приносят часы назад, если те плохо показывают время.

– Ох… – Вот и все. Это было последнее место в Челтенгэме.

Американка внимательно разглядывала меня.

– Хотя я знаю одного специалиста…

– По часам? В Челтенгэме?

– Нет, он работает в Южном Кенсингтоне. Хочешь, я позвоню ему?

– А вы можете? У меня есть двадцать восемь фунтов и семьдесят пять пенни.

– Не стоит раскрывать все свои карты так быстро, дружок. Для начала мне надо найти его номер в том бардаке, который Джайлс называет своим кабинетом…

– Привет, Джок! Это Росамунд. Ага. Нет… нет, я в магазине. Джайлс? Он как всегда занимается мародерством. Какая-то герцогиня умерла. Или графиня. Или гордыня. Я не знаю, кто она… там, откуда я родом, мы не используем эти звания, Джок, у нас «королевами» называют совсем другой тип женщин… Это что такое? Ах да, Джайлс говорил об этом, это странное название, Костволдс или типа того, звучит очень по-английски… Брайдсхэд – нет, это ведь название сериала, верно? Прямо вертится на кончике языка – это созвучно с Мне-плевать-гдестершир… Нет, Джок, я бы сказала тебе, если бы… А это что такое?.. Угу, я знаю, что между вами нет секретов… Угу, Джайлс тоже любит тебя, как брата. Подожди, Джок, послушай. Ко мне в магазин зашел молодой человек… о, это потрясающе, Джок, не удивительно, что ты так популярен среди стариков… так вот, молодой человек ищет Omheega Seamaster (она посмотрела на меня, и я одними губами произнес: «de Ville»)… «de Ville»… Угу. Слышал о такой модели?

Повисла многообещающая тишина.

– Слышал?

Этот момент – за секунду до победы – когда ты уже знаешь, что победил.

– Прямо перед тобой? Хм, как удачно я позвонила, однако! Угу… в отличном состоянии? Ох, Джок, это прекрасно… какое удивительное стечение обстоятельств… слушай, Джок, насчет шекелей… мы тут ограничены в бюджете… Угу… да, я понимаю, что они перестали выпускать их в пятидесятых, и поэтому их очень сложно найти… я знаю, что ты не занимаешься благотворительностью (она рукой показала мне: «бла-бла-бла») Если б ты не вел себя, как похотливый кролик и не взбирался бы на каждую крольчиху, которая махнет тебе своим пушистым хвостиком, я думаю, у тебя бы не было так много детей, и они бы сейчас не умирали от голода. Просто назови цену, Джок. Угу… я думаю, это может… угу. Я перезвоню тебе, если он согласится.

Трубка звякнула, упав на рычаг телефона.

– У него есть часы? Омега?

– Угу. – Росамунд выглядела печально. – Если ты перешлешь ему 850 фунтов, он отправит их курьером прямо к тебе домой, как только банк одобрит твой чек.

Восемьсот пятьдесят фунтов?

– Еще манго, дружок?

– Позволь, я уточню, Джейсон. Ты сломал долбанные дедушкины часы – случайно! – в январе? (я кивнул) И ты провел следующие восемь месяцев в попытках найти замену? (я кивнул) Тринадцатилетний мальчик? (я кивнул) На велосипеде? (я кивнул) А ты не думал, что признаться во всем было бы гораздо проще? Принять наказание, как мужчина, и жить дальше?

– Мои родители убили бы меня. Буквально.

– Это как понимать? Убили бы? Буквально? – Росамунд закрыла рот ладонью, стараясь подавить смешок. – Убили бы своего собственного сына? За то, что он сломал дурацкие часы? Позволь спросить: а как твои родители избавляются от трупов детей, когда те что-нибудь разобьют? Расчленяют и по частям смывают в унитаз? Но ведь тогда сантехник рано или поздно нашел бы кости в трубопроводе, разве нет?

– Ладно-ладно, они не убили бы меня буквально, но они бы злились на меня. Это… мой самый большой страх.

– Угу. И как долго они могли бы злиться на тебя? Всю твою жизнь? Двадцать лет?

– Ну, не так долго, конечно, но…

– Угу, восемь месяцев?

– Несколько дней, точно.

– Что за…! Несколько дней? Твою мать, Джейсон!

– Больше, чем несколько дней. Скорее неделю. И они всегда напоминали бы мне об этом.

– Угу. И как много недель, ты думаешь, они могли бы напоминать тебе об этом?

– Я… (Палач заблокировал «сожалею») Я не понимаю, к чему вы клоните.

– Сколько недель в году?

– Пятьдесят две.

– Угу. И сколько лет ты собираешься жить?

– Я не знаю. Семьдесят?

– Семьдесят пять лет, если конечно ты не доведешь себя до нервного истощения своими бзиками. Хорошо. Пятьдесят два умножим на семьдесят пять, скольк будет? – Она вбила сумму в калькулятор. – Три тысячи девятьсот недель. И. Ты хочешь сказать мне, что твой величайший страх – это видеть упрек в глазах отца и матери в течение одной недели из почти четырех тысяч недель. Или две недели. Или три. – Росамунд надула щеки и выдохнула. – Хотела бы я поменять твой величайший страх на любой из моих. Можешь взять два моих страха, если хочешь. Нет, десять. Не стесняйся, я заметила, ты любишь страхи.

Мощный ветер, почти Торнадо, промчался по площади, и окна задрожали.

– Ты сломал часы! Не будущее. Не жизнь. Не позвоночник.

– Вы не знаете моих родителей. – Мой голос звучал обиженно.

– Вопрос в другом, Джейсон: «а знаешь ли ты своих родителей?»

– Конечно, знаю. Мы живем в одном доме.

– Ты разбиваешь мне сердце, Джейсон. Ты разбиваешь мое долбанное сердце.

Я вышел из лавки на площадь и вдруг понял, что забыл карту на столе Росамунд. Я вернулся за ней. Когда я вошел в кабинет, я увидел, что синяя дверь в дальнем углу открыта. Там стоял унитаз. Журчала струя. Росамунд писала, громко напевая «Плыви, плыви лодочка вниз по реке» (*английская колыбельная*) на каком-то иностранном языке. Обычно женщины сидят, когда писают, во всяком случае мне так казалось раньше, но Розамунд писала стоя, задрав юбку до пояса. Мой двоюродный брат Хьюго Лэмб говорил, что в Америке у них есть специальные резиновые письки для женщин. Может быть, Розамунд купила себе как раз такую. У нее были волосатые ноги, как у моего отца, и это тоже было странно. Я был так смущен, что просто взял карту со стола и ушел.

Я купил хот-дог в какой-то недружелюбной закусочной и устроился с ним на лавочке в парке. Парк имел форму треугольника. Чинары здесь выглядели жалко, листва пожухла, август подходил к концу. В магазинах висели плакаты «СКОРО В ШКОЛУ». Эти последние дни свободы трещали, как последние конфетки тик-так в почти пустой упаковке.

До сегодняшнего дня я был уверен, что смогу легко заменить дедушкины часы, надо только найти такие же. Но теперь все сложнее – я должен найти кучу денег. Я жевал свой хот-дог и думал о том, как (а) я смогу убедить родителей, что часы пропали и (б) представить все так, чтобы в этом не было моей вины и (в) сделать свою ложь неуязвимой к допросам.

Это невозможно.

Когда ты только начинаешь есть хот-дог, он очень вкусный, но когда доедаешь, на вкус он становится похож на свиные яйца. Джулия говорит, что именно из них-то хот-доги и делают.

Мамина подруга Ясмин Мортон-Бэггот владеет бутиком «La Boite aux Mille Surprises», но хозяйничает здесь мама, а помогает ей ассистентка Агнесс. (отец называет это место «бутик-нервный тик») «La Boite aux Mille Surprises» – это полу-магазин, полу-галерея. В магазине продаются вещи, которые можно достать только в Лондоне. Перьевые ручки из Парижа, шахматные доски из Исландии, атомные часы из Австрии, драгоценности из Югославии, маски из Бирмы. Второе помещение – галерея. Покупатели приезжают со всей Англии, потому что Ясмин Мортон-Бэггот знает художников со всего мира. Самая дорогая картина в галерее принадлежит кисти Волкера Олденбурга. Волкер Олденбург пишет картины в стиле «модерн», а студия у него – в погребе для картошки. Я не могу точно сказать, что изображзено на картине «Туннель9», но это стоит 1950 фунтов.

Это мои карманные деньги за тринадцать лет.

– Мы прастнуем, Джейсон. – У Агнесс был легкий уэльский акцент, поэтому я не всегда понимал ее. – Твоя мама только что продала картину.

– Отлично. Одну из дорогих?

– Самую-самую дорогую.

– Здравствуй, милый. – Мама вышла из галереи. – Как провел утро?

– Эммм… (Палач заблокировал «неплохо») Отлично. Агнесс говорит, ты только что продала… (Палач схватил «самую»)… дорогую картину?

– О да, клиент попался сговорчивый.

– «Сговорчивый»? – Агнесс сурово посмотрела на нее. – Да он с рук у тебя ел, Хелен. Машины всегда теряют в цене, но искусство только дорожает. Если б ты хотела, ты могла бы продать ему графство Глочестершир.

А потом я увидел ее.

Три девушки вошли в галерею. На вид – лет шестнадцать. Богатые. У одной в глазах подлость, а на лице – столько прыщей, что на косметику нет никакой надежды. Вторая выглядела так, словно раньше была треской, и какой-то волшебник-неудачник превратил ее в человека. Но третья – та, что вошла первой – она могла бы сняться в рекламе шампуня. Эльфийские уши, эльфийские глаза, кремовая футболка, лакричная мини-юбка, и колготки, которые выглядели, как золотая пыль на ее идеальных длинных ногах; и волосы цвета ириски; я бы жизнь отдал только за то, чтобы зарыться в них лицом. (обычно изгибы женских тел не влияют на меня так сильно, но она…). Даже ее эльфийская меховая сумочка с орнаментом в виде подсолнухов была словно изготовлена в мире, где нет места уродству. От нее невозможно было отвести взгляд, и, чтобы не смущаться, я скрылся в мамином кабинете. Мама зашла туда через минуту, чтобы позвонить Ясмин Мортон-Бэггот. Агнесс осталась в галерее за главную. Мама не закрыла за собой дверь, и сквозь дверной проем, между двумя гиганскими подсвечниками из Палермо и под янтарной лампой из Польшы я увидел эльфийскую попу. Попа была в зоне моей видимости пока Прыщавая и Треска просили Агнесс снять со стены древний свиток из Китая. Их голоса были полны роскоши и богатства. Я все еще поедал глазами изгибы тела девушки-эльфа, – и вдруг я увидел, как ее пальчики проникают под стекло витрины, хватают опаловые серьги и суют их в сумочку с орнаментом в виде подсолнухов.

Проблемы, вопли, угрозы, полиция, ныл Жалкий Червь. Заикание на судебном процессе, когда тебя вызовут для дачи показаний. Ты уверен, что ты действительно видел то, что ты видел?

– Ма-а-ам, – прошипел я.

– Ты уверен? – Спросила мама. Я кивнул. Мама сказала Ясмин Мортон-Бэггот, что перезвонит, повесила тробку и взяла «Паларойд-инстаматик».

– Сфотографируешь их, когда я скажу? (Я кивнул.) Хороший мальчик.

Мама дошла до входной двери и закрыла ее. Агнесс заметила это, и атмосфера в магазине вдруг сгустилась – возникло напряжение, как перед дракой в школе. Девушка-Эльф подала знак сообщницам: «пора уходить».

– Дверь закрыта! – Голос у девушки-эльфа был бесстыдный.

– Я знаю. Я только что закрыла ее.

– Ну, значит, вы можете открыть ее, правильно?

– Могла бы, но… – мама позвякивала ключами, – у меня проблема. Одна воровка только что положила пару очень ценных австралийских опаловых сережек себе в сумочку. По-моему, очевидно, что я должна защитить свои ценности. А воровка хочет сбежать с ними. Получается патовая ситуация. А что бы вы сделали на моем месте?

Прыщавая и Треска уже готовы были заплакать.

– Я скажу вам, чего бы я не стала делать, – голос девушки-эльфа звучал угрожающе, – если бы я была жалким продавцом-консультантом, я бы не стала так походя бросаться жалкими обвинениями.

– Что ж, значит вы легко сможете доказать «жалкость» моих обвинений, показав, что у вас в сумочке. Только вообразите, как глупо будет выглядет жалкий продавец-консультант, когда увидит, что в вашей сумочке нет опаловых сережек.

На секунду я подумал, что девушка-эльф как-то умудрилась вернуть серьги на место – и эта мысль привела меня в ужас.

– Я не позволю ни вам ни кому бы то ни было рыться в моей сумочке.

Она была крутая, эта эльфийка. Бой продолжался.

– Ваши родители знают, что вы воровки? – Мама повернулась к Прыщавой и Треске. – Как они отреагируют, если им позвонят из полиции?

Прыщавая и Треска прямо пахли чувствоми вины.

– Мы заплатим. – Девушка-эльф совершила первую ошибку.

– Заплатите за что? – На лице у мамы появилась какая-то жуткая улыбка.

– Вы не можете предъявить нам обвинение, если мы еще не покинули магазин. У моего отца есть отличный адвокат.

– Правда? И у меня есть, – весело ответила мама, – у меня есть два свидетеля, которые видели, как вы пытаетесь уйти.

Девушка-эльф так уверенно подошла к маме, что я думал, она ее сейчас ударит.

– ДАЙ МНЕ КЛЮЧ, ИЛИ ПОЖАЛЕЕШЬ!

– Ты разве еще не поняла? (я и понятия не имел, что моя мама настолько крута) Я тебя не боюсь. Ни капельки.

– Пожалуйста, – в глазах у Прыщавой заблестели слезы, – пожалуйста, я…

– В таком случае, – рявкнула девушка-эльф, – я сейчас просто возьму одну из твоих дерьмовых статуэток и выбью эту…

Мама кивнула мне, Давай!

Вспышка заставила всех трех девушек подпрыгнуть.

Паларойд выплюнул фото. Я помахал снимком, чтобы дать ему высохнуть. Потом сделал еще один снимок, на всякий случай.

– Что он, черт возьми, делает? – Голос девушки-эльфа дрогнул.

– На следующей неделе, – сказала мама, – я объеду каждую школу в городе, со мной будет полицейский и эти фотографии. Я начну с Челтенгэмского колледжа для девочек. – Треска испустила стон отчаяния. – Дирекотра в школах для девочек всегда такие сговорчивые. Они скорее согласятся исключить пару паршивых овец, чем допустить, чтобы история попала в газеты и запятнала репутацию школы. И знаете что? Я их в этом не виню.

– Офелия, – голос Прыщавой был похож на мурчание котенка, – давай просто…

– «Офелия»! – Мама наслаждалась моментом. – Какое редкое имя. Я не думаю, что в этом городе так уж много Офелий.

У Эльфа-Офелии не было выбора.

Мама позвенела ключами.

– Так, быстро вывернули свои сумочки и карманы наизнанку. Я хочу, чтоб вы сказали мне свои имена, адреса и номера телефонов. Да, у вас будут проблемы. Да, я сообщу обо всем в вашу школу. Но я не буду вызывать полицию.

Все три девушки смотрели в пол.

– Ну, что вы решили?

Никто не сдвинулся с места.

– Как хотите. Агнесс, будь добра, позвони офицеру Мортону. Скажи, пусть освободит место в камере для трех магазинных воров.

Прыщавая положила Тибетский амулет на кассу, и слезы рекой потели по ее прыщавым щекам, проделывая две неровные борозды в толстых слоях макияжа.

– Я никогда раньше этого не делала, клянусь…

– Надо уметь выбирать друзей. – Мама посмотрела на Треску.

Рука Трески дрожала, пока она выкладывала на кассу датское пресс-папье.

Мама повернулась к главной.

– Скажи, это ведь у Шекспира была героиня, Офелия, верно? Это она сошла с ума в конце?

– Вот это да! – мы с мамой бежали по пассажу в супермаркете, чтобы успеть в кино на «Огненные колесницы». – Ты их просто по стене размазала!

– Круто, а? – Мамины туфли звонко щелкали по мрамору: тик-так, тик-так, тик-так. – Я достаточно в своей жизни повидала, и уж как-нибудь смогу поставить на место трех испорченных дурочек. (голос мамы звенел от восторга, она была счастлива). Как хорошо, что ты засек их, Джейсон. Прямо орлиный глаз. Если бы я была шерифом, я бы выписала тебе вознаграждение.

– Попкорн и 7up, пожалуйста.

– Ох, ну это-то, я думаю, мне по силам.

Люди всегда нуждаются в чем-то. В простых вещах, в важных вещах и в маленьких победах; нуждаются в вещах, которые им не по силам получить, но еще больше люди нуждаются в вещах, которые им по силам. Реклама знает это. Магазины знают это. Особенно в супермаркетах, где каждый магазин кричит: «у меня есть то, что тебе нужно! У меня есть то, что тебе нужно! У меня есть то, что тебе нужно». Но сейчас, когда мы с мамой бежали вдоль витрин, я осознал, что есть еще одна вещь, в которой все мы нуждаемся, хотя и не отдаем себе в этом отчета. Это благодарность матери. Не любовь, а именно благодарность.

– Замечательно! – Мама выдохнула и сняла свои темные очки.

Очередь на «Огненные колесницы» змеей растянулась от кинотеатра вниз по ступенькам и дальше – вдоль восьми или десяти магазинов. Фильм начнется через 13 минут. Около ста человек в очереди перед нами. В основном дети, группами по два, три, четыре человека. Несколько пожилых людей. Несколько парочек. И только я стоял в очереди с мамой. Мне было неловко, и я хотел сделать вид, что мы не вместе.

– Джейсон, что у тебя с лицом? Только не говори мне, что хочешь какать.

Какой-то жирный дебил с опухшими веками обернулся, посмотрел на меня и хмыкнул.

– Нет! – Буркнул я.

(слава Богу мы в Челтенгэме, и никто меня здесь не знает. Два года назад Росс Уилкокс и Гарри Дрэйк видели Флойда Челэси, стоящего с мамой в очереди на фильм «Девушка Грегори». Они до сих пор издеваются над ним (*Девушка Грегори» – английская романтическая комедия (1981 год)*))

– Выбирайте тон, молодой человек, когда говорите с матерью. Я же говорила тебе сходить в туалет, когда мы были в магазине.

Хорошее настроение – штука хрупкая, как яичная скорлупа.

– Но я не хочу в туалет.

Старый автобус прорычал мимо, и в воздухе запахло карандашами.

– Если тебе стыдно стоять в очереди со мной, так и скажи (мама и Джулия всегда как-то чувствуют, о чем я думаю, хотя я стараюсь ничем себя не выдавать). И мы сэкономим друг другу кучу нервных клеток.

– Нет! – Дело не в том, что мне «стыдно». Ну, это сложно объяснить. Мне стыдно стоять в очереди не потому, что это именно моя мама (моя-то мама крутая), но все-таки мне стыдно, потому что стоять с мамой в очереди – это не круто. Ну вот, теперь мне стыдно потому, что мне стыдно. – Нет.

Плохое настроение – штука прочная, как кирпич.

Этот жирный дебил с опухшими веками, стоявший в очереди перед нами, просто наслаждался всем этим.

В отчаянии я снял свой джемпер, обернул его вокруг талии и завязал рукава узлом. Очередь сдвинулась, и мы оказались напротив витрины туристического агентства. Внутри, за столом сидела девушка возраста Джулии. Ей явно не хватало солнца – она была бледная и прыщавая. Вот что случается с детьми, которые оканчивают школу с плохим аттестатом. Плакат на ветрине кричал: «ВЫИГРАЙ ОТПУСК МЕЧТЫ С Е-ZEE TRAVEL!» На плакате семья: восторженная мать, улыбчивый отец, красавица-дочка и умница-сыночек. А за спиной у них – Мачу-Пикчу, Тадж-Махал и Диснейленд.

– А следующим летом мы поедем куда-нибудь? – Спросил я маму.

– Поживем – увидим. – Сказала мама. Темные очки скрывали ее глаза.

Мой Нерожденный Брат Близнец подтолкнул меня:

– Поживем и увидим что?

– Год – это долгий срок, Джейсон. Джулия собирается в свой Евро-тур, или как он там называется…

– Интер-рейл.

– Как насчет поездки в лагерь? Покататься на лыжах с друзьями? (мама не замечала, что я не очень популярен в школе) Джулия прекрасно провела время в Западной Германии, она ездила туда по обмену в прошлом году, помнишь?

– Когда она рассказывала про Ульрику Дурику и Гнаса Руки-распусканса, это не звучало как «хорошо-провела-время».

– Твоя сестра просто преувеличивает. Я уверена, что все было не так плохо.

– Почему мы – я, ты и папа – не можем поехать куда-нибудь? В Лайм-Реджис было круто.

– Я… – мама вздохнула, – мы с твоим отцом очень заняты в этом году – у нас много дел и совершенно нет никакой возможности взять отпуск. И я не думаю, что в следующем году будет легче. Давай просто подождем и посмотрим, что будет.

– Но мама Дина Морана работает в доме престарелых, а его отец – почтальон, и все же они находят время, чтобы…

– Я очень рада за мистера и миссис Моран, – мама заговорила шепотом, как бы давая мне понять, что я говорю слишком громко, – но не у всех есть возможность так свободно распоряжаться временем, Джейсон.

– Но…

– Хватит!

Появился сотрудник кинотеатра. Он окинул взглядом очередь, чтобы определить, кто попадет сегодня на сеанс, а кому лучше идти домой. Определить Спасенных и Отвергнутых. Он спускался по ступенькам, медленно, словно нес гроб, и губы его шевелились, пока он считал людей. Ручкой он что-то царапал в своей папке с зажимом. Люди в очереди вздыхали с облегчением, когда он проходил мимо них, и оборачивались, чтобы посмотреть, где же пройдет граница между Спасенными и Отвергнутыми. Спасенные – такие сволочи. Они заслужили место в цветастом царстве темноты. Даже если они будут сидеть в первом ряду, и экран будет слишком близко, они будут знать, что «Огненные колесницы» сейчас показывают специально для них. Двадцать человек осталось между сотрудником кинотеатра и нами. Пожалуйста, сделай еще нексколько шагов, всего несколько шагов, ну давай же, всего несколько шагов…

Пожалуйста.

Червяк

– Джейсон Тейлор, – изо рта у Росса Уилкокса воняло ветчиной, – ходил в киношку с мамочкой. – Еще секунду назад мы с Марком Брэдбери обсуждали игру «Пакман». А теперь вот это. Отрицать бесполезно. – Мы видели тебя в Челтенгэме. Ты стоял в очереди с мамулей.

Проходившие мимо нас дети замедлялись, и, казалось, само время замедлилось.

Чтобы снизить напряженность момента я попытался улыбнуться.

– Че ты лыбишься? Сраный скользкий червяк. Лапал небось свою мамку в заднем ряду, сидели с ней на местах для поцелуев, а? – Уилкокс сильно дернул меня за галстук. – Целовал ее в десны, а? – Потом зажал мой нос между пальцев.

– Господи, Тейлор! – Гарри Дрэйк всегда охотится вместе со своим двоюродным братом. – Это омерзительно!

Нил Броус смотрел на меня так, словно я собака, которую надо отвезти к ветеринару и усыпить. С жалостью, но и с презрением.

– По-французски целовались, а? – Сказал Ант Литтл – новая шестерка Уилкокса.

– Сунул ей свой пальчик туда, а? – Сказал Уэйн Нэшенд, самый старший из них.

Дети, наблюдавшие за этой сценой, ухмылялись.

– Отвечай. – У Уилкокса есть привычка – кончик его языка всегда торчит между зубами, словно он прикусил его (этот тот самый язык, что исследовал каждый дюйм тела Дафны Маддэн). – Ил-ли т-т-ты н-н-не м-м-можешь г-г-говорить, а? З-з-заика?

Эти слова придали его подлости новое измерение. Глубокая яма появилась там, где должен был быть мой ответ.

– Росс! – Прошипел Даррен Крум. – Фланаган идет!

Уилкокс наступил мне на ногу так, словно хотел раздавить докуренную сигарету.

– Членоголовый заикающийся глист.

Мистер Фланаган, завуч, легкой походкой проследовал мимо нас и стал заталкивать ребят из класса 3GL в кабинет географии. Уилкокс, Ант Литтл и Уэйн Нэшенд ушли, оставив меня наедине с моей растоптанной, уничтоженной репутацией. Марк Брэдбери сверял свою домашку по математике с Колином Полом. Я не стал ни к кому подходить, я знал, что никто сейчас не захочет говорить со мной. Все что я мог – это пялиться в окно и ждать, когда же мистер Инкберроу уже закончит урок.

В тумане все выглядит иначе – тускло: желтые листья словно лишаются цвета, а красные приобретают коричневый оттенок.

Две математики подряд – это девяносто минут чистой, концентрированной скуки, но сегодня все было гораздо, гораздо хуже. О чем я только думал? Зачем я просил маму сводить меня на «Огненные колесницы»? Надо было просто пойти одному и самому заплатить за билет.

Хотя даже в этом случае, Уилкокс, я думаю, все равно нашел бы причину докопаться до меня. Он меня ненавидит. Собаки ненавидят лис. Нацисты ненавидят евреев. Для ненависти не нужны причины. Ты существуешь – и это уже причина тебя ненавидеть. Я думал об этом, когда мистер Инкберроу вдруг грохнул указкой по моей парте. Я подпрыгнул на стуле и больно ударился коленной чашечкой.

– Нуждаешься в разминке, а, Тэйлор?

– Эмм… я не знаю, сэр.

– Бриф-тест быстро взбодрит твой мозг. Ты против Пайка.

Я беззвучно застонал. «Бриф-тест» – это любимое развлечение мистера Инкберроу. Один мальчиша пытается сосчитать сумму на левой стороне доски, второй – ту же сумму на правой стороне. Игра на скорость. Клайв Пайк – математический гений из класса 3KM. Против него у меня нет ни единого шанса. Все это знали и ждали целого представления.

Когда мы записывали уравнения, мой мел заскрипел. Половина класса захихикала, включая девчонок.

– Ну и лузер. – Буркнул Леон Катлер.

Одно дело, когда Росс Уилкокс публично оскорбляет тебя. Он многих оскорбляет, а уж в этой четверти он совсем озверел. Но если какой-нибудь Мистер Середнячок вроде Леона Катлера позволяет себе сказать в твой адрес грубое слово и даже не боится, что ты услышишь… это означает, что ты официально достиг дна, твоя репутация обанкротилась.

– На старт, внимание – марш! – Сказал мистер Инкберроу.

Клайв Пайк тут же зашуршал мелом по доске.

Я все равно не смог бы решить уравнение. Я даже не знаю для чего эти уравнения вообще нужны.

– Сэр! – Позвал Гарри Дрэйк. – Тейлор смотрит на доску Пайка. Мне кажется, это не очень спортивное поведение, сэр.

– Я не… (Палач наступил каблуком на слово «смотрел») Это неправда, сэр!

Мистер Инкберроу натирал линзы своих очков носовым платком.

Тасмин Мюррел зашептала мне: «Тэйлор, ша-лу-ни-шшш-ка, Тэйлор ша-лу-ни-шш-ка». Тасмин Мюррел! Ох, даже девчонки взялись за меня.

– У тебя обостренное чувство справедливости, Гарри Дрэйк. – Заметил мистер Инкберроу. – Тебе бы стоило рассмотреть профессию судьи, как один из карьерных вариантов.

– Спасибо, сэр. Я подумаю над этим.

Я успел нарисовать лишь несколько неровных линий на доске, когда Клайв Пайк уже сделал шаг назад, давая понять, что закончил.

Мистер Инкберроу выдержал паузу, разглядывая решение.

– Превосходно, Пайк. Можешь садиться.

Мое решение оборвалось на второй строчке, я не продвинулся дальше «х» в квадрате и «у» в квадрате.

По классу, подобно ряби по поверхности озера, подобно дрожи, пробежало сдавленное хихикание.

– Тихо! Я не вижу ничего смешного в том, чтобы неделю учить вас решать квадратные уравнения, а потом получить такой результат. Откройте учебники на странице восемнадцать. Садись, Тейлор. Сейчас мы узнаем, единственный ли ты невежда в классе, или еще кто-то разделяет с тобой это звание.

– Дебил. – Прошипел Гарри Дрейк, когда я переступал через выставленную им подножку. – Червяк.

Карл Норрест не сказал ни слова, когда я сел за парту рядом с ним. Он знает, каково это. И я теперь тоже знаю – это только начало. Ведь нас еще ждет третий и четвертый урок – две физкультуры.

Наш физрук, мистер Карвер, был в отъезде, в Малверне, в качестве тренера нашей школьной команды по рэгби, поэтому его заменял приглашенный учитель, мистер Макнамара. Это хорошая новость, потому что мистер Карвер всегда участвует в травле неудачников, стоит ему лишь учуять запах раздавленной репутации. Я помню, однажды, когда мы направлялись в душевую после игры в футбол, мистер Карвер сидел на гимнастическом козле и кричал: «Эй, Челеси, ты чего это – в душ в плавках идешь? Да брось, как будто тебе есть что скрывать!» и «Осторожно, ребята, прижмитесь к стене, пропустите Бритта, а то он не заметит и случайно раздавит вас». И конечно мальчишки смеялись так, словно ничего смешнее они в жизни не слышали.

Плохая новость: урок физкультуры сдвоен – мой класс и класс Росса Уилкокса… мы занимаемся вместе, и мистер Макнамара придется очень постараться, чтобы утихомирить всю эту толпу мальчишек. От этого зависит его жизнь. И моя.

Раздевалка воняет подмышками и землей. Она разделена на зоны. Зона крутых пацанов дальше всего от двери. Возле двери, естественно, зона прокаженных. Все остальные – посередине. Обычно я с «остальными», но сегодня, когда я вошел, все средние вешалки были заняты, и прокаженные, Карл Норрест, Флойд Челеси и Ноколас Бритт, освободили вешалку специально для меня, и вообще вели себя так, словно я один из них. Гарри Дрэйк, Нил Броус и Уилкокс были очень заняты – они ради смеха лупили друг друга полотенцами по задницам, поэтому я быстренько переоделся и выбежал на улицу, в холодное утро. Мистер Макнамара провел с нами разминку и заставил бегать кругами по стадиону. Я бежал осторожно, стараясь держаться максимально далеко от Уилкокса.

Осень выглядела несчастной, гниющей и туманной. Поле рядом с нашим стадионом было похоже на подгоревший блин. А то, что за ним – по цвету напоминало грязную воду в стакане, в котором на уроке рисования ты полоскаешь свою кисточку. Холмы Малверна были словно стерты с лица земли тусклой погодой. Гилберт Суинярд говорит, что нашу школу строили по тем же чертежам, что и тюрьму Мэйз, ту, что в Северной Ирландии. Именно там в прошлом году умер Бобби Сэндс из ИРА, он объявил голодовку и просто скончался от истощения.

В дни, вроде этого, я верю Гилберту Суинярду.

***

– Значит, вы считаете, что у вас есть все данные, чтобы занять место центр-форварда в «Ливерпуле»? В «Манчестер Юнайтед»? В сборной Англии? – Мистер Макнамара шагал перед нами, облаченный в спортивный костюм цветов «Вулвергэмптона». – Вам кажется, что у вас кишка не тонка? Что у вас есть хватка? – Химическая завивка мистера Макнамары всколыхнулась, как грива, когда он дернул головой. – Вы ошибаетесь! Посмотрите на себя! Хотите знать, чему университет Лафборо научил меня? Что ж, я скажу вам! Успех в спорте – и в жизни, братки, да, в жизни тоже – равняется ПОТУ! Пот и успех (Даррен Крум громко пернул) равняется успеху и поту! Поэтому когда вы сегодня выйдете на поле, я хочу видеть, как вы потеете! Я хочу видеть триста процентов пота! Мы не будем сегодня заниматься этой девчачьей фигней вроде набора команд! У нас тут два класса 3КМ и 3GL! Мозги против мускулов! Настоящие мужчины всегда идут только вперед, они универсальны, в полузащите играют только гомики, в защите – инвалиды, в нападении – психи – ладно-ладно, шучу! Давайте! – Мистер Макнамара пронзительно свистнул. – Ну же, покажите мне настоящий футбол!

Я не знаю, планировал ли кто-то саботировать урок, или все это случилось спонтанно. Когда ты попадаешь в ряды прокаженных, у тебя нет возможности следить за новостями. Но очень скоро я заметил, что мальчишки из 3КМ и 3GL переходят из одной команды в другую прямо в процессе игры. Пол Уайт (3GL) забил впечатляющий гол в собственные ворота. Гэвин Колли дал мощнейший рывок по флангу – но не в ту сторону. Когда Росс Уилкокс сбил с ног Освальда Уайра (из нашей команды) в нашей же штрафной площадке, пенальти пошел бить Нил Броус (тоже из нашей команды). Мистер Макнамара похоже догадывался, что над ним издеваются. Но молчал. Возможно, он просто не хотел превращать свой первый урок в пререкания с хулиганами.

А потом началась грязная игра.

Уэйн Нэшенд и Кристофер Твайфорд сразу вдвоем запрыгнули на плечи Карлу Норресту. Карл закричал от боли и свалился под их весом.

– Сэр! – Нэшенд вскочил первым. – Норрест сбил меня с ног! Это красная карточка, сэр!

Макнамара смотрел на растоптанного, грязного Норреста.

– Продолжайте играть!

Всю игру я старался держаться к мячу достаточно близко, чтобы не быть уличенным в трусости, но в то же время достаточно далеко, что не дай Бог не коснуться его. Я услышал шаги за спиной, и не успел я обернуться, как кто-то сбил меня с ног. Лицом я впечатался в грязь.

– Ешь сколько хочешь, Тейлор. – Росс Уилкокс, естественно.

– Червяки любят грязь. – Гарри Дрэйк, естественно.

Я попытался откатиться, но они сели на меня сверху.

– Эй! – Макнамара свистнул. – Вы!

Они встали с меня. Я поднялся на ноги, дрожа от унижения.

Росс Уилкокс схватился за сердце.

– Я, сэр?

– Вы оба! – Макнамара повысил голос (все прекратили играть в футбол, чтобы посмотреть другой, более увлекательный, вид спорта). – Вы, кажется, забыли, во что играете.

– Я пытался отобрать мяч, сэр. – Гарри Дрэйк улыбнулся. – Я немного опоздал, признаю.

– Опоздал? Мяч был на другом конце поля!

– Честное слово, сэр, я был уверен, что мяч у него. – Сказал Росс Уилкокс. – Я без очков слепой как крот.

(Уилкокс не носит очки)

– И поэтому ты сбил этого паренька с ног приемом из рэгби?

– А разве мы играем не в рэгби, сэр?

(остальные мальчишки заухмылялись)

– Юморист, да?

– Нет, сэр! Теперь я вспомнил, что мы играем в футбол. Но когда я применил прием из рэгби, я был уверен, что мы играем в рэгби.

– Я тоже. – Гарри Дрэйк изобразил бег на месте. – Во мне так много энергии и столько желания играть. Я совершенно забыл. Пот равен успеху, сэр!

– Верно! Сбегайте-ка до моста, вы оба, пусть бег восстановит вашу память.

– Это он заставил нас сделать, сэр. – Росс Уилкокс ткнул пальцем в Даррена Крума. – Неужели вы оставите зачинщика безнаказанным?

Даррен Крум глупо смотрел на учителя.

– Так, вы трое! – Макнамара в очередной раз проявил свой непрофессионализм. – До моста и обратно! Бегом! И, я не понял, почему остальные прекратили играть? Разве я сказал, что игра окончена?

Мост соединял дальний конец футбольного поля с дорогой, ведущей в Аптон. «Бегом до моста» – это стандартное наказание мистера Карвера. Бежать нужно по чистому полю, спрятаться негде, поэтому учитель легко сможет следить, действительно ли наказанный бежит. Но мистер Макнамара был так увлечен своей ролью рефери матча, что не заметил, как трое наказанных мальчишек добежали до моста и... просто побежали дальше.

Отлично! Сбежать с урока – это достаточно серьезный проступок, чтобы оказаться в кабинете у мистера Никсона. Если мистер Никсон узнает, Уилкоксу и его дружкам будет не до меня сегодня.

Без Дрэйка и Уилкокса наша игра действительно стала похожа на футбол. Мальчишки из 3GL забили шесть голов, мальчишки из 3КМ – четыре.

Лишь в конце урока, когда мы вытряхивали грязь из наших кроссовок, собравшись возле склада со спортивным инвентарем, мистер Макнамара вспомнил:

– А куда делись эти три клоуна?

Я держал свой рот на замке.

Уилкокс, Дрэйк и Крум вернулись. От них несло сигаретами и ментоловой жвачкой. Они смотрели на мистера Макнамару и друг на друга с притворным удивлением.

– Мы бегали к мосту, сэр. Как вы и сказали. – Сказал Гарри Дрэйк.

– Вас не было сорок пять минут!

– Двадцать минут, чтобы добежать до моста, и двадцать – чтобы вернуться, сэр. – Сказал Уилкокс.

– Вы, видимо, считаете меня полным идиотом, да?

– Что вы, сэр. Конечно, нет! – Уилкокс выглядел обиженным. – Вы же учитель физкультуры.

– И вы учились в университете Лафбороу. – Добавил Дрэйк. – В самой лучшей спортивной академии.

– Вы, ребят, и понятия не имеете, какие у вас проблемы! – Лицо мистера Макнамары потемнело от злости, а глаза, наоборот, засверкали. – Вам не разрешается покидать территорию школы без разрешения!

– Но, сэр, – Гарри Дрэйк выглядел сбитым с толку. – Вы же сами сказали нам.

– Нет, не говорил.

– Вы сказали нам добежать до моста и вернуться. Вот мы и добежали до моста через реку Северн. Там, под Аптоном. Мы делали то, что вы сказали.

– Аптон? Вы добежали до реки в Аптоне? (мистер Макнамара представил себе газетный заголовок: «ТРИ УЧЕНИКА ЧУТЬ НЕ УТОНУЛИ ПО ВИНЕ УЧИТЕЛЯ») Я имел в виду вот этот мост, кретины! Тот, что за теннисными кортами! С какой стати мне посылать вас в Аптон без присмотра?

Росс Уилкокс сохранял предельно серьезное выражение лица.

– Пот равен успеху, сэр.

Мистер Макнамара свел этот бесполезный спор к ничьей, желая лишь, чтобы последнее слово осталось за ним.

– У вас, ребятки, серьезные проблемы, и самая большая из них – это я! – Сказал он.

Когда он ушел в каморку мистера Карвера, Уилкокс и Дрэйк собрали вокруг себя всех крутых пацанов и всех середняков. Через минуту Уилкокс крикнул:

– Р-раз, два, р-раз, два, три, четыре!

И все, кроме прокаженных, запели песню, подражая мелодии «“John Brown’s body lies a-moldering in the grave» (*«тело Джона Брауна лежит в мягкой могиле» - одна из самых известных американских песен, получившая популярность во время гражданской войны в в США*)

Мистер Макнамара любит подставлять свой зад,

Мистер Макнамара любит подставлять свой зад,

Мистер Макнамара любит подставлять свой зад,

И еще он любит детские зады – за-ды!

Славься, славься Макнамаааара!

Его любовник – мистер Каааарвер!

Его любовник – мистер Каааарвер!

Но он любит изменять ему с детьми – с деть-ми!

Мальчишки пели все громче и громче. Возможно, они думали: «если я струшу и попытаюсь петь тихо, то меня сгноят так же, как Джейсона Тейлора». Или, возможно, массовое хулиганство просто придает смелости. Возможно, хулиганы подобны древним охотникам, жившим в пещерах. Кровь нужна им как топливо, и чем больше крови – тем они активнее.

Дверь в раздевалку резко распахнулась.

Песня тут же стихла, так резко, словно ее и не было.

Распахнутая дверь ударилась о резиновый блокиратор в полу и так же резко закрылась, ударив мистера Макнамару по лицу.

Сорок с лишним мальчишек зажали себе рты, с трудом сдерживаясь, чтобы не заржать во весь голос.

– Я бы назвал вас стадом свиней! – Завизжал мистер Макнамара. – Но это будет оскорбление для животных!

«Ууууу» – эхо его вопля завибрировало в стенах.

Иногда ярость – это страшно, но иногда – смешно.

Мне было жаль мистера Макнамару. Мы с ним в чем-то похожи.

– Кто из вас… – Макнамара усилием воли сдержал слова, которые могли стоить ему увольнения, – охломонов, достаточно смел, чтобы оскорбить меня прямо сейчас, в лицо, а?

Длинная, насмешливая пауза.

– Ну же! Спойте еще! Давайте. ПОЙТЕ! – Этот вопль должно быть продрал ему глотку. В нем было много злости, но я слышал еще и отчаяние. Ему предстоит еще сорок лет вот-этого-всего. Макнамара оглядел своих мучителей, пытаясь придумать новую стратегию.

– Ты!

К моему великому ужасу он обращался ко мне.

Он видимо опознал во мне того самого мальчика, которого втоптали в грязь. Ему казалось, что я с удовольствием сдам своих мучителей.

– Имена.

Я сжался так, словно сам Дьявол направил на меня взгляд своих восьмидесяти глаз.

Есть одно железное правило. Оно огласит: ты не должен стучать на людей, даже если они заслуживают этого. Учителям не понять.

Макнамара скрестил руки на груди.

– Я жду.

Мой голос был тонок, как паутинная нить.

– Я ничего не видел, сэр.

– Я сказал «имена»! – Рука его сжалась в кулак и задрожала. Он был на грани. Но, вдруг, в раздевалке погас свет – словно солнечное затмение.

Мистер Никсон, директор, материализовался в дверном проеме.

– Мистер Макнамара, этот мальчик – ваш обвиняемый, главный подозреваемый или информатор?

(через десять секунд все решится – я буду либо свободен, либо мертв)

– Он, – мистер Макнамара тяжело сглотнул, понимая, что его карьера в школе на кону, – он говорит, что «ничего не видел».

– В нашей школе нет слепых, мистер Макнамара. – Мистер Никсон вошел в раздевалку, держа руки за спиной. Мальчишки прижались к скамейкам. – Минуту назад я разговаривал по телефону со своим коллегой из Дортвича. Внезапно, я был вынужден принести извинения и прекратить беседу. Кто скажет мне, почему? (каждый мальчишка в раздевалке упорно смотрел вниз, на грязный пол. Даже мистер Макнамара. Если ты встретишься взглядом с мистером Никсоном, ты превратишься в пар) Я прекратил разговор потому, что услышал детские вопли, исходящие из этой комнаты. Вопли настолько громкие, что я буквально не мог слышать собственных мыслей. И теперь. Я хотел бы узнать имя зачинщика. Я не хочу знать, кто пел, кто подпевал, а кто молчал. Я беспокоюсь только об одном: мистер Макнамара, гость нашей школы, расскажет своим коллегам о том, что я – директор зоопарка. И чтобы сохранить мою репутацию, мне придется наказать каждого из вас. – Мистер Никсон вздернул подбородок. Мы вздрогнули. – «Пожалуйста, мистер Никсон! Я не участвовал в этом! Это несправедливо – наказывать меня!» – Он ждал, что кто-то заговорит, но все молчали – среди нас не было идиотов. – Но мне платят баснословные деньги не за то, чтобы я был справедливым. Мне платят баснословные деньги за то, чтобы я придерживался стандартов. Стандартов, которые вы, – он сложил руки в замок и стал омерзительно хрустеть костяшками, – втоптали в грязь. В более просвещенную эпоху вам бы задали добрую трепку, чтобы научить хорошим манерам. Но поскольку законы Вестминстера не позволяют нам прибегать к порке, мне придется искать другие средства. – Мистер Никсон направился к двери. – Старый Спортзал. Двенадцать пятнадцать. Опоздавшие будут неделю оставаться после уроков. Не явившиеся будут исключены. Это все.

Старая школьная столовая в сентябре была переоборудована в кафетерий. Знак при входе гласил: КАФЕТЕРИЙ КВАЛИТИ КВИНСИ. Из кафетерия так несло чесноком и жареной картошкой, что этот запах мы чувствовали даже в раздевалке. Под надписью была картинка: улыбающаяся свинья в поварском колпаке держит тарелку с сосисками. В меню: жареная картошка, фасоль, гамбургеры, сосиски и яичница. Пудинг, с мороженым и консервированными грушами или консервированными персиками. Пить предлагают выдохшуюся газировку Пепси, переслащенный апельсиновый сок или теплую воду. На прошлой неделе Клайв Пайк нашел половину сороконожки в своем гамбургере, до сих пор шевелящуюся. Но что еще хуже – вторую половину он так и не нашел.

Пока я стоял в очереди, все пялились на меня. Двое первогодок даже не старались скрыть свои ухмылки (*в Англии в среднюю школу дети идут в 10-11 лет. И классы считаются соответственно. Джейсон – третьегодка*). Все знали, что сегодня День Веселья За Счет Джейсона Тейлора. Даже девушки за прилавком не стеснялись разглядывать меня. Что-то было не так. И я не мог понять, что именно, пока не сел со своим подносом рядом с Дином Мораном, за стол прокаженных.

– Эмм… кто-то приклеил стикеры к твоей спине, Джейс.

Когда я снял свой блэйзер, кафетерий буквально затрясся от хохота. На спине у меня висели десять липких бумажек. И на каждой написано «червяк» – разными ручками и разными почерками. Усилием воли я заставил себя сидеть на месте и не убежать. Я знал: мое бегство сделает их победу еще более сладкой. Когда взрывы смеха утихли, я отлепил стикеры и бросил их под стол.

– Не обращай внимания на этих онанистов. – Сказал Дин Моран. Палочка картошки фри ударилась ему в щеку. – Очень смешно! – Крикнул в том направлении, откуда она прилетела.

– Ага, нам тоже так кажется. – Сказал Ант Литтл, сидевший за столом Уилкокса.

Еще три или четыре картофельные палочки полетели в нашу сторону. Мисс Ронксвуд появилась в столовой, чтобы прекратить картофельную бомбардировку.

– Эй… – в отличие от меня Дин Моран легко игнорировал хулиганов. – Слышал новость?

Я чувствовал себя несчастным. Я подцепил вилкой кусочек той дряни, которую в этой столовой называют едой.

– Какую новость?

– Дэбби Кромби.

– Что с ней?

– Она залетела.

– Куда залетела?

– «Залетела», – прошипел Дин. – В смысле беременная.

– Дэбби Кромби? Ребенок? У нее?

– Тихо ты! Не ори. Похоже что так. Трэйси Суинярд дружит с секретаршей одного доктора в Аптоне. Пару дней назад они ходили в «Черный лебедь». Так вот, секретарша напилась и проболталась. Но она взяла с Трейси слово, что та никому не расскажет. Трэйси рассказала моей сестре. А Келли сегодня утром за завтраком рассказала мне. Она заставила меня поклясться на могиле бабушки, что я не проболтаюсь.

(Могила бабушки Дина Морана сейчас уже под завязку набита нарушенными клятвами)

– И кто отец?

– Догадайся, Шерлок. Дэбби Кромби ни с кем не встречалась с тех пор, как Том Юи был убит.

– Но Том Юи был убит в июне.

– Угу, но ведь он был в Блэк Свон Грин в апреле, верно? В увольнительной. Похоже, в апреле он и засадил в нее одного из своих головастиков.

– То есть отец ребенка Дэбби Кромби умер еще до того, как ребенок родился?

– Ужасно неловко, а? Иссак Пай сказал, что он сделал бы аборт, если б был на ее месте, но мама Дафны Маддэн сказала, что аборт – это убийство. Как бы то ни было, Дэбби Кромби сказала врачу, что будет рожать, не смотря ни на что. Она уверена, что семья Юи поможет ей растить его. Это вроде как способ вернуть Тома к жизни, или типа того.

Эти шутки судьбы, они вообще не смешные.

Это самая невероятная и самая крутая история из всех, что я когла-либо слышал, сказал мой Нерожденный Брат Близнец.

Я проглотил яйца и картошку, не пережевывая, чтобы успеть в Старый Спортзал к 12.15.

Наша школа по большей части построена в течение последних тридцати лет, но один из корпусов очень старый – он сохранился еще с Викторианских времен; и именно там теперь располагается Старый Спортзал. Его не часто используют. Однажды во время урагана там стала осыпаться плитка. Один из падающих кусков пролетел буквально в дюйме от головы Люси Снидс, но, к счастью, никого не убило. Хотя один мальчик все же умер здесь однажды. Хулиганы так замучили его своими издевательствами, что он повесился на галстуке. Прям под потолком, на одном из тех крюков, к которым обычно крепят канаты. Пит Рэдмарли клялся, что видел этого мальчика, болтающегося там, уже не живого, но еще и не мертвого, три года назад во время грозы. Голова мальчика склонялась набок, потому что шея была сломана, и ноги дергались словно в предсмертных спазмах, в двадцати футах над полом. Он был бледный, как мел, и только рубец на шее отливал красным. И его глаза – он смотрел прямо на Пита Рэдмарли. С тех пор Пит никогда не заходил в Старый Спортзал. Ни разу.

В общем, мы ждали во дворе. Я осторожно пристроился к Кристоферу Твайфорду, Нилу Броусу и Дэвиду Окербиджу. Они обсуждали «Грязного Гарри», его показывали по телеку в субботу. Там есть сцена, где Клинт Иствуд толкает речь о том, есть ли у него еще хоть один патрон в барабане револьвера.

– Да, – вставил я, – это было эпично.

Кристофер Твайфорд и Дэвид Окербидж удивленно посмотрели на меня. «С чего ты взял, что кого-то вообще волнует твое мнение?» – читалось в их взглядах.

– Никто уже давно не говорит «эпичный», Тэйлор. – Сказал Нил Броус.

Мистер Никсон, мистер Кемпси и мисс Глинч появились во дворе. Нас ожидала серьезная трепка. Внутри, в спортзале рядами стояли стулья. Класс 3КМ посадили с левой стороны, класс 3GL – с правой.

– Может быть, кто-то из вас считает, что попал сюда незаслуженно? – Начал мистер Никсон.

С тем же успехом он мог бы спросить: "может быть, кто-нибудь из вас хочет прострелить себе коленные чашечки из револьвера?»

Никто не повелся на это.

Мисс Глинч обращалась преимущественно к классу 3GL:

– Вы подвели своих учителей, вы подвели свою школу, вы подвели самих себя…

Мистер Кемпси обращался к нам:

– Я не могу припомнить, чтобы за 26 лет своей учительской практики я хоть раз чувствовал такое отвращение. Вы вели себя, как стадо паршивых хулиганов.

Нас отчитывали до 12:30.

В прямоугольных грязных окнах – туманный сумрак.

Это цвет скуки.

– Вы будете сидеть здесь, – провозгласил мистер Никсон, – до тех пор, пока не услышите звонок в час дня. И вы не будете двигаться. Вы не будете говорить. «Но, сэр! Что если мне нужно будет в уборную?» Унизив одного из сотрудников школы, вы унизили себя. После звонка вы получите швабры и будете мыть полы. И это будет повторяться на протяжении всей недели, каждый обеденный перерыв. (никто не посмел вздохнуть) «Но, сэр! Какой смысл в таком «сидячем» наказании?» А смысл прост: в нашей школе недопустима ситуация, когда толпа унижает одного.

Директор ушел. Мистер Кемпси и мисс Глинч занялись проверкой школьных тетрадей. Тишину нарушало лишь скрипение их ручек, урчание в животах у мальчишек, жужжание мух, застрявших внутри прожекторов под потолком и крики свободных детей где-то вдали.

Секундная стрелка на часах двигалась медленно, медленно, медленно. Именно эти часы, скорее всего, видел тот мальчишка-висельник за секунду до смерти.

У нашего наказания был один плюс: Росс Уилкокс не сможет издеваться надо мной, пока мы отбываем наказание. Любой нормалный пацан возмутился бы, если бы попал в такую ситуацию – кому приятно быть наказанным за чужие проступки? Может быть, мистер Никсон на это и рассчитывает? Он хочет, чтобы мы сами наказали зачинщика?

Я искоса посмотрел на Росса Уилкокса.

Он смотрел на меня. Он показал мне средний палец и одними губами произнес: «Червяк».

– «Рог у меня»… – Джек резко обернулся. «Заткнись!» (Черт! Скоро будет слово «собравшихся») Хрюша поник. Ральф отобрал у него рог и оглядел… (В отчаянии, я попытался обмануть Палача, применив «Метод Прыжка»: он заключается в том, что ты как бы перепрыгиваешь через заикательную букву «с» сразу к гласной)… сссссобравшихся мальчишек.

Весь в поту, я посмотрел на мистера Монка, нашего молодого учителя английского. Мисс Липпеттс никогда не заставляла меня читать вслух, но мисс Липпеттс сейчас ушла в учительскую. Очевидно, что она не сообщила мистеру Монку о нашей с ней договоренности.

– Хорошо. – В его голосе звенело напряженное терпение. – Продолжай.

– «Мы должны назначить специальных людей, которые будут следить за огнем (слова, в которых после «с» идет согласная, я легко могу произносить их, но если гласная – это катастрофа. Я не знаю почему). Корабль может появиться на горизонте, – я сглотнул, – в любой день, в любой момент, – он махнул рукой в сторону туго натянутой проволоки горизонта, – и мы должны будем дать им сигнал, чтобы они приплыли и спасли нас (Палач позволил мне сказать «сигнал» и "спасли"; так хороший боксер иногда позволяет плохому боксеру ударить себя пару раз – просто ради смеха). «И вот еще что. Нам нужно больше правил. Где Рог, там и собрание. Правила – для всех». Они… – О черт черт черт. Я не мог произнести «уступили». Обычно у меня проблемы только с буквой «С». – эм…

– «Уступили», – сказал мистер Монк, удивленный тем, что в классе с самыми высокими показателями успеваемости есть ученик, не способный прочитать столь простое слово.

Он ожидал, что я повторю это слово за ним, но я не настолько глуп.

– «Хрюша открыл было рот, чтобы ссссказать что-то, но встретив взгляд Джека, промолчал».

Совершенно очевидно, что я больше не могу скрывать свое заикание. Палач праздновал победу. Все, что мне оставалось – это пытаться увернуться от его атак. Я использовал Метод Удара, чтобы произнести слово «сказать», я буквально силой вытолкнул это слово из своей глотки, и это очень плохо, потому что в такие моменты выражение лица у меня совершенно дебильное. И если Палач ударит меня в ответ, слова начнут застревать все сильнее, и тогда я превращусь в классического заику.

– «Джек протянулся за рогом (я задыхался) и встал, держа хрупкий предмет в (мочки моих ушей жужжали от ужаса) ссссвоих запачканных сссссажей руках. «Я сссссогласен с Ральфом. У нас должны быть правила, и мы должны подчиняться им. Мы ведь не… мы ведь не… Извините, сэр. (у меня не было выбора) Что это за слово?

– «Дикари».

– Спасибо, сэр. (у меня так и не хватило духу приставить два наточенных карандаша к глазам и удариться головой об парту. Я так хотел сделать это, лишь бы не стоять здесь) «Мы – англичане; а англичане – лучшие во всем»… эммм… «сссследовательно мы должны поступать правильно».

Мисс Липпеттс вошла, увидела меня и сразу поняла, что происходит.

– Спасибо, Джейсон, можешь садиться.

«С чего это вдруг он так легко отделался?» – читалось во взглядах одноклассников.

– Мисс! – Гарри Дрэйк поднял руку.

– Да, Гарри?

– Это потрясающая книга. Честно, я прям места себе не нахожу. Можно я дочитаю до конца главы?

– Рада, что тебе понравилось, Гарри. Продолжай.

Гарри Дрэйк прочистил горло.

– «Ральф, я разделю хор – своих охотников, – на группы, и мы будем нести ответственность за огонь». – Дрэйк читал с преувеличенно-четкой дикцией, специально чтобы создать контраст с тем, что началось дальше: – Его предложение было встречено вссссс-ССС-плеском… (он добился своего. Мальчишки хихикали. Девчонки оглядывались на меня. Я чувствовал, что моя голова сейчас взорвется от стыда) аплодисментов, и ссссссс-ссс…

– Гарри Дрэйк!

– Мисс? – Он был сама невинность.

Дети посмотрели на Дрэйка, потом на меня. Ну что, Тэйлор-школьный-заика сейчас заплачет? Этот ярлык теперь приклеется ко мне так, что не отдерешь – это уже гораздо больше, чем просто стикер с оскорбительной надписью.

– Тебе кажется, что это смешно, Гарри Дрэйк?

– Простите, мисс. – Дрэйк улыбался, но как-то исподтишка, так, что учительница не видела этого. – Я должно быть заразился от кого-то…

Кристовер Твайфорд и Леон Катлер тряслись от сдавленного смеха.

– Вы двое, заткнитесь!

Они заткнулись. Мисс Липпеттс не дура. Она знала, что если отправить Дрэйка к директору, то его сегодняшняя шутка станет новостью номер один среди учеников. Если еще не стала. – Это было гадко, глупо и невежественно с твоей стороны, Гарри Дрэйк.

Книга «Повелитель мух» лежала передо мной открытая на сорок первой странице. Слова отклеились от нее, взлетели как пчелиный рой, и покрыли собой мое лицо.

Седьмым и восьмым уроком была музыка, вел ее мистер Кемпси. Аласдер Нортон занял мое обычное место рядом с Марком Брэдбери, и мне пришлось без лишних слов сесть рядом с Карлом Норрестом, Повелителем Прокаженных. Долгое время только Николас Бритт и Флойд Челеси были прокаженными в нашем классе. Они все время ходили вместе, и мы шутили, предлагали им пожениться. Мистер Кемпси до сих пор был зол на нас за ту песню в раздевалке. Мы пропели: «Добрый день, мистер Кемпси», он не ответил. Он стал бросать наши тетради с проверенной домашней работой, совсем как Оджобб – свою шляпу в Джеймса Бонда в фильме «Голдфингер».

– Мне этот день не кажется «добрым» после того, как вы попрали основополагающий принцип нашей школы. А именно: вам почему-то кажется, что вы лучше других, хотя на самом деле ваше поведение говорит как раз об обратном. Аврил Бреддон, раздай учебники. Глава третья. Это Людвиг Ван Бетховен, повешенный, разрисованный и четвертованный (собственно, на уроках музыки мы не занимаемся музыкой. Все что мы делаем, это конспектируем параграфы из «Жизни великих композиторов». И пока мы пишем, мистер Кемпси достает проигрыватель и ставит виниловую пластинку с музыкой того композитора, о котором мы пишем. И какой-то бархатный, как бы закадровый голос рассказывает нам о самых важных произведениях композитора). И запомните, – предупредил мистер Кемпси, – вы должны не просто переписать биографию, вы должны рассказать все своими словами.

Учителя вечно говорят «расскажите своими словами». Я ненавижу это. Писатели всегда очень четко и точно подгоняют слова друг к другу. Это их работа. Зачем заставлять нас разрывать последовательность слов, задуманную автором, лишь для того, чтобы снова соединить их и тем самым ухудшить? Как я могу сказать, что кто-то был дирижером, не используя слово «дирижер»?

На уроках мистера Кемпси никто особо не дебоширит, но сегодня все были еще тише, чем обычно – словно кто-то умер. Только новенькая девочка, Холли Деблин, один единственный раз нарушила тишину, спросив, можно ли ей ненадолго сходить в школьный лазарет. Мистер Кемпси указал пальцем на дверь и сказал: «иди». Девчонкам чаще чем мальчишкам разрешают выходить в туалет или в лазарет. Дункан Прист говорит, что это как-то связано с месячными. Месячные – это загадка для нас. Девчонки не говорят о месячных ни с мальчишками ни при мальчишках. А мы не особо шутим про месячные, чтобы не выдать то, как мало мы о них знаем.

Если верить «Жизни великих композиторов», то глухота Бетховена была самым важным событием в его жизни. Вообще, все композиторы очень похожи: полжизни они шатаются по Германии и работают на всяких архиепископов и эрцгерцогов. Вторую половину они должно быть проводят в церкви (еще я узнал, что мальчики-хористы, ученики Баха, заворачивали свои сэндвичи в листы его рукописей. Они делали это на протяжении многих лет после того, как он умер. И это пока все, что я узнал о мире музыки в этой четверти). Я закончил и отполировал свой конспект о Бетховене за сорок минут, раньше всех.

– «Лунная соната», – говорил бархатный голос с пластинки, – это одно из самых любимых произведений пианистов. Написанная в 1782 году, соната вызывает в воображении образ спокойной луны, отраженной в воде после только что миновавшего шторма.

Я слушал «Лунную сонату» и чувствовал, как внутри меня ноет новое стихотворение. Я уже знал, что назову его «Сувениры». Строчки словно плыли мимо меня, и я хотел, как рыбак, забросить сеть в свое сознание и поймать их, я хотел прямо здесь и сейчас записать эти строчки, но не решался, только не здесь, не в классе, не сегодня, не сейчас. (и теперь все исчезло, в голове у меня задержалась лишь одна строка «Солнечные блики сонной дрожью расходились по волнам». Стихотворение нужно хватать сразу, когда оно приходит, иначе – упустишь навсегда).

– Джейсон Тейлор. – Мистер Кемпси заметил, что я не уделяю своей тетради достаточно внимания. – У меня для тебя задание.

Пустые школьные коридоры выглядят жутковато. Во время перемен – это самое шумное место, но во время уроков – самое тихое. Словно нейтронная бомба испарила всех людей, но оставила здания. Все эти отдаленные голоса… ты словно слышишь их не из классных комнат, а с того света. Самый короткий путь в учительскую – через двор, но я выбрал длинный путь – через Старый Спортзал. Учительские задания хороши тем, что во время их исполнения ты не рискуешь наткнуться на препятствие, они вроде бесплатной стоянки в «Монополии» (*"Бесплатная стоянка" - очень выгодное игровое поле в "Монополии". Если Вы остановитесь на таком поле, вы просто отдыхаете до следующего хода. вы находитесь здесь бесплатно и не подвергаетесь никаким штрафам*). И я хотел растянуть удовольствие. Я топтал затертый дощетчатый пол Старого Спортзала, и думал о тех ребятах, которые давным давно тоже топтали этот пол, а потом отправились на войну и были все до одного убиты во время газовой атаки. Вдоль одной стены в зале рядами стояли стулья, но на другой располагалась шведская стенка. Мне вдруг захотелось вскарабкаться на нее и посмотреть в то окно, под потолком. Риск минимальный. Если я услышу шаги, я просто спрыгну вниз.

Хотя, когда я взобрался туда, оказалось, что лестница гораздо выше, чем кажется, когда смотришь снизу.

Окно под потолком не мыли годами, и оно стало серым.

И полдень сквозь него выглядел довольно депрессивно.

Тяжелое, серое небо, готовое вот-вот обрушиться на землю ливнем. «Лунная соната» летала по орбите моего сознания, как десятая планета. Грачи толпились на водосточной трубе и смотрели, как школьные автобусы громоздко въезжают во внутренний двор школы. Упрямые, скучающие и ворчливые, эти грачи напоминали Аптонских Панков, тех, что всегда тусуются неподалеку от Памятника Неизвестному Солдату.

Однажды став Червяком, хмыкнул мой Нерожденный Брат Близнец, ты будешь Червяком всю жизнь.

Мои глазные яблоки болели – скоро будет дождь.

Я, конечно, доживу до пятницы. Но когда я вернусь домой, выходные тоже медленно начнут умирать и понедельник будет все ближе, минута за минутой. А потом – еще пять дней, таких же, как сегодняшний, и даже хуже, гораздо хуже.

Повесься.

– К счастью для тебя, – послышался девичий голос, и я чуть не свалился с высоты в пятнадцать футов в гнездо из сломанных костей, – я не учитель, Тэйлор.

Я посмотрел вниз на Холли Деблин, смотрящую вверх, на меня.

– Что ты там делаешь?

– Кемпси послал меня за своим свистком. – Я спустился вниз. Холли Деблин всего лишь девочка, но она высокая, ростом с меня. Она бросает копье дальше всех в школе. – Сегодня он дежурит на выезде из школы, будет регулировать движение школьных автобусов. Тебе уже лучше?

– Да. Просто нужно было полежать немного. А ты как? Они ведь не дают тебе покоя, да? Уилкокс, Дрэйк, Броус и остальные.

Отрицать это не было смысла, но и признать это – значит сделать это еще более реальным.

– Они просто мудаки, Тейлор.

Странно, но после этих ее слов сумрак в Старом Спортзале рассеялся.

– Ага. – Они-то, конечно, мудаки, но разве мне от этого должно быть легче?

Кажется, именно в этот момент я услышал, как первые капли дождя застрекотали по стеклам.

– Ты не Червяк. Не позволяй всяким мудакам решать кто ты есть.

Мимо часов, под которыми обычно заставляют стоять провинившихся учеников, мимо кабинета секретаря, где старосты классов берут классные журналы, мимо кладовой. Путь в учительскую лежал через длииииинный коридор. Я замедлялся по мере приближения. Стальная дверь учительской была наполовину открыта сегодня. Уже издалека я увидел низкие стулья внутри и черные сапоги мистера Уитлока. Из дверного проема вырывались клубы сигаретного дыма, похожие на лондонский туман в фильме о Джеке Потрошителе. Но я знал, что по ту сторону двери, как пчелиные соты, располагаются отдельные мини-кабинеты, где у каждого учителя есть персональный стол.

– Да? – Мистер Данвуди смотрел на меня своим драконовским взглядом. Одет он был в свитер с узором в виде коричневой хризантемы на плече. В руках он держал алую книгу «История глаза» Жоржа Батая.

– Как и утверждает название, – сказал мистер Данвуди, заметив, что книга привлекла мое внимание, – это прозведение посвещено истории оптики. А ты что здесь забыл?

– Мистер Кемпси попросил меня принести ему его свисток, сэр.

– Как в том рассказе «Свистни, и я явлюсь тебе, мой мальчик»? (*речь идет о рассказе английского писателя М.Р.Джеймса. Рассказ в готическом стиле, в котором некий профессор Перкинс, исследуя руины храма на восточном побережье Англии, находит диковинный свисток. И, себе на беду, решает дунуть в него…*)

– Да, сэр, наверно. Он сказал мне, что свисток лежит на его столе. На стопке бумаг.

– Или, возможно, – мистер Данвуди сунул колпачок ингалятора в свой носище и сделал глубокий вдох, – мистер Кемпси просто хочет закончить карьеру учителя пока его сердце не отказало окончательно. Уехать в Сноудонию и пасти там овец? Со своей шотландской овчаркой? И петь эту песенку «О дай мне приют в стране гор»? Может быть поэтому он тебя и послал за своим свистком?

– Я думаю, он просто будет сегодня дежурить на выезде из школы, регулировать движение школьных автобусов.

– Его комната – там. Последняя. Всегда под нежным присмотром Холли Лэмб. – Мистер Данвуди снова уткнулся в «Историю глаза» и не сказал больше ни слова.

Я шел вдоль мини-кабинетов. Столы учителей странным образом были похожи на своих хозяев, как собаки. На столе мистера Инкберроу лежали аккуратные стопки бумаг. Стол мистера Уитлока весь грязный с лотками для семян и журналами «Спортивная жизнь». В мини-кабинете мистера Кемпси стояло большое кожаное кресло; на столе – лампа с гибкой шеей, совсем как у моего отца, и картина в рамке – Иисус, стоящий напротив заросшей плющем двери, с фонарем в руках. Кроме того на столе лежали «Простые Молитвы для Сложного Мира» и «Тезаурус» Роже (отец Дина Морана называет эту книгу «Тираннозавром по роже») и «Делиус, каким я знал его» (*Тезаурус Роже — один из первых в истории и наиболее известных на сегодня идеографических словарей. Составлен британским лексикографом Питером Марком Роже около 1805 г. и опубликован в 1852 г; «Делиус, каким я знал его» - биография композитора Фредерика Делиуса, написанная его другом Эриком Фернби*). Свисток лежал именно там, где я и ожидал – на стопке ксерокопий. Я взял верхний листок, сложил его и положил себе в карман, – просто так.

Вот что там было написано:

Вопреки распространенному мнению, хулиганы очень редко бывают трусами.

Хулиганы бывают самых разных форм и размеров. Понаблюдай за своими. Напряги ум.

Сдаться в одном безнадежном бою – это еще не значит быть трусом.

Стремление к популярности или к безопасности делает тебя слабым и уязвимым.

Что хуже? Сдать своих обидчиков и заслужить презрение? Или продолжать молчаливо терпеть издевательства?

Жестокие люди тоже часто становятся жертвами жестокости, во многом превосходящей их собственную.

Пусть хитрость будет твоим союзником.

Если ты заслужил уважение своей прямотой и честностью, ты никогда не потеряешь его. Такое уважение возможно будет отобрать у тебя только с твоего согласия.

Никогда не смейся над тем, что не считаешь смешным.

Никогда не соглашайся с мнением, с которым не согласен.

Независимые всегда дружат с независимыми.

Подростковые комплексы пройдут через четыре года. Ты будешь жить восемьдесят лет.

– Пытаешься найти иголку в океане? – Мистер Данвуди выглянул из своего мини-кабинета. – Так азиаты говорят. «Океан» вместо «стога сена».

Я испугался – а вдруг он видел, как я сунул листок в карман?

– Сэр?

– Бисер перед свиньей? Или свисток на столе?

Я помахал ему свистком.

– Только что нашел, сэр…

– Так чего же ты ждешь? Доставь же эту штуку ее законному владельцу со скоростью крылатой мартышки.

Первогодки играли в «Каштаны» в очереди, в ожидании школьного автобуса. Когда я был в классе мисс Трокмортон, я очень хорошо играл в «Каштаны». Но мы, третьегодки, не можем играть в каштаны, потому что это гейская игра. Она недостаточно крута для нас. Но – зато смотреть, как играют другие, никто запретить не может. После сегодняшних выходок Уилкокса и оскорблений в мой адрес, абсолютно все сторонились меня, никто не хотел быть замеченным рядом с Джейсоном Червяком Школьным Заикой. Мистер Кемпси загнал всех учеников из Бертсмортона в автобус и подул в свой свисток, подзывая нас, ребят из Блэк Свон Грин. Неужели он специально отправил меня за свистком и оставил тот листок у себя на столе? Когда тебе кажется, что мистер Кемпси – нормальный, он начинает вести себя, как последняя сволочь. Когда тебе кажется, что он сволочь, он вдруг делает что-то хорошее.

Первые три ряда сидений в автобусе – это девчачьи места, обычно пацаны тут не садятся; но и сидеть близко к команде Уилкокса я не мог, они решили бы, что я напрашиваюсь. Мальчишки-середняки проходили мимо меня, оставляя сиденье рядом со мной свободным. Робин Саут, Гэвин Колли, Ли Бриггс – никто из них даже не посмотрел в мою сторону. Освальд Уайр, проходя, назвал меня «Червяком». На той стороне игровой площадки под навесом для велосипедов стояла группа мальчишек – издалека, сквозь слои тумана, они были похожи на кукол-марионеток.

– Господи! – Дин Моран сел рядом со мной. – Ну и денек!

– О, привет, Дин. – Я чувствовал себя таким несчастным и таким благодарным.

– Говорю тебе, Джейс, Маркот – чертов псих! Знаешь, что произошло сегодня? Самолет пролетел над нами, и что, ты думаешь, закричал Маркот? «Ложись, пацаны! Это немцы! Нас атакуют!» Клянусь Богом, мы так перепугались, что все разом упали на землю и прикрыли головы. Как думаешь, это у него старческий маразм начался?

– Может быть.

Норман Бэйтс, школьный водитель, завел двигатель, и автобус тронулся. Дафна Маддэн, Андреа Бозард и еще какие-то девчонки начали петь песню «Лев сегодня спит» (*The Lion Sleeps Tonight – знаменитая африканская песня. Была заглавной темой в мультике "Король Лев" и фильме «Эйс Вентура»*). К тому времени, когда автобус выехал на перекресток Велланда, туман сгустился до почти жидкого состояния.

– Я собирался пригласить тебя к себе в гости в эту субботу, – сказал Моран. – Папа купил видеомагнитофон у того хлопца в пабе в Тэксберри.

Я был впечатлен.

– VHS или Бетамакс?

– Естественно, Бетамакс! VHS – это вымирающий вид. Проблема вот в чем: когда мы вчера открыли коробку, оказалось, что там не хватает деталей.

– И что сделал твой отец?

– Он поехал прямо в Тэксберри, чтобы поговорить по душам с тем хлопцем, который продал ему эту рухлядь. Но и там возникла проблема: хлопец исчез.

– Может, кто-нибудь в пабе сможет помочь?

– Нет. Паб тоже исчез.

– Как целый паб может исчезнуть?

– Табличка на двери: «мы временно закрыты». Висячие замки на дверях и окнах. Знак: «ПРОДАЕТСЯ». Вот как целый паб может исчезнуть.

– Твою мать!

Я смотрел в окно и видел трейлеры, припаркованные возле фермы Дэйнмур. Владелец фермы насыпал там целую гору щебня, специально, чтобы цыгане не разбивали там лагерь. Сегодня утром цыган тут никто не видел. А теперь они опять появились.

– Но ты все равно приходи в гости в субботу, если хочешь. Мама приготовит обед. Будет весело.

Сначала мне нужно пережить вторник, среду, четверг и пятницу.

– Спасибо.

Росс Уилкокс и его банда прошли мимо, к выходу из автобуса, даже не взглянув на меня.

Я шел по зеленому полю, чувствуя облегчение оттого, что самый дерьмовый день в моей жизни наконец-то подошел к концу.

– Куда это ты собрался, Червяк? – Росс Уилкокс стоял под дубом. Рядом с ним – Гарри Дрэйк, Ант Литтл, Уэйн Нэшенд и Даррен Крум. Они хотели, чтобы я начал удирать. Но я не сдвинулся с места. Планета Земля вдруг сжалась до размеров мыльного пузыря.

– Домой. – Сказал я.

– А может п-п-п-п-поболтаешь с-с-с н-н-н-нами?

– Нет, спасибо.

– Я тебе так скажу: ты не дойдешь до своего сраного мажорского дома в вашем сраном мажорском районе Кингфишер Медоус. Ты меня понял, сраный ты мажор?

Я не двигался, ожидая, что Уилкокс сделает первый шаг.

Он не сделал. На меня напали сзади. Уэйн Нэшенд применил удушающий прием, фул-нельсон. Они вырвали у меня из рук мой адидасовский рюкзак. Кричать «эй, это мой рюкзак», не было смысла. Я знал, что самое важное сейчас – не заплакать.

– А почему у тебя нет усов, Тэйлор? – Ант Литтл уставился на мою верхнюю губу. – Обычно у пацанов на верхней губе растет пушок?

– Я сбрил его.

– «Я сбрил его». – Передразнил Гарри Дрэйк. – Ты что, надеешься впечатлить нас?

– Слышал новую шутку, Тейлор? – Спросил Уилкокс. – «Ты знаешь Джейсона Тейлора?»

– Н-н-нет. – Ответил Гарри Дрэйк. – Н-но я н-н-наступил в н-него однажды.

– Ты посмешище, Тейлор. – Ант Литтл сплюнул. – Тупое, обоссанное посмешище!

– Ходил в киношку с мамочкой! – Сказал Гарри Дрэйк. – Ты не заслуживаешь даже того, чтобы жить. Нам бы следовало повесить тебя прямо на этом дереве.

– Ну же, скажи что-нибудь. – Росс Уилкокс подошел ко мне вплотную. – Червяк.

– У тебя воняет изо рта, Росс.

– Что? – Лицо Уилкокса вытянулось от удивления. – ЧТО?

Я и сам был в шоке. Но – отступать поздно. Да и некуда.

– Я не пытаюсь тебя оскорбить, честно. Но у тебя действительно плохо пахнет изо рта. Ветчиной. Никто не говорит тебе об этом, потому что все боятся тебя. Но тебе нужно чаще чистить зубы и есть мятные конфеты, потому что это хроническое.

Уилкокс выдержал паузу.

Две мощнейшие пощечины, по обеим щекам одновременно, едва не сломали мне челюсть.

– А ты меня, значит, не боишься, да?

Боль иногда помогает сконцентрироваться.

– Это может быть галитоз. Аптекарь в Аптоне мог бы выписать тебе какие-нибудь лекарства.

– Я мог бы вбить твою голову внутрь твоего бесхребетного туловища.

– Да, мог бы. Вы все могли бы.

– Мне не нужны все. Я мог бы сделать это самостоятельно.

– Я не сомневаюсь в этом. Я видел, как ты дрался с Грантом Берчем.

Школьный автобус до сих пор стоял рядом с баром «Черный лебедь». Норман Бэйтс иногда передает Исааку Паю какой-то пакет, и Пай в ответ вручает ему коричневый конверт. Но, конечно, было бы наивно ждать от них помощи.

– Этот – скользкий – гребанный – червяк, – каждое слово Уилкокс подкреплял ударом – он бил меня в грудь, – нуждается в Дизайнерском Белье!

«Дизайнерской белье» – это когда тебя хватают за трусы и поднимают. Твои ноги болтаются над землей, в то время как твои трусы врезаются тебе в промежность так сильно, что еще чуть-чуть -- и твои яйца лопнут от давления.

И, да, я получил свое «дизайнерское белье».

Но вот в чем загвоздка – эта шутка с бельем бывает веселой только в том случае, если жертва визжит и пытается бороться. Я же поступил иначе: я задержал взгляд на голове Ант Литтл и вроде как преодолел свою боль. «Дизайнерское белье» - это скорее унизительно, чем больно. Мои мучители делали вид, что им весело, но на самом деле им было тяжело, и оно явно того не стоило. Уилкокс и Нэшенд слегка подбрасывали меня вверх. Но я не жаловался: да, мои трусы натрут мне промежность, но они ведь не разрежут меня на две половины и не покалечат.

В конец концов меня бросили на мокрую траву.

– Это только начало. – Сказал Уилкокс, задыхаясь.

– Червяяяяяяк! – Пропел Гарри Дрейк. Он стоял где-то далеко, в тумане, и я не видел его. – А где твой рюкзак?

– Да. – Уэйн Нэшенд пнул меня под зад, стоило мне подняться. – Тебе лучше найти его.

Я захромал в сторону Гарри Дрейка, моя промежность просто горела от боли.

Школьный автобус завелся, лязгнула коробка передач.

На лице у Гарри Дрейка появилась садистская улыбка, он швырнул мой рюкзак.

Я понял, к чему все идет, и перешел на бег.

Описав идеальную дугу, мой рюкзак приземлился на крышу автобуса.

Автобус тронулся и поехал к перекрестку, в сторону магазина мистера Ридда.

Я изменил курс и теперь на всех парах бежал сквозь высокую мокрую траву, надеясь, что мой рюкзак соскользнет с крыши автобуса.

За спиной у меня раздавался смех, похожий на стрекот пулемета.

Удача полуулыбнулась мне. Комбайн создал небольшую пробку на выезде из Малверн Уэллс. Я догнал автобус на перекрестке, напротив магазина мистера Ридда.

– Что за игру ты затеял? – Сердито спросил Норман Бэйтс, когда двери, шипя, открылись.

– Какие-то мальчишки, – я боролся с одышкой, – забросили мой рюкзак на крышу.

– На какую крышу?

– На крышу вашего автобуса.

Норман Бэйтс посмотрел на меня так, словно я нагадил прямо ему в гамбургер. И все же он вылез из-за руля и едва не сбил меня с ног, выходя из автобуса; прошел назад вдоль борта, взобрался на крышу по лестнице и сбросил мне рюкзак.

– Твои приятели – законченные мудаки, Солнышко.

– Они мне не приятели.

– Тогда почему ты позволяешь им так с собой обращаться?

– Я не позволяю им. Их пять, а я один. Их десять. Их много.

Норман Бэйтс шмыгнул носом.

– Но Король-Мудак у них один, верно?

– Один или два.

– Я уверен, что один. Все что тебе нужно – вот такая малышка. – Охотничий нож внезапно возник у меня перед глазами. – Просто подкрадись к Королю Мудаков, – голос Норманна Бэйтса смягчился, – и перережь его сухожилья. Один порез, второй порез, пощекочи его там, внизу. Если и после этого он будет докапываться до тебя, просто проткни шины у его инвалидного кресла. – Нож исчез в туманном воздухе. – Запомни: армейский магазин, отдел, где продают снаряжение для пехотинцев. Это будут самое удачное вложение денег в твоей жизни.

– Но если я перережу Уилкоксу сухожилья, меня отправят в исправительную колонию!

– Ау, очнись, Солнышко! Жизнь – это и есть исправительная колония!

Точильщик ножей

Осень словно поражена грибком: вялые грязные ягоды, мятые, словно ржавые листья, птицы косяками улетают на юг, подальше отсюда; вечера туманные, ночи – холодные. Осень как будто умирает. А я ведь даже умурдился упустить момент, когда она успела заболеть.

– Я вернулся! – Кричу я каждый раз, когда захожу домой, на случай, если мама или отец пришли домой раньше.

Но нет – мне еще ни разу никто не ответил.

Наш дом совсем опустел с тех пор, как Джулия съехала. Они с мамой ездили в Эдинбург пару недель назад. (Джулия сдала на права. Естественно, с первого раза. Это же Джулия). Она провела вторую половину лета с Эваном и его семьей в Норфолке, и мне бы стоило привыкнуть к ее отстутствию. Но нет, все гораздо сложнее: ведь человек – это не только личность, это еще и личные вещи, зубные щетки, шляпы и пальто (большую часть из них она никогда не надевала) а так же фраза: «я скоро вернусь!» – которую я слышал всякий раз, когда она уходила. И теперь я не могу поверить, что так сильно скучаю по своей сестре. Но это правда. Мама и Джулия поехали в Эдинбург на машине, потому что Шотландия от нас не так далеко. Мы с отцом стояли у дороги и махали им на прощанье. Мамин «Митсубиси» повернул на Кингфишер Медоус и вдруг остановился. Джулия выпрыгнула из машины, открыла багажник и стала рыться в стопке виниловых пластинок. А потом побежала по дороге, прямо к нам. Она вручила мне пластинку «Эбби Роуд».

– Пригляди за ней, Джейс. Я боюсь, что ее расцарапают там, если я возьму ее с собой.

Она обняла меня.

Я еще долго чувствовал запах ее лака для волос.

Скороварка стояла на плите, из-под крышки вырывались струи пара, пахло тушеным мясом. (Мама обычно утром ставит мясо на плиту и варит целый день). Я сунул несколько грейпфрутов в соковыжималку и сделал себе сок. Еще я рискнул съесть последнюю шоколадку «Пингвин», потому что больше в банке для сладостей ничего не было, кроме имбирного печенья и лимонных тянучек. Я поднялся наверх, чтобы переодеться. В моей комнате меня ждал первый из трех сегодняшних сюрпризов.

Телевизор. На моем рабочем столе. Утром его здесь не было. «Фергюсон Монохром», гласила надпись рядом с экраном. «Сделано в Англии». (отец говорит, что если мы не будем покупать британские вещи, мы навредим нашей экономике). Он сиял новизной. И пах новизной. Конверт с моим именем на нем был прислонен к экрану (отец написал мое имя карандашом 2Н, его легко стереть, так что конверт в дальнейшем можно будет использовать еще раз). Внутри была записка, написанная зеленой шариковой ручкой.

Джейсону,

Я настроил все 4 канала, так что просто включи его.

Папа.

За что? Конечно, я ужасно благодарен. В нашем классе только у Клайва Пайка и Нила Броуса есть телики в их комнатах. Но почему сейчас? Мой день рожденья в январе. Отец никогда ничего не дает просто так, всегда есть причина. Я включил телевизор, лег на кровать и стал смотреть «Космических стражей», а потом переключил на шоу Тони Харта. Я чувствовал себя очень странно, смотреть телевизор, лежа у себя в комнате в кровати, это все равно что есть суп в ванной.

Просмотр телевизора позволил забыть ненадолго о школьных проблемах. Дин сегодня болел, поэтому сиденье в школьном автобусе рядом со мной пустовало. Его занял Росс Уилкокс и вел себя так, словно мы лучшие друзья, специально, чтобы напомнить мне, как сильно он меня ненавидит. Еще он пытался отобрать у меня пенал.

– Н-н-н-ну д-д-д-авай, Т-т-тейлор, чего ты, од-д-должи мне с-с-свой т-т-транспортир, я хочу с-с-сделать д-домашку по м-м-математике (на самом деле я не заикаюсь так сильно, и вообще миссис де Ру говорит, что у меня прогресс). А т-т-точилка есть, Т-т-тейлор?

– Нет. – Отвечал я, спокойным и скучающим тоном. – Нет.

Недавно он отобрал пенал у Флойда Челеси на математике и высыпал все его содержимое на землю во дворе.

– Чт-т-то з-з-значит н-н-нет? А ч-ч-что ты д-д-делаешь, к-к-когда у тебя з-з-затупляется к-к-карандаш? – Задолбать тебя вопросами – это Метод Уилкокса. Стоит тебе ответить, и он тут же развернет твои слова против тебя и выставит все так, словно только последний дебил мог сказать такое. Но и оставить вопрос без ответа – значит позволить Уилкоксу допекать тебя до потери сознания.

– С-с-с-скажи, а д-д-д-евчонкам н-н-нравятся з-з-заики? Они с-с-считают тебя с-с-с-с-с-сексуальным, а, Тейлор?

Освальд Вайр и Ант Литтл смеялись, как шакалы, смеялись так, словно их предводитель – это все шесть комиков из шоу «Монти Пайтона» в одном лице. Сила Уилкокса в том, что его поддерживают слишком многие, и многим кажется, что если он осуждает кого-то, то, значит они тоже должны его осуждать.

– Я г-г-готов п-п-п-поспорить, что у н-н-них т-т-тру-тру-трусики мокнут от т-т-твоего з-з-заикания!

В двух рядах перед нами вдруг вырвало Хлюпика. Совсем недавно он на спор съел огромную пачку «M&Ms», чтобы выиграть у Малька калькулятор. И теперь поток разноцветной, радужной блевотины тек по полу. Этого было достаточно, чтобы отвлечь Уилкокса, и я незаметно вышел из автобуса на остановке «Драггерский тупик». Я просто хотел прогуляться. Я в одиночестве шел мимо сельского клуба, мимо приходских участков. Над церковью Святого Гавриила кто-то запускал фейерверки (слишком рано – еще не стемнело), бледно-серое небо покрылось серебристыми прожилками. Должно быть чей-то старший брат купил их в магазине мистера Ридда. Издевательства Уилкокса подобно яду отравили мне настроение, я был настолько зол, что даже не стал срывать с куста последние в этом году водянистые ягоды черники.

И даже прекрасный отцовский подарок не смог развеселить меня – я все еще чувствовал, как яд унижения струится в венах.

Джон Крэйвен в своей программе рассказывал о «Мэри Роуз», корабле Генриха Восьмого. Этот корабль утонул во время шторма четыре века назад. И совсем недавно его отыскали и подняли с морского дна. Вся Англия следила за поднятием. Но эти илистые, мокрые, грязные, похожие на какашки, бревна, к сожалению, были совсем не похожи на прекрасный галеон, который все мы видели на картинках. Люди, наверно, сейчас сидят у экранов и думают: «и зачем они подняли эту гору гнилых досок? Лучше б потратили деньги на новые кровати в больницах».

В дверь позвонили.

– Х-лодно сегодня. – Прохрипел старик в твидовой кепке. – Воздух-то колючий.

Этот старик – второй сегодняшний сюрприз. Костюм его был какого-то неопределенного цвета. Да и сам он был весь какой-то неопределенный. Прежде чем открыть дверь, я защелкнул дверную цепочку (отец говорит, что даже в Блэк Свон Грин могут водиться маньяки и извращенцы). Цепочка развеселила старика.

– Ты прячешь в своем доме сокровища Королевской семьи?

– Эмм… нет.

– Расслабься, я не с-бираюсь сдувать твой домик. Лучше скажи мне, дома ли х-зяйка?

– Мама? Нет. Она на работе, в Челтенгэме.

– Эх, о-чень жаль, о-чень жаль. Год назад я наточил ей ножи. Они были острые, как бритвы. И, я думаю, за год они успели затупиться. Тупой нож – это самый опасный вид ножа. И знаешь, почему? Любой доктор легко объяснит тебе. – У него был какой-то неуловимый акцент. – Т-пым лезвием легче п-резаться, потому что тебе приходится прикладывать слишком много сил, когда режешь им что-то. Твоя мама скоро вернется?

– Не раньше семи.

– Какая ж-лость, я даже не знаю, когда окажусь здесь у вас в следующий раз. А давай сделаем так: ты сходишь на кухню и принесешь мне ножи, а я наточу их прямо здесь, а? Сделаем твоей маме с-рприз. У меня и инструменты с собой. – Он хлопнул ладонью по своей мешковатой сумке. – Это займет не больше с-кунды. Твоя мама будет в в-сторге. Ты лучший сын на свете, скажет она.

Я в этом очень сомневался. И в то же время: я понятия не имел, как люди обычно отшивают точильщиков ножей. Одно правило гласит: не будь грубым. Если я захлопну дверь у него перед носом, это будет грубо. Но второе правило гласит: Никогда Не Разговаривай С Незнакомцами, и его я уже нарушил. Одни проблемы из-за этих правил – они всегда противоречат друг другу.

– У меня есть только карманные деньги, поэтому я не смогу…

– Предлагаю сделку, мой chavvo. Ты мне нравишься, у тебя х-рошие м-неры. «М-неры ф-рмируют ч-ловека». Ах ты маленький смышленый торгаш, скажет тебе твоя мама. Ск-жи мне, сколько денег в твоей свинье-копилке, и я скажу тебе, сколько ножей я смогу наточить.

– Извините. – Беседа явно затянулась, я не мог отделаться от него. – Но мне лучше сперва спросить у мамы.

Точильщик ножей выглядел вполне дружелюбно, но это лишь снаружи – кто знает, что у него на уме…

– Это правильно. Никогда не п-реходи д-рогу ж-нщине! Что ж, тогда я попробую зайти в другой день. Если только… а глава семьи сейчас дома?

– Папа?

– Ага, папа.

– Он вернется… – В последнее время его график непредсказуем. Иногда он просто звонит домой и говорит, что застрял где-то в мотеле. – Позже.

– Твоему папе стоит обратить внимание на подъезд к гаражу, – точильщик ножей склонил голову и втянул воздух сквозь зубы, – потому что там могут в-зникнуть проблемы. Дорожное покрытие потрескалось. Оно выглядит так, словно его положила толпа лудильщиков. Придет зима, дождевая вода з-мерзнет в трещинах, и будет еще х-же, а в следующем году цена на дорожное покрытие п-дскочит, и весной будет стоить дороже, чем луна! Я те так скажу: эту штуку надо перестелить, и чем быстрее, тем лучше. Мы с моим братом сделаем это быстрее, чем… (он громко щелкнул пальцами) Скажи папане, что я приходил, хрошо?

– Хорошо.

– Об-щаешь?

– Обещаю. Вы можете продиктовать мне свой телефонный номер.

– Т-лефоны? Я называю их «вралефоны». Я признаю только один вид бщения – с глазу на глаз. – Точильщик ножей подхватил сумку и направился к выходу из двора. – Не забудь сказать отцу! – Он знал, что я смотрю ему вслед. – Об-щание есть об-щание!

– Как это щедро с его стороны. – Сказала мама, когда я рассказал ей про телевизор. Но интонация у нее была отнюдь не одобрительная. Я услышал звук приближающегося отцовского «Ровера» и спустился в гараж, чтобы поблагодарить папу. Это странно, но, выслушав мою благодарственную речь, он вовсе не выглядел польщенным, он лишь пробормотал, чуть неловко, словно сожалел о чем-то: «рад, что тебе понравилось, Джейсон».

Только когда мама накрыла на стол и принесла кастрюлю с тушеным мясом, я вспомнил о точильщике ножей.

– Точильщик ножей? – Отец вилкой отодвинул хрящ на край тарелки. – Эти цыганские трюки, они стары как мир. Странно, что он не достал свои карты Таро прямо на пороге. Наверняка он искал у нас во дворе что-нибудь, что можно сдать на металлолом. Если он вернется, Джейсон, просто захлопни дверь у него перед носом. Никогда не поддерживай разговор с такими людьми. Они хуже, чем Свидетели Иеговы.

– Он сказал, что, возможно, вернется, чтобы обсудить дорожное покрытие. – Теперь я чувствовал себя виноватым из-за того, что дал обещание точильщику.

– Какое дорожное покрытие?

– Наше дорожное покрытие. Подъезд к гаражу. Его надо перестелить. Он так сказал.

Лицо отца потемнело, как небо перед грозой.

– И что? Разве это стало правдой оттого, что он так сказал?

– Майкл, – сказала мама, – Джейсон просто пересказывает тебе их разговор.

Говяжьи хрящи на вкус напоминают глубоководные сопли.

В своей жизни я видел только одного цыгана. Это был тихий мальчик в классе мисс Трокмортон. Я даже его имени уже не помню. Он почти не появлялся на занятиях, и его вечно пустая парта стала чем-то вроде нашей местной школьной шутки. Он носил черный пиджак вместо зеленого и серую рубашку вместо белой, но мисс Трокмортон ни разу не отчитала его за это. До школы его всегда подвозил грузовик «Бэдфорд». Грузовик был огромный, мне казалось, размером с нашу школу. Мальчик-цыган открывал дверь и спрыгивал на землю. Его отец был похож на рестлера, с татуирвками в виде змей, ползущих по его рукам. Он окидывал взглядом игровую площадку, и сразу становилось ясно, что никто, ни Пит Рэдмарли, ни даже Плуто Новак не посмеет пальцем тронуть цыганенка. Сам же цыганенок обычно просто садился на землю в тени кедра и всем свои видом говорил: «отвалите», – он словно испускал агрессивные радиоволны. Он не проявлял никакого интереса к нашим играм. Однажды мы играли в лапту, и он зафигачил мяч через забор, на приходские участки. И при этом вел себя так, словно ничего особенного не случилось, он просто прошел от одного игрового поля к другому и вернулся в "дом", держа руки в карманах. Мисс Трокмортон пришлось сделать его ответственным за игровое табло, потому что запасные мячи к тому моменту у нас уже закончились, и мы не могли позволить себе потерять еще один. Однако, когда я в следующий раз посмотрел на табло, цыганенка и след простыл.

Я обильно полил свой кусок тушеного мяса соусом.

– Пап, а кто такие цыгане?

– В смысле?

– Ну… откуда они? У них есть родина?

– Слово «цыгане» – это египетское слово. (*отец Джейсона имеет в виду сходство слов «gypsy» и «egyptian»*)

– Значит, цыгане из Африки?

– Нет, сейчас уже нет. Они эмигрировали сотни лет назад.

– А почему люди так не любят их?

– А с какой стати законопослушные граждане должны любить бродяг, которые не платят налогов и попирают каждый закон в конституции?

– Я думаю, это слишком жесткое заявление, Майкл. – Мама трясла перечницей над своей тарелкой.

– Ты бы так не думала, если б хоть раз встретила одного из них.

– Не знаю, не знаю, точильщик ножей отлично поработал в прошлом году, ножи и ножницы были очень острые.

– Только не говори, – вилка в руке отца застыла на полпути к тарелке, – что знаешь этого типа.

– Ну, точильщик ножей уже много лет появляется в Блэк Свон Грин каждый октябрь. Я, конечно, не могу быть уверена, что это тот самый, я ведь его не видела; но, все же, думаю, что это он.

– И ты дала деньги этому попрошайке?

– Я дала деньги за работу. Ты ведь тоже не работаешь бесплатно, Майкл?

(иногда вопросы – это не вопросы, это пули)

Вилка и нож звякнули, когда отец положил их на стол.

– И ты скрывала это от меня весь год?

– «Скрывала»? – На лице у мамы появилось притворное возмущение. – Что значит «скрывала»? Ты в чем-то обвиняешь меня? (от напряжения у меня скрутило живот. Отец осторожно посмотрел на маму: «давай не при Джейсоне», – говорил его взгляд. Внутри у меня все затряслось). – Я просто не хотела досаждать тебе своими скучными домашними делами, вот и все.

– И сколько ты заплатила ему? – Отец не собирался отступать.

– Он попросил один фунт. За то, что наточил все ножи в нашем доме, и сделал это очень хорошо. Один фунт. Это всего на один пенни больше, чем стоит замороженная пицца в супермаркетах «Гренландии».

– Я не могу поверить, что ты одобряешь весь этот лошадино-воровской кардебалет из графства Цыганско-шир. Господи-боже, Хелен! Если тебе нужно наточить ножи, купи станок для их заточки в магазине. Все цыгане – бездельники, и если ты дашь одному из них хоть малейший намек на возможность легко заработать, то целые толпы его родственников будут околачиваться возле твоей двери до 2000-го года. Сегодня они наточат тебе ножи и заменят дорожное покрытие, а завтра – скрутят колеса у твоей машины и заберутся к тебе на задний двор в поисках того, что плохо лежит.

Их ругань в последнее время похожа на игру в скоростные шахматы.

Я доел свое мясо.

– Можно я пойду к себе?

Сегодня четверг, поэтому я смотрел «Музыкальный хит-парад» и «Завтрашний мир» по телеку, в своей комнате. Я слышал, как мама хлопает дверцами кухонных шкафчиков. Джулия сделала для меня сборник – она записала на кассету лучшие песни из коллекции Эвана. Первой заиграла песня «Слова» Нила Янга. Голос Нила Янга похож на звук разваливающегося сарая, но музыка его великолепна. В голове моей гудело, словно пчелиный рой, новое стихотворение «Червяк»; стихотворение о том, почему дети становятся жертвами издевательств в школе. Стихотворения похожи на линзы, на зеркала и на рентгеновские лучи одновременно. Некоторое время я просто бесцельно водил ручкой по бумаге (если притвориться, что не ищешь слова, она сами приходят, словно выплывают из тумана), но в моей ручке вдруг закончились чернила, я расстегнул пенал, чтобы достать новую.

Внутри меня ждал третий сегодняшний сюрприз.

Отрубленная мышиная голова.

Маленькие зубки, закрытые глаза, тонкие усики, мех цвета горчицы, и торчащая голая обломананя кость позвоночника. Из пенала пахло хлоркой, сырым мясом и наточенными карандашами.

Давай засунем эту штуку в пенал Тейлору. Вот смеху-то будет!

Ее мне подложили во время урока биологии – мы занимались вскрытием мышей. Мистер Уитлок всегда угрожает четвертовать любого, кто попытается стащить с урока части тела мертвой мыши, но, стоит ему выпить его «специального» кофе, как он становится сонным и рассеянным.

Давай, Тейлор, доставай свой пенал. Я думаю, Уилкокс и подложил мне эту дрянь. Дафна Маддэн наверняка тоже была в курсе. Д-д-д-д-д-доставай с-с-с-с-свой п-п-п-П-П-ПЕ-ПЕ-пенал, (Уилкокс выпучил глаза), Т-Т-те-Те-тт-тт-Тейлор.

Я завернул мышиную голову в несколько листов бумаги. На первом этаже отец читал «Дэйли Мэйл», сидя на диване. Мама сидела за кухонным столом, обложенная бумагами, и вбивала цифры в калькулятор.

– Куда это ты собрался?

– В гараж. Поиграю в дартс.

– А что это за салфетка у тебя в руке.

– Ничего. Я просто высморкался. – Я сунул бумажный шар в карман джинсов. Мама собиралась потребовать показать ей «салфетку», но, слава Богу, передумала. Под покровом ночи я вышел на задний двор, обошел сад камней, и швырнул мышиную голову через забор в сторону приходской земли. Муравьи и черви скоро съедят ее.

Мои одноклассники наверно ненавидят меня.

Я сыграл одну партию в «Часовую стрелку», потом сложил дротики и вернулся в дом. Отец смотрел программу, в которой обсуждали должна ли Англия позволять Америке размещать на своей территории ракетные комплексы. Миссис Тэтчер сказала «да», и теперь это неизбежно. После войны за Фолкленды никто не смеет перечить ей. Кто-то позвонил в дверь, что очень странно, ведь обычно никто не приходит к нам так поздно. Отец, наверно, решил, что вернулись цыгане.

– Я разберусь. – Сказал он, резко, с шелестом сложив газету.

Мама ответила на это коротким и презрительным: пффф…

Я занял свою обычную «шпионскую» позицию на лестнице и наблюдал за тем, как отец открывает дверь.

– Меня зовут Сэмюэль Суинярд. (отец Гилберта Суинярда) У меня ферма, там, за Драггерским тупиком. У вас будет минутка или две?

– Конечно. Я покупал у вас рождественскую елку. Майкл Тейлор. Чем я могу быть полезен, мистер Суинярд?

– Сэм, просто Сэм. Я собираю подписи под петицией. Вы, наверно, еще не знаете, что Совет Малверна планирует построить отдельный район для цыган, прямо здесь, в Блэк Свон Грин. И не типа временное поселение, нет, п-стоянное жилье.

– Это плохие новости. А когда об этом сообщили жителям?

– Вот именно, Майкл. Об этом никому не сообщили! Они пытаются сделать все исподтишка, чтоб успеть, пока никто не начал возмущаться, а потом уже будет поздно! Они планируют построить целый район там, за Хайк Лэйн, рядом с крематорием. Неплохо, а? Малвернский Совет не хочет, чтобы цыгане жили у них, в Малверне, нет спасибо. Они уже зарезервировали землю для сорока караванов. Но это они говорят, что сорок, на самом деле их тут будут сотни, как только район закончат; сюда съедутся все их родственники, дядюшки и тетюшки. Здесь будет настоящая Калькутта. Даже не сомневайся.

– Где я должен подписать? – Отец взял папку с зажимом и накарябал свое имя. – На самом деле, один из этих цыган… этих гадов… стучался к нам в дом сегодня днем. Часа в четыре, как раз в то время, когда домохозяйки и их дети сидят дома, беззащитные.

– Меня это даже не удивляет. Они уже давно шатаются рядом с Уэллингтон Гарденс. Им кажется, что в старых домах гораздо больше добра, которое множно стащить или выпросить у хозяев. А ты представь, что будет, если тут построят этот лагерь! И когда в нашем районе закончится все бесхозное добро, которое можно стащить и сдать на металлолом, они нацелятся на что-нибудь посерьезней и поценней, если ты понимаешь, о чем я.

– Я надеюсь, твоя работа по сбору подписей дает хороший результат, Сэм? – Отец вернул ему папку с зажимом.

– Только три отказа. Священник сказал, что не хочет быть втянутым в «партизанскую политику», но его жена очень быстро переубедила его, сказав, что в таком случае она больше не жена священника. Все остальные подписывают петицию так же легко и быстро, как и ты, Майкл. У нас будет экстренное собрание в клубе в Среду, будем обсуждать варианты, как лучше вправить мозги Малвернском Совету. Могу я рассчитывать на твое присутствие?

Надо было сказать «да». Надо было сказать: «вот мои карманные деньги, наточите наши ножи, пожалуйста, прямо сейчас». И тогда точильщик начал бы раскладывать свои инструменты прямо там, у нас на пороге. Металлические листы, кремни и (как оно называется?) каменное колесо. Он бы сколнился над этим колесом и сморщился бы, как гоблин, и в глазах его появился бы этот опасный блеск. Одной рукой он бы вращал маховик, быстро, быстро, еще быстрее, а в другой сжимал бы нож и подносил бы лезвие к вращающемуся колесу, все ближе и ближе, до тех пор, пока камень не коснулся бы метала – и искры, синие бешеные искры засветились бы в тусклом сумраке, цвета Кока-колы. Я бы почувствовал запах жженого, горячего металла. Услышал бы визг лезвия, столкнувшегося с каменным маховиком. Он точил бы ножи, один за одним, и их лезвия, одно за одним, становились бы тоньше и острее, чем охотничий нож Норманна Бэйтса. Они стали бы настолько острыми, что смогли бы разрезать и мускулы и кости и вермя и страх. Эти мальчишки в школе наверно ненавидят меня. Острыми настолько, чтобы перерезать Завтра они опять сделают со мной что-нибудь гадкое? Сухожилья.

Господи, ну почему я не сказал «да»?

***

Если ты появишься на публике с одним из родителей – тебя заклеймят «педиком». Но сегодня многие дети шли в сельский клуб со своими родителями, поэтому я не беспокоился. Окна Клуба Блэк Свон Грин (клуб возведен в 1952) сияли масляно-желтым светом. Он всего в трех минутах ходьбы от Кингфишер Медоус, прямо напротив Начальной Школы. Странно, раньше здание Начальной Школы казалось мне огромным, а теперь…

Как мы вообще можем быть уверены насчет «истинного» размера вещей?

В помещении клуба пахло сигаретами, воском, пылью, цветной капустой и краской. Если бы мистер и миссис Вулмор не заняли нам места в первом ряду, нам бы пришлось стоять у задней стены. В последний раз столько народу в клуб набивалось в тот день, когда мы разыгрывали сцену Рождества Христова, я тогда играл грязного беспризорника из Вифлеема. Свет софитов отражался в глазах зрителей, и со сцены мне казалось, что за нами наблюдают сотни кошек. Из-за Палача мне пришлось переврать несколько ключевых фраз. Мисс Трокмортон была возмущена этим фактом. Зато я хорошо сыграл на ксилофоне и спел песню «Белый или Черный, Желтый или Красный, приходи и посмотри на младенца Иисуса». Когда я пою, я не заикаюсь. Джулия тогда носила брекеты на зубах (совсем как тот чувак по кличке «Челюсти» из фильма «Шпион, который меня соблазнил»). Она сказала, что я играл естественно. Это было неправдой, но это было так мило с ее стороны, что я запомнил.

Сегодня собравшиеся в клубе вели себя очень шумно, кричали и ругались так, словно скоро начнется война. Все казалось зыбким в клубах сигаретного дыма. Здесь были и мистер Юи, и мама Колетт Тарбот, и мистер и миссис Ридд, и родители Леона Катлера, и отец Анта Литтла, пекарь (он как всегда не в ладах с гигиеной). И все они орали одновременно и так старлись перекричать друг друга, что в общем оре совершенно невозможно было разобрать ни слова. Отец Гранта Берча рассказывал о том, как цыгане крадут собак, чтобы устраивать собачьи бои, и потом съедают их.

– Такое постоянно происходит в Энгласи!

Мама Андрэ Бозард согласилась с ним.

– Так это и здесь случается!

Росс Уилкокс сидел между своим отцом-механиком и своей новой мачехой. Отец Уилкокса – его точная копия, только более высокий, коренастый и красноглазый. Мачеха Уилкокса все время сморкалась в носовой платок. Я старался не смотреть на них, но ничего не мог с собой поделать. На сцене, рядом с отцом Гилберта Суинярда стояла жена священника Гвендолин Бенедикс и Кит Харрис, тот самый учитель из колонии для несовершеннолетних, который живет со своими тремя доберманами. (его собак никто украсть не пытался). Проседь в волосах Кита Харриса проявляется полосами, поэтому дети называют его Барсук. Наш сосед, мистер Касл, вошел в зал и занял последнее свободное место. Увидев моего отца и мистера Вулмора, он героически кивнул им. Те кивнули в ответ. Мистер Вулмор прошептал отцу на ухо: «старик Джерри все-таки присоединился…» К передней части сцены был приклеен плакат с надписью: «КРИЗИСНЫЙ КОМИТЕТ. ОБСУЖДАЕМ СТРОИТЕЛЬСТВО НОВОГО РАЙОНА». Первая буква в каждом слове была намалевана красным, остальные – черным.

Мистер Касл поднялся на ноги, собравшиеся затихли и стали шикать на тех, кто продолжал орать. В прошлом году мы с Дином Мораном и Робином Саутом играли в футбик, и Моран запульнул мяч во двор к мистеру Каслу. На просьбу вернуть мяч мистер Касл ответил отказом, он сказал, что мяч сломал его гибридную розу стоимостью 35 фунтов, и он не вернет Морану мяч до тех пор, пока тот не заплатит за розу (то есть, не вернет никогда, потому что таких денег у 13-летнего мальчишки не может быть по определению).

– Дамы и господа, граждане Блэк Свон Грин. Тот факт, что так много людей в этот холодный вечер не поленились прийти сюда, говорит о многом. Это главное доказательство нашей сплоченности и нашего нежелания терпеть постыдные – и бесстыдные – попытки избранного нами Совета нарушить, – он прочистил горло, – «Договор о Временных поселениях 1968 года», превратив нашу деревню – наш общий дом – в свалку «отбросов», «цыган», «румынов» или как их там теперь называют наши «либерально» – если это слово здесь вообще применимо – настроенные власти. Тот факт, что ни один представитель власти сегодня не порадовал нас своим визитом, это явное доказательство… (Исаак Пай, владелец бара «Черный лебедь», закричал: «и правильно сделал, что не появился, мы бы его линчевали прямо тут!» Мистер Касл терпеливо улыбался, дожидаясь, когда смех угаснет)… это явное доказательство их трусости и несостоятельности. (Аплодисменты. Мистер Вулмор крикнул: «Отлично сказано, Джерри!») Прежде чем мы начнем, я бы хотел от лица всех членов нашего кризисного комитета поприветствовать мистера Хьюза из «Малвернского вестника» (мужчина в первом ряду с блокнотом в руках кивнул) за то, что он нашел время в своем плотном графике и все же посетил нас. Я верю, что его статья о возмутительном поведении этих преступников из Малвернского Совета поддержит честную репутацию газеты, которую он представляет. (это звучало скорее как угроза, чем как приветствие). Теперь о деле. Защитники цыган естественно недовольны: «что вы имеете против этих людей?» - спрашивают они. На это я могу ответить: «А сколько времени у вас есть на то, чтобы выслушать меня? Бродяжничество, воровство, анти-санитария, туберкулез…» (я не слушал дальше, я задумался вот о чем: жители деревни считают цыган недолюдьми, и при этом главный их грех – это их непохожесть на нас).

– Никто не отрицает, что румынам нужно постоянное место жительства. – Гвендолин Бенедикс приложила руки к сердцу. – Румыны – они такие же, как и мы с вами. И, так же как мы, они хотят лучшего для своих детей. Видит Бог, я против предрассудков, я принимаю всех людей в независимости от их цвета кожи и происхождения, как и все собравшиеся в этом зале. Мы все христиане. И действительно, если у них не будет своей земли, как же они смогут обрести гражданскую сознательность и стать одними из нас? Как иначе мы сможем научить их простым радостям цивилизованной жизни, как сможем мы внушить им, что подчинение закону и порядку откроет для их детей гораздо болше жизненных возможностей, чем попрошайничество, воровство лошадей и прочие мелкие преступления? Как сможем мы объяснить им, что цивилизованные люди не едят ежей? – Повисла драматическая пауза (я думал: как же тонко лидеры чувствуют страхи людей и как умело они превращают эти страхи в луки и стрелы, в мушкеты, гранаты и ядерные бомбы, чтобы потом направить эти страхи в нужное русло, надо только найти общего врага. Вот она – настоящая власть). – Но почему, скажите же мне, почему власть-придержащие считают, что Блэк Свон Грин – это хорошее место для их «эксперимента»? Наша деревня – это прекрасно сбалансированное общество. И все эти орды людей, которых принято называть «проблемными семьями», затопят нашу школу и нашу больницу, и превратят нашу жизнь в хаос! Мы не хотим Анархии! Нет, район для бродяг должно построить рядом с городом, достаточно большим, чтобы принять в себя новых граждан. Это должен быть город с развитой инфраструктурой. Ворчестер, или лучше Бирмингем! Наш посыл Малвернским депутатам очень прост: «не смейте перекладывать свою ответственность на наши плечи. Мы может быть и живем в деревне, но мы не деревенщина, и нас не так легко обвести вокруг пальца!» – Гвендолин Бенедикс с улыбкой смотрела на аплодирующих ей людей. Так замерзший путник смотрит на костер.

– Я терпеливый человек. – Сэмюэль Суинярд широко расставил ноги. – Терпеливый и терпимый. Я фермер, и я горжусь этим; мы фермеры никогда не шумим из-за чепухи. (по залу пробежала волна доброжелательного бормотания). Я вовсе не говорю, что я против строительства района для цыган. Я был бы за, если бы речь шла о чистых цыганах. Мой отец Эйб, бывало, нанимал нескольких чистых цыган себе на ферму, они помогали ему собирать урожай. И они работали очень хорошо, они действительно трудились. Темнокожие, как негры, с зубами крепкими, как у лошадей, эти люди всегда зимовали в Чилтернсе, еще со времен потопа. За ними нужен глаз да глаз. Они могут быть хитрее самого Дьявола. Во время войны они переодевались в женские платья и сбегали в Ирландию, только чтобы избежать призыва. С чистыми цыганами все было просто – с ними ты хотя бы знал, кто они и чего от них можно ожидать. Но большинство из тех, кто сегодня называет себя цыганами, на самом деле просто бездельники, бродяги и преступники, которые не смогли бы опознать чистого цыгана, даже если б он вылетел у них из… («Из задницы, Сэм, из задницы», – крикнул Исаак Пай, и задние ряды засмеялись)… из носа, Исаак, из носа! Все эти битники, хиппи, жестянщики, которые любят называть себя «цыганами» в надежде получить милостыню! В надежде получить хоть что-то от комитета соц.защиты. И теперь они ждут не дождутся, чтобы оттяпать у нас нашу землю. Почему бы мне не назвать себя цыганом? – Думают они. – Ведь тогда я задарма получу все это. Мне даже работать не надо! Потому что, если б я хотел…

Сработала пожарная сигнализация.

Сэмюэль Суинярд поморщился, он был явно раздражен. Не напуган, потому что бояться было нечего, ведь настоящей пожарной тревоги у нас не бывает, только учебные тревоги. Одна учебная тревога была у нас в школе буквально неделю назад. Нам пришлось прервать урок французского и покинуть школу. Мы не очень-то торопились, поэтому, когда мы собрались на игровой площадке, мистер Уитлок стал орать на нас: «Вы все сгорели! До хрустящей корочки! Большинство из вас! Вы все в ожогах! Вы изуродованы на всю жизнь». Мистер Карвер сложил ладони рупором и прокричал: «Что ж, зато Николас Бритт теперь не единственный из нас, кто изуродован на всю жизнь!»

Но сегодня, в сельском клубе пожарная тревога не хотела замолкать.

Люди вокруг стали возмущаться: «Это нелепо!» и «Может быть, кто-нибудь все-таки выключит эту вопилку?» Гвендолин Бенедикс что-то сказала мистеру Каслу, он приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать, и спросил: «Что?» Гвендолин Бенедикс повторила. «Что?»

Несколько людей поднялись со своих мест и стали беспокойно озираться.

С задних рядов послышались вопли: «ПОЖАР!»

Актовый зал стал похож на котел, наполненный кипящей паникой.

Горячие крики и раскаленные визги слышались отовсюду.

В воздухе летали стулья.

– Цыгане подожгли деревню!

Потом погас свет.

– Выходим! Выходим!

В этой чудовищной темноте отец схватил меня и сунул себе за пазуху и застегнул куртку (бегунок его молнии упирался мне в нос), словно я был младенцем. Он стоял на месте, прямо в середине прохода. Я чувствовал запах дезодоранта, исходящий у него из подмышек. Кто-то ударил меня ботинком в голень, пробегая мимо. Зажегся огонек запасного выхода. В его тусклом сиянии я видел мистера Ридда, толкающего дверь.

– Закрыто! Проклятая дверь закрыта!

Отец Уилкокса грубо расталкивал людей, стоящих у него на пути.

– Выбейте окна! Выбейте гребанные окна!

Только Кит Харрис был спокоен. Он смотрел на толпу так же, как отшельник смотрит на лес. Кто-то порвал жемчужное ожерелье Колетт Тарбот, и белые жемчужины поскакали по полу, людям под ноги.

– Ты сломаешь мне руку!

Сотни людей, толкались, разлетались и падали, как кегли. Толпа – это самое опасное животное.

– Все хорошо, Джейсон. – Отец сжимал меня в своих объятиях так сильно, что я с трудом дышал. – Я держу тебя.

Дом Моранов (это вообще-то два дома, два сколоченных вместе коттеджа) такой старый, что туалет у них находится на улице. Но я стараюсь туда не ходить, если я хочу писать, я иду в поле, там свежее. Сегодня я вышел из автобуса вместе с Дином на остановке «Даггерский тупик», мы собирались пойти к нему и поиграть в компьютер Sinklair ZX Spectrum 16k. Но его сестра, Келли, сегодня утром случайно села на компьютер, поэтому мы не смогли загрузить ни одной игры. Келли работает в мармеладной лавке «Pic’n’Mix» в супермаркете «Вулворт», поэтому любая вещь, на которую она садится, обречена.

Тогда Дин предложил пойти к нему в комнату и поиграть в «Операцию». Стены в комнате Дина обклеены плакатами футбольного клуба «Вэст Бромвич». Эта команда вечно плетется в хвосте турнирной таблицы, но Дин и его отец упорно болеют за нее. «Операция» - это игра, в которой ты должен с помощью специальных щипцов вытаскивать пластиковые кости из тела пациента. Если коснешься щипцами самого пациента, то у него в носу загорается красная лампочка, и ты теряешь ход. Мы с Дином пробовали переделать игру, мы вставили в нее огромную батарейку, мы хотели усложнить правила, чтобы при каждом случайном касании «пациента» игрока било током. Но вместо этого мы убили «пациента», его красный нос перестал зажигаться. Дин не расстроился, он сказал, что и так уже давно устал от этой игры.

Мы соорудили безумное гольф-поле из досок, старых водосточных труб и подков в заброшенном саду. Зловещие кривые поганки гроздями росли на пне. Лунно-серый кот смотрел на нас с крыши сортира. В заваленном хламом сарае мы нашли две клюшки, но – ни одного мячика. Еще мы нашли сломанный ткацкий станок и ржавый остов мотоцикла.

– А давай позырим в колодец? – Предложил Дин.

Колодец накрыт крышкой от мусорного бака. Сверху на крышке – стопка кирпичей; это меры предосторожности на случай, если младшая сестра Дина, Максин, решит в него упасть. Мы убрали кирпичи, один за другим.

– Иногда тихими безлунными ночами я слышу оттуда голос тонущей девочки.

– Ну конеееечно, Дин.

– Клянусь! Клянусь могилой моей бабушки! В этом колодце утонула маленькая девочка. На ней была эта дурацкая многослойная юбка, и поэтому она пошла ко дну раньше, чем кто-то успел спохватиться.

Описание Дина было слишком детальным, чтобы оказаться ложью.

– Когда? – Спросил я.

Дин убрал последний кирпич.

– Давным давно.

Мы посмотрели в колодец. Наши лица отразились в дрожащем зеркале воды. Внутри было тихо и прохладно, как в могиле.

– Там глубоко?

– Не знаю. – Слова упали вниз, в колодец, и эхо подбросило их обратно. – Однажды мы с Келли привязали свинцовый грузик к леске и стали опускать его, мы опустили его на пятьдесят метров, и даже после этого он так и не достиг дна.

Одна лишь мысль о падении в этот колодец заставила мою мошонку сжаться.

Сырые октябрьские сумерки сгустились вокруг колодца.

– Ма-ма! – Голос тонкий, словно урчание котенка, раздался изнутри, и мы дали деру. – Я НЕ УМЕЮ ПЛАВАТЬ!

Я кажется обкакался. Господи, я обкакался.

Мистер Моран истерически смеялся.

– Па-ап! – Проворчал Дин.

– Простите, ребят, я просто не мог устоять! – Мистер Моран вытер глаза. – Я вышел, чтобы посадить нарциссы, и услышал ваш разговор, и просто не мог устоять!

– Ты бы так не смеялся, – сказал Дин, закрывая колодец крышкой, - если б это случилось с тобой.

Отец Дина устроил соревнования по пинг-понгу. На кухонном столе он установил книги корешками вверх – это была «сетка». И в качестве ракеток мы тоже использовали книги – детские, издательства «Божья коровка» (моей ракеткой была книжка «Эльфы и башмачник», Моран играл «Румпельштильцхеном». Мы выглядели как дебилы, особенно мистер Моран, который играл, прижимая к груди банку «доктора Пеппера» («др.Пеппер» на вкус как газированный сироп от кашля)) Это было очень весело. Гораздо веселее, чем смотреть телевизор. Младшая сестра Дина, Максин (они называют ее «Мини-Макс»), следила за счетом. Потом мама Дина вернулась с работы (она работает в доме престарелых на Малверн Роуд), оглядела нас, сказала «эх, Фрэнк Моран» и разожгла огонь в печи. И в доме почему-то сразу запахло жареным арахисом. Мой отец говорит, что печь в доме – это прошлый век, и вообще с ней слишком много заморочек, но отец Дина другого мнения: «Н-когда нэ покупай дом бэз пэчи», – обычно говорит он с шотландским акцентом.

Миссис Моран собрала волосы в пучок на затылке и заколола их вязальной спицей. Она в первой же партии обыграла меня 21-7, но после этого бросила игру и стала вслух читать «Малвернский вестник»:

ЖЖЕНЫЙ ХЛЕБ СТАЛ ПРИЧИНОЙ ПОГРОМА В СЕЛЬСКОМ КЛУБЕ!

«Жители Блэк Свон Грин узнали, что дым-таки бывает без огня. В среду заседание Кризисного Комитета, посвященного проблеме строительства «Цыганского» района в Хайк Лэйн, было прервано включившейся пожарной тревогой, которая вызвала массовую истерику…» м-а-ама дорогая! (сама по себе статья вовсе не была смешной, но миссис Моран читала ее, изображая одновременно диктора новостей и деревенского дурачка, и мы с Дином просто писались со смеху) «Приехавший пожарный наряд выяснил, что тревога сработала из-за тостера. Четыре человека получили травмы в результате давки. Свидетель, Джеральд Касл…» Это ведь твой сосед, да, Джейсон? «… сообщил корреспонденту, цитирую: «Это чудо, что никто не пострадал». Ой, извините, наверно, не стоит смеяться над этим. Это ведь совсем не смешно, правда. Там действительно началась давка, Джейсон?

– Да, мы были там с отцом. Сельский клуб был забит до отказа. А вы разве не ходили?

Мистер Моран словно окаменел, когда я задал этот вопрос.

– Сэм Суинярд приходил, выпрашивал мою подпись, но я вежливо отказал ему. – Наш разговор явно уходил не в то русло. – Ну и как, Джейсон, их дебаты произвели на тебя впечатление?

– Все были настроены против лагеря.

– Ох, не сомневаюсь! Эти ребята готовы молча наблюдать за тем, как эта тварь с Даунинг Стрит разбирает на части страну! Но как только дело касается цен на их собственные дома, они собирают свой кризисный комитет быстрее, чем любая революционная организация. (* «тварь с Даунинг Стрит» – это Маргарет Тетчер. На Даунинг стрит-10 в Лондоне располагается резиденция премьер-министра*)

– Фрэнк, – сказала миссис Моран, подразумевая: «притормози».

– А что? В моих жилах течет цыганская кровь, и я не стыжусь этого. И я не против того, чтобы Джейсон об этом знал! Видишь ли, Джейсон, мой дед был цыганом. Вот почему мы не пошли на собрание. Цыгане, конечно, не святые, но и не проклятые тоже. Они не лучше и не хуже наших фермеров, почтальонов и продавцов. И я считаю, что они имеют такое же право на жизнь, как и все остальные.

Я не знал, что сказать, поэтому просто кивал.

– Ну, полно ворчать. Одним ворчаньем сыт не будешь. Лучше помогите мне накрыть на стол. – Миссис Моран поднялась из кресла.

Мистер Моран достал газету «Кроссворды». На обложке «Кроссвордов» всегда помещают фотографии женщин в бикини, но внутри – ничего неприличного вы не найдете. Пока кухня наполнялась запахом окорочков и грибов, мы с Дином и Максин убирали с обеденного стола стопки книг, служивших нам сеткой во время игры в пинг-понг. Я стал помогать Дину сервировать стол, потому что не хотел возвращаться домой. Ящик для столовых приборов у Моранов – это сущий бардак: все свалено в кучу – вилки, ложки, ножи.

– Если хочешь, можешь поужинать с нами, Джейсон? – Мама Дина чистила картошку. – Келли звонила мне на работу. Она сегодня ужинает в какой-то кафешке с друзьями, у кого-то из них день рожденья, так что у нас за столом есть одно свободное место.

– Давай, – поддержал ее отец Дина, – позвони маме и скажи, что останешься подольше.

– Нет, мне лучше пойти домой. – Вообще-то я бы с радостью остался, но маму удар хватит, если она узнает, что я позволил себе есть где-то помимо дома. Отец тоже обычно изображает из себя злого полицейского, словно поужинать в гостях – это серьезное преступление. Хотя сам он в последнее время обедает в Оксфорде гораздо чаще, чем дома. – Но все равно спасибо.

На землю опустились сумерки, и туман рессеялся. В конце недели часы надо будет переводить на час назад, на зимнее время. Я знал, что мама скоро вернется из Челтенгэма, и все же решил не спешить. Я выбрал длинную дорогу – мимо магазина мистера Ридда. Так меньше шансов наткнуться на шайку Росса Уилкокса. Но стоило мне пройти мимо ворот церкви Святого Гавриила, как прямо на пути возникли какие-то ребята – они вышли из двора дома Колетт Тарбот. Это плохо.

Ох, это очень плохо. Я увидел Росса Уилкокса, Гарри Дрейка и еще десять или пятнадцать пацанов. Среди них были даже старшеклассники: Пит Рэдмарли и братья Туки. Между ними разразилась война. Каштаны были пулями, а опавшие яблоки и груши – тяжелой артиллерией. Всю эту амуницию мальчишки держали в своих свитерах, за пазухой. Желудь пролетел рядом с моим ухом. Раньше я бы просто присоединился к «войнушке», встал на сторону самых крутых ребят и поучаствовал бы в перестрелке, но – это было раньше. Сейчас, я думаю, если они меня заметят, кто-нибудь крикнет: «А-т-т-такуем Т-т-т-тейлора!», и обе команды забросают меня грушами насмерть. А если я попытаюсь сбежать, то для них это будет еще большее удовольствие – как охота на лису.

Я зашел в старое автобусное депо, пока они не заметили меня. Давным давно все автобусы Малверна, Аптона и Тэксберри останавливались здесь на ночь, но потом грохнул кризис, и большую часть маршрутов отменили, и теперь все автобусы стоят заброшенные и разрисованные графиттчиками. Один из «снарядов» ударился об землю рядом с дверным проемом, и я вдруг понял, что загнал себя в ловушку: армия Пита Рэдмарли отступала именню сюда, и шайка Росса Уилкокса преследовала их. Я выглянул и увидел, как одно из подгнивших яблок врезалось точно в голову Хлюпику и буквально разлетелось на кусочки. Уже через секунду отступающие зайдут сюда и найдут меня. Быть уличенным в попытке спрятаться – нет ничего унизительней.

Хлюпик стер ошметки яблочной мякоти с глаз и посмотрел на меня.

Испугавшись, что он меня выдаст, я приложил палец к губам.

Изумление на его лице сменилось ухмылкой. Он тоже приложил палец к губам.

Я выбежал из депо с такой скоростью, словно мною выстрелили из пушки. У меня не было времени искать путь к остступлению, поэтому я просто запрыгнул в кусты. Удача как всегда отвернулась от меня – это был остролист! Я оказался в центре самого колючего из всех возможных кустов. Я был весь в порезах, особенно на шее и на заднице, и все же ни один порез не жжется так же сильно, как жжется унижение. И – чудо из чудес! – никто не преследовал меня. Бой проходил так близко от моего укрытия, что я слышал, как Саймон Синтон бормочет себе под нос указания. Автобусное депо – мое прошлое укрытие – теперь превратилось в бункер одной из воюющих сторон.

– Эй, полегче, Крум, это, блин, больно вообще-то!

– Ой, правда? Бе-е-едненький! Прости меня, Робин, малыш! Мне та-а-ак жаль!

– Давай, пацаны! Покажем им, кому принадлежит эта деревня.

– Убьем их! Разорвем их на части! Утопим нафиг! Похороним!

Войско Пита Рэдмарли перегруппировалось. Бой продолжался – ожесточенный, и при этом абсолютно равный. Воздух был наполнен летящими снарядами и криками радости, сопровождавшими каждое точное попадание. Уэйн Нэшенд стал подбирать яблоки с земли буквально в метре от моего укрытия. Похоже, война снова двигалась в мою сторону. И все, что мне оставалось, – бежать в лес.

Лес был тихий и нечеткий как сон. Длинные листья папоротников били меня по лбу и хватались за карманы. Никто не знает, что ты здесь, шептали деревья, голые и черные в ожидании зимы.

Дети, над которыми издеваются хулиганы, обычно стараются быть неведимками, чтобы лишний раз не попадаться на глаза обидчикам. Заики стараются быть невидимками, чтобы кто-нибудь не дай бог не узнал, что они заики. Дети, чьи родители ругаются, стараются быть невидимками, чтобы не стать причиной очередной ссоры.

Джейсон Тейлор, Тройной Невидимка. Даже я сам в последнее время почти не вижу Джейсона Тейлора, точнее, вижу его так редко (иногда в зеркале, перед сном, или когда пишу стихи), что уже сомневаюсь в его существовании. Но здесь, сейчас, в лесу, я был собой – я перестал быть неведимкой. Кривые ветки, узловатые корни, лесные тропы, земляные валы, озеро, промерзающее до дна в январе, коробка из-под сигар, спрятанная в кроне платана, того самого, где мы когда-то собирались построить наш «дом-на-дереве», и эта тишина, лесная тишина, наполненная птицами и хрустом веток, и еще – колючие папоротники и всякие секретные места, которые видны лишь одинокому путнику.

Время в лесу старше и мудрее, чем время в часах. В голове у меня светились тысячи возможностей, они были похожи на звездное небо. Ведь в лесу нет границ и заборов. Лес – и есть и граница и забор. Не бойся. В темноте ты видишь лучше. Я бы с радостью работал в лесу. Друиды сегодня уже вымерли, но зато «лесник» - вполне себе профессия. Я мог бы работать лесником во Франции. Деревьям не важно, заика ты или нет. Деревья принимают тебя таким, какой ты есть.

Это «друидное» чувство так взволновало меня, что я захотел в туалет. Я вырыл небольшую ямку плоским камнем в толстом слое палой листвы, снял штаны и сел на корточки. На самом деле это довольно клево – посрать в лесу, прям как пещерный человек. Мои какашки с тихим шелестом падали на сухую листву. Срать, сидя на корточках, гораздо легче, чем в туалете. (только одна вещь мешала мне по-настоящему насладиться процессом – навозные мухи. Я боялся, что они сядут мне на задницу и отложат яйца в прямую кишку. Потом их личинки вылупятся и доберутся до моего мозга. Мой двоюродный брат, Хьюго, сказал мне, что такое уже однажды случилось с одним мальчишкой в Америке, его звали Акрон Огайо (*Акрон – город в штате Огайо*)).

– А это нормально – разговаривать с самим собой в лесу? – Громко сказал я, просто чтобы услышать свой голос.

Я услышал пение птицы – так близко, словно она зависла прямо у меня над ухом; и пение ее было похоже на звуки флейты внутри стеклянной банки. Если б я только мог остановить это мгновение, забраться в эту банку, окунуться в ее музыку, я бы остался там жить, и никогда не выходил бы из нее.

Но у меня затекли ноги, и я пошевелился. И неизвестная птица испугалась и исчезла – она улетела в свой мир веток и мгновений.

Я вытирал задницу охапкой листьев, когда перед глазами у меня возникла эта гиганская собака, этот бело-коричневый волк. Это чудовище выпрыгнуло из зарослей папоротника.

Я был уверен, что оно убьет меня.

Но монстр спокойно взял в зубы мой адидасовский рюкзак и рысцой побежал по тропе, удаляясь.

Это всего лишь собака, дрожал внутри меня Червяк, она ушла, все хорошо, мы в безопасности.

Тяжелый стон, похожий на стон мертвеца, вырвался из моей глотки. Шесть рабочих тетрадей, включая тетрадь мистера Уитлока, плюс три учебника. Все это пропало! Что я скажу учителям? «Я не принес домашнюю работу, сэр. Собака украла ее». Мистер Никсон заставит меня ходить с тростью, чтобы наказать меня за столь «оригинальную» отмазку.

Было уже слишком поздно, и все же я вскочил на ноги и начал преследование. Мой незастегнутый ремень болтался в паху, мои штаны сползли, и, наступив на штанину, я неловко рухнул на землю. Сухие листья набились мне в трусы.

Мне ничего не оставалось, кроме как бежать по тропе и искать среди черных осенних пейзажей белые пятна – собачью спину. Мистер Уитлок замучает меня своими саркастичными шуточками. Мистер Коскомби будет в бешенстве. А недоверие мистера Инкберроу будет таким же несгибаемым, как и его линейка. Черт, Черт, Черт! Сначала ученики повесили на меня ярлык червяка, а теперь еще и учителя будут думать, что я идиот. «Какого черта ты делал в лесу в такое время?»

Что это было – сова?

Здесь, поблизости, на склоне была поляна; я знал о ней, мы с пацанами здесь когда-то играли в войну. Мы относились к этому довольно серьезно, играли по всем правилам: с пленными, мирными договорами и флагами, которые нужно выкрасть с базы противника (флагом обычно служил носок, насаженный на палку), и с правилами, напоминавшими что-то среднее между пятнашками и дзюдо. Наша война была гораздо более изощренной и интересной, чем та, в которую играют неудачники из Малверн Роуд. Когда полевые командиры набирали себе команды, меня брали одним из первых, потом что я очень быстро бегаю и могу легко вскарабкаться на любое дерево. Эх, вот были времена! Как же круто было! Занятия спортом в школе – это совсем другое. В спорте ты не можешь перевоплотиться в кого-то, кем ты не являешься. Но, к сожалению, игра в войну сегодня не в почете. Мы, кажется, были последними, кто играл в нее. Сейчас, с каждым годом тропинок в лесу становится все меньше: одни зарастают колючими растениями, другие – колючей проволокой (чертовы фермеры). Дороги, они такие. Они просто исчезают, если по ним никто не ходит. Сегодня родители уже не позволяют детям бегать по лесу, после того, как стемнеет. Недавно где-то рядом с Глочестерширом, был убит мальчик, разносящий газеты, Карл Бриджвотер. Полиция нашла его тело в лесу.

Мысль о смерти Карла Бриджвотера напугала меня. Чуточку. Убийца скорее всего просто перенес его тело в лес, чтобы спрятать. Не думаю, что кто-то будет поджидать свою жертву здесь – это попросту глупо. Лес в Блэк Свон Грин – это не Шервудский лес и не Вьетнам, тут не так уж много гуляк. Все, что мне нужно сейчас, это найти путь домой – я могу повернуть назад, или просто двигаться вперед до тех пор, пока не дойду до полей.

Ага, без рюкзака.

Дважды я видел белые пятна вдали и думал, Собака!

В первый раз это была береза, во второй раз – старый пакет.

Это безнадежно.

Я вышел кромку карьера. Я совершенно забыл о нем с тех пор, как перестал играть в войну. Карьер не глубокий, и все же упасть в него было бы больно. Он был похож на трехступенчатый бассейн с дорогой в дальней части, ведущей в сторону Хайк Лэйн. Или Пиг Лэйн? Я с удивлением заметил огоньки внизу и услышал голоса. Я насчитал пять или шесть грузовиков, плюс дома на колесах, загон для лошадей, старый, раздолбанный «Хиллман-вэн» и мотоцикл с коляской. На дне карьера гудел генератор.

Это должно быть цыгане.

Под каменной насыпью, прямо у меня под ногами горел тусклый, как будто грязный костер, и семь или восемь человек сидели вокруг. И собаки.

Но пса, который меня обокрал, я пока не видел. И рюкзака своего – тоже. И все же я был уверен, что он где-то здесь.

Только одна проблема: как это будет выглядеть, если мальчишка, живущий в доме с четырьмя спальнями на Кингфишер Медоус, сейчас спустится к цыганам и обвинит их в том, что их собака украла его вещи?

У меня не было выбора.

Но как я мог? Я ведь ходил в сельский клуб на собрание Кризисного Комитета. И теперь мой рюкзак у них. В конце концов, я решил, что нужно спуститься к ним по главной дороге, чтобы они не решили, что я шпионю за ними.

– Чего это ты тут разнюхиваешь, а?

Если после шутки отца Дина Морана возле колодца я получил сразу пять инфарктов, то после этой фразы – все десять. Мрачное кривоносое лицо появилось из темноты. Он был в ярости.

– Нет, - я говорил умоляющим голосом, – я просто подумал… – но закончить фразу я не успел, я сделал шаг назад.

И упал.

Камни катились вниз по склону, и я катился с ними, вниз и вниз (это будет удача, если ты сломаешь только ногу, сказал мой Нерожденный Брат Близнец) и вниз и вниз («Мля!» и «смотрите!» и «СМОТРИТЕ!» кричали люди) и вниз и вниз и (караван, костер, ключица) дыхание сбилось, легкие словно захлопнулись, когда я рухнул, наконец, на дно.

Собаки яростно лаяли в нескольких дюймах от моего лица.

– А НУ ОТОШЛИ, ТУПЫЕ ШАВКИ!

Мелкие камни и ошметки грязи все еще сыпались на меня сверху.

– Так, – прохрипел голос, – а этот откуда свалился?

Это было, как в сериале, когда герой просыпается в больнице, открывает глаза и видит плывущие, размытые лица. Но – гораздо страшнее, ведь я был не в больнице, я был в темноте, на дне карьера. Мое тело ныло сразу в двадцати местах. Но боль была тихой, и я подумал, что все-таки смогу ходить. Перед глазами все вертелось, словно я сидел внутри стиральной машины, в режиме отжима.

– Паренек рухнул с обрыва!

Все новые люди появлялись в свете костра. Они смотрели на меня подозрительно и даже враждебно.

Старик заговорил на иностранном языке.

– Нет, мы не будем его х-ронить! Он не со скалы упал!

– Все в порядке, – во рту у меня был песок, – я в порядке.

– Ты можешь встать, пацан? – Спросил один из них.

Я попытался, но земля у меня под ногами все еще дрожала.

– Да ты на ногах не стоишь, – прохрипел голос, – Тащи свою задницу к костру. Так, помогите мне…

Две руки поддержали меня и помогли дойти до костра. В одном из домов на колесах открылась дверь, и на улицу вышли две женщины в фартуках, мать и дочь. Из дома доносились звуки телевизора – новости. Обе женщины выглядели очень сурово. Одна из них держала на руках младенца. Дети толпились и толкались, каждый хотел посмотреть на меня. Они выглядели еще более дикими и жестокими, чем любой ребенок из моей школы, даже более жестокими, чем Росс Уилкокс. Дожди, холода, царапины, хулиганы, домашка – дети цыган не знают таких проблем.

Один из мальчишек сидел у костра и ковырял ножом какой-то кусок резины. Он вел себя так, словно меня здесь нет. Лезвие его ножа двигалось быстро и иногда ловило блики костра. Длинные волосы скрывали пол его лица.

Я посмотрел на хриплого старика – это был точильщик ножей. Это немного успокоило меня. Хотя с другой стороны: когда он стоял у меня на пороге – это одно, но когда я свалился ему на голову – совсем другое.

– Простите… спасибо, но мне лучше идти.

– Я поймал его, Бакс! – Мальчишка с кривым носом скользил вниз по насыпи, словно на лыжах. – Но этот идиот упал! Я его даже тронуть не успел! Он сам! Хотя, наверно, надо было толкнуть его! Он шпионил за нами, сучонок!

Точильщик ножей посмотрел на меня.

– Ты вряд ли сможешь уйти, дружок. Ты с трудом на ногах стоишь.

– Наверно, это прозвучит… (Палач заблокировал «странно»)… необычно, но я повернул в лес, когда шел мимо церкви Святого Гавриила, и я просто решил (Палач схватил «сесть»)… отдохнуть, и вдруг этот пес (Господи, это звучало так убого)… этот огромный пес взял мой рюкзак и убежал. (на их лицах не было ни единого намека на сочувствие). В том рюкзаке все мои учебники и тетрадки. – Палач заставлял меня подбирать слова, и я выглядел как лжец. – Потом я побежал за псом, ну, я пытался догнать его, но стало темно и тропа, ну, вроде как привела меня… – Я большим пальцем показал себе через плечо. – Туда, на край карьера. И я увидел вас, но я не шпионил (даже младенец смотрел на меня с недоверием) Это правда, я просто хотел вернуть свой рюкзак.

Длинноволосый парень продолжал строгать.

– Зачем ты вообще пошел в лес? – Спросила женщина.

– Я прятался. – Только правда могла спасти меня.

– Прятался? – Спросила ее дочь. – От кого?

– От мальчишек.

– А что ты им такого сделал? – Спросил кривоносый пацан.

– Ничего. Я им просто не нравлюсь.

– Почему?

– Откуда я знаю?

– Ты знаешь. Я уверен, ты знаешь.

Конечно же, я знал.

– Я не один из них. Вот почему. Они считают, что этого достаточно, чтобы ненавидеть.

Я почувствовал влажное тепло на ладони – собака лизала мне руку. Мужчина с зачесанными назад волосами и бакенбардами хмыкнул и сказал старику:

– Ты бы видел свое лицо, Бакс! Когда этот парень покатился по склону! Прямо из ниоткуда!

– Дыа, я был бледен, как грех! – Старик бросил пивную банку в костер. – И знаешь что, Клем Остлер? Я этого не стыжусь. Я думал, что это мертвяк приковылял к нам прямо из могильника. Или, что чертовы гринго бросают в карьер старые холодильники и печки, совсем как в прошлый раз, в Першоур-вэй. У меня чуйка на такую фигню хорошо фурычит (или у цыган проблемы с произношением, или они просто изобрели новые слова для старых понятий). И то что этот мелкий (он подозрительно кивнул на меня) шарится тут, еще раз подтверждает мою правость.

– Скажи, а ты не думал, просто попросить? – Точильщик ножей повернулся ко мне. – Если ты уверен, что твой рюкзак у нас, ты мог просто прийти к нам.

– Или ты думал, что мы подвесим тебя на вертеле над костром? – Женщина скрестила руки на груди. Руки толстые, как высоковольтные провода. – Ага, мы ведь цыгане, мы дикари, и любим варить суп из бледнолицых на ужин! Так тебе казалось, да?

Я пожал плечами, не в силах найти ответ. Длинноволосый все еще строгал ножом свой кусок резины. Пахло костром и жженым маслом, телами и сигаретами, сосисками и фасолью, сладостями и навозом. Эти люди живут гораздо более свободной жизнью, чем я, но в моей жизни больше комфорта, и еще я, скорее всего, проживу гораздо дольше, чем они.

– Допустим, мы поможем тебе найти твой рюкзак, – сказал мужчина, сидящий на троне из покрышек, – что ты сможешь дать нам взамен?

– Мой рюкзак у вас?

– Ты обвиняешь моего дядю в воровстве? – Закричал кривоносый пацан.

– Спокойно, Эл. – Точильщик ножей зевнул. – Он б-зобиден, ты же видишь. И он может заслужить чуточку наш-го д-верия, рассказав нам о том, что произошло в сельском клубе в среду. Н-сколько я знаю, Совет Малверна р-шил построить «постоянный рай-н» для нас в Хайк Лэйн. И п-ловина ж-телей Блэк Свон Грин пр-шла в клуб, чтобы обс-дить этот вопрос, они н-бились туда, как сардины.

Только честность могла спасти меня.

– Да, людей было очень много.

На лице у точильщика ножей появилась улыбка, словно он выиграл спор.

– Ты т-же там был, да? – Спросил тот, кого звали Клем Остлер.

Я колебался.

– Отец взял меня с собой. Но собрание было прервано из-за…

– И много ты про нас узнал?

– Не много. – Это был самый разумный ответ.

– Бледнолицые! – Клем Остлер закатил глаза так, что только белки были видны. – Эти гринго ни хрена про нас не знают. А те, кого они зовут «экспертами», знают еще меньше чем ни хрена.

Старик Бакс кивнул.

– Семья Мерси Ватта п-реехала в т-кой «оф-циальный район» в Севенокасе. Арендная плата, очереди, списки, надзиратели. Не с-мое дружелюбное м-сто на свете.

– Эт пр-сто смешно! – Точильщик ножей ткнул пальцем в сторону костра. – Мы не с-бираемся жить в этих лагерях. Они строят их не ради нас, а р-ди с-бя. Это все из-за н-вого з-кона.

– Какого закона? – Спросил кривоносый мальчишка.

– Если Совет не выполнит норму по строительству п-стоянных районов для нас, то по закону мы можем с-литься где захотим. Поэтому Совет хочет п-строить «сп-циальную зону», и т-гда легавые по закону смогут сгонять нас с наших мест и силой тащить в п-стоянный район, как в конц-лагерь. И только об этом они и беспокоятся. Добрыми намерениями здесь и не пахнет.

– Тебе рассказали об этом на собрании в клубе, а? – Сердито спросила женщина с ребенком.

– Сначала они свяжут нам руки законами, – Клем Остлер не дал мне ответить, – потом силой заставят н-ших д-тей ходить в школу, превратят их в тихих, п-слушных д-рачков – Да-сэр, Нет-сэр, Спасибо-за-покупку-приходите-еще-сэр. А потом и нас превратят в ди-диотов, заставят жить в кирпичных домах, в этих склепах. Они п-таются стереть нас с лица Земли, как Адольф Гитлер. Но действуют более осторожно, более мягко.

– «Ассимиляция», – кривоносый мальчишка уставился на меня, – вот как называют это социальные работники, а?

– Я, – я пожал плечами, – не знаю.

– Что, уд-влен, что какой-то там цыган знает такое сложное слово? Ты м-ня не узнал, а? А вот я-то отлично т-бя п-мню. Мы, цыгане, не з-бываем лиц. Мы вместе учились в н-чальной школе. Нашу чительницу звали то ли Фрогмартин, то ли Фигмортин, что-то типа того. Ты уже тогда заикался. Мы играли в эту игру, помнишь? В «Палача».

В моей памяти всплыло его имя:

– Алан Уолл.

– Да, это мое имя. Вспомнил меня, заика.

Что ж, лучше быть «заикой», чем «шпионом».

– Что ос-бенно бесит м-ня в этих гринго, – женщина зажгла сигарету, – так это то, что они смеют н-зывать нас грязными, хотя сами при этом ходят в туалет в той же комнате, в к-торой моются! И всегда используют одни и те же ложки и чашки и воду в ванной и не выбрасывают свой мусор на природу, нет, они хранят свои отходы в коробках, – ее передернуло от отвращения, – в своих домах.

– Еще они спят со своими д-машними ж-вотными. – Клем Остлер показал пальцем на костер. – И ладно бы с собаками, но кошки! Блохи, грязь, мех, и все это в одной кровати. По-твоему это н-рмально, а, заика?

Я задумался вот о чем: цыгане считают нас недолюдьми, и главный наш грех – это наша непохожесть на них.

– Ну, некоторые люди позволяют своим домашним животным спать на своей кровати, но…

– Или вот еще, – Бакс плюнул в огонь. – Гринго не женятся на одной женщине на всю жизнь, нет. Сегодня они меняют жен как меняют машины, н-смотря на все эти их «свадебные клятвы». (Все закивали и зацокали языками. Все, кроме этого длинноволосого мальчишки с ножом. Я стал подозревать, что он или глухой или тупой) Как тот мясник в Ворчестере, он развелся с Бэкки Смит из-за того, что у нее отвисла задница.

– Гринго готовы тр-хать все, что движется, а все, что не движется, они двигают и тр-хают, – сказал Клем Остлер. – Они как собаки во время течки. Не важно – когда и с кем. В машинах, на улице, в мусорных контейнерах, где угодно. И это нас они назвыают «анти-социальными»!

Все посмотрели на меня.

– Пожалуйста, – мне было нечего терять, – скажите, кто-нибудь видел мой рюкзак?

– «Рюкзак»? – Мужик, сидевший на покрышках, ухмыльнулся. – Так вы это теперь называете?

– Ох, да избавьте уже пацана от страданий. – Сказал точильщик ножей.

Мужик, сидевший на покрышках, вдруг извлек из темноты мой адидасовский рюкзак.

– Этот рюкзак? (я выдохнул – это было огромное облегчение) Не благодари, заика! Книги плохому не научат. – Они стали по кругу передавать мой рюкзак из рук в руки, пока он не попал ко мне.

Спасибо, сказал Червяк.

– Спасибо.

– Фриц не слишком избирателен. Тащит домой все подряд. – Мужик на покрышках свистнул, и волк, ограбивший меня, выпрыгнул из темноты. – Это пес моего брата. Он живет со мной, п-ка брат р-шает проблемы с жильем в Киддиминстере. У него ноги грейхаудна и мозги колли! Эх, Фриц, я буду по тебе скучать. Выпусти Фрица за ворота, и он вернется с фазаном в зубах, или с зайцем, и тебе даже не нужно беспокоиться насчет всех этих фермерских знаков «Частная с-бственность».

Длинноволосый парень вдруг поднялся. Все посмотрели на него.

Он бросил мне свою поделку. Я поймал ее.

Это был кусок плотной черной резины. Кусок покрышки, наверно. Он вырезал из нее голову размером с грейпфрут. Это напоминало кукулу вуду, но выглядело просто потрясающе. Такую штуку с удовольствием взяли бы в галерею к моей маме, подумал я. Глаза ее были необычные, словно два углубления в черепе. А рот похож на широкий шрам. Ноздри раздуты, как у напуганной лошади. Если бы страх был вещью, а не чувством, он бы выглядел именно так.

– Джимми, – Алан Уолл рассматривал голову. – Ты превзошел сам себя.

Джимми хмыкнул, ему было приятно.

– Тебе оказали большую честь, – сказала мне женщина. – Джимми не делает их для всякого, кто свалится нам на голову.

– Спасибо, – сказал я Джимми, – Я буду беречь ее.

Лица Джимми я не видел, оно было скрыто за его длинными волосами.

– Это он, Джимми? – Клем Остлер имел в виду меня. – Это он так выглядел, когда падал?

Но Джимми встал и направился к трейлеру.

Я посмотрел на точильщика ножей.

– Можно я пойду?

Точильщик поднял руки.

– Ты не заключенный.

– Но ты ск-жи им, – Алан Уолл ткнул пальцем в сторону деревни, – ск-жи им, что мы не воры, и мы не такие, как они думают.

– Этот пацан может до посинения рассказывать им правду о нас. Они все р-вно не поверят, – сказала девушка, – они не х-тят верить.

Все цыгане смотрели на меня так, словно я был их послом в мир кирпичных домов, высоких заборов и агентов по недвижимости.

– Они боятся вас. Вы правы, они вас не понимают. Если б они… или… это было бы неплохое начало, если б они могли просто посидеть здесь. Погреться возле вашего костра и послушать вас. Это было бы хорошее начало.

Огонь выплюнул струю искр. Искры взвились вверх, сквозь ветки сосен, вверх из карьера, к луне.

– Знаешь, что такое огонь? – Точильщик ножей закашлялся. Это был кашель умирающего человека. – Огонь – это солнце, возвращенное деревом.

Ярмарка

Играла эта потрясная песня «Olive’s Salami» в исполнении Элвиса Костелло и группы «Attractions». Дин что-то крикнул мне, но его крик увяз в музыке, и я переспросил:

– Что-о-о?

– Я не слышу, что ты говоришь! – Крикнул Дин.

Работник ярмарки хлопнул его по плечу и взял с него 10 пенни.

И в этот момент я увидел матовый прямоугольник, лежащий прямо на исцарапанном полу автодрома. На расстоянии вытянутой руки от моей электрической машинки.

Это был бумажник. Я собирался отдать его сотруднику аттракциона, но, заглянув внутрь, увидел фото Росса Уилкокса и Дафны Маддэн. Они позировали, как Джон Траволта и Оливия Нейтрон-Бомб на плакате фильма «Бриолин» (только на заднем плане была не солнечная Америка, а затянутый туманом английский задний двор).

Бумажник Уилкокса был под завязку набит деньгами. Там, наверно, больше пятидесяти фунтов. Это серьезно. Я в жизни никогда не видел такой кучи денег. Я положил бумажник между коленок и огляделся, чтобы убедиться, что никто ничего не видел. Дин кричал что-то Флойду Челеси. Никто из ребят в очереди не обращал на меня внимания.

В голове у меня разразился целый судебный процесс. Обвинение призывало учесть а) тот факт, что это не мои деньги и б) как плохо будет Уилкоксу, как он запаникует, когда поймет, что потерял бумажник. Защита в свою очередь в качестве веских аргументов приводила а) голову мертвой мыши в моем пенале, б) оскорбительные рисунки на доске, изображающие меня, поедающего собственный член и в) бесконечные «эй, Червяк! Как там твои с-с-с-с-с-с-сеансы речевой т-т-т-терапии?»

Судья принял решение за несколько секунд. Я сунул бумажник Уилкокса в карман. Добычу посчитаю позже.

Хозяин автодрома махнул рукой своему подчиненному, сидящему в будке, тот повернул рычаг, и каждый мальчишка на автодроме выдохнул: «ну наконец-то!». Искры посыпались с потолка, электрические машинки ожили, и песня Элвиса Костелло сменилась на песню «Every little thing she does it’s magic» (*«Все, что она делает – чудо», песня группы Police, записанная в 1981 году*) и светофор замигал ослепительно, красным, грейпфрутовым светом, потом переключился на лимонно-желтый, и наконец – на лаймово-зеленый. Моран врезался в меня, он выл, как Зеленый Гоблин, ударивший Человека-паука. Я стал выкручивать руль, чтобы отомстить ему, но вместо этого на полной скорости влетел в Клайва Пайка. Клайв Пайк разозлился и попытался врезаться в меня, все это вылилось в пять минут поворотов, вращений и столкновений – пять минут чистого счастья. И вдруг в меня врезалась машинка Чудо-женщины.

– Упс! – Холли Деблин сидела за рулем и смеялась.

– Ну ничего, я еще отыграюсь! – Крикнул я.

– Ох, бедная я бедная.

Бумажник Уилкокса лежал в моем кармане, я чувствовал его бедром.

И все-таки, что ни говори, автодром – это потрясно.

– Ты и сам прекрасно знаешь, почему тебе нельзя сюда! – На выходе из автодрома я стал свидетелем сцены – хозяин не пускал Уилкокса внутрь. С ним была Дафна, в обтягивающих джинсах и куртке с меховым воротником. Она сунула пластинку «Wrigley’s Permint» в свой вишневый рот. – Так что хватит строить из себя дурачка: «что я такого сделал?»

– Но он должен быть там, на автодроме! – Смотреть на Росса Уилкокса в отчаянии – сплошное удовольствие.

– Да, если ты прыгаешь с машины на машину, то, конечно, есть вероятность, что что-нибудь выпадет у тебя из карманов! Мне плевать если тебя ударит током, все, о чем я волнуюсь – это моя лицензия.

– Просто позвольте нам взглянуть! – Сказала Дафна. – Его отец убьет его.

– И почему мне должно быть не наплевать?

– Тридцать секунд! – Уилкокс был в истерике. – Это все, о чем я прошу!

– Так, слушай, мне нет никакого дела до твоих проблем, мне надо работать.

К тому времени новые мальчишки уже рассаживались по машинкам. Хозяин автодрома захлопнул ворота, едва не придавив Уилкоксу пальцы.

– Упс!

Самый крутой пацан в Блэк Свон Грин растерянно оглядывался в поисках своей шайки. Но вокруг не было никого из знакомых. На ярмарку съехались люди из Тэксберри, Малверна, Першора и прочих городов.

Дафна Маддэн коснулась его руки.

Уилкокс отдернул руку и отвернулся.

Дафна, обиженная, что-то сказала ему.

– Да, это конец света, еще какой конец, тупая ты корова!

Никто не смеет разговаривать так с Дафной. Она отвернулась на секунду, словно эти слова обожгли ее. А потом вдруг ударила Уилкокса прямо в глаз. Мы с Дином аж подпрыгнули на месте.

– Ауч! – Сказал Дин, явно довольный увиденным.

Росс Уилкокс весь аж съежился.

– Я же предупреждала тебя, болван! – Дафна была в бешенстве, я буквально видел, как у нее выросли клыки и когти. – Я предупреждала тебя! Можешь найти себе настоящую тупую корову!

Уилкокс поднес дрожащие пальцы к подбитому глазу.

Дафна развернулась и пошла прочь.

– ДАФНА! – Уилкокс закричал ей вслед, словно герой фильма.

Дафна обернулась, бросила в его сторону высоковольтное: «иди на хер!» и скрылась в толпе.

– Это было прекрасно. – Сказал Дин.

Уилкокс посмотрел на нас, и его бумажник в моем кармане завизжал, умоляя хозяина освободить его. Но Уилкокс не видел нас. Он рванул было за своей бывшей подружкой. Остановился. Обернулся. Потрогал глаз, наверно, проверяя, не идет ли кровь. Потом снова обернулся, и тоже исчез в толпе между двумя аттракционами: «Капитан Экстатик» и «Выиграй Смурфа».

– Ах, мое сердце просто обливается кровью. – Вздохнул Дин, он был счастлив. – Пойдем, найдем Келли. Я обещал присмотреть за Максин.

Когда я проходил мимо аттракциона ВЫБЕЙ-МЕНЬШЕ-20-ОЧКОВ-3-ДРОТИКАМИ-И-ВЫБЕРИ-СВОЙ-ПРИЗ, кто-то позвал меня.

– Ой, ой! Глухой что-ль? – Это был Алан Уолл. – Помнишь меня? А моего дядю Клема?

– Конечно, помню. Что вы здесь делаете?

– А кто, по-твоему, устраивает ярмарки?

– Цыгане?

– Люди Мерси Уоттса. Все это принадлежит им.

Дин был впечатлен.

– Это Дин, и его младшая сестра, Максин.

Алан Уолл просто кивнул Дину. Клем Остлер торжественно вручил Максин детскую вертушку.

– Что надо сказать дяде? – Спросил у нее Дин.

– Спасибо. – Сказала Максин и подула на вертушку.

– Как н-счет партии в дартс? – Спросил Алан Уолл.

– В дартс? Да легко! Меня называют «мистер-всегда-в-яблочко». – Дин положил на прилавок две монеты по 10 пенни. – Одна за меня, вторая – за Джейса.

Но Клем Остлер ладонью отодвинул монеты на край прилавка.

– Никогда не отказывайтесь от подарков цыган, ребята. Или у вас отсохнут яйца. Я не шучу. Ваши яйца действительно могут отвалиться.

Дин попал в 8 первым дротиком, второй дротик угодил в 10. Его третий бросок перебил первые два – он попал в удвоенные 16.

Я как раз собирался бросить свой первый дротик, когда за спиной вдруг раздался голос.

– О, смотрите кто тут у нас. Присматриваете за младшей сестричкой, да?

Гарри Дрэйк, Ант Литтл и Даррен Крум.

Моран вздрогнул. Максин отвела взгляд.

Брось дротики в них, сказал мой Нерожденный Брат Близнец, целься в глазные яблоки.

– Да. Присматриваем. А вам какое нахер дело?

Дрэйк не ожидал этого (слова – это оружие, и твоя победа в бою часто зависит от того, боишься ты или нет собственных слов).

– Ну что ж, продолжай. – Дрэйк быстро пришел в себя. – Бросай. Удиви нас.

Если я брошу, это будет выглядеть так, словно я подчиняюсь его приказам. Но если не брошу, я буду выглядеть, как болван. Мне оставалось лишь одно – притвориться, что Дрэйка не существует. Моя стратегия была проста – я собирался целиться в зону утроения 20-ти, ведь по краям от нее находились самые маленькие цифры - 5 и 1. Мой первый дротик попал в 5. Быстро, пока Гарри Дрэйк не успел открыть свою пасть, я швырнул второй дротик и угодил в удвоенную 5.

Мой третий дротик попал точно в единицу.

– Победитель! – Клем Остлер закричал на всю площадь.

– Да, конечно! Он – прирожденный победитель. – Ухмылялся Ант Литтл.

– Прирожденное посмешище. – Сказал Даррен Крум, шмыгнув носом.

– А вы, шпана, сегодня уже пять раз играли, – Сказал ему Клем Остлер. – И, н-сколько я помню, просрали все свои попытки.

Гарри Дрэйк не посмел послать на хер работника ярмарки. Он знал, что у этих работников свои законы, не похожие на наши.

– Ты можешь выбрать приз, Макс, если хочешь. – Сказал я.

Максин посмотрела на Дина. Дин кивнул.

– Ну, если Джейс разрешает.

– Жалко, что ты не можешь выиграть здесь друзей, Тейлор. – Гарри Дрэйк не мог уйти молча – он хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.

– А мне много и не надо.

– «Много» – это сколько? Больше нуля?

– «Много» – это достаточно.

– Да? Кто, например? Кроме этого педика, Морона? – Прошипел Ант Литтл.

Если ты говоришь правду, твои слова становятся оружием.

– Вы их не знаете.

– Д-д-д-а, Т-т-т-тейлор? – Гарри Дрэйк исользовал старую добрую шутку с заиканием. – Этт-т-т-то п-п-потому, что вс-с-с-се т-т-твои друзья в-в-воображаемые!

Ант Литтл и Даррен Крум хмыкнули.

Если я вступлю в перепалку с Гарри Дрэйком, я, скорее всего, проиграю.

Если промолчу, я точно проиграю.

Но иногда подмога просто появляется из ниоткуда.

– Эй, а это не тебя случайно я видел в том сарае, в Стреншэме? – Алан Уолл искоса смотрел на Дрэйка. – Да-да, ты там дрочил на пару со своим другом. Знаешь, мне кажется, после этого у тебя вряд ли есть пр-во н-зывать кого-то «педиком».

Все мы, включая Максин, уставились на Гарри Дрэйка.

– Да пошел ты, кусок дерьма! – Рявкнул Дрэйк.

Клем Остлер захохотал – смех у него был глубокий, гортанный, как у очень толстой женщины.

– «Кусок дерьма»? – Алан Уолл был всего на год старше нас, но он легко мог превратить Гарри Дрэйка в отбивную. – А ну-ка подойди сюда и повтори.

– Тебе показалось! Не знаю, что ты там видел, но я никогда не был в том сарае, в Стреншэме!

– О да, ты прав, мне много чего «показалось». Мои глаза, – Алан Уолл постучал пальцами по вискам, – много чего «показали» мне! Н-пример, они «показали», как ты две н-дели назад сидел на сеновале с каким-то долговязым уродом из Бритцмортона, в коровнике, в стоге сена, в Герфордшире…

– Мы были пьяны! И занимались всякой фигней – просто ради смеха, понял? И мне плевать, что об этом думает, какой-то там сраный цыган…

Алан Уолл перепрыгнул через прилавок, и, прежде чем его ноги коснулись земли, Гарр Дрэйк уже был далеко – он убегал, не оглядываясь.

– Эй, вы двое, вы его дружки? – Алан Уолл посмотрел на Анта Литтла и Даррена Крума. Они отступали, медленно и осторожно, без резких движений, так, словно перед ними был леопард.

– Не совсем…

– Я хочу Инопланетянина! – Максин стояла на ципочках и показывала пальцем на мягкую игрушку «ЕТ» из фильма Спилберга. – Можно мне Инопланетянина?

– Мой отец участвовал в кулачных боях, он называл себя «Красный Король». – Сказал Клем Остлер. – Он не был рыжим или коммунистом, ему просто нравилось, как звучит это прозвище. Сорок лет назад, или около того, моя семья ездила по Англии, вслед за ярмаркой Мерси Ватта, они курсировали вокруг Долины Ившам, иногда доезжали аж до Северн Валлей, торговали лошадьми с другими румынами и фермерами, ну, и вообще со всеми, кто попадется на пути. Обычно у посетителей ярмарок водились деньжата, и люди готовы были платить за то, чтобы посмотреть кулачные бои, сделать ставки на бойцов и прочее. Рингом служил какой-нибудь загон или сарай, они оставляли снаружи смотрителей, чтоб те стояли на стреме, на случай если появятся легавые. И мой отец вызывал на бой всех желающих. Он был самый низкорослый из шести братьев, и именно поэтому разного рода дураки всегда ставили деньги на его противников, ставили на то, что именно он первый начнет истекать кровью. Внешне он совсем не был похож на бойца. Но, говорю тебе, внешность обманчива – он легко переносил удары, он был тверд, как булыжник, и в то же время быстр и увертлив – все ему было как с гуся вода. В те времена дрались без перчаток, голыми руками, дрались так, что костяшки пальцев к концу боя кровоточили. Мое первое в жизни воспоминание – это отцовский бой. В те дни бойцов не делили на весовые категории – это сейчас соперников отца называли бы тяжеловесами, но тогда все было иначе. И однажды зимой (детские вопли, доносящиеся с соседнего аттракциона, на секунду заглушили голос Клема Остлера) однажды зимой до нас дошли слухи об одном гиганском Уэльсце. Не человек, а настоящий монстр, я не шучу, ростом больше двух метров, родом из Энглеси. Люди так его и называли. Скажи «Энглеси» – и все сразу поймут, о ком речь. Он дрался жестоко и безжалостно: просто сгребал соперника в охапку и разбивал ему череп, как яичную скорлупу. Один кузнец по имени МакМахон, из графства Чешир, умер, не продержавшись д-же одного раунда против Энглеси. Другой смельчак после боя с ним всю оставшуюся жизнь ходил с металлическими пластинами в черепе. И еще трое или четверо взбирались на ринг здоровыми и бодрыми мужиками, а потом даже не могли уйти самостоятельно, их уносили. Энглеси специально искал встречи с Красным Королем на ярмарке, прямо здесь, в Блэк Свон Грин. Он хотел не просто побить моего отца, но убить, уничтожить, освежевать его и продать останки фермерам, чтоб те скормили его мясо свиньям. И однажды, когда мы вернулись в наш лагерь в Пиг Лэйн, люди Энглеси уже ждали нас там. Они не собирались уходить без боя. Правила просты: тот, кто к концу боя сможет стоять на ногах, з-бирает деньги. Двадцать гиней! В те времена никто из нас даже представить с-бе не мог такой кучи денег.

– И что ваш папа сделал? – Спросил Дин.

– Боец не может отказаться от боя, тем более цыган. Нет ничего в-жнее репутации. Мои дядья собрали целый совет: ведь у отца не было денег, чтобы внести свою долю в призовой фонд. И ему пришлось договориться с Энглеси, что вместо денег он поставит на кон все, что у него есть. Все! Трейлер – наш дом на колесах! – фарфоровый сервиз, кровати, собак, и даже блох, живущих на этих собаках, и много чего еще. Все было на кону: проиграй он – и мы остались бы на улице с голыми задницами. Некуда идти, не на чем спать, нечего есть.

– И что произошло в итоге? – Спросил я.

– Энглеси согласился. Он просто не мог устоять перед соблазном: не только п-бить Красного Короля, но и обчистить его! В ночь перед боем сарай был забит до отказа. Цыгане приехали отовсюду: из Дорсета, Кента, и, кажется, половина жителей Уэльса была там. Ох, что это было за зрелище! Говорю вам! Настоящее сражение! Мы с Баксом до сих пор помним все до мельчайших деталей. Отец и Энглеси колотили друг друга так, что, кажется, стены сарая потряхивало при каждом ударе. Все эти клоуны в телеке, с нелепыми раздутыми перчатками на руках, с судьями и докторами, они бы и минуты не пр-держались, они бы просто убежали в слезах. Каждый удар был как наказание, как пытка. Мокрые, пр-питанные потом и кровью волосы липли к лицу. Отец с трудом мог видеть. Но, г-ворю вам, он бился насмерть. Пол в сарае был залит, заляпан кровью, словно на скотобойне. А потом наступил момент, когда они уже не могли бить друг друга. Они просто стояли там и дышали. Наконец, отец качнулся вперед, поднял левую руку, потому что правая был разбита в кровь, из нее торчали кости… он качнулся вперед и сделал вот так, – Клем Остлер вытянул руку, прикоснулся указательным пальцем к моей переносице и толкнул меня, толкнул слегка, так слабо, что я едва почувствовал. – Уэльский гигант начал падать. Медленно, как дерево. БАМ! Бой был окончен. Отец больше не дрался с тех пор. Ему пришлось уйти. Слишком много травм он получил в ту ночь. На выигранное бабло он купил новую карусель. А вскоре после этого он так вообще – стал полноправным хозяином ярмарки, его называли «шэф Тоберман». В последний раз я разговаривал с ним в Чепстоу, в палате, в больнице. За пару дней до его смерти. У него была жидкость в легких, он уже не мог нормально дышать и кашлял кровью. И я спросил его: зачем ты сделал это? Как ты мог поставить на кон все, что имел?

Мы с Дином уставились на Клема Остлера, ожидая ответа.

– «Сын, – сказал он, – если б я дрался только за деньги, я бы проиграл». Деньги для него были дымом, он не хотел страдать за них. Он знал: чтобы выиграть, он должен сражаться за то, что ему действительно дорого, п-нимаете? За меня, мою маму, нашу семью, наш дом, наши вещи. Только мысль о нас в ту ночь помогла ему перетерпеть боль. Вы п-нимаете? Вы п-нимаете, что я имею в виду?

Мы с Дином оказались в толпе, в море из людей. Какое-то время мы барахтались там и словно боролись с течением, потом все же выбрались на «берег» – и оказались возле паба «Черный лебедь». В пабе за барной стойкой сидел мистер Бродвоус и двое каких-то пьяниц. Пьяницы улыбались, как дебилы, зубы у них были черные, а лица – цвета вареной свеклы. Они сидели на черных стульях, похожих на каменные грибы на длинной ножке. Дин тревожно поглядывал на чашку в руке у своего отца.

– Это кофе, сынок! – Мистер Моран показал Дину чашку. – Из моей фляги! Крепкий и горячий – как раз то, что надо для ночи, вроде этой. – Он повернулся к мистеру Бродвоусу. – Его мать хорошо поднатаскала его. Теперь он внимательно следит за тем, что я пью.

– Это хорошо, – мистер Бродвоус говорил и двигался так медленно, словно был растением, – для вас обоих.

Вошел Исаак Пай с ящиком пива в руках; он выгружал товар из своей машины, припаркованной у входа.

– Ну чего, Фрэнк, – спросил он, улыбаясь, – когда начнешь опять заливать за воротник?

– Никогда. Мой воротник теперь всегда будет сухим. – Отец Дина был предельно серьезнен.

– Ох, старая песня.

– Я говорю не о песнях, я говорю о выпивке. Есть люди, для которых выпивка безвредна, и даже полезна. Но для меня – это отрава. Мне об этом доктор сказал – ничего нового он не открыл, конечно, я и сам уже давно это знавал. В последний раз я пил спиртное в апреле.

– Так уж и в последний?

– Да. – Отец Дина сердито посмотрел на бармена. – В последний.

– Что ж, тебе видней. – Исаак Пай снова зашел в паб с ящиком пива. – Только учти, что ко мне со своим спиртным нельзя.

– Об этом можешь даже не беспокоиться, Исаак! – Отец Дина не сказал, а выкрикнул эти слова – словно сам себя пытался убедить в том, что это правда. – Об этом можешь даже не беспокоиться.

Обычно комната смеха – это убогое помещение с двумя зеркалами, одно вытягивает тебя, другое сплющивает. Но эта комната смеха на удивление хороша – зеркал в ней много, и из каждого на тебя смотрит диковинный мутант.

Я был один. Если это, конечно, возможно в комнате, полной зеркал. Я достал бумажник Уилкокса, хотел пересчитать деньги, но передумал – сделаю это, когда окажусь в более безопасном месте.

– Максин? Ты здесь? – Позвал я.

Я хотел продолжить поиски, но стоило мне сделать шаг, и я увидел, как из глубины первого зеркала навстречу мне идет вождь африканского племени: шея длинная, как у жирафа, вся обтянутая стальными кольцами, десятками колец, уши огромные, обвисшие, и мочки длинные, похожие на капли парафина. Он был весь зыбкий, словно вышел из сна. Может ли человек измениться? – Спросил африканский вождь. – Может ли он стать другим человеком?

– Хороший вопрос.

Мне кажется, я слышал звук – кто-то шаркнул подошвой по полу.

– Максин? Максин, где ты? Это не смешно.

Во втором зеркале меня ждал желатиновый куб. Одно сплошное, квадратное лицо, без тела, только жалкие мелкие ручки-веточки торчат по сторонам. Я надул щеки, и куб увеличился в два раза. Ты можешь измениться внешне. Но Внутренний-Ты должен остаться прежним, только так ты сможешь изменить Внешнего-Себя. Но если ты хочешь изменить Внутреннего-Себя, тебе нужен еще один Внутренний-Ты, сидящий, как матрешка, внутри Внутреннего-Тебя. И так – до бесконечности. Понимаешь?

– Понимаю.

Я услышал шорох – словно мелкая птичка пролетела над ухом.

– Максин! Это не смешно!

В третьем зеркале меня ждал Червяк. Мои ноги слиплись вместе и образовали хвост. Мои грудь и голова вытянулись, и я стал похож на длинную, дрожащую каплю.

Не слушай их. Росс Уилкокс, Гарри Дрэйк и Нил Броус достают тебя потому, что ты не похож на них. Если ты сделаешь себе правильную прическу, купишь правильную одежду, выучишь правильные ругательства и начнешь тусоваться с правильными людьми, все будет отлично, твоя жизнь наладится. Быть популярным – это значит знать откуда дует ветер, следить за веяниями моды.

– Мне всегда было интересно, как ты выглядишь.

В четвертом зеркале был перевернутый Джейсон Тейлор, он словно стоял на потолке. Зачем ты слушаешь Червяка? За всю твою жизнь он дал тебе хоть один дельный совет? Когда я учился в начальной школе, я был уверен, что люди в Южном Гемпшире ходят именно так – головой вниз, потому что у них все наоборот. Я дернул ногой, и перевернутый Джейсон дернул рукой. Я поднял руку, и перевернутый Джейсон поднял ногу.

На самом деле такого разделения не существует. Внешний-Ты и Внутренний-Ты – это один человек: Целостный-Ты. Если люди любят Целостного-Тебя – это прекрасно. Если нет – это все усложняет. Но если ты хочешь, чтобы люди любили только Внешнего-Тебя – ты дурак, Джейсон. Такое желание делает тебя слабым. И потом – это просто скучно.

– Да, скучно. – Я согласился с Перевернутым-Собой. – Скучно. Скучно.

– Мне не скучно! – Пушистый Инопланетянин вдруг запрыгнул на меня.

Свой первый инфаркт миокарда я пережил в комнате смеха.

Максин, нахмурившись, смотрела на меня:

– Только лунатики разговаривают сами с собой. Ты что, лунатик?

Келли Моран и Дебби Кромби болтали, стоя рядом с киоском. В киоске продавали печеные яблоки в сахарной глазури. Будучи самым богатым мальчиком Великобритании, я купил три яблока – себе, Максин и Дину. Чтобы есть такие яблоки, нужна сноровка. Ухватить глазурь передними зубами почти невозможно. Единственный способ – использовать клыки, проделать дырку в сладком слое и постепенно отковыривать глазурь, чтоб добраться до яблока.

Дебби Кромби выглядела так, словно держала под свитером мяч для рэгби. Вся деревня знает, что она беременна от Тома Юи.

– Этот Инопланетянин – выдуманный персонаж. Его ведь не существует в реальности.

– И ничего не выдуманный! – Сказала Максин. – Его зовут Джеффри.

– Инопланетянин Джеффри? Стильно.

– Спасибо.

Келли повернулась к нам с Дином.

– У меня есть новости, которые поднимут вам настроение. Дафна Мадден сказала Анджелле Булок, что бросила вашего старого доброго знакомого, Уилкокса.

Дин закатил глаза и цокнул языком.

– Тоже мне – новость века. Мы видели, как они орали друг на друга.

– Да ты послушай, это еще не все! – Келли аж крякнула от удовольствия. – Уилкокс потерял свой бумажник, а там были сотни и сотни фунтов.

(Огромный китайский неоновый дракон, длиной не меньше мили, извиваясь, пролетел сквозь ярмарку и укусил меня за карман. К счастью, никто этого не заметил)

– Сотни фунтов? – У Дина отвисла челюсть. Буквально. – И где он… потерял их?

– Здесь! На ярмарке! Естественно Диана Тарбот уже проболталась об этом, она такая сплетница, и теперь уже половина деревни ищет этот бумажник. Может, нашли уже, не знаю. Но вряд ли нашедший захочет вернуть его такому говнюку, как Росс Уилкокс.

– Половина пацанов из Блэк Свон Грин у него в банде. – Сказал Дин.

– Это вовсе не значит, что они хорошо к нему относятся.

– А зачем (мой голос звучал неестественно) Уилкокс носит с собой такие деньжищи?

– Ох, это очень печальная история. Говорят, твой дружок, Росс, был в гараже с отцом, когда к их дому подъехала машина. Тук, тук, здравствуйте, мы из налоговой. Гордон Уилкокс не платил налоги много лет. Когда они приехали в прошлый раз, он встретил их с паяльной лампой в руках. Поэтому на этот раз они пригласили копа из Аптона. Но прежде чем они успели постучать, Гордон Уилкокс открыл сейф, всучил все деньги Уилкоксу-младшему и приказал скрыться с глаз долой. Большая ошибка! Это же Росс Уилкокс! Он тут же начал хвастаться своим богатством. Думал, что сможет произвести впечатление на свою подружку, – как мы это называем, Дэб? – размером своей мошны. Возможно, он даже потратил какую-то часть. А может и нет. Этого мы никогда не узнаем, потому что все пропало.

– И что Уилкокс делает сейчас?

– В последний раз его видели, когда он сидел на автобусной остановке и курил. По крайней мере, так мне сказала Анджела Буллок.

– Он, наверно, уже в штаны от страха наложил, – сказала Дебби Кромби. – Гордон Уилкокс больной на голову, это все знают. Он ненормальный.

– Что ты имеешь в виду? – Я никогда не разговаривал с Дебби Кромби до сегодняшнего дня. – Что значит «ненормальный»?

– Ты ведь знаешь, почему ушла мама Росса Уилкокса? – Встряла Келли.

Она поняла, что ее сын – чистое зло?

– Почему?

– Она потеряла пачку почтовых марок.

– Почтовых марок?

– Одна пачка: пять второсортных почтовых марок. Они были последней каплей. Клянусь Богом, Джейсон, Гордон Уилкокс избил жену до такого состояния, что врачам в больнице пришлось неделю кормить ее через трубочку.

– А почему его не посадили в тюрьму? – Черная дыра у меня под ногами становилась все шире.

– Не было свидетелей, и еще купленный адвокат, который утверждал, что она просто несколько раз подряд упала с лестницы. Плюс – мама Уилкокса внезапно повредилась умом. «Психичекое расстройство», – таково было заключение судьи в Ворчестере.

– Если он сделал с ней такое из-за пяти почтовых марок, – Дебби Кроммби обхватила свой мяч для рэгби, – представь, что он сделает из-за сотен фунтов! Да, Росс Уилкокс, конечно, тот еще кусок дерьма, но я бы и врагу не пожелала такого отца, как Гордон Уилкокс.

Дин вскинул руки и закричал юхуууууууууууууу – он съехал с горки первым. Я сел на край, подстелил клеенку и уже собирался последовать за ним, когда в небе над Велландом вспыхнули фейерверки. Ночь Гая Фокса будет завтра, но в Велланде не хотят ждать (*"Ночь Гая Фокса" - национальный праздник, отмечается в ночь на 5 ноября*). Световые стебли поднимались в темное небо и там, под звездами, вспыхивали и выпускали лепестки, превращаясь в огромный ослепительный букет ромашек. Серебристых, лиловых, огненно-золотых. Глухие хлопки доносились до нас с опозданием… бум… бум… огненные лепестки опадали, превращаясь в прах. Их было всего пять или шесть, но – Бог ты мой! – как же они красивы.

Я прислушался – я был на вершине горки один, никто не поднимался по лестнице. Сидя на самом краю, свесив ноги, я достал бумажник Уилкокса и начал считать деньги Уилкокса. Мои деньги. Там не было пяти- или десятифунтовых бумажек, только двадцатифунтовые. А я ведь двадцатку даже в руках никогда не держал. Пять, десять, пятнадцать…

Тридцать Королев Елизавет. Звездное небо поблекло.

ШЕСТЬ – я закричал – СОТЕН – тихонько – ФУНТОВ!

Если кто-нибудь узнает, хоть кто-нибудь, у меня будут большие проблемы. Вот что я сделаю: я заверну банкноты в полиэтилен, положу в коробку для сэндвичей и спрячу где-нибудь. Например, в лесу – это самое безопасное место. А от бумажника лучше избавиться где-нибудь в Северне. Очень жаль, что его нельзя тоже оставить себе. Я держу деньги в маленьком матерчатом кошельке на молнии. Я вдыхал запах бумажника, надеясь, что вместе с этим запахом вдохну часть его молекул. Эх, если б я только мог вдохнуть молекулы Дафны Маддэн.

Эта ярмарка сегодня – это какое-то чистое волшебство, думал я, сидя здесь, наверху. Мою слабость она превратила в мою силу. Она превратила нашу зеленую деревню в подводное царство. Я смотрел на эту росспысь огней-аттракционов внизу. Со стороны «Волшебной горы» до меня доносилась мелодия группы Specials «Город-призрак», со стороны «Летающих чашек» – песня группы АВВА «Ватерлоо», со стороны «Чертового колеса» – мелодия из «Розовой пантеры». Паб «Черный Лебедь» трещал по швам от наплыва посетитетей, казалось, он сейчас лопнет. И там, вдали – огни соседних деревень, разлитые между полями. Ханлей Касл, Блэкмор Энд, Бразер Грин.

Ворчестер был похож на рассыпанную по земле галактику.

И знаете, что лучше всего? Я превращу Уилкокса в котлету. Руками его отца. Я совсем не стыжусь этих мыслей. После всего, что он со мной делал. Никто и никогда не узнает, что я нашел бумажник. Это идеальная месть. Кроме того, я думаю, Келли преувеличивает. Ни один отец не станет избивать своего сына до потери сознания.

Я услышал шаги – кто-то поднимался. Я спрятал свою добычу в карман, поправил клеенку у себя под задницей, и в тот момент, когда я заскользил с горки вниз, в голове у меня проскользнула идея: на эти шестьсот фунтов я смогу купить новые часы «Омега»!

– Эй, а это не твой отец? – Спросил Дин, когда толпа вынесла нас к кафе «Фрайер Так».

Этого не может быть, подумал я. Но это действительно был он. Одетый в плащ, как у детектива Коломбо, и деловой костюм с работы. Он выглядел мрачно, на лице – морщины усталости, и я подумал: ему срочно нужен отпуск, длинный-длинный отпуск. Он держал в руке бумажный конус с жареной картошкой, и ел картошку деревянной вилкой. Во сне такое часто бывает – когда ты видишь человека совсем не там, где он должен быть. И это был как раз такой случай. Отец заметил нас раньше, чем я успел придумать, что делать дальше.

– Прив-вет.

– Добрый вечер, мистер Тейлор. – Дин явно нервничал. Они не встречались с тех пор, как он рухнул на оранжерею Блэйка в июле.

– Рад видеть тебя, Дин. Как твоя рука?

– Хорошо, спасибо. – Дин подвигал рукой. – Как новенькая.

– Рад это слышать.

– Привет, пап. – Я тоже нервничал, не знаю почему. – Что ты здесь делаешь?

– А что, я не могу прийти на ярмарку? Я не знал, что нужно спрашивать у тебя разрешения этот счет.

– Нет, нет, я не это имел в виду…

Отец пытался улыбнуться, но получилось плохо – он выглядел так, словно ему больно.

– Я знаю, знаю. Я просто проезжал мимо. – Он насадил на вилку кусочек картошки и подул на него. – И увидел все это светопредставление. – Голос отца звучал как-то странно. Мягче, чем обычно. – Я не мог проехать мимо ярмарки. Я просто должен был здесь побывать. Понюхай-ка. – Он поднес свой конус с картошкой к моему лицу. – Знаешь, я ведь живу в Блэк Свон Грин одиннадцать лет, и я ни разу не был на ярмарке. Когда вы были маленькие, я много раз обещал вам с Джулией, что мы сходим сюда. Но каждый раз случалось что-то непредвиденное и важное. Настолько важное, что я даже не помню, что это было.

– Мама звонила, из Челтенгэма. Она просила передать, что пирог в холодильнике. Я оставил тебе записку на кухонном столе.

– Очень мило с твоей стороны. Спасибо. – Отец посмотрел в свой бумажный конус так, словно там написаны ответы на все вопросы. – Эй, а вы сами-то ели? Дин? Хочешь зайти в «Фрайер Так»?

– Я съел сэндвич и выпил бутылку вишневого йогурта перед тем, как выйти из дома. – Я решил не упоминать о запеченном яблоке в сахарной глазури, чтоб он не начал опять пилить меня насчет того, как я бездумно транжирю деньги.

– А я уже был во «Фрайер Так». Съел три Американских хот-дога. – Дин похлопал себя по животу. – Очень рекомендую.

– Хорошо. – Отец сжал голову так, словно страдал от мигрени. – Это очень хорошо. Подожди, сейчас я дам тебе… – Он вложил две фунтовые монеты в мою ладонь (час назад два фунта были бы для меня кучей денег, но сейчас это всего лишь 1/300 часть моих финансов).

– Спасибо, пап. А ты не хотел бы… ну…?

– Я бы с радостью, но у меня куча бумажной работы, а после нее – еще одна куча бумажной работы. Работы так много, что мне даже свои планы приходится планировать. Вот так-то: дурная голова ногам покоя не дает. Рад был увидеть тебя, Дин. У Джейсона в комнате теперь есть телевизор, не сомневаюсь, что он хвастается этим. Приходи в гости! Просто так… посидеть… посмотреть телек…

– Спасибо, мистер Тейлор.

Неподалеку стояла бочка, служившая здесь мусорной урной. Отец бросил в нее свой бумажный конус и стал удаляться. Мы смотрели ему в спину.

Полагаю, ты больше никогда не увидишь его, сказал мой Нерожденный Брат Близнец.

– Пап!

Я догнал его и посмотрел прямо ему в глаза. Я вдруг осознал, что мы с ним почти одного роста.

– Я хочу стать лесником, когда вырасту.

Я не собирался рассказывать ему. Он всегда находит причину для критики.

– Лесником?

– Да, – я кивнул, – это человек, который присматривает за лесом.

– Хм. – Он слегка улыбнулся. – Да, Джейсон, когда ты сказал «лесник», у меня возникло подозрение, что это как-то связано с лесом.

– Ну. Да. Я хочу присматривать за лесом. Где-нибудь во Франции.

– Для этого нужно очень хорошо учиться. – На лице у него появилось выражение: «ну что ж, могло быть и хуже». – Чтобы быть лесником, нужно много знать.

– Я буду знать очень много.

– Я знаю.

Я всегда буду помнить эту встречу с отцом. Я знаю, что буду. А будет ли он помнить ее? Или, может быть, для него эта встреча значила так мало, что он даже забудет забыть о ней?

– Это он правду сказал? – Спросил Моран. – У тебя телек в комнате?

– Да, но он работает, только если ты держишь в руках антенну, а это очень неудобно. Подожди здесь пару минут, ладно? Я отскочу в лес поссать.

Я рысцой бежал по полю, и звуки ярмарки за спиной угасали. Шесть сотен фунтов: 6000 шокаладных батончиков, 110 виниловых пластинок, 1200 книг в мягкой обложке, пять велосипедов, ¼ автомобиля, 3 приставки Атари. Одежда. Я куплю себе такой прикид, что Дафна Маддэн сама захочет станцевать со мной на рождественской дискотеке. Крутые ботинки и джинсовые куртки. Тонкие кожаные галстуки с узором в виде клавиш пианино. Рубашки цвета филе лосося. И еще – часы «Омега» Seamaster de Ville, сделанные седовласым швейцарским часовщиком в 1950 году.

Старая автобусная остановка в темноте напоминала черную коробку.

Говорю тебе, его здесь нет. Сказал Червяк. Возвращайся назад. Ты хотя бы попытался.

Черный запах свежих сигарет.

– Уилкокс?

– Иди на хуй. – Уилкокс зажег спичку, и его лицо осветилось на секунду. Следы на его верхней губе были похожи на вытертую кровь.

– Я кое-что нашел.

– И почему мне должно быть не похуй? – Уилкокс не понял.

– Потому что это принадлежит тебе.

– Что? – Его голос дрогнул.

Я достал бумажник и протянул ему.

Он вскочил и выхватил его у меня.

– Где?

– На автодроме.

Уилкокс еще раздумывал – свернуть мне шею или нет.

– Когда?

– Несколько минут назад. Он завалился в щель между краем автодрома и забором.

– Если ты взял хоть один пенни, Тейлор, я тебя уничтожу. – Его пальцы дрожали, пока он вынимал из бумажника пачку двадцаток.

– Нет, Росс, не надо, не благодари. Я знаю, ты бы поступил точно так же. – Он считал деньги и не обращал на меня внимания. – Слушай, ты же понимаешь, что это нелепо: какой смысл мне брать деньги из твоего бумажника, если я собирался тебе его вернуть?

Уилкокс досчитал до тридцати, глубоко вздохнул, и посмотрел на меня – как будто вспомнил вдруг, что я тоже тут стою.

– И что ты хочешь от меня теперь? Чтоб я поцеловал тебя в жопу? Выразил благодарность?

Как обычно, я не знал, что ему ответить.

Бедный Уилкокс.

Мы вчетвером – я, Дин, Флойд Челеси и Клайв Пайк, – решили прокатиться на карусели под названием «Летающие Чашки Большого Сильвестро». Мы сели в одну из чашек, и работник ярмарки закрепил обитые мягкой тканью перила, чтоб мы могли держаться за них. Летающие Чашки вращаются так быстро, что не будь этих перил, мы улетели бы в космос, до самого пояса Ориона.

– А это вы Большой Сильвестро, да? – Шутливо спросил Дин у работника ярмарки.

– Неа. Сильвестро погиб месяц назад. Другой его аттракцион, Летающие Соусницы, обрушился на него. Это случилось в Дерби, все газеты об этом писали. Девять парней, плюс Сильвестро – убиты, разбиты, раздавлены и расплющены. – Работник покачал головой и поморщился. – Полиции пришлось вызывать команду стоматологов, чтобы те по останкам определили, кто есть кто. Догадайся, из-за чего развалилась карусель? Никогда не догадаешься. Один единственный болт был плохо закручен. Один единственный болт. Обычное дело. Вот так оно и бывает.

Он махнул рукой своему ассистенту, и тот повернул рычаг. Из динамиков заорал Мик Джаггер: «Hey! (HEY! ) You! (YOU! ) Get off of my cloud!», и огромные гидравлические щупальца с огромными чашками на концах начали вращаться, поднимаясь в небо. Флойд Челеси, Клайв Пайк и Дин Моран и я – мы все закричали ооооооооо!

Моя рука коснулась пустого кармана. Кроме 28 фунтов, лежащих на моем сберегательном счету в банке, у меня было еще два фунта – те самые, что дал мне сегодня отец. И это – все мои деньги. Возможно, это было глупо – отдать Уилкоксу его бумажник, но теперь меня хотя бы не мучает совесть, и мне не надо задаваться вопросом, правильно ли я поступил.

Летающие Чашки Большого Сильвестро разгонялись все сильнее, и целый оркестр воплей реагировал на каждое новое движение карусели. Мои воспоминания расплескивались в голове. Огни ярмарки длинными струями плыли перед глазами, словно кто-то выплеснул жидкое звездное небо из чаши. Клайв Пайк – он сидел слева от меня – он выпучил глаза так сильно, что потерял человеческий облик. Центробежная сила растягивала кожу на его лице – щеки его тряслись как у бегущего бульдога. (HEY! HEY!) Жидкое звездное небо струями плыло перед глазами, словно кто-то выплеснул огни ярмарки из чаши. Я никогда не видел, чтоб Флойд Челеси (сидящий справа от меня) улыбался, но сейчас он ржал как Сатана, обожравшийся грибов. (YOU! YOU!) Ярмарка и ноябрьская ночь смешались так сильно, что сложно было отличить – что есть что. Смелость – это когда боишься до смерти, и все равно делаешь. Дин Моран, сидевший напротив меня, зажмурился, и изо рта у него вдруг показалось что-то странное – что-то похожее на кобру, сияющую кобру, состоящую из полупереварившегося печеного яблока, сахарной ваты и трех Американских хот-догов. («GET OFF OF MY CLOUD!») И вся эта однородная, змееподобная масса еды, вырывающаяся из желудка Дина Морана, странным образом миновала меня, она пролетела буквально в паре дюймов от моего лица, взмыла куда-то вверх, и там, за пределами нашей Чашки превратилась в миллиард капель. Настоящий ливень из блевотины обрушился на пассажиров Летающих Чашек Большого Сильвестро (теперь у них действительно был повод, чтобы закричать) и на невинных граждан, случайно оказавшихся поблизости.

Гигантская карусель вздохнула, словно Железный Человек, и наши Чашки стали замедляться. Мы двигались все медленней. Люди до сих пор орали, причем не только те, кто находился рядом, -- происходило что-то еще, мне казалось, что я слышу вопли издалека, из деревни.

– Ах вы ублюдки! – Сказал работник аттракциона, увидев нашу заблеванную Чашку. – Сраные, сифилитические ублюдки! Эрн! – Он позвал ассистента. – Эрн! Тащи швабру! У нас тут блеванул один!

Я медленно оприходил в себя, и мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать: вопли ужаса и возмущения доносились не из соседних Чашек, они доносились со стороны магазина мистера Ридда.

Росс Уилкокс, должно быть, вернулся на ярмарку, чтобы найти Дафну Маддэн (Сестра Дина, Келли, ввела нас в курс дела. Ей об этом рассказала Андрэ Бозард, которую Уилкокс чуть не сбил с ног, проходя мимо). Уилкокс теперь, видимо, снова чувствовал себя непобедимым. Да что там! Он чувствовал себя, как Иисус Христос, воскресший в тот момент, когда все были уверены, что ему конец. Теперь он мог сказать: «конечно, пап, вот твои деньги. Я подержал их у себя на случай, если эти свиньи из налоговой начнут обыскивать наш дом». Первым делом он хотел найти Дафну Маддэн, признать, что был мудаком, и закрепить свое извинение ласковым объятием. И тогда мир его снова вернулся бы на прежнюю орбиту. Примерно в тот момент, когда нас с Дином пристегивали к сидениям внутри Летающей Чашки, Уилкокс спросил у Люси Снидс, не видела ли она Дафну. Люси Снидс иногда бывает законченной стервой, и, пожалуй, отчасти ответственность за то, что произошло дальше, лежит и на ней. Люси сказала Уилкоксу: «Она там, в «Лэндровере», под дубом». Только два человека видели лицо Росса Уилкокса, подсвеченное огнями карусели «Мэри Поппинс», когда он открыл заднюю дверь «Лэндровера». Первой была Дафна Маддэн. Она лежала на спине, обхватив ногами второго свидетеля. Гранта Берча. Я так и представляю себе взгляд Уилкокса: он смотрел на них, как тюлень – на браконьеров. Рут Рэдмарли сказала Келли, что видела, как Уилкокс со всей дури хлопнул дверью машины, и начал орать: «СУКА!» снова и снова и бить кулаком по «Лэндроверу». Это, наверно, было больно. Потом, если верить Рут Рэдмарли, он запрыгнул на мотоцикл «Сузуки», принадлежавший брату Гранта (тот самый, что когда-то принадлежал Тому Юи), повернул ключ (который Грант Берч оставил в замке зажигания, потому что мотоцикл стоял рядом с джипом, и ему казалось, что никто не станет воровать прям у него из-под носа) и завел его. Если бы Росс Уилкокс не вырос среди мотоциклов, в мастерской отца, ему бы и в голову не пришло украсть мотоцикл. Если бы мотоцикл завелся не с первого, а хотя бы со второго раза, даже в эту холодную ноябрьскую ночь, то Грант Берч успел бы натянуть штаны и выскочить из джипа, чтобы помешать Уилкоксу. Робин Саут сказал, что видел призрак Тома Юи, сидящий за спиной у Уилкокса, когда тот выруливал на дорогу, но Робин Саут – то еще брехло. Аврил Бреддон говорит, что видела, как Уилкокс на скорости больше 50 миль в час наехал на кусок грязи, лежащий на дороге, а Аврил Бреддон никогда не врет. Полицейские поверили ей. Сузуки занесло, он врезался в Военный Мемориал, и Уилкокс кувырком полетел через перекресток. В этот момент две девочки из начальной школы Чейза звонили своим отцам из телефонной будки рядом с магазином мистера Ридда. Это случилось у них на глазах. Мы узнаем их имена только через неделю, когда выйдет новый номер «Малвернского вестника». Но последний человек, который видел Уилкокса – это вдова Артура Ившама. Она возвращалась домой из сельского клуба после игры в «Бинго». Уилкокс пролетел буквально в паре дюймов от нее. Именно она встала на колени рядом с ним, чтобы проверить, жив ли он еще, и именно она слышала его слова: «я, кажется, потерял кроссовок», – прохлюпал он, рот его был полон крови и сломанных зубов, – «проследите, чтоб никто не стащил мой кроссовок». Вдова Артура Ившама увидела, что у Уилкокса нет не только кроссовка, у него нет ноги. Она обернулась, и увидела длинный, блестящий, кровавый след на асфальте. Ей сейчас оказывают помощь во второй машине скорой помощи. Видели ее лицо? В синем свете мигалок ее лицо кажется каменным.

Дискотека

Правило первое: не думай о последствиях. Строго придерживайся этого правила, иначе начнешь сомневаться, все испортишь, и тебя поймают, как Стива Маккуина, запутавшегося в колючей проволоке, в фильме «Большой побег». Вот почему на уроке труда сегодня утром я внимательно разглядывал родимые пятна мистера Маркота, разглядывал так, словно от этого зависила моя жизнь. У него их два, на шее, в форме Новой Зеландии.

– Доброе утро, мальчики! – Он ударил в цимбалы. – Боже, храни Королеву!

– Доброе утро, мистер Маркот! – Пропели мы, повернулись в сторону Букингемского дворца и торжественно отдали честь. – И Боже, храни Королеву!

Нил Броус (он делил рабочий стол с Гарри Дрэйком) смотрел на меня. Думаешь, все кончено? Даже не надейся, Червяк, говорил его взгляд.

– Ваши проекты, мальчики. – Половина класса – девочки, но мистер Маркот обычно называет всех нас «мальчиками». Иногда он называет нас «девочками», но это просто ради прикола. – Это ваш последний урок в 1982 году. Если не сможете закончить свои проекты сегодня, они будут мучить вас всю жизнь.

В этой четверти каждый из нас должен был придумать и изготовить какой-нибудь полезный в хозяйстве предмет. Я сделал скребок, чтобы выковыривать грязь между шипами своих футбольных бутс.

Я минут десять ждал нужного момента, и, наконец, Нил Броус отвлекся – он схватил дрель и стал сверлить что-то.

Мое сердце бешено колотилось в груди, но я взял себя в руки.

Из черного рюкзака Броуса я достал его калькулятор «Касио» на солнечных батарейках. Это самый дорогой калькулятор из всех, что можно купить в Англии. От страха у меня сосало под ложечкой, но это чувство даже как-то успокаивало. Ведь пути назад нет: я был, как каноист, плывущий к краю Ниагарского водопада, готовый упасть вниз с обрыва, и уже уставший бороться с течением. Я достал дорогой калькулятор из чехла.

Холли Деблин заметила меня. Она боялась, что ее волосы затянет в токарный станок, поэтому откинулась назад и защелкнула их заколкой на затылке. (мистер Маркот любит напоминать нам о том, как много детей умерло здесь жуткой смертью только потому, что их волосы были слишком длинными)

Я думаю, мы нравимся ей, прошептал мой Нерожденный Брат Близнец, пошли ей воздушный поцелуй.

Я сунул калькулятор Броуса в тиски. Леон Катлер тоже заметил меня, но ничего не делал, просто пялился, открыв рот. Не мог поверить своим глазам. Не думай о последствиях. Я провернул рычаг, и тиски сжались. Корпус калькулятора затрещал, словно моля о пощаде. Я провернул рычаг еще раз и навалился на него всем своим весом. Скелет Гарри Дрэйка, Череп Нила Броуса, позвоночник Уэйна Нэшенда, их будущее, их души. Сильнее. Корпус крошился, микросхемы скрипели внутри, осколки экрана мелкой стеклянной крошкой сыпались на пол – самый тонкий калькулятор из всех представленных на рынке – пятнадцать миллиметров, – теперь стал еще тоньше: трехмиллиметровым. Вот и все. Он превратился в пыль. Кабинет трудов наполнился криками одобрения.

Второе правило: всегда доводи дело до конца.

Всего два правила – легко запомнить.

Вот она, моя Ниагара. Прекрасный, головокружительный водопад. Я падаю вниз.

– Мистер Кемпси проинформировал меня, что твой отец недавно потерял работу. – Мистер Никсон сложил руки в замок.

«Потерял». Как будто работа – это бумажник, который можно потерять по неосторожности. Я никому в школе об этом не говорил. Но – да, это правда. Отец зашел в свой офис в Оксфорде в 8:55, и уже в 9:15 охрана сопроводила его к выходу. «Мы должны затянуть пояса, у нас нет других вариантов», – сказала Маргарет Тэтчер. Ну, то есть, она, конечно, не лично мне это сказала, и все же…

Отца уволили из компании «Гренландия» за то, что на его расходном счету не хватало двадцати фунтов. И это – после одиннадцати лет работы. На самом деле он просто попал под сокращение, но начальник не хотел платить ему выходное пособие, поэтому придумал идиотскую причину для увольнения. Так мама объяснила все по телефону тете Эллис. Дэнни Лоулер помог Крэйгу Солту подставить его, добавила она. Тот самый Дэнни Лоулер, с которым я встретился в августе. Он был очень добр ко мне. Но видимо одной доброты недостаточно, чтобы быть порядочным человеком. А теперь Дэнни ездит на предоставленном фирмой «Ровере», на отцовском "Ровере".

– Джейсон! – Рявкнул мистер Кемпси.

– Да, сэр. – Я по уши в дерьме.

– Мистер Никсон задал тебе вопрос.

– Да. Отца уволили в день ярмарки. Эмм… несколько недель назад.

– Какая неудача. – У мистера Никсона глаза вивисектора. – Но терпеть неудачи – это обычное дело, Тейлор, это часть жизни. Посмотри на Ника Юи, что ему пришлось пережить в этом году. А Росс Уилкокс? Разве сломанный калькулятор поможет твоему отцу вернуть работу?

– Нет, сэр, не поможет. – Кресло для провинившихся было таким низким, что мистер Никсон мог бы просто отпилить у него ножки, они тут все равно без надобности. – Сломанный калькулятор Броуса не имеет никакого отношения к увольнению моего отца, сэр.

– Тогда к чему он имеет отношение? – Мистер Никсон склонил голову набок.

Всегда доводи все до конца.

– К «урокам популярности» Броуса, сэр.

Мистер Никсон посмотрел на мистера Кемпси, ожидая объяснений.

– «Уроки популярности»? – Мистер Кемпси прочистил горло. – Нила Броуса?

– … Броус (Палач заблокировал слово «Нил», но я был не против – пусть блокирует) заставлял меня, Флойда Челеси, Николаса Бритта и Клайва Пайка платить ему по одному фунту в неделю за уроки популярности. Я отказался. И тогда он попросил Уэйна Нэшенда и Анта Литтла показать мне, что бывает, если ты не платишь за популярность.

– И какие аргументы они использовали? – Голос мистера Никсона стал жестче – хороший знак.

Нет нужды преувеличивать.

– В понедельник они высыпали содержимое моего рюкзака в лестничный пролет, рядом с кабинетом химии. Во вторник меня забросали землей на уроке физкультуры. А сегодня утром в раздевалке Броус, Литтл и Нэшенд предупредили меня, что набьют мне морду после школы.

– Ты хочешь сказать, что Нил Броус, ученик нашей школы, занимается вымогательством? Прямо у меня под носом? – Мистер Кемпси закипал изнутри.

– А что такое «вымогательство», сэр? (на самом деле я прекрасно знал) Это когда тебя бьют, если ты не приносишь деньги?

Мистер Кемпси был в шоке – он-то считал Нила Броуса пай-мальчиком. Все учителя считали его таковым.

– Это одно из определений. У тебя есть доказательства?

– Какие доказательства (пусть хитрость будет твои союзником) вам нужны, сэр? Записи наших разговоров?

– Нуу…

– Если мы поговорим с Челеси, Пайком и Бриттом, они подтвердят твои слова? – Спросил мистер Никсон.

– Это зависит от того, кого они больше боятся, сэр. Вас или Броуса.

– Я гарантирую тебе, Тейлор, они будут бояться только меня.

– Будь осторожен, Тейлор. Клевета – это очень серьезное преступление. – Сказал мистер Кемпси. Он все еще не верил мне.

– Я рад, что вы так считаете, сэр.

– А вот я не рад. Я был бы рад, если бы со своей проблемой ты пришел ко мне. Но ты вместо этого решил заняться порчей имущества своего предполагаемого обидчика.

Слово «предполагаемого» встревожило меня – они все еще сомневались.

– Сказать учителю – это значит «настучать», сэр. Никто не любит стукачей.

– А не сказать учителю – это значит быть засранцем, Тейлор.

Червяк внутри меня задохнулся бы от ужаса, понимая, как все это несправедливо.

– У меня не было далеко идущих планов, сэр. – Всегда стой на стороне правды и принимай последствия без жалоб и нытья. – Я просто хотел показать Броусу, что не боюсь его. Это все, чего я хотел.

Если у скуки есть запах, то это запах чулана. Запах пыли, бумаги, теплых водопроводных труб, весь день, всю зиму. Пустые рабочие тетради на металлических полках. Стопки книг: «Убить пересмешника», «Ромео и Джульетта», «Лунный флот» (* «Лунный Флот» (Moonfleet) – роман Джона Фолкнера (не путать с Уильямом), очень популярен в Англии*). Чулан так же используют в качестве карцера, здесь запирают провинившихся детей, вроде меня. Маленькое окно в двери, покрытое морозными узорами, и пыльная лампочка под потолком – вот и все источники света. Мистер Кемпси сказал, чтобы я сидел тут, делал домашку и ждал, пока меня позовут.

И вдруг – стихотворение толкнуло меня в живот изнутри. Поскольку я и так уже был по уши в дерьме, терять мне было, в общем, нечего, поэтому я просто взял с полки тетрадку в твердой обложке и стал писать. Но после первой строчки я осознал, что это не стихотворение. Скорее… что? Исповедь, или что-то вроде. Она начиналась так:

Играла эта потрясная песня «Olive’s Salami» в исполнении Элвиса Костелло и группы «Attractions». Дин что-то крикнул мне, но его крик увяз в музыке, и я переспросил:

– Что-о-о?

– Я не слышу, что ты говоришь! – Крикнул Дин.

Работник ярмарки хлопнул его по плечу и взял с него 10 пенни.

И в этот момент я увидел матовый прямоугольник, лежащий прямо на исцарапанном полу автодрома.

…и так далее. Зазвенел звонок, и я очнулся. Я успел исписать три страницы. Когда ты пишешь, время меняется – оно словно под давлением движется по узкой трубе, становится тугим и быстрым. Тени проплывали в покрытом морозными узорами окошке – учителя спешили в учительскую, покурить и выпить кофе. Шутящие и стонущие тени. Никто не зашел в чулан. Все третьегодки сейчас наверняка обсуждают мой поступок на уроке труда, я знал это. Да что там! – вся школа обсуждает. Говорят: если у тебя горят уши, значит, тебя обсуждают, но мои уши были в порядке. Меня мучило другое чувство -- гудение внизу живота.

Джейсон Тейлор, он не мог, Джейсон Тейлор, он мог, о Господи! Неужели он настучал? Когда я писал, гудение стихало. Прозвенел звонок на урок, и тени проплыли в обратном направлении. И снова никто не зашел за мной. Там, во внешнем мире, мистер Никсон сейчас вызывал моих родителей в школу. Впрочем, вряд ли ему повезет. Отец уехал в Оксфорд на собеседование для новой работы. Даже отцовский автоответчик пришлось вернуть, он принадлежал «Гренландии». Сквозь стену я слышал, как жужжит, жужжит, жужжит ксерокс.

Дверь открылась, и во мне дернулся страх, но я задавил его в зародыше. Зашли два задрота, второгодки, их послали в чулан взять стопку книг «Сидр и Рози» (мы тоже читали эту книгу в прошлом году. Там есть одна сцена… когда мы читали ее в классе, у всех пацанов началась эрекция).

– Эй, Тейлор, это правда? – Один из задротов обратился ко мне так, словно я еще был Червяком.

– А тебе, мля, какое дело? – Спросил я после паузы.

Интонация у меня была такая злобная, что один из них рассыпал книжки. Младший задрот пытался помочь ему и тоже рассыпал книги.

Я зааплодировал им. Медленно и презрительно.

– Что меня возмущает больше всего, – кличка мистера Кемпси «Попка-дурак», но он может быть очень опасен, если разозлится, – так это ваше молчание. Вы скрывали акты вымогательства неделями. Неделями!

Класс сохранял гробовую тишину.

– НЕДЕЛЯМИ!

Класс подпрыгнул.

– И никто из вас даже не подумал о том, чтобы прийти ко мне! Мне тошно. Мне тошно и страшно. Да, страшно. Через пять лет вы достигнете совершеннолетия, вы сможете голосовать! Вы будете элитой, 3КМ. Кем вы станете? Как вы сможете стать полицейскими? Учителями? Юристами? Судьями? «Я знал, что это плохо, но молчал, потому что это не мое дело, сэр». «Я не стукач, сэр, пусть другие стучат». «Я боялся, что если проболтаюсь, я буду следующим», сэр». Что ж, если Британию в будущем будут населять настолько бесхребетные граждане, то помоги нам Господь.

Я, Джейсон Тейлор, я стукач.

– Я не одобряю способ, избранный Тейлором, чтобы донести до меня информацию обо всем этом беззаконье. Но он хотя бы попытался это. Челеси, Пайк и Бритт заговорили только под давлением. Вам должно быть стыдно, потому что лишь поступок Тейлора смог прервать беззаконье.

Все обернулись и посмотрели на меня. Но я ждал, когда обернется Гарри Дрэйк.

– Что такое, Гарри? За три года ты так и не запомнил, как я выгляжу?

Все взгляды скрестились на Гарри Дрэйке. Потом – на мистере Кемпси. Наш классный руководитель должен был отчитать меня за то, что я заговорил без спроса. Но он молчал.

– Ну, Дрэйк? – Спросил он.

– Сэр?

– Хватит прикидываться дурачком, Дрэйк.

Но Дрэйк действительно выглядел так, словно ничего не понимает.

– Сэр?

– Ты так и будешь повторять «сэр»?

Гарри Дрэйк получил выговор. Уэйн Нэшенд и Ант Литтл отстранены от учебы. И, скорее всего, мистер Никсон исключит Нила Броуса.

Теперь они точно набьют мне морду.

На уроках английского Нил Броус обычно сидит на первой парте, в среднем ряду. Давай, сказал мой Нерожденный Брат Близнец, займи место этого ублюдка. Ты обязан сделать это. И я сел. Дэвид Океридж, сидевший раньше с Нилом Броусом, прошел мимо и занял место где-то за задней партой. Но Клайв Пайк поставил свой рюкзак рядом со мной.

– Здесь кто-то сидит?

У Клайва Пайка изо рта воняет чипсами со вкусом сыра и лука, но кому какая разница?

Я махнул рукой, садись.

Когда мы приветствовали ее: «добрый день, мисс Липпеттс», – она посмотрела на меня, но тут же отвела взгляд.

– Садитесь, 3КМ. Достаньте пеналы. Наш сегодняшний урок будет посвящен обсуждению этой темы…

Пока мы доставали наши принадлежности, мисс Липпеттс написала на доске.

СЕКРЕТ

Скрип мела по доске очень успокаивает.

– Тасмин, прочти это слово, пожалуйста.

Тасмин Мюррелл прочла:

– «Секрет», мисс.

– Спасибо. Но что это такое – секрет?

После обеда всегда сложно снова войти рабочий ритм.

– Ну, скажите, можем ли мы увидеть секрет? Или потрогать его?

Аврил Брэддон подняла руку.

– Аврил?

– Секрет – это информация, известная малому количеству людей.

– Хорошо. Информация, известная малому количеству людей. Но какого рода информация? О тебе? О ком-то другом? О чем-то? Или, может быть, о чем угодно?

После короткой паузы, несоклько учеников пробормотали:

– О чем угодно.

– Да, я бы тоже так сказала. Но попробуйте ответить на такой вопрос: является ли секрет секретом, если это неправда?

Это был серьезный вопрос. Мисс Липпеттс написала:

МИСС ЛИППЕТТС ЭТО НЭНСИ РЭЙГАН.

Девчонки в классе рассмеялись.

– Если я попрошу вас остаться после школы, дождусь, пока мы будем одни в классе, и тихо, со всей серьезностью, скажу вам, что я – жена Рональда Рэйгана, вы поверите мне?

Дункан Прист поднял руку.

– Дункан?

– Я позвоню в психушку, мисс. Закажу для вас палату с мягкими матрасами. На стенах. – Маленький фан-клуб Дункана Приста засмеялся. – Это не секрет, мисс! Это полный бред.

– Очень лаконично и, главное, в рифму. Спасибо. Как верно заметил Дункан, «секреты», которые выглядят как заведомая чепуха, на самом деле не являются секретами. Если бы достаточное количество людей поверило в то, что я – Нэнси Рэйган, у меня могли бы возникнуть проблемы, но и в этом случае это был бы уже не «секрет», а массовое помешательство. Кто может сказать мне, что такое «массовое помешательство»? Аласдер?

– Я слышал, многие американцы верят, что Элвис Пресли жив.

– Прекрасный пример. Как бы то ни было, сегодня я открою вам один свой настоящий секрет. Это в некотором роде постыдный секрет, поэтому я прошу вас никому не рассказывать о нем…

МИСС ЛИППЕТТС – МАНЬЯК-УБИЙЦА.

На этот раз смеялись пацаны.

– Тсссс! Я закатала тела своих жертв в асфальт, под трассой М50. Нет никаких улик. Никаких подозрений. А теперь скажите – этот «секрет» можно считать настоящим секретом? Если ни у кого – я подчеркиваю: ни у кого – нет ни малейших подозрений на этот счет?

Тишина. Воздух был заряжен интересом.

– Да… – сказали одни ребята.

– Нет… – сказали другие.

– Но вы бы знали об этом, мисс. – Клайв Пайк поднял руку. – Если бы вы были маньяком-убийцей, вы бы знали об этом. Поэтому, вы не можете утверждать, что никто не знает об этом.

– Вовсе не обязательно. Если б у нее была шизофрения, она могла бы и не знать о том, что она маньяк-убийца. – Сказал ему Дункан Прист. – Шизофреники никогда не помнят своих преступлений. Она могла бы просто… порубить тебя на части за то, что ты не сделал домашку, чик вжик хрясь, потом избавилась бы от останков, смыла бы их в канализацию. А после этого отключилась бы и на утро снова проснулась бы в кровати, обычная, разумная мисс Липпеттс, учительница английского. Она увидела бы кровь у себя на одежде и испугалась бы: «о боже! Кровь на моей одежде, опять? Как странно, что это происходит со мной каждое полнолуние. Что ж, пойду брошу все это в стиральную машинку». И тогда это был бы секрет, о котором бы никто не знал, правильно?

– У тебя прекрасное воображение, Дункан, спасибо. Но представь себе все убийства, котороые когда либо просиходили в Северн Валлей, с момента, скажем, прихода римлян на эту землю. Все жертвы, все убийцы, они уже мертвы и превратились в прах. Их никто уже не помнит. Можно ли считать все эти убийства секретами? Холли?

– Это не секреты, мисс. Это просто… утраченная информация.

– Конечно. Значит, вы согласны, что секрет нуждается в людях, в тех, кто мог бы хранить его или хотя бы записать? Хранитель. Эмма Рэмпинг!

– Мисс?

– Встань, пожалуйста.

Долговязая Эмма Рэмпинг встала. Она тревожно смотрела на учительницу.

– Я тут вообще-то пытаюсь вести урок. Что ты хотела сказать Эбигэйл?

Эмма Рэмпинг состроила виноватую мину.

– Это информация, известная очень маленькому количеству людей?

– Да, мисс.

– Говори громче, Эмма, чтобы все могли тебя слышать!

– Да, мисс.

– Ага. Значит, ты доверила свой секрет Эбигэйл?

Эмма Рэмпинг неохотно кивнула.

– Смотри-ка, как удачно это совпало с нашей сегодняшней темой. Что ж, почему бы тебе не поделиться этим секретом со всеми нами? Сейчас. Скажи это громко.

Эмма Рэмпинг покраснела, на лице ее отразилось отчаяние.

– Давай заключим сделку, Эмма. Я забуду о твоем проступке, если ты сейчас объяснишь нам всем, почему ты с таким удовольствием доверяла свой секрет Эбигэйл, но не захотела разделить его с нами…

– Потому что… я не хочу, чтобы все знали, мисс.

– Эмма сейчас сказала нам одну очень важную вещь, 3КМ. Спасибо, Эмма, садись и старайся вести себя хорошо. Как можно убить секрет?

Леон Катлер вскинул руку.

– Рассказать людям.

– Да, Леон. Но скольким людям? Эмма рассказала секрет Эбигэйл, но она ведь не убила его, правильно? Как много людей должны узнать секрет, чтобы он перестал быть секретом?

– Людей должно быть достаточно, чтобы вас приговорили к смертной казни через электрический стул, мисс. За то, что вы – серийная-убийца. – Сказал Дункан Прист.

– Это очень остроумное замечание Дункан, но, дети, скажите, может ли кто-нибудь из вас вывести из заявления Дункана более общий принцип? Сколько людей нужно, чтобы убить секрет? Дэвид?

– Столько, – Дэвид Океридж всерьез задумался, – сколько нужно, мисс.

– «Сколько нужно» – это сколько? Аврил?

– Столько, сколько нужно, чтобы изменить смысл секрета. Мисс.

– Вы молодцы, 3КМ, вы хорошо мыслите. Возможно, будущее все же в надежных руках. Если бы Эмма сказала нам то, что она сказала Эбигэйл, то ее секрет был бы мертв. Если о моих убийствах напишут в «Малвернском вестнике», я… тоже буду мертва, особенно если Дункан окажется среди присяжных. Число всегда разное, но принцип – один. Так, а теперь я задам вам еще один вопрос, этот вопрос очень сильно волнует меня, потому что я не уверена, что знаю ответ на него. Какие секреты нужно предавать огласке? А какие – нет?

Этот вопрос повис в воздухе. Никто не спешил поднять руку.

В пятидесятый или даже в сотый раз за сегодня я подумал о Россе Уилкоксе.

– Кто может мне сказать, что значит это слово?

ЭТИКА

Мел двигался, с него сыпалась белая пыль, пробуждая к жизни слова.

Я когда-то смотрел значение слова «этика» в словаре. Я встретил его в книге «Хроники Томаса Ковенанта». (* «Хроники…» – серия фантастических романов американского писателя Стивена Дональдсона*). Это значит – мораль.

Марк Брэдбери уже поднял руку.

– Марк?

– Ответ был скрыт в вашем прошлом вопросе, мисс. Этика – это наука о том, что ты должен делать и чего не должен.

– Очень умный ответ, Марк. В Греции времен Сократа тебя бы признали отличным оратором. А теперь скажите: этично ли это – раскрывать все секреты?

Дункан Прист прочистил горло.

– Я считаю, что раскрыть ваш секрет было бы очень этично, мисс. Чтобы предотвратить убийства невинных школьников.

– Верно, Дункан. Но, скажи, стал бы ты раскрывать этот секрет?

НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ БЭТМЕНА – БРЮС УЭЙН.

Большинство мальчишек в классе издали возглас восхищения.

– Если этот секрет станет известен, что сделают злодеи и преступники? Кристофер?

– Взорвут поместье Брюса Уэйна, мисс. – Кристофер Тайфорд вздохнул. – И у нас больше не будет Темного Рыцаря.

– И это будет большая потеря для общества, верно? То есть вы согласны, что иногда это этично – держать что-то в секрете? Николас?

– Это вроде Договора о Неразглашении. – Николас Бритт обычно не произносит на уроках ни слова. – Как тот, что подписывали газетчики во время войны за Фолклендские острова.

– Именно, Николас. Длинный язык – находка для шпиона. А теперь. Подумайте о своих собственных секретах (связь между бумажником Росса Уилкокса и его оторванной ногой. Разбитые дедушкины часы «Омега». Мадам Кроммелинк). Ох, как тихо стало в классе. Скажите, дети, все ли ваши секреты делятся на два типа «Да, я должен рассказать» или «Нет, я должен молчать»? Или, может быть, есть еще секреты третьей категории? Может быть, есть среди них и такие, этическую принадлежность которых довольно сложно определить? Личные секреты, которые не повлияют ни на чью жизнь, кроме вашей? Тривиальные секреты? Или, возможно, среди них есть такие секреты, о которых сложно что-либо сказать – вы даже и представить не можете, какие последствия повлечет за собой их разглашение?

Сдавленные «да» после каждого вопроса, все громче и громче.

Мисс Липпеттс взяла свежий кусок мела из коробочки.

– С возрастом у вас будет еще больше таких, двусмысленных секретов, 3КМ, привыкайте. А теперь, кто скажет мне, зачем я пишу на доске это слово…

РЕПУТАЦИЯ

– Джейсон?

Весь класс превратился в огромный радиотелескоп, направленный на главного стукача.

– Репутация – это то, что страдает в первую очередь, мисс, когда секрет умирает. Ваша репутация учителя будет уничтожена, если кто-нибудь докажет, что вы – убийца. И Брюс Уэйн тоже больше не сможет строить из себя скромного и стеснительного миллиардера. И то же самое с Нилом Броусом, правильно? (сегодня у меня хватило духу размолоть в пыль чужой калькулятор; и сейчас меня пытаются заставить стыдиться того, что я настучал на Броуса; а почему это, собственно, я должен стыдиться? Теперь Броуса исключат. И правильно. На фиг Броуса и на фиг все ваши правила.) У него ведь тоже был секрет, верно? Уэйн Нэшенд знал, Ант Литтл знал. – Гарри Дрэйк сидел где-то слева. Он не решался взглянуть на меня и просто смотрел перед собой. – Но как только этот секрет стал известен всем, его репутация…

Ко всеобщему удивлению мисс Липпеттс сама предложила слово:

– … «золотого мальчика»?

– … золотого мальчика. Да. Отличное определение, мисс Липпетс (впервые за Бог знает сколько лет я заслужил смех одноклассников). Этой репутации нанесен урон. И его репутации среди одноклассников, как самого крутого пацана, с которым шутки плохи… ей тоже нанесен урон. Без своей репутации, без этого секрета, Нил Броус… простой… обычный…

Скажи это, мой Нерожденный Брат Блезнец подталкивал меня, будь мужчиной.

– … говнюк. Хулиган и говнюк.

Повисла тишина. Все были в шоке. И это сделал я. Это слова. Просто слова.

Мисс Липпеттс любит свою работу. Но не сегодня.

Я очень волновался из-за того, как мама с отцом отреагируют на новости из школы, поэтому, чтобы отвлечь их внимание, я достал из шкафа рождественскую елку. Кавилити Стрит уже давно завешена гирляндами и прочими украшениями. Сегодня 20 декабря, но родители словно забыли о Рождестве. Мама каждый день в галерее, а отец продолжает ездить на собеседования, после которых ему назначают новые и новые собеседования. Я установил елку и включил ее сказочные гирлянды. Когда я был маленький, мой отец всегда покупал настоящие елки у отца Гилберта Суинярда. Но два года назад мама купила эту искусственную елку в Дебенгэме. Я жаловался, что эта елка не пахнет, но мама сказала, что она уже устала пылесосить и выковыривать хвою из ковра. И, наверно, это справедливо. Многие рождественские игрушки в нашем доме старше меня. Даже бумага, в которую они завернуты, похожа на древний папирус. Стеклянные шары, покрытые искусственным инеем, – родители купили их, когда отмечали свое первое (и последнее) рождество вместе, без меня и Джулии. Маленький мальчик-хорист, взявший самую высокую ноту – рот его в форме буквы «О». Сделанная из дерева семья счастливых снеговиков (в те времена игрушки еще не делали из пластика). Самый толстый Санта-Клаус во всей Лапландии. Драгоценный ангел, которого моей маме подарила ее мама, а ей – ее мама. Драгоценный ангел сделан из стекла (вообще-то, это девушка-ангел) – ее, если верить легенде, подарил моей пра-прабабушке какой-то одноглазый венгерский принц, на балу в Вене, прямо перед началом Первой Мировой.

Раздави ее, сказал мой Нерожденный Брат Близнец. Она захрустит под твоей ногой, как кукурузные хлопья.

Ни за что, ответил я ему.

Зазвонил телефон.

***

– Алло.

Шипение и хрипы на линии.

– Джейс? Это Джулия. Давненько мы не говорили.

– Ты звучишь так, словно стоишь в центре снежной бури.

– Перезвони мне. У меня кончается мелочь.

Я набрал номер. Теперь связь была гораздо лучше.

– Спасибо. Снежной бури у нас пока нет, но тут просто ужас как холодно. Мама дома?

– Нет, она все еще в галерее.

– Ох…

На заднеме плане играли «Joy Division».

– Что случилось?

– Ничего особенного.

– «Ничего особенного» - это всегда что-то особенное. Что случилось, Джулия?

– Да-а… ничего. Когда я вернулась сегодня утром, у меня было сообщение от мамы, вот и все. Она звонила мне вчера вечером?

– Могла позвонить. А что за сообщение было?

– «Позвони домой. Немедленно». Но наш «добродушный» и «супер-полезный» консьерж не удосужился записать время звонка. Я звонила в галерею во время ланча, но Агнесс сказала, что мама поехала к адвокату. Потом я звонила еще раз, но она так и не вернулась. Поэтому я решила позвонить тебе. Но я не думаю, что там есть какой-то повод для беспокойства.

– «К адвокату»?

– Да, это она насчет работы. Папа дома?

– Он на собеседовании в Оксфорде.

– Да. Конечно. Это хорошо. Он… ну, он в порядке? Как у него настроение?

– Эмм… нормально. Он больше не запирается в своем кабинете. В прошлые выходные он развел костер из документов «Гренландии» на заднем дворе. Мы с Дином помогали. Поливали все бензином! Это было как в том фильме, «Ад в поднебесье». А потом на этой неделе юрист Крэйга Солта сказал папе, что к нам приедут люди из службы доставки, чтобы забрать компьютер, и если папа будет мешать ему, «Гренландия» подаст на него в суд.

– И что сделал папа?

– Когда грузовик подъехал, он выбросил компьютер из окна моей спальни.

– Но это первый этаж.

– Я знаю. Ты бы слышала, как звонко разбился монитор. Папа сказал грузчику: «мои комплименты Крэйгу Солту».

– О Господи! Бунт маленького человека, не иначе!

– А еще он решил сделать ремонт. Твоя комната первая попала под раздачу.

– Да, мама уже сказала мне.

– Ты не против?

– Ну, я, конечно, не надеялась, что они оставят ее нетронутой, как какую-нибудь Святыню Имени Джулии или типа того. Хотя, честно говоря, как-то слишком быстро они стали избавляться от моих вещей. «Все, Джул, тебе уже восемнадцать, ты взрослая, выметайся из дома. И не возвращайся, пока тебе не исполнится тридцать…» Ох… не обращай внимания, Джейс, у меня просто плохое настроение.

– Ты ведь приедешь на Рождество?

– Послезавтра. Стэйн подвезет меня. У его семьи поместье в мрачном Дросете.

– Стэн?

– Нет, Стэйн. Он норвежец, у него докторская степень по языку дельфинов. Разве я не упоминала о нем в последнем письме?

Джулия всегда точно знает, о чем «упоминает» в своих письмах.

– Ух ты, он разговаривает с тобой на языке дельфинов?

– Он создает программу, которая скоро сможет синтезировать язык дельфинов.

– А что случилось с Эваном?

– Эван – душка, но он в Дархэме, а я – здесь, и… ну, тьфу-тьфу-тьфу, я постучала по голове. На самом деле это даже к лучшему.

– Ох. – Но у Эвана был серебристый «Лэндкрузер». – Мне нравился Эван.

– Расслабься. У Стэйна «Порше».

– О Господи! А какой? Джи-ти?

– Я не знаю! Черный. А что нам подарят на Рождество?

– Пачку «М&М’s». – Старая семейная шутка. – Честно говоря, я еще не смотрел.

– Ну коне-е-ечно! Брось, я-то знаю, что ты всегда устраиваешь охоту за подарками.

– Нет, правда, я еще не искал их. Скорее всего, это будут пластинки или книги. Я даже ничего не просил. Ну, потому что… папина работа и все такое. Да они и не спрашивали. И вообще, это всегда было твое любимое занятие. Ты еще в ноябре начинала слушать пластинки с Рождественскими песнями, а меня заставляла стоять на стреме, на случай если родители вернуться раньше времени.

– Ага. А однажды ты не захотел быть караульным, помнишь? Они поймали нас с Кейт. Я была одета в мамино свадебное платье, и мы танцевали под песню «Knowing me, knowing you». Кстати о танцах: что там с нашей Большой Дискотекой? Она уже прошла?

– Еще нет. Начнется где-то через час.

– Идешь с кем-нибудь?

– Нет. Дин Моран идет. И еще несколько пацанов из моего класса.

– Ох! Я ведь рассказывала тебе о своей личной жизни…

Обсуждать девчонок с Джулией – это для меня в новинку.

– Это потому, что у тебя есть личная жизнь. Мне нравилась одна девчонка, но она… (она помогает своему парню ходить с протезом)… я ей не нравлюсь.

– Тем хуже для нее.

– Самое странное в том, что я видел ее на прошлой неделе, и…

– Твои чувства испарились?

– Да. Как такое возможно?

– Возможно. Спроси у кого угодно? У меня. У Аристофана. У Данте. У Шекспира.

– Я, наверно, не пойду на дискотеку.

– Почему?

Потому что Ант Литтл и Уэйн Нэшенд отстранены от занятий, а Нил Броус исключен, и шансы, что они будут на дискотеке, довольно велики.

– У меня сегодня нет рождественского настроения.

– Чепуха! Ты должен пойти! Только надень туфли, а не кроссовки. Натри их гуталином. И еще – черные джинсы, те, что мы купили тебе в Редженте. И тот свитер горичного цвета с V-образным вырезом, если он чистый, конечно. А под него – простую белую майку. Лэйблы сегодня не в моде. Ничего светлого, ничего спортивного. И уж точно не вздумай надеть этот свой дурацкий галстук с рисунком в виде клавиш пианино. Спрысни воротник отцовским «Живанши». Но не «Брутом». «Брут» пахнет моющим средством. Возьми немного маминого мусса и подними челку, чтоб не выглядеть, как малолетка. И главное – не стесняйся танцевать! Будь свободен в танце! И пусть синяя птица счастья сегодня сядет тебе на нос!

– Хорошо. – Если я не приду сегодня на дискотеку, это будет значить, что Броус, Литтл и Нэшенд победили. – А ты любишь давать приказы.

– Я адвокат. Это наша работа – говорить повелительным тоном. Так, слушай, тут уже очередь собралась к телефону. Скажи маме, что я звонила. Скажи, что я буду ждать звонка. До ночи.

Сильный ветер бил меня в спину и толкал вперед, каждый шаг приближал школьного стукача к встрече с Броусом, Нэшендом и Литтлом. Сельский клуб светился в арктической темноте, одинокий, как ковчег. Его окна были окрашены в цвета дискотеки. Майкл Фиш, ведущий прогноза погоды, сказал, что зона пониженного давления надвигается на британские острова со стороны Урала. Урал – это такие горы в СССР, типа гор Колорадо. Там располагаются советские ядерные ракеты и бункеры на случай атомной войны. Еще там есть города, настолько секретные, что у них нет названий, а сами они не отмечены на карте. Это довольно странно – представлять, как солдат Красной Армии, часовой, стоящий на вышке, за колючей проволокой, мерзнет сейчас на том же самом ветру, что и я. Возможно, кислород, который он выдыхает, этот тот самый кислород, который вдыхаю я.

Я знаю: Джулия заговорила со мной о дискотеке, чтобы отвлечь от чего-то другого.

Плуто Новак, Гилберт Суинярд и Пит Рэдмарли стояли в коридоре. Они не очень хорошо относятся ко мне с тех пор, как в июле исключили меня из Призраков (через пять минут после того, как приняли в Призраки). Они не допекают меня, нет, они просто делают вид, что меня нет. Обычно я не против. Но сегодня с ними был кто-то из старшеклассников. Одетый в мрачную, коричневую, кожаную куртку с шипами на плечах и на груди, и в футболку «All Blacks» (* «All Blacks» – так в народе называют сборную Новой Зеландии по рэгби – это самая свирепая и жестокая команда в этом виде спорта*). Плуто Новак хлопнул его по спине и показал на меня. За спиной у меня толпилась целая отара девчонок, и я не мог отступить, да и вообще было поздно – свирепый пацан уже направлялся ко мне, как плуг, вспахивая толпу своим телом.

– Это он?

– Ага. – Плуто Новак подошел к нам. – Это он.

В коридоре повисла тишина – все смотрели на нас.

– У меня для тебя новости. – Он схватил меня за шиворот так сильно, что чуть не оторвал воротник пальто. – Ты наехал не на того пацана сегодня. – Он говорил, стиснув зубы, одними губами. – Ты безрукий, бесхребетный, безголовый, безмозглый, безжопый, бесчленный, безумный, обоссанный кусок…

– Джош! – Плуто Новак схватил его за руку. – Джош! Это не Нил Броус. Это Тейлор.

Джош уставился на Плуто Новака.

– Не Нил Броус?

– Нет. Тейлор.

Пит Рэдмарли стоял, оперевшись плечом на дверь туалета. Он достал сигарету, подбросил в воздух и поймал ее ртом.

– Это, – Джош посмотрел на Пита, – тот самый Тейлор?

Пит Рэдмарли зажег сигарету.

– Уг-гу.

– Ты – тот самый Тейлор? – Джош отпустил меня, – Так это ты настучал на этих карликовых братьев Крэй, которые прессовали моего брата из-за денег? (*Братья Крэй – английские гангстеры*)

– А кто, – мой голос сломался, – твой брат?

– Флойд Челеси.

У тихого Флойда Челеси оказывается есть Ангел Хранитель в виде старшего брата.

– Тогда да, я – тот самый Тейлор.

– Ну, – Джош разравнял мое пальто, поправил воротник, – ты молодец, Тейлор. Но если кто-нибудь из вас, – все, кто был в коридоре, съежились под его злым взглядом, – знает этого Броуса или Литтла или Нэшенда, скажите им, что я здесь. И я ищу их, хочу поговорить по душам.

В актовом зале несколько детей уже вовсю танцевали, под песню «Video Killed The Radio Star». В большинстве своем мальчишки стояли возле левой стены, слишком крутые, чтобы танцевать. Девчонки в большинстве своем стояли возле правой стены, тоже слишком крутые, чтобы танцевать. Дискотека – штука хитрая. Ты будешь выглядеть, как законченный дебил, если начнешь танцевать слишком рано, но при этом на каждой дискотеке всегда есть момент, когда ди-джей ставит реально крутую песню, и если ты не начнешь танцевать под нее, значит ты – унылое чмо.

Дин разговаривал с Флойдом Челеси, они стояли рядом со столом с напитками и сладостями.

– Я только что встретил твоего брата, – Сказал я Флойду. – Господи! Не хотел бы я оказаться его врагом.

– Он мой сводный брат. – Благодаря мне, Флойд провел все утро в кабинете директора, давая показания против Нила Броуса. Он, наверно, меня ненавидит. – Да, он – тот еще фрукт. Ты бы видел его час назад. Он угрожал поджечь дом Броуса.

Я завидовал Флойду: он провел весь сегодняшний день с мамой и папой.

– Я думаю, Нэшенд и Литтл вряд ли покажутся сегодня. – Дин предложил мне свой кусок пирога, я откусил от него. Флойд купил мне «Пепси». – Смотрите, Андре Бозард! – Дин показал пальцем на ту самую девочку, которая когда-то, еще в начальной школе, любила играть в странные игры – в один день она вела себя, как лошадка-пони, в другой – вила гнезда, и притворялась, что желуди – это ее яйца. – Смотрите на ее юбку!

– А что с ее юбкой? – Спросил Флойд.

– Она роскошна. – Дин высунул язык и задышал часто-часто, как собака.

Заиграла песня Sex pistols «Frigging in the rigging», и все панки выскочили на площадку, танцевать пога. Старший брат Освальда Уайра Стив так сильно растанцевался, что ударился головой о стену, и отцу Филиппа Фелпса пришлось везти его в больницу. Все больше пацанов присоединялись к танцу, и ди-джей поставил следующую песню «Очаровательный принц» Адама Анта. Под эту песню все любят танцевать, там есть специальные движения, тот самый танец Адама Анта, как в клипе. Все должны выстроиться в линию и в ритме музыки, при каждом ударе барабана, скрещивать запястья и поднимать руки вверх. Проблема в том, что Адам Ант в клипе вскидывает руки на один такт раньше подтанцовки, и сегодня все хотели быть как Адам Ант – каждый старался двигаться на один такт быстрее остальных, и в итоге танец превратился в соревнование на скорость.

Следующей заиграла песня «The Lunatics» группы Fun Boy Three. Под нее совершенно невозможно танцевать, и только Хлюпик остался на танцполе. Возможно, он действительно слышал ритм этой песни.

– Хлюпик, ты дебил! – Крикнул Робин Саут.

Хлюпик даже не замечал того, что все на него смотрят.

Секреты влияют на нас гораздо сильнее, чем нам кажется. Мы врем, чтобы сохранить их. Мы стараемся увести разговор подальше от наших секретов. Мы боимся, что кто-то узнает. Нам кажется, что мы в ответе за наши секреты, но, может быть, все наоборот – это наши секреты используют нас? Возможно, точно так же пациенты сумасшедшего дома влияют на своих врачей гораздо сильнее, чем врачи – на них.

В туалете стоял Гарри Дрэйк.

Раньше я бы окаменел от ужаса, увидев его, но не сегодня.

– Как дела? – Еще вчера он отпустил бы в мой адрес глумливый комментарий о том, что я не смогу даже свой собственный член найти. Но сегодня я внезапно оказался на одном с ним уровне и даже заслужил свое «как дела?».

Декабрьский холод струился сквозь замерзшее окно.

Я лениво кивнул в ответ. Нормально.

Сигаретные бычки плавали в желтой реке теплой мочи.

Заиграла песня «Do the Locomotion» («Изобрази паровозик»), и все девчонки выстроились в ряд и стали змейкой ходить по танцплощадке, повторяя за песней «ту-ту». Потом была песня «Oops Upside Your Head», и танец стал похож на занятие греблей. Это девчачьи песни, и пацаны не танцевали под них, зато когда заиграл «House of the Fun» группы Madness, все завеселились. «House of the Fun» – это песня о покупке презервативов, но ВВС до сих пор не убрали ее из ротации, потому что, похоже, там работают люди, которые не способы понимать подтекст песен. Даже до законченного дебила из графства Тупице-шир смысл этой песни дошел бы раньше, чем до ВВС. Хлюпик танцевал так, словно его било током. Некоторые пацаны стали подражать ему, чтобы поиздеваться, но в итоге оказалось, что это довольно клевый танец (каждый Хлюпик – всегда немого изобретатель).

А потом заиграли Talking Heads «Once In A Lifetime». Это была та самая, решающая, переломная песня, под которую каждый обязан начать танцевать, чтобы не прослыть ослом, поэтому мы с Дином и Флойдом тоже выскочили на танцпол. Ди-джей включил стробоскоп.

Танцевать – это как идти по центральной улице сквозь толпу людей, или что-то типа того. Твои движения естественны, но лишь до тех пор, пока ты не задумываешься о них. Стоит задуматься – и все пропало. Сквозь световую бурю, сквозь лес рук и голов я увидел Холли Деблин. Она танцевала странно – вроде как изображала какую-то индийскую богиню, раскачивалась и хлопала в ладоши. Сквозь световую бурю, сквозь лес рук и голов мне показалось, что я видел, как Холли улыбнулась мне (может, улыбнулась, а может и нет, но скорее – да).

Следующая песня была «I Feel Love» Донны Саммер. Джон Туки начал выпендриваться, он хотел показать несколько движений из этого новомодного безумия под названием брэйк-дэнс, но его вращающийся танец вышел из-под контроля, и он влетел в толпу девчонок, которые разлетелись в стороны, как конфеты «Skittles» из порвавшейся упаковки. Друзьям Джона пришлось вызволять из-под ударов женских каблуков.

Когда заиграл «Jealous guy» («Ревнивый парень») Брайана Ферри, Ли Бриггс утащил Анджелу Буллок в уголок и стал тискать ее там. Дункан Прист стоял рядом с ними и кривлялся, делая вид, что тоже целует кого-то. Все смеялись, но это был смех, полный зависти. А потом во время песни «To cut a long story short» («короче говоря») группы Spandau Ballet, Аласдер Нортон ушел куда-то под ручку с Трейси Импни, с этой огромной девочкой-готом из Бразэридж Грин.

Дальше была песня Гэри Ньюмана «Are “friends” electric?», и Колин Поул с Марком Брэдбери изобразили танец роботов.

– Потрясная песня! – Прокричал Дин мне прямо в ухо. – Это прям музыка будущего! Говорят, у Гэри Ньюмана есть друг по кличке «Дай пять»! Прикинь, как круто, а?

Танцорам кажется, что они сами придумывают движения, на самом деле все наоборот: танец похож на мозг – в нем одновременно происходят сотни процессов, а танцоры – они всего лишь клетки этого мозга.

Когда заиграла песня «Three times a lady» в исполнении Commodores, танцпол опустел. Остались только парочки, они танцевали, обнявшись, и наслаждались тем, что на них все смотрят, ну или наоборот – забыв о том, что на них все смотрят. Пол Уайт пригласил Люси Снидс. Потом ди-джей включил песню «Come on Eileen» группы Dexys Midnight Runners.

Дискотека – это своего рода зоопарк. Некоторые животные здесь становятся гораздо агрессивнее, чем в обычной жизни, другие – веселее, наглее, стыдливее или сексуальнее. Холли Деблин, похоже, уже ушла домой.

– Я думал, ты ушла домой.

Знак «ВЫХОД» мерцал инопланетным зеленым светом в темноте.

– А я думала, ты ушел домой.

Дискотека продолжалась за стеной, и фанерный пол дрожал у нас под ногами. За сценой располагалась комната, заваленная стульями. В комнате был большой шкаф во всю стену и футов десять в высоту. Я знал, что там, на шкафу хранятся сложенные столы для пинг-понга, и еще я знал, где спрятана лестница.

– Нет. Я танцевал с Дином Мораном.

– Да? – Холли Деблин изобразила шутливую ревность. – Что в нем есть такого, чего нет во мне? Он хорошо целуется, да?

– Моран? Господи, это омерзительно!

«Омерзительно» – это было мое последнее слово в качестве мальчика, который никогда не целовался. Я всегда очень переживал насчет своего будущего первого поцелуя, но все оказалось не так уж плохо, ничего такого липкого. Твои губы делают все сами, на уровне инстинктов, как морские актинии. Поцелуй кружит голову похлеще аттракциона Летающие Чашки. Ты вдыхаешь кислород, который выдыхает девочка.

И еще вы можете случайно столкнуться зубами.

– Упс, – Холли отдернулась, – извини!

– Ничего, все нормально. Я приклею их обратно.

Она растрепала мои приглаженные муссом волосы. Кожа на ее шее – ох! Ничего нежнее я никогда в своей жизни не трогал. И главное – она позволяла мне трогать себя. Это просто потрясающе! Она позволяла! Она пахла пробниками из магазина парфюмерии, она пахла июлем, корицей и Тик-таком. Мой двоюродный брат Хьюго говорил, что целовался уже с тридцатью девчонками (и не только целовался), а сейчас на его счету их, наверно, штук пятьдесят, но первая девчонка – она только одна.

– Ох, смотри, я украла одну омелу.

– Она вся помятая и…

Во время второго в моей жизни поцелуя язык Холли Деблин оказался у меня во рту. Он двигался медленно, как стыдливая мышка. Раньше мне казалось, что это омерзительно, но на самом деле это было влажно и – главное – это был секрет, – наш с ней секрет, – и мой язык тоже оказался у нее во рту. Нам пришлось перестать целоваться, потому что я забыл, как дышать.

– Эта песня, – сказал я, задыхаясь. – Та, что сейчас играет. Она прекрасна.

Ты не можешь сказать «прекрасно» в разговоре с мальчишкой, но с девчонкой – это позволено.

– «Сон-номер-9». Джон Леннон. Альбом Walls and Bridges, 1974 год.

– Если ты хотела впечатлить меня своими познаниями, то тебе удалось.

– Мой брат работает в «Револьвер Рекордс». У него столько виниловых пластинок, что из них можно выложить дорогу до Марса и обратно. Так, значит, ты знал об этой тайной комнате?

– Об этой? Да, у нас здесь был молодежный клуб, мы играли в пинг-понг. Я думал, она будет закрыта сегодня. Но, очевидно, я ошибся.

– Очевидно.

Холли запустила руки мне под свитер. Годами я слушал жалобы Джулии и Кейт Алфрик на то, как парни любят распускать руки, и сегодня, наконец, мне это пригодилось – я сдерживал себя. А потом Холли задрожала. Я думал, что ей холодно, но потом вдруг понял, что она хихикает.

– Что? – Я был напуган, мне казалось, что она смеется надо мной, что это я сделал что-то не так. – Что?

– Я вспомнила лицо Нила Броуса сегодня утром в кабинете труда.

– А. Это? Да, утро сегодня получилось тяжелое. Да и весь остальной день тоже.

– Он сверлил что-то своей дрелью, и Гарри Дрэйк хлопнул его по плечу и показал на тебя. Броус сначала не мог понять, что происходит. До него не сразу дошло, что эта штука в твоих тисках – это его калькулятор. А потом, потом дошло. Он, конечно, слащавый ублюдок, но он не тупица. Он знал, что за этим последует. Знал, что ему конец. Уже в тот момент, он знал.

Я трогал бусики на шее у Холли, бусины тихо щелкали друг о друга.

– Я тоже была удивлена. – Сказала она.

Я не торопил ее.

– Я имею в виду, ты мне нравился, Тейлор, но я думала, что ты… – Она замолчала, не хотела обидеть меня.

– Мальчик для битья?

Она прижалась подбородком к моей груди.

– Да.

Подбородок у нее довольно острый.

– Что случилось, Тейлор? Я имею в виду, как ты на это решился?

– Да так… – Мне нравилось, что она называет меня «Тейлор» а не «Джейсон». Почему-то это делало нашу беседу еще более интимной. Но я все равно боялся называть ее «Холли» или «Деблин», и старался просто избегать обращений. – За целый год много чего накопилось. Слушай, я не хочу говорить о Ниле Броусе. Давай в другой раз? – я стянул тканевый браслет с ее запястья и надел на свое.

– А воровать нехорошо. – Сказала она. – У тебя разве нет собственных модных аксессуаров?

– Теперь есть. Этот будет первым в моей коллекции.

Холли Деблин схватила меня за уши (они у меня великоваты, честно говоря) и притянула к себе. Наш третий поцелуй длился дольше, чем песня «Планета Земля» группы Дюран-Дюран. Холли положила мою руку туда, где я мог чувствовать ее сердцебиение под своей ладонью.

– Привет, Джейсон.

В зале было довольно темно; свет давали только гирлянды на рождественской елке и наш газовый камин. Все это выглядело как пещера Санта Клауса. Телевизор был выключен. Отец просто сидел там, в этом цветастом рождественском сумраке. Но по тону его голоса я понял: он знает все о Ниле Броусе и превращенном в вафлю калькуляторе.

– Как дискотека?

– Неплохо (ему было наплевать на дискотеку). Как Оксфорд?

– Оксфорд как Оксфорд. Джейсон, нам надо поговорить.

Я повесил свою черную куртку на вешалку. Я знал, что обречен. «Надо поговорить» – это значит, что говорить будет он, а я буду слушать. Но сегодня все было иначе, я был другим, Холли Деблин каким-то образом поменяла контакты в моей голове.

– Пап, а можно я сначала скажу?

– Конечно. – Отец выглядел спокойным. Но вулканы ведь тоже выглядят спокойными за секунду до того, как взорвутся. – Говори.

– Я должен сказать тебе две важные вещи. Очень важные. Правда.

– Да, я догадываюсь. У тебя был очень интересный день сегодня в школе.

– Это одна из них, да.

– Мистер Кемпси звонил. Насчет того исключенного мальчика.

– Нил Броус. Да. Я… я заплачу за калькулятор.

– Не нужно. – Отец был слишком истощен. – Утром я пошлю его отцу чек. Он, кстати, тоже звонил. Я имею в виду, отец Нила Броуса. И он извинился передо мной (вот это новость!). Просил меня забыть о калькуляторе. Но я в любом случае пошлю чек. Если он решит не обналичивать его, то это будет его выбор. Но, мне кажется, я должен кое-что сказать на этот счет.

– Что?

– Твоя мама, возможно, захочет отчитать тебя, но… – Он пожал плечами. – Мистер Кемпси сказал мне, что эти парни очень долго издевались над тобой. И мне очень жаль, что нас с мамой не было рядом, и ты не видел в нас поддержки, не чувствовал, что можешь прийти к нам со своей проблемой. Я не могу винить тебя в этом.

Я вдруг вспомнил о звонке Джулии.

– А мама дома?

– Мама… – в его глазах появилась тревога. – Она сегодня останется у Агнесс.

– В Челтенгэме? (Это не имеет смысла. Мама никогда не ночует нигде, кроме дома. Разве что у тети Эллис)

– У нее сегодня была очень поздняя встреча с важным клиентом.

– А почему она не упомянула об этом за завтраком?

– Ты хотел сказать мне две вещи. Какая вторая?

Я двенадцать месяцев оттягивал этот момент.

– Давай, Джейсон. Я не думаю, что это настолько плохо.

О да, пап, поверь, это именно настолько плохо.

– В январе озеро в лесу промерзло до дна, помнишь? Там было очень… (Палач заблокировал «скользко»)… мы с ребятами катались по льду, валяли дурака, и у меня в кармане были дедушкины часы «Омега» (Палач заблокировал слово «Seamaster»). – Я говорил, и мне казалось, что все это нереально, что я сплю. – Часы, которые он купил, когда служил (Господи, теперь я не могу сказать даже «во флоте»)… был в Адене. И я упал. – Пути назад не было. – И разбил часы. Вдребезги. Я провел целый год, пытаясь найти замену. Но те, что я нашел, стоили около девяти сотен фунтов. А у меня нет таких денег. Естественно.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Мне очень жаль. Это было глупо – брать часы с собой.

Я был готов к тому, что отец взорвется в любую секунду и уничтожит меня.

– А, не важно (взрослые часто говорят нужные слова в нужный момент). Это всего лишь часы. Никто ведь не пострадал, никому не оторвало ногу, как тому парню, Россу Уилкоксу. Никто не умер. Просто впредь будь осторожен с хрупкими вещами. А эти часы – от них что-нибудь осталось?

– Только ремешок и корпус.

– Не выкидывай их. Возможно, какой-нибудь часовщик сможет переставить в них механизм из других часов «Омега». Никогда не знаешь. Может, ты встретишь часовщика, когда будешь работать лесником в долине Лауры, во Франции.

– То есть, ты не злишься? И не накажешь меня?

Отец пожал плечами.

– Ну, мне кажется, ты уже достаточно натерпелся.

Я не смел даже надеяться на то, что этот разговор закончится настолько мирно.

– Ты ведь тоже хотел сказать мне что-то, да, пап?

Он сглотнул.

– Ты очень хорошо украсил елку.

– Спасибо.

– Нет, это тебе спасибо. – Он глотнул кофе из чашки и поморщился. – Я забыл положить сахарозаменитель. Принеси мне, пожалуйста, с кухни, малыш?

«Малыш»? Отец не называл меня так уже сто лет.

– Конечно. – Я зашел на кухню. Там было ужасно холодно. После признания я чувствовал облегчение внутри, словно сила тяжести ослабла. Я взял пачку сахарозаменителя, чайную ложку, блюдце и вернулся в зал.

– Спасибо. Садись.

Отец надавил на крышку, и маленькая таблетка аспартама, булькнув, утонула в его «Нэскафе». Он размешал кофе и взял в руки чашку и блюдце.

– Иногда…

Возникла неловкая пауза – она росла, и росла, и росла.

– Иногда бывает, что ты любишь двух людей одновременно, но это две разные любви.

Я видел: чтобы сказать это, ему пришлось приложить почти сверхчеловеческое усилие.

– Понимаешь?

Я покачал головой. Возможно, я бы понял что-то, если бы видел его глаза, но он смотрел вниз, на свой кофе. Он наклонился вперед и локтями уперся в кофейный столик.

– Мы с твоей мамой… – его голос звучал ужасно, словно голос дерьмового актера в дерьмовой мыльной опере. – Мы с твоей мамой… – Он задрожал. Он никогда не дрожал! Чашка и блюдце зазвенели друг о друга, и он поставил их на стол. Но он все еще прятал глаза. – Мы с твоей мамой…

Январь

– Говорят, он даже брал для нее ссуды в банке!

Угадайте, о ком говорит Гвендолин Бенедикс?

– Ссуды? – Миссис Ридд аж завизжала. – Ссуды?

Почему я должен прятаться от них? Я ведь не сделал ничего плохого.

Я стоял возле музыкального стенда, за пирамидой из банок «Pedigree», и они не замечали меня.

– Ссуды. На общую сумму двадцать – тысяч – фунтов.

– На эти деньги можно купить небольшой дом. Зачем ей понадобились двадцать тысяч фунтов?

– Полли Нортон говорит, что она владеет какой-то фирмой, и эта фирма поставляет канцелярские принадлежности для «Гренландии», – не для страны Гренландии, а для сети супермаркетов. Это очень удобно, не правда ли?

Миссис Ридд не поняла, к чему она клонит.

– Миссис Ридд, он работает в «Гренландии». Ну, работал. Его уволили два месяца назад. Я не удивлюсь, если выяснится, что между двумя этими событиями есть связь. Вы ведь знаете, Полли Нортон не из тех, кто ходит вокруг да около. Она говорит, что ни одна уважающая себя организация не станет терпеть служебные романы. Я абсолютно уверена, что Тейлор добыл для нее контракт с «Гренландией» еще давным-давно… в те времена, когда эта их интрижка только началась.

– Вы имеете в виду, что это у них… давно?

– О да! Они допустили свою первую оплошность много лет назад. Тогда Тейлор признался во всем Хелен и поклялся, что такое больше не повторится. Хелен простила его. Ради семьи. У нее не было выбора. Я имею в виду (у людей есть странная привычка – они произносят некоторые слова шепотом, словно боятся, что эти слова могут принести несчастье) «развод» – это слишком радикальный шаг. Может быть, они продолжали встречаться все эти годы, а может и нет. Полли Нортон не сказала, а я не спросила. Я не сую свой нос в чужие дела. Но я вам так скажу: то, что однажды было разбито, никакими слезами не склеить.

– Абсолютная правда, миссис Бенедикс, абсолютная правда.

– Да, Полли много знает об этом, и еще она знает вот что: в прошлом году, когда ее бизнес рухнул – сразу после того, как ее муж бросил ее с ребенком на руках – у него несомненно была какая-то интрижка в Швеции – она снова стала добиваться внимания Тейлора.

– Дерзко!

– Это началось в прошлом январе. Полли говорила, что у этой бедняжки было нечто вроде нервного срыва. Правда это или нет – я не знаю. Но я знаю, что она без конца звонила ему домой, в любое время дня и ночи. И в итоге он взял для нее целую кучу денег в банке, не сказав ни слова своей жене, и использовав свой собственный дом в качестве залога.

– А вы на стороне миссис Тейлор, да?

– Ну, естественно! Она ведь обо всем узнала только когда начала копаться в банковских счетах. Согласитесь, это не самый приятный способ узнать что твой дом заложен! Сами подумайте, как бы вы себя почувствовали в такой ситуации? Преданной. Ирония заключается в том, что рядом с галереей Хелен в Челтенгэме в следующем месяце откроется один из филиалов той самой фирмы, торгующей канцтоварами.

– Ну, знаете, – выдохнула миссис Ридд, – она ведь тоже вела себя, как последняя сволочь…

Миссис Ридд вдруг увидела меня, и на лице ее появилось какое-то рыбье выражение, она несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот. Я положил Smash hits на место и подошел к кассе. Раньше я отлично умел притворяться, делать вид, что все нормально, но в последнее время как-то разучился.

– Добрый день! Джейсон, правильно? – Гвендолин Бенедикс включила режим «лучезарная улыбка». – Ты, наверно, не помнишь меня, но мы с тобой встречались однажды в доме священника, прошлым летом.

– Я вас помню.

– Готова поспорить, ты говоришь это всем девчонкам! (миссис Ридд выглядела напуганной – в отличие от Гвендолин Бенедикс у нее есть совесть, и сейчас ей было ужасно неловко) Слышал прогноз погоды? Говорят, сегодня будет много снега. Ты ведь любишь снег, да? Кататься на санках, строить крепости, играть в снежки.

– Как ты вообще поживаешь, малыш?

И все же миссис Ридд не могла удержаться, она должна была спросить:

– Вы сегодня съезжаете, да?

– Грузчики сейчас выносят тяжелую мебель. Моя мама, ее босс, моя сестра и Кейт Алфрик пакуют все остальное, и они отправили меня погулять на пару часов, попрощаться с (Палач заблокировал слово «Свон» в «Блэк Свон Грин»)

– Чтобы сказать au revoir своей родной деревне. – Гвендолин Бенедикс снова вклинилась в беседу, нацепив на лицо улыбку. – Но ты ведь все равно будешь приезжать, не так ли? Ведь Челтенгэм – это не край земли.

– Ну да, наверно.

– Вы держитесь очень храбро, – миссис Бенедикс сомкнула руки так, словно поймала кузнечика, – но я хочу, чтобы вы знали, если мы с Франциском – с моим мужем, священником, я имею в виду – если мы можем чем-то вам помочь, чем угодно, наша дверь всегда открыта для вас. Передай это своей маме, хорошо?

– Конечно. – Я знаю колодец, где ты могла бы утопиться. – Конечно.

– Привет, дружок. – Мистер Ридд вышел из подсобки и встал за кассу. – Что будешь?

– Двести пятьдесят грамм мармелада и имбирное печенье, пожалуйста. – От имбирного печенья у меня болят десны, но мама любит его.

– Конечно, дружок. – Мистер Ридд начал карабкаться вверх по лестнице, чтобы достать мне банку с имбирным печеньем.

– Челтенгэм – божественный город! – Гвендолин Бенедикс снова взялась за меня. – У старых курортных городов всегда есть свой характер. Вы с мамой будете снимать большую квартиру, Джейсон?

– Не знаю, я ее еще не видел.

– А твой отец будет жить в Оксфорде? (я кивнул) Я слышала, что он пока так и не нашел новую работу. (я покачал головой) Все компании сейчас приходят в себя после рождественских каникул, поэтому и работу искать трудно. И все же, Оксфорд тоже далеко не край света, правда? Скоро, небось, уже поедешь навестить папку, а?

– Мы… пока еще не обсуждали это.

– Да, это правильно, проблемы нужно решать по мере поступления. Скоро тебе нужно будет идти в совершенно новую школу! Я всегда говорю: незнакомец – это друг, которого ты еще не встретил (Чушь. Я не знаком с Йоркширским Потрошителем, но не думаю, что мы стали бы друзьями, если б встретились) Так, значит, ваш дом на Кингфишер Медоус уже выставлен на продажу, да?

– Скоро будет выставлен.

– А вот мы сейчас тоже переезжаем в дом на Аптон Роуд, но это лишь на время. Скажи маме, что мы хотели бы обсудить ее предложение. Пусть ее агент звякнет Франциску прежде, чем вывешивать объявление о продаже. Твоя мама – мудрая женщина, она скорее продаст дом своим друзьям, чем какому-нибудь сомнительному типу со стороны. Помнишь этих жутких Кроммелинков? Они ужасно навязчивые, и с ними лучше дела не иметь. Пообещай, что передашь маме мою просьбу, Джейсон. Слово скаута?

– Конечно, обещаю. – Через сорок лет.

– Вот, держи, дружок. – Сказал мистер Ридд, завязывая пакеты.

– Спасибо. – Я полез в карман за деньгами.

– Нет, нет. Это за счет заведения. – Лицо у мистера Ридда опухшее и некрасивое, но под ним скрывается хороший человек. – Это мой вам подарок, чтобы скрасить отъезд.

– Спасибо.

– Как это мило! – Пропела Гвендолин Бенедикс.

– Да, как мило. – Сухо сказала миссис Ридд.

– Желаю удачи. – Мистер Ридд сжал мою руку. – И спасибо тебе за все.

Блэк Свон Грин сегодня словно вымер, потому что по телеку показывают «Лунного гонщика». Последний фильм из серии о Джеймсе Бонде, где агента 007 играет Роджер Мур. Наш телек уже упакован и сейчас лежит в кузове грузовика. В любой другой день я пошел бы в гости к Дину и посмотрел бы фильм там, но – не сегодня. Сегодня Дин с отцом ушли в Уайт-Ливд Оак, в гости к бабушке. И я направился к озеру в лесу. Мистер Ридд был добр ко мне и подарил мармелад, но настроение у меня было препаршивое, и мармелад на вкус казался слишком кислым, к тому же был твердый, словно стекляшка. Я сплюнул.

Зимний лес выглядит очень хрупким.

Мои мысли порхали с ветки на ветку.

Отец приезжал вчера, чтобы забрать свои вещи. Мама упаковала их в черные мусорные пакеты, потому что все чемоданы были заняты ее вещами. Они с Джулией уехали в галерею в Челтенгэм, а я сидел в своей комнате на сундуке и смотрел сериал «Счастливые дни», когда за окном вдруг послышался звук – неизвестная машина парковалась у нас во дворе. Я выглянул из окна в зале и увидел небесно-голубой «Фольцваген» Джетта. Отец вышел из машины – со стороны пассажирского сидения.

В последний раз я видел его в ту ночь, когда целовался с Холли Деблин, и когда он сказал мне, что они с мамой расстаются. Это было две недели назад. Мы, конечно, еще говорили с ним по телефону в Рождественскую ночь (Рождество мы праздновали в гостях у тети Эллис), но это было ужасно, ужасно, ужасно. Что я должен был ему сказать? «Спасибо за конструктор и за пластинку Жана-Мишеля Жарра»? (именно это я и сказал) Они уже давно не общаются, и мама даже не спросила меня, о чем мы с ним говорили.

Когда я увидел небесно-голубой «Фольцваген» Джетта, Червяк внутри меня зашипел: беги! Прячься!

– Привет, пап.

– Ох! – Сложно описать выражение его лица в тот момент: он был похож на альпиниста, который видит, как рвется его страховочный трос. – Джейсон, я надеялся, что… – он хотел сказать «надеялся, что никого не будет дома», но изменил фразу на: – я не знал, что кто-то дома.

– Я услышал машину (это было и так понятно). Мама на работе (он и так это знал).

– Она собрала мои вещи. Я приехал забрать их.

– Да. Она сказала.

Лунно-серый кот пробрался в гараж и теперь спал на мешке с картошкой.

– Ну, как там Джулия? – Спросил отец.

На самом деле он хотел спросить: «Джулия ненавидит меня?» Но даже Джулия не смогла бы ответить на этот вопрос.

– Она… в порядке.

– Хорошо. Хорошо. Передай ей от меня привет.

– Хорошо. (почему бы тебе самому не передать ей привет от себя?) Как провел Рождество?

– О… неплохо. В тишине. – Отец увидел гору мусорных пакетов. – Ох, это ужасно. Хотя я вполне понимаю, почему она сделала это. А ты сам – как провел Рождество?

– Мое Рождество тоже было ужасным. Ты отращиваешь бороду?

– Нет, я просто не… а может и отращиваю. Я не знаю. Как там родня в Ричмонде? Нормально?

– Тетя Эллис говорит, что все это к лучшему, потому что… ну, ты знаешь.

– Да, конечно.

– Алекс просто играл в свой ВВС компьютер. Хьюго такой же слащавый, как всегда. Найджел любит решать квадратные уравнения. Дядя Брайан… – Я не мог закончить предложение, и отец сделал это за меня:

– … напился и говорил про меня гадости?

– Мне иногда кажется, что дядя Брайан идиот.

– Ну, он может вести себя, как идиот. – Что-то изменилось в его лице. Он выглядел опустошенным и несчастным, но при этом умиротворенным. – Это нормально – люди иногда делают поступки, которые для них нехарактерны. Не нужно судить так строго. Иногда ты просто не видишь всей картины, поэтому делаешь ложные выводы. Понимаешь?

О да, я отлично тебя понимаю.

Меня мучило одно противоречивое чувство: я пытался быть дружелюбным с отцом, и мне казалось, что тем самым я предаю мать. Они могут бесконечно повторять «мы оба до сих пор любим тебя», но от этого не легче. Мне все равно приходится выбирать – чью сторону занять, кому оказывать поддержку.

Я видел силуэт внутри «Фольцвагена»

– Она… – я не знал, как назвать ее.

– Синтия подвезла меня, да. Она хотела бы познакомиться, если (бешеный органист вдарил сразу по всем моим нервным окончаниям, как по клавишам)… если, конечно, ты не против. – В его голосе появилась мольба. – Ты ведь не против?

– Нет, (я был против) я не против.

На улице моросил дождь – капли такие мелкие, что они, казалось, не падают, а просто висят в воздухе. Я шел к «Фольцвагену», и Синтия открыла дверь. Она не была похожа ни на секс-бомбу с большими сиськами ни на злобную ведьму. Обычная серая мышь, простая и невзрачная. Русые волосы до плеч, карие глаза. Она совсем не выглядела как мачеха.

– Привет, Джейсон. – Женщина, с которой мой отец проводил больше времени, чем с моей матерью, она смотрела на меня так, словно я направил на нее пистолет. – Я Синтия.

– Здрасте. Я Джейсон. – Это было очень, очень, очень странно. Никто из нас не протянул руку. На заднем стекле ее автомобиля я увидел наклейку «В МАШИНЕ МАЛЕНЬКИЙ РЕБЕНОК». – У вас есть ребенок?

– Да, Милли уже почти научилась ходить. – Если б вы слышали ее голос, вы бы точно решили, что мамин голос звучит гораздо более женственно. – Камилла. Милли. Ее отец – мой бывший муж – был уже… я имею в виду, он уже не живет с нами.

– Угу.

Отец стоял в своем бывшем гараже и наблюдал за тем, как его сын общается с его будущей женой.

– Ну, – Синтия страдальчески улыбнулась. – Ты можешь приезжать к нам в гости, когда захочешь, Джейсон. Между Оксфордом и Челтенгэмом все время ездят поезда. – Голос Синтии гораздо тише, чем голос мамы. – Твой отец был бы очень рад видеть тебя иногда. Правда, очень рад. И я – тоже. Мы живем в большом старом доме. У нас там даже есть ручей на заднем дворе. У тебя там будет собственная… (она хотела сказать «собственная комната», но осеклась). Мы всегда будем рады тебе.

Я кивнул, потому что не знал, что сказать.

– В любое время. – Синтия посмотрела на отца.

– А как… – я начал говорить, испугавшись собственного молчания.

– Если ты… – она заговорила в ту же секунду.

– Извините, продолжайте.

– Нет, ты что-то хотел сказать.

– Как давно (ни один взрослый никогда не давал мне права говорить первым) вы знаете папу? – Я хотел разрядить обстановку, но мой вопрос прозвучал так, словно я из гестапо, а она – у меня на допросе.

– Мы выросли вместе, – Синтия тщательно выбирала слова, чтобы ответ не звучал двусмысленно, – в Дэрбишире.

То есть Синтию он знает гораздо дольше, чем маму. И вот вопрос: если бы отец женился на Синтии, а не на маме, и у них родился бы сын, это был бы я? Или совершенно другой мальчик? Или я – но лишь наполовину?

Все эти Нерожденные Братья Близнецы – они меня пугают.

Я смотрел на озеро в лесу и вспоминал, как ровно год назад мы играли здесь в Британских Бульдогов. Двадцать или тридцать пацанов скользили по льду и вопили. Том Юи прервал нашу игру, появившись здесь на своем «Сузуки». Он сидел на этой самой лавочке. А сейчас он лежит на кладбище, там, на островах, где даже не растут деревья, и где никто не слышал о прошлом январе. А его сломанный мотоцикл был разобран на запчасти, для починки других мотоциклов «Сузуки». Мир не позволяет вещам просто быть. Всегда есть начало и конец. Листья опадают с плачущих ив и тонут в озере и превращаются в ил. Какой во всем этом смысл? Мои мать и отец полюбили друг друга, у них появилась Джулия, появился я. А потом они разлюбили друг друга, Джулия уехала в Эдинбург, мама – в Челтенгэм, отец – в Оксфорд, к Синтии. Мир всегда разрушает то, что создает.

Но кто сказал, что в мире есть смысл?

Я уснул, и мне снился поплавок. Оранжевый, он болтался в глянцевой воде, совсем недалеко от берега. Рядом со мной на лавочке сидел Хлюпик с удочкой в руках. Этот Хлюпик из сна был удивительно реален, я видел каждую деталь, даже чувствовал запах – и только тут я понял, что, наверно, и не сплю.

– Как жизнь, Марвин? Мне тут снилось…

– Вставай вставай штанишки надевай.

– … что-то. Давно ты здесь сидишь?

– Вставай вставай штанишки надевай.

Мои «Касио» показывали, что я проспал всего десять минут.

– Должно быть…

– Скоро снег пойдет. Завалит все. Школьный автобус застрянет.

Я потянулся, захрустел косточками.

– А почему ты не смотришь «Лунного гонщика»?

Хлюпик с сочувствием глянул на меня, так, словно я – сертифицированный деревенский идиот.

– Потому что здесь нет телека, я на рыбалке вообще-то. Пришел посмотреть на лебедя.

– В Блэк Свон Грин нет лебедей, Марвин. В этом вся шутка.

– Дурацкие яйца! – Хлюпик сунул руку в штаны и стал чесать мошонку. – Дурацкие яйца!

Малиновка подлетела к кусту и села на ветку так, словно позировала для рождественской открытки.

– Итак, если не секрет, Марв, сколько щук ты уже поймал?

– О чем ты говоришь, я не ловлю сук, я ловлю рыбу.

– Оу.

Хлюпик, щурясь, смотрел на меня.

– Однажды я поймал огромного толстого карпа. Поджарил гада на палке, дома, на заднем дворе. Глаза – вот самая вкусная часть рыбы. Это было прошлой весной. Или позапрошлой. Или позапозапрошлой.

Звук сирены донесся до нас, приглушенный лесом.

– Что там случилось, как ты думаешь? – Спросил я у Хлюпика. – Кто-то умирает?

– Дебби Кромби везут в больницу. Ее ребенок скоро вылезет наружу.

Грачи кар… кар… каркали, их карканье было похоже на ворчанье старика, забывшего, зачем он поднялся по лестнице.

– Я уезжаю из Блэк Свон Грин сегодня.

– Что ж, увидимся еще.

– Нет, скорее всего не увидимся.

Хлюпик приподнял ногу и пернул так громко, что малиновка сорвалась с куста и в ужасе полетела прочь.

Оранжевый поплавок был неподвижен.

– Помнишь, в прошлом году ты нашел тут мертвого котенка?

– Я не люблю «Кит-Кат». Только «Киндер сюрприз» и «Твикс».

Оранжевый поплавок был неподвижен.

– Хочешь мармеладу?

– Нет. – Он взял у меня пакет с мармеладом и сунул себе в карман. – Не ошобенно.

Что бы это ни было, оно пролетело над нами так низко, что, я, наверно мог бы коснуться его кончиками пальцев, если б не был так напуган. Сначала я даже не понял, что это было. Дельтаплан… мой мозг пытался ухватить форму этой штуки, «Конкорд»…

… ангел-мутант, упавший с небес на землю…

Лебедь скользил по воздуху и замедлялся, готовясь встретить свое отражение.

Отражение скользило по водной глади и замедлялось, готовясь встретить лебедя.

Перед тем, как сесть на воду, гигантская птица раскинула огромные крылья и стала как-то неуклюже, как мультяшка, перебирать неловкими, перепончатыми лапками по поверхности. Она замедлилась и, наконец, белым животом упала на воду. Утки крякали, словно посмеивались над лебедем, но лебедь был сам по себе – он замечал только то, что хотел замечать. Он вытянул шею, словно разминаясь, совсем как мой отец после долгой поездки.

Если бы лебедей не существовало, их стоило бы придумать.

Я выпрямился и убрал руки от головы, постепенно приходя в себя после приступа паники. Хлюпик даже глазом не моргнул.

Оранжевый поплавок запрыгал на поверхности воды – плывущий лебедь создавал небольшие волны.

– Да, Марвин, – сказала я, – ты был прав.

С Хлюпиком никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Заросли дикого кустарника, окружавшие Дом в Лесу, были спилены. Спиленные ветки аккуратной кучкой лежали на газоне. Входная дверь была приоткрыта, и изнутри доносился грохот какого-то рабочего инструмента. Потом инструмент замолчал, и я услышал голос комментатора – он говорил о футбольном матче «Ноттингэм Форрест» против «Вэст Бромвича». Затем снова – грохот.

Двор был полностью очищен от деревьев и кустов.

– Здесь кто-нибудь есть?

Грохот продолжался.

– Ау-у?

Внутри, в прихожей, я увидел мужчину – примерно одного возраста с моим отцом, только гораздо более шипрокоплечий и мускулистый – в одной руке он держал кувалду, в другой – зубило.

– М-гу я чем-то п-мочь тебе, сынок?

– Я… я не хотел… беспокоить вас.

Строитель жестом показал «погоди секунду» и вырубил радио.

– Простите. – Сказал я.

– Да без проблем. Р-бята Клаффа с-годня в ударе, они из нас катлету сделают. Мне прямо больно слушать. (*Брайан Клаф – один из самых выдающихся футболистов и тренеров в истории Англии. В 1983 году работал тренером футбольного клуба «Ноттингэм Форрест*) – У него был какой-то совсем инопланетный акцент. – Кр-ме того, с-час как раз самое время для передышки. Я уже запарился возиться с этой гидроизоляцией. Это, к-нечно, ужасно глупо – браться за эт дело в од-ночку. – Он сел на нижнюю ступеньку лестницы, открыл термос и налил себе кофе. – Так чем я могу тебе помочь?

– Здесь… здесь ведь живет одна женщина.

– Мья теща? Миссис Греттон?

– Она старая. Черная одежда. Белые волосы.

– Да, эт она. Похожа на бабушку из «Семейки Адамс», да?

– Типа того.

– Она пеерехала к нам, мы выделили ей комнатку. Это недалеко отсюда. Ты знаком с ней?

– Я (Палач задушил слово «знаю»)… я понимаю, что это звучит странно, но ровно год назад я повредил лодыжку. На замерзшем озере. Было поздно. Я прихромал сюда и постучал в дверь.

– Так, значит, это был ты? – На лице строителя появилось удивление. – Она починила тебя с помощью компресса из припарки, верно?

– Да, верно. Это действительно помогло.

– Да, она это умеет! Пару лет назад она сделала то же самое с моим запястьем. Это было удивительно. Но мы с моей женой были уверены, что она тебя придумала.

– Придумала меня?

– Она и до инсульта была чуть-чуть… ну, не в ладах с реальностью. Мы думали, ты – одна из ее фантазий. – Он изобразил замогильный голос, словно из фильма ужасов. – Мальчики-утопленники, с озера.

– Ох. Ну. Когда я уходил, она спала…

– Это так на нее п-хоже! Готов п-спорить, она заперла дверь на ключ, а?

– Вообще-то, да, действительно заперла. А я ведь так и не поблагодарил ее за то, что она вылечила мою лодыжку.

– Можешь поблагодарить ее прямо сейчас. – Строитель осторожно выпил кофе из чашки, стараясь не обжечься. – Правда нет никаких гарантий, что она вспомнит тебя, или заговорит с тобой, но сегодня она в хорошем настроении. Видишь это желтое здание, за деревьями? Это мы.

– Но… я думал, что здесь, в этом лесу только один дом.

– Здесь? Ха! Это не такой уж и большой лес, сынок. От Пиг Лэйн до карьера. Ну, того, где цыгане жили этой осенью. Два или три футбольных поля. Это тебе не Амазонский и не Шервудский лес.

– Есть один мальчишка, Росс Уилкокс. Он был там, на озере, в прошлом году, когда мы с вами впервые встретились…

Лица старых людей похожи на кукольные лица, а их кожа – тонкая и полупрозрачная.

В комнате щелкнул термостат, и включился-загудел обогреватель.

– Там, там, – бормотала миссис Греттон, – там, там…

– Я никому об этом не рассказывал. Даже Дину, моему лучшему другу.

В желтой комнате пахло сдобой, сыростью и скукой.

– На ноябрьской ярмарке я нашел его бумажник. Там была целая куча денег. Серьезно, куча! Я знал, что это его бумажник, там было его фото. Вы должны знать, что Уилкокс издевался надо мной весь прошлый год. Он вел себя очень мерзко, как настоящий садист. Поэтому я решил оставить бумажник себе.

– Так оно и бывает… – бормотала миссис Греттон, – так оно и бывает…

– Уилкокс был в бешенстве. Но те деньги принадлежали не ему, это были деньги его отца, а отец у него – настоящий психопат. Когда Уилкокс понял, что потерял бумажник, он вспылил и поссорился со своей девушкой. И поэтому она связалась с Грантом Берчем. И поэтому Росс Уилкокс украл у Берча мотоцикл. Его занесло на перекрестке, он упал с него. И потерял… – я прошептал, – полноги. Ногу. Понимаете? Это была моя вина. Если б я сразу отдал ему его бумажник, он бы сейчас ходил на двух ногах. Когда год назад я подвернул свою ногу и прихромал к вам, это было ужасно. Но Росс Уилкокс… его нога теперь… это обрубок.

– Время спать… – бормотала миссис Греттон. – Время спать…

Из окна я видел задний двор и дом, в котором живет семья строителя. Крокодилоподобная собака вразвалочку шла по двору, сжимая в зубах красный лифчик. Мне казалось, она ухмыляется.

– Зигги! Зигги! – Великанша, тяжело дыша, бежала за ней. – Отдай немедленно!

– Зигги! Зигги! – Двое детей бежали за великаншей. – Отдай немедленно!

Интересно: сохранился ли еще разум миссис Греттон внутри этой дряхлой старухи? Понимает ли она, о чем я говорю? Осуждает ли меня?

– Иногда мне хочется вотнкуть копье себе в висок, только чтобы перестать чувствовать себя виноватым. Но потом я думаю: «если бы Уилкокс не был таким уродом, я бы сразу отдал ему бумажник. Любому другому мальчишке, ну, кроме Нила Броуса, наверно, я бы сразу сказал: «эй, придурок, держи, и больше не теряй». Так что... Уилкокс, наверно, тоже виноват. Ведь если все последствия всех наших поступков – это наша вина, тогда нам лучше вообще не выходить из дома, верно? Потому что тогда кого угодно можно обвинить в чем угодно. Поэтому, я думаю, что история с Уилкоксом – это не моя вина. И в тоже время – моя. И в то же время – не моя.

– Полно здесь… – бормотала миссис Греттон. – Полно здесь…

Великанша тянула за один конец лифчика, Зигги – за другой.

Дети визжали от восторга.

Пока я говорил с миссис Греттон, я не заикнулся ни разу. Я думаю, что мое заикание не зависит от Палача. Оно зависит от людей. От их ожиданий. Возможно, поэтому я без проблем могу читать книги вслух, когда нахожусь в пустой комнате, я могу говорить с лошадью, с собакой или с самим собой (или с миссис Греттон, которая, возможно, и слышит сейчас чей-то голос – но не мой). Когда я говорю с человеком, время меняется – оно становится похоже на горящий фитиль динамитной шашки, как мультике «Том и Джерри». И если я не успеваю выговорить слово до того, как фитиль догорит, – динамит взрывается! Возможно, мое заикание вызвано именно этим – страхом перед горящим фитилем, который все короче и короче – и издает этот ужасный звук ссссссссс. Возможно, мне когда-нибудь удастся сделать этот фитиль бесконечно длинным, настолько длинным, что динамит никогда не взорвется. Но как?

А очень просто: нужно перестать бояться. Если собеседник ждет ответа, то пусть. Пусть ждет. Две секунды? Две минуты? Нет, два года. Сейчас, когда я сидел в комнате миссис Греттон, это было очевидно. Если я смогу научить себя не беспокоиться о том, что обо мне думают другие – тогда Палач, наконец, уберет свои пальцы от моих губ.

Термостат щелкнул, и обогреватель перестал жужжать.

– Возьми навсегда… – бормотала миссис Греттон. – Возьми навсегда…

Строитель – его звали Джо – постучал в дверь.

– Как у вас там дела? Все нормально?

Я спрятал за пазуху черно-белое фото с изображением подводной лодки, пришвартованной в арктическом порту. Вся команда стоит на палубе и салютует. У старых людей всегда только старые фотографии. Я застегнул свою черную куртку.

– Это ее брат, Лоу. – Сказал Джо. – Первый ряд, крайний справа. – Его палец с посиневшим, отбитым ногтем остановился рядом с лицом на фото. – Вот он. – Лоу был почти неразличим, лишь тень от носа на лице.

– Брат? – Это было мне знакомо. – Миссис Греттон говорила, чтоб я не будил ее брата.

– Что, сейчас?

– Нет, в прошлом январе.

– Тебе бы вряд ли удалось его разбудить. Немецкий эсминец потопил его подлодку в 1941, рядом с Оркнейскими островами. Она, – Джо кивнул на миссис Греттон, – так и не смогла смириться с этим, бедняжка.

– Господи. Это, наверно, было ужасно.

– Война. – Джо сказал это слово таким тоном, словно оно все объясняло. – Война.

Молодой матрос на фото утопал в белизне.

Хотя, я думаю, в его глазах, это мы, мы все тонули в белизне.

– Мне надо идти.

– Тличненько. Мне тоже надо возвращаться к работе – меня ждет моя гидроизоляция.

Мы шли по направлению к Дому в Лесу, тропинка хрустела под ногами. Я поднял с земли сосновую шишку. Очень скоро снежная буря застелит небо.

– А ты сам откуда, Джо?

– Я? А ты разве не д-гадался по акценту?

– Я знаю, что ты не из Ворчестера, но…

– Я «Брумми» м-лыш!

– Брумми?

– Аха. Коли ты из Брума, зн-чит ты Брумми. А Брум – это Бирмингем.

– Так вот что такое «Брумми»!

– Еще одна из величайших тайн человечества раскрыта. – Джо помахал мне плоскогубцами на прощанье.

«КОНЕЦ!»

Это звучало именно так. Но кто стал бы кричать это слово в лесу, и зачем? Или, может быть, я ослышался? И кричали не «конец» а «мертвец» или «отец»? Потом, в том месте, где едва заметная тропа, ведущая к Дому в Лесу, встречается с основной тропой, ведущей к озеру, я услышал звук шагов. Я спрятался между двумя близко растущими друг к другу раскидистыми соснами.

Вопль снова пролетел сквозь деревья, как стрела, совсем рядом: «КОНЕЦ!»

Через пару секунд на тропе появился Грант Берч, он бежал, сломя голову. Лицо его было бледное от ужаса. И кричал, очевидно, не он. Кто мог так напугать Гранта Берча? Отец Росса Уилкокса? Плуто Новак?

Берч скрылся в лесу еще до того, как я успел даже подумать о чем-то.

«ТЕБЕ КОНЕЦ, БЕРЧ!»

Филипп Фелпс гнался за Берчем и отставал всего на двадцать шагов. Это был совсем не тот Фелпс, которого я знал. Лицо его было багровым, его трясло от ярости, и было видно, что упокоить его сможет только звук ломающихся костей Гранта Берча.

«КОНЕЕЕЕЕЦ!»

Филипп Фелпс сильно вырос за последние месяцы. Я заметил это только сейчас, когда он пробежал мимо меня.

Прошла минута, и они оба скрылись из виду, лес проглотил их, их крики, их ярость.

Как Берч умудрился довести послушного Филиппа Фелпса до такого состояния? Я никогда не узнаю. Ведь это был последний раз, когда я видел их.

Мир – он как директор школы, он раз за разом заставляет нас делать работу над ошибками. Я имею в виду не в мистическом смысле, не как Иисус, или типа того. Скорее, как грабли! Ты продолжаешь наступать на них, снова и снова, пока до тебя не дойдет. Эй, осторожно, там грабли! Все, что в нас есть, все плохое, наш эгоизм и наша готовность соглашаться с тем, с чем мы не хотим соглашаться, – это и есть наши грабли. И тут есть два пути: либо мы всю жизнь будем страдать от нежелания замечать и признавать свои ошибки, либо мы научимся замечать и признавать и исправлять их. Но и здесь не все так просто: стоит тебе признать одну ошибку, и ты думаешь, «эй, а мир не такое уж плохое место» и тут ты – БАМ! – наступаешь на новые грабли!

Потому что грабли никогда не закончатся.

Свою металлическую коробочку «ОХО» я прячу под одной из половиц в том месте, где раньше стояла моя кровать. Сегодня я достал ее в последний раз и сел на подоконник. Мисс Трокмортон говорила нам, что если вороны покинут тауэрскую башню в Лондоне, то башня рухнет. Моя коробочка «ОХО» – она как ворон, живущий на Кингфишер Медоус 9, Блэк Свон Грин, Ворчестершир. (наш дом, конечно, не рухнет, когда мы съедем, все будет по-другому – сюда заедет новая семья, и в этой комнате поселится новый мальчик, и он ни разу, ни разу не подумает обо мне. Точно так же как я ни разу до этого момента не думал о тех людях, которые жили здесь до нас). Во время Второй Мировой Войны эта коробочка «ОХО» проделала путь до Сингапура и обратно в рюкзаке моего дедушки. Раньше мне нравилось прикладывать к ней ухо и слушать голоса китайских рикш или гудение японских штурмовиков «Зеро» или шум муссона, насквозь продувающего деревню, стоящую на сваях. Ее крышка прилегает так плотно, что ее приходится подцеплять ногтем, чтобы открыть. Дедушка хранил в ней письма и табак. Я храню в ней аммонит Lytoceras fimbriatum, маленький молоточек геолога, раньше принадлежавший отцу, бычок от сигареты (та самая моя единственная сигарета, после которой меня вырвало), книга «Большой Мольн» на французском (внутри нее – открытка от мадам Кроммелинк, присланная из горной деревушки в Патагонии, настолько маленькой, что я даже не смог найти ее на карте. И подпись на ней: «мадам Кроммелинк и ее Дворецкий»), гипсовый нос Джимми Картера, лицо, вырезанное цыганским мальчиком из куска покрышки, тканевый браслет – тот, что я снял с запястья девушки через минуту после своего первого в жизни поцелуя; и, конечно, останки часов «Омега», тех самых, которые мой дед купил в Адене задолго до того, как я родился. Фотографии – это лучше чем ничего, но вещи лучше фотографий, потому что вещи действительно сохраняют в себе память о событиях. Ведь они были там.

Грузовик завелся, задрожал, скрипнул коробкой передач и покатился вниз по Кингфишер Медоус, в сторону главной дороги. Ясмин Мортон-Бэггот помогла маме погрузить последнюю коробку в ее «Мицубиси». Отец однажды назвал Ясмин Мортон-Бэггот «богатенькой бездельницей». Оно-то может и так, но иногда богатенькие бездельницы бывают практичными. Джулия запихнула корзину для грязного белья и мешок с вешалками в багажник «Альфа-Ромео», принадлежащего Ясмин.

Осталось пять минут.

В доме мистера Касла, в окне спальни дернулась тюлевая занавеска. Миссис Касл за стеклом была похожа на утопленницу. Она смотрела на маму, Джулию и Ясмин Мортон-Бэггот.

Ну и глазищи у нее.

Она почувствовала, что я смотрю на нее – и наши взгляды встретились. Быстро, как пугливое животное, она задернула занавеску.

Джулия получила мой телепатический сигнал и посмотрела вверх.

Я махнул ей рукой.

– Меня послали за тобой. – Шаги моей сестры приближались. – Я должна доставить тебя живым или мертвым. Снег может пойти в любую секунду. По радио говорят, что вечная мерзлота с вмерзшими в нее мамонтами надвигается на нас со стороны трассы М5. Поэтому нам лучше поторопиться.

– Хорошо. – Я не сдвинулся с места. Так и сидел на подоконнике.

– Когда в комнате нет ковров и штор, появляется эхо и голос звучит громче, ты заметил?

– Ага. – Дом словно голый, без одежды. – Гораздо громче. – Наши голоса рикошетили от стен, и даже дневной свет казался ярче и белее, чем обычно.

– Я всегда завидовала тебе. У тебя была отличная комната. – Джулия облокотилась на подоконник. У нее новая прическа, очень ей идет. – Из этого окна ты мог наблюдать за соседями. Шпионить за Вулмерсами и Каслами.

– А я завидовал тебе. Я хотел жить в твоей комнате.

– Что? На чердаке? Как старая Викторианская кошелка?

– Ты могла видеть всю верховую тропу до самого Малверна.

– Когда начиналась гроза, я думала, что ветер сорвет крышу и унесет меня, прям как Элли в «Волшебнике из страны Оз». Эта мысль приводила меня в ужас.

– Ну, в это сложно поверить.

Джулия трогала серебряного дельфина, висящего у нее на шее, на цепочке (подарок Стэйна).

– Во что сложно поверить?

– В то, что ты чего-то боялась.

– Ну, знаешь ли, братишка, под моими доспехами бесстрашия скрывается маленькая напуганная девочка. Как же глупо, а? Мы ведь могли просто поменяться комнатами. Почему мы не сделали этого?

Эхо вопроса пролетело по пустому дому, но ответа не последовало.

Через минуту этот дом перестанет быть нашим, и у нас уже не будет права находиться здесь.

Несколько снежинок упали в болото, которое раньше было отцовской оранжереей.

– Помнишь эту игру? – Джулия смотрела вниз. – Как она называлась? Я недавно рассказала о ней Стэйну. Мы начинали бегать вокруг дома, и побеждал тот, кто первый догонит соперника.

– Так и называлась «Вокруг-дома».

– Точно! Отличное название. – Джулия пыталась поднять мне настроение.

– Да. – Я сделал вид, что у нее получается. – И ты однажды спряталась за бочкой и из укрытия наблюдала, как я в течение получаса бегал вокруг дома, как законченный дебил.

– Нет, не тридцать. Ты понял, что тебя надули уже через двадцать минут.

У Джулии все было хорошо. В понедельник ее крутой бойфренд приедет в Челтенгэм на своем черном «Порше», она запрыгнет в машину, и они уедут в Эдинбург. В понедельник я пойду в новую школу в новом городе и буду тем самым «Новичком-Чьи-Родители-Кстати-Недавно-Развелись». А у меня ведь даже еще нет новой школьной формы.

– Джейсон?

– Что?

– Почему Элиот Боливар перестал присылать стихи в церковную газету?

Еще пол года назад этот вопрос привел бы меня в ужас, но сейчас, я видел – моя сестра говорит серьезно. Может она блефует, чтобы выбить из меня признание? Нет. Но как она узнала?

Да какая разница?

– Он сжег все свои стихи в костре, когда отец сжигал документы «Гренландии» на заднем дворе. Боливар сказал мне, что огонь превратил его стихи в шедевры.

– Я надеюсь, – Джулия отгрызла неровный край ногтя у себя на мизинце, – он будет продолжать писать. И не бросит это дело. Я думаю, у него большое литературное будущее. Передай ему это, когда встретишь его в следующий раз, хорошо?

– Хорошо.

Ясмин Мортон-Бэггот достала карту из бардачка.

– Самое странное, – я барабанил пальцами по своей коробочке «ОХО», – это уезжать отсюда без папы. Я имею в виду, он по идее должен сейчас ходить по дому, выключать обогрев, перекрывать воду, газ… – Развод родителей для меня был похож на фильм ужасов. Такой фильм, где прямо под ногами у главного героя появляется огромная трещина и начинает расти. Я – и есть главный герой. На одной стороне стоят мама с Джулией, на другой – отец с Синтией. Если я не выберу сторону и не сделую шаг, я просто упаду в эту трещину, в эту бездонную тьму… – проверять, закрыты ли окна. Совсем как в тот раз, когда мы ездили на выходные в Пик Дистрикт.

Я еще ни разу не плакал из-за их развода. И я не буду плакать.

Не дождетесь! Я не заплачу! Мне будет четырнадцать через несколько дней.

– Все будет хорошо, Джейс. – От нежного голоса Джулии мне становилось только хуже. – Все всегда кончается хорошо.

– Я не чувствую себя хорошо.

– Потому что это еще не конец.

Благодарности

Я хотел бы сказать спасибо Надиму Асламу, Элеанор Бэйли, Иокасте Браунли, Амбер Бурлинсон, Эвану Кэмфилду, Линн Канничи, Таду Кейси, Стюарту Кафлану, Луису Дэннису, Уолтеру Донохью, Мавиде Дункан и ее дочери, Дэвиду Эберховву, Киту Грэю, Родни Холлу, Иэну Джэку, Генри Джеффрису, Шэрон Клейн, книжному магазину Керра в Клонакилти, Харри Кунзру, Морагу и Тиму Йоссам, Тоби Литту, Джинну Мартину, Жану Монтефиоре, Лоуренсу Норфолку, Джонатану Пэггу, Нику Роули, Шахиде Сабир, Майклу Шелленбергу, Элеанор Симмонс, Рори и Диане Снук, Дагу Стюарту, Кэрол Уэлш, и той Беловолосой леди, которая посоветовала мне оставить в книге историю с кроликом (хотя кролик в итоге все-таки сбежал из рукописи).

Отдельное спасибо моим родителям и Кеико.

Отрывок первой главы был напечатан в журнале «Гранта 81». Отрывок второй главы был напечатан в журнале «New writing 13 (picador)». Источником информации при написании пятой главы служила книга Макса Гастингса и Саймона Дженкинса «Бой за Фолкленды» (Pan books, 1997). Источник цитат в восьмой главе – роман «Большой Мольн» Алена-Фурнье (Librairie Fayard, 1971). Источник цитат в девятой главе – «Повелитель мух» Уильяма Голдинга, с разрешения издателя. Своим вниманием к деталям мой роман обязан книге «Where did it all go right?» (Ebury press, 2003).

Послесловие от переводчика

Трудности перевода. О романе "Black Swan Green".

«Чтобы понять книгу, прочитать ее недостаточно, нужно перевести ее на другой язык». – Не знаю, кто это сказал, но человек он был не глупый.

Главный герой романа «Блэк Свон Грин», Джейсон Тейлор, в седьмой главе выразил очень интересную мысль: «Перевод – это нечто среднее между написанием стихотворения и решением кроссворда. Многие слова бесполезно искать в словаре, они похожи скорее на грамматические шурупы, скрепляющие предложения. И ты можешь часами пялиться на них, пытаясь понять, что они означают. Но если понял, то уже никогда не забудешь».

***

Дэвид Митчелл – большой любитель гипертекстов. Первые три его романа – «Писатель-призрак», «Сон-номер-9» и «Облачный атлас» были довольно плотно населены персонажами, мигрирующими сюжетными линиями и прочей постмодернистской мебелью. И потому четвертый роман Митчелла (вышедший в 2006 году) был для критиков большой неожиданностью – роман-взросление, роман-воспитание, лишенный вариативности прежних вещей, намертво привязанный к времени и месту (английское захолустье, графство Ворчестершир, 1982 год) – это было что-то новое.

«Митчелл доказал, что может писать простые вещи так же виртуозно, как и все остальное», – это отзыв одного из критиков.

Но так ли прост «Лужок черного лебедя»?

Давайте посмотрим:

1) Симметрия. В книге тринадцать глав, и каждая привязана к определенному месяцу. Начало и конец – это январь; причем, что интересно, два января почти зеркально отражаются друг в друге - герой проделывает тот же путь и встречает тех же людей, но уже с поправкой на время и опыт. Митчелл здесь как всегда выстраивает все максимально симметрично.

И кончается роман фразой: «потому что это еще не конец».

2) Птицы. Джейсон Тейлор – поэт и заика. И он ужасно комплексует из-за своей неспособности красиво говорить. Ирония в том, что первое слово, на котором начал "споткаться" Джейсон – это слово «соловей» (nightingale): птица, символизирующая красноречие и поэзию.

Кроме того: один из сквозных образов романа – лебедь. Лебеди здесь везде: так называется книга, деревня, где живет герой, паб, где он иногда появляется, и спички, которыми его брат, Хьюго, подкуривает сигареты. Но, как остроумно говорит сам Джейсон: «в нашей деревне лебедей отродясь не было. Это нечто вроде нашей местной шутки». Джейсон еще не знает, что главный лебедь в деревне – это он.

И еще: одна из букв, вызывающих у него приступы заикания, буква «S» – форма которой копирует форму шеи лебедя.

3) Стихи. В седьмой главе мадам Кроммелинк читает стихи Джейсона. Стихи называются так же, как предыдущие главы романа «Палач», «Камни», «Призраки». И в этот момент мы понимаем, что уже читали стихи Джейсона – хотя и не отдавали себе в этом отчета – ведь его поэзия была аккуратно вплетена в прозу Митчелла.

«Самолет улетел, оставив неровный белый шрам на брюхе неба.

Но небо постепенно излечилось – шрам затянулся»

Black Swan Green – это, возможно, единственный в своем роде роман, где главный герой помогает автору писать. Последние абзацы в некоторых главах написаны белым стихом – это и есть поэзия Джейсона Тейлора.

4) Мигрирующие персонажи. Из «Облачного атласа» в «Блэк Свон Грин» перекочевали Роберт Фробишер и мадам Кроммелинк (седьмая глава). Из «Писателя-призрака» – Нил Броус. С Броусом вообще интересная история: если вы читали «Писателя-призрака», то каждый раз, встречая на страницах «Блэк Свон Грин» подростка Нила Броуса, вы не сможете отделаться от ощущения, что уже знаете всю жизнь этого хулигана наперед. Это как заглядывать в будущее.

Есть еще Гвендолин Бенедикс, жена священника, сплетница и лицемерка. Она закончит свои дни в "Доме Авроры", в том самом, где держали Тимоти Кавендиша в "Облачном Атласе". (за наводку спасибо o_kuzmina)

5) Большой Мольн. В седьмой главе, когда Джейсон впервые приходит в гости к мадам Кромеллинк, она читает «Большого Мольна» Алена-Фурнье. Джейсон признается ей, что никогда не слышал об этой книге – но он ошибается: потому что он слышал о ней в конце четвертой главы, когда попал в сумасшедший дом. Там у него произошел странный разговор с одной из пациенток; она называла его «Августин Моль» (Augustin Moans) а себя «Ивонн де Галас» и, кроме того, она кратко пересказала ему сюжет романа Алена-Фурнье. Именно тогда, задолго до встречи с мадам Кроммелинк, Джейсон узнал сюжет «Большого Мольна», – он этого просто не заметил.

Content

Митчелл Дэвид Блэк Свон Грин

Январь

Палач

Родственники

Верховая тропа

Камни

Призраки

Комната света

Сувениры

Червяк

Точильщик ножей

Ярмарка

Дискотека

Январь

Благодарности

Послесловие от переводчика

Трудности перевода. О романе "Black Swan Green".