Мария Голованивская

Признание в любви: русская традиция

Слова любви

Эта книга о том, как признавались в любви наши предки и как это делаем мы сами. О том, как мы понимаем любовь, что чувствуем, что говорим, о чем мечтаем, чего хотим. Здесь вроде бы все ясно и так: встретились, влюбились, а дальше – или счастье, или разбитое сердце.

Все правильно.

Но не так очевидно.

Ведь любовь – это загадка, неразгаданная тайна, тема вечной дискуссии, вечного спора «быть или не быть». Это вечная тема, которая потому и вечная, что невозможно в ней что-то определить окончательно, раз и навсегда.

И нельзя и можно.

Только не вперед, а назад.

Так сказать, задним числом.

В любви нас ведет за руку мощная традиция, предлагая уже готовые ситуации и слова. И нам от этой традиции никуда не деться. Она – часть нас самих, хотя мы и не чувствуем ее, как не чувствуем воздух, которым дышим.

Культурные коды, алгоритмы и есть заданные формы существования нашей любви, которую мы, безусловно, принимаем и с которой боремся. Даже не догадываясь об этом. Но боремся все вместе, двигая по крупицам нашу культуру, наши представления в каком-то не известном нам направлении. То в сторону Запада, то в сторону Востока, то просто в сторону. И как бы мы не потешались над тургеневскими барышнями или фатальными настасьями филипповнами, и те и другие живут в нас. Пусть обряженные в джинсы и с кольцом в пупке, но они живут как программы, которые заставляют нас делать, думать и говорить нечто определенное и заданное, даже когда нам кажется, что мы сами авторы и слов, и чувств, и ситуаций, и жизненных сценариев.

Вот одно из стихотворений современной поэтессы Верочки Полозковой, которым зачитываются тысячи поклонников «Живого журнала» в интернете. Что в нем? Новизна? Стилизация? Традиция? Искренность? Талант? Талант и мощнейшая культурная традиция:

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.

Я веду, и я сроду не был никем ведом.

По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.

Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».

Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,

Дети ходят туда купаться, но чаще врут,

Что купаться; я видел все – Сингапур, Бейрут,

От исландских фьордов до сомалийских руд,

Но умру, если у меня тебя отберут».

Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,

Джип с водителем, из колонок поет Эдит,

Скидка тридцать процентов в любимом баре,

Но наливают всегда в кредит,

А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».

Бернард пишет: «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,

Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,

Ядерный могильник, водой затопленный котлован,

Подчиненных, как кегли, считаю по головам —

Но вот если слова – это тоже деньги,

То ты мне не по словам».

…Моя девочка, ты красивая, как банши.

Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,

Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.

Никакой души ведь не хватит,

Усталой моей души.

Но почему «не по словам»? И что за тайну или загадку скрывает любовь, если так трудно о ней говорить, если нужно объясняться или признаваться? Ведь мы так и говорим: признаться в любви. Что такого мы скрываем?

Ответ на это вопрос запрятан довольно глубоко. И я буду его искать. Меня будет интересовать природа женских чар и обворожительности, сама суть представлений о красоте, я буду обращаться к старинным нравам, к вечному призраку маменьки, то и дело мелькающему в сценах любовного объяснения. Меня будет интересовать, почему влюбленный в начале признания часто извиняется, почему он так и норовит, если дело заходит в тупик, объявить о своем отъезде, и почему так расстраивается, если ему вместо ответной любви предлагают дружбу. Все это мы читали в книгах. И видели в кино. В экранизированной классике. В тех образцах, которые не обсуждаются.

Я пытаюсь понять, почему мы начинали и начинаем проявлять интерес к человеку через выяснение его пристрастий к литературе, музыке, театру, кино, почему кое-что для нас «стыд и срам», почему мы считаем, что без любимого человека невозможно и неправильно жить. И здесь же – вечные женские привычки любить и прощать, сердобольность русских женщин, вечно спасающих бедолаг и неудачников, страстная любовь к героям, поэтам и художникам, жертвенность и готовность на все.

Эти темы прочно связаны и друг с другом, и с кругом других, совсем не очевидных вопросов, в ответах на которые также кроются неожиданные разгадки нашего способа любить. Вот они. Является ли любовь чудом? Почему страсть бывает безумной? Что такое свобода в любви и почему опытность в делах любовных – не бог весть какое достоинство? Почему мы, в отличие от европейцев, разделяем любовь и секс и не склонны поэтизировать любовные отклонения, как это сделали Маркиз де Сад, Шарль Бодлер, Генри Миллер и другие? Из разгадывания этих загадок многое становится понятным. Например, отчего это мы в вопросах любви, несмотря на всю мощь «глянцевого амура», который, по определению, «вери кул» и «вери секси», столь отличны от европейцев? Почему считаем тело аппетитным, а плоть греховной, отчего придумали дополнительный смысл словам «клюква» и «клубничка», почему, зачем при изменах мучаемся совестью? Почему? Почему мы так любили и любим?

Эта книга родилась из реальной ситуации, хотя и не очень тривиальной. Однажды мне захотелось написать почти любовное письмо. Почти, потому что адресатом его была моя старая учительница, пожилая и одинокая, но от этого не ставшая ничуть менее современной и обаятельной. Мне хотелось написать ей простые слова: «Вы для меня были и остаетесь очень важным человеком в жизни. Я, как и многие ваши ученики, не просто благодарна вам, но я вас очень люблю». Написанные слова показались мне высокопарными, сентиментальными, глупыми, и этот текст был стерт с компьютерного экрана. Сочинение короткой записки заняло у меня долгое время и сопровождалось беспримерными муками. Но почему так сложно? Почему написать любовное письмо, адресованное представителю противоположного пола – не бином Ньютона, каждый восьмиклассник может, а вот такое, необычное – непосильный труд?

Потому что непонятно, как и что писать. Нет алгоритма. Подсказки. Шпаргалки. Это обстоятельство и навело меня на мысль исследовать принятые у нас стереотипы любовного объяснения. Аргументы, образы, темы.

Эти алгоритмы, подсказки, шпаргалки, годящиеся для привычного любовного объяснения, окружают нас. Ими изобилует школьная программа по литературе, они в стихах и песнях, доносящихся из каждого динамика, в фильмах про любовь.

Но нельзя объять необъятное.

Именно поэтому я выбрала русскую литературу. И сделала это потому, что ее проходят в школе. Преодолевая скуку, нелюбовь к чтению. Ведь именно в литературе, а не в математике – наши культурные коды.

Мы научаемся объясняться в любви задолго до того, как впервые влюбляемся. Просто потому, что еще со школьных лет впитали бессмертные и бессменные образцы объяснения в любви из классической литературы, правда, в рамках программы бесплатной общеобразовательной школы. Эти образцы в масштабе истории столь же «молоды», как и сама идея всеобщего, равного и бесплатного образования как в России, так – в историческом времени – и в Европе (во Франции всеобщее образование ввели после 1789 года, дабы реализовать идею равенства, и оно по своему составу и духу существенно отличается от российского). Мы воспринимаем эти образцы, формируемся ими и выдаем их как клише почти на подсознательном уровне.

Конечно, эти клише формирует не только школьный курс литературы, тут вносит свою лепту и кино, и телевидение, и интернет. Причем и иностранное кино, и не знающий границ и национальности интернет. Но, согласитесь, именно в письменных, классических текстах (по которым снято множество фильмов о любви) находятся матрица и алгоритм признания в любви. Ведь классический корпус текстов, потому и называется классикой, что сформирован всей нашей культурой, которая существенно старше интернета.

Кто-то скажет, что классическая литература – это все-таки прошлое, и важнейшим для нас было и остается кино. Отчасти согласна. Но плохое кино «передирает» классические любовные объяснения, да и с фильмами о любви как-то не густо. Пересматривать же старое кино, черно-белые ленты – все-таки удел интеллектуалов. Снятый в 1996 году фильм «Ромео и Джульетта» с Леонардо Ди Каприо в главной роли, в отличие от «Терминатора», не относится к разряду хитов, которые смотрят и пересматривают поколения. Современное кино ведь увлекается масштабностью действия, спецэффектами, экзотичностью, а в случае любовной истории спецэффекты происходят в основном в душах влюбленных и, если действие разворачивается не на тонущем «Титанике», то нечего там ни смотреть, ни показывать.

Вот они, знаковые фильмы последнего десятилетия, в которых любовь есть, она присутствует, она значима для повествования: «Амели» (2001), «Часы» (2002), «Столкновение» (2005), «Вавилон» (2006), «Таинственная история Бенджамина Батона» (2008), «Чтец» (2008). Но разве их можно считать классикой кино про любовь, такой как «Мужчина и женщина», «Последнее танго в Париже, «Мосты округа Мэдисон»? И так ли они значимы для нас, как «Я вам пишу, чего же боле»?

Здесь есть реплика: а что, в литературе за последние десять лет появилось что-то значимое о любви?

Может быть, миру вообще перестала быть интересна любовь?

Это интересная реплика.

Да, о любви мало пишут и мало снимают. В основном пересматривают и перечитывают. Потому что много за плечами классики, классики актуальнейшей, которую можно переплюнуть, только будучи большим мастером именно любовного жанра. А кто у нас сегодня такой?

А вот пушкинские суммарные тиражи запредельны. И читаем мы Пушкина – уже двести лет. И Тургенева читает уже не первое поколение, и Толстого. Грекову и Абрамова читаем пока поменьше, но есть симптомы, что будем продолжать читать и дальше.

Потому что все они писали о нас.

Не будем забывать, что СССР был самой читающей страной в мире. Говорят, потому, что не было у советских людей других развлечений, кроме водки и чтения. В самых дальних российских захолустьях до сих пор в квартирах полно книг. Старательно собирались библиотеки, книжечка к книжечке, и выбрасывались они на помойки совсем не так активно, как в двух российских столицах. Да и какие бы нововведения ни принимались в современных семьях, все равно основа воспитания – чтение, и родители вечно ломают голову, как бы им приучить, отсадить свое чадо от компьютера и пробудить в нем вкус именно к классическим литературным образцам. Потому что за ними наша культура, наше «знать, быть, уметь». Наше «как и почему».

Здесь есть еще один нюанс, актуальный для старшего поколения: а что в большей степени сформировало алгоритм признания в любви – Евгений Онегин с Анной Карениной или герои «Трех мушкетеров»? Кто оказался, в конечном счете, более значимым для нас – Ремарк с его «Тремя товарищами» или, копнем глубже, Овидий с его «Метаморфозами»? Или Шолохов с его «Тихим Доном»? Православие или извечные западные вольности, западный образ мысли, западная свобода романтического толка? Как у нас водится – и то, и другое. Культура многомерна, и в ней параллельные прямые, как правило, пересекаются. Она подобна нам самим, многомерным и многосложным, с утра сердитым, а к вечеру нежным и благодушным.

Наша культура множество раз припадала к Европе и позже – к Соединенным Штатам. Наши родители очень увлекались «Иностранной литературой», как увлекались и их прабабушки и прадедушки Байроном и «французским письмом» (belles letters – беллетристикой). И все же, что в нас звучит сильнее?

Я убеждена, что сколь бы ни было велико влияние на нас иностранной культуры и литературы в целом, сколь подражательно ни вели бы мы себя в отношении них в разное время нашей жизни и жизни нашей цивилизации, все же для нас базовыми являются ситуации, где героев зовут русскими именами, и к этим именам не приставляется месье или сэр. Мы понимаем многое, увлекаемся многим, становимся разными, но верим только своему. Только проверенному горьким опытом поколений. Среди которых и декабристские жены, и героически жертвенные советские женщины, воспитанные, как ни крути, и Царевной-Лягушкой, и Еленой Премудрой. Иначе говоря, я убеждена в том, что наш навык объяснения в любви сформирован русской классикой, которая находится на пересечении двух параллельных влияний: русской традиции и западного куртуазного эстетизма. А иначе почему, впервые влюбляясь, мальчики и девочки нередко пытаются написать друг другу нелепые и эпигонские любовные стихи? Ни до, ни после момента влюбленности им такое в голову не приходит, а тут – отчетливые попытки на листах в клеточку, украшенных известным европейским символом, отражающим не менее известные амуровы происки: сердце, пронзенное стрелой? В них говорит стереотип, кратчайшая дорожка к достижению цели: надо объясниться – используй стихи.

Я выбрала из русской литературы трех веков – XVIII, XIX и XX – сцены прозаических любовных объяснений и попыталась их разобрать по косточкам. Чтобы понять нас сегодняшних, хранящих в себе отражения этих страниц, чтобы ответить на вопрос: а почему мы любим так, как мы любим.

Но почему не стихи?

Потому что стихи – это иное измерение жизни, это зеркало, в котором отражается автор, но не жизнь. Классический же прозаик привязан намертво к реальности, он состоит из ее ткани. Конечно, он переплавляет ее в драгоценный металл, если у него есть талант – гигантская плавильная печь, выдающая двойников реальности высокой пробы. Печь, в которой сгорает все, что не относится к делу. Иначе читатель захлопывает книгу, не находя в ней главного – самого себя и своей истории.

И все же…

Русская любовная лирика высока качеством и мощна объемом. Но никакого объективного анализа на ее материале, строго говоря, не сделаешь: стихи нельзя анализировать как текст, раскрывающий аргументацию сторон. Их не принял бы никакой интеллектуальный трибунал. Ведь стихи – это греза, шаманское, заклинание. Авторы их – совсем не такие люди, как мы с вами. А другие, у которых то самое место, где когда-то у предков наших находился третий глаз, еще окончательно не заросло костью.

В моих рассуждениях я буду затрагивать два стихотворных текста: отрывок из «Евгения Онегина», но по жанру, как указал нам его автор, это – роман, и отрывок из лермонтовского «Демона» – потому что там есть диалог, и потому что без него обойтись нельзя.

В русской прозе мне удалось найти ответы на мои вопросы, и вы, читатель, можете согласиться с ними или поспорить. Самое важное – знать и помнить, что прошлое – не прошло, оно живет в нас и, конечно, объединяет. Как и сам русский язык, на котором мы не только говорим, но и объясняемся в любви.

Что такое любовь?

Списки мудрецов, разгадывавших этот феномен, огромны и не поддаются никакому цитированию, отчего ни вам, ни мне не легче: никто не знает исчерпывающего ответа на вопрос. Почему два человека неожиданным для себя образом, столкнувшись в аэропорту, на вечеринке у друзей, оказываются неспособными дальше жить друг без друга? Или два человека, которые знали друг друга всю жизнь и вдруг – бац! – как снег на голову, как ураган, как вулкан, море, вышедшее из берегов!

Что с ними случилось?

И вот они вопреки воле родителей, подчас лишаясь расположения окружающих, выгодных перспектив, друзей, родных, возможности видеться с собственными детьми, соединяют свои судьбы. Списки условных Монтекки и Капулетти не уступают спискам мудрецов, разгадывавших тайны природы любви.

Или, наоборот, без всякого «вопреки», а на радость маме. Как говорится, «за что боролись, на то и напоролись». Хотели – и получите.

Не поддается вычислению, прогнозу, управлению.

Зачем, почему? Люди меняют страну, часовой пояс, климат – ради таких же, с биологической тоски зрения, женщин или мужчин, каких буквально пруд пруди вокруг. Таких же?

Чем новая жена или новый муж лучше старых?

Нет ответа.

То есть этот ответ, конечно, придумывается: умнее, надежнее, красивее, моложе, социально перспективнее, но, как мы знаем, этот ответ совершенно здесь ни при чем. Любят не за что-то, принято считать у нас, любят просто так или даже вопреки.

У нас верят в иррациональность любви.

У нас считают, что любовь корыстная по сути своей аморальна.

Я не говорю сейчас о столичных элитах, бесконечно, многократно переосмысливающих прагматику любви: в СССР лучшим спутником считался иностранец или иностранка, поскольку они открывали запертые наглухо границы и облегчали доступ к благам европейской цивилизации. Затем лучшим спутником считался богатый, затем престарелый олигарх. Но это же все не о любви, мы понимаем.

Ученые что-то говорят нам о том, что мы узнаем друг друга по запаху. Считываем при помощи обоняния какие-то коды генной совместимости. И эта совместимость позволяет нам начать созидание новых отношений. Но какова цель этих отношений? Разве только продолжение рода? Совершенно очевидно, что соединение людей в пары было необходимо для выживания, и только частью этого выживания было воспроизводство. Те, кто хорошо адаптирован к выживанию сами по себе, не сложили в рамках своего вида парных сценариев, а оперировали другими множествами.

Но любовь здесь опять оказывается ни при чем. Любовь-то, как мы знаем, «зла – полюбишь и козла»! А какое с «козлом» возможно выживание? Многие народы, для которых выживание актуально по сию пору, не признают в своей культуре браков по любви. Как можно выживать, опираясь на любовь, если она непредсказуема и проходит со временем?

Любовь, зачем она?

Что с ее помощью нужно делать?

Закалять себя, усмирять, мудреть, взрослеть, созидать, разрушать, действовать, бездействовать?

Нет ответа.

Для многих верующих любовь – посланное им искушение.

Для фрейдистов – воскресшее воспоминание, тихой сапой управляющее чувствами человека и его поступками, эдакая выброшенная на берег дохлая рыба: образ матери, отца, сдобренный детской фантазией и переживаниями.

Для материалистов – осознанная необходимость обретения пары, превращающаяся в эмоциональную директиву к действию.

Мой приятель, грузин, давно живущий в Москве, по распоряжению отца спешно вернулся на родину и женился. Ему пришло время жениться, так сказал его отец. Он сел в автомобиль и, понаблюдав за девушками, выходящими из лучших тбилисских вузов, выбрал себе невесту. Женился. Родил детей. Любит ли он свою жену? Безусловно, а как же?

Дочь моих друзей нашла себе жениха по интернету на другом конце света. Они переписывались около года, встретились и оформили брак. Любят ли они друг друга? Еще как!

Но каким образом они сумели полюбить друг друга? Самым обычным: полюбили, и все.

Моя подруга прожила уже полжизни со своим мужем: надежным, умным, порядочным, успешным человеком. Он ее любит, а она его нет. Никак не может полюбить. Уже двадцать лет. Мы всегда спрашивали ее: может быть, ты на самом деле любишь кого-то другого? Все эти годы рыдаешь в подушку, не можешь забыть первой юношеской любви? Нет, признается она, просто не могу его полюбить и все. Терплю ради детей, пускай им будет хорошо, я себя в расчет не беру.

О чем эти три истории? О любви? О людях? О жизни? О судьбе?

Мы все, в массе своей, в совокупности так сказать, по-прежнему обожаем рязановскую «Иронию судьбы», пересматривая ее каждый год 31 декабря. Почему, за что? За то, что этот фильм в точности о том, что мы, многие из нас, считают в жизни главным: любовь – это судьба, это волшебство, это чудесная сила, испытывающая людей на «слабо», проверяющая их на вшивость. Кто может поставить эту абсурдность любви и случая выше здравого смысла – тот наш герой, а кто не умеет – тот, с нашей точки зрения, жалок и обязательно останется с носом.

«Ирония судьбы» – это наша кинематографическая библия любви. В ней все наши стереотипы и все наши заповеди. И главнейшую из них, Любовь, как и Россию – умом не понять.

Любовь и судьба – вещи не связанные, говорят нам одни мудрецы.

Любовь – это своего рода болезнь мозга. Так считал Конфуций и был по-своему прав. Что-то происходит и – вспышка, затмение, бред… Любовь и начинается как болезнь, и проходит иной раз так же внезапно, как началась. Но главное: любовь, как и любая болезнь, не подчиняется воле человека, нельзя заставить себя полюбить, как почти невозможно и заставить себя разлюбить. Это наблюдение легло в основу древней традиции, разделяющей брак и любовь. В каких-то культурах, как мы уже отмечали, женятся по любви, а в каких-то и по сей день – по разумному выбору.

Другие мудрецы учат нас, что в жизни нет ничего важнее любви. Что это высшее состояние, позволяющее нам прозревать. Именно поэтому в обычной жизни мы слепы, а, наполняясь любовью, становимся всевидящими.

Как раз наполняясь любовью, мы и слепнем, парирует первая группа мудрецов, любовь, лишая человека разума, делает его беззащитной игрушкой в руках обстоятельств.

Чушь, парируют приверженцы любви, любовь – это как раз то, что осталось нам от Атлантиды, некогда ушедшей под воду. Третий глаз у нас зарос, а вот способность любить, как рудимент, осталась. Мы не можем объяснить ничего из того, что осталось нам от великой цивилизации – ни происхождения колеса, ни любовного чувства.

Про Атлантиду мне верится. Но считать так или иначе оснований нет никаких. Любовь, как и Бог, по-прежнему остается территорией действия или не действия веры.

Верить или не верить в любовь – извечная тема дискуссий. Давно известны все аргументы «за» и все аргументы «против», но спор не иссякает. Почему?

Потому, очевидно, что аргументы эти касаются лишь каких-то проекций любви, а не ее самой. Кто-то был счастлив в любви – ну и что? Кто-то погиб из-за своей веры в любовь – ну и что? Всё это доказывает, что любовь проскальзывает сквозь сети таких аргументов и с легкостью выходит на свободу, простор, так и не тронутая никаким логическим препятствием.

Разгадать суть феномена любви, конечно, мне не удастся.

Но цель этих записок совершенно другая.

Мне хотелось бы разгадать не саму любовь, а, как я уже говорила, культурные коды и алгоритмы, которые с ней связаны, у тех, кто относит себя к русскому цивилизационному типу.

Слово «культура» здесь наиважнейшее. Ведь культура – это ничто иное, как образ действий, чего бы эти действия ни касались. Культура – это то, как мы едим, как живем, продолжаем род, строим жилища, воюем, уходим в мир иной, дарим, празднуем, лжем, приветствуем.

Любовь окутана культурой.

Моногамность и полигамия, отказ от любви вообще, низвержение любви, вознесение ее на невиданные высоты – все это культурные рефлексы, набор способов, ею разработанных.

Почему такие, а не иные?

Потому же, почему возникли и другие различия – в кухне, костюме, религии, истории, в интерпретации ключевых мировоззренческих понятий? Таких как совесть, судьба, добро, зло, успех? А потому, что каждая культура индивидуальна, как индивидуален национальный характер, влияния, оказанные на территорию в результате разного рода экспансий, география – все те обстоятельства, среди которых нужно было выживать.

Культура мощно ритуализирует все то, что не находится во власти человека. Гениальность, талант, интуицию, смерть, власть, вероятность, любовь.

Вокруг любви, мифа о любви в рамках каждой культуры существует множество традиций. Где-то поют серенады, а где-то крадут невест. Эти традиции и есть культура, но есть, конечно, и личностный компонент. У нас в России некоторые девушки из хороших семей до сих пор не дают поцелуя без любви и не вступают в сексуальные отношения до брака. А другие девушки из таких же хороших семей, протестуя против канонов и норм своей среды, предаются разврату и идут во все тяжкие. Некоторые провинциальные девушки, приехав в большие города, пытаются «честно» прокладывать свой путь в наших каменных джунглях, превращаясь в хороших сотрудниц и верных жен, а другие, из их же числа, приобщаются к искусству любви, вступают в многочисленные связи с мужчинами и становятся в результате тоже отнюдь не плохими женами. Есть культура – матрица, заданный алгоритм, а есть – индивидуальная судьба. Одно накладывается на другое, давая множества различных вариантов, которые мы и называем жизнью.

Но при всей индивидуальности ситуаций в России очевидным образом сложились некоторые новые традиции. Свобода, равенство и братство в полной мере могут считаться основой обновленного понимания любви, разделяемого большинством молодых людей. Эта свобода – в необязательности брака, молодые люди сплошь и рядом живут вместе без всяких печатей в паспорте. Эта свобода – в сексуальной свободе: заниматься сексом, много, хвалиться этим – престижно и социально одобряемо. Эта свобода – в приятии однополой любви и придании ей статуса нормы. Эта свобода, наконец, в необязательности верности, что пропагандируется многими современными молодыми людьми.

Равенство – это, конечно же, равенство полов. Какая современная девушка считает себя «низшей», «неполноценной» в отношении предмета своего увлечения? И жизнь, и роль, и амбиции молодых женщин ничуть не уступают достижениям и намерениям молодых людей. Во всяком случае, в больших городах.

А от равенства к братству – меньше, чем один шаг: принятая у нас норма общения молодых людей и девушек все больше подчеркивает не различие между ними, а сходство. Юноши, одетые в яркие свитеры, звучно расцеловываются с девушками при встрече и прощании, они живут одной, неразличимой социальной жизнью, одно пьют, одно едят, одно носят, одно читают, одно смотрят, об одном мечтают. Их объединяет одна субкультура, они – братья и сестры. Совсем не так, как это было еще каких-то сто, двести лет тому назад.

Что означает этот внедренный в нашу жизнь девиз Великой Французской революции? Европеизацию, вместившую в себя античные идеи красоты и восхищенности этой красотой? Марксизм, оставшийся одним из ярких европейских увлечений? Идеалы студенческой революции 1968 года с ее лозунгом «Запрещено запрещать!»? Новая телесность хлынула на нас рекой через разного рода экраны и глянец, все это пришло в наши умы через яркие упаковки и новую потребительскую культуру и дало наш неповторимый колорит, добавившись к классике любви, которая предписывает ей быть инициативной и страдающей, а ему, как минимум, неординарным.

И этот новый флер враз куда-то девается, когда между людьми возникает та самая, не разгаданная пока что, любовь. Новизна пришла в болтовню и формы досуга, во внешние проявления городской молодежной культуры, но она не проникла к первоосновам. Классика видна не в новых традициях и поведенческих рефлексах, а в старой архаике признаний, извинений, страданий, болезненных или счастливых поворотах судьбы.

Как ведут себя по-настоящему влюбленные?

Как и сто лет назад. Мучаются, ухаживают, подбирают слова. Может быть, инструменты, средства другие, но суть та же.

Вот мальчик влюбился в девочку. Для начала влюбился, а потом и полюбил. Что он будет делать?

Проявлять интерес и оказывать знаки внимания.

Каким образом?

Предложит зафрендить себя на Фейсбуке, будет писать смски, фотографировать на телефон встречи и вечеринки, выкладывать фотографии в интернет. Он станет ее куда-то приглашать. Станет интересоваться ее жизнью. Он будет спрашивать ее про любимые фильмы, песни, книги. Говоря об этом, обсуждая Земфиру или «Синие носы», они на самом деле уже начнут говорить о большем: о себе самих, о своих вкусах, ценностях, склонностях.

Мальчик попробует как-то начать объединение контуров их жизней: общие впечатления, общие знакомые, потом общие планы. Или девочка начнет. Кто уверенней в себе, тот и будет действовать. Но главное – по одному и тому же сценарию.

Подарит ли он ей цветы? Конечно. И виртуальные, и живые.

Переспят ли они? Наверное, да, сейчас это принято. Теория стакана воды, получившая распространение в первые годы советской власти, – заняться сексом просто, как выпить стакан воды, сегодня взяла верх в больших городах. Но важно ли это? Не думаю. Секс стал формой досуга, гимнастики, аутотренинга, уподобившись беговой дорожке, модной сумке. Но разве эта практика имеет отношение к любви? На мой взгляд, никакого.

Если он полюбит ее, то обязательно постарается добиться от нее любви в ответ. Теми способами, которые записаны в культуре и разгадыванию которых будут посвящены последующие страницы.

Потерпит ли он ее измены, сексуальные упражнения с другими мальчиками? Нет. Он будет страдать, как страдал его отец, дед и прапрадед в том самом XIX веке, откуда и выросло наше любовное признание.

Он, возможно, захочет показать ей, что он – парень обеспеченный или станет таковым. Но больше всего на свете, если он и вправду из богатой семьи, он будет бояться, что она находится рядом с ним из-за его денег. Он будет хотеть любви, а не любви за деньги.

Он будет говорить ей о своей надежности.

О своей беспомощности без нее.

О своем желании совместного будущего и семьи.

Он, очень вероятно, напишет ей любовное письмо. На бумаге, экране компьютера, окошечке мобильного телефона.

Захочет куда-нибудь уехать, в муках ожидая ее ответа, решения.

Он будет говорить с ней, если и вправду любит ее, о детях и старости – неважно где, в блоге ЖЖ, на Фейсбуке, в Твиттере или видеоролике, который снимет для нее мобильником.

Он будет стараться восхитить ее и одновременно почти наверняка вызвать в ней жалость и умиление.

А то, что они давно уже спят вместе или даже живут – это просто примета времени и не имеет никакого отношения к тому, о чем они говорят, грезят и чего добиваются друг от друга.

Если она не полюбит его, он будет несчастен.

Он будет плакать настоящими слезами.

Он, возможно, даже заречется любить.

Все будет, как было с его отцом, дедом, прадедом.

Он, отчаявшись добиться любви той самой девочки, которая напрочь засела у него в голове, возможно, даже и набедокурит, оставит на свободе свой пронзительный дневник, точно такой же, как писали сто – двести лет назад. Может быть, электронный дневник, а может быть, кто знает, и на тетрадных листах.

А если он окажется убедителен, о, какое же это будет для него счастье!

Они поедут путешествовать по Европе, точно так же, как это было принято в России до революции.

Он подарит ей колечко, купив его – да бог с ним! – через какой-нибудь интернет-магазин.

А потом, когда контуры их жизни сольются окончательно, он обязательно захочет, чтобы его слово было последним, чтобы он был главным, чтобы у каждого в семье была своя ответственность.

Прямо как у Грековой в «Хозяйке гостиницы» или как-то еще:

«Я хочу, чтобы люди говорили: «Как хорошо у Ларичевых!» Вот чего я хочу. Это мое право. Поняла?

– Поняла, – сказала Верочка, вдруг развеселившись. – Я только одного не поняла. Ты говоришь: у каждого из нас свои обязанности и свои права. Мои обязанности ты перечислил. А где же мои права?

– У тебя одно право: быть любимой. Или тебе этого мало?

Чуть-чуть, на волосок, поднялась соболиная бровь. Верочка поспешила ответить:

– Нет, не мало.

Что тут началось: вихрь, смерч. Одним словом: любовь».

С чего бы это, – станет протестовать сегодняшняя Верочка, – мы ведь оба работаем, оба занимаемся одним и тем же, почему это ты должен быть главным?

Это архаика, хочется ответить ей, но об этом в следующей сказке.

А сейчас речь пойдет о совершенно другой культуре и другой архаике – архаике любовного объяснения, без которого не обходится ни одна любовная история. Так уж повелось, что люди общаются при помощи слов…

Объясняться, открываться, признаваться

Строго говоря, эта книга о том, как мы говорим с теми, кого любим. О словах любви. То есть меня будет интересовать то, как и почему мы говорим именно эти слова, а не те, именно эти, а не те аргументы приводим для любовного признания. То есть Х любит У и У, по мнению Х, должна ответить ему взаимностью, потому что А, В и С. Эти аргументы меняются от культуры к культуре. Например, на Никобарских островах молодой человек, чтобы стать женихом, должен был на год становиться рабом девушки, и если он нравился ей в этом качестве, она могла дать ему согласие стать его женой. В Руанде требуют, чтобы молодожены питали друг к другу ненависть и активно выражали ее при общении. После свадьбы жена должна приходить в дом к мужу и старательно избивать его. В Кении молодожена принято наряжать в женскую одежду, чтобы он получше усвоил, каково это быть женщиной и женой. Примеров различной экзотики такого рода очень много. И уверяю вас, наши с вами охи и вздохи, письма и клятвы, покажутся кенийцам не меньшей диковиной, чем нам кажутся их культурные традиции.

Что же именно в нас будет для них экзотичным? Какой он наш любовный миф?

Во-первых, у нас, у русских, любовь живет в сердце или душе, а не в голове, печени или животе. Мы уподобляем ее огню, в ней можно сгореть. Любовь – это опасность. Она никому не понятна, у нее нет причины, она ни из чего не следует, ее возникновение вызывает только удивление и недоумение, поэтому в любви нужно объясниться. То есть объяснить, восстановить недостающие логические связи.

Во-вторых, любовь возникает внутри нас как живое существо, рождается (или вспыхивает), растет, развивается и только потом, окрепнув, набрав силу, овладевает человеком полностью, становится сильнее его. Открыться и означает выпустить любовь наружу, показать ее другому, дать любви особую судьбоносную силу. Это-то и страшно, можно потом не совладать со своей любовью.

В-третьих, признаваясь в любви, мы признаемся в своей самонедостаточности. Именно поэтому мы и признаемся, а не просто говорим. Ведь самонедостаточность – это дефект, ущербность, зависимость, то, что обычно человек пытается скрыть от других.

Наш миф о любви, очевидно, зашифрован в этих трех действиях, совершаемых при любовном объяснении: объясняться, открываться, признаваться.

И все это для нас – и первое, и второе и третье – сущая мука.

Мучаемся, решаемся, подбираем слова, иногда произносим их, иногда пишем, а потом с теми или иными вариациями говорим главную фразу: «Я люблю тебя». Точнее – признаемся: «Я люблю тебя». Но какие мы приводим аргументы в своем объяснении?

Их масса. Мы киваем на судьбу. Мы говорим о взаимодополнительности. Мы вставляем напоказ свою потребность в другом, давая ему поле для самореализации.

Или мы симулируем все это, играя в любовь.

Игра в любовь – тоже часть нашей и европейской культуры. Опасные игры, игры с огнем, опасные связи. К слову сказать, роман Шодерло де Лакло «Опасные связи», вышедший во Франции в 1782 году, был переведен на русский язык и издан уже в 1805-м и пользовался широкой популярностью в России.

Прочтите это объяснение в любви. Тургенев «Отцы и дети», сцена объяснения Базарова и Одинцовой. Ведь это же одна из культурных моделей нашей любовной игры!

– Мы говорили с вами, кажется, о счастии. Я вам рассказывала о самой себе. Кстати вот, я упомянула слово «счастие». Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным счастьем, то есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего это? Или вы, может быть, ничего подобного не ощущаете?

– Вы знаете поговорку: «Там хорошо, где нас нет», – возразил Базаров, – притом же вы сами сказали вчера, что вы не удовлетворены. А мне в голову, точно, такие мысли не приходят.

– Может быть, они кажутся вам смешными?

– Нет, но они мне не приходят в голову.

– В самом деле? Знаете, я бы очень желала знать, о чем вы думаете?

– Как? я вас не понимаю.

– Послушайте, я давно хотела объясниться с вами. Вам нечего говорить, – вам это самим известно, – что вы человек не из числа обыкновенных; вы еще молоды – вся жизнь перед вами. К чему вы себя готовите? Какая будущность ожидает вас? Я хочу сказать – какой цели вы хотите достигнуть, куда вы идете, что у вас на душе? Словом, кто вы, что вы?

– Вы меня удивляете, Анна Сергеевна. Вам известно, что я занимаюсь естественными науками, а кто я…

– Да, кто вы?

– Я уже докладывал вам, что я будущий уездный лекарь.

Анна Сергеевна сделала нетерпеливое движение.

– Зачем вы это говорите? Вы этому сами не верите. Аркадий мог бы мне отвечать так, а не вы.

– Да чем же Аркадий…

– Перестаньте! Возможно ли, чтобы вы удовольствовались такою скромною деятельностью, и не сами ли вы всегда утверждаете, что для вас медицина не существует. Вы – с вашим самолюбием – уездный лекарь! Вы мне отвечаете так, чтобы отделаться от меня, потому что вы не имеете никакого доверия ко мне. А знаете ли, Евгений Васильевич, что я умела бы понять вас: я сама была бедна и самолюбива, как вы; я прошла, может быть, через такие же испытания, как и вы.

– Все это прекрасно, Анна Сергеевна, но вы меня извините… я вообще не привык высказываться, и между вами и мною такое расстояние…

– Какое расстояние? Вы опять мне скажете, что я аристократка? Полноте, Евгений Васильич; я вам, кажется, доказала…

– Да и кроме того, – перебил Базаров, – что за охота говорить и думать о будущем, которое большею частью не от нас зависит? Выйдет случай что-нибудь сделать – прекрасно, а не выйдет – по крайней мере тем будешь доволен, что заранее напрасно не болтал.

– Вы называете дружескую беседу болтовней… Или, может быть, вы меня, как женщину, не считаете достойною вашего доверия? Ведь вы нас всех презираете.

– Вас я не презираю, Анна Сергеевна, и вы это знаете.

– Нет, я ничего не знаю… но положим: я понимаю ваше нежелание говорить о будущей вашей деятельности; но то, что в вас теперь происходит…

– Происходит! – повторил Базаров, – точно я государство какое или общество! Во всяком случае, это вовсе не любопытно; и притом разве человек всегда может громко сказать все, что в нем «происходит»?

– А я не вижу, почему нельзя высказать все, что имеешь на душе.

– Вы можете? – спросил Базаров.

– Могу, – отвечала Анна Сергеевна после небольшого колебания.

Базаров наклонил голову.

– Вы счастливее меня.

Анна Сергеевна вопросительно посмотрела на него.

– Как хотите, – продолжала она, – а мне все-таки что-то говорит, что мы сошлись недаром, что мы будем хорошими друзьями. Я уверена, что ваша эта, как бы сказать, ваша напряженность, сдержанность исчезнет наконец?

– А вы заметили во мне сдержанность… как вы еще выразились… напряженность?

– Да.

Базаров встал и подошел к окну.

– И вы желали бы знать причину этой сдержанности, вы желали бы знать, что во мне происходит?

– Да, – повторила Одинцова с каким-то, ей еще непонятным, испугом.

– И вы не рассердитесь?

– Нет.

– Нет? – Базаров стоял к ней спиною. – Так знайте же, что я люблю вас, глупо, безумно… Вот чего вы добились.

Одинцова протянула вперед обе руки, а Базаров уперся лбом в стекло окна. Он задыхался; все тело его видимо трепетало. Но это было не трепетание юношеской робости, не сладкий ужас первого признания овладел им: это страсть в нем билась, сильная и тяжелая – страсть, похожая на злобу и, быть может, сродни ей… Одинцовой стало и страшно и жалко его.

Посмотрите, как выстроена сцена любовного объяснения Базарова и Одинцовой. Тот, кто инициирует объяснение другого, своей откровенностью провоцирует его на откровенность. Это фаза первая. Каждый ведь может позволить себе быть откровенным, говорить «о себе», о «счастье». Адекватно, правильно, прилично ответить откровенностью на откровенность. Особенно если провоцирующий спрашивает: а что ты думаешь о счастье, любви и так далее? И вот разговор переходит уже в фазу два и становится разговором откровенным.

Фаза два. Это, как правило, поединок очарованности и разочарованности. Провоцирующий выказывает наивность души, чтобы провоцируемый с ним поспорил. Там хорошо, где нас нет, парирует Базаров. Провоцирующий объяснение предполагает, что тот, другой, влюблен и потому станет защищаться, не хотеть искренности. И вот уже получается, что тот, кто охотится за его объяснением, выглядит куда более наивным и незащищенным, чем защищающийся. И, прикинувшись таким наивным, охотник или охотница безвинно так спрашивает, почти просит: «Мне бы хотелось знать, о чем ты думаешь?». Фаза два – это попытка через имитацию собственной наивности и чистоты залезть в душу другого.

Фаза три. Тот сопротивляется. Тогда охотница (или охотник) передергивает, как в картах. Ты думаешь, я хочу узнать о твоих чувствах? Какая глупость, я хочу всего лишь узнать твои планы на будущее, профессиональные, не личные. Влюбленный немного расстроен. Он уже был готов, что его будут толкать на признание, ведь, полюбив, он хочет (и одновременно боится) открыть свои чувства. Ан нет! Кем хотите работать, спрашивает охотница.

Фаза четыре: Что за глупые вопросы! Какое будущее! Влюбленный раздосадован. Да разве мы тут об этом препираемся? Потом, опомнившись, влюбленный попадается в ловушку и отвечает про врача. Его разве на самом деле об этом спрашивали? Нет, конечно. Но при такой охоте за признанием у влюбленного нет выхода из этой ловушки.

Фаза пять: охотница утверждает, что влюбленный ее недооценивает (не верит, не уважает, не считает равной), в душе оскорбляет ее. Вот почему влюбленный не искренен. Почему не можешь сказать о себе все и немедленно, раз уважаешь меня, недоумевает охотница. Это провокация к тому, чтобы герой сказал: да что ты, ты для меня все, тебя-то я только и уважаю, и обожаю, и…

Но тут наступает фаза шесть: герой пойман. Чтобы не ранить трепетную душу, витающую в облаках (фаза один), чтобы сгладить свою черствость и не быть самолюбивым букой (фаза два), в соответствии с появившимся вкусом к признанию (фаза три), чтобы не быть мелким, а быть смелым и масштабным (фаза пять), герой признается.

Фаза семь: а зря. Это была игра.

Мы хорошо понимаем, что во многих случаях слова противопоставлены делу, они создают видимость реальности, не являясь ею. В этом ловушка слов, обман слов. Отсюда и происходит наша настороженность в отношении слов, все мы знаем: обещать – не значит жениться.

Но без слов какая любовь?

Слова, культура слов – часть нашей культуры любви, и словесная любовь – часть нашей общей культуры.

Как у нас принято ухаживать?

К какой точке в этом смысле находимся сегодня мы с вами?

Принято ли у нас говорить даме комплименты?

Сплошь и рядом.

Ухаживать, проявлять галантность?

Конечно.

Помогать даме сесть, встать, пройти, спуститься? Само собой разумеется.

Цветы, пальто, шампанское?

Да!

Но откуда все это – галантность, шампанское, комплименты?

Сегодняшний ритуал ухаживания во многом заимствован из французских и – шире – европейских практик XVIII – начала XIX века. Вот как определяется галантность в словарях: «Галантность в переводе с французского языка означает изысканную вежливость, чрезвычайную обходительность. В XVII–XVIII веках под галантностью подразумевалась не только крайняя степень уважения к женщине, но и поклонение женской красоте, своеобразное «служение» даме, исполнение всех еe желаний и капризов».

Наше сегодняшнее ухаживание и галантность – коктейль куда более сложносочиненный. В нем к французской галантности добавлена пролетарская свобода и прямолинейность, новоамериканское равенство полов, современный молодежный протест против «папочкиной морали» и многое другие. Глянцевые журналы один за другим транслируют со своих страниц «ловкие» тактики-практики ухаживаний, соединяющие в себе, что только может показаться увлекательным для читателя. Вот один из примеров, взятых мной в интернете и растиражированный в гигантском количестве на сайтах с названием типа «он+она».

Советы одиноким мужчинам

Общие рекомендации

1. Не верьте холодности взгляда и не пугайтесь ее «неприступности». В большинстве случаев это вошедшая в привычку защитная реакция. Не бойтесь надменных красавиц, как раз их мало кто решается атаковать, и поэтому они еще более неравнодушны к ухаживанию мужчины.

Любая женщина в душе одинока, мечтает о духовной или физической близости с мужчиной, страдает от недостатка внимания к себе и мечтает о смелом, настойчивом мужчине. Иногда женщина сопротивляется, чтобы растянуть удовольствие.

2. Покажите и докажите ей, что она для вас самая привлекательная из женщин, представляет исключительную ценность, и она откроется для вас. Но помните, что женщине необходимо некоторое время для того, чтобы развеять ее настороженность.

В каждой женщине всегда можно найти нечто привлекательное, говорите ей, чем привлекает именно она. А вообще, не приготовив для женщины хотя бы пару комплиментов, не стоит приближаться к ней. Не бойтесь повторений, хорошего не бывает много.

3. Сопротивление женщины может иметь несколько причин: 1) мужчина ей совершенно не нравится; 2) чтобы не показаться слишком доступной («набить себе цену»); 3) проверить серьезность намерений ухажера; 4) получше узнать его, ведь преодоление трудностей вынуждает проявить ум и другие качества личности.

Отметим, что из четырех причин только одна имеет негативную окраску. Как избежать этого случая, описано ниже.

4. Большая ошибка мужчины при ухаживании за женщиной – сдержанность в проявлении своих чувств к ней. Женщина живет эмоциями, и они ей необходимы. Так дайте их ей! Без них ваша убийственная голая логика немногого стоит.

Говорите ей о своих чувствах и открыто сопереживайте вместе с нею. Позволяйте ей выговариваться и сомневаться, но в конце своей уверенностью рассейте все ее сомнения.

5. Будьте тактичны и обходительны, ведь женщины очень ранимы.

Когда Наполеон Бонапарт однажды бестактно спросил ветреную светскую красавицу: «Вы все так же любите мужчин?», – та ему язвительно ответила: «Да, но если они хорошо воспитаны».

6. Наедине с женщиной будьте активны и смелы, помогите ей остаться стыдливой, а чтобы ее не мучила совесть, возьмите всю вину на себя («Ведь мужчины такие нахалы!»).

Привлечение внимания и расположения

Часто можно услышать сетования мужчин на трудность знакомства с женщиной, на то, что она недоступная и с ним даже не захочет разговаривать. На самом деле любой мужчина, имеющий хоть чуточку смелости, характера и знаний о женской психологии, легко может познакомиться. Главное – решиться на контакт с ней и произвести на нее впечатление до или в процессе знакомства.

А. В. Суворов говорил: «Удивить – значит победить». Удивить – значит заинтересовать ее собой, ведь если нет интереса к вам, то нет и впечатления. Для этого вам необходимо контрастно выделиться из окружающего фона.

1. Своим «оперением» – модной, элегантной одеждой, начищенной до блеска обувью, прической, бородой, усами и т. д.

2. Социальным и материальным положением.

3. Демонстративным вниманием к ее персоне (восхищенным взглядом, поступками, комплиментами), в основе которого лежит признание вами ее исключительности.

4. При всеобщем интересе к ней остальных мужчин – подчеркнутое равнодушие к ней.

5. Необычным поведением (галантностью, смелостью, робостью, деловитостью, беспомощностью).

6. Эмоциональным состоянием (задумчивостью, чувственностью, жизнерадостностью, возбудимостью, пением или игрой на музыкальных инструментах, танцами, сопереживанием с ней).

7. Стихами, подобранными для нее (не говоря уже о написанных самим, если можете, конечно)».

Ох, какой же это интересный документ! Посмотрите, что в нем утверждается:

1. Холодность, неприступность, надменность, одиночество, страдание, ранимость – это черты всех красавиц. (Прямо вылитая Одинцова!)

2. Женщины защищаются (несомненно, в отличие от мужчин типа Базарова, которые попадаются как кур в ощип).

3. Их надо атаковать (Базаров попытался).

4. Им надо говорить комплименты (Базаров старался, как мог).

5. Женщина должна проверить мужчину, подвергнуть его испытанию (Базаров не выдержал испытания, он проиграл и погиб, сгорел).

6. Женщины живут чувствами (это интернетное упрощение).

7. С женщинами нужно вести себя тактично (это для поколения, растерявшего представления о приличиях, а также для современных увальней, проспавших уроки литературы).

8. Наполеон – авторитет.

9. Суворов – авторитет.

10. Женщин сражают: внешность, холодность, богатство, необычное поведение, показные настроения, стихи (у Базарова не было ничего, кроме необычного поведения. Этого маловато).

О ком все это? В том или ином виде весь этот набор подходит ко многим русским классическим литературным героям: и к Онегину, и к Печорину, и к Базарову, ко многим и многим.

Получается, жива классика?

Жива!

Все верно. Старинные алгоритмы работают до сих пор. Но они не не только европейские.

Мы ведь не вполне европейцы. В современных мировых культурах европейского типа любовь и брак часто не связаны (во многих европейских странах распространено сожительство, а в Великобритании, например, уже считается нормой одиночное материнство – движение single mother). У нас же девушка как хотела, так и хочет выйти замуж. Может быть, не в Москве и Петербурге, но в Орле, Саратове и Рязани. И фразу «я люблю тебя» она примерит именно к этой ипостаси. В этом смысле очень познавательна рубрика в популярном мужском журнале Esquire «10 вещей, которые стоит узнать о женщинах», где красивые, умные и знаменитые женщины адресуют мужчинам сокровенное знание о представительницах женского пола. Почитайте. Они пишут: «Мы верим в любовь», «Большинство из нас действительно через пять минут примеряют вас на роль мужа. Смиритесь». У европейцев фраза про любовь указывает на множество возможностей – от желания создать тот или иной союз до выражения намерения просто весело провести время. У нас совсем другое. Флирт, или, если угодно, русское кокетство – явление повсеместное, но с любовью, как с огнем, у нас не шутят. Ведь наш культурный репертуар полон драматических примеров.

Конечно, в нескольких словах нам не описать всего множества вариантов выражения специфического намерения, которое традиционно возникает у представителей одного пола в отношении представителей другого пола. Да и отнимать хлеб у психологов не входит в нашу задачу. Важно, что любовь, упоминающаяся в русском высказывании «я люблю тебя – мотив и причина, причем особенного, судьбоносного, свойства.

Особенность этого мотива приоткрывается некоторыми сюжетами славянской мифологии, помогающими найти дополнительные ответы на вопрос, почему в любви нужно признаваться, как в совершенном преступлении, и объясняться, словно речь идет о чем-то глубоко непонятном. Дело здесь и в очевидной взаимосвязи любви и судьбы в нашей картине мира.

В славянской мифологии есть такие персонажи – Суженицы, или Судженицы. Это мифические существа женского пола, три сестры, которые входят в дом при рождении ребенка. Младшей из сестер – 20 лет, а старшей – лет З0–35. О них известно, что они бессмертны, в полночь на третий или пятый день после рождения ребенка приходят издалека в дом, где он родился, чтобы наречь ему его судьбу. Суд вершит сначала старшая сестра, обрекающая ребенка на смерть. Затем говорит средняя, предрекая новорожденному физические недостатки или увечья, а затем уже в дело вступает младшая, как водится, самая милостивая, она-то и определяет, сколько ребенку жить, когда идти к венцу и с чем в жизни столкнуться. Считалось, что они писали судьбу ребенку на лбу (вот откуда взялось выражение «так ему на роду написано», род – это родничок, верхняя часть головы), а также и то, что по-русски «суженый» и «суженный» означает именно любимого, а не того, кто может быть избран в женихи или невесты чужой волей.

Конечно, связь судьбы и любви – феномен не исключительно славянского происхождения. Все мы знаем, что распространенные по миру гадатели по руке, практикующие древневосточные способы предсказания судьбы, считывают с ладони и линию жизни, и линию ума, и линию сердца, то есть любви. Влияние страстей человеческих на жизнь и судьбу известно многим цивилизациям, но важно здесь, что в каждой из них этому феномену – страсти – отводится свое место, в соответствии с той трактовкой, которое это понятие получило в культуре. Так, гадание по картам преподносит «сердечные дела» с легкой иронией, а составители астрологических карт – высокомерно, всякий раз предлагая заказчику карты мыслить более глобальными категориями, чем его крохотная жизнь.

Мы в России относимся к любви и страсти серьезно, уважительно, привыкли считаться с ней и привязывать к разработанному в культуре понятию любви целый пучок моральных норм. И дело здесь не только в том, что славянские Судженицы с сердобольной младшей сестрой хранятся в нашей исторической памяти, в отличие, например, от сознания европейцев, бережно хранящих на своей цивилизационной полке шалящего мальчика Амура, лупящего своими стрелами в кого ни попадя. В запыленных закромах нашего коллективного бессознательного есть еще одно сокровище, славянская богиня Лада, которая дополняет и развивает то, что пишет на лбу новорожденного младшая из Суджениц. Прежде всего, мы «помним» Ладу – богиню любви, брака, весны и плодородия – в некоторых словах и выражениях, обозначающих согласие, радость и полноту жизни. Здесь и слово «ладно», и восклицание «лады», и выражение «пойти на лад», и даже воспроизводящие солнечную форму оладьи и оладушки, привносящие за семейный стол ощущение гармонии, подхваченное музыкальным значением слова «лад». Какие уж тут легкомысленности при таком мифологическом арсенале! Кстати, Лада, она же Лето (Леда в древнегреческой мифологии), ассоциировалась с белой лебедушкой, и поныне украшающей своим изображением не только интерьеры брачных салонов и магазинов для новобрачных, но и традиционный свадебный стол.

Кстати, в деревнях до сих пор лебедью, лебедушкой называют не только невест, но и, в качестве эвфемизма, зазноб женатых мужчин, что прекрасно отражено в прозе русских деревенщиков, например у Федора Абрамова в «Братьях и сестрах»:

– А что тут одна лебедушка перышки свои обронила – тоже отписать? – вкрадчивым голосом заговорила Варвара и подмигнула Лукашину.

Простоватый Николаша не понял сначала намека, а поняв – для вида сконфузился:

– Ну, это как сказать…

– Ох, хитрюга, – погрозила ему пальцем Варвара. – Нет того чтобы за женой начальника поухаживать.

– Дак ведь тут дело такое – любовь… – покрутил головой Николаша.

Варвара с наигранной жалостью вздохнула – что уж сделаешь – раз любовь.

Вот она Лада-Леда, жива-живехонька, и ничто ее не взяло, ни европеизация XIX века, ни революция начала XX! Но в русском культурном прочтении понятия «любовь» есть и более древние следы. Безусловно, интересны описания, сделанные исследователем мифологии и культуры М. М. Маковским в его «Сравнительном словаре мифологической символики в индоевропейских языках» и позволяющие увидеть некий более глубокий и широкий контекст. Он пишет о том, что язычники понимали любовь как космогоническое начало, внесшее гармонию в нарождающуюся вселенную, в ней же содержалась и упорядочивающая сила. Мы понимаем, что здесь он говорит о, так сказать, Большой Любви, которая не разделяется на подвиды и объединяет в себе все: любовь к Богу (или к богам), матери, истине, ближнему. Очевидно, что категоризация этого понятия, впрочем, без выделения из него ряда синонимов – явление куда более позднее, чем языческий мир. Анализируя происхождение эквивалентов слова «любовь» во множестве языков, мы убеждаемся, что это понятие исторически связано с такими понятиями как «музыка, гармония», «пустота, бездна, нуль», «вечер, ночь», «страстно желать», «слово», «говорить», «темный», «луна», «затмеваться» (о солнце), «застывший в религиозном экстазе», глупый», «дурак», «небо», цвета: красный, белый, серый. Переплетите эти исторические корни нашего представления о любви в единую косицу, выложите их как мозаику в цельную картину наших представлений о мире, и вы увидите – они складываются, они задают фундамент нашего представления о любви. Ведь любовь для нас – это и гармония, и бездна, и пустота, и глупость, и небо, и кровь.

Удивительно, что многие образы и смыслы, о которых пишет Маковский, до сих пор актуальны в индоевропейской культуре в целом и в существенной степени присущи и культуре русской, несмотря на мощные пласты сиюминутных влияний, сохранившихся в толще времени.

Эти базовые, первоначальные образы и связи мы храним в нашем «золотом фонде», даже не осознавая их. Это корни культуры, первоосновы, снабженные подробностями практик и обычаев. Это координатные оси, в которые вписываются и классические объяснения в любви Татьяны Онегину, и смелая инструкция по ухаживаниям, скаченная из интернета. Все это лежит в нас как программа, которая преобразуется во множество других программ – от генетической до школьной.

Да, очевидно, что дальше система координат, как и задающие ее векторы, могут существенно меняться. Возможно, при формировании культурных стереотипов большую роль станут играть смыслы, большие, чем смыслы отдельных культур, ведь ученые говорят, что когда-то вся твердь была единой Пангеей (всеземлей), и многое до сих пор напоминает об этом и в географии, и в геологии, и в культуре. Когда-то эта твердь – различные континенты – может снова воссоединиться и образовать последнюю в истории человечества единую цивилизацию – Пангею Ультиму, где опять сотрутся все различия и – кто знает – люди снова заговорят на одном языке и будут оперировать общими понятиями. Но это дело будущего. А сегодня у нас есть то, что есть. Язык, текст, наши судьбы.

Околдовывать, очаровывать, или Красота это страшная сила

Какова роль женщины в русской любовной истории? Босая, беременная и на кухне? О, нет! Ее специализация намного шире. Причем не только в русском, но и в более масштабном культурном пространстве.

Обратимся к нашей самой ранней памяти, зафиксированной в русских народных сказках. Никакой любви там нет, как нет и вообще описания чувств. Не предполагали старые жанры лиризма, эгоизма, антропоцентризма. В них все больше говорилось о деяниях, нежели о словотворчестве. Но это в данном случае нам не помеха. Русские сказки помогают понять главное: что же женщина делает и в чем суть этого действия. Скажу сразу, она была и есть – чаровница (колдунья). Это следует воспринимать и серьезно и не вполне.

Но разберемся во всем по порядку.

До конца XVIII века у нас нет ни одного художественного текста, где мы могли бы найти объяснение в любви. Но у нас есть корпус текстов, задающих восприятие женщины и ее роль в любовном объяснении. Именно эти тексты помогают понять, почему женщина может мужчину околдовать, очаровать, обворожить, лишить разума, и почему весь этот набор действий закреплен именно за ней. Мужчина всего этого не умеет. Не его это дело очаровывать и околдовывать, если он натурал. Он околдовал ее, он обворожил ее, он очаровал ее – бред да и только! Если только мы не имеем в виду, что он очаровал ее своим умом или остроумием. Но в основном у мужчины совершенно другой репертуар: он должен быть сильным, надежным, смелым. То есть мужественным, умеющим сносить тяготы и терпеть неудобства. А вот магические действия совершает именно женщина, желая получить власть над мужчиной, да и над миром в целом.

Чем занимаются уважаемые герои и героини в русских народных сказках, да и не только в русских? Состязаются именно в магии, волшебстве. Герой задает невесте сложные задачки, а она, волшебница, кудесница, поколдовав немного, с успехом их решает. Такова и Царевна-Лягушка, и Царь-Девица, и Василиса Прекрасная и все-все-все. Они все – волшебницы, а вот избранники их – не обязательно. Во многом такое распределение ролей осталось и до сих пор, как в семье, так и в общественной жизни.

Мужчины, конечно, тоже наделены волшебными умениями. Но это их искусство касается не частной жизни, не лично-сердечных дел, а дел совершенно иного масштаба: дел общинных, государственных – «больших» дел.

Обратите внимание: гадалка – всегда женщина, гадание на картах прочно закреплено именно за ней, а вот прорицатель, пророк, шаман, как и священнослужитель – всегда мужчина, что и понятно: стратегические и тактические, жизненно важные вопросы (начинать или не начинать войну, остановить эпидемию, вызвать дождь, чтобы спасти урожай) – функция мужская. А вот дела конкретной человеческой судьбы может провидеть и женщина тоже. Иначе говоря, область разума и силы чаще контролируется мужским началом, пускай даже и использующим шаманские технологии, а область чувств, магия чувства – явно женская прерогатива.

Именно это мы и видим в ранних художественных текстах – «Слове о полку Игореве», «Повести о Петре и Февронии Муромских» и сказках, записанных в XVI–XVII веках. Женщины-волшебницы, мудрые, врачующие, способные к превращениям, умеющие говорить с ветром и реками, «плакать кукушкой», как Ярославна (не будем забывать, что кукушка – как раз та птица, которая для нас, славян, знает ответ на главный вопрос, касающийся человеческой жизни – кому сколько лет жить) и многое другое. Мудрейшая врачевательница Феврония, Василиса Прекрасная, Елена Премудрая, Царь-Девица, Марфа-Царевна – все это женщины, превосходящие своих простоватых и иногда хитроватых мужчин в одном и главном: они видят и знают невидимую суть жизни, они умеют совершать волшебство, без которого ум и сила мужчин зачастую бессильны перед таким сложным миром, наполненным злой волей людей и злым колдовским духом.

О русских сказках написано много, и нет смысла пересказывать уже сказанное. Для нас важно другое: как эти женские «колдовство» и «ворожба» повлияли на дошедший до наших дней миф о любви, что именно в нашем сегодняшнем восприятии феномена любви и роли в нем женщины осталось от Февронии и Василисы Прекрасной?

Для этого посмотрим, с чем ассоциировали женщину давным-давно, в эпоху, когда господствовал единый индоевропейский пласт представлений. Во всех индоевропейских языках женщина могла олицетворять судьбу, само женское существо выступало как божество «верхнего мира» и находилось в верхнем регистре языческого пантеона. С понятием женщина ассоциировались такие наиважнейшие понятия как «набожный, святой» и «правда». Это очень интересная реконструкция. Как набожность, святость и приверженность правде могут быть связаны с колдовскими чарами женщины? Женщины что, говорят правду?

Пресловутая двойственность, с древнейших времен раскалывающая наше восприятие жизни пополам: плюс и минус, добро и зло, колдовство и волшебство. Женщина, в отличие от мужчины, принципиально двойственна, соединяет в своем образе возможность быть воплощением и добра и зла. Человек, как творение Божье, изначально благ, а женщина? Мужчина – воплощение бога, существо, созданное по образу и подобию Всевышнего – благ, не так ли? Он скорее объект, а не субъект соблазнения, в то время как именно через женщину змий искушает яблоком, ворожбой, видимостью своей красоты. А как же тогда ее святость и прочная ассоциированность ее с правдой? В какой точке «встречаются» правда и женщина? Полагаю, что, имея возможность быть разной, именно женщина и знает правду. Именно она знает, что и как на самом деле. Именно она, повелевая видимостью, удерживает суть.

Здесь любопытно отметить, что правда до сих пор нами подспудно ассоциируется, образно мыслится как женщина. Посмотрите, как мы употребляем слово «правда». Мы говорим о ней: «голая», «сермяжная», «правду надо защищать», «за правду нужно бороться», «ее нужно любить». А еще «правда» бывает солдатская, крестьянская, рабочая, она может пахнуть потом, водкой, над правдой можно издеваться, втаптывать правду в грязь, и ее защита – одна из функций сильного ответственного мужчины. Русская правда похожа на женщину, девушку из низов, вся правда о жизни которой рассказана в коммунистической газете, скоро уже век как выходящей в России под названием «Правда». Но, спустившись «вниз», приняв ассоциацию с «девушкой из низов», правда никак не утратила своей божественности. Она прочно в нашем сознании ассоциирована с Солнцем, которое освещает наш путь, проливая свет на все темное, неясное, ложное.

Но вернемся к истокам восприятия женщины. Сами женские существа и так называемые женские явления природы, творящие жизнь на земле, во многих индоевропейских культурах обожествлялись и были предметом религиозного почитания. Они так или иначе олицетворяли мать-землю, которая родит все живое, оплодотворяемая небом, от которого и Солнце, необходимое для жизни, и дождевая вода. Земля в языках, где существительные бывают мужского и женского рода, как правило, женского рода, в то время как небо – всегда мужского. Женщина-земля с помощью неба дает жизнь всему живому, она – синоним жизни. Несет ли современная женщина, давно уже не живущая лишь для того, чтобы родить следующее поколение людей в себе частичку этого смысла? Или эти смыслы ушли в прошлое, как и осознание нами зависимости от сельского хозяйства? Разве мы не считаем, что творог добывается из вареников, а булки растут на ветках? Если еда берется из супермаркетов, а дети из пробирки, у женщины не остается никакой специфической роли, и нечего им подавать пальто и пропускать их в дверь. Если нет сельского хозяйства, естественного воспроизводства как мировоззренческой оси, значит, уместен феминизм со всеми его выкрутасами. Но если в нас живет необходимость в тепле, защите (получаемой от матери, а не от государства), если мы еще помним, что все-таки часть природы и несем ее в себе, то тогда женщина со всем своим первобытным оперением еще актуальна для нас как особенное сакральное существо.

Вот какой набор смыслов мы унаследовали от старой индоевропейской цивилизации, застывшей в системе индоевропейских языков: женщина (на этимологическом уровне) ассоциировалась с серединой, пупом земли, половиной, пустотой, коровой (священное животное, кормилица), а также со звездой (не забудем, что звезды видны ночью и поэтому с небом-мужчиной не конкурируют). Давайте посмотрим внимательнее на этот список понятий, который я бы развернула в смысловом отношении так: середина и пуп земли – это месторасположение, которое может быть выражено понятием «главный»; пустота – это потенциальность к наполнению, а также «то, из чего или где может что-то появиться»; половина – важнейший, как мы увидим далее, смысл – означает принципиальную дополнительность, само-недостаточность, потенциальность к соединению; звезда – высшее, прекрасное, дающее свет ночью; корова – через понятие «источник еды» – материнство, дом, хозяйство, тепло и далее понятия этого же смыслового ряда.

Как же так, удивитесь вы: Солнце правды – это женщина, а Солнце как таковое – мужчина? Где логика? А логика здесь совсем другая, не та, что мы привыкли, не однозначная. Одно перетекает в другое и имеет множество разных личин и воплощений. А разве прошлое в наших головах устроено иначе? Разве оно однозначно, прямолинейно, последовательно?

В индоевропейском пласте зафиксирован и противоположный «нижний» ряд ассоциирования женщины со всякой нечистью. Она этимологически связана и со злом, и с ненавистью, и с чем-то мерзким, и со словом «тьма», и с глаголом «осквернять». Все правильно: все живое и настоящее внутренне противоречиво. Историческая память не грешит одномерностью, которой в такой большой степени грешит наш ум, сводящий все к плоскостным, а не объемным моделям.

Язык культурологии назвал бы женщину типичным «перевертышем», имеющим темную и светлую стороны, ассоциирующимся с верхним, божественным, и нижним, анти-божественным началом. Вообще, двойственность, как известно, свойственна человеку как таковому, совмещающему в себе и божественное и творное начала, но применительно к нашему разговору женщина изначально опаснее мужчины – она ведь и красива, и обворожительна и владеет искусством обольщения, а мужчина, ослепленный этим ее искусством, следует своей природе и попадается в ловушку. Очевидно, поэтому инквизиция в первую очередь коснулась женщин. Важно, что эта двойственность возникла не в Средние века, представляющие женщину, в частности, как «лиру дьявола» (в Европе), а значительно раньше. Такая мыслимая исходная разнородность уходит корнями в древнейшие, так называемые близнечные мифы, трактующие мир и ситуацию как противоборство двух начал (света и тьмы, добра и зла, Каина и Авеля, Ромула и Рема и так далее). По моему мнению, именно они предопределили саму возможность переноса этой противоположности внутрь явлений и сущностей, что позволяет нам сегодня оперировать понятием «внутренней противоречивости». Разве не эта пресловутая внутренняя противоречивость роднит Еву с Настасьей Филипповной, Февронию с Аксиньей, а Елену Прекрасную с Анной Карениной?

Но вспомним наш первоначальный вопрос. О колдовстве очаровательных женщин. Как же женщины колдуют, очаровывают, привораживают?

Посмотрим вначале, что такое они умеют делать в русских сказках, ведь только из этой ранней языческой стихии может происходить представление о колдовстве и ворожбе. После сказки о Гарри Поттере все знают (вспомнили), что разговаривать с силами природы и животными умеют только волшебники или святые (к примеру Франциск Ассизский знал язык зверей). Также у ученых-волшебников имеется и оборотное зелье, превращающее их в зверей. Ярославна («Слово о полку Игореве») умеет превращаться в кукушку («Обернусь я, бедная, кукушкой, По Дунаю-речке полечу»), разговаривает с ветром, Днепром, Солнцем, провидит будущее. Сомнений нет, она – волшебница. Причем, как уже было отмечено, волшебница, оборачивающаяся в птицу, знающую, сколько кому жить. Ничуть не уступает ей и Феврония («Повесть о Петре и Февронии Муромских») – мудрая врачевательница, которая исцеляет своего первоначально хворого, хитроватого, лживого, недалекого в делах государственных мужа. Очевидно, что он человек обыкновенный, ведь именно обыкновенным людям свойственны и хворобы, и хитрость, и лживость, а вот она – явно волшебница. Она может отодвигать срок смерти, вышивая и расшивая ткани.

«В то время, когда преподобная и блаженная Феврония, нареченная Ефросинией, вышивала лики святых на воздухе для соборного храма пречистой Богородицы, преподобный и блаженный князь Петр, нареченный Давидом, послал к ней сказать:

«О сестра Ефросиния! Пришло время кончины, но жду тебя, чтобы вместе отойти к Богу». Она же ответила: «Подожди, господин, пока дошью воздух во святую церковь». Он во второй раз послал сказать: «Недолго могу ждать тебя». И в третий раз прислал сказать: «Уже умираю и не могу больше ждать!» Она же в это время заканчивала вышивание того святого воздуха: только у одного святого мантию еще не докончила, а лицо уже вышила; и остановилась, и воткнула иглу свою в воздух, и замотала вокруг нее нитку, которой вышивала. И послала сказать блаженному Петру, нареченному Давидом, что умирает вместе с ним. И, помолившись, отдали они оба святые свои души в руки Божии в двадцать пятый день месяца июня».

Сам этот мотив – чудотворной швеи – очень хорошо известен в истории представлений индоевропейцев. И его описание позволяет понять, почему шитье и вышивание, как и любое рукоделие, считается чисто женским делом на протяжении всего того времени, что люди себя помнят, а, говоря о судьбе, мы часто используем образ нити, которая может рваться, путаться и так далее. Была у славян такая богиня – Макошь (Мокошь) – богиня всей Судьбы, к имени которой многие возводят также и слово «мать» – главнейшее слово в жизни любого человека. Это старшая из богинь – прях судьбы, а также покровительница женских рукоделий; попечительствует женскому плодородию и урожайности, хозяйственности и достатку в доме. Вот почему у Пушкина «три сестрицы под окном пряли поздно вечерком…» Такие же ткачихи да вышивальщицы были у многих народов. У древних греков в прядильщицах судьбы были Мойры, у германцев пряхами судьбы «работали» Норнмы и Фригга – жена Одина, прявшая на своем Колесе, и так далее. Богини – пряхи судьбы во многих верованиях предстают по трое, в славянской мифологии ткать Пряжу Судеб Макоши помогают ее младшие сестры – богини Доля и Недоля, связующие покутными нитями человека с плодами его трудов – добрыми или злыми. Покута – то, что связывает начало и конец всякого дела, причину и следствие, делаемое и делающего, творение и творца, намерение и результат, и т. п.

Макошь также «по совместительству» – богиня плодородия, мать урожаев. Понятно, что она связана с Землей (в этом ее культ близок к культу Матери Сырой Земли) и Водой (которая здесь также выступает в роли материнской, жизнезарождающей среды). Но что для нас самое важное в данном случае – это то, что Макошь – также богиня колдовства и хозяйка перехода из этого мира в мир иной. Вот кто такая на самом деле наша Феврония! И другие героини русских народных сказок, все непременно умеющие и прясть, и ткать, и шить.

Вот общий список того, кем является Макошь:

1. Богиня всей Судьбы.

2. Великая Мать, богиня плодородия, связана с урожаем, имеет 12–13 годовых праздников (и может чествоваться каждое полнолуние).

3. Богиня магии и волшебства, жена Велеса и Хозяйка перекрестков мироздания между мирами.

4. Защитница и покровительница хозяек.

5. В нижней ипостаси является знаменитой Ягой, в этом случае можно говорить, что она мать ветров, что жизнь и смерть ей подвластны в равной мере.

6. Хозяйка Живой Природы.

Макошь – центральный персонаж древнерусского пантеона. Она была единственным женским божеством, чей идол в Киеве стоял на вершине холма рядом с кумирами Перуна и других божеств.

А что такого магического явила нам Царевна-Лягушка? Где ее такие уж особые умения?

Во-первых, она умеет перевоплощаться и этим испытывать людей.

Во-вторых, она умеет чудесно готовить.

В третьих, она умеет волшебно танцевать, да так, что у нее из одного рукава озеро разливается, а из другого выпархивают белые лебеди и плывут по нему. Да, да, те самые лебеди, что напоминают нам о Леде и Ладе.

Таковы же в магическом искусстве и Марфа-Царевна, и Царь-Девица, и Елена Премудрая, которую перехитрил-таки простой солдат, обернувшись малиновкой. Он-то тоже, видать, был волшебником, и они на страницах сказки соревновались в силе своего волшебства.

Странная вещь, вроде бы в сказке ложь, да в ней урок! Многие, очень многие из архаичных техник подсознательно практикуются и по сей день, что отчетливо видно из множества актуальных запретов и предписаний. Давайте вдумаемся, что можно, а чего не следует делать девочкам и женщинам. Какие и на что в нашей современной культуре наложены табу?

В наших школах до определенного возраста нельзя делать макияж и носить украшения. Девочке третьего или четвертого класса, если она придет с накрашенными глазами, сделают замечание, а то и вызовут в школу родителей. А почему? Потому что это слишком рано проявляет сексуальность? Уподобляет еще несозревших девочек взрослым женщинам? Но почему тогда, как правило, несколько отстающие в развитии мальчики должны на это реагировать, так сказать, получать этот сигнал о выражаемом сексуальном намерении и намерении вести сексуальную игру? Или учителя пекутся о том, что лолиты будут замечены не сверстниками, а гумбертами гумбертами? По моему убеждению, табу здесь вызвано пробуждением неосознанного древнего желания околдовывать и очаровывать раньше положенного срока. Дело не в том, что девочка красит губы, подражая маме, – ведь маме в других случаях не возбраняется подражать, а в том, что ей социум, виртуальный совет старейшин, сочинивший наши нормы и каноны и безвестно канувший в Лету, еще не скомандовал: ты – представительница высшего, а также низшего мира, способная к продолжению рода, и ты можешь начинать свой ритуал, потому что мы считаем тебя уже достойной этого!

Что современная традиция считает мерилом этой достойности? Возраст. Почему? Потому что так структурирована и иерархизирована наша общественная жизнь. В ней все измеряется цифрами.

Будучи примером стандартизованной цивилизации и находясь по этому параметру в одном ряду с европейской – «остывающей» античной – цивилизацией, то есть цивилизацией мегаполисной, мы задаем себе и другим систему измерения, выраженную через цифры. Стандарт – это и есть цифра – размеры одежды, три типа высоты потолков в жилищах, ширина улиц и проспектов, размеры лифтовых шахт, объемы автомобильных двигателей, высота подоконника. Женщина имеет право колдовать и околдовывать с 14–16 лет (обычно в это время у девочек уже есть месячные), то есть может надеть скромное колечко, проколоть себе уши, подвести глаза.

Говоря о техниках женского колдовства или того, что в наше время принято называть обворожительностью, я хочу подробнее остановиться на том, чем пользуется каждая женщина, желая произвести впечатление на мужчину, даже, не осознавая истоков и подлинного смысла своих действий. Конечно же своей красотой (о которой мы еще поговорим подробнее), а заключается эта красота вот в чем: большие глаза, подчеркнутые макияжем, густые волосы, лучше длинные, расплетенные, руки с длинными пальцами, украшенными кольцами, длинная лебединая шея. Уже многие тысячелетия является нормой подчеркивать эти черты лица, расцвечивать его, добавляя к кольцам серьги, другие украшения. При этом известно, что женщины надевают украшения на люди, предпочитая дома их снимать. Обычно украшения женщинам дарят мужчины, что, если вдуматься, по сути, является умножением ее чар, столь дорогих и ей и ему, а также подчеркивает древний обычай принесения даров божествам и высшим существам, дабы добиться их расположения. В этом смысле интересна и практика богатых женщин иметь дорогие украшения из драгоценных металлов и драгоценных камней: женщины, притянувшие тем или иным способом достойных мужчин и создавшие вместе с ними условия для процветания рода, как особые знаки успешности демонстрируют именно украшения – иначе говоря, дары, свидетельствующие о высоком искусстве волшебства и околдовывания. Именно поэтому, думается, на украшения так падки молодые любовницы, вообще ничего не намеревающиеся создавать для рода мужчины: их роль в жизни этих мужчин достигнута чистым колдовством (очаровыванием), которое должно материализоваться в инструменты этого самого колдовства.

Остановимся подробнее на атрибутах женской внешности, роднящих ее с представителями оккультных практик (шаманами, колдуньями и т. п.). Это интересно и важно, что внешность женщины до сих пор «помнит» древние ритуалы, связанные с околодовыванием и очаровыванием. С наиярчайшими языческими культами.

Конечно, в разные эпохи на Руси красились по-разному и не так как в других странах. В XVIII веке, и об этом писали путешественники, посещавшие Россию, принято было вот что (опубликовано в сборнике «Пчела» в 1784 году): «Прехитро себя украшает, приятные сандалии обувает и везжды свои ощиплет, и духами учинит, и лицо, и выю [шею] ваннами наванит [покрасит] и черности в очесах себе красит». Очевидно, что все это западные штучки, заимствованные светскими дамами. Немецкий путешественник Олеарий сетовал, что русские барышни так белятся или румянятся, что не разглядеть лица, руки и шею они разукрашивали голубой, белой и коричневой красками, сурьмили брови и ресницы, при этом делали это так: чернили светлые и белили черные брови. Известно также, что женщины боярского сословия также красили (чернили) себе зубы, причем чаще всего сажей. Последнее, скорее всего, связано с татарскими традициями: татарские женщины красили ресницы, брови, губы, румянились, красили ногти хной.

Европа привнесла в этот список свое: духи, тона для губ, мушки…

Но зачем все это делалось?

И почему подобных вещей в массе своей не делали мужчины?

Потому что именно за женщиной закреплена магия обольщения, это ее дело, миссия, если угодно.

В деле обольщения очень важно акцентировать некоторые детали внешности, которые наделены особой «нагрузкой». Это глаза, волосы, лицо как таковое, руки. Именно они задействованы в жреческих или шаманских ритуалах. Но околдовывание и соблазнение вещи разные. Соблазняют хорошенькие ножки или грудь (французское декольте), их воздействие направлено в основном на плоть, на тело мужчины, в то время как глаза, лицо, волосы, поражают не тело, а мозг и душу (лишают разума).

В память об этом, да и практического эффекта ради женщины красятся до сих пор.

Что же такое таится в глазах женщины? Почему приличные девушки еще в недавнем прошлом не должны были краситься, и считалось, что яркий макияж, в том числе размалеванные глаза и губы, уподобляет их уличным девкам? Почему уличные девки размалевывают себя?

Накрашенные глаза создают видимость больших глаз. А большие глаза, что у современных россиянок, что у древних египтянок обозначают большую силу виденья, широкую панораму обзора. Большим глазом видно больше, почти все. Всевидящая – привлекательна и притягательна. Скромная девушка не претендует на всевидение и тем более – на имитацию всевидения. Она не стремиться походить на ведунью, ведьму, прорицательницу. Она не хочет никого обманывать. Наоборот, при встрече с незнакомцем скромная девушка должна опустить глаза (конечно, не накрашенные), чтобы не показать ему своей души.

В прямом, не отведенном взгляде есть вызов, суть которого в желании воздействовать. Глядя своими «глазищами», женщина начинала и начинает обворожение, часто гипнотическое по своей природе. Вот почему прямой взгляд раньше именовали бесстыжим и накладывали на него табу. Дальше мы увидим, какую огромную роль в любовном объяснении, описанном в русской литературе, играет взгляд: он ничуть не слабее слов или поведения, ведь именно по глазам мы понимаем главное: любит или не любит, хочет или не хочет, врет или говорит правду. Недаром мы до сих пор, когда хотим распознать, правду нам говорят или ложь, просим (или приказываем): «Ну-ка, посмотри мне в глаза!»

Многие известные женщины запомнились на века именно своими глазами, как например, Клеопатра, которая, как мы знаем, пользовалась краской для век – сурьмой. Чаровница Клеопатра, длина носа которой, по меткому выражению французского философа Ларошфуко, предопределила ход европейской истории! В Индии женщины наклеивают драгоценные камни вокруг глаз, чтобы привлечь к ним внимание, как, впрочем, и современные дивы на глянцевых обложках журналов (в их случае, конечно, в ход идут блестки, а не драгоценные камни). Для увеличения глаз существует множество приемов, известных каждой женщине, но, пользуясь ими, знает ли она, что делает на самом деле?

Глаза: мы знаем множество их изображений. На египетских пирамидах, в христианских храмах, на носах лодок, на амулетах, много где еще. Глаз – это древнейший символ ясновидения и всеведения. Шаман, совершая свои ритуалы, надевает повязку на глаза или, впадая в экстаз, закатывает их. Потому что через глаза можно прочитать и его тайну. Взглядом можно убить, глазом можно сглазить. Медуза-Горгона взглядом превращала человека в камень. Во всех мировых мифологиях глаза наделены большой энергией, мощнейшей силой воздействия. В иудаизме всевидящее око – воплощение Промысла Божьего. В более архаичных традициях солнце представляется как «глаз неба» (или божества неба), а луна – как дурной глаз ночи. В шумерской мифологии неоднократно возникает образ «взгляда смерти». Именно таким взглядом был наделен бог преисподней Гадес, которого рисовали с повернутой назад головой, поскольку взгляд его считался смертельным.

Во многих языках глагол «видеть» означает также и «понимать». Слепые, физически ничего невидящие, во многих культурах наделяются высшим духовным зрением. Мы можем говорить глазами, понимать глазами. Взгляды, как жесты, образуют свой язык. Но главное, конечно, в том, что глазами мы можем видеть, понимать почти как душой, как интуицией. Глаза, их сила, так же загадочны, как и сама любовь. Ведь именно по радужной оболочке можно диагностировать состояние здоровья человека в целом и именно в глазах, по преданиям многих народов, запечатлевается, словно на фотоснимке, момент смерти человека, и т. д. и т. п.

Давайте теперь посмотрим, как русские писатели описывают взгляды, задействованные в любовном объяснении. И попробуем понять, что на самом деле влюбленные «делают глазами». У Пушкина герои глядят веселым взглядом или взглядом холодным, у Грибоедова в «Горе от ума» у героя «грозный взгляд». Реплика Софьи («Горе от ума»): «Да! грозный взгляд, и резкий тон, / И этих в вас особенностей бездна; / А над собой гроза куда не бесполезна». У Лермонтова в «Герое нашего времени» читаем: «Она мне кинула взгляд, исполненный любви и благодарности. Я привык к этим взглядам; но некогда они составляли мое блаженство». Интересно, каким образом глаза могут все это выражать? Шириной раскрытия, движением зрачка? Слова имеют значение, сопровождаются интонацией, но глаза ведь, являясь и источником информации, и воспринимающим ее органом, совершенно не производят никаких материализованных символов!

Весь контекст русского любовного объяснения толкует взгляд как орудие особой проницательности, позволяющее вскрыть скрытое.

У Гончарова в «Обломове» читаем:

– Вот именно от этого взгляда мне становится очень неловко… Где моя шляпа?..

– Отчего же неловко? – мягко спросила она, и взгляд ее потерял выражение любопытства. Он стал только добр и ласков.

– Не знаю; только мне кажется, вы этим взглядом добываете из меня все то, что не хочется, чтоб знали другие, особенно вы…

В данном случае взгляд не только средство общения, но и орудие, которым оперирует героиня. Это отмычка, ключ к тайнам героя. К каким тайнам? К тем самым, душевным.

Или еще в «Обломове»:

– Странно! – заметил он. – Вы злы, а взгляд у вас добрый. Недаром говорят, что женщинам верить нельзя: они лгут и с умыслом – языком, и без умысла – взглядом, улыбкой, румянцем, даже обмороками…

В этой цитате перечислен весь магический инструментарий женщины, о котором мы говорили ранее.

И опять в «Обломове»:

«Вы смотрите на меня, как будто говорите: мне слов не надо, я умею читать ваши взгляды».

В данном случае говорится о том, что взгляд словно плетет некий текст, который можно читать. Это широко распространенное в нашей культуре представление, недаром мы говорим «в его взгляде она прочла». В нашей культуре также есть представление о лживости слов и о подлинности взгляда, по этому признаку мы можем смело противопоставлять речь, которой человек управляет, и взгляд, которым он управлять не может и который является «зеркалом души».

У Гончарова же в «Обрыве»:

«Но это всё делается с умыслом: в каждом вашем взгляде и шаге я вижу одно – неотступное желание не давать мне покоя, посягать на каждый мой взгляд, слово, даже на мои мысли… По какому праву, позвольте вас спросить?..

Он жадным взглядом ждал объяснения».

Взгляд представляется не только органом, порождающим информацию (иногда невольно), но и органом восприятия. «Ждать взглядом» можно только, если он уподобляется слуху или вниманию как таковому.

У Тургенева в «Отцах и детях»:

«Одинцова бросила косвенный взгляд на Базарова».

Что это означает? Какой такой косвенный взгляд? Взгляд, подобный косвенной речи? Когда смотришь как бы со стороны? Тургенев расширяет представление о том, что взгляды подобны речи, он, уподобляет их действию:

«О, взгляд женщины, которая полюбила, – кто тебя опишет? Они молили, эти глаза, они доверялись, вопрошали, отдавались… Я не мог противиться их обаянию. Тонкий огонь пробежал по мне жгучими иглами; я нагнулся и приник к ее руке…»

У Толстого в «Войне и мире» глаза, взгляды уже совершенно равны словам:

«”Да, я женщина, которая может принадлежать всякому, и вам даже”, – сказал ее взгляд».

Или:

«И она, казалось, была смущена и взглядом говорила: «Что ж, вы сами виноваты».

Или еще:

«Наташа подняла на него испуганные глаза, но такое самоуверенно-нежное выражение было в его ласковом взгляде и улыбке, что она не могла, глядя на него, сказать того, что она имела сказать ему. Она опустила глаза».

Или даже так:

«Я ничего не понимаю, мне нечего говорить», – сказал ее взгляд».

Но взгляд может больше слов и действий. В ряде случаев он как бы равен целому человеку, его сути, а не отдельным его словам. Так, у Достоевского в «Преступлении и наказании» читаем:

«Взгляд его был особенно суров, и какая-то дикая решимость выражалась в нем».

Или:

«Пойдешь? Пойдешь?» – спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его за обе руки, крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом».

Или у Достоевского же в «Идиоте»:

«Сам Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд. Он оторваться не мог от Настасьи Филипповны, он упивался, он был на седьмом небе».

У Горького в «Жизни Клима Самгина» взгляд ослепляет, то есть становится сильнее зрения того, на кого он направлен:

«Она, опрокидываясь спиной на постель, сжимала уши и виски его ладонями, говорила что-то и смотрела в глаза его ослепляющим взглядом».

У Венедикта Ерофеева в «Москве – Петушках» взгляд белесый, словно выцветший, распахивает душу героини, сводя героя с ума:

«…и будет она, и будет вокзальный перрон, и этот белесый взгляд, в котором нет ни совести, ни стыда».

В самом знаменитом русском романсе «Очи черные» приводится, кажется, весь спект любовного действия очей, взгляда на судьбу героя. Вот этот текст:

Очи черные, очи страстные,

Очи жгучие и прекрасные!

Как люблю я вас, как боюсь я вас!

Знать, увидел вас я в недобрый час!

Ох, недаром вы глубины темней!

Вижу траур в вас по душе моей,

Вижу пламя в вас я победное:

Сожжено на нем сердце бедное.

Но не грустен я, не печален я,

Утешительна мне судьба моя:

Всё, что лучшего в жизни Бог дал нам,

В жертву отдал я огневым глазам!

Глаза, полные страсти, горят огнем и сжигают душу. Они вызывают и любовь и страх. Встреча с ними – опасный момент для героя, эта встреча может кончиться плохо – он может погибнуть, сгореть, утонуть, ведь темные глаза – как глубина, которая засасывает. Эти глаза губят душу, вызывая священный трепет: им этим глазам приносят в жертву лучшее, что есть.

Глаза здесь понимаются и трактуются как жертвенный огонь, не так ли? Но с жертвенным огнем связаны не только женские глаза, но и сама ее красота как таковая.

«Красота – это страшная сила», – говорила великая русская актриса Фаина Раневская в фильме «Весна» и была совершенно права. Красота, ощущение красоты, некоего целого, состоящего из отдельных деталей (глаз, волос, фигуры, голоса). Это тем более удивительно, что этой красоты объективно как бы не существует. Кто сможет доказать – это красиво, а это – нет?! И что такое эта самая «красота»? Все мы знаем, что представления о красоте весьма относительны и менялись от эпохи к эпохе.

Откуда взялось это слово в русском языке, однозначно сказать нельзя. Исследователь истории слов П. Я. Черных в своем Историко-этимологическом словаре отмечает (он рассматривает слово «краса»), что слово это известно на Руси с XI века, а старославянские слова «краса», «красота», «красити» означали украшать, а также радовать.

А вот происхождение самого слова краса (krasa) одни языковеды возводят к шведскому, древнескандинавскому и древненемецкому общему корню, означавшему «слава», а другие убедительно связывают его с литовским и латышским корнем, обозначающим «печь», а также со старославянским и древнерусским книжным «крада», обозначавшим «огонь», «жертвенник». «Значение «красота», – пишет Черных, – могло возникнуть не просто из значения «пламя», не по цвету огня, а, по-видимому, в связи с тем, что «крада» первоначально означало «жертвенный огонь».

Здесь, конечно, интересна связь слова «красота» со словом «красная», известная каждому, кто знает, почему Красная площадь именно так и называется. Красный – это один из основных цветов радуги, цвет крови, следовательно, возникающей опасности, запрета (красный свет). Эта связь добавляет и примешивает к понятию красоты очевидный оттенок опасности и запретности, как раз и отраженный средневековой европейской ментальностью.

Красота, видимость, внешность – это то, что не отражает сути, то, что нередко, как считалось в христианстве, использует дьявол в качестве приманки. За красоту (или молодость – в разных мифах по-разному) люди продавали душу дьяволу, как, впрочем, и за «славу» (знаменитый мефистофелевский сюжет, ловко поддержанный в фильме Романа Полански «Ребенок Розмари»). О бесовской природе красоты написано множество европейских трактатов прединквизиционного периода, где сама красота, то есть притягательность, привлекательность, ведущая мужчину к греху, и есть уловка, сети, плен. Попавшись в них, человек гибнет, делаясь смертным, порочным, слабым. О красоте главный спор христиан гуманистов и христиан. Гуманисты восхищаются человеческой красотой и воспевают ее, христиане, напротив, видят в ней цветок произрастающего в человеческом теле зла.

Но если вернуться к связи красы и жертвенного огня, то здесь мы обнаружим типичную для средневековых времен двусмысленность (я отношусь к числу тех, кто не разделяет традиционную периодизацию европейской истории, предполагающую четкое разделение на известные эпохи: средние века, эпоха Возрождения, классицизм и т. д. и вслед за С. С. Аверинцевым считаю, что так называемое Средневековье длилось до конца XVIII века, до века Просвещения). Эта двусмысленность заключается, как и в предыдущем случае, в некоем переворачивании позитивного в негативное, трагического в смешное и наоборот. Красота, с одной стороны, подобна жертвенному огню, с другой – она уловка греховности, надежный инструмент дьявола для погубления неокрепших душ. Связь красы с жертвенным огнем, очевидно, прослеживается и в выражениях «красный угол» или «красный уголок», где каждый хранил свои святыни: христианин – иконы, а коммунист – портрет Ленина.

В нашем сознании бытует такое представление: женщина должна быть красивой, а мужчина – умным, отважным. Почему мы противопоставляем по этому признаку мужчин и женщин? Не потому ли, что женщины соблазняют красотой, которую они «на себя наводят», а у мужчины если и есть красота, то она природная, какой бы ни была эта природа (не даром мы говорим: «Он дьявольски красив», «Он чертовски хорош», применяя эти обороты чаще в отношении мужчин, нежели женщин).

Исторически именно с женской красотой связано искушение в чистом виде. В исламе и иудаизме на красивую женщину (а не на красивого мужчину) нельзя смотреть, дотрагиваться до нее даже в дружеском рукопожатии – это ведь искушение! Мусульманки должны скрывать свою наружность, так сказать красоту, иначе они представляют для мужчины соблазн, и тот, кто искушается, будет гореть в аду.

Именно об этих свойствах красоты и говорят литературные фрагменты из русской классики, содержащие объяснение в любви. Давайте посмотрим.

Гончаров в «Обрыве» представляет красоту как некоторую силу, которая владеет человеческим счастьем. Но и несчастьем тоже. Причем из фрагмента (разговор Райского с Софьей) видно, но у красоты куда более мощная способность плодить несчастных, чем счастливых.

– Красота, какая это сила! Ах, если б мне этакую!

– Что ж бы вы сделали?

– Что бы я сделал? – повторил он, глядя на нее пристально и лукаво. – Сделал бы кого-нибудь очень счастливым…

– И наделали бы тысячу несчастных – да? Стали бы пробовать свою силу над всеми, и не было бы пощады никому…

Там же автор пишет, что красота – божественна и преклоняться перед ней естественно:

– Вы, гордый, развитой ум, «рыцарь свободы», не стыдитесь признаться…

– Что красота вызывает поклонение и что я поклоняюсь тебе: какое преступление!

О какой божественности идет речь? О той, что связана с Господом Богом? Отнюдь! Ни Он Сам, ни Адам с Евой, ни Мария Магдалина не описываются с точки зрения красоты. Когда говорят о «божественной красоте», подспудно цитируют языческий контекст, вспоминают о красоте Венеры или Психеи. Преклоняясь перед красотой (а не добротой), мы преклоняемся перед языческими (в данном случае – гуманистическими, телесными) идеалами, возможно, поэтому считаем околдованных красавицами жертвами, обреченными на погибель.

У Гончарова же (как и у многих других русских классиков) читаем в «Обрыве»:

«…Ты красота красот, всяческая красота! Ты – бездна, в которую меня влечет невольно: голова кружится, сердце замирает – хочется счастья – пожалуй, вместе с гибелью. И в гибели есть какое-то обаяние…»

Фрейд бы здесь порассуждал о связи Эроса и Танатоса. О том, что сексуальное влечение возбуждает в человеке и влечение к смерти. На мой взгляд, дело проще: лишившись под действием красоты и других женских чар разума, герой сам не ведает, что творит и о чем грезит. Он выходит за границы обыденности, адекватности, предсказуемости, здравого смысла, что и есть – трезвое виденье жизни. К смерти по доброй воле идет безумный, и безумный же по доброй воле толкает на смерть других. Когда, потеряв голову от несчастной любви, влюбленный лишает себя жизни, мы говорим «у него была мания, навязчивый бред», когда любящий убивает из ревности, мы не судим его, как полоумного, а принудительно лечим. Мы, сегодняшние люди, всё, что связано с миром магии и колдовства, относим к безумию, будучи бессильны трактовать подобного рода проявления как-то иначе.

Какие глаголы в русском языке употребляются со словом красота? Как описывается в нашей картине мира ее действие на человека?

Она сражает, ослепляет, поражает, очаровывает, одурманивает, опьяняет, вдохновляет, от красоты теряют рассудок, воспаряют. Примерно этот же набор смыслов, сочетающихся с понятием красоты, мы найдем и во многих других не только индоевропейских языках. То есть, с одной стороны, мы уподобляем красоту молнии, а с другой – зелью, тому самому, которое в сказках зовется любовным. Вот она и обнаружилась, очевидная связь красоты с жертвенным огнем и отправлением культа: и ослепление огнем, вспышки света, и пригубление специальных отваров – неотъемлемая часть многих из них, независимо от времени и места, страны и религии.

Но вернемся к тому, из чего «составляется» женская красота.

Полистаем женский журнал. О чем там написано? Об искусстве одеваться, соблазнять мужчину своим поведением, об искусстве макияжа, о драгоценностях, в этом же журнале содержатся обычно и пара «вкусненьких рецептов», и директивы по уходу за волосами и ногтями. Что с точки зрения ее колдовской силы ох, как понятно!

Женская обворожительность действительно неразрывно связана с представлением о ее волосах. Мы говорим «лохматая как ведьма». Ведьма-то почему лохматая, а не лысая, например? А Баба-Яга косматая отчего? Оттого, что в волосах – вся силушка и есть.

Красавицы должны быть пышноволосыми – именно таков канон женской привлекательности. Косички и прибранные волосы – носят скромницы, а наголо или коротко (как мужчины) стригутся либо женщины, отставившие в сторонку свою сексуальность (не колдующие), – тогда эти стрижки, вы, наверное, сами видели, скучны и однообразны, либо женщины, имитирующие мальчишескую сексуальность и притягательность, то есть порочные в конец. В этом случае это особый прием «колдовства». То есть волосы, очевидно – это не возможность свободного самовыражения, а знаковая система.

В европейской цивилизации ношение длинных волос являлось прерогативой женщин. В мужской облик короткую стрижку и бритое лицо привнесли римляне. Если длинные волосы носит мужчина, то он обозначает этим, как правило, свою необычность, неординарность, маргинальность, и чаще всего свою принадлежность в широком смысле к миру искусства, призванному генерировать особое чарующее воздействие на людей.

В чем тут дело? Поверья, связанные с волосами, практически универсальны и существуют у множества народов. Волосы традиционно считались вместилищем жизненной силы, поэтому маленьких детей не стригли до определенного возраста, пока дети не набирали крепости и силы здоровья. У славян в родовитых семьях первая стрижка волос была особым обрядом: мальчика в день «пострижин» впервые сажали на коня – теперь он достаточно силен, чтобы стать воином.

В Древней Руси носить длинные распущенные волосы считалось неприличным, потому что они символизировали беспорядочное растрачивание энергии и направленный во все стороны сексуальный призыв. Поэтому с распущенными волосами ходили, как правило, падшие женщины. Длинная коса была символом сохранения энергии для будущего мужа. После замужества косы сменялись пучками – символом концентрации энергии для чего-то одного, то есть для мужа и семьи.

Практически в каждой культуре есть свой связанный с волосами ритуал: в Древнем Египте детям оставляли пряди волос на висках или на темени (так называемый «локон юности»). В Китае маленьким мальчикам подстригали волосы так, чтобы оставалась челка – прикрывали то место, которое считали сосредоточием ума; девочкам пряди волос перевязывали красной ниткой. Знаменитый библейский герой Самсон хранил свою силу в волосах. Врагам удалось захватить его только после того, как он был острижен. В германо-скандинавской мифологии богиня Сиф была острижена коварным Локи наголо, но гномы выковали ей из золота новые волосы, которые могли расти, как настоящие.

Посмотрите на старинные картины, на внешний вид замужних женщин. Почти повсеместно они изображены с тщательно спрятанными волосами (волосы распускали только при ворожбе). Многие замужние благочестивые жены, особенно еврейки, надежно скрывают свои волосы, носят платки, шляпки или парики. Ведь в волосах – вся их сила и память. Все сказанное объясняет, почему многие народы причисляли обладательниц длинных распущенных волос к ведьмам.

Мы знаем, что волосы хранят информацию о человеке, даже если они отрезаны. Прядь волос Наполеона рассказала о многом, в том числе и о причине его смерти. По волосам, как и по ногтям восточная медицина определяет состояние здоровья всего организма в целом и каждого его органа. В волосах зашифрована информация о нас с вами, они как микрочип, флэшка хранят множество секретных сведений о человеке: открой – и прочтешь. Именно поэтому отрезанные косы до сих пор многие матери хранят в специальных шкатулках, чтобы никто не отнял силу и память у их дочерей. И еще до недавнего времени женщины, отправляя мужа в поход или на войну, клали ему локон своих волос в медальон.

В горе наши предки рвали на голове волосы. И это не мазохистский порыв. Этот жест, а потом его имитация, означали истощение себя, лишение себя силы, иммунитета по отношению к жизни.

С волосами связан целый ряд ритуалов. Считается, что, остригшись, человек снимает с себя негативную информацию, а если он еще и сжигает свои остриженные волосы, то освобождается от своего прошлого, прерывая связь с будущим. Многие представители старшего поколения еще помнят, что заплетание волос способствует разрушению злых чар, сглазов (именно поэтому на Руси, да и не только, девочкам заплетали косички).

А что сегодня?

«Мужчины любят длинные пышные волосы», – читаем мы на страницах глянцевых журналов. Сегодня, когда обольщение легло в основу рекламы ширпотреба, такая установка и правдива, и помогает продавать.

Но почему мужчины любят длинные пышные волосы? Потому ли, что подсознательно они воспринимают их обладательниц как принадлежащих к племени блудниц? Думаю, что да, и это в свою очередь будоражит их и наполняет сексуальной энергией.

Обо всем этом толкуют рекламы шампуней. «Если вы будете мыть волосы нашим шампунем, вы будете неотразимы, сексуальны, обворожительны, полны энергии и любви!» Все это отнюдь не относится к волосам на ногах или в подмышках, хотя и там тоже у женщин растут волосы. Эти волосы – рудименты звериного, дикого, грубого, их не касаются мифы, окутавшие наши головы.

Я думаю, что мифология, связанная с волосами, будет со временем только набирать силу и крепнуть. Сегодня ведь у женщин есть все средства для изменения своей внешности посредством волос. Можно скрыть свой возраст, закрасив седину. То есть краска для волос представляется в этом случае своего рода эликсиром молодости. Можно сделаться кроткой длинноволосой блондинкой, невзирая на то, что от природы вы, может быть, жгучая брюнетка. Можно остричься под мальчика. Именно от волос больше всего зависит сегодняшний облик женщины. Волосы теперь хранят не только секретные файлы, но и последнюю информацию об их обладательнице: по ним можно судить, какой она хочет казаться. Если обольстительной – рецепт известен.

Русская традиция, в том числе и литературная, помнит мифы о женских волосах, до сих пор актуальные в провинции и сельской местности. Многие поверья отражены, к примеру, в прозе деревенщиков, чутких к такого рода мифологии. Вот отрывок из повести Федора Абрамова «Пелагея», в которой любование волосами женщины приравнивается к овладению самой женщиной, то есть к получению власти над ней. Ведь, как я уже говорила, именно в волосах ее скрытая сила.

«А дороги пересеклись. Недели через полторы-две, под вечер, Пелагея полоскала белье у реки, и вдруг опять этот самый Олеша. Неизвестно даже, откуда и взялся. Как из-под земли вырос. Стоит, смотрит на нее сбоку да скалит зубы.

– Чего платок-то не снимаешь? Не холодно.

– А ты что – опять к волосам моим подбираешься? Проваливай, проваливай, покамест коромыслом не отводила! Не посмотрю, что начальник.

– Ладно тебе. Убыдет, ежели покажешь.

– А вот и убыдет. Ты небось в кино ходишь, билет покупаешь, а тут бесплатно хочешь?

– А сколько твой билет?

– Иди, иди с богом. Некогда мне с тобой лясы точить.

И в третий раз они встретились. И опять у реки, опять за полосканьем белья. И тут уж она догадалась: подкарауливал ее Олеша.

– Ну, говори, сколько твой билет стоит? – опять завел свою песню.

– Дорого! Денег у тебя не хватит.

– Хватит!

– Не хватит.

– Нет, хватит, говорю!».

О силе волос в деле обольщения мы читаем и в романе Абрамова «Дом»:

«После второй стопки Егорша сказал:

– Думаю, пекашинцы не пообидятся, запомнят приезд Суханова-Ставрова. Мы тут у Петра Житова, как говорится, дали копоти.

И вдруг прямо у нее на глазах стал охорашиваться: вынул расческу, распушил уцелевший спереди клок, одернул мятый пиджачонко, поправил в грудном кармане карандаш со светлым металлическим наконечником – всегда любил играть в начальников, – а потом уж и вовсе смешно: начал делать какие-то знаки левым глазом.

Она по первости не поняла, даже оглянулась назад, а затем догадалась: да ведь это он обольщает, завораживает ее».

К инструментам женской красоты относятся и ногти. Ногти, конечно, не имеют такой силы, как волосы, но определенные культурные коды за ними тоже числятся. Недаром древние люди наделяли ногти особенной ценностью, ведь они, так же, как и волосы, продолжают некоторое время свой рост после смерти человека.

Итак, маникюр, яркий лак на ногтях. О чем это?

Сама по себе прерогатива носить длинные ногти во многих культурах закреплялась лишь за высшей кастой и являлась знаком их особой избранности. Так было в Египте, Древней Греции, Сирии. Красить ногти могли в этих культурах лишь избранные – жрецы. И не менее избранное сословие – куртизанки. Жрецы и куртизанки опять находятся рядом – давайте возьмем это в очередной раз себе на заметку.

Известны многие колдовские ритуалы, связанные с ногтями и волосами: так, срезанные ногти человека использовались для различных заклинаний, среди которых и вызов дьявола для заключения с ним вечного союза. Это и понятно – волосы (шерсть) и ногти (когти) – звериные атрибуты, надежно ассоциированные с верховным злым существом – дьяволом или его аналогом.

Красные ногти, как и красные губы – безусловно, скрытая цитата из жреческих ритуалов. Красный цвет, как известно, символизирует цвет крови и отсылает к действиям, которые могут вызывать лишь трепет и поклонение. А также – околдовывание, очаровывание, лишение разума и воспаление воображения.

Помимо макияжа, подчеркивающего не только глаза, но и выделяющего особым образом губы, – и здесь мы может опять побаловаться толкованиями, возводя алый рот и к жреческим губам, обагренным кровью, и к виду алой раны, и к намеку на возбуждение женского полового органа (психоаналитики, торжествуйте!), – женщины еще обычно носят украшения, за которыми стоит особый исторический смысл. Смысл, опять и опять усиливающий сакральный характер женщины, соблазняющей мужчину.

Как правители и жрецы, женщины любят и носят кольца, не так ли? Те самые, которые мешают надеть перчатку, в которые забивается еда при готовке, те, которые соскальзывают с намыленной руки в сливную воронку – и хуже ничего себе представить нельзя. Но зачем кольца женщинам? Вот такой абсурдный вопрос я хочу задать. Отвечаю: кольца и другие украшения нужны женщинам отнюдь не на черный день, чтобы продать их и купить хлеба детям. Кольца и украшения – это славная женская история, обернутая золотой петлей вокруг пальца.

В Древнем Египте, Китае, у индусов, у древних греков кольцо рассматривалось как замкнутая окружность, символизирующая целостность и единство. У кольца нет ни начала, ни конца, поэтому именно оно и символизирует собой вечность и бесконечность. Женщины, таким образом, носят на пальце символ вечности и бесконечности.

Бесконечность, обернувшаяся вокруг пальца, издавна являлась символом власти. Это знак принадлежности к определенному кругу, особого положения. Владельца кольца можно рассматривать как обладателя собственной вселенной, которую он носит с собой. Потому оно служило непременным атрибутом чародеев, жрецов и королей. Известно, что у царя Соломона был магический перстень, с помощью которого он мог повелевать ангелами, демонами, всеми стихиями и духами природы. Теперь, думается, он у женщины.

Интересна трактовка кольца у алхимиков, ассоциирующих его со змеей, кусающей собственный хвост. Такое кольцо носит название Уроборос (букв. «пожирающий свой хвост» – мифологический мировой змей, обвивающий кольцом Землю, ухватив себя за хвост). Значение этого символа связано с идеей времени – ход времени сопровождается разрушением, поскольку прошлое как будто безвозвратно теряется, то есть время пожирает само себя. Во многих мировых мифологиях змей ассоциируется с циклами в жизни человека, в природе и во всей вселенной.

Сегодня кольца, как и серьги, в основном носят женщины, это вошло в стандарт женской внешности. Женщины забрали эту атрибутику у мужчин, причем забрали в недавнем прошлом – веке в XV–XVI, а окончательно начиная с века XIX. Почему так получилось? Неумолимая логика образа? Потребность одних вызывать безумную страсть, а других – ее испытывать? Общественный договор?

Обворожительный образ женщины дополняется также и ее голосом. Русалки, сводящие моряков с ума и затягивающие их в пучину, бездну – это вечный и точный сюжет, повествующий об особенных чарах женщины.

Но если в Европе мы отчетливо прослеживаем традицию мужского любовного пения (трубадуры, менестрели, минизингеры, оперные традиции, где женские арии исполняли певцы-кастраты и так далее), то в славянском мире светское пение – отчетливо женская прерогатива. Героини русских романов поют русские романсы (песни о любви), сводя своим голосом и пением мужчин с ума.

У Гончарова в «Облове» читаем:

– А я в самом деле пела тогда, как давно не пела, даже, кажется, никогда… Не просите меня петь, я не спою уже больше так… Постойте, еще одно спою… – сказала она [Ольга], и в ту же минуту лицо ее будто вспыхнуло, глаза загорелись, она опустилась на стул, сильно взяла два-три аккорда и запела.

Боже мой, что слышалось в этом пении! Надежды, неясная боязнь гроз, самые грозы, порывы счастия – всё звучало, не в песне, а в ее голосе.

Долго пела она, по временам оглядываясь к нему, детски спрашивая: «Довольно? Нет, вот еще это», – и пела опять.

Женщины перенимают мужские испанские любовные песни – романсы, распространившиеся в России в эпоху романтизма и прошедшие адаптацию через цыганскую среду. Ту самую среду, где гадают и привораживают. Это не означает, что я собираюсь отрицать очевидное – мужское светское пение или сегодняшнюю рок-культуру и авторскую песню, где именно мужское любовное пение находится в центре явления. Я говорю лишь о специфике русской традиции, выразившейся, например, в непременном обучении русских девушек пению под фортепиано и обязательное использование этого умения для обольщения потенциального жениха: «Спойте, спойте нам, Лариса Дмитриевна!» (А. Н. Островский «Бесприданница»).

На глубокие корни именно женского магического пения указывает и песнь-плач Ярославны в «Слове о полку Игореве», именно песнью она пыталась воздействовать на вражеские силы во спасение своего мужа.

Интересна трактовка голоса в народных верованиях славян. Прежде всего, голос – это атрибут «этого» мира, в противоположность «иному» миру, где царит безмолвие. Именно поэтому у нас считается неприличным громко разговаривать, смеяться, а в торжественных или ритуальных ситуациях принято говорить тихим голосом или даже шепотом. Любопытно и такое поверье: если невеста во время свадьбы охрипнет или лишится голоса, или если сорвется голос у кого-либо из поющих в церкви во время венчания, это может повлечь за собой смерть одного из новобрачных. В народной культуре голос – мощное средство воздействия, с его помощью можно навести порчу. У сербов и болгар, например, запрещалось слушать пение лазарок натощак, иначе они могли запеть домочадцев до истощения.

Само по себе пение – действие глубоко магическое. Культ и музыка, ритуал и пение связаны прочными историческими корнями. Именно поэтому сильный красивый голос – это особый дар, который высоко почитался и почитается многими народами. Люди любят пение, они очаровываются им, впадают от него в особое состояние.

Церковные песнопения позволяют Богу отчетливее услышать наши молитвы, говорят верующие. Мать, чтобы убаюкать младенца, поет ему колыбельную. Сирены и русалки именно через пение лишали моряков разума и увлекали их в гибельные пучины. Пение – особый инструмент, в том числе и в деле любовного соблазнения. К примеру, Лариса из «Бесприданницы» совершает грехопадение именно тогда, когда берет гитару и начинает петь, поскольку именно в этом момент она подтверждает и свое намерение – соблазнить, околдовать Паратова, или – как больше нравится – посылает ему сигнал, что соблазнена, околдована. Вот почему ее жених так противится этому пению:

Паратов (Ларисе). Позвольте, Лариса Дмитриевна, попросить вас осчастливить нас! Спойте нам какой-нибудь романс или песенку! Я вас целый год не слыхал, да, вероятно, и не услышу уж более.

Кнуров. Позвольте и мне повторить ту же просьбу!

Карандышев. Нельзя, господа, нельзя, Лариса Дмитриевна не станет петь.

Паратов. Да почем ты знаешь, что не станет? А может быть, и станет.

Лариса. Извините, господа, я и не расположена сегодня, и не в голосе.

Кнуров. Что-нибудь, что вам угодно!

Карандышев. Уж коли я говорю, что не станет, так не станет.

Паратов. А вот посмотрим. Мы попросим хорошенько, на колени станем.

Вожеватов. Это я сейчас, я человек гибкий.

Карандышев. Нет, нет, и не просите, нельзя; я запрещаю.

Отудалова. Что вы! Запрещайте тогда, когда будете иметь право, а теперьсеще погодите запрещать, рано.

Карандышев. Нет, нет! Я положительно запрещаю.

Лариса. Вы запрещаете? Так я буду петь, господа!

Но и без всякого пения женщина знает, что звук ее голоса оказывает воздействие на мужчину, она старается говорить нараспев, очаровывая самим звучанием того, что она говорит.

Очевидно, что воздействие через пение, воздействие голосом и его тембром сейчас уже отнюдь не женская прерогатива. Молодые юноши поют девушкам под гитару нехитрые лирические песни про любовь, добиваясь их расположения и завоевывая из сердца. Охота на партнера, конечно, дело представителей обоих полов. И магические тактики, первоначально, по моему убеждению, применяемые преимущественно женщинами, стали теперь с легкостью применяться представителями и противоположного пола мощно развившими гейскую культуру, для которых женские техники соблазнения, как и женским варианты судьбы, кажутся очень привлекательными.

Музыка, пение – конечно, целый огромный мир. И в нем песни о любви занимают центральную, если не главную часть. И нет здесь особой разницы между «Yesterday» Битлз, арией Ленского или «Ave Maria».

Однако не духом единым жив человек.

Внешние атрибуты сакральности у женщины, конечно, подкрепляются и ее особыми функциями, которые исконно были присущи ей в нашей культуре. Я не говорю о деторождении, это слишком очевидная вещь. Но есть и более тонкие нюансы в ее традиционных занятиях.

Как мы знаем, Феврония была великой врачевательницей, а Царевна-Лягушка сумела испечь царю невиданный хлеб. Так у нас принято и по сей день: женщина должна хорошо готовить и уметь лечить всю семью. Здесь проявляется в полный рост наша национальная специфика: к примеру, у европейцев, в частности у французов, и врачевание и кулинария были и остаются почетным мужским делом.

Конечно, на Руси знахарством и врачеванием занимались и мужчины, однако славянские шептухи, повивальные бабки и травницы, заговаривательницы ран были в большой чести. Так, до сих пор широко известна первая русская женщина-врачевательница Мстиславна (возможно в крещении Евпраксия), дочь Великого князя Киевского Мстислава Владимировича и внучка Владимира Мономаха, прозванная Добродеей.

Тот факт, что традиционно еду в семье готовит женщина, можно объяснить по-разному, например, традиционным распределением функций между мужчиной-добытчиком и женщиной – хранительницей очага. Но культурный стереотип – поразить мужчину кулинарным искусством, пригласить и попотчевать так, чтобы он «ел урча» – это особенность наша, идущая от наших корней. Да и какой русский мужчина простит жене кулинарное невежество?

В Европе же едят в кафе, а холодильник может быть пуст. Женщина и еда у французов, англичан, испанцев, немцев, американцев никак не связаны. Там смело покупают в магазине полуфабрикаты и потчуют ими всю семью. Русский дом должен быть хлебосольным и исторически хозяйством в нем заправляла хозяйка. Именно ей легендарная Елена Молоховец адресует все свои советы по устройству трапезы, а не нанятым на английский манер «домашним распорядительницам». Мы привыкли получать еду из рук женщины, матери, бабушки, но почему у нас так принято?

Возможно, здесь можно проследить связь с древними ритуалами привораживания, распространенными у восточных славян, связанными с пищей и питьем. Женщины, приготавливая пищу, колдовали над ней, примешивая в нее разные приворотные снадобья. Мы и по сей день говорим: «Что ты там колдуешь на кухне?» или «Что ты там колдуешь над пирогом?», имея в виду особое старание и искусство, с которыми женщина относится к приготовлению еды. Мы считаем, что через еду получаем дома любовь и заботу, здоровье и силу. Помимо этого есть и еще один аспект, не утративший своей актуальности: всякое приготовление и совместное принятие пищи – действие сакральное. Эта совместность и обозначает целостность собравшихся за столом. Преломить с кем-то хлеб, собрать друзей и близких на пышное застолье означает не что иное, как собрать всех в круг, сделать это сообщество замкнутым кругом своей семьи в широком смысле слова. Разделение еды – по сути породнение, и женщина, которая эту еду готовит (распределяет часто мужчина) – в самом основании этого породнения, не только физически, но и ритуально.

Мы как носители культуры идентифицируемся через наше отношение к еде. Наша хлебосольность и стремление сразу накормить случайно зашедшего в любое время гостя – не только рудимент отношения к путнику в огромной холодной стране, но и остаток старого общинного ритуала: разделить хлеб, что Бог послал, – ни что иное, как подчеркивание родственности, предложение родственности, осуществляющее через совместную еду. Отсюда же наш протест против одиночного принятия пищи в семье («Ты что, даже не сядешь со мной?»). На рациональном уровне не понять, почему утоляющий голод хочет компании, но по сути понятно – без компании нарушается ритуал обозначения родства.

Уже в русских сказках мы видим особую роль еды – даже Баба-Яга должна вначале покормить да напоить героя, прежде, чем его расспрашивать. Еды же касается и второе испытание, которому царь подвергает своих невесток в сказке о Царевне-Лягушке: надобно испечь для него хлеб.

В классической русской литературе связь женщины и еды теряется, в первую очередь, потому, что в бытописании, как и в самом быту, начинает преобладать европейский канон. Царство еды мы обнаруживаем лишь у Н. В. Гоголя и Н. С. Лескова, но с любовной темой и в одном, ни в другом случае соотнести это невозможно. В любовных признаниях, которые служат пищей для этих наших рассуждений, конечно, «плюшками не балуются». Но сам наш быт, где женщина по-прежнему кормит и поит, укрепляет нас в мысли, что сакрализация женщины по-прежнему присутствует в нашей культуре. Да и понятие (выражение) Родина-мать существует только у славянского мира, напоминая о том, как многосложно мы мыслим женский образ. Эта многосложность женского образа, и связанного с ним умения околдовывать и очаровывать, возможно, отчасти объясняет, почему в России не было инквизиции. Не считали их ведьмами, не порицали магические практики, которые имели сакральные корни.

Как это нам ни покажется странным, еще со времен Древней Руси любовь как мотив для создания семейных уз почиталась и уважалась. В других культурах, близких и далеких, это было совсем не так. Сам по себе образ женщин Древней Руси неоднократно описывался, и сейчас уже ни для кого не секрет, сколь масштабны были личности древнерусских женщин и сколь существенную роль играли их особенные способности в жизни окружающих. Не исключено, что именно благодаря этому факту в нашей культуре столь высоко ценятся эмоциональность и иррациональность, воплощенные, как мы увидим дальше, в самом нашем понятии любви, безусловно, понятийно развитом женщиной.

Удивительным образом все описанное здесь напрямую отразилось в любовной риторике, которая в изобилии представлена в русской литературе, начиная с XIX века. Наблюдая за любовными признаниями и вычленяя из них смысловые стереотипы, мы увидим, как мужчины и женщины апеллируют именно к этим древним, уже очевидно не проявляющимся стереотипам.

Русская культура удивительно сохраняет древности. Несмотря на то, что наша культура любовного объяснения, произносимого текста, какие-то внешние атрибуты, как и сама форма романа, во многом были заимствованы из европейской, в частности французской, культуры, вся ритуальность, содержательная логика в ней остались русские. Да и героини в русской литературе, хоть в большинстве своем и говорят по-французски, представляют собой глубинно-русские типы. Было бы немыслимо представить себе в центре русского любовного объяснения европейский или азиатский ход разговора. Разве что в «Герое нашего времени» Лермонтова, где Бэла активно участвует в сцене объяснения своим красноречивым и принятым в ее культуре молчанием.

Все героини больших русских романов – подлинные наследницы Ярославны, Елены Премудрой и Василисы Прекрасной, если что и изменившие, то только внешность и немногие несущественные для любовного дела навыки и внешние атрибуты своей, совершенно не связанной с любовью, семьей и браком жизни.

Женская магия – явление универсальное. Другое дело – как эта магия практикуется и как относится к ней официальная принятая этика той или иной страны. Посмотрите, как называются известнейшие французские духи – «Черная магия» (Magie noire), «Яд» (Poison), «Опиум» (Opium), «Душевное смятение» (Turbulence) и так далее. Вся женская косметика может быть смело подведена под знаменитую фразу, которую в рекламе произносят звездные кинодивы: «Ведь я этого достойна». В глянце косметику давно приравняли к «красоте» и сделали просто рубрикой, которая так и называется. То есть красота стала индустрией, помогающей женщине «добиться своего». Миф превратился в маркетинг. Так часто бывает. Маркетинг, двигающий торговлю в мегаполисах, сплошь опирается на старые мифы, смешивая их и порождая новые. Один из них был блестяще подмечен французским социологом и философом Жаном Бодрийаром в книге «Общество потребления». У нас принято считать, пишет он, что потребление является решением всех проблем. Потреби – и все решится само собой. Глянцевая идеология стоит на этом же: сексуальность и успешность – это одно и тоже. Купи себе аксессуары чародейки – и тебе будет принадлежать весь мир. С этим не поспоришь, волшебникам и волшебницам принадлежит весь мир, поэтому они и волшебники. Но остальные могут легко казаться ими, приобретя себе внешность волшебницы. Камни, украшения, косметика, средства для ухода за волосами, одежда – всё помогает обрести «ритуальный раскрас». И это обязательно сработает, потому что выверено веками.

Миф о красоте, сначала античный, потом ренессансный, превратился в миф о beauty, зародившийся в шестидесятые годы прошлого столетия, когда было объявлено во весь голос, что женщина – человек с большой буквы и главное – отменный покупатель. Эмансипирующая волна внесла иные стандарты, и если первая волна эмансипации, шедшая от революций (во Франции – Великой Французской, в России – от революции 1917 года) просто уравняла социальные права женщины и мужчины (избирать и избираться, одинаково стоить для работодателя), то вторая эмансипирующая волна 1960-х годов (после французской революции 1968 года) открыла путь сексуальной свободе и окончательно узаконила иной женский этикет, суть которого в соблазнении, а не в аристократической скромности. В обиход через моду, которая стала массовой, вошли совершенно иные стереотипы, как раз выставляющие напоказ ритуально-шаманскую архаику – татуаж, пирсинг, очень яркий фантастический макияж, обнаженное тело – все то, что еще вчера в приличных семьях считалось бы неприличным.

Российские реалии, конечно, иные. Женщина, прошедшая через обращение «Товарищ!», вкушает плоды свободы самовыражения только последние двадцать с небольшим лет. Но общность здесь в том, что и тот, и другой этикет сегодня – это зона, предопределенная и традицией, и маркетингом, обожествившими то, что уже и так было сакральным – женские техники соблазнения.

До чего же маркетинг «красоты» точно идет за женской природой. Околдовывать, очаровывать, прельщать через женщину должны надетые на ней вещи: женщины инстинктивно тянутся к тому, что увеличивает их «силу», мужчины интуитивно следуют заложенному в них веками умению воспринимать все, что цитирует ритуал. И то, и другое увеличивает продажи вещей, в которых, как теперь широко известно, куда важнее их внешний вид, а не качество, ибо суть женской одежды, превратившейся в огромный сегмент современной индустрии, не в том, чтобы служить долго или быть комфортной в носке, а в том, чтобы обольщать. Это очевидный ответ на вопрос, почему сверхмодные вещи, сделанные из низкокачественных материалов, дорого стоят: они поддерживают ритуал, а не служат обыденным целям.

Действующие лица любовного объяснения: маменька, письмо, отъезд и др

Женщина колдует и очаровывает, утверждаем мы.

Герой очарован и начинает признаваться и объясняться в любви.

Или иногда – так уж у нас русских случается, околдованному герою начинает объясняться в любви героиня. Как это у них происходит? С чего все начинается? И в истории и в жизни?

С бедной Лизы Карамзина? С ах, ах, ах, меня обманули? С несколько бутафорских признаний, с фразы Эраста «Милая Лиза! Милая Лиза! Я люблю тебя»? А потом – суп с котом?

Коль скоро мы держимся литературы как квинтэссенции нашей культуры, то да. Но нет сомнения, что любовные речи произносились и раньше, и что элита на французский и английский манер изъяснялась весьма развито и цветисто. В те времена, похоже, только элита, а не все подряд, как теперь, вооруженные алгоритмами из школьного курса литературы. Пролился ли элитарный словесный поток в литературу на условных Лизу и Эраста? Конечно да, учитывая тот факт, что литература, до включения ее в школьную программу, была востребована в первую очередь элитой. Но мы не считали бы эту литературу великой, если бы она была эпигонской. Если бы в логике поведения героев не просматривалось извечное «Любовь – не волос, быстро не вырвешь», или «Сердцем не приманишь, так за уши не притянешь», или «Насильно мил не будешь», или «Чему не гореть, того не зажечь». Европейская физика смешалась в классическом объяснении с русской метафизикой, представив вполне жизнеспособный, живой портрет любовных речей.

Первый образчик русско-европейской любовной риторики, задавшей на долгие века (вплоть до 1917 года) стандарт любовного образа мысли, принадлежит перу Екатерины II. Вот несколько фрагментов из ее личной переписки с Григорием Потемкиным:

Екатерина II – Г. А. Потемкину

[После 21 февраля 1774]

Я, ласкаясь к тебе по сю пору много, тем ни на единую черту не предуспела ни в чем. Принуждать к ласке никого неможно, вынуждать непристойно, притворяться – подлых душ свойство. Изволь вести себя таким образом, чтоб я была тобою довольна. Ты знаешь мой нрав и мое сердце, ты ведаешь хорошие и дурные свойства, ты умен, тебе самому предоставляю избрать приличное по тому поведение. Напрасно мучи[шь]ся, напрасно терзае[шь]ся. Един здравый рассудок тебя выведет из безпокойного сего положения; без ни крайности здоровье свое надседаешь понапрасно.

Екатерина II – Г. А. Потемкину

[После 19 марта 1774]

Нет, Гришенька, статься не может, чтоб я переменилась к тебе.

Отдавай сам себе справедливость: после тебя можно ли кого любить. Я думаю, что тебе подобного нету и на всех плевать. Напрасно ветренная баба меня по себе судит. Как бы то ни было, но сердце мое постоянно. И еще более тебе скажу: я перемену всякую не люблю. Quand Vous me connaitres plus, Vous m'estimeres, car je Vous jure que je suis estimable. Je suis extremement veridique, j'aime la verite, je hais le changement, j'ai horriblement souffert pendant deux ans, je me suis brule les doigts, je ne reviendrai plus, je suis parfaitement bien: mon coeur, mon esprit et ma vanite sont egalement contents avec Vous, que pourrai-je souhaiter de mieux, je suis parfaitement contente; si Vous continuees a avoir l'esprit alarme sur des propos de commer, saves Vous ce que je ferai? Je m'enfermerai dans ma chambre et je ne verrai personne excepte Vous, je suis dans le besoin prendre des partie extremes et je Vous aime su-dela de moi meme{Когда вы лучше узнаете меня, вы будете уважать меня, ибо, клянусь вам, что я достойна уважения. Я чрезвычайно правдива, люблю правду, ненавижу перемены, я ужасно страдала в течение двух лет, обожгла себе пальцы, я к этому больше не вернусь. Сейчас мне вполне хорошо: мое сердце, мой ум и мое тщеславие одинаково довольны вами. Чего мне желать лучшего? Я вполне довольна. Если же вы будете продолжать тревожиться сплетнями кумушек, то знаете, что я сделаю? Я запрусь в своей комнате и не буду видеть никого, кроме вас. Если нужно, я смогу принять чрезвычайные меры и люблю вас больше самой себя (фр.).}

Посмотрите, что стоит «за кадром» любовного объяснения Екатерины II.

Она считает что:

1. Предмет любви – уникален.

2. Настоящая любовь и правда стоят в одном ряду.

3. Сомнения в любви доставляют муку.

4. На любви можно обжечься, она опасна, ведь пламя страсти сжигает дотла (метафора огня для обозначения любви и страсти, как мы видели, имеет глубокие корни и актуальна до сих пор).

5. Женщина требует уважения к себе со стороны объекта ее любви, и это уважение должно исходить из личности человека, а не его положения.

6. Предмет любви должен быть одобрен тремя «строгими судьями», живущими внутри человека (фрейдисты здесь провели бы параллель с «оно», «Я» и «супер-я»): сердцем, умом, то есть трезвой оценкой и тщеславием, то есть оценкой социума.

7. Любить по-настоящему – значит любить другого больше себя.

Многое из этого и по сей день является неотъемлемой частью любовного лексикона и представляет собой типичные суждения о любви. Хотя сам литературный контекст того времени, да и сочинения самой Екатерины II кажутся безнадежно устаревшими.

Первые узоры на ткани любовного объяснения положены Карамзиным, Пушкиным, Лермонтовым, Гончаровым, Чернышевским (только в негативном изображении), Тургеневым, Островским. В «Бедной Лизе», «Евгении Онегине» (не будем забывать, что автор обозначил жанр своего произведения как роман), «Пиковой даме», «Капитанской дочке», «Дубровском», «Демоне», «Маскараде», «Герое нашего времени», «Обыкновенной истории», «Обломове», «Обрыве», «Что делать?», «Отцах и детях», «Первой любви», «Рудине», «Дворянском Гнезде», «Накануне», «Асе», «Вешних водах», «Грозе» и «Бесприданнице». Вот «Ветхий завет» русского любовного признания. В общем, сами видите – махровая школьная программа, основа-основ наших представлений о любви, за вычетом кино, которое для этого зрителя производится в основном не про любовь, а про Гарри Поттера, конец света и Терминатора.

Этот период русской литературы, изучаемый молодым поколением на пороге полового созревания, изобилует объяснениями в любви. В этих книгах любовь обсуждают, о ней спорят, и, конечно же – герои объясняются друг с другом.

Этот начальный период простирается до Толстого и до совершеннолетия читателей. Именно перечисленные произведения обозначают исходную систему координат, полную всякой архаики, прямо или косвенно идущей след в след за русскими сказками и за индоевропейским фольклором. На первый взгляд это не очевидно, но на самом деле так и есть. Вот смотрите.

В русских сказках есть постоянные персонажи: Баба-Яга, Таинственный лес, Избушка на курьих ножках, Тридевять земель и Тридесятое царство, задачки для Ивана-Царевича и многое другое.

В русском любовном объяснении тоже есть постоянные участники действия: тень матери героини (или сама мать), отъезд, письмо, обсуждение книжных пристрастий, болезнь, браслет или прядь волос, вручаемые в конце разговора, испрашивание прощения и, на худой конец, предложение дружбы вместо любви. Все это явления разного порядка, но они непременно присутствуют. На этом этапе и как искреннее содержание и как канон.

В самом деле, героиня часто указывает на то, что вот-вот в комнату должна войти ее мать. Означает ли это, что мать всегда чувствует такие моменты и следит за дочерью, или этому есть другое объяснение? Или герой почему-то все время должен куда-то срочно уезжать и сообщает об этом своей избраннице. Современные мужчины так действуют до сих пор. Как что не заладилось – «уезжаю» («Уезжаю в Ленинград». «Как я рада!» «Как я рад!»). Все мы, наверное, отмечали, что разговор о литературе, искусстве, музыке, кино, любимых музыкантах и группах и сегодня свидетельствуют о проявлении интереса и желании заглянуть «внутрь» собеседника. Представьте себе, едете вы в поезде куда-то или летите самолетом. И завязался у вас разговор с вашим соседом или соседкой. И вдруг ваш визави спрашивает: «А что вы сейчас читаете?». Сомнений нет, разговор перешел в иную фазу: раз вас об этом спрашивают, вы вызываете интерес. В отличие от вопросов о недавнем ремонте или совершенных путешествиях.

Не изменило смысл и предложение дружбы вместо любви, нередко попросту обозначающее конец всяческих отношений. Фраза «давай останемся друзьями» способна всерьез расстроить влюбленного, не так ли?

Но что все это означает на самом деле?

Что на самом деле хочет сказать героиня объясняющемуся ей в любви герою, когда упоминает о своей матери (или бабушке), и как герой оперирует этой информацией? Посмотрим.

В «Бедной Лизе» Карамзина героиня указывает на то, что беспокойство матери – императив для девушки: «Наконец Лиза вспомнила, что мать ее может об ней беспокоиться. Надлежало расстаться».

Пушкин в «Евгении Онегине» устами Татьяны упоминает мать. Для Татьяны эти слезы стали аргументом для принятия важнейшего решения в жизни – выйти замуж не по любви:

«Меня с слезами заклинаний

Молила мать…»

Лермонтов в «Герое нашего времени» воспроизводит такую реплику героя, указывающую на высочайший авторитет матери в его глазах:

«Мой разговор с вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо; я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить».

В «Дворянском гнезде» Лиза ссылается на мать, как на большой авторитет:

– Маменьке он нравится, – продолжала Лиза, – он добрый; я ничего против него не имею.

В «Первой любви» Тургенев убедительно показывает, что именно за матерью последнее слово в «любовном деле» детей:

– Дмитрий Николаич, – начала она, – нам время терять некогда. Я пришла на пять минут. Я должна сказать вам, что матушка всё знает. Г-н Пандалевский подсмотрел нас третьего дня и рассказал ей о нашем свидании. Он всегда был шпионом у матушки. Она вчера позвала меня к себе.

– Боже мой! – воскликнул Рудин, – это ужасно… Что же сказала ваша матушка?

– Она не сердилась на меня, не бранила меня, только попеняла мне за мое легкомыслие.

– Только?

– Да, и объявила мне, что она скорее согласится видеть меня мертвою, чем вашей женою.

– Неужели она это сказала?

Островский в «Женитьбе Белугина», как и в «Бесприданнице», показывает, что замужество дочери – напрямую маменькино дело:

Полина. Ну, смотрите же. Я вам по простоте скажу. (Тихо.) У нас в доме все обман, все, все, решительно все. Вы, пожалуйста, ничему не верьте, что вам говорят. За нами ничего нет. Маменька говорит, что нас любит, а совсем не любит, только хочет поскорее с рук сбыть. Женихам в глаза льстит, а за глаза ругает. Нас заставляет притворяться. («Женитьба Белугина»)

Лариса. Зачем вы постоянно попрекаете меня этим табором? Разве мне самой такая жизнь нравилась? Мне было приказано, так нужно было маменьке; значит, волей или неволей, я должна была вести такую жизнь. («Бесприданница»)

Причем в этом отрывке мы отчетливо видим, что именно маменька решает судьбу дочери, отдает распоряжение в форме приказания, и дочь волей-неволей должна ей подчиняться.

Вот еще один пример из «Бесприданницы», свидетельствующий о том, что мать в любовных вопросах – высший арбитр и высший свидетель:

Лариса. Нет, не все равно. Вы меня увезли от жениха, маменька видела, как мы уехали – она не будет беспокоиться, как бы поздно мы ни возвратились… Она покойна, она уверена в вас, она только будет ждать нас, ждать… чтоб благословить. Я должна или приехать с вами, или совсем не являться домой.

У Гончарова в «Обыкновенной истории» мы видим, что именно у матери просят отдать в жены ее дочь:

Я был виноват тогда. Теперь буду говорить иначе, даю вам слово: вы не услышите ни одного упрека. Не отказывайте мне, может быть, в последний раз. Объяснение необходимо: ведь вы мне позволили просить у маменьки вашей руки. После того случилось много такого… что… словом – мне надо повторить вопрос. Сядьте и продолжайте играть: маменька лучше не услышит; ведь это не в первый раз…

В маменькины же функции входит следить за моралью, и грозна не только она сама, но даже и ее нематериальный образ, что очевидно из одной из реплик, приведенных у Гончарова в том же произведении:

Неприлично! – скажут строгие маменьки, – одна в саду, без матери, целуется с молодым человеком!» Что делать! неприлично, но она отвечала на поцелуй.

… Вдруг Надинька встрепенулась, минута забвения прошла.

– Что это такое? вы забылись! – вдруг сказала она и бросилась от него на несколько шагов. – Я маменьке скажу!

Александр упал с облаков.

В этом же произведении есть свидетельства того, что ссылка на маменьку может означать уход от разговора, вызванный отсутствием чувства:

– Послушайте, – сказал он таким голосом, что маска вдруг слетела с притворщицы, – оставим маменьку в стороне: сделайтесь на минуту прежней Надинькой, когда вы немножко любили меня… и отвечайте прямо: мне это нужно знать, ей-богу, нужно.

Там же есть высказывание, из которого следует, что осведомленность маменьки об объяснении меняет его статус.

– Ваша маменька знает о том, что вы мне говорите теперь здесь? – спросила она, – а? знает? говорите, да или нет?

У Островского в «Талантах и поклонниках» маменька может иногда сотрудничать с дочерью, и ее брак может быть их общим делом:

Негина. Ну, что тебе знать! Все равно тебе. Так надо, Петя. Я долго думала, мы обе с маменькой думали… Ты хороший человек, очень хороший! Все, что ты говорил, правда, все это правда; а нельзя…

Негина. Ну, вот видишь ты; значит, я глупа, значит, ничего не понимаю… А мы с маменькой так рассудили… мы поплакали, да и рассудили…

Тургенев в «Вешних водах» описывает ситуацию, в которой маменька сговаривается не с дочерью, а с претендентом, то есть она непосредственно регулирует их отношения и даже то, как проходит само объяснение:

Вы знаете, какой совет я взял на себя преподать вам, вы знаете, чего желает ваша матушка и о чем она меня просила, – но чего вы не знаете и что я обязан вам теперь сказать, – это то, что я люблю вас, люблю со всею страстью сердца, полюбившего в первый раз!

<…>

– Ваша матушка, – заговорил Санин, как только стук тяжелых ног затих, – сказала мне, что ваш отказ произведет скандал (Джемма чуть-чуть нахмурилась); что я отчасти сам подал повод к неблаговидным толкам и что… следовательно… на мне – до некоторой степени – лежала обязанность уговорить вас не отказывать вашему жениху, господину Клюберу…

И далее везде, уже в советской литературе, фигура матери, изжитая новой советской идеей семьи и брака, воскресает и воскресает как рудимент, родимое пятно:

У Грековой, в «Хозяйке гостиницы»:

– Мама, это мой жених.

Анна Савишна несказанно удивилась: господи помилуй, жених – какой-то военный, да почти пожилой… Откуда? Александр Иванович поцеловал руку будущей теще (она все прятала ее под фартук), но вообще был скован, неразговорчив.

У Крона в «Бессоннице»:

– Нет, – сказала Ольга с неожиданной суровостью. – Нет, Олег Антонович, не позову. Было время, когда я очень хотела, чтоб вы зашли ко мне, познакомились с моей мамой. Мне это было необходимо, а вам ничем не грозило. А теперь я так занята, что у меня никто не бывает.

Кто же такая на самом деле эта маменька, неизменно являющаяся в любовное объяснение не только в русской, но и в европейской классической прозе?

Очевидно, что сам по себе образ матери – это архетип. Достаточно сказать, что в большинстве языков, даже относящихся к разным языковым группам, это понятие обозначается одним и тем же словом. Вот, смотрите: mom, mommy, mum, mummy, ma, mam, mammy, maa, amaa, mata – английский и родственные ему языки; māma (妈妈/媽媽) – по-китайски, máma – по-чешски; maman – на французском и персидском языках; maadar – по дари; մայր [mɑjɹ] – по-армянски; mamma – на итальянском и исландском; mãe – по-португальски; ema – на эстонском; má или mẹ – по-вьетнамски; mam – на валлийском; eomma (엄마, IPA: ʌmma) – по-корейски; matka – по-польски, словацки; madre – по-испански, по-итальянски; matrice – по албански; matr – на санскрите; (metér, μητήρ) mitéra, μητέρα или mána, μάνα – на греческом языке.

О чем это свидетельствует? О тех самых универсалиях, которые в каком-то количестве сохранились со времен единой, пангейской цивилизации. Мать – это синоним жизни, ее источник, главный инструмент выживания. Вокруг него, этого образа, творится великое столпотворение культуры – от «Медеи» Еврипида до «Матери» Горького.

Именно поэтому мать присутствует повсеместно в религиях, культах, мифах и как следствие этого – в искусстве.

А что же в русской прозе?

Представленные выше ипостаси «маменьки» показывают, что любовное объяснение расписывалось как бы на три, а не на два голоса.

Кто же такая мать? Кто? Она управляет будущим, зная, что правильно, а что нет, ей нельзя перечить, она незримый свидетель всего происходящего, ее нельзя ослушаться, сама ее осведомленность об объяснении делает его почти что свершенным делом.

Заглянем в глубины мифологии. Архитипически мать – это начало, и именно мать отвечает за «следующее начало», которое коренится в намечающемся союзе между претендентом и его избранницей. Мать здесь подобна президенту подлинно демократической республики, отвечающему за воспроизводство власти (как правило, эта его обязанность даже записана в Конституции), то есть за появление нового президента. Круг должен замыкаться, жизнь не должна останавливаться. Поэтому голого чувства здесь мало. Союз, который должен образоваться – многомерная реальность, и его создание должно учитывать многие обстоятельства. И дело здесь не только в материализованных координатах такого союза: сословные ограничения, история отношения родов, семей и другие социо-культурные факторы. Дело здесь также и в том, что сама русская семейная традиция отводит именно матери эту роль – выдать дочь замуж, и отводит именно потому, что за всей этой ситуацией выбора спутника стоит архаичная триада любовь – брак – судьба, где эту самую всезнающую, всевидящую и всерешающую судьбу воплощает именно мать. Почему? А потому, что именно она присутствует при рождении дочери и знает «что ей на роду написано». Откуда? От сестер Суджениц, которые приходят к колыбельке новорожденного и обо всем там договариваются.

Эта материализация судьбы в образе матери никак не препятствует осуществлению высшей, регулирующей судьбы встрече героев. Героя, претендента посылает сама судьба – так часто говорит его избранница, но эта судьба скорее восходит уже не к сестрам-Судженицам, а к другой славянской мифологической истории, в которой существо Суд или Усуд, управляющее судьбой, посылает людям Сречу или Несречу (встречу или невстречу). Эта встреча и есть та самая, единственная и наиважнейшая, определяющая их судьбу.

В античной мифологии, давшей образный ряд европейской культуре, мотива суда, связанного с судьбой, нет. Материнская функция реализована в персонаже другого рода – в Фортуне, римской богине плодородия, счастья, случая и удачи. Фортуна – это, конечно, тоже мать, само ее имя произошло от латинского глагола ferre, означавшего носить, вынашивать.

И не только Фортуна. Так, во всех религиях мира существуют богини матери: Деметра в древнегреческой мифологии, Парвати – индийская богиня-мать, Венера – в древнеримской мифологии, королева Мая – буддистская богиня, мать Будды, Исида – в древнеегипетской мифология, Лада, Макошь – в славянской.

Очевидно, что европейские героини (например, из романа Джейн Остин «Гордость и предубеждения») ссылаются во время любовного объяснения совсем не на Фортуну и Венеру, а на кого-то, кого в отличие от них, следует бояться. А именно на «матриархатную» мать, правительницу, казнящую и милующую. Маменька приходит в любовное объяснение прямехонько из эпохи матриархата, сохранив, пожалуй, только в этой ситуации, свою власть и влияние на судьбу.

Все сказанное помогает понять, в чем заключалась и на что опиралась особая материнская власть, на которую девушка ссылается во время любовного объяснения. Но куда она делась сегодня? Почему современные героини больше не пугают женихов матерью, которая вот-вот должна выйти на сцену?

С моей точки зрения, в нашей стране роль родителей в жизни следующего поколения была абсолютно разрушена советским строем и в особенности годами репрессий. В Европе эта роль была разрушена иным потрясением – сексуальной (студенческой) революцией 1968 года. Чем больше свободы у любви, тем меньше власти остается у матери. Советская идеология порушила множество архаичных культов, заменив их своими, не менее глубоко укоренившимися культами. Ребенка воспитывали ясли, детский сад, школа, армия, студенческие строительные отряды, а его родители, не отрываясь от производства, строили светлое будущее. Советские идеологи отрицали такое мракобесное, с их точки зрения, понятие как судьба. Нет судьбы, есть сила воли и стремление, преодолевая трудности, двигаться вперед. У всех советских людей – одна судьба, строить коммунизм, а значит не о чем говорить трем сестрам у колыбели младенца, и родившая его мать ни какой тайне не осведомлена.

Вторым, непременно встречающимся элементом любовного объяснения является отъезд. В чем же его функция? В том, что героев постоянно куда-то зовет труба? Отнюдь нет! Уехать – это немного умереть, говорят французы. Но почему? Потому что большое видится на расстоянии, но, увидев большое, это расстояние уже невозможно сократить? И почему отъезд имеет такое особое значение в русском любовном объяснении: фраза «я завтра уезжаю» до сих пор магически воздействует на собеседника, которому, по сути, предоставляется последний шанс исправить ошибку предыдущего молчания о своих чувствах.

Давайте посмотрим, как герои пользуются предлогом отъезда и для чего:

У Лермонтова в «Герое нашего времени»:

Я виноват перед тобой и должен наказать себя; прощай, я еду – куда? почему я знаю? Авось недолго буду гоняться за пулей или ударом шашки: тогда вспомни обо мне и прости меня.

Здесь отъезд – показатель отчаянья добиться взаимности.

У Тургенева в «Отцах и детях»:

– Зачем ехать? – проговорила Одинцова, понизив голос.

Он взглянул на нее. Она закинула голову на спинку кресел и скрестила на груди руки, обнаженные до локтей. Она казалась бледней при свете одинокой лампы, завешенной вырезною бумажной сеткой. Широкое белое платье покрывало ее всю своими мягкими складками; едва виднелись кончики ее ног, тоже скрещенных.

– А зачем оставаться? – отвечал Базаров.

А здесь отъезд показывает, что решение задачи (ухаживание) зашло в тупик.

У Тургенева в «Накануне»:

– Вы, стало быть, хотели уехать, не простившись с нами?

– Да, – сурово и глухо промолвил Инсаров.

– Как? После нашего знакомства, после этих разговоров, после всего…

В данном случае, отъезд – это способ победить свое чувство.

У Тургенева в «Асе»:

– Посмотрите же, что вы наделали, – продолжал я. – Теперь вы хотите уехать…

– Да, я должна уехать, – так же тихо проговорила она, – я и попросила вас сюда для того только, чтобы проститься с вами.

– И вы думаете, – возразил я, – мне будет легко с вами расстаться?

Приведенная ссылка на отъезд – не что иное, как провокация, вызов на объяснение:

У Островского в «Бесприданнице»:

Лариса. Чего же вы хотите?

Паратов. Видеть вас, слушать вас… Я завтра уезжаю.

Лариса (опустя голову). Завтра.

Паратов. Слушать ваш очаровательный голос, забывать весь мир и мечтать только об одном блаженстве.

Что означает здесь отъезд? Попытку ускорить сближение, подталкивание в объятия.

Тургенев «Дым»:

– Извините меня, Ирина Павловна, – начал Литвинов, – я вошел без доклада… Я хотел исполнить то, что вам было угодно от меня потребовать.

Так как я сегодня уезжаю…

– Сегодня? Но вы, кажется, сказали мне, что вы хотели сперва написать письмо…

– Я послал телеграмму.

– А! вы нашли нужным поспешить. И когда вы уезжаете? В котором часу то есть?

– В семь часов вечера.

– А! в семь часов! И вы пришли проститься?

– Да, Ирина Павловна, проститься.

В данном случае отъезд и прощание свидетельствуют о чувстве, являются его знаком.

У Гончарова в «Обрыве»:

– Ну что же, поздравляю, Вера – и затем прощай!

– Куда вы?

– Я завтра рано уеду и не зайду проститься с тобой.

– Почему же?

– Ты знаешь почему: не могу же я быть равнодушен – я не дерево…

А здесь объяснение отъезда – и есть признание в любви.

Итак.

Все мы, конечно, понимаем, что предлог отъезда используется для того, чтобы добиться признания или чтобы спровоцировать на разговор о чувствах. Суть этого приема, используемого в русской литературе, вот в чем: герой (или героиня), объявляя о своем отъезде, констатирует, что дальше не может продолжаться как было. Надо разорвать временную нить, создать ощущение неотвратимости грядущей потери. Отъезд – это нож. Он рассекает связь времени, рассекает нить времени, связующую вчера и завтра. Иначе говоря, отъезд – это угроза: «если ты немедленно не ответишь на мои чувства, то ты потеряешь всякую возможность иметь мои ухаживания». Отъезд – это конец ухаживаний и попытка перевода отношений в следующую фазу. Все просто: не скажешь да, раз – и отрежу.

Отъезд является не только потерей возможности объяснения, но и, вероятнее всего, риском потери претендента как такового – российские расстояния, опасности, войны, на которые нередко собирается претендент, заставляют героиню ответить себе на главный любовный вопрос: да или нет.

Сам по себе отъезд, на который герои решаются в кризисный момент отношений (в том числе путешествие, то, что мы сегодня называем «проветриться», «получить новые впечатления»), по сути, означает открытие замкнутого места и времени действия новым обстоятельствам – то есть судьбе. За отъездом видится продолжение жизненного пути героя, и если связь с избранницей по тем или иным причинам невозможна, претендент, объявляя об отъезде, на самом деле говорит: «Раз я тебе не нужен, то я пошел дальше искать свою Судьбу. И в этой Судьбе уже нет тебя».

Таким образом, речь идет не о простой провокации, но об определении пути, того самого, который писали на лбу новорожденного Судженицы.

Собираются в дорогу влюбленные и из европейских романов. Что совсем не удивительно – ведь этот прием вполне универсален, да и отражает реалии тогдашней общей для России и Европы жизни. Поездки в имения, войны, путешествия за границу, бегство от кредиторов – все это составляло естественную часть жизни сословия, объясняющего в любви на страницах романов.

За исключением одного нюанса – отъезд в России может быть куда более драматичен, чем в Европе. На наших просторах уехать – наверняка означает затеряться, а может быть и в физическом смысле сбиться с пути. Если на европейских дорогах путешествующих поджидали в основном Робин Гуды, то в России – бездорожье, метель, болезни, шальные пули…

В русской литературе первой половины XIX века женщины, как правило, первыми начинают любовное объяснение, что, на первый взгляд, парадоксально, но и глубоко закономерно: русские героини, как и русские женщины, боятся отъезда мужчины, поскольку очень часто этот отъезд приводил к окончательной его потере: на войне ли, в объятиях ли цыганки.

Зная это, мужчина ставит перед женщиной свой отъезд как задачу. Действуй, говорит он, а не то я уйду. Путь, путешествие, следование за избранником – важнейшие понятия для русской, да и не только для русской ментальности. Говоря о пути, предстоящем отъезде, герой не только «включает» реку времени, но он расстилает просторы расстояния, через которые пройти дважды невозможно. Отъезд – это финал. Уехать и вернуться – как-то нехорошо. Это уже комедия, а не трагедия. Объявление отъезда – это угроза такого финала. Это та самая точка, которая бывает только в конце. За этим в начале XIX века стояла подлинная реальность: средняя продолжительность жизни мужчины равнялась 30 годам.

В нынешнем времени, когда расстояния условны, и у нас есть возможность за 12 часов оказаться на другом конце света и за секунду отправить куда угодно письмо, наша память хранит, тем не менее, воспоминание о тревожности отъездов. «С любимыми не расставайтесь», – любим повторять мы. Отъезд для нас как был, так и остается событием, хотя по сути дела этого события давно нет: слетать в другой город иной раз оказывается быстрее, чем доехать до другого конца большого города. Это потому, что мы по-прежнему чувствуем: отъезд «включает» судьбу. Именно поэтому «не дать уйти», не дать свернуть за угол – судьбоносное действие, и каждый или каждая, кто просто дал уйти другому, ответственен перед будущим. Отъезд, угроза отъезда – для нас по-прежнему большой аргумент.

Я уже говорила о том, что вопрос о любимой книжке или фильме – это глубоко личный вопрос. Недаром известный любовный роман Франсуазы Саган называется: «Любите ли вы Брамса?» Только причем здесь Брамс? У нас, русскоязычных, увлечение литературой, и именно романами, обнаруживает в человеке некую раздумчивость и даже сентиментальность, готовность к обсуждению «высоких материй» и проявлению чувственной стороны своей личности. Для нас слово романтический – романтические отношения, однозначно выражают отношения любовные, романтическая натура – натура, склонная в чувственным приключениям, романтические мечты – это мечты о любовной встрече и любовном союзе и так далее. Оговоримся: в данном контексте речь идет не о романтизме как художественном течении начала XIX века, породившем эгоизм и эгоцентризм героев, напрямую связанный с возросшими в эту эпоху атеистическими веяниями в общественной мысли. Мы говорим здесь именно о некогда новой литературной форме (отличной от рыцарского или плутовского романа) и новом литературном содержании, повествующем именно о любви и жизни чувств. Именно к этому широкому контексту и отсылаются герои, упоминая о книгах или обсуждая их. Говоря о конкретных книгах и персонажах, они говорят даже не столько о них самих, сколько «о всяком таком», о любовной материи, сотканной из слов переведенных книг. В этих книгах говорят о любви и проявляют ее, а ссылка на эти книги, это прикосновение к теме, тестирование собеседника: ты хочешь, можешь чувствовать чувства, или ты человек старого образца? В подавляющем большинстве приведенных отрывков герои говорят о книгах, вспоминают литературных героев, цитируют их высказывания, задают вопросы о чтении своему визави про лямур. Но почему?

Что дает героям, намеревающимся сблизиться или объясниться, упоминание литературных произведений?

У Пушкина в «Евгении Онегине»:

Сейчас отдать я рада

Всю эту ветошь маскарада,

Весь этот блеск, и шум, и чад

За полку книг, за дикий сад.

В данном контексте упоминание книг является средством отграничить прошлую подлинную жизнь от нынешней искусственной. Книги – атрибут подлинной жизни, что характеризует женщину как исконно чувственную личность. Ведь не Канта же читала Татьяна в диком саду!

А вот, что мы находим у Гончарова в «Обыкновенной истории»:

Однажды только он отчасти открыл или хотел открыть ей образ своих мыслей. Он взял со скамьи принесенную ею книгу и развернул. То был «Чайльд-Гарольд» во французском переводе. Александр покачал головой, вздохнул и молча положил книгу на место.

– Вам не нравится Байрон? Вы против Байрона? – сказала она. – Байрон такой великий поэт – и не нравится вам!

– Я ничего не говорю, а вы уж напали на меня, – отвечал он.

– Отчего же вы покачали головой?

– Так; мне жаль, что эта книга попалась вам в руки.

– Кого же жаль: книги или меня?

Александр молчал.

– Отчего же мне не читать Байрона? – спросила она.

– По двум причинам, – сказал Александр, помолчав.

Там же:

– Говорите, говорите… – сказала она с детской покорностью, – я готова слушать вас целые дни, повиноваться вам во всем…

– Мне? – сказал Александр холодно, – помилуйте! какое я имею право располагать вашей волей?.. Извините, что я позволил себе сделать замечание. Читайте что угодно… «Чайльд-Гарольд» – очень хорошая книга, Байрон – великий поэт!

– Нет, не притворяйтесь! не говорите так. Скажите, что мне читать?

Именно книга, понимаем мы из этого эпизода, и является зеркалом человека. По книге можно судить, каков он. Критикуя читаемую героиней книгу, претендент принимает роль учителя, знатока подлинного, знающего, какие книги читать и где написана истина, и через это как бы дает ему власть над «ученицей».

В этом же произведении:

Он с педантическою важностью предложил было ей несколько исторических книг, путешествий, но она сказала, что это ей и в пансионе надоело. Тогда он указал ей Вальтер-Скотта, Купера, несколько французских и английских писателей и писательниц, из русских двух или трех авторов, стараясь при этом, будто нечаянно, обнаружить свой литературный вкус и такт.

Вот так, через выбор книг, герой говорит героине «нет, я не люблю вас. Все эти чувства ничуть не трогают меня».

У Гончарова же в «Обрыве» мы находим контекст, в котором говорится, что именно через книгу осуществляется родство душ, именно через ее страницы возможен подлинный контакт:

– Я думала, ты утешишь меня. Мне так было скучно одной и страшно… – Она вздрогнула и оглянулась около себя. – Книги твои все прочла, вон они, на стуле, – прибавила она. – Когда будешь пересматривать, увидишь там мои заметки карандашом; я подчеркивала все места, где находила сходство… как ты и я… любили…

Любопытно отметить, что ссылка на книги в любовном контексте сохранилась как универсальный прием и в литературе советского периода.

У Бунина в «Митиной любви»:

В книгах и в жизни все как будто раз и навсегда условились говорить или только о какой-то почти бесплотной любви, или только о том, что называется страстью, чувственностью.

У Горького в «Жизни Клима Самгина»:

Сомова приносила романы, давала их читать Лидии, но, прочитав «Мадам Бовари», Лидия сказала сердито:

– Все, что тут верно, – гадость, а что хорошо – ложь. К «Анне Карениной» она отнеслась еще более резко:

– Тут все – лошади: и эта Анна, и Вронский, и все другие.

У Набокова в «Защите Лужина»:

Она познакомилась с ним на третий день его приезда, так, как знакомятся в старых романах или в кинематографических картинах: она роняет платок, он его поднимает, – с той только разницей, что она оказалась в роли героя.

У Пастернака в «Докторе Живаго»:

Расскажи мне побольше о муже. «Мы в книге рока на одной строке», – как говорит Шекспир.

– Откуда это?

– Из «Ромео и Джульетты».

У Рыбакова в «Детях Арбата»:

– Я не знаю, какие книги вам нужны. Зайдем ко мне, глянете.

Саша притянул ее к себе, поцеловал в мягкие губы, она закрыла глаза, он слышал, как бьется ее сердце.

У Грековой в «Хозяйке гостиницы»:

– Не возмущайтесь, погодите. Мое отношение к вам таково, что я был бы счастлив, понимаете, счастлив на вас жениться. Но этого никогда не будет. Я женат.

(«Метель» Пушкина, подумала Вера. «Я несчастнейшее создание, я женат». Гм-гм, что-то дальше будет?).

У нее же в «Свежо предание»:

Это было весной 1932 года. И той же весной Костя влюбился.

Девочку звали Вероника. Красивое имя! На небе есть созвездие Волосы Вероники – Костя читал у Фламмариона. Волосы Вероники. Он повторял эти слова и видел волосы Вероники, всегда беспокойные, крупными темно-белокурыми волнами мечущиеся вокруг лица.

У Пелевина в «Священной книге оборотня»:

«Лолиту» в наше время читали даже Лолиты.

Во всех этих отрывках упоминание книги – знак личного интереса, попытка перейти на другой уровень общения. Это объяснимо несколькими обстоятельствами. Сама по себе книга воспринималась и воспринимается как некий источник сущностного знания человека о вещах, которое, как правило, невозможно получить на собственном опыте. Таковы и Библия, и другие священные книги, и большинство учебников, а также и художественных книг. Прошлая труднодоступность книг привела к появлению в нашей культуре ощущаемого до сих пор фетишистского отношения к ним. Книгу надо беречь – внушали нам и внушаем мы, – уважать, набираться из нее ума и всяческих знаний. Именно поэтому книга – надежный посредник. Говоря о ней, ссылаясь на нее, обсуждая содержание, оценивая ее, герои говорят о себе подлинных, как бы приоткрывая свое нутро. В этом и интимность разговора о книгах. В этом и суть обращения к ним. Говоря о своем отношении к книге, мы на самом деле говорим о себе самих.

На свете существует множество книг, и то, какие книги выбираются для чтения, свидетельствует о том, какого рода поиски ведет человек: он ищет развлечения, мудрости, знаний, советов. Из книг берется вольнодумство, они, как и теперь говорят, «учат думать». Вот тут то и возникает пространство для диалога между героями: заводя разговор о чтении, герои в приведенных отрывках хотят определить, к чему стремится душа собеседника, к чему она тянется, случайно, не к любви ли? А если к любви, то как героиня или герой представляют себе эту любовь – как пламя разврата или как благочестивое родство душ?

Романы в России первой половины XIX века, а особенности переводные, были единственным письменным источником, откуда можно было почерпнуть светскую практику любовных отношений. Сам этот жанр, зародившийся во Франции, имел бурную историю развития и в изобилии присутствовал, как и роман английский, в библиотеках прототипов героев русских романов. Само упоминание имени Чайльд Гарольда, Ловеласа (Лавласа), Дон Жуана (Дон Хуана), Чарлза Грандисона или юного Вертера героиней уже зачастую может трактоваться как ее интерес к любовной теме, который она тем самым демонстрирует собеседнику.

Не случайно для обозначения любовной связи или любовных отношений мы и по сей день употребляем слово «роман». Роман означает и роман о любви, и сами любовные отношения – по очевидной смежности понятий. Так дело обстоит не только с романами, но и с искусством вообще: обсуждая любовь героини к Брамсу, герой на самом деле выясняет, а не готова ли она полюбить и его заодно?

Любовное письмо – еще один постоянный «участник» любовного объяснения. Герои бесконечно пишут друг другу письма. Татьяна – Онегину, Онегин Татьяне, Германн – Лизавете Ивановне, Ольга – Илье Ильичу Обломову, он в ответ – ей, Ирина – Литвинову, Лиза – Паншину и так далее. Пишут герои письма и разговаривают о художественных книгах вплоть до сегодняшнего дня.

Что это – простая дань эпистолярной моде? Почему, в конце концов, не сказать все устно прямо в глаза? Ведь и сегодня нередко мы прибегаем к этому архаичному трюку – пишем любовное признание на бумаге (чтобы потом было удобнее его хранить) или, на худой конец, посылаем электронное письмо, смску.

Почему? Боимся, при устном объяснении, получить в ответ болезненный удар? Глупо выглядеть? Куда денешься, если в ответ на признание объект твоих пламенных желаний по-солдатски прямо ответствует: «Да ты что милый (милая), белены объелся (объелась)?» А так, при написании письма «выглядеть» собственно никак не надо – есть факт письма и все. Письмо дошло, а ты в засаде, дома, прячешься за шпалерой. Признание устное – это, так сказать, колебание воздуха, а вот письмо со словами, которые не вырубишь топором, – непреложный факт. Слова устные не создают факта, а вот письмо, телеграмма, смска, и-мэйл его создают.

И вот это письмо, как мы видим из текста романов, отправляется с нарочным буквально в соседний дом. К факту признания, как мы сейчас сказали бы, приделываются ноги. Чувство овеществляется и материализуется. Написанное чувство начинает жить отдельно от своего обладателя. Его можно показать подруге, сохранить на долгую память, предъявить в суде.

Но чувство это не просто вздохи на лужайке. Любовное письмо – это документированное намерение, превращение чувства в предмет обсуждения. А написание письма – это, по сути, перевод события из категории мыслимого в категорию совершаемого. Видимо, так и следует понимать «чего же боле» в знаменитой строке «я вам пишу, чего же боле», ведь на самом деле, написав, Татьяна материализовала свои грезы и мысли, она запрограммировала неизбежность последствий: раз есть факт, значит, у него есть и последствия. Речь здесь идет о судьбоносных последствиях: показав свою готовность изменить собственную судьбу, Татьяна, по сути, вынудила определиться и Онегина. И только документ, только письмо обладают такой силой: мало ли что послышалось, мало что привиделось, звук длится лишь секунду, раз – и нет его, а с ним и произнесенного слова.

В «Обломове» читаем:

В самом деле, сирени вянут! – думал он. – Зачем это письмо? К чему я не спал всю ночь, писал утром? Вот теперь как стало на душе опять покойно… (он зевнул)… ужасно спать хочется. А если б письма не было, и ничего б этого не было: она бы не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И сегодня бы так же, и завтра…

Это во-первых.

Во-вторых, написать любовное письмо в то время, в начале XIX века – значит продемонстрировать владение новой культурой, почерпнутой из иностранных книг. Можешь объясниться – значит читал. Приобщенность к литературе, которая и есть роман, означает готовность к роману. Сама идея написания любовного письма, а не долговой расписки, в то время кажется нововведением, тянущим свою нить от Екатерининой просвещенности.

Вот строки из пушкинской «Пиковой дамы»:

Возвратясь домой, она побежала в свою комнату, вынула из-за перчатки письмо: оно было не запечатано. Лизавета Ивановна его прочитала. Письмо содержало в себе признание в любви: оно было нежно, почтительно и слово в слово взято из немецкого романа.

В-третьих, это и есть раскрытие, распахивание (пока что души) – интимное движение, за которое претендент вправе «презреньем наказать». Любовное письмо – это как бы первый опыт обнажения, потеря душевной невинности, это любовный акт – вот почему герои и в особенности героини непременно сообщают собеседнику, что теперь, после письма, у них появляется особое право на них, а само письмо трактуется не иначе как позор.

Классическая литература XIX века не дает нам описания никаких сцен телесной любви, описания акта обладания. Сама жизнь героев после объяснения уже, как правило, находится за пределами романа, и в этом смысле письмо как открывание одного героя перед другим – уже очевидная часть любовной игры.

Мы и по сей день так играем.

«Письмо вышло длинно, – как все любовные письма: любовники страх как болтливы», – прав был Гончаров, делая в своем «Обломове» такое обобщение.

Желая объясниться, влюбленные пишут друг другу именно письма на бумаге или специальных открытках, с изображением сердца, пронзенного амуровой стрелой. Эта привычка, цитирующая западную культурную традицию, воспроизводит теперь уже отмирающую привычку посылать вперед себя как бы своего представителя (письмо) с вестью (текст признания), дав отправителю возможность подготовиться к ответу, а заодно и процитировать весь романтический контекст прошлого, который сам по себе заряжен очень точным и правильным смыслом.

Говоря о феномене любовного письма, которое само по себе уже факт признания, трудно не вспомнить известную формулу автора книги «Понимание медиа» Маршала Макклюэна – «media is message». Это в полной мере может быть отнесено к феномену любовного письма, сформировавшегося как жанр межличностного частного общения к концу XVIII века (практика написания личных семейных писем зафиксирована с начала XVIII века). Сам формат – обращение к эпистолярной форме – уже содержит в себе элемент смыcла (признание в любви), оно становится одним из маркированных инструментов именно любовного ритуала, в рамках которого появившиеся с первой половины XIX века особые шкатулки для хранения писем (в основном у женщин) – особый штрих, как и специальные шелковые ленты для перевязывания писем, место которым не иначе как на персях, в корсетах, у самого сердца. В этих корсетах хранятся не письма, а любовные признания. И не только в корсетах… Любовные письма у нас хранят как женщины, так и мужчины, потому что за этими письмами, если в свое время они «сделали свое дело» и изменили судьбу, – определенная охранительная сила: способствовать и дальше удачному исходу трудной ситуации. Хранить любовные письма также естественно (это часть присущей нам культурной архаики), как и хранить первый зубик ребенка, отрезанную косу, прядь волос любимого человека.

Фетишизация любовных писем и практика их хранения сохранилась у нас и по сей день.

Вот как в «Романе» Сорокина пародируется эта традиция:

«Шкатулка была заперта, хоть в ней и не было замочной скважины.

– Это шкатулка моей покойной матери, – сказал он. – Смотри…

Его палец нажал на треугольник резного узора, и с мелодичным перезвоном крышка шкатулки откинулась. Внутри был футляр красного бархата, занимавший почти все пространство шкатулки. Под футляром, на дне, что-то белело.

Роман достал футляр и протянул шкатулку Татьяне:

– Возьми. Это письмо тебе.

На дне шкатулки лежал конверт.

– Мне? – робко спросила Татьяна.

– Да. В нем все написано.

Татьяна вынула конверт, перевернула и прочла надпись на нем:

«Супруге Романа Алексеевича Воспенникова».

Письма, как и отъезд, как и упоминание маменьки – общеевропейский компонент ситуации любовного объяснения. Это буквально беллетристика, вошедшая в культуру – в Европу через Ренессанс, переводы переписки античных авторов, в Россию через европейское влияние. Нужно отметить, что любовные письма в античности были повседневной практикой, и тот факт, что, скажем, девушки умели писать их, зафиксирован в ритуале празднования Луперкалия – праздника, адресованного Фавну (Луперк – одно из его прозвищ), покровителю стад, который отмечался ежегодно 15 февраля. Праздник этот праздновался так: за день до Луперкалий отмечался праздник римской богини брака, материнства и женщин Юноны и бога Пана. В этот день девушки писали любовные письма и помещали их в огромную урну, из которой мужчины по очереди тянули письма. Письмо провоцировало мужчину на ухаживание, и он начинал действовать. Античность оставила многочисленные образцы любовной переписки, авторами которой были как реальные люди, так и персонажи художественных произведений (у Овидия или Катулла, например). Они-то и взбудоражили в эпоху Возрождения умы новых гуманистов и впоследствии стали толчком для рождения великолепных образчиков эпистолярной литературы, и нелюбовной и любовной. Прекрасные примеры этого жанра есть и в русской литературе (Виктор Шкловский «Zoo, или Письма не о любви»). Эта культура прижилась и практикуется до сих пор именно потому, что за ней не выхолощенный ритуал, а действие, полное содержания и практического смысла.

Предложение дружбы вместо любви – грустный симптом, многим из нас это хорошо известно на собственном опыте. Раз предлагается дружба, значит, не будет, скорее всего, ни дружбы, ни любви. Это ведь чаще всего, так сказать, фигура речи. Но чем же, в данном случае, так плоха дружба?

Дружба отличается от любви отсутствием таинства. Дружба все же тесно связана с понятием «другой», в то время как любовь предполагает слияние в одно. Это главный смысл русского любовного признания. Слияние и есть таинство. Слияние, которое в физическом измерении порождает третье существо, воплощающее это единение. Слияние в духовном смысле, предполагающее единственность, единичность «второй половины», в то время как друзей может быть много. Из нашей практики жизни мы знаем, что предложение дружбы вместо любви, по сути, является отказом от всего того, что несет в себе эта единичность, уникальность второго. Хотя дружба сама по себе, особенно у русских, предполагает большую степень близости, даже душевное родство. Такое противопоставление дружбы и любви оформляется вместе с границами каждого из этих понятий. Связь любви и таинства исконна: нельзя дружить с Богом, строго говоря, в архаичном смысле слова, нельзя также дружить с отцом и матерью, особенно с матерью, потому что за этими отношениями стоит таинство, которому и предшествует тайна возникновения любви к мужчине, которую в нашей культуре XIX века и следовало скрывать. Сказать о своем чувстве на языке XIX века значит «открыться», открыть тайну, за которой может последовать таинство соединения двух тел и душ воедино.

Это таинство сакрально, как бы ни выглядели обряды инициации (потери невинности у юношей и у девушек) у разных народов в разные эпохи.

Открыться в дружеской приязни невозможно. Дружбу скрывают только по прагматическим, а не сакральным мотивам.

Что это за тайна, открытие которой может погубить открывшегося?

Эта тайна, на мой взгляд, заключается в начале некоей внутренней жизни в одном из героев, в которой другой уже присутствует как часть, причем как главная часть. Эта внутренняя жизнь, наполненная мыслями и фантазией, может через короткое время начать мыслиться героем именно как сама суть жизни, и именно это является стимулом, мотивом перевода внутренней жизни во внешний план – через объяснение, к взаправдашнему слиянию.

Риск того, в ком эта внутренняя жизнь, называемая любовью, уже началась, состоит в том, что другой может не найти в себе соответствия (не быть готовым к ответу) и тогда, получив отказ, признавшийся остается половинкой, а не целым, каким был до сих пор.

Эта тайна, на мой взгляд, и заключается во внутренней потере целостности, в разорванности, разрыве собственного периметра, что равно высокой уязвимости, неустойчивости, полному смятению, утрате былого равновесия, замкнутости, защищенности.

Предлагая дружбу вместо любви, герой или героиня не ставят себя в уязвимое положение, дружба ведет к приобретению новых возможностей, но не новой сущности. Вот чем объясняется реакция героев на предложение дружбы вместо любви в приведенных ниже фрагментах.

Тургенев «Отцы и дети»:

– Как хотите, – продолжала она, – а мне все-таки что-то говорит, что мы сошлись недаром, что мы будем хорошими друзьями. Я уверена, что ваша эта, как бы сказать, ваша напряженность, сдержанность исчезнет наконец?

В этом фрагменте Одинцова фактически отказывает Базарову в ответном чувстве.

Тургенев «Дым»:

Литвинов медленно взял эту руку и слабо пожал ее.

– Будемте друзьями, – шепнула Ирина.

– Друзьями, – задумчиво повторил Литвинов.

Здесь Ирина отказывается от чувств к Литвинову.

Тургенев «Первая любовь»:

Вы не хотите, чтоб я любил вас, вот что! – воскликнул я мрачно, с невольным порывом.

– Нет, любите меня – но не так, как прежде.

– Как же?

– Будемте друзьями – вот как! – Зинаида дала мне понюхать розу.

Зинаида дает понять герою, что не любит его.

Гончаров «Обрыв»:

– Но вы сами, cousin, сейчас сказали, что не надеетесь быть генералом и что всякий, просто за внимание мое, готов был… поползти куда-то… Я не требую этого, но если вы мне дадите немного…

– Дружбы? – спросил Райский.

– Да.

– Ну, так, я знал. Ох, эта дружба!

Герой свидетельствует о том, что предложение дружбы – это фактический отказ.

Дальше мы увидим, почему дружба – это в данном контексте антилюбовь. Также как и поймем, почему от любви до ненависти один шаг.

Но здесь же уместно привести рассуждение и о легком переходе любви в ненависть.

Вот прекрасный пример из лермонтовского «Героя нашего времени»:

– Итак, вы сами видите, – сказал я сколько мог твердым голосом и с принужденной усмешкой, – вы сами видите, что я не могу на вас жениться, если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо; я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь; вот все, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни имели, я ему покоряюсь… Видите ли, я перед вами низок. Не правда ли, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?

Она обернулась ко мне бледная, как мрамор, только глаза ее чудесно сверкали.

– Я вас ненавижу… – сказала она.

Я поблагодарил, поклонился почтительно и вышел.

Почему герой поблагодарит героиню за высказанную ненависть?

Или вот у Островского в «Женитьбе Белугина» реплика Елены:

Елена. Я вас возненавижу!.. Ведь все это фразы, холодные фразы. Я еще не так пала, чтобы притворяться по холодному расчету!.. Где же мне поддержка? Где же та страсть, ради которой я играю комедию? где же она… моя опора? Ведь иначе я должна презирать себя!

Или вот из современного:

Я тебя люблю,

И я тебя ненавижу!

О тебе Бога не молю,

И я тебя уже не слышу.

Почему дружба в случае любви не подходит, а ненависть естественна?

Мы привыкли считать ненависть очень сильным чувством, таким же, как и любовь, но только со знаком минус. Ненависть – эта та же страсть, она владеет человеком как бред. Этимологически слово «ненависть» связана с глаголом «видеть», ненавидеть, этимологически выражаясь, означает просто «не желать видеть». Но этот глагол развился до антонима к слову любить, и вот почему: для того чтобы выжить без того, кого любишь, нужно его изгнать из себя, прогнать, сделать так, чтобы он ушел. Он уходит и через какое-то время тот, кто любил, может забыть его, смочь без него существовать.

Вот несколько примеров.

Гончаров «Обрыв» (реплика Марфы Васильевны):

– Прочь, прочь! – повторила она, убегая снова на крыльцо, – вы опять за дерзости! А я думала, что честнее и скромнее вас нет в свете, и бабушка думала то же. А вы…

Островский, «Гроза»:

Катерина. Поди от меня! Поди прочь, окаянный человек! Ты знаешь ли: ведь мне не замолить этого греха, не замолить никогда! Ведь он камнем ляжет на душу, камнем.

Борис. Не гоните меня!

Достоевский «Идиот» (Настасья Филипповна – Аглае):

– Может быть; может быть, я и не стою его, только… только солгали вы, я думаю! Не может он меня ненавидеть, и не мог он так сказать! Я, впрочем, готова вам простить… во внимание к вашему положению… только все-таки я о вас лучше думала; думала, что вы и умнее, да и получше даже собой, ей-богу!.. Ну, возьмите же ваше сокровище… вот он, на вас глядит, опомниться не может, берите его себе, но под условием: ступайте сейчас же прочь! Сию же минуту!

На мой взгляд, сама эта практика – физически прогонять того, кого хочется выгнать из своей души – очень архаична. Она относится к тем временам, когда нужно было физически совершить то, чего хочешь достичь в ином смысле, смысле судьбы. Джеймс Фрезер, английский этнограф и историк религии, в книге «Фольклор в Ветхом Завете» приводит много таких примеров: если родители хотели, чтобы новорожденный мальчик был хорошим наездником, его, новорожденного вкладывали в распоротое брюхо только что умерщвленной лошади – чтобы он побыл в ней и через это она приняла бы его в свой мир.

В общем, как бы психологи не убеждали нас в эффективности механизма замещения одного сильного чувства другим, я все же считаю, что ненавидеть – это реализация поговорки «с глаз долой – из сердца вон».

Словарь любовного объяснения

Давайте теперь в целом взглянем на словарь любовного объяснения.

Как же говорили о любви в первой половине XIX века?

Вот эти слова: «любить», «открыться», «признаться», «наказать», «презирать», «оскорбить», «погубить», «спасти», «охранять».

Сегодня так уже не говорят. Представьте себе, что герой говорит героине: «Вы меня погубили!» Да она рассмеется ему в лицо! Что за литературщина!

Но почему? Что переменилось в любовном объяснении, в понимании любовного объяснения за последние двести-сто лет? А потому, что резко изменилась социальная оценка любовной ситуации. В тот период, о котором мы пишем, резко осуждались измены, отношения до брака, флирты (не даром и кокетство, и флирт, и даже кадреж – слова иностранного происхождения, не имеющие русского аналога. Другое дело слово «съем», оно чисто русское, но его значение, согласитесь, существенно отличается). Губили, спасали, охраняли именно тогда, когда женщина не могла, как это принято сегодня, переходить от романа к романа, от флирта к флирту. Конечно, «Опасные связи» Шодерло де Лакло были актуальны и для русского светского общества, но не для всего общества как такового! Будь это не так, «Анна Каренина» не стала бы таким важным для русского самосознания произведением.

Как еще говорили о любви? От любовного чувства дрожали, трепетали, гибли, страдали, угасали, умирали, им наслаждались, от него рыдали. Сегодня, пожалуй, в обиходе остались только страдания и наслаждения. Весь ряд слов, трактующий любовное переживание как телесную хворобу, вышел из употребления. Это связано с тем, что подобные слова годятся, на мой взгляд, лишь для описания первой любви, когда неопытный человек испытывает это чувство впервые. Жизнь в больших городах предоставляет человеку неоднократную возможность влюбляться и разлюблять (что, среди прочего, и изменило этические нормы, связанные с многократным последовательным вступлением в брак), а в этом случае, каким бы ни было чувство, известно, что оно когда-то пройдет, и дальше – кто знает – может встретиться куда более сильная любовь.

В связи с любовью тогда, в первой половине XIX века, говорили еще так: «отдать сердце, честь», «вручать судьбу», «отдаться целиком в чью-то власть». Это очень важные выражения, которые тоже передают некий утраченный ныне смысл любовного события.

Вот они, классические фразы из русского любовного объяснения.

Гончаров «Обломов» (разговор Ильи Ильича с Ольгой):

– Иногда любовь не ждет, не терпит, не рассчитывает… Женщина вся в огне, в трепете, испытывает разом муку и такие радости, каких…

– Я не знаю, какой это путь.

– Путь, где женщина жертвует всем: спокойствием, молвой, уважением и находит награду в любви… она заменяет ей все.

Лермонтов «Демон»:

Я власть у ног твоих сложил.

Твоей – любви я жду как дара.

Все приведенные глаголы, использующиеся при любовном объяснении, ясно свидетельствуют о том, что признание в любви де-факто является передачей власти над собой другому человеку, тому, кому адресовано признание. Признание, как мы уже говорили, есть, по сути, открытие тайны. Это открытие ставит открывшегося в положение низшего, зависящего, страдающего, а того, кому открылись, в позицию судьи. Признавшийся не только находится в муках, но и (рабски) лишен власти над собой, поскольку теперь его судьба находится в других руках. Приведенная схема отношений точна и по сути: власть и есть возможность распоряжаться чьей-то судьбой. Почему происходит эта передача власти? Отнюдь не потому, почему кажется. То есть не потому, что эта тайна может быть предана огласке, а это, в свою очередь, является позором (тоже непонятно почему). Дело в том, что, признавшись в своем чувстве и передав свою судьбу в руки другого, мы как бы превращаем свое будущее (это и есть судьба) в некую неопределенность, определить которое с момента признания может наш визави. Будущее и знание о нем даются только избранным (прорицателям, ясновидящим, богам и так далее), а не человеку, который живет словно с повернутой назад головой: он знает прошлое, но не знает будущего. На какой-то момент знающим это будущее является тот, к кому обращено признание. Признающийся говорит: «Мой статус таков, что я не вижу своего будущего без тебя», и от того, что ответит адресат этих слов, зависит сегодняшняя жизнь и реальное будущее признавшегося. Вот в чем корень власти: в возможности знать и отчасти (очень точечно) управлять будущим. В момент признания тот, кому признаются, равен прорицателю, ясновидящему, богу.

Эта же тема подчеркнута рядом существительных, используемых во время любовного объяснения. Весь этот ряд позволяет увидеть описанную только что архитипическую ситуацию признания.

Вот эти существительные:

Жалость – возникает к тому, кто признался, к тому, кто любит.

Стыд – стыд возникает у того, кто открыл тайну и как бы обнажил свою душу, зависимость своего будущего.

Надежда – чувство, которое испытывает открывшийся на то, что это будущее будет совместным.

Мученье – чувство того, кто ждет решения своей участи (судьбы).

Волненье – то де, что и выше.

Хранитель – если тот, кому адресовано признание и есть посланник судьбы, то он не даст признавшемуся пошатнуться и создаст с ним надежное устойчивое будущее, охранив его от опасностей, соблазнов и зла.

Клятва – то, что первоначально скрепляло военный, то есть жизненно важный союз (клятва в верности войска своему царю), и то, без чего не мыслится союз любовный, так же жизненно важный. Как и в военном деле, это – клятва в верности. Сама по себе верность, обеспечивающая моногамию, крайне важна в отношениях людей, хотя эта тема особенно не поднимается в русской литературе первой половине XIX века. Измена вызывает глубочайший аффект у той стороны, которой изменили, не потому даже, что измена обязательно создает угрозу материальной безопасности тех, кто заключил союз, а потому, что измена ведет к потере целостности союза, а в обретении целостности с другим человеком – глубокий смысл человеческой жизни.

Искуситель – псевдоспаситель, тот, кто не стремится к союзу, а стремится только к власти над другим человеком.

Честь – понятие также из воинского лексикона, этимологически слово связано со словом «честный», а также «чтить» и «потчевать» (уважать), которые восходят к древнеиндийским корням, означающим «мышление», «понимание», «намерение». Потерять честь (а именно это, по ощущению героев, и происходит во время любовного признания), с одной стороны, означает опозориться, выставить свой позор (пол: мужской и женский, исток, первопричину) напоказ, а с другой стороны, означает – показать полную потерю всякого разумения, которое и лежит в основе потери жизненного пути. Обесчестить женщину в классическом понимании означает безосновательно лишить ее невинности (невинность здесь уместное слово, восходящее к первоначальной вине Адама и Евы, узревших свой стыд), и через это лишить ее нормального алгоритма реализации ее дальнейшей судьбы.

Чувствуя любовь, мы, русские, утрачиваем ощущение собственной цельности и можем вновь обрести ее, соединившись с предметом своей любви. Здесь, в связи с потерей невинности, отмечу лишь, что неслучайно в русском языке первый опыт половых отношений связан с утратой женщиной целостности (целки), которую она вслед за этой потерей мгновенно должна обрести вместе со своим избранником. Обесчещивание и есть разрушение первоначальной целостности без предоставления нового целого, вне которого человек не полноценен, является бессильной частью, не может иметь полноценной судьбы.

Вся эта риторика складывается в целостную картину:

Блаженство возникает при обретении новой целостности.

Оскорбление (причину для скорби) получает униженный, напрасно отдавший власть над собой другому человеку.

Раб / рабыня – тот, кто признался в любви и лишился власти над собой (Лермонтов «Демон»: «Я раб твой, – я тебя люблю!»)

Тайна – новое состояние, потеря внутренней целостности.

Нежность – чувство, которое две половины будущего целого испытывают друг к другу. Нежность, притяжение, страсть, влечение – все это разновидности той тяги, которая возникает у двух половин, нашедших друг друга.

Болезнь – состояние признавшегося, самонедостаточность открывшего тайну, но не получившего ответа со стороны другой половины.

Мольба – речь, исходящая от раба, не имеющего власти.

Судьба – жизненный путь, высшая категория, связанная с любовью в русской картине мира.

Власть – возможность вершить чью-либо судьбу.

Честные намерения – намерения создать союз.

Неуважение – результат проявления слабости, всегда ассоциированной с моментом признания.

Покровительство – защита со стороны мужчины, направленная на принятую как свою половину женщину.

Чистота – это синоним непорочности. Характеристика человека, однозначно определяющего свою судьбу через выбор единственного избранника/избранницы.

Отчаянье – чувство, возникающее при осознании, что дальнейшая судьба «висит в воздухе», потому что избранник или избранница не стремятся к союзу, но вследствие признания располагают большой властью над признавшимся.

Бедная участь – то, что ждет «ополовиненное» существо.

Трепет – страх перед настоящим и будущим, перешедшими в категорию неопределенности из-за совершенного признания.

Мучения – то же, что и выше.

Рана – линия разрыва, раскола человека, утратившего целостность.

Погибель – отсутствие дальнейшей судьбы, то, что может произойти, если человек, обретший в результате признания власть, откажет в союзе и употребит свою власть во вред признавшемуся (сломает жизнь).

Страсть – острое чувство желания близости, слияния, свойственное тем, кто опознал свою вторую половину.

Грусть, печаль – состояние того, кто пока не может обрести свою вторую половину, потому что не нашел ее или потому что не уверен в правильности выбора. Эта грусть связана с осознанием своей недостаточности для целого, но сам предмет желания пока определенно отсутствует.

Оковы судьбы – связи, возникшие с «не той второй половиной», то есть с мнимой второй половиной, препятствующие подлинному союзу двух идеально подходящих друг другу людей.

Мечта – слияние со второй половиной и обретение судьбы.

Беда – отсутствие возможности, обозначенной выше.

Жертва (пожертвовать собой) – тема жертвы, часто возникающая при разговорах о любви, связана, на мой взгляд, с идеей, что дело больше входящих в нее частей. Эта древняя и очень популярная идея давно стала архитипическим суждением, часто объясняющим и механизм формирования идеи жертвенности. Исходно жертва, жертвоприношение – реалия, связанная с отправлением религиозного культа. Суть этой реалии в том, чтобы вызвать какое-либо приобретение, желаемое событие, путем утраты чего-то иного, меньшего, хотя и не менее ценного. Этот обмен совершается посредством богов и, по сути, является языческой практикой.

Откровенность – важное понятие, связанное с одним из главных глаголов, обозначающих любовное признание – открыться. Открытый и закрытый, видный и невидный, обнаженный и одетый – вот главные ряды, значимые для изучаемой ситуации. «Откровенный, – пишет Даль в своем Толковом словаре, – означает открытый, непокрытый, видимый всякому в противоположность сокровенному – сокрытому, незримому». Рядом со словом «откровенность» находится слово и понятие «откровение», имеющее отчетливо религиозный смысл. Откровение – в снисхождении замысла Господня. Откровенность в данном случае – это открытие того, что у человека на душе, на сердце, именно там, где родится и живет любовь, призванная указать на того, кто избран – на избранника или избранницу. Создать союз без откровенности невозможно. Она и есть мучительный способ выказать другому готовность к изменению судьбы. В русской культуре откровенность всегда социально одобрялась, возможно, прежде всего потому, что тот риск, который создается при откровенности, русские уважают, как, впрочем и любой риск.

Цветы – это символические растения, сопровождающие ключевые моменты в жизни человека – рождение, празднование дней рождения, любовь, большинство ритуальных действий, связанных с заключением союза между двумя людьми, важные жизненные вехи (свершения), смерть. Возникновение и поддержание обычая дарить объекту любви цветы подчеркивает принадлежность всех «любовных событий» к жизненно важному событийному сакральному пласту, отмечаемому в поколениях.

Дно бездны – синоним погибели и страдания.

Боязнь, страх – чувство, возникающее при появлении опасности или возможности появления опасности или неизвестности. При объяснении в любви страх возникает перед неизвестностью: герой не знает, какой ответ он получит.

О любви говорят всегда в категории безграничного, вечного времени: всегда – никогда. Всегда – предельное время. Никогда – предельное время другого знака. Любовное объяснение мыслит любовь (и связанную с ней жизнь) в предельном времени. «Всегда или никогда». Отсюда с очевидностью следует и уже ставшая народной формула требования при возникновении любовного чувства: «все или ничего». Такая формулировка встречается в литературных текстах рассматриваемого периода изредка, но роль ее очень важна.

Что именно хотят сказать герои литературных произведений, перебирая приведенные выше слова как четки, переплетая их как нити, желая изобразить причудливый узор? Таких стереотипических суждений в первой половине XIX века, на мой взгляд, немного, но они очень важны.

Вот эти стереотипы, зачастую до сих пор актуальные, используемые в любовном признании:

1. Любить или умереть (быть вместе или умереть; любовь стоит жизни; обладание дает счастье).

2. Холод рождает огонь (холодные влекут).

3. Разбойники, демоны, гении, герои привлекательны.

4. Страдание есть ценность (потому что обогащает, развивает, совершенствует).

При этом важно, что в этот период еще нет никакого стереотипа, обозначающего общую практическую цель влюбленных, не представляется никакой будущий план жизни, равно как и полностью отсутствует даже слабый намек на телесную составляющую любовного чувства. Речь здесь идет о скрытой, но очень важной категории.

Горести любви, или Демон, гений, герой

Итак, стереотип первый.

Любовь – это страдание, потому что до слияния – «лететь с одним крылом», «не мочь жить» без другого. Идея «не мочь жить без кого-то» не так очевидна, как кажется, поскольку за ней стоит некий миф, а не практическая потребность. Понятно, что мы не можем жить без того, кто защищает нас и кормит, в этом смысле ребенок не может жить без матери. Но мы и по сей день говорим, что не можем жить без того, кого любим, что любовь стоит жизни, дороже жизни, что за любимого тот, кто любит, готов отдать жизнь.

Посмотрите, как об этом говорят литературные герои:

«Теперь мне это непонятно, теперь думаю, что без тебя жизнь не жизнь, а грусть и скука». (Карамзин «Бедная Лиза»)

«За вас отдал бы я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки вашей было для меня упоением». (Пушкин «Дубровский»)

«Для меня любовь эта – все равно что… жизнь, а жизнь…». (Гончаров «Обломов»)

«А вы говорите, что «предвидите мое счастье впереди и готовы пожертвовать для меня всем, даже жизнью»? (Гончаров, «Обломов»)

«Может быть. По-моему, или все, или ничего. Жизнь за жизнь. Взял мою, отдай свою, и тогда уже без сожаления и без возврата. А то лучше и не надо». (Тургенев «Отцы и дети»)

«А он стоял неподвижно, он окружал своими крепкими объятиями эту молодую, отдавшуюся ему жизнь, он ощущал на груди это новое, бесконечно дорогое бремя». (Тургенев «Накануне»)

«Я пришел сюда как подсудимый и жду: что мне объявят? Смерть или жизнь? Твой ответ все решит. Только не гляди на меня такими глазами…». (Тургенев «Дым»)

«Я вас люблю, – проговорил он снова, – я готов отдать вам всю жизнь мою». (Тургенев «Дворянское гнездо»)

«Елена. Ну, вот только мне и нужно, только мне и нужно!.. А то я изнемогаю! (Шепотом.) Давно бы, Давно…

Агишин (целуя ее руки). О, целая жизнь не стоит этой минуты». (Островский «Женитьба Белугина»)

«Борис (обнимает Катерину). Жизнь моя!

Катерина. Знаешь что? Теперь мне умереть вдруг захотелось!» (Островский «Гроза»)

Но почему жизнь и любовь оказываются столь взаимосвязаны, и разрыв этой связи равносилен смерти? А потому, что, соединившись, слившись, герои начинают новую, полноценную жизнь (Демон: «И мыслит он, что жизни новой / Пришла желанная пора»), о которой они нередко говорят и о которой мы говорим по сей день. В чем новизна этой жизни? И в чем ее полноценность? В замыкании круга. Две половинки образуют целое. Поженившиеся дети становятся родителями, они меняют статус, по-новому называются, по-новому рассуждают, они иначе маркируются обществом и средой.

Можно ли продолжить старую жизнь, если случилось о-половинивание (сознание собственного пола, а затем и половое созревание, которое является, по сути, созреванием к поиску второго пола, то есть второй половины) и созрела стартовая готовность к новой жизни? Нет. Невозможность продолжения старой жизни и приводит к готовности умереть. Практической логики здесь нет, но логика целостности мифа о двух половинках, изложенного в платоновском «Пире» (диалог, посвященный вопросам любви), соблюдена идеально. Платон рассказывает историю о людях трех полов: мужчины, женщины и андрогины, последние за свою силу и дерзость по воле богов были рассечены на две половины. «И вот когда, – читаем мы у Платона, – тела были таким образом рассечены, каждая половина с вожделением устремлялась к другой своей половине, они обнимались, сплетались, страстно желая срастись, умирали от голода и бездействия, потому что ничего не желали делать порознь… Вот с таких давних пор свойственно людям любовное влечение друг к другу, которое, соединяя прежние половины, пытается сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу». То же пишет и Аристофан, излагая свою историю об андрогинах. Он говорит о том, что «любовью называется жажда целостности и стремление к ней». Какое дело нам, русскоговорящим славянам, до Платона и Аристофана?

Буквально до этих авторов нашим далеким предкам не было дела практически никакого, однако представление о том, что муж и жена – две половины одного целого, в полной мере свойственно самым архаичным пластам нашего самосознания: так, русское слово «пол» (мужской и женский), произошедшее от старославянского «полъ», является, как показывает Макс Фасмер в «Этимологическом словаре русского языка», однокоренным по отношению к слову «половина». Эта же картина наблюдается и в других славянских языках, где этот корень связан с понятиями «сторона», «половина», «разрез». Близкий, но все же чуть иной смысл стоит за словом «секс», пришедшим в наш язык из английского, а туда – из латыни. «Sexus» – первоначально означало «отделение», «рассечение», от этого же корня произошло и слово «секция», сегмент, часть целого, но никак не половина. Но смысл, что удивительно, один и у русского слова «пол», и у латинского «sexus» – линия отрыва, разделения, шрам, который притягивает то, что было когда-то отделено. Миф (или история), объясняющий сильнейшее иррациональное притяжение двух людей друг к другу, нереализация которого может привести к смерти, явно имеет общий исток, возможно, универсальный для целого ряда культур.

О нем же вспомнил и Александр Крон в своей «Бессоннице»:

«В одной старинной книге я вычитал: человек – все равно, мужчина или женщина – это только половинка какого-то более совершенного существа. Вторая половина затеряна в мире, и они всю жизнь безотчетно тянутся друг к другу и стремятся соединиться. С научной точки зрения эта концепция не выдерживает критики, но, как всякий поэтический образ, заключает в себе зернышко истины. Чем совершеннее организм, тем он избирательнее. У высших млекопитающих уже есть в зародыше «нравится» и «не нравится». У homo sapiens половое влечение сложно персонифицировано и способно далеко отрываться от своей физиологической основы. И вот сейчас, когда я пишу эти строки, в радиоле приглушенно звучит голос Марио дель Монако. Он поет арию Радамеса. Этому Радамесу почему-то позарез нужна пленная эфиопка Аида и ни к чему царевна Амнерис с ее меццо-сопрано».

Значит, жив не только этот контекст, но и текст!

Для нас, русских, любовь – страдание именно потому, что само это понятие прочно связано со всем изложенным комплексом переживаний (сюда же относится и формула «куда ты, туда и я», «умереть в один день»), с идеей мук, в которых рождается любая, в том числе и грядущая новая жизнь.

В русской литературе первой половины XIX века сама любовная перипетия в мифологизированном изложении условно могла бы выглядеть так: два человека внезапно начинают испытывать друг к другу желание слиться воедино (душой, телом, судьбой), они не понимают причин возникновения этого чувства, поскольку оно не связано ни с какими рациональными аргументами (это чувство может возникать к родственнику, к человеку другой национальности и расы). Обнаружив в себе чувство любви, люди впадают в болезненное состояние (в психологии называемое бредом, манией). Посредством разговора о чувствах в предложенных эпохой терминах они либо узнают о взаимности (то есть о том, что и другой опознал в них свою половину, и тогда, пройдя определенные ритуалы, стороны сливаются в одно), либо об отсутствии взаимности (когда вторая сторона не опознает в собеседнике своей второй половины), и тогда оставшемуся без взаимности грозят муки или даже гибель.

Из сказанного выше понятно, почему любовь таит в себе опасность гибели. Риск погибнуть от любви в том и состоит, что старая жизнь исчерпывает себя, а новая не начинается в силу того, что избранница или избранник не готовы к этому. Образовавшийся разрыв может быть смертельным и является объяснением множества самоубийств, возникающих на почве несчастной любви.

Есть известная парафраза из Пушкина: «Чем меньше женщину мы больше, тем меньше больше нам она», которая в оригинале звучит: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Она говорит о привлекательности холодности, о способности равнодушия пробуждать интерес.

Стереотип, касающийся холодности, разжигающей огонь, пламя чувства, по моему мнению, отражает некоторую психологическую, а не мифологическую реальность, зафиксированную в литературе: чувственные натуры, обнаруживая в ситуации недостаточность эмоциональных проявлений, пытаются компенсировать ее за счет своей собственной эмоциональности. Некогда придуманные критиками «лишние люди», по которым «сохли» лучшие литературные героини XIX века, были скучающими и скучными субъектами, пребывали в тоске, пресыщенности и т. д., поскольку именно этим провоцировали к себе интерес эмоционально подвижного женского пола. Пойманный на холод, как на червячка, герой обычно попадается в ловушку, может быть, даже и невольно раскинутую. В общем, у героев и героинь счет равный: холодные Онегин и Печорин вполне «стоят» одной Одинцовой, превратившей Базарова в жертву собственной холодности.

Вот этот пример из тургеневских «Отцов и детей», где оба героя пытаются «поймать друг друга на холод»:

– Вы из приличия рассматриваете картинки, Евгений Васильич, – начала она. – Вас это не занимает. Подвиньтесь-ка лучше к нам, и давайте поспоримте о чем-нибудь.

И далее:

– Да… я полагаю, что вы постоянно остаетесь на одном месте потому, что вы себя избаловали, потому, что вы очень любите комфорт, удобства, а ко всему остальному очень равнодушны.

Одинцова опять усмехнулась.

– Вы решительно не хотите верить, что я способна увлекаться? —

Базаров исподлобья взглянул на нее.

– Любопытством – пожалуй; но не иначе.

Но чем же для нас так привлекательна холодность сама по себе?

Холод и тепло. Луна и солнце. Понятие луны и солнца – это классическая бинарная мифологическая пара, при этом у некоторых народов «солнце выступает как женское начало, а луна как мужское, а у других народов – как раз наоборот». Значит, распределение не важно, важно, что за этим распределением стоит идея парности и далее – целостности.

Привлекательность грубой пылкой мужественности и женской холодности, заданная в литературе первой половины XIX века, имеет сходный исток. Пара «грубый/нежный», как и «горячий/ холодный», образуют тот самый плюс и минус, который дает ноль, то есть круглое и целое.

Но такое объяснение было бы слишком банальным. Грубость, шероховатость, неотесанность – все это эпитеты, вполне применимые к мужчине и вполне характеризующие его естественную природу. Волосы на теле, запах, который он издает (столь остро воспринимаемый женщинами), отсутствие оценки его по шкале красивый/некрасивый, свойственный мужчинам более высокий интеллект наряду с часто встречающейся более низкой, чем у женщин, образованностью и культурой (что связано с ее функцией воспитания детей и воспроизведение через это воспитание основных элементов родной культуры), привязка мужчин к более тяжелой, более грубой физической работе, их функция военных и охотников – все это ставит акцент на их физической, плотской, почти звериной натуре (далекой от эстетически полноценного Адама, например). Эта натура отрицается, ограничивается культурой первой половины XIX века, но она, тем не менее, воспринимается женщинами подсознательно, на уровне сексуального чувства.

Привлекательность грубого – это привлекательность сексуального. Это обозначение, обнажение, через грубость, инстинкта, направленного на обладание женщиной. В русской литературе первой половины XIX века этого мотива, этой темы вовсе не наблюдается. Но начинается она, по моему убеждению, именно здесь, полунамеком-полуигрой, вокруг показной грубости Дубровского, которую Маша, переводя на язык своего времени, прочитывает как благородство, свойственное «даже очень грубым натурам».

Отсюда еще один важный для современного представления стереотип о «настоящем мужике», который, сколь бы ни был «некультурен», вызывает женский интерес. На эту мужицкую эстетику, как на эстетику подлинного, опирается пролетарская традиция, противопоставившая свою культуру отношения полов «фальшивой», буржуазной.

Но любить холодных мужчин и женщин – все же изыск и все же европеизм. Русский национальный характер не знал холодности, равнодушия, а, напротив, всегда отличался горячей и широкой натурой. Любить ярких, открытых, искренних у нас считается естественным, и эти перечисленные качества, наряду с мудростью и мужественностью, входят в традиционно одобряемый культурой набор мужских достоинств.

Именно к этому типу примыкают так называемые демонические личности, тоже перенесенные в качестве персонажей на нашу почву из Европы, но укоренились они в нашем сознании лишь после того, как прошли надежную обработку национальным колоритом.

Ох, как же женщины, любят демонических личностей!

Но почему? За что? От них же столько головной боли?

Стереотип, касающийся их привлекательности, связан с целым пучков мифологических и исторически-культурных кодов, хранящихся в нашей памяти. Поэтому поэма Лермонтова «Демон», где очень точно описан этот привлекательный для любовного чувства объект, в качестве исключения и включена в настоящую книгу.

Кто такой демон? Давайте разбираться. «Демон в греческой мифологии, – говорит нам «Мифологический словарь», – обобщенное представление о некоей неопределенной и неоформленной божественной силе, злой или реже благодетельной, часто определяющий судьбу человека… Демон непосредственно воздействует на человека, готовит беду, прельщает, насылает беды, зловещие сны, направляет человека на путь, ведущий нередко к катастрофическим последствиям. Демон неожиданно вызывает ту или иную мысль. Существуют демоны рождения, демоны добра и зла, каждому человеку в жизни достается свой демон. В римской мифологии демону соответствует гений». Гений – слово, произошедшее от латинских gens, означающего «род», и gigno, означающего «рожать», «производить». В римской мифологии гений – это божество, прародитель рода, бог мужской силы, олицетворение внутренних сил и способностей мужчины. Каждый мужчина и каждый род в Древнем Риме имел своего гения, которому приносились дары. Иногда у людей, по преставлениям древних римлян, было два гения – добрый и злой (в этой связи вопрос о гении и злодействе в историческом аспекте выглядит несколько нелепо), и в этом качестве он соответствовал греческому демону. Понятно, что гении городов и политиков были особо почитаемы, что, заметим, отвлекаясь немного в сторону, делает наконец-то понятным выражение «гений нашего руководителя» или «гений нашего правителя». В раннехристианских представлениях гений только злой, впоследствии падший ангел, ниспровергнутый на землю с небес, по воле Бога, наказавшего его за бунт против себя.

Женщинам есть за что любить демонов и гениев (см. Гончаров «Обрыв»: «Искренний Дон Жуан чист и прекрасен: он гуманный, тонкий артист, тип chef-d’œuvre между человеками»). В них заключена главная мужская сила, соединенная в последние два тысячелетия еще и с образом страдальца, в чем-то приближающим его к образу пострадавшего за бунт против старых догм Христа. Итак, если разложить понятие демона на признаки, то мы получим: бог + злой или добрый + мужская сила, связанная с продолжением рода, (гений) + бунтарь-страдалец. Привлекательно, не правда ли?

Все эти качества, как правило, в полной мере присутствуют в людях искусства и в бунтарях разного типа, которых, несмотря на их нередкую нищету, неустроенность, внешнюю непривлекательность, испокон веков любят лучшие женщины.

Этот мужественный тип, как и само слово, и понятие, был заимствован из европейской культуры и, пройдя русскую обработку, на русской почве дал буйные всходы, о чем мы поговорим далее. А пока давайте прочитаем первое в русской литературе подробное описание этого мужского типа, реализованное в его речи о самом себе. Давайте обратим внимание на то, что и сегодняшние мужчины нередко прибегают к аналогичным описаниям себя и своих страданий, стремясь в ходе любовного признания вызвать у женщины ответные чувства.

Вот что говорит о себе герой, имеющий те же намерения:

Я тот, чей взор надежду губит;

Я тот, кого никто не любит;

Я бич рабов моих земных,

Я царь познанья и свободы,

Я враг небес, я зло природы,

И, видишь, – я у ног твоих!

Тебе принес я в умиленье

Молитву тихую любви,

Земное первое мученье

И слезы первые мои.

О! выслушай – из сожаленья!

Меня добру и небесам

Ты возвратить могла бы словом.

Твоей любви святым покровом

Одетый, я предстал бы там.

Как новый ангел в блеске новом;

О! только выслушай, молю,я

Я раб твой, – я тебя люблю!

Лишь только я тебя увидел —

И тайно вдруг возненавидел

Бессмертие и власть мою.

Я позавидовал невольно

Неполной радости земной;

Не жить, как ты, мне стало больно,

И страшно – розно жить с тобой.

В бескровном сердце луч нежданный

Опять затеплился живей,

И грусть на дне старинной раны

Зашевелилася, как змей.

Что без тебя мне эта вечность?

Моих владений бесконечность?

Пустые звучные слова,

Обширный храм – без божества!

В этом отрывке содержится весь «демонический» набор, ставший постоянным рефреном любовного признания мужчин подобного типа. Что будет говорить мужчина демонического типа в любовном объяснении (цитируя, сам того не ведая, лермонтовского Демона)? А вот что: «Я высшее существо, одинокое, печальное, отринутое всеми. Люди кажутся мне мелкими и ничтожными (разве могут они любить?), глупость, лицемерие их и бессмысленность их жизни очевидны. Я живу с открытой, почти детской душой, наивный, доверчивый, готовый преобразиться, стать «хорошим», если только ты полюбишь меня. Я буду рабски тебе служить, я направлю весь свой талант, всю свою силу на служение людям, высокой цели, если только ты полюбишь меня».

Суммируем. И переведем это в уже известные нам смыслы любовного признания.

Вот что на самом деле говорит влюбленный Демон:

• я одинок = я не целен, я половина (хочу восполниться за счет тебя)

• я беззащитен перед окружающими меня опасностями = нуждаюсь в защите, в ком-то еще, я не целен (а хочу восполниться за счет тебя)

• я отвергнут = я один (а хочу восполниться за счет тебя)

• меня не понимают = я один (а хочу понимания с твоей стороны)

• я силен, талантлив и хотел изменить мир = моя потенция очень велика

• я божественен = больше, чем человек (будь со мной, станешь и ты божеством)

• я готов обожествить тебя, а могу сам снизойти до любви и стать обычным человеком («Нет-нет, не надо! – должна возразить женщина. – Я сама вознесусь к тебе!»)

• я страдаю = мне нужно утешение (так утешь же меня!)

В русском сердце такое описание своей жизни и участи вызывает притяжение, которое мы зачастую именуем жалостью, а ее, в свою очередь – любовью. Это притяжение вырастает из декларируемой самонедостаточности, если у того, кто зовет нас присоединиться, большая потенция к действию. Искуситель, насмешник в нашей культуре – это отнюдь не демон, а бес, который стремится не излечить свое страдание через обретение второй половины, а доставить страдания своей потенциальной жертве.

Тамара жалеет Демона, а жалеет – значит любит. Это один из мощнейших русских стереотипов, предопределяющих стратегию любовного признания: у избранницы нужно вызвать жалость, показав ей свое одиночество, отвергнутость, наивную душу и прозорливость, помогающую увидеть в людях лишь мелкие душонки.

Повторную реализацию этой стратегии мы видим у Лермонтова же в «Герое нашего времени». Вот фрагмент из романа, где герой, желая вызвать притяжение, показывает примерно то же, что показывал Демон:

Разговор наш начался злословием: я стал перебирать присутствующих и отсутствующих наших знакомых, сначала выказывал смешные, а после дурные их стороны. Желчь моя взволновалась. Я начал шутя – и кончил искренней злостью. Сперва это ее забавляло, а потом испугало.

– Вы опасный человек! – сказала она мне, – я бы лучше желала попасться в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок… Я вас прошу не шутя: когда вам вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня, – я думаю, это вам не будет очень трудно.

– Разве я похож на убийцу?..

– Вы хуже…

Я задумался на минуту и потом сказал, приняв глубоко тронутый вид:

– Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию…

Откуда берется стереотип влюбленности в Демона, мы уже видели, но с чем связать это знаменитое русское «жалеет – значит любит»? С моей точки зрения, эта связь восходит к очень специфическому русскому представлению о добре. Для нас категории добра и доброты – высшие и этически окрашенные. Добро, в отличие от блага, – высшая нравственная ценность. Ученые, исследовавшие это понятие, неоднократно отмечали, что для русских «добро абсолютно, представление о нем может измениться только вместе со всей ценностной шкалой человека, представления о добре и рациональны и нравственны и интуитивны. Благо же сугубо рационально. Для добра главное соответствующее душевное движение, для блага – холодный расчет. В основе представлений о добре и благе лежит ориентация на разные ценностные шкалы и на разных субъектов оценки: представление о благе связано с человеческим судом, с точкой зрения людей вообще, подобно представлениям о справедливости и правде, а добро, подобно истине – с абсолютной, высшей, может быть, божественной точкой зрения на мир. Оно рассматривается как абсолютная ценность и поэтому способно обозначать абстракцию высокого уровня».

Какое добро через жалость проявляет русская женщина? Присоединение к чему-то (кому-то) сложному во имя благой цели. Ведь спасти Демона – это создать ангела, спасти несчастного, это означает не дать победить злу, а способствовать победе добра.

В практической плоскости у понятия «добро» есть еще области значения, очевидные из дополнительных значений прилагательного «добрый». Исследование употреблений этого прилагательного показывает, что оно обозначает не только способность давать безвозмездно, делиться, вести себя бескорыстно, но и способность к состраданию, выражающуюся в проявлении жалости и всепрощения. Мы можем предположить, что в значении «умеющий прощать» традиционно эти качества рассматривались на Руси как чисто женские. Поэтому мы можем сказать «она добрая женщина», «он/она добрый человек» (с немаркированным полом в слове «человек»), но плохо будет сказать «он добрый мужчина» именно в силу названных особенностей значения этого слова.

Именно женщина в соответствии с русским стереотипом «жалеет – значит любит». Про мужчин чаще говорили «бьет – значит любит», обозначая тем самым наличие в мужчине страсти по отношению к женщине. А что значит «жалеет» на простом, обыденном языке? Это значит – принимает близко к сердцу, подпускает близко к сердцу, к тому самому сердцу, где у нее рождается и живет любовь.

Одинцова не впадает в любовь к Базарову, потому что он не герой. Он разумный, полезный, новый, зацикленный на своих принципах – в общем, персонаж на любителя. Он рассуждает едко, здраво, иногда зло, но в нем нет пламени, чтобы воспламенить, в нем нет демона с горящими глазами или героя, сжигающего себя в пламени битвы или революции.

В понятии героя живет понятие самопожертвования. Но не тихое, унылое, безвестное, а яростное, яркое, широко известное. Герой – это слава. При этом мы не можем утверждать, что герой созидает. Он скорее созидает через разрушение, убивая – защищает, разрушая – создает. Тургеневский Инсаров из «Накануне» герой и он любим. Это один из любимейших типов русской литературы и культуры последних двух сотен лет – герой, который не может позволить себе связь с женщиной, поскольку целиком принадлежит своему делу. В этом смысле он целостен. Он не представляет собой половины, нуждающейся в ком-то еще. И в этом смысле он – полубог, а не осколок человеческого существа.

Само по себе слово «герой» – заимствование из французского или латинского, зафиксированное с XVII века, но, конечно, сама концепция, стоящая за этим понятием, так или иначе обозначена была и понятиями доблести, подвига, самопожертвования (Евпатий Коловрат, Дмитрий Донской и другие). То, что герою не нужна половина как равная часть себя, многократно доказано самыми различными художественными текстами (вплоть до Бориса Акунина), ведь герой «женат» на своей миссии, великой цели. Но зачем герой женщине, и почему именно к нему она воспламеняется чувствами?

Любовь к герою, с моей точки зрения, не является поиском второй половины для создания новой жизни, поскольку хорошо известно, что герои живут недолго, их жизнь всегда связана с большим риском и предполагает продолжительную разлуку. В герое женщину привлекает не возможность жалости, но возможность породниться с богами, чьим потомком по одной из линий (материнской или отцовской) он является. Дотрагиваясь до полубога, готового к славному и публичному подвигу, женщина получает возможность изменения статуса. Герои, жертвующие собой, бессмертны. Память о них записана в истории человечества (для этого сохранения существует множество практик). То есть они полубоги не только по происхождению, но и по своему бытию. Такому избраннику женщина готова служить. Она приобщается к «игре» в бессмертие не через продолжение рода (хотя и так тоже), а через поддержание славы героя.

Здесь вы вполне можете изумиться: разве до сих пор что-то было сказано про стремление людей к бессмертию? Разве слияние и воспроизводство – это не вклад в собственное бессмертие? Убеждена, что нет. Слияние и воспроизводство – это обычная человеческая работа, труд земных не-героев, обычное повторение самих себя (со всеми оговорками). Но любовь к герою – это амбиция, это стремление быть сопричастной бессмертному, то есть божественному. Демон отказывается от бессмертия, как и очень многие другие подобные ему герои, чтобы соединиться со всей избранницей (он снисходит вниз, с небес на землю). Герой идет на смерть, стремясь через геройство поравняться с богами (он идет наверх). Зачать от героя – зачастую тоже подвиг самопожертвования, поскольку обычной смертной женщине (половине целого) придется самой нести все тяготы жизни, оставаясь ополовиненной. Но социум, обожествляющий героев, всегда переносит на их жен всю ритуальность поклонения, даруя им почести и привилегированную жизнь, в том случае, если дело героя победило. Если нет, то женщины могут и сами разделить участь своих избранников (как жены декабристов, например, или жена Солженицына Елена Боннэр), и тогда они, лично приобщаясь к их жертвенности через свою собственную, сами получают шанс приобрести бессмертный статус (например, статус святого получил не только Николай II, но и все члены его семьи).

Стереотип, предписывающий любовь к герою, имеет довольно любопытный рудимент: назовем его «сцена у одра». Как же часто героиня или герой сидят у одра любимого или любимой и именно этот момент становится моментом истины. Почему? Потому что тот, кто у одра (а не на одре), максимально стимулирован культурой к служению и самоотречению. Это «включение» самоотречения и служения у одра нередко подсознательно или сознательно используется для провокации объяснения. И в литературе, и в кино мы часто сталкиваемся с тем, что герой симулирует травму, болезнь, чтобы либо разыграть, либо обмануть героиню, которая никак не хочет открыться. Вот они, остатки геройства былых времен.

Посмотрим, что по этому поводу пишут классики.

Пушкин «Капитанская дочка»:

Очнувшись, я несколько времени не мог опомниться и не понимал, что со мною сделалось. Я лежал на кровати, в незнакомой горнице, и чувствовал большую слабость. Передо мною стоял Савельич со свечкою в руках. Кто-то бережно развивал перевязи, которыми грудь и плечо были у меня стянуты. Мало-помалу мысли мои прояснились. Я вспомнил свой поединок и догадался, что был ранен. В эту минуту скрыпнула дверь. «Что? каков?» – произнес пошепту голос, от которого я затрепетал. «Все в одном положении, – отвечал Савельич со вздохом, – все без памяти вот уже пятые сутки». Я хотел оборотиться, но не мог. «Где я? кто здесь?» – сказал я с усилием. Марья Ивановна подошла к моей кровати и наклонилась ко мне. «Что? как вы себя чувствуете?» – сказала она. «Слава богу, – отвечал я слабым голосом. – Это вы, Марья Ивановна? скажите мне…

Гончаров «Обрыв»:

Он глядел на ширмы и стоял боязливо, боясь идти туда.

– Кто там? – раздался слабый голос из-за ширм. Он вошел.

За ширмами, на постели, среди подушек, лежала, освещаемая темным светом маленького ночника, как восковая, молодая белокурая женщина. Взгляд был горяч, но сух, губы тоже жаркие и сухие. Она хотела повернуться, увидев его, сделала живое движение и схватилась рукой за грудь.

– Это ты, Борис, ты! – с нежной, томной радостью говорила она, протягивая ему обе исхудалые, бледные руки, глядела и не верила глазам своим.

Он бросился к ней и поцеловал обе руки.

– Ты в постели – и до сегодня не дала мне знать! – упрекал он.

Она старалась слабой рукой сжать его руку и не могла, опустила голову опять на подушку.

– Прости, что потревожила и теперь, – старалась она выговорить, – мне хотелось увидеть тебя. Я всего неделю как слегла: грудь заболела… – Она вздохнула.

Он не слушал ее, с ужасом вглядываясь в ее лицо, недавно еще смеющееся. И что стало теперь с ней!

«Что с тобой?..» – хотел он сказать, не выдержал и, опустив лицо в подушку к ней, вдруг разразился рыданием.

– Что ты, что ты! – говорила она, лаская нежно рукой его голову: она была счастлива этими слезами. – Это ничего, доктор говорит, что пройдет…

Но он рыдал, он понимал, что не пройдет.

Тургенев «Отцы и дети»:

Анна Сергеевна быстро перешла комнату и села на кресло возле дивана, на котором лежал Базаров.

– Великодушная! – шепнул он. – Ох, как близко, и какая молодая, свежая, чистая… в этой гадкой комнате!.. Ну, прощайте! Живите долго, это лучше всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а еще топорщится. И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь я гигант! А теперь вся задача гиганта – как бы умереть прилично, хотя никому до этого дела нет… Все равно: вилять хвостом не стану.

Базаров умолк и стал ощупывать рукой свой стакан. Анна Сергеевна подала ему напиться, не снимая перчаток и боязливо дыша.

– Меня вы забудете, – начал он опять, – мертвый живому не товарищ. Отец вам будет говорить, что вот, мол, какого человека Россия теряет… Это чепуха; но не разуверяйте старика. Чем бы дитя ни тешилось… вы знаете. И мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать… Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес…

Базаров положил руку на лоб.

Анна Сергеевна наклонилась к нему.

– Евгений Васильич, я здесь…

Он разом принял руку и приподнялся.

– Прощайте, – проговорил он с внезапной силой, и глаза его блеснули последним блеском. – Прощайте… Послушайте… ведь я вас не поцеловал тогда… Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет…

Анна Сергеевна приложилась губами к его лбу.

– И довольно! – промолвил он и опустился на подушку. – Теперь… темнота.

Толстой «Война и мир»:

«О, как тяжел этот неперестающий бред!» – подумал князь Андрей, стараясь изгнать это лицо из своего воображения. Но лицо это стояло перед ним с силою действительности, и лицо это приближалось. Князь Андрей хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область. Тихий, шепчущий голос продолжал свой мерный лепет, что-то давило, тянулось, и странное лицо стояло перед ним. Князь Андрей собрал все свои силы, чтобы опомниться; он пошевелился, и вдруг в ушах его зазвенело, в глазах помутилось, и он, как человек, окунувшийся в воду, потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа, та самая живая Наташа, которую изо всех людей в мире ему более всего хотелось любить той новой, чистой Божеской любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленях. Он понял, что это была живая, настоящая Наташа, и не удивился, но тихо обрадовался. Наташа, стоя на коленях, испуганно, но прикованно (она не могла двинуться) глядела на него, удерживая рыдания. Лицо ее было бледно и неподвижно. Только в нижней части его трепетало что-то.

Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и протянул руку.

– Вы? – сказал он. – Как счастливо!

Наташа быстрым, но осторожным движением подвинулась к нему на коленях и, взяв осторожно его руку, нагнулась над ней лицом и стала целовать ее, чуть дотрагиваясь губами.

– Простите! – сказала она шепотом, подняв голову и взглядывая на него. – Простите меня!

– Я вас люблю, – сказал князь Андрей.

– Простите…

– Что простить? – спросил князь Андрей.

– Простите меня за то, что я сде…лала, – чуть слышным, прерывным шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрагиваясь губами, целовать руку.

– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.

Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны.

Грекова «Хозяйка гостиницы»:

Так просидела она до утра. Жар немного спал. Александр Иванович очнулся:

– Верочка, ты? В чем дело? Почему не спишь?

– Шунечка, милый, ты болен, я сульфидин достала, теперь тебе лучше.

– А, сульфидин. Что у меня?

– Двусторонняя пневмония. – Я не умру. Дай руку.

Она дала ему руку. Он стиснул ее влажными, вялыми пальцами и сказал:

– Ты моя радость. Вера заплакала.

– Верочка, любимая, ты плачешь? Ты меня любишь?

– Ну конечно же, глупый, родной.

Вот тебе и комната с низким потолком, похожая на ящик комода. Боже мой, любовь.

Грекова «Кафедра»:

Этот чужой человек разлепил спекшиеся губы и сказал:

– Родная моя. Хорошо, что пришла. Я тут без тебя стосковался.

Какой-то словарь – не его. Я положила лицо на его руку, неподвижно лежавшую ладонью вверх на одеяле. Он чуть-чуть сжал пальцы, и мое лицо оказалось в его горсти. Его сильная продолговатая рука была теперь влажна и слаба. Я поцеловала его ладонь.

– Молодец, что не умер.

– Старался для тебя.

Во времена, в которых нет революций, войн и природных катаклизмов, – нет героев, а есть звезды. Звезды так же, как и влюбленные, добиваются любви народной через имитацию героизма. Кинозвезды, играющие в кино героев, побеждающих инопланетных мерзавцев или спасающих женщин из рук террористов, тоже обычно истекают в кадре кровью и именно в этот момент получают любовное объяснение. Опираясь именно на этот инстинкт, звезды всегда наделяются со стороны обожательниц и сексуальной привлекательностью – так по-прежнему привлекателен для нас герой. Но про звезд и героев – это, увы, уже совершенно другая тема.

Достаточно сказать «Да»

Толстой, Достоевский, Чехов, Бунин, Набоков, Шолохов, Лимонов и другие русские писатели построили на фундаменте, возведенном основателями русской литературы, сначала дворец, потом барак, потом блочный дом, а потом и небоскреб любви. Точнее, представлений о любви.

Оперевшись на первоосновы, Толстой со свойственной ему обстоятельностью определил, через диалоги своих героев, что такое есть сама любовь. Достоевский дополнил его на свой манер, и далее каждый закладывал в это здание свой кирпичик, расширяя, развивая и само понятие, и связанные с ним представления. Если до Толстого мы говорили о четырех-пяти основных стереотипах любовного признания, то после Толстого и до сегодняшнего дня, этих базовых стереотипных суждений у нас уже десятки. Каковы же эти стереотипы? Самоочевидная вещь, о которой и говорить нечего. Ну, например, что любовь – это страдание, судьбоносное чувство, лакмусовая бумажка, которая показывает, каков на самом деле человек, и так далее. Самоочевидно ли это для других культур? Нет, конечно. В нашей культуре любовь находится в нашей ценностной шкале, а в других культурах отнюдь нет: не так у китайцев, не совсем так у древних римлян, не так у мусульман, иудеев, для которых сохранение рода – куда более высокая цель, чем любовь. Нас, людей с русской ментальностью, много, мы можем позволить себе зависеть от любви!

Но, хотя писатели первыми описали любовь, а значит, зафиксировали весь любовный кодекс на бумаге, можно ли считать, что они придумали любовь? Можно ли убедительно доказать, что не будь у нас «Евгения Онегина», «Войны и мира» и «Анны Карениной», «Тихого Дона», «Доктора Живаго» и того самого пресловутого Эдички, у нас не было бы и современного представления о любви?

Уверена, что не было бы.

Иначе, без русских писателей, как бы мы сегодняшние говорили о своих чувствах? Если исключить образцы любовных признаний, преподанные нам тургеневско-толстовскими героинями, набоковскими персонажами, их лимоновскими, сорокинскими, пелевинскими последовательницами, то что мы сами должны придумывать, как выражать смутное, тяжелое или, наоборот, радостное внутреннее чувство? Попробуйте, например, описать чувство тошноты. Что вы скажете? Мутит, тошнит, выворачивает – и все. Как ни крути, поэму не сложишь. А почему? Потому что русские писатели, в отличие от француза Сартра, написавшего в 1938 году знаменитое произведение «Тошнота» (не буквально ее, конечно, имея в виду), не обогатили русскую риторику по этому вопросу.

Не во всех культурах обо всем говорят. Лингвисты знают, что если нет в языке слова и развитой практики его употребления, значит, нет и развитого понятия, так называемого понятийного гнезда. В различных культурах масса табуированных или неразвитых тем. Мы, например, не умеем говорить о деньгах и сексе. Наши писатели нам этого не преподали. Французы плохо умеют жаловаться на судьбу, на ее несправедливость, у них не принято широко делиться плохими новостями, но зато умеют говорить о деньгах и любви. У англичан не принято, подобно нам, подробно рассказывать о своем здоровье, их закрытость и сдержанность – такая же культурная традиция, как и итальянская открытость и несдержанность. Нельзя, конечно, сказать, что это предопределено литературой, здесь другая причинно-следственная связь: литература зафиксировала уже имевшуюся или намечавшуюся практику и растиражировала ее. Или заимствовала новую практику вместе с героем и привила ее на местной почве. Весь XIX век был надежно привит Байроном, но прививка эта так хорошо была воспринята потому, что у нас уже была к этому предрасположенность: в наших столицах среди элит бродил европейский дух, который столь прекрасно оплодотворил всех дев марий русской словесности.

Однако не будем забывать об особенности любви как таковой, сильно отличающей ее от горсти маслин или мужских панталон. Любовь – сакральная вещь, относится к сфере жизни и смерти, табу и ритуала, и именно поэтому она, как и все сакральное, особенно обрастает поведенческим и словесным регламентом, исходным кодексом, за следованием или неследованием которому следит все общество.

Литература, моделирующая и обобщающая нашу практику и возводящая ее в степень культурной Практики с большой буквы, конечно же, определяет наше «как». Я уже говорила, что мы знаем, как объясняться в любви, еще не полюбив, но школьный курс предлагает нам немногое из того, что содержится в арсенале взрослого русскоговорящего человека. Остальное он узнает самостоятельно из не-программного чтения, впитывая в себя и «Тропик рака» Генри Миллера, и фривольности «Эмманюэль», в общем – весь мировой контекст. В нас, современных, исконно-посконного и чужеродного намешано если не в равных долях, то в соизмеримом количестве.

Но главное здесь, на мой взгляд, вот что: мы впитали только то, что так или иначе соответствовало нашему поколенческому опыту, мы впитали то, для чего у нас была почва. Ведь любовь и признание в любви – для нас такая же архаика, как пюре с котлетой и соленым огурцом, и если кто из нас и любит суши-сашими, то отнюдь не так, чтобы есть их каждый день или кормить ими сызмальства своих детей. В школах девочки носят косички, а не ирокез. В любовном признании мы готовы копировать любые самые смелые ходы и повороты (когда-то такими смелейшими примерами были диалоги из «Мужчины и женщины» Клода Лелюша и из «Последнего танго в Париже» Бертолуччи), но, собираясь объясниться всерьез, мы все же для верности прислонимся к «родному дереву», ставшему после Толстого поистине ветвистым и дающему множество «своих», даже самых дерзких вариантов. Посмотрим, каких.

Это начинается у Толстого – серьезное обсуждение самого понятия. У Толстого, который описал в своих романах всевозможные пары и обогатил интересующий нас предмет не только современным пониманием любви, но и утверждением того факта, что любят друг друга не бестелесные возвышенные натуры, а мужчины и женщины, состоящие из плоти и крови. До него само слово «плоть» многократно использовалось, но особенно не расшифровывалось. Любовь называлась, упоминалась еще со времен русских народных сказок, но в каком смысле? Вот мы читаем в «Царь-Девице»: «Ах! – сказала старушка. – Уж она тебя не любит больше; если ты попадешься ей на глаза – царь-девица разорвет тебя: любовь ее далеко запрятана!» – «Как же достать ее?» Что значит в приведенной цитате «любовь»? Как она связана с глаголами «запрятана» и «достать»? Или вот в «Герое нашего времени»: «Но моя любовь срослась с душой моей: она потемнела, но не угасла». Или в «Обломове»: «Нет, я чувствую… не музыку… а… любовь! – тихо сказал Обломов». Но что именно он чувствует и как это его чувство соотносится с его представлениями о жизни, ценностной шкалой?

Первый подход к определению самого понятия мы находим у Тургенева в «Отцах и детях» во фразе Базарова: «Любовь – форма, а моя собственная форма уже разлагается», и в «Дворянском гнезде» в реплике Лаврецкого: «Я желаю знать, любите ли вы его тем сильным, страстным чувством, которое мы привыкли называть любовью?» Но более концептуальные трактовки мы находим уже в литературе XX века.

Давайте посмотрим, как герои говорят о любви. Только не будем забывать, что вся архитектура этого понятия прочнейшим образом зиждется на заданных в первой половине XIX века основах: и дальше, и по сей день герои говорят о страдании, о своей гибели без любимого человека, о готовности отдать за него жизнь, бесконечно обсуждают и цитируют книги, тянутся к демоническому, гениальному, геройскому.

Вот несколько ярких примеров:

Чехов «Три сестры»:

«Как-то мы проживем нашу жизнь, что из нас будет… Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя…»

Бунин «Темные аллеи»:

«Ведь было время, Николай Алексеевич, когда я вас Николенькой звала, а вы меня – помните как? И все стихи мне изволили читать про всякие «темные аллеи», – прибавила она с недоброй улыбкой».

Герман «Дорогой мой человек»:

«Пожалуйста, не обижайся на меня, Вовик, но когда я думаю, что ты взял да и женился, то желаю тебе смерти. Это Пушкин мог написать: «Будь же счастлива, Мэри!» А я не Пушкин. Я Варвара Степанова со всеми вытекающими отсюда последствиями. Да и Пушкин, наверное, тоже поднаврал, настроил себя на такой сахариный лад, слышали, начитаны про его семейную жизнь».

Рыбаков «Дети Арбата»:

«Он не мог выговорить ни слова, смотрел на ее плотно сжатые ноги, на маленькую белую грудь… Солнце пекло сухо, жужжала оса, пахло яблоками, Саша не мог встать, не мог пошевельнуться, со стыдом чувствовал, что она все видит, все понимает, улыбается своей двусмысленной улыбкой и в душе посмеивается над ним.

– Все читаете, читаете, совсем зачитаетесь.

Она взяла из его рук томик Франса.

– Не отдам!

И спрятала книгу за спину. Он потянулся за книгой, их руки сплелись, его обдало жаром ее тела, она бросила вороватый взгляд на калитку, откинула голову, тяжело задышала, на лице ее появилось что-то отрешенное, тайное».

Панова «Спутники»:

«В ответ он засвистел. Свистел он очень красиво, совсем не так, как свистят мальчишки на улице. «Это из четвертой симфонии Чайковского», – объяснил он, кончив свистеть. Потом спросил Лену, любит ли она стихи, и прочел ей стихи Асеева: «Нет, ты совсем не дорогая, милые такими не бывают». Стихи взволновали ее, она никогда не слышала ничего подобного, ее знакомство с поэзией ограничилось хрестоматией для седьмого класса. Стихов он знал уйму и мог читать их в любое время дня и ночи. Они стали засиживаться допоздна. Она чувствовала потребность видеть его и слушать его чтение… Но как-то раз у него в комнате, читая ей «Цыган» и прочитав последние строчки: «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет», он тем же своим прекрасным голосом сказал: «Я вас люблю» и накрыл ей рот мокрыми губами, пахнущими табаком».

Бондарев «Берег»:

«… Какая прекрасная бывала тишина в кабинете отца и как прекрасно было лежать на старом уютном диване в какой-нибудь зимний день с метелью и сугробами во дворе и читать, читать или листать книги. Я был влюблен в девушек Тургенева, как это ни странно, и я был влюблен в Наташу Ростову».

Астафьев «Пастух и пастушка»:

«Люся чувствовала, как ему тяжело, неловко носить ее, но так полагается в благородных романах – носить женщин на руках, вот пусть и носит, раз такой он начитанный!»

Катаев «Волны»:

«Он не успел опомниться, как она уже полностью завладела им. Он только жалобно смотрел на нее, как бы желая сказать: «Что вы со мной делаете?»

И с этого мига для Пети началось то мучительное и вместе с тем блаженное состояние, которое называется любовью с первого взгляда.

Как это случилось, откуда она взялась? Не знаю. Причины любви неизвестны. О них можно только гадать. Признаки же разные.

<…>

Еще прежде, чем он понял, что влюблен, он уже, испытывал мучительный приступ ревности.

У нее есть жених. Свет померк в глазах Пети. Брезжила надежда: может быть, о женихе сказано в шутку?

– Это правда, что у вас есть жених? – спросил: Петя.

– К сожалению, правда.

– Почему же к сожалению?

– Потому что я его не люблю.

– Но тогда… Почему же тогда он ваш… жених?

– Теперь об этом поздно рассуждать.

– Почему?

– Слова не вернешь.

– Слова! – воскликнул Петя.

Ему показалось чудовищным, что из-за какого-то «слова», пустого звука, может быть зависимо его счастье, его жизнь. О ее счастье и о ее жизни он даже не подумал.

– Боже мой! Слово… – повторил он.

Или еще такой пример из того же произведения, где, кажется, за автора говорят Гончаров и Тургенев, Толстой и Бунин:

«Но Ирен была рядом. Он касался ее плеча. Свечи отражались в рояле. Время исчезло. Ничего в мире не существовало для Пети, кроме страстного меццо-сопрано красавицы Инны, которое, заглушая звуки аккомпанемента, заставляло дрожать черные оконные стекла:

Сияла ночь! Луной был полон сад.

Сидели мы с тобой в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

Как и сердца у нас за песнею твоей.

Их сердца дрожали.

Потом Ирен и Петя снова сидели в ее комнате, но только теперь поменялись местами. Она сидела на скамеечке, а он на стуле. И она положила голову ему на колени, туго обтянутые бриджами.

– Я вас люблю, – сказала она шепотом и посмотрела на Петю так, что у него потемнело в глазах.

Он понял, что теперь она уже больше не шутит.

Потом она открыла ящик столика и вынула маленький дамский револьвер с никелированным барабанчиком и дулом и перламутровой ручкой.

– Его подарок, – сказала она со странной улыбкой.

Петя понял, что это подарок жениха.

Дверь была полуоткрыта. Из глубины квартиры в темную комнату проникал слабый свет колеблющихся свечей, и Петя видел, как блестят ее глаза и никелевые части револьверчика.

– Как хорошо! – с глубоким вздохом блаженства сказала она. – Лучше уже никогда не будет. Хотите, умрем вместе? Сначала я, потом вы. Вы меня, а потом себя. Нет, нет, ни за что! – вдруг воскликнула она с ужасом, бросила револьвер в стол и захлопнула ящик. – Не слушайте меня. Я сошла с ума. Нам совсем не надо умирать. Мы будем долго, долго жить. Правда?

Она схватила его голову и прижала к груди. Он слышал, как у нее стучит сердце.

<…>

– А теперь ступай спать. И не приходи, пока я не позову. Через две недели. Мы должны сперва проверить свои чувства. И знай: я не играю больше. Я тебя безумно люблю. Так случилось. Пока об этом никто не должен знать. Дай слово.

– Даю.

Она тихонько заплакала».

О чем все эти примеры? О том, что все побеги, которая дала русская литература в начале XIX века, принялись и дали ростки. Романы и стихи, первоначально имевшие содержательную привязку к ситуации объяснения, превратились в ее обозначение, в своеобразный дорожный знак: раскрытая книга – читай, территория любви.

Но почему именно Толстой задал новый крен, новый потенциал развития любовного переживания, любовной риторики? Потому что сам прожил незаурядную личную историю со своей женой Софьей Андреевной и был, что не грех лишний раз упомянуть, великим русским писателем. А еще – он не был европейским подражателем ни в мыслях, ни в обыденной жизни, а значит, сам нуждался в оформлении мыслей и чувств с участием местного колорита. Толстой – плоть от плоти русской литературы (может быть, в отличие от Тургенева, самого западного и по образу мысли, и по месту жительства из наших писателей) – дал развитие понятию «любовь» сразу во многих направлениях. «Дал развитие» не в литературоведческом значении этого слова, а в культурологическом: обозначил, обобщил, возвел в степень осмысленной практики. Он смонтировал типы в архетипы и передал их в тираж, тем самым культурно узаконив описанные им практики.

Что же принципиально нового мы находим у Толстого? Вот реплика Анны Карениной:

– То, о чем вы сейчас говорили, была ошибка, а не любовь.

– Вы помните, что я запретила вам произносить это слово, это гадкое слово, – вздрогнув, сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: запретила – она показывала, что признавала за собой известные права на него и этим самым поощряла его говорить про любовь.

Или такой диалог из этого же романа:

– Вы ничего не сказали; положим, я ничего не требую, – говорил он, – но вы знаете, что не дружба мне нужна, мне возможно одно счастье в жизни, это слово, которого вы так не любите… да, любовь…

– Любовь… – повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в то же время, как она отцепила кружево, прибавила: – Я оттого и не люблю этого слова, что оно для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять, – и она взглянула ему в лицо. – До свиданья!

Или из «Войны и мира» (мольбы Анатоля Курагина к Наташе Ростовой):

«Наташа оглянулась на Элен, потом, красная и дрожащая, взглянула на него испуганно-вопросительно и пошла к двери.

– Un mot, un seul, au nom de Dieu, – говорил Анатоль.

Она остановилась. Ей так нужно было, чтобы он сказал это слово, которое бы объяснило ей то, что случилось, и на которое она бы ему ответила.

– Nathalie, un mot, un seul, – все повторял он, видимо не зная, что сказать, и повторял его до тех пор, пока к ним подошла Элен».

Или из «Хозяйки гостиницы» нашей современницы Грековой:

«И вот пошли-потекли годы Вериной ранней старости, ее первой настоящей любви. Любовь была такая настоящая, что Вера даже стала равнодушна к словам. И без них все было ясно ей и ему».

Да что такого в этом слове «люблю»? Почему вдруг его то запрещают произносить, то отчаянно требуют его произнесения?

Ответ очевиден: сказать «люблю» или «не люблю» – равнозначно произнесению пароля, отворяющего двери в рай, где царит целостность двух половин, или в ад – если отказ другого навсегда преградит путь к воссоединению и счастью. Впервые у Толстого герои открывают дискуссию через косвенные признаки, обнажая свое понимание любви. Вот оно, например, в «Анне Карениной» (реплика Вронского):

«Разве вы не знаете, что вы для меня вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать. Всего себя, любовь… да. Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я для меня одно. И я не вижу впереди возможности спокойствия ни для себя, ни для вас. Я вижу возможность отчаяния, несчастия… или я вижу возможность счастья, какого счастья!»

То есть любовь – это возможность, это главная предпосылка, которая ведет в то или иное будущее, а момент объяснения и есть перепутье, с которого после нужно будет свернуть в одну или другую сторону. Толстой же говорит о том, что любовь обладает незаурядной силой, она сильнее всего. Для того чтобы эта сила была приведена в действие, достаточно сказать «да», и машина судьбы заработает.

Еще один пример из «Войны и мира» (любовное письмо Анатоля Курагина):

«Со вчерашнего вечера участь моя решена: быть любимым вами или умереть. Мне нет другого выхода», – начиналось письмо. Потом он писал, что знает про то, что родные ее не отдадут ему, что на это есть тайные причины, которые он ей одной может открыть, но что ежели она его любит, то ей стоит сказать это слово да, и никакие силы людские не помешают их блаженству. Любовь победит все».

Из этой предпосылки многое следует. В течение последующих ста лет полностью оформляется представление, что любовь – это план, и план, сводящийся не обязательно к спасению гения или получения бессмертия через героя. Это может быть план (реализация возможности), связанный с процветанием, продолжением рода, а может быть план, связанный с умножением усилий супруга, когда жена помогает ему в его делах. В пределе своего развития эта тема выглядит так, как она представлена у Арбузова в «Тане»:

Герман. А ты… ты не жалеешь, что бросила институт? Этой весной ты была бы уже врачом: ведь тебе оставался всего год до выпуска.

Таня. Ну вот, опять! Ты никогда не должен говорить мне этого… Ведь я люблю тебя, а любить – значит забыть себя, забыть ради любимого. Целые ночи я готова сидеть над твоими чертежами, потому что твои работы стали моими, потому что ты – это я.

Герман. Но ведь не можешь ты вечно жить моей жизнью. Пойми, это скучно, Таня!

Таня. Скучно? Кому?

Слово «любовь» наделяется особенной, волшебной силой. Произнесение его командует второй половине: «Действуй!», означает принятие на себя обязательства, констатирует изменение реальности. Вот что Толстой пишет про Анну Каренину, словно мукой своей и жертвой давшей родиться на свет самому этому развитому, сложному и противоречивому понятию. «На мгновенье лицо ее опустилось, и потухла насмешливая искра во взгляде; но слово «люблю» опять возмутило ее. Она подумала: «Любит? Разве он может любить? Если б он не слыхал, что бывает любовь, он никогда и не употреблял бы этого слова. Он и не знает, что такое любовь».

При этом у Толстого вместе с развитием понятия любовь постоянно повторяются традиционные стереотипы. Вот посмотрите на такую фразу из «Анны Карениной»: «Он не понимал, что его жалость к ней раздражала ее. Она видела в нем к себе сожаленье, но не любовь». Что раздражало Анну? То, что проявляющий к ней жалость Вронский узурпирует отнюдь не свою функцию. Это для женщины жалеть – значит любить, а для мужчины актуален совершенно иной стереотип. Или такая фраза Вронского: «Вы ничего не сказали; положим, я ничего не требую, – говорил он, – но вы знаете, что не дружба мне нужна, мне возможно одно счастье в жизни, это слово, которого вы так не любите… да, любовь…»

Отчего его не устаивает дружба? Оттого, что дружба – это вообще не о том. Как очки и шляпа – хоть и находятся они на одном лице, да для совершенно разного предназначены. Дружба – это аналог «любви брата», которая никогда не даст (не должна дать) слияния в одно, ведь брат с сестрой от такого слияния оба и родились, чтобы дальше расщепиться, пойти каждый своей дорогой.

Вслед за Толстым другие русские писатели прямо и косвенно развивают понятие любви. Достоевский в «Братьях Карамазовых» вносит в него свою «мучающую и мучительную лепту»:

«Но, господа, эта женщина – царица души моей! О, позвольте мне это сказать, это-то я уж вам открою… Я ведь вижу же, что я с благороднейшими людьми: это свет, это святыня моя, и если б вы только знали! Слышали ее крики: «С тобой хоть на казнь!» А что я ей дал, я, нищий, голяк, за что такая любовь ко мне, стою ли я, неуклюжая, позорная тварь и с позорным лицом, такой любви, чтоб со мной ей в каторгу идти? За меня в ногах у вас давеча валялась, она, гордая и ни в чем не повинная!»

Нет унижения в любви, утверждает Достоевский, грешница Мария Магдалина разве не достойна была любви, разве Господь не любил и не прощал своих грешниц, разве падшие не высоки, а любовь не находится на вершине всех вершин?

Точно в эту же тему, определяясь с понятием любви, попадает и Пастернак в «Докторе Живаго». Герой говорит Ларе:

«Я думаю, я не любил бы тебя так сильно, если бы тебе не на что было жаловаться и не о чем сожалеть. Я не люблю правых, не падавших, не оступавшихся. Их добродетель мертва и малоценна. Красота жизни не открывалась им».

О чем это? Это христианская многосложность и страдательность приходит в изначально европеизированную любовную риторику. Это вечные многомерные поддавки «полюбите нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит» или «что толку полюбить друга, а вот попробуй полюбить врага своего». Есть ли в этом любовном представлении новизна? Конечно. Причем новизна очень русская. Особенная русская страдательность, мученичество, высокое смирение со страданием после Достоевского и Пастернака пришли в русскую трактовку любви. Через любовь можно пострадать и приблизиться к Богу. «Чем ночь темней, тем ярче звезды, Чем глубже скорбь, тем ближе Бог…». И конечно же, уже знаменитое, описанное ранее «любить – значит жалеть».

Вот пример из «Идиота»:

– Зачем ты это прибавил? И вот опять раздражился, – сказал князь, дивясь на Рогожина.

– Да уж тут, брат, не нашего мнения спрашивают, – отвечал тот, – тут без нас положили. Мы вот и любим тоже порозну, во всем то есть разница, – продолжал он тихо и помолчав. – Ты вот жалостью, говоришь, ее любишь.

Вот отражение этой страдательности и муки, начатой Достоевским, в припеве к известной рэперской песне группы «Дискотека Авария»:

Ну и Бог со мной, черт со мной, моя Любовь с тобой,

Позволь погибнуть на губах твоих моей слезой,

Ведь для тебя моя любовь ничего не стоит,

Каждое твое слово сердце обливает кровью,

Каждую минуту наполняя твоим взглядом,

Клянусь тебе в Любви и лишних слов больше не надо…

Клянусь тебе, хотя я знаю, я не тот, кого ты ждешь,

Но помни – я живу лишь потому, что ты живешь!

Очередной новый поворот в трактовке понятия задает и Чехов. В «Даме с собачкой» он отчетливо выводит несколько разных значений этого слова, готовых, при надобности, лечь в словарную статью:

«Гуров, глядя на нее теперь, думал: «Каких только не бывает в жизни встреч! От прошлого у него сохранилось воспоминание о беззаботных, добродушных женщинах, веселых от любви, благодарных ему за счастье, хотя бы очень короткое; и о таких, – как, например, его жена, – которые любили без искренности, с излишними разговорами, манерно, с истерией, с таким выражением, как будто то была не любовь, не страсть, а что-то более значительное; и о таких двух-трех, очень красивых, холодных, у которых вдруг мелькало на лице хищное выражение, упрямое желание взять, выхватить у жизни больше, чем она может дать, и это были не первой молодости, капризные, не рассуждающие, властные, не умные женщины, и когда Гуров охладевал к ним, то красота их возбуждала в нем ненависть и кружева на их белье казались ему тогда похожими на чешую».

Если обобщить сказанное, то получается, что бывает любовь – веселье, краткий миг веселья; любовь – скучный, но высокий долг; любовь – средство охоты (своего рода охотничье ружье) и любовь – прихоть, каприз красивой женщины. То есть именно в это время, во второй половине XIX века, понятие любви не только определяется, но и классифицируется по видам. Прямо как в куртуазной средневековой литературе, разделявшей утонченную любовь, безумную любовь, любовь «на расстоянии». Напомним, в средневековой Европе любовь мыслили так: случалась иной раз fin amor (утонченная любовь), но лишь между равными представителями высшего сословия. По отношению к вилланке – девушке низшего сословия – куртуазный поэт и рыцарь мог испытать только грубый физический позыв. Возможно было подвергнуться fol amor (безумной любви), – она нередко вела к прямому насилию. Но можно было испытать и amor lointain, которая может поразить благородного рыцаря по отношению к никогда не виденной им благородной принцессе. Это средневековый французский миф любви.

Чехов изложил нам современный русский миф, превративший, вслед за позднейшей европейской традицией, женщин и в цель, и в средство, и в объект, и в субъект любви. Предлагая классификацию, Чехов невольно посылает нам сигнал: понятие любви не только уже определено, но и достаточно исследовано. Так и мы пишем в наших сочинениях и научных работах. Даем определение, приводим классификацию. Культурная традиция дооформилась.

Он же, Чехов, блестяще довершил развитие уже наметившейся до него темы, развив значение слова «любить» в формуле «любить – значит жалеть», и дал в этой связи прямое определение самому понятию в «Иванове»:

Саша. Мужчины многого не понимают. Всякой девушке скорее понравится неудачник, чем счастливец, потому что каждую соблазняет любовь деятельная… Понимаешь? Деятельная. Мужчины заняты делом и потому у них любовь на третьем плане. Поговорить с женой, погулять с нею по саду, приятно провести время, на ее могилке поплакать – вот и все. А у нас любовь – это жизнь. Я люблю тебя, это значит, что я мечтаю, как я излечу тебя от тоски, как пойду с тобою на край света… Ты на гору, и я на гору; ты в яму, и я в яму. Для меня, например, было бы большим счастьем всю ночь бумаги твои переписывать, или всю ночь сторожить, чтобы тебя не разбудил кто-нибудь, или идти с тобою пешком верст сто.

Вот оно страдание, смирение, доброта, жажда деятельности. Мы вполне можем обобщить так: женщины любят не только демонов и героев, но и неудачников, поскольку с ними они могут реализовать свою концепцию деятельной любви. У Трифонова в «Долгом прощании» мы находим уже категориальное оформление всей этой ситуации в ролевых терминах: «Я привыкла к слабым мужчинам, я им и защита и мать и жена». Или скажем короче: жалеет – значит любит.

К огромной силе любви, о которой говорится у Толстого, Бунин в «Темных аллеях» добавляет и ее неподвластность времени: «Что кому Бог дает, Николай Алексеевич. Молодость у всякого проходит, а любовь – другое дело», что превращает любовь в реальность неземного порядка.

Алексей Толстой, в целом находясь в русле очень традиционного архетипа, добавляет финальную нотку доосмысления понятия: он овеществляет любовь, делает из нее сакральное живое существо, продолжая предложенную у Горького тему антропоморфной любви.

Горький «Варвары»:

Анна. Моя любовь – маленькая, но она мучает меня… нет, не уходи!.. Мне стыдно, что моя любовь такая… Сначала мне было обидно, больно… я думала о смерти, когда уехала.

Алексей Толстой «Хождение по мукам»:

– Ну конечно, Дарья Дмитриевна, конечно… «Будьте, как дети». Обман в том, что я не верю ничему этому. Но – «будьте так же, как змеи». А как это соединить? Что нужно для этого? Говорят, соединяет любовь? А вы как думаете?

– Не знаю. Ничего не думаю.

– Из каких она приходит пространств? Как ее заманить? Каким словом заклясть? Лечь в пыли и взывать: о Господи, пошли на меня любовь!.. – Он негромко засмеялся, показав зубы.

Это же очеловечивание самой любви неожиданно-ожиданно подхватывается Булгаковым в «Мастере и Маргарите»:

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!

Пастернак в «Докторе Живаго» оттачивает грань, заданную Лермонтовым в «Демоне» и Тургеневым в «Накануне». Женщина не просто отдых для воина (как считал Ницше), она награда лучшему из демонов или героев, и здесь нельзя ревновать, а надо уступать. Такой взгляд, по-моему, есть скрещивание библейского смирения и языческого преклонения перед демоническим. При опоре на эти две точки такое развитие концепции любви кажется вполне устойчивым. Глядите:

«Если бы близкий по духу и пользующийся моей любовью человек полюбил ту же женщину, что и я, у меня было бы чувство печального братства с ним, а не спора и тяжбы. Я бы, конечно, ни минуты не мог делиться с ним предметом моего обожания. Но я бы отступил с чувством совсем другого страдания, чем ревность, не таким дымящимся и кровавым. То же самое случилось бы у меня при столкновении с художником, который покорил бы меня превосходством своих сил в сходных со мною работах. Я, наверное, отказался бы от своих поисков, повторяющих его попытки, победившие меня».

Все это и есть любовь. По сегодняшний день. Но не только это.

Вслед за Толстым и его видением, выраженным в «Войне и мире», Горький в «Жизни Клима Самгина» обнажает иную сущность любви – она происходит не между некими бесполыми сущностями, так сказать героями, имеющими ворох идей вместо головы, и совершенно лишенными «низа», а между мужчинами и женщинами. Впервые этого обстоятельства элегантно коснулся Тургенев в «Отцах и детях», затем Толстой, уже навсегда проложив эти рельсы среди холмов и равнин русской любовной темы, столь хорошо знакомой европейцам или индусам еще со времен Камасутры.

Толстой «Война и мир»:

«Она оглянулась, взглянула прямо на него, блестя черными глазами, и улыбнулась.

– Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? – как будто сказала Элен. – Вы не замечали, что я женщина? Да, я женщина, которая может принадлежать всякому, и вам даже», – сказал ее взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал, что Элен не только могла, но должна быть его женою, что это не может быть иначе».

Это уже современная риторика. Мужчина, желая получить от женщины близость, говорит ей, что очарован, иначе говоря, рассказывает ей о ее красоте. «У тебя такие красивые глаза, – говорит он, – такая шея, такая волшебная линия губ». И дальше поцелуй. Прямо в эту линию.

А вот и цитата из «Жизни Клима Самгина» Горького:

«Его волновал вопрос: почему он не может испытать ощущений Варвары? Почему не может перенести в себя радость женщины, – радость, которой он же насытил ее? Гордясь тем, что вызвал такую любовь, Самгин находил, что ночами он получает за это меньше, чем заслужил. Однажды он сказал Варваре:

– Любовь была бы совершенней, богаче, если б мужчина чувствовал одновременно и за себя и за женщину, если б то, что он дает женщине, отражалось в нем».

Это еще очень романтическая подача темы половой любви. Мозолистая рука пролетариата пообтрепала эту романтику, в попытке победить старую любовную риторику. Но в отсутствии новой риторики советская прозаическая литература десять лет молчала о любви, ее герои ковали и тачали, отрицая любовь как буржуазный пережиток, а признание в ней – как мещанскую привычку. Чем помешал им Господь Бог – понятно, это конкуренция, но чем им не угодила любовь?

В прагматической, атеистической, то есть отрицающей не только Бога, но и душу мировоззренческой системе, любовь как категория лишалась всяческого фундамента. Если нет родства душ, двух половин, то тогда нельзя объяснить необъяснимое, а именно – любовь. А все необъяснимое отрицалось новым Царством Разума, которое строил пролетариат. Да и все остальные характеристики любви, окутывавшие ее мифы, сопровождающие ее поведенческие нормы, были отправлены на свалку истории как предрассудки дремучего периода. Товарищ мама товарищу дочери не указ (помните, героини все пугали своих собеседников приходом маменьки), письма вышли из моды в связи с поголовной пролетарской безграмотностью, отъезд, поиск себе на голову приключений – вообще какая-то блажь, если надо не сопли распускать, не нюни, а строить новое общество и так далее. Если нет души, не знающей прошлого, только в каких-то своих изгибах помнящей его, не памятью даже, а иррациональным чувством, то нет и не может быть любви.

Но такая перемена не делается скачком. Она, по сути, является мутацией. Мутацией, соединяющей в себе прежнее состояние, новое состояние, инородное состояние. Все перемешивается в этой мутации: мода на самоубийства от несчастной любви (Акунин воскрешает эту моду и в одном из своих детективов, и в книге «Писатель и самоубийство»), пронзительнейшая любовная драма самоубившихся поэтов Маяковского и Есенина, а также и других, едва не дошедших до петли, феминизм, принципиальный новый взгляд на любовь, трактующий любовь как абсурд. Это очень важная и логически оправданная ступенька – любовь как абсурд. Ведь если любовь умом не понять, но она существует, значит, она и существует в форме абсурда.

Я не буду ссылаться здесь на ОБЭРИУтов, а приведу, причем почти полностью, рассказ Юрия Олеши «Любовь», написанный им в 1929 году. Он находится как раз в точке разлома, из которой стали расти две ветки последующего русского понимания любви – советского и эмигрантского.

Вот этот прекрасный текст:

«Шувалов ожидал Лелю в парке. Был жаркий полдень. <…>

Летали насекомые. Вздрагивали стебли. Архитектура летания птиц, мух, жуков была призрачна, но можно было уловить кое-какой пунктир, очерк арок, мостов, башен, террас – некий быстро перемещающийся и ежесекундно деформирующийся город.

«Мною начинают распоряжаться, – подумал Шувалов. – Сфера моего внимания засоряется. Я становлюсь эклектиком. Кто распоряжается мною? Я начинаю видеть то, чего нет».

Леля не шла. <…>

Вместо Лели пришел неизвестный гражданин в черной шляпе. Гражданин сел рядом с Шуваловым на зеленую скамью. <…> Оказалось впоследствии, что молодой человек страдает дальтонизмом. Они разговорились.

– Я вам завидую, – сказал молодой человек. – Говорят, что листья зеленые. Я никогда не видел зеленых листьев. Мне приходится есть синие груши.

– Синий цвет несъедобный, – сказал Шувалов. – Меня бы стошнило от синей груши. <…>

– Вы влюблены? – спросил он.

– Влюблен, – честно ответил Шувалов.

– Только некоторая путаница в цветах, а в остальном – все естественно! – весело сказал дальтоник. При этом он сделал покровительственный по отношению к собеседнику жест.

– Однако, синие груши – это не пустяк, – ухмыльнулся Шувалов.

Вдали появилась Леля. <…>

Леля быстро шла. Он поднялся навстречу, сделал несколько шагов. Покачивались ветви с трефовыми листьями. Шувалов стоял посреди дорожки. Ветви шумели…Он подумал: деревья встречают Лелю овацией. Дальтоник ошибался, но Шувалов ошибался еще грубее.

– Я вижу то, чего нет, – повторил Шувалов.

<…>

Шувалов сказал Леле:

– Происходит какая-то ерунда. Я начинаю мыслить образами. Для меня перестают существовать законы. Через нить лет на этом месте вырастет абрикосовое дерево. Вполне возможно. Это будет в полном согласии с наукой. Но я, наперекор всем естествам, увидел это дерево на пять лет раньше. Ерунда. Я становлюсь идеалистом.

– Это от любви, – сказала она, истекая абрикосовым соком.

Она сидела на подушках, ожидая его. Кровать была вдвинута в угол. Золотились на обоях венчики. Он подошел, она обняла его. Она была так молода и так легка, что, раздетая, в сорочке, казалась противоестественно оголенной. Первое объятие было бурным. Детский медальон вспорхнул с ее груди и застрял в волосах, как золотая миндалина. Шувалов опускался над ее лицом – медленно, как лицо умирающей, уходившим в подушку.

Горела лампа.

– Я потушу, – сказала Леля.

Шувалов лежал под стеной. Угол надвинулся. Шувалов водил пальцем по узору обоев. <…>

Он встал, оделся, с трудом удерживаясь на земле. Земного притяжения более не существовало. Он не постиг еще законов этого нового мира и поэтому действовал осторожно, с опаской, боясь каким-нибудь неосторожным поступком вызвать оглушительный эффект. Даже просто мыслить, просто воспринимать предметы было рискованно. А вдруг за ночь в него вселилось умение материализировать мысли? Имелось основание так предполагать. Так, например, сами собой застегнулись пуговицы. <…>

Они расстались, и, от счастья не чувствуя под собой ступенек, Шувалов спустился вниз, вышел во двор… Да, он не чувствовал ступенек. Далее он не почувствовал крыльца, камня; тогда он обнаружил, что сие не мираж, а реальность что ноги его висят в воздухе, что он летит.

– Летит на крыльях любви, – сказали в окне под боком.

Он взмыл, толстовка превратилась в кринолин, на губе появилась лихорадка, он летел, прищелкивая пальцами.

В два часа он пришел в парк. Утомленный любовью и счастьем, он заснул на зеленой скамье. Он спал, выпятив ключицы под расстегнутой толстовкой.

По дорожке медленно, держа на заду руки, со степенностью ксендза и в одеянии вроде сутаны, в черной шляпе, в крепких синих очках, то опуская, то высоко поднимая голову, шел неизвестный мужчина.

Он подошел и сел рядом с Шуваловым.

– Я Исаак Ньютон, – сказал неизвестный, приподняв черную шляпу. Он видел сквозь очки свой синий фотографический мир.

– Здравствуйте, – пролепетал Шувалов.

Великий ученый сидел прямо, настороженно, на иголках. <…>

– Вы, кажется, сегодня летали, молодой марксист?

<…>

Шувалов молчал.

– Свинья, – сказал Исаак Ньютон.

Шувалов проснулся.

– Свинья, – сказала Леля, стоявшая над ним. – Ты ждешь меня и спишь. Свинья!

Она сняла божью коровку со лба его, улыбнувшись тому, что брюшко у насекомого железное.

– Черт! – выругался он. – Я тебя ненавижу. Прежде я знал, что это божья коровка, – и ничего другого о ней, кроме того, что она божья коровка, я не знал. Ну, скажем, я мог бы еще прийти к заключению, что имя у нее несколько антирелигиозное. Но вот с тех пор, как мы встретились, что-то сделалось с моими глазами. Я вижу синие груши и вижу, что мухомор похож на божью коровку.

Она хотела обнять его.

– Оставь меня! Оставь! – закричал он. – Мне надоело! Мне стыдно.

Крича так, он убегал, как лань. Фыркая, дикими скачками бежал он, отпрыгивая от собственной тени, кося глазом. Запыхавшись, он остановился. Леля исчезла. Он решил забыть все. Потерянный мир должен быть возвращен.

– До свиданья, – вздохнул он, – мы с тобой не увидимся больше.

Он сел на покатом месте, на гребне, с которого открывался вид на широчайшее пространство, усеянное дачами. Он сидел на вершине призмы, спустив ноги по покатости. Под ним кружил зонт мороженщика, весь выезд мороженщика, чем-то напоминающий негритянскую деревню.

– Я живу в раю, – сказал молодой марксист расквашенным голосом.

– Вы марксист? – прозвучало рядом.

Молодой человек в черной шляпе, знакомый дальтоник, сидел с Шуваловым в ближайшем соседстве.

– Да, я марксист, – сказал Шувалов.

– Вам нельзя жить в раю».

Что мы видим в этом тексте? В каких точках здесь сталкиваются старый миф и новый миф?

Во-первых, классический любовный язык сведен к нулю. Прежней риторики любви не существует.

Во-вторых, как бы нет и самого героя – названный по фамилии человек без чувств, без внешности очень похож на подопытный экземпляр, за любовью которого наблюдает и автор и читатель. У героини есть только имя, сексуальная грудь и позвоночник подобный, тростнику. Она тоже, очевидно, опытный образец. Про героя сообщается, что он, будучи влюбленным, перестал видеть реальность и начал видеть нереальность. То есть любовь – это нереальность, увиденная как реальность.

В-третьих, эта нереальность материализуется, благодаря чему сам влюбленный становится как бы нереальным. Вот что делает любовь с людьми.

В-четвертых, в рассказе есть и другие люди, которые видят реальность иначе, например, дальтоники. Но участь их печальней, чем влюбленных, влюбленные ведь грезят сладко, а дальтоники просто несчастны и занудны.

В-пятых, всё и все указывают влюбленному на то, что он неадекватен – хранители материалистических истин (Ньютон), всякие занудные умники. Они упрекают его: «зачем ты говоришь о любви в прежних словах, как ты смеешь летать? В каком ты находишься раю, если ни рая, ни Бога нет!». В этом рассказе видно, что новое мутирующее понимание любви существует вне языка, весь способ рассуждения и описания такой любви в буквализации уже имеющихся в языке клише: летать от счастья – означает летать физически, потерять связь с реальностью, означает бредить наяву, наслаждаться означает видеть буквально рай, райские кущи, Еву и адамово яблоко.

Но если классическая любовь называется галлюцинацией, то что не галлюцинация? Что имеет место быть на самом деле? Правильно – тело. Не любовь, а здоровое и естественное влечение полов. В этот период, 1920–1930-е годы, пышным цветом расцветала еще одна мутация, идущая от примитивного физиологического понимания любви, запечатленного в знаменитой повести Романова «Без черемухи»:

«Когда ты в первый раз сошлась с Павлом, тебе не хотелось, чтобы твоя первая любовь была праздником, дни этой любви чем-нибудь отличены от других, обыкновенных дней?

И не приходило ли тебе в голову, что в этот первый праздник твоей весны оскорбительно, например, ходить в нечищеных башмаках, в грязной или разорванной кофточке?

Все девушки и наши товарищи-мужчины держат себя так, как будто боятся, чтобы их не заподозрили в изяществе и благородстве манер. Говорят нарочно развязным, грубым тоном, с хлопаньем руками по спине. И слова выбирают наиболее грубые, используя для этого весь уличный жаргон, вроде гнусного словечка: «даешь».

<…>

И вот это пренебрежение ко всему красивому, чистому и здоровому приводит к тому, что в наших интимных отношениях такое же молодечество, грубость, бесцеремонность, боязнь проявления всякой человеческой нежности, чуткости и бережного отношения к своей подруге-женщине или девушке.

И все это из-за боязни выйти из тона неписаной морали нашей среды.

<…>

Он все что-то возился у постели, лазил по полу на четвереньках, очевидно, что-то искал, бросив меня одну. Потом подошел ко мне. У меня против воли вырвался глубокий вздох, я в полумраке повернула к нему голову, всеми силами стараясь отогнать что-то мешавшее мне, гнетущее. И протянула к нему руки.

– Вот твои шпильки, – сказал он, кладя их в протянутую руку. – Лазил, лазил сейчас по полу в темноте. Почему это надо непременно без огня сидеть… Ну, тебе пора, а то сейчас наша шпана придет, – сказал он. – Я тебя провожу через черный ход. Парадный теперь заперт.

Я начала надевать свою жакетку, а он стоял передо мной и ждал, когда я оденусь, чтобы идти показать мне, как пройти черным ходом.

Мы не сказали друг другу ни слова и почему-то избегали взглядывать друг на друга.

Когда я вышла на улицу, я несколько времени машинально, бездумно шла по ней. Потом вдруг почувствовала в своей руке что-то металлическое, вся вздрогнула от промелькнувшего испуга, ужаса и омерзения, но сейчас же вспомнила, что это шпильки, которые он мне вложил в руку. Я даже посмотрела на них. Это были действительно шпильки и ничего больше.

Держа их в руке, я, как больная, разбитой походкой потащилась домой. На груди у меня еще держалась смятая, обвисшая тряпочкой, ветка черемухи.

Итак, вот они зародыши двух мертворожденных мифов. Абсурдистское понимание любви и грубо физиологическое. Мифы, которые дадут вялые побеги в 1980-1990-е и дальше снова провалятся в никуда. И то, и другое классический русский любовный миф смел как крошки со стола. Потому что настоящая жизнь, история, судьба не находили в этом новом понимании никакой силы, энергии, столь необходимых для выживания.

У Романова не то тело. Не та телесность, которая может жить как миф, как измерение человеческого существования. Другая, настоящая телесность была всегда, о ней пишет Пушкин в одном из своих ранних писем о своем друге, что тот недавно женился и теперь очень занят, ведь он должен развратить свою молодую жену.

У Романова как раз бесплоднейший материализм, лишенный эстетизма человеческого тела, столь свойственного раннесоветской эстетике.

Но раз родившись, тело «взяло свое». Потому что теперь и в нем стала жить любовь, а любовь – это огромная сила.

Беды коллективизации, лагеря, Вторая мировая война, послевоенная разруха и мощнейший подъем послевоенных лет вернул любовь на прежнее место: герои начинают любить друг друга по неизвестным причинам и становятся друг другу верными товарищами в совместной борьбе и строительстве новой жизни. Русская любовь вернулась назад, со слезами, страданиями, письмами (теперь уже на фронт и в лагеря) и почти что всем, что было до этого.

Не уйти никуда

Прежняя риторика вернулась не сразу. Через попытку отрицания старых словесных формул. В 1939 году Степан Щипачев, честно отрабатывая программу разгрома прошлого представления уже в самом названии стихотворения «Любовь не вздохи на скамейке», в конце все же дает слабину и сравнивает любовь с песней:

Любовью дорожить умейте

С годами дорожить вдвойне.

Любовь не вздохи на скамейке

И не прогулки при луне.

Всё будет: слякоть и пороша.

Ведь вместе надо жизнь прожить.

Любовь с хорошей песней схожа,

А песню нелегко сложить.

Но деваться-то некуда. Несмотря на то, что классики уже и сами пытались как то расшатывать классический миф. В ответ на Сашины рассуждения в «Иванове» о деятельной любви Иванов выдает реплику: «Деятельная любовь… Гм… Порча это, девическая философия…». И все равно деваться некуда. Фотографии любимых у сердца, любовные письма под прострелянными гимнастерками, перевязанные красивой тесьмой, немыслимость жизни без любимой, самоубийства на фронте от измен жен и подруг, расцвет любовной лирики – Вторая мировая война полностью отыграла любовный миф, дав в 1960-е годы возможность на этой благодатной почве вырасти новой любовной романтике – полноценной ветви могучего русского мифологического древа.

Но прежде несколько слов о важнейшем из искусств, о кино.

С конца 1950-х годов советское кино по мощи своего влияния начинает занимать свое почетное место рядом с литературой. Конечно, его не проходят в школе, но его смотрят и по одиночке и всей семьей, и, что особенно важно, кино становится местом, куда – это новый любовный ритуал – регулярно ходят влюбленные. Потом, десятью годами позже, телевизоры входят в каждый дом, и представления о любви, которые по ним транслируются, проникают, наряду со всеобщим равным и бесплатным образованием, в каждую голову.

Что дала любовному мифу война?

Усиление военной метафоры, которая и так содержалась в любовной риторике.

Изменить своему избраннику означает предать его. То есть встать на сторону врага, ослабить, ранить его, как это делает враг. Война достроила образы входящих в пару мужчины и женщины: он герой, она верна ему, предана ему, омывает его раны, терпеливо ждет его возвращения, утешает его своим телом, помогает выжить. Все это развитие архитипических черт любовной ситуации, столь хорошо знакомых нам по классической литературе. «Два бойца» (1943), «В шесть часов вечера после войны» (1944), «Подвиг разведчика» (1947), «Летят журавли» (1957), «Баллада о солдате» (1959), «Судьба человека» (1959) – все это апогей любви классической, воскресшей в тот момент, когда речь шла о выживании русской культуры как таковой. Опора на исконную мифологию обеспечила это выживание. И преданность Родине-матери, и любовь к Родине как к женщине помогли советским солдатам спасти свою страну. Именно в этот период на экране оживает столь хорошо известный по русской классике поцелуй, теперь трактуемый как дань телу, как дань новому периоду в осмыслении любовной истории.

Хотя не совсем так: солдат уже крепко целовал красавицу. В русской сказке «Елена Премудрая»:

«Подошел добрый молодец к королевниной кроватке, смотрел, смотрел на красавицу, не выдержал и чмок ее в уста сахарные. Видит – королевна просыпается, обернулся поскорей мухою, влетел в клетку и стал птичкой-малиновкой.

Елена Премудрая раскрыла глаза, глянула кругом – нет никого. «Видно, – думает, – мне во сне это пригрезилось!» Повернулась на другой бок и опять заснула.

А солдату крепко не терпится; попробовал в другой и в третий раз – чутко спит королевна, после всякого поцелуя пробуждается.

За третьим разом встала она с постели и говорит:

– Тут что-нибудь да недаром: дай-ка посмотрю в волшебную книгу».

И снова – виток, поворот, усложнение темы. И снова – увы или ура – в заданном направлении, в сторону томящихся героев и сложных противоречивых женщин. Но целующихся и дающих любовь без брака. Загадочность любви, до которой нет и не было дела в военное время, поднялась во весь рост на страницах романов и на киноэкранах. В 1950-е и, особенно, в 1960-е, в оттепель, когда все смотрели и обсуждали европейское кино, физики спорили с лириками, обогатившими образный ряд любовной истории: Он – герой-ученый («Девять дней одного года»), а Она любит его, хочет служить ему, как ее предшественницы хотели служить демонам, гениям, героям. Онегинский и печоринский цинизм и холодность прекрасно перенимаются этими новыми героями, потому что за этими образами стоят колонны прообразов из русской классики.

Но для того, чтобы прикоснуться к этим прообразам, необходимо оказывается воскресить не только словарь любовного объяснения, но и саму литературу. Вернуться к ситуации, которая уже была – за сто лет до этого. Когда герои, чувствуя интерес друг к другу, начинали говорить о книгах. Вот, посмотрите.

Юрий Трифонов «Студенты»:

«Разве его любовь – если она была настоящей любовью, мужественной и простой, той единственной, о которой столько написано и передумано на земле, – разве она должна быть помехой, мучительством? Где-то у старого писателя: «Любовь – это когда хочется того, чего нет и не бывает». Так было всегда – Монтекки и Капулетти, мадам Бовари, Анна Каренина. Для них любовь была жизнью, а жизнь – мучительством. И трагизм их страданий в том, что, борясь за свою любовь, они боролись за жизнь. Так было прежде, в глухие времена».

В приведенном фрагменте важно не только цитирование старого контекста, но и новое утверждение, идущее в русле советского планового хозяйства: «Любовь – это когда хочется того, чего нет, но что обязательно будет». Любовь в новом понимании – это план, план будущей жизни.

И снова цитаты. Герман в «Дорогом моем человеке» практически цитирует эти слова в воображаемой реплике Владимира Афанасьевича, предполагаемо высказанной им в ответ на вполне удивительные рассуждения Степановой Варвары Родионовны, аккуратно пересказывающей все классические догмы русской литературы:

«Знаете, о чем я часто думаю, Владимир Афанасьевич? О вреде гордости в любви (ссылка на Достоевского. – МГ)… Все горести от гордости, от почтительного отношения к собственному "я". А ведь если есть любовь, то "я" превращается в «мы» (ссылка на широкий литературный контекст. – МГ) и обижаться можно только за это «мы», а нисколько нельзя за "я". Например, если обидят тебя на работе, в твоем, как ты любишь выражаться, «деле», то я за нас обижусь. Если меня обидят, то ты обидишься за нас. Но я не могу обижаться на тебя, потому что ты это я (широкий литературный контекст. – МГ), ведь левая моя рука не может обижаться на правую (классическая философская цитата из Витгенштейна. – МГ). Непонятно?

Так и вижу, как ты морщишься и говоришь: «Метафизика и дребедень».

Но я не довела мысль до конца: ужасные недоразумения в любви, как правило, происходят из этой идиотической, ложной гордости. Разумеется, чувство собственного достоинства, личности обязано существовать, но в той бездне доверия, которую непременно подразумевает настоящая любовь, это пустяки и суета сует. Доверяя мне любовь, ты не имеешь права, идиот паршивый, сомневаться в том, поеду я с тобой к черту на рога или не поеду (классическая тема отъезда – широкий литературный контекст. – МГ). Если не поеду, тогда, значит, ничего нет, не было и быть не может, и не потому, что поехать с тобой – это значит пожертвовать собою (классическая тема жертвы. – МГ), согласно терминологии нашего Женюрочки, а потому, что любовь, если только она есть, непременно и с радостью идет на все (Достоевский. – МГ), что способствует ее расцвету, и решительно отказывается от того, что мешает ей развиваться нормально».

Трем чеховским типам любви вполне наследует Анчаров в «Самшитовом лесе», без всякого уже прикрытия какими бы то ни было цитатами. Его героиня – простецкая как пятак, но при этом и сложносочиненная наследница Базарова. Она попросту отрицает любовь на совсем уж материалистический манер, что является, и логические лингвисты тут поддержат меня, предельным развитием понятия. «Любовь – это от нечего делать» – актуальная и по сей день трактовка, не так ли? Вот что написано у Анчарова:

«Любовь – это когда кусок хлеба высоко висит, а ты допрыгнуть не можешь… А допрыгнул, голод прошел – ты на хлеб и смотреть не станешь, дайте севрюжки. Любовь, она либо с голоду, либо с жиру. А когда все в норме – никакой любви нет».

Почти об этом же у Распутина в «Живи и помни», только с иным разворотом: не надо никаких слов о любви, а надо просто жить рядом, деля все пополам (оппозиция «любовь и жизнь»). То есть жизнь – это понятие сущностное, а любовь – декоративное. Но эта жизнь есть та самая целостность, которая в русской культуре лежит в основе архаического представления о соединении половин, именно в данном случае жизнь, а не любовь. Вот фрагмент теста Распутина:

– Ты уж меня от себя не отделяй, не надо. – Настена подхватила сорвавшееся дыхание и продолжала: – Давай вместе. Раз ты там виноват, то и я с тобой виноватая. Вместе будем отвечать. Если бы не я – этого, может, и не случилось бы. И ты на себя одного вину не бери. Я с тобой была – неужели ты не видел? Где ты, там и я. А ты здесь был со мной. Нам и сны одни снились – зря, что ли? Ой, Андрей, не зря. Хочешь ты или не хочешь, а мы везде были вместе, по одной половине здесь, по одной там. <…>

– Ты бы уж не поминала такое, не сравнивала. <…>

– А что? Почему нельзя? Тебе выпало другое – плохо, значит, я тебя остерегала. Или не верил ты мне, раз не выдержал, или не хватило на тебя моей заботы, или что еще. Ты от моей вины не отказывайся, я ее все равно вижу.

У Крона в «Бессоннице»:

– Эх, Лешенька, – сказала она, – мы придаем слишком много значения любви. Нас к этому приучила дворянская литература. Все это от сытости. Писатели пописывали, а в это время мужики женились, не выходя за околицу своей деревни, девушки из рабочего предместья находили суженого на своей улице. И любили и бывали счастливы. Жили и без любви. Стерпится – слюбится, говорит народная мудрость. Устаревшая, Лешенька, но все-таки мудрость. И как знать, не была ли бы я счастливее, если б вышла не за Пашу, а за какого-нибудь бухгалтера…

Вернемся к кино. К фильмам о любви 1960–1980-х годов, что стали второй после средней, школой любовных чувств и любовных признаний. Вот они – прекраснейшие ленты, толкующие о сложности, метафизичности, непостижимости любви двух половин, о холоде и тепле, о геройстве и жертвенности, обо всем том, что нам известно и пока известно не вполне.

Что же нам пока известно не вполне?

Физики и врачи – наследники Базарова имеют материалистические взгляды на любовь, но все равно попадаются в ее иррациональность («Девять дней одного года», «Городской романс»).

Любовь иногда ломает души людей, их судьбы, неизвестно, почему («Июльский дождь»).

После прошедшей войны много героев занимаются самыми обычными вещами, они преподают в школе («Доживем до понедельника»), и женщины все равно любят их.

У сильных людей бывает глупая судьба, потому что они спорят с несправедливым, закостенелым обществом, но женщины их любят, потому что видят в них демоническое («Пять вечеров»).

Советская женщина не предает, она сломает себя, но не пойдет на измену. Для нее совесть, честность и служение семье выше любви («Три тополя на Плющихе»). Ну а уж если пойдет на измену, то это не измена вовсе, а судьба, причем судьба трагическая («Тихий Дон», и роман, и фильм).

Иногда любящие люди не могут быть вместе, сами не знают почему. Но настоящая любовь всегда берет верх над характерами людей («Городской романс»).

Женщина самодостаточна, а не только сложна. Женщина занимает то же место, что и мужчина, делает то же самое, что и мужчина. Их любовь – это любовь равных (во многих фильмах).

Нередко судьба в виде обстоятельств играет против любви, но настоящая любовь остается и находит себе форму, которая вписывается в эту реальность. Герои любят и страдают.

Вот пример любовного объяснения из романа Каверина «Перед зеркалом» (роман в письмах) 1972 года, показывающий, как в многомерности обстоятельств (треугольник) может вестись любовный диалог. Обстоятельства новые, а атрибуты, сопровождающие разговор о любви, все те же: встреча, отъезд, страдание, письма и так далее:

– Вам, должно быть, хочется посидеть вдвоем, вспомнить старое, – нахмурившись, сумрачно, недобро сказал Гордеев. – Посидите, а я пойду. У меня есть дело.

Он ушел, и они остались вдвоем за столиком, недалеко от входа.

– Вот и подарок.

– Это подарок?

– Да. Ему трудно. Он любит меня.

– А ты?

– А я – тебя. Мне нужно вернуть тебе письма.

– Почему?

– Потому что я боюсь, что Георгий может их сжечь. Там слишком много поцелуев. Меньше, чем мне хотелось бы. Но много.

<…>

– Я приду. Я знаю твой отель.

– Когда?

– Вечером. На десять минут.

<…>

– Я тебя люблю.

– Очень?

Он знал это поддразнивающее «очень?», от которого остро и нежно дрогнуло сердце.

– Как твоя математика?

– Все хорошо.

– Вот видишь. И без меня даже лучше?

– Не знаю. Помнишь, ты как-то сказала, что на свете нет несчастной любви?

– Не забыл?

– Ничего не забыл. И никогда не забуду.

<…>

Самое трудное было – вспомнить себя до этого разговора, до муки ожидания, которая началась сразу, волшебно отзываясь где-то в глубине души и заставляя Константина Павловича сдерживать пробегающую острую дрожь.

Он открыл глаза прежде, чем она постучала, лишь услышав или вообразив, что слышит ее торопливые, мягкие шаги в коридоре. Она вошла, и все в этом тусклом, некрасивом номере сразу наполнилось ею, свежестью ее загорелого, разрумянившегося от быстрого движения лица, шелестом мокрого блестящего плаща, который она скинула и стояла, смеясь, держа его одной рукой на весу, а другой убирая со лба упавшую потемневшую прядь волос. <…>

Он открыл глаза. Ее волосы были перекинуты через его руку, слабый запах хвои от этих волос, от ее изумленного, недоуменного дыхания кружил ему голову в темноте, в полосках света, ложившегося на постель через полузадернутую занавеску. Какие-то стихи, которые еще днем она вспомнила в Лувре, перекинулись к нему вместе с прояснившимся сознанием. Он пробормотал их, она подхватила, смеясь, и стала просить отпустить ее и снова сказала что-то о Гордееве.

– Ты меня погубишь.

Но он и себя погубил, и знал это, потому что то, что происходило сейчас между ними, никогда не бывало прежде и не могло прежде быть никогда. Что́ разлука и неполнота счастья прежних встреч перед тем, как нежно и сильно он наконец сжимал в руках ее голову, перед этим жаром степи, по которой гулял морозно посвистывающий ветер…

– И снова будут письма. Лавров как-то сказал мне, что, когда ты берешь в руки перо, ты становишься совсем другим человеком. Я запомнила, потому что это тоже было в Казани…

– Да. А ты не становишься.

– Он сказал тогда, у нас все не ладится, потому что мы никак не можем вглядеться друг в друга.

– Это правда. У нас не хватало времени.

– Еще бы! Ты всегда торопился.

Примерно в это же время устанавливается еще один стереотип понимания любви: любовь – это рутина. Повседневность. Ничего «такого» в ней нет. Это быт и все. Новая ли это тема? И да и нет. Читаем в «Онегине»:

Когда бы жизнь домашним кругом

Я ограничить захотел;

Когда б мне быть отцом, супругом

Приятный жребий повелел;

Когда б семейственной картиной

Пленился я хоть миг единой…

Эта картина для Онегина отнюдь не привлекательная. Это и есть рутина, которая ему не по душе:

Но я не создан для блаженства;

Ему чужда душа моя;

<…>

Супружество нам будет мукой.

Я, сколько ни любил бы вас,

Привыкнув, разлюблю тотчас;

<…>

Что может быть на свете хуже

Семьи, где бедная жена

Грустит о недостойном муже

И днем и вечером одна;

Где скучный муж, ей цену зная

(Судьбу, однако ж, проклиная),

Всегда нахмурен, молчалив,

Сердит и холодно-ревнив!

Практически об этом же читаем у Натальи Баранской в повести «Неделя как неделя», выражающей через любовный диалог идею выхолощенности не только супружеских отношений, но и самой любовной риторики, изношенности старых догм. Вместо старых слов о любви появляется новая прагматика: дети. Так принято считать и формулировать и сегодня. Любовь между мужчиной и женщиной нужна, чтобы рождались дети, брак как таковой нужен только для этого. Но это уже не миф, а рутина. Это не сказка, а быль. Именно поэтому объяснение в любви прекрасно выражает отсутствие любви:

– Дим, как ты думаешь, любовь между мужем и женой может быть вечной?

– Мы ведь не вечны…

– Ну само собой, может быть долгой?

– А ты уже начинаешь сомневаться?

– Нет, ты мне скажи, что, по-твоему, такое эта любовь?

– Ну, когда хорошо друг с другом, как нам с тобой.

– И когда рождаются дети…

– Да, конечно, рождаются дети.

– И когда надо, чтобы они больше не рождались.

– Ну что ж. Такова жизнь. Любовь – часть жизни. Давай-ка вставать.

Перемещение любви из сакрального, особенного жизненного пласта в быт есть ни что иное, как отрицание ее природы. Это все равно как если бы мы вообразили, что икона в углу – для того, чтобы заслонять там трещину, или для того, чтобы оттуда не дуло. Это уже не икона тогда, а герметик или замазка – прозаические вещи без всякой глубины понимания. Именно по такому признаку в русской культуре противопоставлены любовь и брак. Любовь – это миф, культурный стереотип, брак – прямая жизненная практика, реальность, а не миф.

Про это пишет и Астафьев в «Пастухе и пастушке» – про стертость старого мифа, любовь-ерунду, а не могущество вечности, счастья, верности и так далее: «Он не хотел ее слушать и бормотал, как косач-токовик, всякую ерунду про верную любовь, про счастье, про вечность». Какая вечность, если у героев множество конкретных жизненных проблем. Не до ерунды!

Уже в конце XX века Сорокин рассказывает о том, что можно любить без любви. Если любят не люди, а их органы, то можно и без любви. В короткой реплике он обозначает новую грань понятия. Можно любить в одном смысле, а любить без любви в другом смысле. Расшифруем: можно любить, в смысле сотрудничать в рождении и воспитании детей, строительстве дома и совместной жизни, практически помогать друг другу, заниматься сексом, без алчного желания найти вторую половину и через страдание и ужас срастись с ней. Вот этот короткий фрагмент из «Романа», который, с моей точки зрения, фиксирует это финальное раздвоение понятия:

– И любовь – тоже скучно? – неожиданно для себя спросил Роман.

– Любовь… – еле слышно произнесла она. – Ты знаешь, мне кажется, я просто не представляю, что это такое. И никогда не узнаю… Но ты только не думай, тебя я любила, как могла.

Да… странно, все это: детство, юность, Крутой Яр, наши с тобой встречи под липами – все это ушло куда-то в один миг, и вот здесь, – Она коснулась груди, – только пустота и скука. Скука, скука…

Она смолкла, сцепив руки и подняв их ко рту.

Роман вглядывался в ее отрешенное лицо и постепенно понимал, что ей, Зое Красновской, той самой – неутомимой, бесстрашной, сгорающей от интереса к миру, – теперь действительно скучно. Он словно коснулся ее души и почувствовал ледяной холод».

Заканчивается ли на этом список инноваций, привнесенных XX веком в понимание любви? Вспомним, что за это время появилось нового: появилась телесность, любить друг друга стали не прекрасные образы, а мужчины и женщины, наделенные плотью; любовь определилась как понятие, она стала пониматься как действие, а само слово приобрело сакральный статус; любовь воспринималась и воспринимается как атрибут классического контекста культуры и отношений; у любви как у чувства есть различные виды, которым соответствуют разные модели поведения; любовь это инстинкт размножения, физиологическая потребность мужчин в женщинах и более ничего; любовь – это абсурд, раз она не может быть понята разумом; любовь – это могучая сила, которая в трудной ситуации помогает человеку выжить; любовь – это роскошь, любить – значить беситься с жира; любовь – это романтика, особенное настроение; любовь вторична по отношению к характеру, сильные люди подчиняют себе любовь и живут в соответствии с представлением о жизни, а не под диктат любви; любовь – это рутина, скука каждодневной жизни.

Ягодка-клубничка и другое

Параллельно с романтизацией отношений, параллельно с диалогом физиков и лириков, мощно развивающих классику, в русском понимании любви отрастает еще одна ветвь, идущая от знаменитой теории «стакана воды», от романовской «Без черемухи» к мощнейшей, и, на мой взгляд, бесперспективной в русской традиции, поэтизации грубой плотской любви. Бесперспективной хотя бы в силу существующего традиционного женского взгляда на отношение мужчины к женщине: если любит по-настоящему, значит, не будет во что бы то ни стало требовать секса.

Вот фрагмент из романа Грековой «Хозяйка гостиницы», где отказ героя от «положенного» ему секса обозначает глубину и серьезность его чувств:

«Александр Иванович обнял Верочку. Она вся отвердела, насторожилась.

– Боишься меня?

Она молчала.

– Знаю, боишься. И зря. Хочешь, я тебя сегодня не трону?

Верочка молчала. Сердце у нее билось-билось.

– Не молчи. Скажи: хочешь?

– Хочу.

– Договорились.

Они стояли рядом, не касаясь друг друга, какие-то параллельные.

– Однако в ногах правды нет. Что ж мы, так до утра и простоим? Давай сядем.

В горнице ничего не было, кроме пышной кровати и одного стула. Они сели на кровать неблизко друг от друга, положив руки каждый к себе на колени. "Египетские Рамзесы", – подумала Верочка. Ей стало смешно.

– Все еще боишься?

– Теперь уж не так.

– Тогда иди сюда, поближе. Сядь ко мне на колени. Не бойся – сказано, не трону. Эх ты, заяц.

Верочка села к нему на колени. Сначала немножко казенно, пряменько, а потом прислонилась головой к его плечу. Пахло страшновато – мужской одеждой, табаком, одеколоном от гладко выбритой щеки…

– Удобно тебе? – спросил он.

– Мне хорошо. Мне очень хорошо.

– Ну и ладно. Спи, моя дорогая.

Странно, она и в самом деле заснула. От усталости, испуга, от полноты чувств. Проснулась среди ночи. Александр Иванович не спал. Он сидел, бережно ее охраняя, и его строгое красивое лицо обращено было к окну, откуда светили звезды. Верочка всполошилась:

– Ой, я заснула.

– И очень хорошо, что заснула.

– Вы, наверно, устали меня держать, я такая тяжелая.

– Нет, я не устал тебя держать.

– Вы не спали?

– Нет, я не спал. Я думал. О чем?

– Я думал: чем я заслужил такое счастье? И чем я смогу тебе за него заплатить? Жизни не хватит.

Верочка заплакала (какие прекрасные слова!) и, сморкаясь, спросила:

– И тебе в самом деле не тяжело?

– Нет, не тяжело. Всю жизнь я буду держать тебя на руках, любимая. Не беспокойся, спи…

Встали они рано. Видно, все-таки Верочка была тяжеловата, и у Александра Ивановича затекли ноги. Утро сияло первым, еще прохладным блеском. В доме было тихо. Взявшись за руки, они вышли на крыльцо. Пахло укропом, колокольчики "крученого паныча" еще не раскрылись. Высоко-высоко в небе черными мухами носились ласточки – к хорошей погоде. На крыше соседнего дома, важно укрепившись на своем колесе, хозяин – аист ел лягушку, клюв его был ярко-красным, лягушка – зеленой, как на детской картинке. Рано встав, как и они, аист уже приступил к своим дневным заботам. Рядом топили печь, и голубой дым, не тревожимый ветром, легким столбиком восходил кверху.

Александр Иванович обнял Верочку и сказал:

– Ты – вся моя жизнь.

Но послереволюционный атеизм, господствовавший в России в качестве официального взгляда на жизнь около семидесяти лет, такому повороту не может найти достойного объяснения, именно поэтому в литературе (в основном эмигрантской по причине цензуры) обстоятельно рассматривается знак равенства между любовью и плотью.

Тема мужчин и женщин впервые отчетливо обозначается, как мы уже говорили, у Толстого в диалоге Пьера и Элен. До этого Базаров назвал любовь «формой», в известном смысле обесценив само понятие, которое, как мы увидели позже, было совершенно готово к тому, чтобы наполняться содержательно, а не формально. Когда о любви говорят в терминах мужчин и женщин, ее уплощают, лишают души, которая беспола и которая как раз и восходит к другим разновидностям чувства, называемого тем же словом «любовь»: любовь к Богу, любовь к истине, любовь родителям, любовь к своему народу и так далее. Нигде в других парах нет противопоставления по роду (полу), все это духовно-ментальные явления, то есть явления лежащие вверху, а не внизу нашей ценностной шкалы.

Любовь плотская, столь высоко ценимая людьми античными, совершенно очевидно, спускается по ценностной шкале вниз, к утехам плоти, которые христиане по своему коренному мифу мыслили как греховные, как тянущие человека в ад. Именно об этом сокрушается Толстой в своих ранних дневниках: он мучается от похоти, стыдится ее, постоянно сетует, что одержим желанием. Этот стыд часто обозначался в русской культуре, которую укрепила и русская литература. Вот кусочек диалога между Обломовым и Ольгой: «Эти слова я недавно где-то читала… у Сю, кажется, – вдруг возразила она с иронией, обернувшись к нему, – только их там говорит женщина мужчине… – У Обломова краска бросилась в лицо».

Напомним, у Толстого Пьер Безухов, ощутив, что красавица Элен может принадлежать другим мужчинам («Он только понял, что женщина, которую он знал ребенком, про которую он рассеянно говорил: «Да, хороша», когда ему говорили, что Элен красавица, он понял, что эта женщина может принадлежать ему»), сразу же думает о браке. Он ведь культурный человек, его мыслями и поведением управляют культурные стереотипы. Проявление телесности он мгновенно «упаковывает» в надлежащую упаковку. В ту, что с отвращением выбросил на свалку истории герой повести Романова «Без черемухи».

Но что это за упаковка?

Мы уже говорили о женской внешности с точки зрения того, что многое в ней наделено особенными знаковыми функциями. Но среди знаковых элементов внешности ничего не говорилось о телесных зонах, предназначенных для воспроизведения, названия которых, как и упоминания о них, строго табуировались, принадлежа к регистру бранной или медицинской (латинской) лексики. О названиях – не латинских, а матерных – мужских и женских половых органов идет большой спор. Одни считают матерные слова тюркскими по происхождению, и, стало быть, именно они и прижились для непристойного обозначения этих табуированных для называния зон, другие убеждают, что какие-то слова скорее тюркские («хуй», например), а какие-то (например, «пизда») имеют русскую этимологию. Оставим эти споры историкам и посмотрим попристальнее на некие другие, более важные для нас слова. Одним из таких слов является «срам», обозначающее одновременно и половые органы, и высшее порицание человека или самую негативную оценку его поступка – срам, позор. Это слово заимствовано из церковно-славянского языка, в котором оно также обозначало высшее порицание, а также оценку чего-либо – «ужас, жуть».

Как ни покажется странным, но слова «срам» и «стыд» особенно часто начинают употребляться, применительно к ситуации любовного объяснения и действия, с ним связанного, именно во второй половине XIX века, у Достоевского и после него, но в значении особенном, приравнивающим душевное откровение к телесному. Срам – это и развратное действие, и признание в любви, которое с точки зрения нравов того времени – такой же разврат. Вот посмотрите:

И ласкал он меня, цаловал меня;

На щеках моих и теперь горят,

Живым пламенем разливаются

Поцалуи его окаянные…

Опозорил он, осрамил меня.

(Лермонтов «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»)

«Чувство неловкости, стыда, или «срама», как он выражался, который он наделал, мешало ему разобрать, что это за порыв был; и вообще, что такое для него Ольга? Уж он не анализировал, что прибавилось у него к сердцу лишнее, какой-то комок, которого прежде не было. В нем все чувства свернулись в один ком – стыда». (Гончаров «Обломов»)

– Вы нечестный: вы заставили бедную девушку высказать поневоле, чего она никому, даже Богу, отцу Василию, не высказала бы… А теперь, Боже мой, какой срам! (Гончаров «Обломов»)

«Со мной к венцу идет, а и думать-то обо мне позабыла, точно башмак меняет. Верить ли, пять дней ее не видал, потому что ехать к ней не смею; спросит: «Зачем пожаловал?». Мало она меня срамила…

– Как срамила? Что ты?

– Точно не знает! Да ведь вот с тобою же от меня бежала «из-под венца», сам сейчас выговорил.

– Ведь ты же сам не веришь, что…

– Разве она с офицером, с Земтюжниковым, в Москве меня не срамила? Наверно знаю, что срамила, и уж после того, как венцу сама назначила срок». (Достоевский «Идиот»)

«Зачем ты, херувим, не приходил прежде, – упала вдруг она пред ним на колени, как бы в исступлении. – Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой придет и меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!..» (Достоевский «Братья Карамазовы»)

В русской классической литературе так мало телесного, и это телесное так строго осуждается именно потому, что до начала XX века, когда у нас случился наш Ренессанс

(Серебряный век) и революция 1917 года, именно христианство было основой частной морали, именно оно задавало шкалу оценки.

Мы знаем, что европейская литература и культура, прошедшие через увлечение телесностью в эпоху Ренессанса, в этом смысле иные, ориентированные скорее на античные идеалы гармонии и красоты. А также и другие, как бы скабрезные, представления о сексуальном и сексуальности. Истоки этих других представлений – в греческих и римских оргиях, зрелищах совокупления женщин с ослами, быками, собаками в Колизее, в куртизанской культуре, в представлениях о любви телесной как таковой, которые были очень развиты в античности. Из этих корней выросли и «Весна» Боттичелли, и «Декамерон» Боккаччо, и многое-многое другое, что академик Лосев называл обратной стороной Ренессанса и описывал в своей книге «Эстетика Возрождения» как вопиющий разгул. Очевидно, что «откровения» телесного характера у европейцев в культуре.

У нас же плоть и тело никогда не соотносились ни с чем похожим на античный эстетизм или античный разврат. И то и другое – понятия, скорее относящиеся к «христианской антропологии», нежели к языческому или светскому культам. Об этом же свидетельствует и неразвитость языка в области описания сексуального акта. Даже сегодня мы можем по-прежнему говорить о нем либо в матерных терминах, либо в медицинских, а обычного общелитературного способа у нас как не было, так и нет. Это же доказывается, например, тем фактом, что во французском или итальянском языке существуют десятки слов для обозначения мужских и женских половых органов, в то время как в русском языке их можно по пальцам сосчитать. Вот почему, рассуждая о русской любви, я стану говорить о теле и плоти в терминах, предложенных в лекциях священника Андрея Лоргуса, опубликованных в Москве в 2003 году. Основные тезисы, растворенные в нашей культуре, до ее европеизации, имевшей место с конца XVIII века до революции 1917 года и с конца 90-х годов XX века по сей день, таковы:

«В «Ветхом Завете» тело противопоставлено, с одной стороны, духовному естеству, рассматривается как дом души, а с другой стороны – является собирательным понятием, которым обозначают совокупность членов, костей, тука (жира), плоти (мяса), крови и др. То есть тело рассматривается как часть мифа о сотворении человека и как конкретный физиологически обусловленный предмет.

В «Новом завете» у апостола Павла тело становится мистическим объектом человеческого бытия – либо «смертным» и «греховным», либо «чистым» и «духовным». Во время крещения человек «приобретает» духовное тело. Тайну этого преображения открыл в Себе Самом Богочеловек. Тело христианина по отношению к Телу Христову – член, а вместе – Церковь Христова».

Очевидно, что такая расшифровка понятия рождает новую мистическую реальность. И очевидно также, что в рамках христианского мифа Христос разорвал прямую связь между телом и душой, между нечистотой тела и нечистотой души.

Что еще важно? Что тело – смертная часть человека, главный источник его искушения. Именно поэтому многие религиозные христианские сексты объявляли телу бой (умерщвление плоти), дабы оно не смущало дух своей исходной порочностью, идущей от исконно заданного противопоставления его душе.

Интересную грань этого понятия обнаруживает возможное происхождение самого слова: «тело» имеет общеславянские корни, и наиболее привлекательным представляется объяснение слова через его связь с теми же корнями, что находятся в основе слов «тесто», «тискать», «тесный». В таком случае «тело» буквально – «масса (на костях), которую можно тискать, мять». Отсюда же выражение «мы все из одного теста» и идея аппетитности, «вкусности» тела, которое хочется отведать, полакомиться им, насытиться. Продолжая эту линию, мы придем к пониманию, почему телесное обладание нередко мыслится в терминах поглощения, пожирания другого, а эпитеты «вкусный» и «сладкий» столь часто применяются по отношению к объекту своего желания.

Слово «плоть» по своему происхождению родственно и слову «кожа». Тут есть интересная перекличка с историей, рассказанной в «Ветхом Завете»: «И сделал Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их». (Бытие, 21). То есть изначально плоть – это форма, внешняя оболочка. Понятие, близкое к понятию «тело», да не совсем. Плоть в «Ветхом Завете», и это видно из цитаты, понималась как та часть тела человека, которая не есть кости, кровь, жир, волосы, кожа, то есть относится к мышцам и внутренним органам. Понятие «плоть» означало также вообще телесность человека и в этом смысле являлась синонимом понятия «тело». Слово «плоть» обозначает вообще всякое живое существо – и людей, и животных. Им же может быть обозначена общность между людьми (все мы одна плоть). Эта общность может быть супружеской, родовой, семейной, кровной. Итак, и тело – «плоть» – есть символическое именование греховности, материальности, противоположности духу, враждебности небесному, приверженности земле, законам естества, миру.

В христианстве расставлены немного другие акценты. Плоть у апостола Павла понимается так: противоположность духовной жизни, жизнь в угоду страстям естества. И как родство по крови, супружество.

Если сравнить с приведенных точек зрения тело и плоть, то очевидно, что тело первоначально для лакомства, а плоть – это то, что задает общность, и то, что множится от брачных отношений. У тела есть форма, цвет, температура, у плоти – только сущность.

Что нам за дело до этих тонкостей и нюансов? Какая нам разница, что телесное может быть связано с высоким и красивым, а плотское – с низменным и греховным? (Говорят: «ее тело его будоражило», но «ее плоть его будоражила» звучит значительно хуже). А вот какое нам дело: все эти понятийные тонкости программируют наше восприятие самой ситуации сближения, давая одни права и отбирая другие, предлагая эту, а не иную систему оценки. Блудниц Бог не отталкивает, а прощает, они ведь отдают всего лишь свое тело, но не душу, и всегда от души каются. Куртизанок испокон века человеческая молва легко обеляла: они ведь не душой грешили, а всего лишь телом. Вот к плотским утехам – другой счет. Обжорство, как и прелюбодеяние – смертный грех, потому что не есть смирение плоти. Прелюбодеяние – это ведь желание той самой плоти, ведущее, как правило, к зачатию и всяким бедам.

Было бы излишним говорить о сакральности ритуала венчания и вступления в брак. Не родные по крови люди объединяются в «одно тело» через супружество, тем самым достигая родства по крови. Всякая другая цель есть блуд, соблазнение телом, блуд, порицаемый в традиционный культуре, и выводящий такое слияние за рамки не только сакральности, но и обычной мирской жизни.

Но как же тогда быть с гоголевским «попользоваться насчет клубнички»? Баба-ягодка, снабженная клубничкой и клюковкой – разве это не про срам? Нет, это не срам, а фольклор, территория народного юмора и архаичных норм, это зона сниженного стиля, узаконенная культурой. Стиля, к которому классической литературе, если это не стилизация, доступа нет. Но не откажем себе в удовольствии покопаться в «ягодке и клюковке». Слова «ягодка» и «ягодица» – однокоренные. В словаре Даля мы находим не только известное нам определение, что ягода – это мелкий мякотный плод, но и предположение, что ягодица, наряду с задницей, обозначала также ягоду винограда и сосок женской груди. Отсюда, очевидно, весь круг употребления – пьянящий мужчину женский сосок, тем же словом обозначаемые находящиеся сзади приятные окружности. Все это объясняет, так сказать, ягодность народной эротичности, но как от этой ягодности добраться до клубнички и клюковки? И далее, со всеми остановками, до калинки-малинки? Клубника на Руси, очевидно, считалась очень аппетитной ягодой, именно поэтому Даль приводит в словаре специальное слово – «клубничник», что означает «охотник до клубники». Форма клубники, ее цвет, запах, вкус – все способствовало превращению именно этой ягоды в главную ягоду русского Эроса. А вот клюква оказалась в этом ряду ошибочно, «развесистая клюква» означает ложь и ничего другого. Но эта ошибка не случайна: любая ягода, ягодка в силу уже сказанного может хорошо читаться в эротическом и любовном контексте: и вишенка, и малинка, и все прочее, чем можно полакомиться – все потенциально может прекрасно использоваться в качестве эвфемизма для обозначения привлекательности некоторых женских частей тела.

Это же доказывает и популярная русская песня, долгое время считавшаяся народной (на самом деле она была создана в 1860 году композитором и фольклористом Иваном Петровичем Ларионовым). Упоминание любых ягод наводит на любовные мысли, вот смотрите:

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

Ах, под сосною, под зеленою,

Спать положите вы меня!

Ай-люли, люли, ай-люли, люли,

Спать положите вы меня.

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

Ах, сосёнушка ты зелёная,

Не шуми же надо мной!

Ай-люли, люли, ай-люли, люли,

Не шуми же надо мной!

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

Ах, красавица, душа-девица,

Полюби же ты меня!

Ай-люли, люли, ай-люли, люли,

Полюби же ты меня!

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

Эта двуликая христанско-фольклорная упаковка рассыпается с приходом большевиков, пожелавших разрушить приведенные выше концепции тела, плоти и духа, души. Все правильно, если Бог умирает, то остается человек один на один со своим телом, в котором ничего кроме тела и нет. Если умирают мифы, то оживает плоть. Толстой, вслед за лишь намекнувшим на это Тургеневым (Базаровым и Одинцовой), родил мужчину и женщину, которые любят и телом, а не только душой, за широкой и непроницаемой ширмой русской традиции и приличий. Приличия сменились пролетарской культурой, родив на своем излете упрощенные воплощения мужчины и женщины в виде хуя и пизды, первым сладкоголосым певцом которых стал Эдуард Лимонов. Я слышу возражение читателей: неужели родоначальником почти что порнографии в литературе является Лев Толстой!? Лев Толстой плюс атеизм и вульгарный материализм плюс, конечно же, сексуальная (студенческая) революция 1968 года. Свобода, воспринятая прежде всего как свобода сексуальная. Именно об этом последний фильма Бертолуччи «Мечтатели» 2003 года, сценарий которого был вдохновлен романом Кокто «Ужасные дети». Сегодня посмотреть этот фильм – самый верный способ вспомнить о Париже 1968 года

И что же получилось? Голые без кавычек герои действуют, руководят ситуацией, создают свои мифы. Что такое для хуя и пизды любовь? Соитие. Что такое делать любовь? То самое.

Оставшись без духа, плоть и тело разрослись и заполнили собой практически все человеческое существо, мыслящее свободу в терминах осознанной необходимости. Потеря второго члена оппозиции «тело (плоть) – душа» полностью перевернула картину мира. И год этого переворота – 1979-й, когда в Париже вышел роман Лимонова «Это я, Эдичка». И опять я слышу возглас читателя: а как же набоковская Лолита, она же тоже неприличная?! Неприличная, но про другое. И об этом – позже.

К Эдичке была хорошая литературная подводка. Вполне классического размаха. Опирающаяся на новый миф о человеке – будущем строителе коммунизма. Да, да, Эдичка, на мой взгляд, появился не из недр классики, а из недр пролетарской матери-литературы.

В голове у этой матери главенствовал другой миф о человеке: у него нет души, но есть мораль, то есть некоторый общественный договор о правилах (Моральный кодекс строителя коммунизма). Эта мораль «наигрывает» на тело, давая возможность пышного, почти ренессансного расцвета телесности (вспомним здесь знаменитую картину Дейнеки «После боя», на которой в парах душевой изображены роскошные мужские тела): она и в концепции физической культуры, и в эстетике гармонично развитого тела рабочего («Рабочего и колхозницы»), и в отрицании самого мифа любви, который куда-то испаряется вместе со связкой души и тела. Раз нет этой связки, значит, нет и любви, а есть пережиток прошлого или попросту надувательство, о котором говорят герои в литературных произведениях. Что предлагалось сделать с любовью? Убрать с корабля современности? Ту – убрать, а эту телесную – делать. В ранне– и зрелосоветской литературе практически нет любовных объяснений. Но присутствует самая что ни на есть глубокая телесность и плотскость, столь точно обозначенная Горьким в «Жизни Клима Самгина»:

«Мужчина должен поглощать женщину так, чтоб все тайные думы и ощущения ее полностью передавались ему».

Эта мысль очень понравилась Самгину, он всячески повторял ее, как бы затверживая. Уже не впервые он рассматривал Варвару спящей и всегда испытывал при этом чувство недоумения и зависти, особенно острой в те минуты, когда женщина, истомленная его ласками до слез и полуобморока, засыпала, положив голову на плечо его».

«Его волновал вопрос: почему он не может испытать ощущений Варвары? Почему не может перенести в себя радость женщины, – радость, которой он же насытил ее?»

Интересен также фрагмент любовного объяснения, совершенного в приливе плотского влечения, у Казакова в «Страннике», написанном много позже, в 1956 году:

– Что ты, что ты, я это… Не бойся, я это…

– Пусти, бродяга! Богомолец чертов, пусти! – невнятно сказала Люба и, вырвавшись, села, зажав рубашку в коленях.

– Погоди… Женюсь на тебе, не шуми ты, послушай, что говорю… – зашептал он. – Женюсь, хоть завтра… Бороду сбрею, в колхозе буду работать… В баню схожу, – добавил он, вспомнив, что давно не мылся в бане. – Иди ко мне, приласкаю…

– Мама! – крикнула Люба, соскакивая с постели и прижимаясь к стене. – Отойдешь ты от меня, черт поганый? – старалась она за грубостью скрыть свой ужас перед ним.

– Я тебя любить буду! – тоскливо шептал странник, чувствуя уже, что ничего не выйдет. – Я здоровый, молодой, сила во мне мужская кипит… Бороду хоть сейчас сбрею! Ты подумай, ребят то нынче в колхозах совсем нет, пропадешь или за вдовца выйдешь, на детей… Иди сюда, ну! Хочешь, в землю поклонюсь?

Но в полный рост эта литературная эрекция случилась все-таки у Лимонова в романе «Это я, Эдичка». Вот небольшие цитаты из его книги:

«Вначале после 19 декабря она еще заставляла себя и пыталась не отказывать мне в любви, делать со мной любовь, по какому-то свойству моего организма мне тогда ее всякий день хотелось, у меня постоянно стоял хуй».

Такая интерпретация слишком близко подходит к романовской повести «Без черемухи», к медицинскому учебнику и поэтому такую концепцию любви пришлось все-таки оплодотворить мифотворчеством, придумав поэзию разврата (вслед за «Цветами зла») и вновь вернувшись к сладости греха:

«Оказалось, что любовь развратила меня, не кажется ли вам, что любовь – это род сексуального извращения, что это редкая ненормальность и, может быть, ей следует находиться в медицинском учебнике впереди садизма и мазохизма».

В чем принципиальная новизна такого измерения любви, не просто плотского, а откровенно-плотского, грубо-плотского, поэтически-грубо-отвязного? В том, что и до этого мифологизированные, покрытые тайной и табу мужской и женский половые органы обрели новое качества бытия в культуре – пусть даже и маргинальной. Они восстали из индоевропейского пласта.

Какова история представлений об этих регалиях-гениталиях?

Фаллос – это главная сила людей (людей-мужчин). Именно поэтому фалли́ческий культ свойственен многим древним (Ассирия, Вавилония, Эллада, Крит, цивилизации древних народов Америки) и современным культурам (племена Африки, Южной Америки, Австралии и Океании). Совершая свои путешествия в Африку ли, на Восток ли, на Аппенинский полуостров ли, в Латинскую ли Америку, мы нередко натыкаемся там на изображения фаллосов всех размеров и цветов, изображения, призванные пробудить не скабрезную улыбочку, а священный трепет. Да и наш пресловутый кукиш – типичный рудимент этого культа, столь распространенного среди наших предков, крепко почитавших бога Ярилу (именно поэтому яриться – это скорее все-таки мужское качество, а не женское), отвечающего за всю, в том числе и мужскую, оплодотворяющую силу. Имена богов мужской силы перечисляются десятками, есть и греческие, и римские, и японские, и арабские, какие угодно. Чего только стоит один культ Приапа (древнегреческого бога плодородия; бога полей и садов – у римлян; изображался безобразным, с чрезмерно развитыми половыми органами в состоянии вечной эрекции) и его изображения на старинных фресках!

У нас и по сей день этот культ, существующий подспудно, очень силен. Здесь и вся матерная метафорика, столь богато оперирующая пресловутыми тринадцатью матерными корнями и рисующая с их помощью богатейшие картины мира, и система эвфемизмов, ставящая знак равенства между мужским здоровьем, мужской силой и дееспособностью его фаллоса.

Лимонов имел право в этой связи вытащить на свет божий этих языческих героев и божеств, учитывая мощную, почти ренессансную телесность пролетарской культуры 1920–1930-х годов, дополненную и довоплощенную могучей телесностью сталинской эпохи. В этих образчиках дремала большая жизненная сила. На фоне поизносившейся блеклой любовной риторики советской прозы откупоренная Лимоновым древняя метафорика, поддержанная свежим контекстом, как внутренним, так для него и внешним, конечно, общеевропейским – была, извините за каламбур, новой, яркой и свежей струей. Но какое язычество в России может обойтись без христианства, без сладкого привкуса греха? И какой грех может быть в русской литературе, в русском мировоззрении, в русском понимании любви и любовном признании без Достоевского, без его униженных, оскорбленных, падших, но пылких и задирающих в небо головы героев, пускай даже на миг позволивших себе уронить штаны и обнажить эрекцию?

И вот он, Достоевский, гуляет по лимоновским строкам, превращая его текст в подлинную литературу, именно потому, что в ней есть достоверность и подлинность представленной модели отношений, опирающейся не на заимствованный или изобретенный изыск, а на подлинную точку опоры:

«Относись к Елене, Эдичка, как Христос относился к Марии Магдалине и всем грешницам, нет, лучше относись. Прощай ей и блуд сегодняшний и ее приключения. Ну что ж – она такая, – убеждал я себя. – Раз ты любишь ее – это длинное худое существо в застиранных джинсиках, которое роется сейчас в духах и с важным видом нюхает их, отвинчивая пробки, раз ты любишь ее – любовь выше личной обиды. Она неразумная, и злая, и несчастная. Но ты же считаешь, что ты разумный и добрый – люби ее, не презирай… Любовь не требует благодарности и удовлетворения. Любовь сама – удовлетворение».

Что это? Новая тема, ворвавшаяся в тематический инвентарь любовного объяснения? Скорее, не новая тема, а новые герои, которые принципиально расширили и возможности любовного объяснения. Пролетарская литература, пролетарские писатели, отражающие знаменитые «половые проблемы с точки зрения рабочих завода Красной Пресни» (фраза из пьесы «Синие кони на красной траве. Революционный этюд» Михаила Шатрова), вместе с новыми героями привели и новый дискурс, когда высокие чувства (синонимичные литературе как таковой) уступили место голой и в прямом, и в переносном смысле правде, придав любовному объяснению новую цель и новый набор аргументов (я тебя люблю = я хочу овладеть тобой физически).

Но старая традиция продолжала существовать. В людях «старого образца». В среде «прежних», а не новых людей остается прежний, архаичный взгляд. В «Докторе Живаго» Пастернака читаем: «Я – надломленная, я с трещиной на всю жизнь. Меня преждевременно, преступно рано сделали женщиной, посвятив в жизнь с наихудшей стороны».

Как продолжала существовать новая романтика конца шестидесятых в конце семидесятых, в восьмидесятые и в девяностые. Причем как в литературе, так и в кино. И «Ирония судьбы» (1975), и «Москва слезам не верит» (1980), и «Вокзал для двоих (1982), и «Жестокий романс» (1984), добавивший в экранизации грехопадение Ларисы, без которого современный зритель не смог бы смотреть это кино как современное. В этих всенародных хитах герои целуются, «спят» в кадре, пускай и очень целомудренно.

У нас тоже произошла своя сексуальная революция, мягко, аккуратно, соединив в себе всю предыдущую традицию и мифологические основы.

В девяностые Юрий Нагибин в «Моей золотой теще» отчетливо соединяет фактически описанный половой акт со словом «любовь». Мы интегрировали, пройдя все повороты и тупики, в наш исконный миф, миф европейский – по происхождению античный:

«То, что мы делали, отличалось воистину олимпийской разнузданностью, когда боги, не стесняясь, творили любовь посреди божественного синклита. Я был равен небожителям бесстыдством, но не удачливостью <…> симуляция помощи, она помогала себе в последний миг ускользнуть.

Мы оба задыхались. Свет – звезд ли, фонарей – молочно высвечивал ее нагое тело в пене почти растерзанных одежд, и это не позволяло мне отступить или хотя бы сделать передышку. Прекрасная и ужасная борьба изнуряла меня, но не обессиливала. <…>

Я долго относил эти повторяющиеся промахи за счет собственной неумелости, неудобства позы, нашей общей перевозбужденности и только потом понял, что она сознательно не допускала завершения. Как-то в голову не приходило, что моя теща, мать моей жены, была женщиной в расцвете лет и вполне могла еще иметь детей, а это никак не входило в ее намерения. Страх зачатия был сильнее хмеля.

<…>

– Погоди, – сказала она задушенным голосом. – Ты меня замучил.

– Только ничего не прячьте, – сказал я, боясь, что она начнет застегиваться.

<…>

– А вы понимаете, что я вас люблю? – сказал я. – По-настоящему люблю.

– Правда? – никогда не видел я таких круглых, таких распахнутых глаз.

Конечно, такое описание просто нуждалось в мифологизации – отсюда и олимпийская разнузданность, и боги, и божественный синклит, и небожители и упоминающийся в дальнейшем тексте Млечный путь.

Русская любовная история, описанная с отсылкой к античной мифологии, в чем-то предвещает европеизацию по античному образцу, которая начнется вот-вот, уже с 1998 года, когда на российские прилавки ляжет полная обойма европейского и американского глянца. Слово «сексуальный» становится синонимом слова «хороший», которое может быть отнесено к чему угодно – дому, обеду, лекции по сопромату и так далее, а сам половой акт мифологизируется и полагается в качестве цели почти что любого социального взаимодействия. Татьяна Толстая в своем эссе «Какой простор? Взгляд через ширинку», посвященном выходу одного мужского глянцевого журнала, по обыкновению метко резюмирует главный подход глянцевой европеизации: «Образ мужчины, конструируемый журналом, до воя прост. Это брутальное двуногое, тупо сосредоточенное на одном: куда бы вложить свой любимый причиндал… Форма существования этой белковой молекулы сводится к тому, чтобы поддерживать свой attachment в рабочей форме, устраняя возникающие помехи…, будь то начальник, работа, прыщи, теща, лень или потные руки».

Почему эта европеизация прекрасно приживается, не вытесняя при этом наш классический любовный миф? Именно потому, что язычество с его культом фаллоса, обогащенное распространившимся фрейдизмом, дало ему точки опоры. Фрагменты из Лимонова или Юза Алешковского (я имею в виду его роман «Николай Николаевич») легко можно представить себе размещенными на специальных сайтах, где мужчины делятся своими бедами. Ну вот, например, совершенно подходящий пассаж из Алешковского:

«В своем дневнике, если я отваживаюсь заглянуть туда, я обнаруживаю короткие радостные записи, что я делал с ней любовь четыре раза, или два, или один. Но она все более и более наглела, и постепенно наши «соития», – иного слова не подберешь, именно соития – так они были торжественны для меня – стали очень редкими. …Я бродил в сумерках своего подсознания, мастурбировал по ночам в ванной комнате, надев ее, только что пришедшей и уже спящей, еще теплые колготки и трусики, часто и то и другое было в пятнах спермы, чужой, разумеется, и хотел я одного только счастья, – выебать свою собственную жену».

От этого же корня вырос и Сорокин, но с одним существенным «но». Его литература, столь классическая по форме, является отрицанием классики, а, следовательно, и отрицанием любовного мифа как такового. Его тексты кажутся классической литературой, подделываются под нее, но, имитируя форму, постоянно дают сбой в точках опоры.

«Тринадцатая любовь Марины»:

– Сногсшибательно… – пробормотал Валентин, разглядывая свой лежащий на животе и достающий до пупка пенис.

– Доволен… – утвердительно спросила Марина, целуя его в абсолютно седой висок.

– Ты профессиональная гетера, я это уже говорил, – устало выдохнул он и, откинувшись, накрыл ее потяжелевшей рукой. – Beati possidentes…

Лицо его порозовело, губы снова стали надменно-чувственными. Марина лежала, прижавшись к его мерно вздымающейся груди, глядя, как вянет на мраморном животе темно-красный цветок.

– Меч Роланда, – усмехнулся Валентин, заметив куда она смотрит. – А ты – мои верные ножны.

Ссылки внутри текста показывают его искусственность: разве Роланд и его меч заходили в гости к нашему актуальному культурному опыту, равно как и любовь лесбийская, которой посвящено цитируемое произведение?

А вот у Лимонова и Трифонова «все сходится». У Маковского читаем: «Фаллос – символ космической энергии, середина микро-и макрокосма. Божество фаллосом разорвало Хаос и сотворило Мироздание». Описанная Лимоновым гибель от женщины, гибель, связанная с соитием, буквально цитирует древние индоевропейские мифы: Соитие считалось, пишет Маковский в статье «Фаллические действия» в цитировавшемся уже словаре, для мужчины равносильным смерти, женщина же при этом считалась источником этой смерти: отдав сперму женщине, мужчина утрачивает способность эрекции после коитуса.

Европеизация задает свои стандарты любовного объяснения. Миллионы юношей и девушек наряду с классическими формами любовного объяснения «пробуют» и европейский способ, где все прямо и конкретно названо. Пробуют и многое другое, нередко уходя с территории русской культуры на территорию европейскую. Они как бы меняют традицию, прислоняются к другому культурному дереву. Рекламные полосы, демонстрирующие полуобнаженных, как бы готовых к соитию женщин, красота и соблазнительность, гейский уклон, столь свойственный европейской культуре еще со времен раннего папства и первых переводов Платоновского «Пира» – все это работающие практики, сосуществующие с практиками традиционными. Что это дает? Возможность выбора себя, своей идентичности. Есть ли у этих двух культур европейской и русской конфликт? Не столь резкий, как, например, с восточной традицией. Городские мужчины и женщины, живущие в уподобленных европейским городах, вполне готовы владеть двумя практиками любовного поведения и сочетать их при необходимости.

Но важно ли, что современная русская литература не дала нам пока «рецептов» обновленного любовного объяснения?

Важно.

Потому что классика дает надежные образцы, не содержащие в себе культурного риска, образцы, которые наверняка сработают, в то время как «новодел» может и подвести.

Молодость – время экспериментов, но ведь влюбляются, соединяются не только молодые, но и зрелые люди, а у них пока, кроме вот этих объяснений, ничего нет.

Пастернак «Доктор Живаго»:

«А я люблю тебя. Ах, как я люблю тебя, если бы ты только мог себе представить! Я люблю всё особенное в тебе, всё выгодное и невыгодное, все обыкновенные твои стороны, дорогие в их необыкновенном соединении, облагороженное внутренним содержанием лицо, которое без этого, может быть, казалось бы некрасивым, талант и ум, как бы занявшие место начисто отсутствующей воли. Мне все это дорого, и я не знаю человека лучше тебя».

Герман «Дорогой мой человек»:

«А ведь я люблю тебя, мой вечный, отвратительный мучитель, я одна у тебя такая, которая тебе нужна всегда, я бы все в тебе понимала и помогала бы тебе не ломать стулья, я бы укрощала тебя и оглаживала, даже тогда, когда ты норовишь укусить, я бы слушала твои бредни, я бы… да что теперь об этом толковать. И все-таки спасибо тебе за все. Спасибо не за меня, а за то, что ты есть, за то, что главное-то, что я в тебе всегда буду любить, ты не растерял за эти годы, а, пожалуй, еще и укрепился в этом.

Что я подразумеваю – не скажу никогда, но оно в каждом живом человеке, несомненно, главное.

Так вот – спасибо тебе за то, что ты есть!»

Фраерман «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви»:

«Время тянулось медленно. Они в полном молчании шли назад к опушке, где, словно веретена, окутанные пряжей, стояли в дыму остроконечные ели. Они выбрали лиственницу с широкими ветвями и остановились под ней. – Зачем ты надела этот халат? – спросил Коля.

Таня ответила:

– У меня нет теперь красивого платья, которое так нравилось тебе.

– Зачем ты говоришь о своем красивом платье, я его совсем не помню. Я думаю только о тебе.

– Всегда? – спросила Таня.

– Всегда. Даже тогда, когда я тебя не вижу. Вот что для меня странно.

– Да, это странно, – сказала она.

Потом они присели у подножия лиственницы и прислушались к треску ветвей над головой. <…>

– Это очень странно, – повторила Таня, следя за ее полетом. – Вот она провела среди ветвей, тут, на ели, долгую ночь. А теперь на заре улетела… Но это хорошо. Значит, ты будешь думать обо мне всегда, и тогда, когда меня здесь не будет? Скоро я уеду.

Коля потихоньку вскрикнул. <…>

– Разве ты хочешь уехать отсюда? – спросил он. <…> – Но почему же, скажи мне? Или ты ненавидишь меня, как раньше?

– Никогда не говори мне об этом, – глухо сказала Таня. – Что было со мною сначала, не знаю. <…> Я ненавидела и боялась. Но теперь я хочу, чтобы ты был счастлив, Коля…

– Нет, нет! – в волнении закричал он, перебивая ее. – Я хочу, чтобы и ты была счастлива, и твоя мать, и отец, и тетя Надя. Я хочу, чтобы были счастливы все. Разве нельзя этого сделать? <…>

– И мне бы хотелось, чтобы все были счастливы, – сказала Таня, неотступно глядя вдаль, на реку, где в это время поднялось и дрогнуло солнце. – И вот я пришла к тебе. И теперь ухожу. Прощай, уже солнце взошло. И Таня поднялась с травы, повернулась спиною к реке и пошла по лесу, не разбирая дороги.

Коля догнал ее на тропинке, где в стороне среди елей тихо стояли кедры.

– Таня, не уходи! – крикнул он. – Разве сказала ты мне всё? Разве это всё?

– Конечно, всё, – ответила она с удивлением. – А разве еще что-нибудь нужно тебе, Коля?

Он не осмелился посмотреть на нее нежно: он боялся покраснеть и опустил глаза.

Она же продолжала глядеть в его лицо с милым и кротким вниманием. Тогда он наклонился и приблизил свои губы к ее щеке.

Она не отстранилась от него».

И даже современные хиты «Наутилуса Помпилиуса» или «Дискотеки Авария», все равно цитируют до бесконечности один и тот же контекст:

Все мелодии спеты,

Стихи все написаны.

Жаль, что мы не умеем

Обмениваться мыслями.

…

Где же слова?

Где истории, фразы?

Где всё, что не сказано?

Все мелодии спеты,

Стихи, все куплеты,

Поэмы написаны,

Теории изданы,

А ток-шоу облизаны,

Остается лишь слово.

Я хочу быть с тобой,

Жизнь прожить с тобой,

Жизнь любить с тобой,

Жить любимым тобой.

Каждый день жизнь делить с тобой,

Возвращаться домой,

Заправляя постель,

Жизнь дарить с тобой,

Обожать наших детей.

Любовь с кем угодно

Но ветка, идущая от пролетарской телесности, через Алешковского и Лимонова, пускай даже чахлая, имеет и другие ответвления. А именно: если правит тело (диктатура которого воплощена в мужчине), то координаты добра и зла должны быть отменены.

Причем здесь революция? – спросите вы. «Тропик рака» Генри Миллера или «Над пропастью во ржи» Сэлинджера ни с какими революциями не связаны.

Связаны, и даже очень. Ведь все буржуазные европейские революции хотели равенства для мужчин и женщин. И наша социалистическая, как мы знаем, тоже очень на этом настаивала.

Десакрализация женщины – а именно это и означает всякое революционное равенство – полностью отменяет многомерную систему координат, в которой до 1917 года мыслилась любовь. Если женщина и мужчина равны, то это означает не только равный рабочий день, одинаковую стоимость часа рабочего времени, избирательное право и возможность для всякой кухарки управлять государством (едкости ради добавим, что редкий политик может сварить хороший борщ, значит, все-таки специализация и у политика есть). Это означает и ту самую эмансипацию, которая демифологизирует и женщину, и само понятие любви.

Революция отнимает у женщины «колдовские атрибуты», делая нормой мужеподобную внешность. Революция материализует любовь, превращая ее в отношение полов, что прекрасно иллюстрируется множеством контекстов, среди которых, безусловно, и объяснение в любви, приведенное Алексеем Толстым в его повести «Гадюка»:

– Ну? – спросила она. – О чем вы хотели со мной говорить?

Он швырнул портфель на кровать, взъерошил волосы и начал гвоздить кулаком непроветренный воздух в комнате.

– Товарищ Зотова, мы всегда подходим к делу в лоб, прямо… В ударном порядке… Половое влечение есть реальный факт и естественная потребность… Романтику всякую там давно пора выбросить за борт… Ну вот… Предварительно я все объяснил… Вам все понятно…

Он обхватил Ольгу Вячеславовну подмышки и потащил со стула к себе на грудь, в которой неистово, будто на краю неизъяснимой бездны, колотилось его неученое сердце.

Для русской культуры противопоставление любви и секса – сущностно и находится в предельных узлах вертикали верх – низ: любовь – это высшее, а секс – низшее; любовь – это то, что бывает и к Богу и к ближнему своему, а секс – это тварное, животное, примитивное, доступное всем, даже тем, у кого нет души. Отрицание революционной мыслью души и всего, что связано с этим понятием, наряду с десакрализацией женщины, мгновенно убили понятие любви, оставив вместо нее отчетливый категориальный хаос, где удовлетворение половой потребности и воспроизводство (на римский манер) оказываются разорванными и, следовательно, разорванным оказывается само представление о целостности и половинах.

Два равных существа, удовлетворяя свою половую потребность, оказываются связанными лишь общим и светлым делом строительства коммунизма, делегируя детей в детские сады (если не в детские дома) и посвящая себя лишь станкам и партсобраниям.

Дело здесь не только в большевиках, это – реалии большой заводской урбанизации, всегда стремящейся к распределению труда и делегированию функций: кто-то печет хлеб, и он продается в магазинах, кто-то вырабатывает электричество, и оно приходит к нам по проводам, кто-то воспитывает наших детей. Отсюда же в какой-то степени и идея римских инкубаторов – не будем забывать, что Древний Рим был полноценным мегаполисом, в котором проживало около полутора миллиона человек. (У Льва Гумилева в книге «Струна истории» читаем: «Некоторые предприимчивые римляне устроили инкубаторы. Туда отправляли рабынь, там их кто-то оплодотворял… Потом они рожали ему рабов, воспитанных в его доме. Но это уже были члены домашней системы, которая в римское время по-латыни называлась «фамилия».)

Если любви нет, а есть только телесность, если объект влечения не является мифической половиной, дополняющей до целого своей отличностью (идея плюса и минуса, в сумме дающих ноль, круг, замкнутость), то тогда этот сексуальный объект может быть любым: любой женщиной, любым мужчиной, любым ребенком, любым стариком, любым животным или предметом. Если переместиться в область, освоенную русской литературой, – геем, лесбиянкой, замужней женщиной, тещей, несовершеннолетней девочкой, молодым мальчиком, родственником или родственницей (все это есть у Нагибина, Лимонова, Сорокина, Виктора Ерофеева, Пелевина). С позиций умозрительной логики – это корректно. Да и сегодняшняя практика подтверждает такую интерпретацию.

Крах советской идеологии дал проявиться женскому «колдовскому естеству». Но единожды нарушенная сакральность обратно «не отрастает». Именно поэтому с точки зрения концепции «сексуального» теперь колдовать может кто угодно: мужчина, мальчик, старушка, родственница, раз прежних ограничений уже нет, а новых еще нет. Все хорошо, что возбуждает. Все прекрасно, что удовлетворяет.

Но стал ли пресловутый «перепих» явлением культуры, таким как Камастутра или Овидиева Ars amandi (Наука любви)? С моей точки зрения, «перепих» – это русский сниженный перевод слова «секс» и никакой культурной традиции за ним не стоит. Это, с одной стороны, тинейджерская игра во взрослость и вседозволенность, а с другой – обычный городской миф. И переводится это слово с русского на русский как «быстрое и никчему не обязывающее удовлетворение сексуального желания или сексуального любопытства». В современной русской литературе (а не чтиве), про перепих ничего значимого не написано, поэтому смело проходим мимо и ждем, пока это либо станет, либо не станет атрибутом современной русской бытовой культуры.

Но что происходит при этом с героями и героинями большой русской литературы из приведенного выше списка? Что испытывают герои Набокова, Лимонова, Нагибина, Сорокина? Чем становится само их сексуальное чувство? Так ли его легко удовлетворить, как выпить стакан воды?

Очевидно, что нет.

Возникает новая раздвоенность каждого, в котором живы обе, но уже иные, половины: старая и новая. Те самые половины, что из платоновского «Пира». Старая, по привычке живущая в старой системе координат, где «все или ничего», «всегда и никогда», «любить или умереть», и новая, где есть потребность, секс, объект, и все это лежит в плоскости не сакральной (табуированной, ритуализированной), а обыденной (предельно открытой) практики жизни. Эта раздвоенность порождает болезненность и заставляет героев в объяснениях говорить о переживаемом им влечении как о безумии. Почему? Не потому ли, что телесность дискретна и конечна? В отличие от мифа о любви, представляющего любовь как бесконечный, не дискретный, неисчерпаемый феномен?

Для Гумберта Гумберта его влечение к Лолите было безумием. В тексте Набокова от его лица это говорится не раз. «К этому времени я был в состоянии возбуждения, граничащего с безумием, но у меня была также хитрость безумия», или «Наконец сексуалист во мне (огромное и безумное чудовище) ничего не имел против…» Или «У подзорной трубы моего ума или безумия хватало силы различить…» и так далее.

В романе Алексея Толстого «Хождение по мукам» героиня о сексуальной близости заключает следующее: «Это то, чего я боялась и хотела, но это похоже на убийство…» Или там же героиня говорит герою: «Вы вошли в меня, как болезнь». При этом совершенно не важно, каким языком в самом объяснении говорится о вожделении: поэтическим (в литературе классической традиции) или сугубо прозаическим (в литературе советской).

Там же:

«Даша чувствовала, как он впускает в нее иголочки. В его словах была затягивающая мука…

– Теперь я только расплескаю драгоценное вино. Вы должны понять, чего мне это стоит. Протянуть руку и взять…

– Нет, нет, – быстро прошептала Даша.

– Нет, да. И вы это чувствуете. Нет слаще греха, чем расточение. Расплескать. За этим вы и пришли ко мне. Расплескать чашу девичьего вина».

Григория и Аксинью из «Тихого Дона» связывает безумная, жестокая страсть, то же у Анчарова, Казакова, в противовес Романову и другим писателям, зафиксировавшим отношение к половому акту как простому материалистическому факту. Влечение мыслится как безумие у лучших современных писателей. Вот например, фрагмент любовного объяснения у Виктора Ерофеева в «Русской красавице»:

«Как передать состояние, когда отключаешься и начинаешь жить в другом измерении?.. А иногда вдруг всплывешь на поверхность и держишься на воде, а потом снова под воду и – до свидания! Так, всплывая в ту ночь в разомкнутые мгновения, я находила себя в кровати, а рядом барахталась Ксюша, ее искривленное лицо потянулось ко мне, вытянулось и укусило так, что я встрепенулась и не могла сообразить – не то возразить, не то согласиться с таким отношением, однако была отвлечена видением более категорического порядка, которое уставилось мне в щеку и стало горячим. Я схватила его и, оттянув – он вздрогнул и выгнулся, – сказала ему: Здравствуй, вождь краснокожих! Упершись коленями в мякоть постели, обласкав его для приветствия, была удивлена тем обстоятельством, отчего, видно, и всплыла, что некий другой вождь впился в меня с совершенно иной стороны, а Ксюша, как луна, взошла откуда-то с правого бока. Казалось, меня обложили, и я недоумевала, представленная на крыльце одному Антону, не мог же он настолько раздвоиться, однако была занята и только удивленно промычала, да и Ксюша наконец-то попалась, но вместо того, чтобы от меня отползти, она еще больше прижалась, и мы, обнявшись, поднялись в воздух. Охваченные волнением, пламенем и оттопырясь, мы набрали высоту и – понеслись! понеслись! вытянув головы, наперегонки, смеясь и повизгивая – понеслись! понеслись! И снова я отключаюсь, и память спит – вдруг боль и мой возглас!»

Для обозначения комплекса сильных любовных чувств с ярким сексуальным подтекстом в наш обиход через русскую литературу вошло слово «страсть», первоначально обозначающее возвышенное демоническое чувство: «Люблю тебя нездешней страстью, / Как полюбить не можешь ты. / Всем упоением, всей властью / Бессмертной мысли и мечты» (Лермонтов «Демон»). Нечто возвышенное сохраняется за этим словом до сегодняшнего дня, так же как и оттенок значения, связанный с первоначальным смыслом – муки, страдания, очевидные в понятии «страсти Христовы». Уже у Гончарова в «Обломове» намечается первое противопоставление страсти и любви, еще слитых воедино в приведенной цитате из «Демона»: «Ее взгляд встретился с его взглядом, устремленным на нее: взгляд этот был неподвижный, почти безумный; им глядел не Обломов, а страсть». Первое понятие обозначает высшее чувство, второе – его болезненного двойника. Этот болезненный двойник мощно развивается, присваивая себе один за другим негативные признаки: где-то страсть сравнивается со злобой, где-то с немыслимой мукой, где-то с грехопадением, где-то с полным отречением от себя».

Давайте понаблюдаем. Фраза о Базарове: «Страсть в нем билась сильная и тяжелая – страсть, похожая на злобу, и быть может сродни ей». Или в «Женитьбе Белугина»: «Его страсть или crescendo должны достигнуть до геркулесовых столбов. <…> Только бы вырвать эту страсть из души». Паратов в «Бесприданнице» четко очерчивает границу, разделяющую понятия любовь и страсть: «Угар страстного увлечения скоро проходит, остаются цепи и здравый рассудок, который говорит, что этих цепей разорвать нельзя, что они неразрывны». Страсть – это угар, ему противоположна осмысленная жизнь. Страсть многократно сравнивается со злобой, например, в «Анне Карениной»: «И с озлоблением, как будто со страстью, бросается убийца на это тело». В «Анне Карениной» Толстой говорит и о любовной, и о животной страсти, вкладывая в уста Каренина такие слова: «Вам нужно удовлетворение животной страсти». Еще одна негативная ассоциация в чеховской «Чайке», когда Нина говорит Треплеву: «Люблю, люблю страстно, до отчаянья люблю». Герой горьковских «Варваров» говорит о страсти как о сокрушительной силе: «Я весь изломан, раздавлен страстью». Страсть же движет и ревностью, о чем говорит и Живаго Ларе: «Мне кажется, сильно, смертельно, со страстью я могу ревновать только к низшему, далекому».

Сексуальная доминанта, о которой упоминалось в начале рассуждения о страсти, понятна с разных точек зрения: слово сладострастный (сладострастник) имеет явный эротический аспект. В «Митиной любви» под страстностью понимается конкретная форма поведения, возникающая во время интимной близости: «Катя была еще страстнее, чем прежде». О том же в «Тихом Доне»: «Отдалась ему со всей бурной давно забытой страстностью».

Безумие страсти, страсть как безумие – категории нашего сегодняшнего сознания. Такой мотив как страсть при убийстве рассматривается судом как смягчающее обстоятельство, ведь преступник, по нашему разумению, не ведал, что творил.

В триаде «любовь, страсть, секс» распределись все важные для русского сознания смыслы.

Любовь – это возвышенная ответственность, чувство-действие, имеющее множество созидательных последствий, и существует она в координатах добра и зла.

Страсть – возвышенная безответственность, существующая в категориях иррационального одобряемого (по крайней мере, прощаемого). В отличие от безумия, которое как бы переступает черту дозволенного страсти.

А секс, который, часто мыслится сродни безумию, стремится к нему и существует вне всякой системы координат, как и всякий безумный, существует вне ее, во всяком случае, в общепринятом понимании сумасшествия и безумства.

Но это все же именно боковая ветвь русской не фольклорной культуры, поскольку восхищаться темной стороной луны в России – не исконно. Вся красота страдания в нашей ментальности была «узурпирована» православием и рожденным им мировоззрением. К классическому для Европы любованию «цветами зла» мы приучили себя искусственно, как к вонючему французскому сыру, вдохновляясь образцами европейской культуры вот уже почти как двести лет. Маркизов де Садов никогда не рождала русская земля. Здесь хоть и были жестокости, но не было мощной светской традиции, которая могла бы ими залюбоваться. Советская этика и эстетика не предполагала взлетов порнографической фантазии. Набоков был эмигрантом и его героев звали не Рудин и Машенька, а Гумберт Гумберт и Долорес. В наш современный лексикон эстетику порока привнес Виктор Ерофеев, кончивший романо-германское отделение филологического факультета. Начиная с «Жизни с идиотом», Ерофеев упоенно эстетизирует то, что обычные люди называют ужасом и страданием. Немного позже Владимир Сорокин пишет формально прекрасную русскую прозу, обращенную либо к глубоким знатокам западных и – точнее – немецких традиций, либо к «любознательным читателям», открывающим с помощью чтения экстремальные опыты. По моему убеждению, русской культуре, в отличие от французской, не свойственны ни этика, ни эстетика порока. Они сияют отраженным светом, доказывая беспримерную силу европейской традиции и созданных в ее рамках произведений искусства.

Такие тексты как «Жизнь с идиотом» Виктора Ерофеева находятся за пределами нашей традиции:

«Шли дни. Она все портила и рвала: порвала шторы, Пруста, мои старые письма к ней – мы пожали плечами; она насрала на ковер, как инвалид, – мы сделали вид, что не замечаем. Мы были выше этого, нам было не до вони. Но и у богов кончается терпение. Тогда мы ее избили, не очень больно, раздели для забавы и избили, хохоча над ее дурацкими титьками, которые резво подпрыгивали, пока мы ее били, но, однако, она все-таки потеряла сознание – и титьки стали совсем уж дурацкими, и мы даже всплакнули над их бесповоротной глупостью.

Она стала морить нас голодом. Не допускала до пищи. Мы исхудали от взаимной любви и от голода. Голод нас возбуждал. Мы были гиганты-кариатиды, подпирающие взволнованный сфинктер. Мы были худые веселые мужчины с развороченными задами. Но и у богов кончается терпение.

– Тебя особенно ненавижу, – говорила жена Вове, тараща глаза. Мы снова избили ее. Сука! Подранок! Синюшняя морда!.. Никакого эффекта. Но было сладко. Мы переглянулись. Мы обнялись, и было сладко. Мы тыкались друг другу в животы.

– Или он – или я, – вдруг заявляет жена Вове.

– Это фашистская постановка вопроса, – угрюмо заметил я.

– Зачем он тебе нужен? – спросила жена Вову. – Ну, поигрался, будет!..

Все равно он тебе ничего не родит. Какой от него толк? А я тебе рожу сына.

– Ты уже один раз родила, – сказал я.

– У тебя будет сын, Вова, – убежденно сказала жена. – Ты будешь гордиться им.

– Я – твой сын, Вова, – робко сказал я.

<…>

Он вбежал в комнату. Щелкнул секатор. Я сидел в кресле со стаканом томатного сока. Я жадно пил. Она смело пошла на Вову. Ее тело мне вдруг показалось желанным, и я обрадованно крикнул:

– Подожди! Я хочу ее!

Вова улыбнулся на мой крик. Он не был ревнивцем и ценил в людях страсть. Но он сделал страшный знак: ПОТОМ. Меня объял ужас. Нет! Но жена смело шла на секатор. Вова шел на жену, рыжий, умный, родной, словно танк.

– Я люблю тебя, – сказала жена Вове в совершеннейшем экстазе. – Люблю! Я люблю тебя, Вова.

Вова схватил ее за волосы – у нее были светлые волосы до лопаток – намотал их на руку, и завалил жену на загаженный ковер. Он надавил ей коленом на грудь. Мы все были наги, как дети.

– Люблю… – хрипела жена, любуясь Вовой.

Вова быстро стал отстригать ей секатором голову.

– Эх! – наконец крикнул Вова и поднял за волосы трофей.

Я сидел, облитый кровью, томатом и малофьей. Сильнейшая половая импрессия.

Помимо всего прочего, это и еще любовь втроем. Но это ли подлинная свобода – отказ от собственничества, столь естественно выражающийся в групповухе, как в сексуальном, так и в личном смысле? Многие пытались внедрить этот принцип в жизнь – что в этом такого? Не это ли половая коммуна в действии, то о чем мечтательно задумывались большевики? Если мы все любим друг друга, то почему бы нам не попробовать шведскую семью? Шведской семьей жили и Лиля Брик со свои мужем Осипом Бриком и Маяковским, Гиппиус, Мережковский и Философов, не скрывали своих отношений втроем Белый, Брюсов и Нина Петровская, Надежда и Осип Мандельштам и Ольга Вексель, Белый, Блок и Любовь Менделеева, да мало ли еще кто практиковал menage a trois во время нашего серебряного Ренессанса.

Эта ветка любовной свободы также кажется весьма чахлой. Именно потому, что она противоречит основному мощному любовному мифу, актуальному для русской ментальности – мифу о двух половинах. Как третий может затесаться между двумя половинами, образующими целое? А если эти двое – не половины целого, если они так себя не мыслят и не чувствуют, значит никакая между ними не любовь.

Но посмотрим более пристально на русский любовный треугольник и попытаемся увидеть в нем множество смыслов, а не только один-единственный.

Любовь противопоставлена не только страсти, но и зачастую, как оказывается – самой жизни. Мы до сих пор активно разделяем такой взгляд, считая брак по расчету, если речь идет не об одной только корысти, вполне приемлемой формой социального действия. Так, скажем, выйти замуж за хорошего надежного человека, чтобы построить с ним достойную жизнь – никак и никем не осуждается. Для нашей культуры это такая же норма, как и выйти замуж по любви. Это противопоставление глубинно, и из него рождается сама возможность двойной жизни: одна жизнь в браке, а другая жизнь, как правило, тайная – с объектом любви.

Сегодня в среде российских состоятельных людей «вторые» семьи стали практической нормой, хотя в культуре и нет однозначного осмысления этой практики. Мы продолжаем дискутировать: нужно ли скрывать, можно ли лгать во имя сохранения семьи и дома, чьи интересы являются приоритетными и так далее – именно потому, что литература, на которой мы выросли и в которой до сих пор ищем экзистенциальные ответы, задав саму такую возможность, больше ничему не научила нас окончательно?

Анна Каренина ушла из семьи к любимому мужчине, и это обернулось образцово-показательной трагедией, канонизированной русской культурой. Гуров и Анна Сергеевна прожили в двойной жизни долгое время и для них это было, может быть, самым ценным из прожитого. Адюльтер – французское слово и ему нет русского аналога. Григорий и Аксинья заняты отнюдь не адюльтером, они живут свою жизнь, продиктованную их судьбой-судьбиной. То же и Анна Каренина, она пошла под поезд, а не по рукам, потому что в ее голове был не адюльтер, а что-то, для чего русский язык не нашел иного слова, кроме слова судьба. И Каренина, и Григорий с Аксиньей наследуют Катерине, для которой измена равняется потере пути, а это, в свою очередь, верная погибель. Адюльтер – у Тургенева в «Дыме», где Ирина на европейский манер рассматривает измену как право на выбор (такая частная демократия, творящаяся в душе одного человека) и, следовательно, как свободу, а Литвинов женоподобно пишет ей, что отныне будет жить любовью. Вот она, европейская риторика:

– Но, Ирина, ты меня любишь?

– Я люблю тебя, – ответила она с почти торжественною важностью и крепко, по-мужски, пожала ему руку.

И дальше Ирина говорит Литвинову в ответ на его письмо:

«Вот ты пишешь, что моя любовь для тебя все заменила, что даже все твои прежние занятия теперь должны остаться без применения; а я спрашиваю себя, может ли мужчина жить одною любовью?», добавляя самое главное: «Будем свободные люди!… Ты знаешь, ты слышал мое решение, ты уверен, что оно не изменится, что я согласна на… как ты это сказал?.. на все или ничего… чего же еще? Будем свободны! К чему эти взаимные цепи? Мы теперь одни с тобою, ты меня любишь; я люблю тебя; неужели нам только и дела, что выпытывать друг у друга наши мнения?»

Русская культура, запечатленная в русских художественных книгах, содержит в себе две параллельные возможности, связанные с «перевыборами» избранника: исконную, идущую от темы двух половин (человек тут не элемент конструктора и не может подходить к разным другим половинам, ведь половины образовались от разрывания целого и поэтому их сочетание уникально, единственно), и новую, европейскую, идущую от понятия свободного выбора и свободы, которая присуща французской послереволюционной бытовой культуре.

Но что такое свобода в любви и как она мыслится?

Какие последствия имеет это сочетание понятий? И имеет ли это сочетание хоть какие-то русские истоки?

Как и все, что касается свободы, для нас не исконно. Искусственно. Как у Чернышевского в пресловутом романе «Что делать?», В его совершенно неживой, то есть ничего не отражающей и не моделирующей книге «Что делать?». Вот она, свобода, повенчанная с любовью: «Знаешь ли, что мне кажется, мой милый? Так не следует жить людям, как они живут: все вместе, все вместе. Надобно видеться между собою или только по делам, или когда собираются вместе отдохнуть, повеселиться». Или: «Такие мысли не у меня одной, мой милый: они у многих девушек и молоденьких женщин, таких же простеньких, как я. Только им нельзя сказать своим женихам или мужьям того, что они думают; они знают, что за это про них подумают: ты безнравственная. Я за то тебя и полюбила, мой милый, что ты не так думаешь». Как же часто любовное объяснение в этой книге прибегает к словам «борьба», «свобода», «страдание»!

Русское слово «свобода» связано по своему происхождению со словом «свой» и в привязке к нашему исторически обусловленному контексту означает «свое, собственное, отдельное от других положение». Разве такое положение может быть у половины, входящей в союз? Разве русское «мы», возникающее в этом союзе, равняется «я» плюс «я», как у европейцев? У европеизированных русских – да, у неевропеизированных, уверена, нет.

Подлинная европеизация, сочетание понятий любви и свободы были привиты русской культуре после 1917 года, когда в Россию хлынула французская революционная и немецкая социал-демократическая мысль, и уже в последние времена, вместе с европейскими и американскими книгами и фильмами. Что-то, конечно, донеслось и от революции 1968 года: хрущевская оттепель позволила свободной любви донестись и через песни «Битлз», и через фривольные европейские киноленты, но все это выросло именно в параллель, а никак не срослось с главной и актуальной до сих пор доктриной русской любви. Свобода в любви – это демократизм и в отношении выбора партнера (я уже говорила о том, что русская литература дала здесь свои нетленные образчики), и в понимании самой сути верности: верность – это понятие духовное, а телесно можно сближаться по свободному выбору.

Свобода, наконец, выражается во все большем и большем приятии статуса одиноко живущего человека (мужчины и женщины), признания права и на такой выбор пути. Несмотря на то, что исконно русская традиция отрицает такой вариант жизненного пути: холостой – как заряд – означает пустой, бессмысленный, а незамужняя бездетная женщина достойна только жалости, как ущербное и неполноценное существо. У Анчарова в «Самшитовом лесе» по этому поводу есть прекрасное рассуждение:

«Нельзя, – сказала она. – Баб ты не знаешь. Бабе одной страшно и перед другими бабами стыдно, бабе дом нужен – муж, дети, это ясно… А когда все есть и она еще в теле – ей одного мужика мало. Вот, к примеру, выйди Анна Каренина замуж за Вронского без помех – она бы ему первая рога наставила, а уж тогда бы он под поезд кидался».

К европейским идеям «одинокого стрелка» и адюльтера вплотную примыкает еще одна мировоззренческая модель, трактующая любовь как эксперимент. До сих пор мы часто думаем или говорим о любви, используя глагол «попробовать» («попробуй, а там посмотришь»). С одной стороны, такая конструкция вполне преемственна по отношению к высказанному в «Анне Карениной» взгляду на любовь как на возможность счастья или несчастья, но с другой, здесь все же не о возможности идет речь, а как бы об исследовании жизни, о познании ее через опыт. И в этом смысле это глубоко просветительская, заимствованная у европейцев модель.

Отчетливо эта модель формулируется у Чехова в «Попрыгунье»:

«Пусть осуждают там, проклинают, а я вот на зло всем возьму и погибну, возьму вот и погибну… Надо испытать всё в жизни. Боже, как жутко и как хорошо!»

Рассуждения о типах любви (в «Даме с собачкой») также содержат эту возможность, когда Гуров думает о женщинах, обладающих «упрямым желанием взять, выхватить у жизни больше, чем она может дать». Опытность сродни опыту, но в данном случае в интимной сфере. Опыта (опытности) набираются Клим Самгин и Фома Гордеев, познавая «через это» мир людей.

Любопытно, что понятие любовной опытности в начале литературной традиции выражалось через отрицание ее. Мы все помним «души неопытной волненье», «обман неопытной души». Такое использование понятия является очень классическим и близко к обозначению невинности и девственности того, о ком идет речь. Вот, что мы находим у Тургенева в «Дворянском гнезде»: «Зачем я женился? Я был тогда молод и неопытен; я обманулся, я увлекся красивой внешностью». И у Пастернака в «Докторе Живаго»: «Легко представить себе твою недетскую боль того времени, страх напуганной неопытности, первую обиду невзрослой девушки. Но ведь это дело прошлого». Опыт как любовное знание появляется впервые у Гончарова в «Обломове»: «Кто ж внушил ей это! – думал Обломов, глядя на нее чуть не с благоговением. – Не путем же опыта, истязаний, огня и дыма дошла она до этого ясного и простого понимания жизни и любви». И там же: «Да разве после одного счастья бывает другое, потом третье, такое же? – спрашивала она, глядя на него во все глаза. – Говорите, вы опытнее меня».

Из этого выросло вполне оформленное понятие опыта, многократно встречающееся в советской и современной прозе.

У Булгакова в «Днях Турбинных» читаем такой диалог:

Шервинский. Лена, не лги. У женщины, которая любит мужа, не такие глаза. Я видал женские глаза. В них все видно.

Елена. Ну да, вы опытны, конечно.

У Трифонова в «Студентах» – такой:

– Я все-таки старше тебя и немного опытней, просто так жизнь сложилась. Ты не обижайся. Я хочу сказать, что когда женщина может быть для тебя только женщиной, – это очень мало.

У Абрамова в «Братьях и сестрах»:

– Я еще девчушкой была, как ее замуж выдавали. Все за столом как люди пьяные да веселые, а она одна как на похоронах. Бледная, ни кровинки в лице. Мне лет девять, видно, было, босиком еще бегала, а я уж все понимала, – не без гордости заметила Варвара о своей ранней опытности. – Бабы шепчутся: «Невесела невестушка», – а какое ей веселье, когда тошнит…

У Сорокина в «Тринадцатой любви Марины» такой:

«Это тянулось долго, мучительно долго и было сладко целоваться с этой взрослой, умной, красивой женщиной, которая все знает и все умеет, и так нежно пахнет духами, незнакомой жизнью и опытом, опытом».

Но что это за опыт? В чем он заключается? Какое такое знание он дает? Как раз то знание, о котором здесь столько говорилось. Знание сути женской красоты, представления об обманчивости внешности, о двух половинах, о страдании и выборе, о страсти и безумии, о гениях и героях, о судьбе и пути, о тех стереотипах, которые используются при любовном объяснении и о подлинном их значении. Только знают обо всем этом герои книг именно, что по опыту, а не из знакомства с заумными культурологическими исследованиями.

Ах, простите! или Сказочное счастье

Какие перспективы видит русская культура в любовной ситуации? К сожалению, пессимистические. Существует ли в русской литературе сюжет «жили они долго и счастливо и умерли в один день? Никак нет. И даже в кино – не очень. Исключение разве что – «Любовь и голуби», но ведь это же лубок, иначе говоря – сказка.

С чем это связано?

Во время любовного признания мужчина и женщина, но чаще мужчина, почему-то часто чувствует вину перед женщиной и просит у нее прощения. Замечали? Он (или она) говорит что-то вроде: «Я не хочу вас оскорбить письмом», или «Я плох, недостоин вас, я сейчас скажу что-то не то, простите меня». Это может быть расценено как простая провокация к комплиментам, мол, да что ты, лучше тебя никого на свете нет! А это уже подступы к успеху со стороны того, кто принялся извиняться. Простая манипуляция. Уверена, что в данном случае извинения – часть культуры, а не манипулятивной техники. Конечно, «прости» связано с «проститься» (прости, а то уйду!). В русской литературе в любовных и предлюбовных сценах герои то и дело приходят «проститься», отнюдь не подразумевая финального и вполне фатального «прощай», произошедшего от формы повелительного наклонения глагола «прощать». Эти бесконечные извинения героев друг перед другом (встречаются в большинстве приведенных отрывков и в изобилии у Лермонтова, Гончарова, Тургенева и, конечно, Толстого) прекрасно спародированы в одном из фрагментов сорокинского романа «Роман», где количество взаимных извинений и объяснений в любви откровенно превышает разумные пределы:

– Я нашел тебя! – прошептал сквозь слезы Роман, держа ее лицо в ладонях. – Ты слышишь? Я нашел тебя! Я люблю тебя!

– Я… я люблю вас, – произнесла Татьяна, подняв на него прелестные, полные слез глаза.

Он обнял ее и покрыл ее лицо поцелуями, и вдруг, упав перед ней на колени и сжав ее руки в своих, заговорил горячо и страстно:

– Прости, прости меня за все! Прости, что жил рядом так долго и не видел тебя, прости, что не решался сказать тебе, что люблю тебя!

Она тоже опустилась на колени и, покорно отдав ему свои руки, произнесла:

– Это вы простите меня!

– Тебя – простить?! – воскликнул он. – Ты просишь у меня прощения? Ты, ангел мой, душа и судьба моя?!

– Простите меня за вчерашнее, умоляю вас, простите…

– Не смей, не смей просить прощения у меня! Я не достоин тебя, твоей чистоты, твоей ангельской души!

– Нет, нет. Не говорите так! – горячо зашептала она с желанием объяснить что-то, но тут же замолчала, встретившись с его глазами.

– Я люблю тебя! – произнес он.

Она смотрела ему в глаза. Лицо ее, казалось, излучало свет радости, целомудрия и счастья.

– Я люблю вас, – сказала она.

И до этого, и после этого в русской литературе тысячи и тысячи раз герои извинялись друг перед другом перед объяснением, во время или после него.

За что? Давайте понаблюдаем:

«Боже мой! да ведь я виновата: я попрошу у него прощения… А в чем? – спросила потом. – Что я скажу ему: мосьё Обломов, я виновата, я завлекала… Какой стыд! Это неправда! – сказала она, вспыхнув и топнув ногой». (Гончаров «Обломов»)

В данном случае вина состоит в попытке соблазнения.

А здесь героиня чувствует вину за то, что понуждала другого к признанию, будучи не уверена в своих чувствах:

Она спрашивала себя, что заставляло ее «добиваться», по выражению Базарова, его откровенности, и не подозревала ли она чего-нибудь… «Я виновата, – промолвила она вслух, – но я это не могла предвидеть». (Тургенев «Отцы и дети»)

– Эта мысль мне в голову приходила, Дмитрий. Но я подумала: за что же я буду наказана? Какой долг я преступила, против чего согрешила я? Может быть, совесть у меня не такая, как у других, но она молчала; или, может быть, я против тебя виновата? Я тебе помешаю, я остановлю тебя… (Тургенев «Записки охотника»)

Любить – это соблазнять и соблазняться. А это вина, которая требует извинения.

– Я виновата перед вами, Володя… – промолвила Зинаида. – Ах, я очень виновата… – прибавила она и стиснула руки. – Сколько во мне дурного, темного, грешного… Но я теперь не играю вами, я вас люблю – вы и не подозреваете, почему и как… (Тургенев «Первая любовь»)

Вина героини заключается в том, что она была не искренна, «играла».

«Третьего дня, вечером, в саду, я в первый раз услыхал от вас… но к чему напоминать вам то, что вы тогда сказали – и вот уже я уезжаю сегодня, уезжаю с позором, после жестокого объяснения с вами, не унося с собой никакой надежды… И вы еще не знаете, до какой степени я виноват перед вами… Во мне есть какая-то глупая откровенность, какая-то болтливость…» (Тургенев «Рудин»)

Вина героя – в откровенности, которая ставит другого в неловкое положение.

«Но в чем же я виноват? – спрашивал он. – В том, что ты женился, не любя ее, в том, что ты обманул и себя и ее, – и ему живо представилась та минута после ужина у князя Василья, когда он сказал эти не выходившие из него слова: „Je vous aime». (Толстой «Война и мир»)

Вина Пьера в том, что он, женившись, обманул и себя, и Элен. Его вина – это обман.

– Долли! – проговорил он, уже всхлипывая. – Ради бога, подумай о детях, они не виноваты. Я виноват, и накажи меня, вели мне искупить свою вину. Чем я могу, я все готов! Я виноват, нет слов сказать, как я виноват! Но, Долли, прости!

Она села. Он слышал ее тяжелое, громкое дыхание, и ему было невыразимо жалко ее. Она несколько раз хотела начать говорить, но не могла. Он ждал.

– Ты помнишь детей, чтоб играть с ними, а я помню и знаю, что они погибли теперь, – сказала она, видимо, одну из фраз, которые она за эти три дня не раз говорила себе.

Она сказала ему «ты», и он с благодарностью взглянул на нее и тронулся, чтобы взять ее руку, но она с отвращением отстранилась от него. (Толстой «Война и мир»)

Безусловно, измена в браке – это вина изменившего.

– Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, – проговорила она быстро… Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не огорчился тем, что она сказала.

– Не говорите мне про это. Что мне за дело? – сказал он. – Я говорю, что безумно, безумно влюблен в вас. Разве я виноват, что вы восхитительны?.. (Толстой «Война и мир»)

Анатоль не виноват, что Наташа соблазнительна. Это – ее вина. С точки зрения прежней нормы она должна была извиняться за то, что соблазнила, вольно или невольно. Ведь очаровать – это околдовать, помните?

«Да разве можно, любя девушку, так унизить ее пред ее же соперницей, бросить ее для другой, в глазах той же другой, после того как уже сами сделали ей честное предложение… а ведь вы сделали ей предложение, вы высказали ей это при родителях и при сестрах! После этого честный ли вы человек, князь, позвольте вас спросить? И… и разве вы не обманули божественную девушку, уверив, что любили ее?

– Да, да, вы правы, ах, я чувствую, что я виноват! – проговорил князь в невыразимой тоске.

– Да разве этого довольно? – вскричал Евгений Павлович в негодовании, – разве достаточно только вскричать: «Ах, я виноват!». Виноваты, а сами упорствуете!» (Достоевский «Идиот»)

Безусловно, вина заключается в том, чтобы обещать и не жениться, ввести в заблуждение, дать ложную надежду и не оправдать ее.

Там же читаем:

«И неужели у ней и теперь такое лицо, как тогда, когда она выбежала? О да, я виноват! Вероятнее всего, что я во всем виноват! Я еще не знаю, в чем именно, но я виноват… Тут есть что-то такое, чего я не могу вам объяснить, Евгений Павлович, и слов не имею, но… Аглая Ивановна поймет! О, я всегда верил, что она поймет».

Или вот еще похожий фрагмент:

Иванов. Нет, замучил я себя, люди мучают меня без конца… Просто сил моих нет! А тут еще ты! Как это нездорово, как ненормально! Шура, как я виноват, как виноват!..

Саша. Как ты любишь говорить страшные и жалкие слова! Виноват ты? Да? Виноват? Ну, так говори же: в чем?

Иванов. Не знаю, не знаю… (Чехов «Иванов»)

Русская любовь и любовное объяснение – это сплошное «винное поле», где в любой момент может возникнуть вина. Зная это, герои и чувствуют вину, которую порождает это поле, сама соотнесенность с этим полем уже и есть вина.

Итак, мы видели, что вина происходит от соблазнения, соблазненности, откровенности, собственного несовершенства, измены, обмана ожиданий. Все это после революции 1917 года было наречено «предрассудками» и списано с «корабля современности». Но мы все-таки продолжаем извиняться и отнюдь не всегда для того, чтобы нам сказали: «Что ты извиняешься, мне приятны твои объяснения, мысли, мечты и намерения!»

Но откуда берется то бывшее и это наше извинение и что за ним на самом деле стоит?

С моей точки зрения, суть испытываемого чувства вины связана, помимо всего прочего, со свойственной нам, русским, пессимистической оценкой любого начинания. И следовательно, пессимистического взгляда на перспективу каждой любовной ситуации. Герой или героиня на самом деле чувствуют вину за то, что хотят начать сближение, стать причиной этого сближения.

Русское понятие «причина» – ох, какое препростое. По мнению ученых, слово «причина» связана с глаголом чинить/учинять что-то плохое. Даль приводит такие примеры употребления этого слова: «Ливень причинил паводок», «саранча причинила бесхлебицу», «он мне причинил убыток, обиду». Хорошо ли после всего этого быть причиной? Тут же Даль отмечает, что употребления «причинить барыш, удовольствие» – редки, а мы со своей стороны можем свидетельствовать, что такое употребление в современном языке невозможно вовсе. «Причинить» для русскоговорящего человека скорее означает сделать нечто плохое, вредное, у чего обязательно будут и последствия, и не означает – создать предпосылку для чего-либо хорошего или нейтрального. Причина еще со времен Даля, – начало, источник, вина, рычаг, основная сила, начальный деятель явления. Во времена Даля у слова «причина» было еще два значения: причина – беда, помеха, неприятный случай и болезнь (падучая немочь). Таким образом, мы видим, что негативная окраска, зафиксированная за глаголом «причинять», сохранялась в двух из трех значений этого существительного.

Объяснение этому факту мы находим в словаре М. М. Маковского. Он обнаружил, что слова со значением «причина» означают одновременно «вина», «наказание» и соотносятся со значением «жечь», «портить», «наказывать», а глаголы, в значении которых есть соответствующий смысловой элемент, соотносятся со значением «кровь», поскольку в древности кровь была неизменным атрибутом сакрального акта. Удивительно, но и по сей день слово «причина» сохраняет легкий отрицательный оттенок значения. Нельзя быть причиной удачи, успеха, а вот причиной неудачи или неуспеха быть можно. Глубокую связь покаяния, о котором мы говорим, с причиной и ситуацией любовного признания обозначает словосочетание «причинное место», где слово причина (причинный) обозначает «главное» начало, первопричину, на что и накладывается впоследствии наш негативный пессимистический прогноз развития событий (быть причиной чего-то = начать дело, которое, скорее всего, кончится плохо.)

Итак, мы извиняемся также за то, что любовью возбуждаем причину. Причину, по которой должны произойти изменения в нашей судьбе. Верим ли мы в счастье? Хотим верить, но часто не верим. За это извиняемся.

И именно поэтому часто используем фразу «Я желаю тебе счастья» в качестве синонима любовного объяснению. Вот посмотрите:

– Бэла! – продолжал Печорин, – ты видишь, как я тебя люблю; я все готов отдать, чтоб тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты будешь веселей? (Лермонтов «Герой нашего времени»)

Мелузов. Не надо, не надо. Живи, как хочешь, как умеешь! Я одного только желаю, чтоб ты была счастлива. Только сумей быть счастлива, Саша! (Островский «Таланты и поклонники»)

«Это Пушкин мог написать: «Будь же счастлива, Мэри!» А я не Пушкин. Я Варвара Степанова со всеми вытекающими отсюда последствиями». (Герман «Дорогой мой человек»)

– Нет, нет! – в волнении закричал он, перебивая ее. – Я хочу, чтобы и ты была счастлива, и твоя мать, и отец, и тетя Надя. Я хочу, чтобы были счастливы все. Разве нельзя этого сделать?». (Фраерман. «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви»)

Почему, откуда такая замена?

Смысл очевиден: герой всем любовным объяснением говорит: «Я знаю, что ничего хорошего не будет, я помню об этом, но я желаю тебе счастья, то есть пускай во всех случаях тебе будет хорошо». Здесь и жертвенность, и признание жизни другого более важной, чем собственная.

Но неужели на русское представление о счастье не повлиял известный русский пессимизм и фатализм? И что это такое – пресловутое счастье, о котором все грезят и к которому так стремятся? Что за мечта такая? Для нашей культуры счастье – лишь миг, оно не может длиться долго. Так обычно мы говорим. Ведь в жизни, как мы все любим повторять вслед за Пушкиным, счастья нет (а есть покой и воля). Народная этимология ошибочно связывает слово «счастье» со словом «сейчас», мол, это то, что сейчас, в эту минуту, а большего и требовать не надо.

На самом деле русское слово «счастье» имеет тот же корень, что слово «часть». Счастье – это выпавшая человеку хорошая доля, часть, благоприятный жребий. В славянской мифологии воплощением счастья выступала Доля. Иногда в фольклоре упоминается и Недоля, которая, наоборот, лишает человека удачи. А что же значит приставка с? На этот вопрос помогает ответить древнеиндийский язык санскрит, который, как и русский, произошел от индоевропейского праязыка. В санскрите есть приставка su – «хороший». То есть счастье – это именно хорошая доля, хорошая часть чего-то. Именно этого мы и желаем любимому человеку – хорошей судьбы, части, нередко понимая, что это может произойти и без нас, ведь «там хорошо, где нас нет» – любим повторять мы. Именно поэтому, говоря о собственном счастье, мы всегда подчеркиваем его хрупкость и мимолетность, часто не желая класть его в основу союза с тем, кого мы любим, требуя в ответ на свое чувство лишь такого же чувства и все.

Отсюда вся внутренняя конфликтность состояния влюбленности, о которой наши предки и мы говорим как о «разладе с самим собой».

Певцом внутреннего конфликта, конечно же, стал Лев Толстой. С «Анны Карениной», сама любовь, как и объяснение в ней, начинает мыслиться в терминах внутреннего конфликта, координаты которого куда разнообразнее, нежели измена = свобода, верность = рабство.

Мы видели, как много у Толстого и других авторов обсуждалось само это слово «любовь». За обсуждением последовало как бы определение, сформировавшееся в мыслях Анны Карениной, из которого в дальнейшем вырастет целый куст смыслов, который выглядит так: «Она чувствовала, что в эту минуту не могла выразить словами того чувства стыда, радости и ужаса пред этим вступлением в новую жизнь и не хотела говорить об этом, опошлять это чувство неточными словами».

Если расшифровать то, что чувствовала Анна Каренина, то мы получим: стыд, то есть она себя не одобряла, считала, что делает неприличное; радость, то есть она получала удовольствие от того, что делала, и ситуация ей эмоционально нравилась; страх, то есть она не знала, что ее ждет и в событийном плане и какими будут наказания за первое и второе.

Собственная многосложность, которую узаконила русская культура с этого момента, – также одна из причин извиняться.

Но еще, конечно же – все «стыдное», так прочно связанное с ситуацией любовного сближения. Во время разговора о любви стыд упоминали часто. Стыд и срам – вот привычная пара, где в устойчивое выражение объедены исходно два различных обозначения половых органов, которые у большинства народов, в силу различных, но непременно связанных с сакральностью представлений, было принято скрывать. Иначе говоря, в базовом значении стыд – это то, что надо скрывать, а в силу тех или иных причин оказалось видно или выставляется напоказ. Очевидно, по развитию смысла, со стыдом связывалась и демонстрация чувств, касающихся половой сферы. И дальше, по расширению, всего того, что следовало скрывать, в более широком контексте, любого греха или социально не одобряемого намерения и поступка. Вот за что еще извиняются объясняющиеся в любви. Они выставляют напоказ то, что надо скрывать!

В разные эпохи, помимо непосредственно стыдного (связанного с половым), стыдно разное: когда-то стыдно быть жадным, а когда-то – щедрым. Но поскольку здесь мы рассуждаем о любовном признании, давайте посмотрим, что именно было стыдно до Толстого и что стало стыдно после него.

«Поверьте: моего стыда Вы не узнали б никогда», – пишет пушкинская Татьяна, обозначая стыдом свое любовное чувство, на что абсолютно симметрично ей отвечает Онегин: «Кончаю! Страшно перечесть… Стыдом и страхом замираю…». В том же значении, в значении любовного чувства слово «стыд» множество раз используется и у Гончарова: «Слезы, хотя вы и скрывали их; это дурная черта у мужчин – стыдиться своего сердца». Или: «Завтра? – спросила она. – Отчего так скоро? Вас как будто гонит кто-нибудь. – И так гонит. – Кто же? – Стыд… – прошептал он. – Стыд! – повторила она машинально. «Вот теперь скажу ему: мсьё Обломов, я никак не ожидала…». Или у Гончарова же: «А стыд – куда вы дели его, Ульяна Андреевна? – сказал он резко. – Стыд… стыд… – шептала она, обливаясь румянцем и пряча голову на его груди, – стыд я топлю в поцелуях…» и так далее. Что здесь означает стыд? Любовное чувство.

Очевидно развитие этого понятия у Толстого и вслед за ним во всей последующей литературной традиции. «Стыд» перестает обозначать любовное чувство и начинает обозначать более широкий личностный параметр, поступок или поведение, связанные с ситуацией влюбленности или любви. Стыд – это обман, ложь, стыд – это несоответствие высоким идеалам и так далее. «На связи» с полом остается только понятие «бесстыдный», «бесстыжая», характеризующие готовность к демонстрации не только сексуального намерения, но и его реализацию. Вспомним уже цитировавшийся в этой связи сюжет из «Войны и мира» – реплика Пьера Безухова и ее комментарий в момент его объяснения с Элен: «Je vous aime! – сказал он, вспомнив то, что нужно было говорить в этих случаях; но слова эти прозвучали так бедно, что ему стало стыдно за себя». В «Анне Карениной» (после объявления ею Вронскому о своей беременности): «Ты говоришь неискренно. Я знаю тебя. Ты мучаешься и о нем. – Да он и не знает, – сказала она, и вдруг яркая краска стала выступать на ее лицо; щеки, лоб, шея ее покраснели, и слезы стыда выступили ей на глаза. – Да и не будем говорить об нем». В «Идиоте» Достоевского стыд, который должна, по мнению князя Мышкина, испытывать Настасья Филипповна, связан именно с неискренностью сути ее намерения: «Я ничто, а вы страдали и из такого ада чистая вышли, а это много. К чему же вы стыдитесь да с Рогожиным ехать хотите? Это лихорадка…». Горький в «Варварах» объявляет постыдным отречение от себя («Черкун. Эх, Анна! Стыдись! Как можно отрекаться от себя?»).

Завершая определенный круг, стыд приходит к бесстыдству и начинает связываться напрямую с ситуацией половой близости. Так у Набокова: «И тут нежность моя переходила в стыд и ужас, и я утешал и баюкал сиротливую, легонькую Лолиту, лежавшую на мраморной моей груди, и, урча, зарывал лицо в ее теплые кудри…». У Алексея Толстого в «Хождении по мукам» слово «стыд» фигурирует в глубоко архаичном контексте, что в полной мере подчеркивает возврат этого понятия на исконную орбиту: «Я вас боюсь и, должно быть, возненавижу, – сказала Елизавета Киевна, прислушиваясь, как словно издалека звучат ее и не ее слова. – Не смотрите так на меня, мне стыдно. – Вы странная девушка».

И вот – финальная дуга, финишная кривая в этом круге: «И будет вокзальный перрон и этот белесый взгляд, в котором нет ни совести, ни стыда» (Венедикт Ерофеев «Москва – Петушки»); «Смотри, что наделал… Теперь придется застирывать. А тебе неприятно, скажи?.. Ничего, миленький, это только в первый раз неприятно, ты ведь в первый раз, ну скажи, правда?» Ему было стыдно, он избегал ее…» (Анатолий Рыбаков «Дети Арбата»); «Я терпеть не могу разные фронтовые флирты, эту постыдную любовь в окопной грязи…» (Юрий Бондарев «Берег»); «Я потом тебе расскажу со всей «бесстыдной» откровенностью, как это произошло. Но сначала мне хочется задать тебе несколько вопросов» (Романов «Без черемухи»); «И при воспоминании о том ее горячем шепоте хочется до сих пор, у меня постыдно встает хуй» (Лимонов «Это я, Эдичка»). И так далее вплоть до сегодняшних бульварных романов, где прилагательное «бесстыдный», примененное к описанию любовной ситуации, однозначно имеет отношение к манере эротического поведения.

В продолжение классической, если угодно, бунинской нити:

«Когда она быстро подошла к нам и, приветливо играя агатовыми глазами, свободно и крепко пожала нам руки своей маленькой ручкой в узкой чёрной перчатке, быстро заговорила и засмеялась, раза два мельком, но любопытно взглянув на меня, я впервые в жизни так живо и чувственно ощутил всё то особенное и ужасное, что есть в женских смеющихся губах, в детском звуке женского голоса, в округлости женских плеч, в тонкости женской талии, в том непередаваемом, что есть даже в женской щиколотке, что не мог вымолвить ни слова.

– Образуйте его нам немножко, Надя, – сказал Лопухин, спокойно и развязно кивая на меня и так бесстыдно-многозначительно на что-то намекая, что у меня холодной мелкой дрожью задрожало внутри и чуть не стукнули зубы…». (Бунин «Жизнь Арсеньева»)

«Все, что, глаз на глаз, делал с ней он сам, было полно для него райской прелести и целомудрия. Но как только он представлял себе на своем месте кого-нибудь другого, все мгновенно менялось, – все превращалось в нечто бесстыдное, возбуждающее жажду задушить Катю и, прежде всего, именно ее, а не воображаемого соперника». (Бунин «Митина любовь»)

«В книгах и в жизни все как будто раз и навсегда условились говорить или только о какой-то почти бесплотной любви, или только о том, что называется страстью, чувственностью. Его же любовь была непохожа ни на то, ни на другое. Что испытывал он к ней? То, что называется любовью, или то, что называется страстью? Душа Кати или тело доводило его почти до обморока, до какого-то предсмертного блаженства, когда он расстегивал ее кофточку и целовал ее грудь, райски прелестную и девственную, раскрытую с какой-то душу потрясающей покорностью, бесстыдностью чистейшей невинности?» (Там же).

Интересно, что сегодня, чтобы обозначить «стыдное», мы скорее говорим «стесняться» (а не стыдиться), зарезервировав само понятие стыда за высокими моральным категориями. В этой связи (я говорю об особом понимании вина – стыд), конечно, важно осознать, какую роль в любовном объяснении играет особенное русское понятие «совести». Так, до Толстого слово «совесть» использовалось в любовном объяснении как синоним честности. Например, у Пушкина в «Евгении Онегине»: «Поверьте (совесть в том порукой), Супружество нам будет мукой». Или у Гончарова в «Обломове»: «Словом – совесть не угрызает вас, не шепчет вам, как глубоко оскорбляете вы бедного моего друга… – Какой вздор вы говорите – тошно слушать! – сказала она, вдруг обернувшись к нему и взяв его за руки. – Ну кто его оскорбляет? Что вы мне мораль читаете!»

Начиная с Толстого, нередко раскалывающего человека любовью, муки совести начинают вызываться изменой, обманом в любви, что не изменилось и до наших дней: мы говорим об обмане, измене, корысти в любви, что тот же обман в терминах «мук совести». Вот один из исходных контекстов для такого нашего обычая:

«Он увидел, что вместо того, что он хотел сделать, то есть предостеречь свою жену от ошибки в глазах света, он волновался невольно о том, что касалось ее совести, и боролся с воображаемою им какою-то стеной». (Толстой Анна Каренина)

«Твои чувства – это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой, пред Богом указать тебе твои обязанности». (Там же)

Зачем совесть в любви? Неужели во всей этой ситуации не хватает чести, честности, стыда, приличий?

Теперь уже нет. Слово «совесть» происходит от слова «соведение». Совесть – это то, что знают, разделяют все, и ты – вместе с ними. Это то общее знание, которое объединяет. Если ты часть этого целого, у тебя обязательно есть совесть. Что в этой системе координат значит, что у кого-то нет совести? Это значит, что он живет не по общему закону, преступник, вышел за пределы доброкачественной территории, потенциально изгой.

После того, как окончательно выстраивается вся мировоззренческая концепция русской любви, в нее приходит совесть – разделенное всеми представление, что можно, а чего нельзя.

Формирование системы взглядов завершилось.

И что?

Все завершилось так безрадостно?

Не совсем.

Любовь еще помимо всего – это сказка, это «и жили они долго и счастливо и умерли в один день». Это то, что «преподают» детям в детстве, до того как они идут в школу, и там их учат русскому мировоззрению на примере русской классики.

В этих сказках – главный оптимизм нашей любовной культуры. В сказках, где фигурировали не только старик со старухой, но и принц с принцессой. До сих пор влюбленные девушки и женщины хотят чувствовать себя принцессами и всю жизнь ждут принца на белом коне, разве не так?

Эти представления, живущие в нас – и есть взрослая сказка о любви, та самая, которая всегда кончается хорошо.

Евгений Шварц, прекрасный русский сказочник для взрослых, процитировал в своих произведениях все важные составляющие детского мифа о любви и дополнил его вполне «взрослым содержанием». Что именно мы находим в его пьесах?

Мы вполне осознано и мотивировано можем представлять любовь как чудо. Современная наука пока не может при всем обилии теорий объяснить механизма возникновения влюбленности, а раз так – она вполне себе имеет право на статус чуда. «Работает» по этим вопросам волшебник (если обратиться к размещенным в газетах и интернете объявлениям, то не остается сомнений в востребованности любовного приворота), любовь сильнее колдовства (ведь, как мы видели, она и сама колдовство), любовь сильнее времени, и те, кто на самом деле являются половинками одного целого, никогда не соединятся с другими половинками (Эмиль и Эмилия из «Обыкновенного чуда»). Любовь подвергается испытаниям, и в этом суть проверки ее на подлинность (нередко испытание представляется в форме фальшивого, но на первый взгляд достойного претендента, и можно только сердцем почувствовать неладное). Это и многое другое мы взяли как опыт из сказок, причем европейских, и нередко ощущаем все это в себе как некий подлинный опыт чувствования. Переведя все эти смыслы в русскоязычные сказки (в них не всегда отражена русская реальность), Шварц суммировал перечисленные ключевые смыслы, дав им «русскую прописку». Его пьесы и поставленные по ним фильмы оттого так любимы нами, что мы видим в них то, что явно недодали нам сказки русские – красивые истории красивой любви.

Вот одно из известнейших объяснений в любви из «Обыкновенного чуда»:

Медведь. Да. Здравствуйте! Почему вы плачете?

Принцесса. От радости. Друзья мои… Где же они все?

Медведь. Едва я вошел, как они вышли на цыпочках.

Принцесса. Ну вот и хорошо. У меня теперь есть тайна, которую я не могла бы поведать даже самым близким людям. Только вам. Вот она: я люблю вас. Да, да! Правда, правда! Так люблю, что все прощу вам. Вам все можно. Вы хотите превратиться в медведя – хорошо. Пусть. Только не уходите. Я не могу больше пропадать тут одна. Почему вы так давно не приходили? Нет, нет, не отвечайте мне, не надо, я не спрашиваю. Если вы не приходили, значит, не могли. Я не упрекаю вас – видите, какая я стала смирная. Только не оставляйте меня.

Медведь. Нет, нет.

Принцесса. За мною смерть приходила сегодня.

Медведь. Нет!

Принцесса. Правда, правда. Но я ее не боюсь. Я просто рассказываю вам новости. Каждый раз, как только случалось что-нибудь печальное или просто примечательное, я думала: он придет – и я расскажу ему. Почему вы не шли так долго!

Медведь. Нет, нет, я шел. Все время шел. Я думал только об одном: как приду к вам и скажу: «Не сердитесь. Вот я. Я не мог иначе! Я пришел».

(обнимает принцессу)

Не сердитесь! Я пришел!

Принцесса. Ну вот и хорошо. Я так счастлива, что не верю ни в смерть, ни в горе. Особенно сейчас, когда ты подошел так близко ко мне. Никто никогда не подходил ко мне так близко. И не обнимал меня. Ты обнимаешь меня так, как будто имеешь на это право. Мне это нравится, очень нравится. Вот сейчас и я тебя обниму. И никто не посмеет тронуть тебя. Пойдем, пойдем, я покажу тебе мою комнату, где я столько плакала, балкон, с которого я смотрела, не идешь ли ты, сто книг о медведях. Пойдем, пойдем.

Была любовь…

А что сегодня?

Мои попытки вспомнить сегодняшние фильмы о любви, настоящие, с интригой и всеми необходимыми элементами, поставили меня в тупик: таких фильмов я вспомнить не могла. Я обратилась к своему знакомому Сергею Томашу – известному московскому кинообожателю, с вопросом: не подскажешь ли ты мне фильмы о любви, настоящие, как «Мужчина и женщина», снятые за последние десять лет? Этот человек, всегда выпаливающий в ответ на любой вопрос названия 10–20 фильмов, ответить не смог. «Не вспомнил», – сказал он, решив списать проблему на память, а не на реальность.

Но Томаш не смирился и решил провести опрос в Фейсбуке. Он кликнул клич, чтобы его друзья подсказали ему такие фильмы. Полученные результаты укрепили ощущение, что за последние десять лет не было снято великого фильма о любви. Какой список дали откликнувшиеся на его вопрос? Вот он: «Близко», «Отпуск по обмену», «Миллионер из трущоб», «Вики, Кристина, Барселона», «Мистер и Миссис Смит», «Аватар», «Стиляги», «Париж, я люблю тебя», «Мех», «Ванильное небо», «Спеши любить». Кто-то в комментариях добавил: «Сказки про «Красотку» уже не снимают», а также: «То, что делает Кар Вай, в сцеонике назвали бы «Достоевский полюбил Драйзера».

Я не стану подробно разбирать эти фильмы. Скажу лишь, что любовь в них соус, может быть и очень вкусный, но не само блюдо. Мультипликационные персонажи, мужчины, поросшие мехом, девушки, флиртующие в Барселоне развлечения ради, новеллы про Париж, человек, развивающийся от старости к младенчеству, и все коллизии, вытекающие из этого – вот их сюжеты, а не мужчина встретил женщину… Нет в современном кино почему-то такой огромной темы – любовь.

Подытоживая эти результаты, Томаш, желавший защитить кино, сказал: но ведь в литературе тоже ничего такого про любовь не было за последние десять лет!

Он прав.

Так и есть.

Но почему?

Не осталось неотвеченных вопросов. Любовь – это вечная тема и можно посмотреть уже снятую классику. Или перечитать ее. Когда сказано все или почти все, остается только повторять с заведомо худшим результатом. Или выдумывать другой контекст, такой например:

«Любой оборотень сразу поймет, что значат эти слова – «направить любовь в хвост». Но для оборотня это нечто настолько дикое, немыслимое и выходящее за рамки всех конвенций, что меня могут счесть за сумасшедшую. Тем не менее, все обстоит именно так – здесь и проходит тайная дорога к свободе. Произойдет примерно то же, что бывает, когда пузырек воздуха попадает в идущий к сердцу кровеносный сосуд. Этого будет достаточно, чтобы остановился мотор самовоспроизводящегося кошмара, в котором мы блуждаем с начала времен». (Пелевин «Священная книга Оборотня»)

И это про любовь?

Когда-то про влюбленность неплохо сказал один мой друг детства. В ответ на мой вопрос: «А как ты понимаешь, что влюбился?» – ответил: «Да это – проще простого! Вот едешь в машине, и передают по радио какую-то страшную пошлятину про любовь, а ты слушаешь и понимаешь: в этой песне каждое слово – про тебя. Это и означает, что влюбился».

Ох, какое же это тонкое наблюдение! Песни про любовь, и особенно самые пошлые, эксплуатируют голые архаичные стереотипы, лупят ими как мороз по носу. Там бесконечно лебеди плывут по пруду, там чары и коварство, там «ты ж мене пидманула, ты ж мене пидвела, ты ж мене молодого с ума-розуму звела!» Не подумайте дурного, я не считаю «Червону Руту», песню про лебедей и многие другие хиты пошлятиной. Но вот песня «Белые розы» – точно из их числа, и вся сплошь состоит из пошлых штампов – то есть из проверенных временем надежных обозначений любовной ситуации.

Так почему же больше не пишут и не снимают про любовь?

«Любовь вышла из моды, – считают многие. – Ни сценарий, ни книгу с любовным сюжетом сейчас не продашь. О чем там писать? Что в этом фильме смотреть? Людей сейчас интересует другое – деньги, преступления, экстрим». А в качестве примера вот такой сюжет радиорекламы: за то, что он подарил ей телевизор, жена мужу презентовала билет в тайский массажный салон, где делают прекрасный эротический массаж и демонстрируют стриптиз.

С этим мнением, кажется, отчасти придется согласиться. Любовь как архаичная практика, как безусловный ритуал ушла из фильмов и романов в силу завершенности описания. Но ушла именно как тема, как сюжет. Можно предположить, что со временем любовь уйдет и из реальной жизни, но пока она существует и существуют вместе с ней наиболее архаичные формы ее выражения: песни и стихи.

И если миллионы людей слушают любовные песни, значит, тема все-таки не умерла? Да и фильмы показывают по телевизору отнюдь не всегда самые новые: разве мы не застываем у экранов, когда там идет «Служебный роман», «Москва слезам не верит» или «Любовь» Валерия Тодоровского? Застываем. И читаем и перечитываем Генри Миллера и Франсуазу Саган, вместе с «Мастером и Маргаритой», «Лолитой», «Доктором Живаго». Мы читаем и смотрим все вперемежку, не различая дат и стран, мы впитываем то, что нам надо из фильма «Часы» (снятого по прекрасной одноименной книге Майкла Каннингема), а разве экранизацию классики, русской и иностранной, мы не смотрим, не пересматриваем, споря до хрипоты, хорош ли получается князь Мышкин в исполнении Евгения Миронова?

Нет, любовь по-прежнему занимает нас, и многих из нас – больше всего. Но почему про нее так мало пишут и снимают оригинального? А вот почему.

Давайте подведем итоги, чем же обогатилось представление о любви после Толстого.

На мой взгляд, со времен Толстого в русской культуре любовного объяснения не только укрепились и развились прежние стереотипы, но и появились новые смыслы, актуальные и по сей день (они иногда противоречивы, как это бывает в культуре). Вот они:

Любовь для нас – не состояние, а действие. Сказать «люблю» – значит принять на себя обязательства. Сказать «люблю», несмотря на иррациональную природу любви – значит принять на себя ответственность.

Любовь – это возможность. Возможность помочь тому, кого любишь (деятельная любовь). В этом смысле любовь – самоотреченное служение, незнающее ни гордости, ни унижения.

Любовь имеет плотское измерение. В любви люди иногда выступают просто как мужчины и женщины. Это «просто» никуда не ведет. Как никуда не ведет животное начало в нас. Точнее, ведет: через наслаждение в тупик телесности.

Любовь сильнее времени, обстоятельств, колдовства. В этом смысле Одиссей всегда с нами.

Любовь и разговоры о ней неразрывно связаны с опытом чтения. Отсюда и ее поэтизация, и ее отрицание. Любовь – это чепуха, бесполезная придумка, говорят те, кто не верит книгам, а только собственному опыту.

У любви есть границы – это совесть, грех, стыд.

Объектом любви может быть кто угодно (а не только представитель противоположного пола). Теоретически может, но пока мы не знаем правил такой любви. В нашей литературе есть лишь немного образчиков любовных объяснений к теще, несовершеннолетней девочке, женщины женщине, мужчины мужчине. Эта сфера свободна для творчества, и мы не знаем, родит ли оно канон.

Любовь входит в линейку понятий: любовь – страсть – безумие – секс. Эти понятия обозначают границы чувства, за пределами которых оно меняет свое качество.

Порок в любви нам интересен как иностранный опыт.

Адюльтер и измена для нас разные вещи.

Свобода в любви – дискуссионное понятие. Экспериментально оно определяется через возможности выбрать любого партнера или остаться одному.

Так если все это уже написано, и по написанному – снято, так о чем писать? Что к этому можно добавить? Пошлые реалити-шоу?

Что они такое по сути? Антикультура?

Давайте теперь вспомним дотолстовский период русской литературы и открытые там смыслы.

Русская любовь приходит внезапно («нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь»). И сам этот факт представляет собой большую тайну. Тот, к кому это чувство приходит, не может его объяснить ни себе, ни другим. Откуда она взялась, эта любовь? Судьба, говорим мы себе. И никуда от нее не уйти. Объяснить ее происхождение мы не можем, вот и киваем на судьбу. Само по себе это чувство для нас – страдание. И связано оно с тем, что мы больше не можем жить без другого. Это и есть тайна: шутка ли признаться, что теперь от этого другого зависит наше спокойствие, счастье, иногда сама возможность жить.

Мы говорим о любящих друг друга: две половины, два крыла. Открывшись, открыв друг другу тайну, влюбленные образуют одно целое. Один мир. Одну жизнь. Если вторая половина не любит в ответ – это трагедия, раскол всего, испытание.

Но как выглядят эти две половины?

Женщина в нашей культуре – существо особенное, сакральное, мудрое, знающее тайны, умеющее привораживать. Мужчина – простоват, хитроват, неумеха, но твердо знает, что женщина – божество, за ней нужно ухаживать и ей нужно приносить дары. Он – воплощение земного смысла, он стоит ногами на земле и обеспечивает великое дело, которым занята женщина.

Любовь русской женщины очень активна. Она преобразует, создает, плетет нить жизни. В русской культуре Пигмалион – это женщина, а не мужчина.

Она и охотница – стреляет глазами и поражает наповал. Но кого она может полюбить сама? Она любит, прежде всего, тех, кому может служить. И в этом нет никакого парадокса, потому что для служения она выбирает мужчин с потенцией – героев, демонов, бунтарей, поэтов. И заодно удивительных по своей культурной подоплеке неудачников, в которых, по ее ощущению, дремлют великие демоны и герои, но без ее деятельной любви никак не могут реализовать все дремлющее или забитое жизнью богатство своей натуры.

Как она служит? Самоотверженно. Страдает, терпит, прощает. Ведь став чьей-то, она служит, «везет воз», превозмогает жизнь.

Знакома ли ей страсть? Еще как! Очертя голову, она кидается в нее, как правило, будучи неспособной к лукавству и лицемерию.

Что из этого эксплуатируют реалити-шоу? Все, только со знаком минус, воплощенное в своей противоположной ипостаси. Перечитайте предыдущие два параграфа – в этих шоу вычитается из практики жизни и культурного поля все по очереди, одно за другим.

Это вычитание и есть последняя территория, окончательно еще не занятая, на которой толкается массовая культура и желтая журналистика.

Но толкотня эта ни к чему, я думаю, не приведет. Ведь никакой твердой модели суета вокруг бритых подмышек или множественного оргазма не создает. Именно потому, что деньги, как и флирт, часто нацеленный на поимку «денежного мужика» или «денежной тетки», не дают никакого финального смысла: деньги ведь, как известно, лишь средство, а не цель, и куда применять это средство, массовая культура не подсказывает. Точнее, она предлагает шоппинг, но ведь из шоппинга жизнь не построишь. Нужна серьезная модель будущего, а она на таком фундаменте, кажется, не создается.

Как не создается и на фундаменте секса.

Культ тела, секса как часть потребительской культуры – вещи уже плотно укоренившиеся. И тот и другой культы – в полной мере двигатели продаж. Основа рекламного воздействия на «пожирателей» рекламы. Поцелуи, объятия, соблазнение, флирт используются в рекламе чего угодно – стиральных машин, автомобилей, средства от тараканов, шоколада, недвижимости, путешествий. Потребление этого и многого другого тоже приобретает благодаря рекламе сексуальную окраску, но ведь рождение детей, болезни, старость никто не отменял, какой бы потребительской ни казалась жизнь в больших городах. Потребительская культура конфликтует с проверенными временем ценностями, потому что они, прежде всего, – долговечны и не предполагают частой покупки нового. Они – про другое. Они – антилюбовь. Как и сами реалити-шоу, играющие на энергии молодости и огромной ее любознательности к тому, что еще вчера считалось запретным.

Создали ли новые женщины, поклоняющиеся сексу как средству охоты на денежных мужчин, свои культурные алгоритмы? На мой взгляд, пока что нет. Роман Минаева «The телки» пока не стал новой «Анной Карениной». А когда русская земля породит классика, который напишет великий роман про то же, про что когда-то писали Бальзак и Золя, тогда и посмотрим.

Несмотря на то, что всё европейское нам в силу нашей культурной истории очень близко, многое из того, что составляет суть европейской культуры, для нас все-таки остается чужим. Чужое нас развлекает, мы любим играть в него. Мы потребляем его, но плохо превращаем в собственную кровь.

Фрейдизм с его иерархией личности и комплексами Электры и Эдипа, переносами и сверхценными идеями близости, по моему мнению, не затронул русскую культуру и практику любовного признания как таковые. Он остался увлечением, иногда религией элит, не дав пышных всходов в массовом сознании и не отразившись в литературном произведении, которое мы могли бы счесть классическим. Я имею в виду тот факт, что в русской литературе нет разработки темы инцеста или педофилии, что позволило бы нам говорить, что этот пласт европейского самосознания вошел, через переводы и пересказы, в нашу культурную практику.

Не пришли к нам и другие культурные контексты, столь ярко представленные у Генри Миллера и Фредерика Бегбедера – куртизанская любовь, например, возведенная в степень обыденной городской практики. По какой причине? По той ли, что в Советском Союзе «не было секса, а была только любовь»? Отчасти да. Именно советская литература, в отличие от литературы европейской или американской, знавала миллионные тиражи. Именно она, проходя сквозь жернова цензуры, должна была воспитывать массы – задача, невиданная ни для европейцев, ни для американцев, ни для нас сегодняшних. А потому главная наша куртизанка проживает в Петушках, а нынешние ее последовательницы знают только скромные тиражи или обитают на страницах городской печати, что совсем уж, согласитесь, не то.

Можем ли мы сказать, что инициативу любовного признания у литературы перехватила журналистика, журналистика городская, глянцевая, желтая? Безусловно. У нее и тиражи сопоставимы с бывшими советскими (где, как мы отметили, мало признаний, но они все-таки есть), и перья там трудятся зачастую не худшие, чем некогда в русской литературе. В разнообразных колонках и статьях мужских и женских журналов мы получаем множество советов и даже алгоритмов любовного признания. Ссылаются ли авторы на классический контекст? Предлагают ли повторить риторику Онегина и Татьяны? И да, и нет. Современные тиражные издания ориентированы на цитирование европейского контекста, использующего совершенного другие стереотипы: европейцы говорят о любви прямо или относятся к ней как к одной из наиболее увлекательных социальных игр.

Но им, этим изданиям, со всей очевидностью оппонирует интернет, мгновенно взрывающий любую фальшь: в социальных сетях, при обсуждении фильмов, в личных ситуациях мы наталкиваемся на описанные выше стереотипы, демонстрирующие огромную силу русского любовного мифа. Публичное письмо, став доступным инструментом каждого, точно так же, как фото и видео, проявило со всей очевидностью, подлинные глубинные представления русских о том, что значит любить и каково место и значение этого обстоятельства и события в жизни каждого человека. У нас в массовом сознании пока не сложилась концепция одиночек, столь популярная в Европе и Соединенных Штатах. Посмотрите кино. Супергерой, супергероиня. Великая миссия. Ни дома, ни семьи. У нас в массовом сознании пока не доминирует взгляд на любовь как на игру или досуг, но только как на судьбу, как на определяющую веху жизненного пути. Элиты, европеизированные и просвещенные, думают и действуют в соответствии с более широким общемировым набором стереотипов, но те, кто питаются от одной лишь русской культуры (пусть и интегрировавшей в себя многочисленные переводы и дублированные фильмы), ищут, идя по жизни, вторую половину, без которой невозможно ни счастье, ни сама жизнь.

А что же завтра?

Увидим ли мы в нашей культуре эту архаику любви в будущем? Ведь очень многое из того, что когда-то казалось вечным, умирает, уходит в небытие. Зевс больше не актуален, всеобщая воинская повинность уходит в прошлое, хотя мальчишки чисто инстинктивно продолжают играть в войну. Но той войны, в которую они играют в будущем не будет, армия везде и сплошь будет наемной, квалифицированной, понимающей в массовом поражении, массовом подчинении «после удара». Перестанут ли через сто-двести лет мальчики играть в войну, а мужчины и женщины влюбляться в друг друга так как делаем это мы? Уходят ли в прошлое сами чувства, а не только закрепленные культурой проявления их?

Это очень сложный вопрос и ответа на него я не знаю.

Ведь, например, людям свойственен страх смерти, у них есть инстинкт самосохранения, но самурайская культура страха смерти не предполагает. И я думаю, что самураи и не чувствуют ничего похожего на этот страх. Практика, подкрепленная сильным мифом, может быть и способна менять людей, их природу.

Может ли стереться, уйти в прошлое миф о двух половинах? Могут ли у мужчин и женщин со временем исчезнуть рудиментарные признаки другого пола, такие как соски у мужчин, например?

Можем ли мы на самом деле совсем забыть свое прошлое, реальное или то, которое как мантру повторяла наша культура, культура материнская по отношению к нашей? Знаем ли мы такие примеры?

Каннибальство, жертвоприношения ведь исчезли!

Поживем – увидим.

А пока что мы объясняемся в любви так же, как это делали наши предки. Если уж решили объясняться. Мы говорим о тех же смыслах: взаимодополнительности, желании счастья, которое невозможно без другого. Мужчины, добиваясь расположения женщины, стремятся предстать героями или демонами, страдальцами, которые без этой женщины совсем пропадут, а женщины проверяют их на подлинность, пытаясь все-таки не ошибиться и не принять обычного проходимца за того самого, с которым можно и на край света.

Эти штампы – закостенелые, голые стереотипы – живут не только в незамысловатой городской любовной песне и лирике, но и в наших мечтах и идеалах. Что такое по-нашему прекрасная любовная пара? На мой вкус это вот так:

Настасья Филипповна с кротким взглядом и заплетенной косой печет князю Мышкину, преуспевшему в жизни и излечившемуся от недуга, душистые пироги, и счастливы они и благополучны. Это когда-то Настасьюшка ведьмовала, а князь бедствовал. Но она разглядела в нем гениальность и потенциальное геройство и спасла его через любовь, которую сама же ему и внушила. И вот больше она уже не хулиганит, и денег в печку не бросает, а ведет хозяйство, кормит детишек, а он стал великим писателем или общественным деятелем, в общем, служить ему – самая что ни на есть желанная самореализация для некогда буйной Настасьи Филипповны.

Хэппи-энд.

Content

Мария Голованивская
Признание в любви: русская традиция

Слова любви

Что такое любовь?

Объясняться, открываться, признаваться

Советы одиноким мужчинам

Общие рекомендации

Привлечение внимания и расположения

Околдовывать, очаровывать, или Красота это страшная сила

Действующие лица любовного объяснения: маменька, письмо, отъезд и др

Словарь любовного объяснения

Горести любви, или Демон, гений, герой

Достаточно сказать «Да»

Не уйти никуда

Ягодка-клубничка и другое

Любовь с кем угодно

Ах, простите! или Сказочное счастье

Была любовь…

И это про любовь?