Светлана Алешина

Спасатель (сборник)

Спасатель

Глава первая

Всю недолгую дорогу от Тарасова до Булгакова мне придумывали кличку, а я делала вид, что обижаюсь, смущаюсь и, в общем, как могу, отбиваюсь от внимания к себе трех мужчин, составляющих вместе со мной нашу группу спасателей. На самом деле я не была смущена. Смутились бы скорее они сами, если бы до них дошло, что я прекрасно понимаю мотивы этого внимания к своей особе.

Кавээн, например, пытался – неосознанно, конечно, – таким образом избавиться от собственной мысли о том, что я – красивая молодая женщина, а у него в тридцать пять лет все еще нет семьи и, судя по его испуганно-смущенной реакции на женщин, никогда не будет… Дядя Саша предлагал мне такие варианты кличек, которые как бы ставили под сомнение мою половую принадлежность.

– Ольга, что, если мы тебя Психологом звать будем? – спрашивал, например, дядя Саша – Александр Васильевич Маслюков.

У него кличка была совершенно очевидной и никакой другой быть просто не могло – его называли Кавээном уже лет десять… Я только что с трудом отбрыкалась от предложенных им же на общий суд «Горца», «Гиндукуша» и еще почему-то – «Талиба».

– Ну, это слишком длинно! – тут же возразил Игорек на «Психолога». – Тогда уж просто – Психом! Коротко и откровенно.

– Ну уж нет, мальчики! – я нахмурилась. – Так не пойдет! «Психом» я не буду… Психом будет тот, кто захочет меня обидеть…

– Игореша! Ты зачем Оленьку обижаешь! – вступился за меня Григорий Абрамович по прозвищу Грег. Оно ему совершенно не подходило и приклеилось случайно, потому что он был «тезкой» кадрового американского разведчика Грегори Абрахама Симпсона, которого я «обставила» недавно на границе Афганистана с Пакистаном. Правда, не без помощи нашего ФСБ. В Григории Абрамовиче не было ничего американского или суперменского. Он недавно разменял пятый десяток, носил старомодные очки в толстой роговой оправе, имел явно выраженное брюшко и вечно растерянный вид человека, который отвечает не только за себя, но и за других, хотя делать этого не умеет.

Начальник наш, майор Григорий Абрамович Воротников, терпеть не мог ссор в коллективе, и поэтому при нем все споры прекращались, вернее – откладывались до той поры, пока Грег не скроется из поля зрения. Каким бы ни был Григорий Абрамыч формалистом и сухарем, осторожным и сдержанным, мы его уважали, потому что он был одним из Первых Спасателей, которые организовывали во времена моего младенчества эту тогда еще добровольную службу, мотались по командировкам за свой счет, отбивались от КГБ, обманом проникали в закрытые милицейскими кордонами районы, чтобы помочь людям, попавшим в беду… Рискуя при этом свободой, а иной раз – и жизнью.

Поэтому Игорек язык немного прикусил. Но ненадолго. Да я, собственно, и не обижалась, только вид делала, что дуюсь на них.

Игорек усердствовал больше всех из-за того, что остался теперь единственным старшим лейтенантом в нашей группе спасателей МЧС. Единственным, потому что буквально недели две назад мне, самому младшему – и по возрасту, и по стажу – члену группы присвоили звание капитана МЧС. Я ни секунды не сомневалась, что Игорек искренне рад за меня, но смириться с этим ему, видимо, было непросто. Он был явно раздражен, хотя я не совсем понимала, чем именно – то ли столь одобрительным вниманием московского начальства к моим приключениям во время спасательных работ в районе кайдабадского землетрясения в Афганистане, то ли полным невниманием к нему, провинциальному спасателю, не раз доказавшему свой профессионализм, вытащившему из-под земли и обломков металла десятки людей, и вообще – лет пять уже сидевшему в звании старшего лейтенанта…

Между прочим, Игорек был классным аналитиком, самородком, можно сказать. И бывали такие случаи – там, где я, например, чувствовала, он знал. Он с детства обожал детективы, от словосочетания «дедуктивный метод» просто тащился, и если бы не нашел применения своим способностям и склонностям в работе спасателя, обязательно открыл бы частное сыскное агентство…

У него кличек было много. Можно было, например, называть его фамилией любого из сыщиков – героев известных детективных романов, и при этом он точно знал, что обращаются именно к нему, а не к кому-нибудь другому. Даже если произносить эти фамилии с иронией… Без иронии, собственно, я и не называла его мистером Холмсом или мсье Пуаро. Игорька можно было назвать «мисс Марпл» – и он нисколько не обижался.

Но так или иначе он остался старшим лейтенантом в компании двух капитанов и майора. И потому злился. Не на нас, скорее – на жизнь…

А в общем-то, я видела, что все нервничают, и знала причину этого. В Булгаков мы летели не на прогулку и не на экскурсию… Хм, «на экскурсию»… Как мне в голову-то такое пришло? Слишком уж Булгаков невзрачный городишко, ничего в нем интересного, хотя и центр губернии. Жителей в нем что-то около миллиона…

Час назад майор Воротников получил приказ из Москвы срочно прибыть со своей группой в район железнодорожного моста через Волгу в городе Булгакове… Причина вызова – «техногенная катастрофа первой категории сложности». Что конкретно – не сообщалось. По радио и телевидению никакой информации о том, что произошло в Булгакове, пока не было.

Мы пытались строить предположения, но среди спасателей как-то не принято фантазировать на эту тему – считается, что можно «накаркать». «Не провоцируй беду своей болтовней» – это один из неписанных законов Кодекса Первых Спасателей.

Я видела, как Кавээн нервно скреб пальцами свои вечно небритые щеки, Григорий Абрамович растерянно тер лысину, а Игорек время от времени вставлял ни к селу, ни к городу: «…что и требовалось подсказать!»

На меня тоже действовала атмосфера общего нервного ожидания и я, собственно, сама вылезла с предложением придумать мне кличку – чтобы отвлечь мужиков на себя, занять их мозги своей персоной… Ненаправленная психическая энергия – вещь не слишком полезная для дела. А дело предстояло скорее всего серьезное.

Лету до Булгакова всего час, включая сюда же и время на маневрирование по рулевым дорожкам. Чем мне нравится МЧС, так это четкой работой транспорта. Наш спецрейс был отправлен ровно через полторы минуты после того, как мы погрузились в министерский «Як-42». Никаких получасовых предполетных пауз, никакого ожидания в накопителе.

Мы расположились в маленьком салоне, первом от рубки пилотов. В нем работает оперативный штаб, когда этот самолет берет на борт министра с его свитой. Уютный такой салончик, на шесть мест, со столом, на котором обычно лежит карта местности, где произошла катастрофа. Правда, карту меняют не слишком часто – только когда на борт поднимается наш министр.

Вот и сейчас на столе красовалась подробнейшая карта центральной части Камчатки. Я бы даже сказала, не карта – план местности, на котором обозначено все, что находится на поверхности земли. Вплоть до деревянных туалетов во дворах сельских домов, отдельных крупных валунов, не говоря уже об отдельно стоящих деревьях… Все ясно – последний раз министр летел на этом самолете на ликвидацию крупных лесных пожаров, которые, несмотря на все усилия и старания наших служб, пожарников, военных и местного населения, потушить так и не удалось. А подземные пожары в торфяниках погасли в конце сентября, когда зарядили дожди… Не смогли люди – природа сама справилась с бедой…

Дальше располагались еще два салона мест на пятьдесят каждый, сейчас в них летели вместе с нами в Булгаков семьдесят волонтеров из полка гражданской обороны, тоже входящего в структуру МЧС. Уже судя по тому, что в одном только Тарасове за час собрали столько народа, можно было заключить, что в Булгакове произошло что-то серьезное… Волонтеры, как и мы, ничего не знали. До нас доносилось сдержанное гудение голосов: народ обсуждал – куда летит и что делать там нужно будет…

Этим спецрейсом я летаю последние лет пять регулярно. Примерно раз в месяц. Работа такая – экстремальный психолог второй категории.

Профессия, надо сказать, у меня очень редкая – психолог-консультант оперативной федеральной спецгруппы спасателей. Федеральная группа – это такая сборная команда, которую посылают – как сборные команды спортсменов за рубеж – на наиболее крупные катастрофы. Она входит в международную спасательскую структуру ООН. В составе такой группы я побывала, пока писала свою диссертацию, – и во Франции, и в Индонезии, и в Эфиопии, в общем, в разных местах планеты, где требовалось участие специалиста по экстремальной психологии.

Но кроме этого, я вхожу и в местную, региональную команду спасателей, которая состоит из групп, подобной нашей, тарасовской – по четыре-пять человек классных спецов в офицерском звании. Но часто нас всей группой вызывают не как специалистов, а как спасателей широкого профиля, когда нужны просто лишние руки. Скорее всего, так было и в этот раз… К сожалению, как и остальные, я могла только гадать, что же случилось там, в Булгакове.

В пассажирский салон выглянул радист и жестом позвал нашего начальника в кабину пилотов. Мы примолкли в ожидании новостей. Наверняка сообщение, касающееся нас. Какое-нибудь уточнение приказа, точная формулировка задачи, информация о катастрофе, наконец.

Едва Григорий Абрамович появился вновь в салоне, три пары глаз уставились на него в напряженном ожидании. Я видела, что лысина у нашего начальника вспотела… Дела, значит, серьезные.

– Ну! – не выдержал Игорек. – Что там?

Григорий Абрамович достал носовой платок и принялся протирать блестящую лысину. Этот жест у него был традиционным и означал, что начальник наш сильно нервничает…

– Речной теплоход…

– Что? Затонул?..

– То-то и удивительно, что нет!

– Григорий Абрамович! – поспешила я вмешаться. – Расскажите по порядку. Зачем радист вас туда вызывал?

– Новости по «Русскому радио» послушать. Он их на пленку записал. Для нас специально… В Булгакове речной теплоход – огромный, четырехпалубный – врезался в железнодорожный мост… У теплохода две палубы срезало подчистую, но на плаву держится… Мост вроде бы разрушен… Число жертв уточняется, не назвали даже приблизительно.

– Что ж там уточнять-то, – воскликнул Игорек. – Число жертв равно числу пассажиров плюс экипаж минус число спасенных. Мост-то железнодорожный, не пешеходный… Что и требовалось подсказать…

Григорий Абрамович смотрел на него растерянно и продолжал натирать свою лысину… Я поняла, что что-то не так. Не все он сказал.

– Что еще, Григорий Абрамович? – спросила я. – Игорь, кажется, перебил вас…

Он кивнул головой.

– Во время удара теплохода в мост по нему проходил пассажирский поезд…

– Мать твою!.. – сформулировал охватившие его чувства Кавээн.

– Часть вагонов упала в воду, – добавил майор глухо, словно нехотя.

Говорить никому ничего не хотелось.

– До Булгакова осталось десять минут! – крикнул нам высунувшийся в салон второй пилот. – Приготовьтесь. От места посадки до моста шесть минут на машине. Местный диспетчер МЧС на связи. Дислокацию прибывающим группам сообщает. Будете говорить?

Григорий Абрамович бегом побежал в кабину. Вернулся он минут через пять взъерошенный, с нахмуренными бровями, и строго поглядел на нас через свои очки с круглыми линзами.

– Сообщили, что нас встречают, машина на месте. Через пять минут садимся. Наш объект – кормовая часть теплохода. Всем быть готовыми…

Он помолчал и добавил:

– Ко всему…

Кавээн, у которого воображение работало со скрипом, спросил осторожно:

– Что там у них, Абрамыч?

Тот посмотрел на Кавээна прямо и жестко и ответил, хорошо представляя, что стоит за этим ответом, потому что был опытным спасателем и слов на ветер просто так никогда не бросал:

– Мясорубка…

Майор Воротников всегда отличался сдержанностью и с воображением у него все было в порядке… И если уж он произнес такое слово…

…Спасателя никогда не интересует, где он будет спать, есть, словом, отдыхать… Все его мысли направлены только к месту катастрофы, на тот объект, где ему предстоит работать. Если вам встретится спасатель, который прежде всего будет интересоваться, как организовано питание, поставлены ли палатки для отдыха после смены, можете быть уверены, что долго он в спасателях не продержится. Или сбежит, или погибнет, в самый напряженный момент пожалев свое тело, вместо того чтобы сконцентрироваться и заставить его принять трех-, пяти-, десятикратную нагрузку…

Когда колеса самолета только коснулись посадочной полосы, мы вчетвером уже стояли у выходной двери, нарушая все правила безопасности полетов. Едва самолет замер, бортпроводница открыла нам входной люк и помогла спрыгнуть на бетон, не дожидаясь, когда подадут трап. Машина МЧС уже ждала нас рядом с самолетом. В спасательных работах счет идет на секунды, люди, которые нуждаются в нашей помощи, могут не выдержать и умереть, не дождавшись нас. Поэтому мы экономим эти секунды, как только можем… Каждое мгновение может потом обернуться чьей-то жизнью.

Машина – яркий красно-синий «рафик» – мчалась по ночному Булгакову, не снижая скорости, которая была никак не меньше ста двадцати километров в час. Дорожная милиция организовала для нас зеленый коридор, и мы пролетели по пустому городу минут за пять от аэропорта до Центральной набережной, которая начиналась от самого моста. Мы выскочили из «рафика» и побежали к воде. Мотор катера взревел, как только нога бежавшего последним Игорька коснулась его палубы.

– Где? – стараясь перекричать рев мотора, спросил Григорий Абрамович голого по пояс матроса, стоявшего у руля…

Матрос не ответил.

Наш начальник и сам, наверное, понял, что его вопрос прозвучал довольно глупо, потому что и так невозможно было ошибиться с определением места катастрофы – ближе к левому берегу Волга около моста была ярко освещена. Издалека видно было, как уродливо торчат концы рельсов с обеих сторон моста над обрушившимся пролетом. Везде были натыканы прожектора, отчего застрявший между опорами теплоход с наполовину смятой надстройкой выглядел нереально и зловеще… На нем, на мосту, на скопившихся вокруг катерах копошились фигурки людей… Волга около места катастрофы была просто забита маломерными судами – в основном «казанками» и «прогрессами».

– Откуда их столько? – крикнула я матросу, указывая на лодки.

– Рыбаки! – ответил тот. – Какой-то праздник рыболова вчера был. А после разрешили у моста ночной лов до утра без ограничений… Они, кстати, десятки людей спасли, когда те из вагонов начали выбираться…

Не снижая скорости, наш катер описал дугу, обходя суденышки, скопившиеся возле теплохода, и, заглушив мотор, начал плавно подходить к борту теплохода… Метров двадцать пять вокруг него было свободное пространство на воде, ни одной лодки.

– Ух! Я бы эту сволочь!.. – матрос, стоящий у руля, сжал правую руку в кулак и недвусмысленно потряс ею перед собой.

Мы даже и спрашивать не стали. Ясно было, что он говорит о капитане…

– Ты чего такой чумазый, друг? – спросил его Кавээн, и я действительно заметила, что плечи его покрыты темными мазутными пятнами.

– Нырнул пару раз… – ответил матрос и смачно выругался в адрес все того же злосчастного капитана теплохода…

Корма надвинулась вплотную над нами, и я увидела крупные синие буквы, опоясывающие по дуге кормовой бортик теплохода…

– «Сергей Есенин», – прочитала я.

Прямо над буквой «Е» был закреплен веревочный трап. Мы поняли, что прибыли. Пора высаживаться. Первым полез на теплоход Кавээн, я была третьей, последним, как всегда – Игорек. Первым и последним в нашей группе всегда идут более опытные и выносливые – в любой ситуации. Мы с Григорием Абрамовичем по этим параметрам всегда делим два средних места…

Я не успела еще забраться по вихляющему под ногами веревочному трапу, нижний конец которого натягивал Игорек, когда сверху, у меня над головой, раздался весьма строгий, если не сказать суровый, голос. Неприятный голос, сразу слышно было, что принадлежит он человеку, облеченному властью.

– Кто?

– Из Тарасова. ФГС-1, – ответил наш майор, привычным жестом протирая платком свою лысину…

«ФГС – это значит федеральная группа спасателей, – размышляла я, перелезая через леер, натянутый над кормовым бортиком. – А единица – это код допуска. Допуск у нас высокий, мы можем работать практически везде, кроме космодромов и пусковых шахт стратегических ракет. Там нужно иметь нулевой допуск. А на такой аварии, как здесь, достаточно было бы и тройки…»

– Документы! – сурово потребовал тот же голос, и у меня возникло ощущение, что нас почему-то арестовали и допрашивают.

Теперь я рассмотрела человека, который выражался столь односложно. Он был высокого роста, очень худой, с острым носом и впалыми щеками. Взгляд его настороженно скользил по нашим лицам, и мне показалось, что я уловила нечто вроде усмешки, когда он на секунду задержался на мне… Слишком долго, пожалуй, задержался…

«Высокомерие по отношению к женщинам – верный признак обостренного чувства сексуальной неудовлетворенности… – машинально отметила я про себя. – Синдром Паниковского – «меня девушки не любят»… Как следствие – повышенная агрессивность к представителям своего пола, в которых подозреваются более удачливые сексуальные конкуренты…»

Григорий Абрамович протянул ему наши бумаги, тот взглянул в них мельком и, удостоверившись, что в них все в порядке, вернул нашему майору.

– А это тоже спасатель? – спросил он у Грега, указав на меня и вложив в последнее слово откровенную иронию, даже издевку.

– Экстремальный психолог второй категории капитан МЧС Ольга Николаева, – опередила я ответ своего командира, а то начнет сейчас мямлить.

– А вы, собственно, кто? – сообразил наш начальник, что отчитываемся мы перед каким-то неизвестным нам человеком…

– Полковник Краевский. Федеральная служба безопасности, – подчеркнуто внушительно произнес тот и посмотрел на нас свысока…

Пожалуй, даже слишком внушительно для нормального социального самоощущения. Такой взгляд скорее характерен для личностей, не удовлетворенных своим положением. Высокомерие, если уж оно взято на вооружение, становится универсальным способом психологической защиты…

– Тьфу, черт! – Кавээн сплюнул ему под ноги. – А я смотрю – чего такой худой-то, мать твою? Иссох, наверное, без опасности-то? Пошли, мужики, работать надо, а не лясы точить…

«Мужиков» я прощаю только Кавээну, скажи такое Игорек, ему не поздоровилось бы… Но Игорек себе такого и не позволил бы, он-то как раз меня как женщину воспринимает. У Игорька совсем другие проблемы. Ему его место в жизни не нравится… Но для высокомерия он слишком открыт. Его психологическому типу больше подходит обида… Вот он на нас, капитанов с майорами, и обижается…

Кавээн двинулся вдоль бортика, мы – за ним, огибая рваное железо и внимательно глядя под ноги, – такие места всегда чреваты сюрпризами. Не заметишь, как окажешься где-нибудь в трюме, заполненном водой… А если еще упасть на груду искореженного металла… Можно считать, что твоя карьера на этом закончена. Тебе будет светить только пенсия по инвалидности. Это в лучшем случае. В худшем – вместе с карьерой на этом завершатся и твои жизненные заботы.

Впереди меня наш осторожный Григорий Абрамович что-то вполголоса выговаривал в спину Кавээну. Его слов я не расслышала, но ответил ему Кавээн громко, не скрываясь и не деликатничая:

– Да пошли они, козлы… Я ФСБ не подчиняюсь…

Абрамыч опять что-то забубнил.

На судне уже работала группа спасателей, человек десять. Впрочем, судном останки теплохода можно было называть с большой натяжкой. Скорее оно напоминало гигантское корыто, в которое навалили груду покореженного металла, или плавучий гроб, общую могилу для… Вот это-то мы и должны установить – количество погибших, а самое главное – разыскать и вытащить из обломков тех, кто еще жив, кому можно еще помочь…

Теплоход стоял наискось между двумя опорами моста, не касаясь ни одной из них бортами и уткнувшись носом в лежащий под водой мостовой пролет. Только бурлящая на поверхности вода указывала на то, что на дне находится огромное металлическое сооружение. Еще дальше, вниз по течению, тихо покачивались несколько катеров, с которых под воду спускались водолазы. Под катерами, как я поняла, были затонувшие вагоны, свалившиеся с моста в момент удара. Мы, кстати, так и не знали пока, сколько вагонов упало во время катастрофы. Вагоны не входили в наше поле деятельности, ими занимались другие группы.

Часть спасателей работала с носовой стороны, нам по плану, утвержденному госкомиссией, нужно было подойти к месту наиболее сильных повреждений со стороны кормы…

«Сергей Есенин» был еще недавно четырехпалубным теплоходом класса «река-море», то есть мог совершать плавания как по рекам, так и по внутренним морям, по Каспию, например, Балтике или Средиземноморью. Океанская волна для него была бы высоковата, но для балтийских переходов «Есенин» был в самый раз. Да он скорее всего и в первый свой рейс отправился именно по Балтике. Построен он был лет двадцать назад в той части Германии, которая тогда называлась ГДР, и пришел на Волгу через Беломорско-Балтийский канал. Это был внушительный для волжских берегов красавец, высокий, с косыми приземистыми трубами, с плавными обводами и гордо, высоко задранным над волжской водой носом. Мне показалось на миг, что я вспомнила его стоящим у тарасовского речного вокзала… Впрочем, теплоходов такого типа на Средней Волге не меньше десятка.

В том, что от него осталось, трудно было узнать прежнего «Есенина». Это было уже не судно, а металлолом, начиненный мертвыми телами. Мостом срезало у него полностью верхнюю палубу и почти полностью – третью. Вторая и даже первая в носовой части оказались смятыми и сдвинутыми к центру бесформенной грудой. На корме две нижние палубы уцелели, и даже самая ближняя к корме часть третьей палубы оказалась нетронутой. Относительно нетронутой. По крайней мере там осталось несколько внутренних помещений, в которых можно было наверняка выжить, потому что переборки не были прижаты друг к другу вплотную, как в носовой части, и между ними вполне могло поместиться тело человека.

Из кормовых кают пассажиров уже вывели и переправили на берег. Им повезло больше других. Они отделались только психологическим потрясением, когда среди ночи, проснувшись от страшного скрежета, выскакивали на палубу и видели, как на их глазах передняя часть надстройки сминается в гармошку. Они знали, что там – люди… Нам нужно было попытаться помочь тем, кто выскочить не успел. Если им еще можно было помочь.

Тот, кто впервые попадает на спасательные работы, особенно волонтеры из полка ГО, всегда совершает одну самую распространенную ошибку. Едва увидев, например, торчащую из завала руку или ногу, он «упирается» в нее, как баран, и не может от нее отвлечься, пока не освободит человека, чья конечность попалась ему на глаза. Как правило, это уже труп. Но на операцию по его извлечению из завала потрачено драгоценное время. Опытный спасатель, увидев ту же руку, попытается прежде всего установить, жив ли еще человек. Если у него нет сомнений, что человек мертв, он оставляет его и идет дальше – искать живых. До тех, кто мертв, дойдет очередь позже…

Я сразу поняла специфику работы на теплоходе. Самая большая сложность заключалась в том, что это было слишком «гулкое» сооружение. Стук металла об обшивку разносился по всему корпусу, и определить, где именно находится источник звука, было очень трудно. Шум моторов катеров и лодок, скопившихся вокруг судна в ожидании раненых, крики спасателей и речников, далеко разносящиеся по воде, плеск волжской воды по обшивке создавали звуковой фон, сквозь который очень сложно было уловить стон раненого или крик с просьбой о помощи.

Работали мы в паре с Игорьком.

Кавээн с Грегом все никак не могли выяснить, нужно ли спасателям портить отношения с ФСБ или стоит придерживаться принципа разумной целесообразности, который в фольклорном варианте призывает к сдержанности – если, мол, дерьмо не трогать, то и запаха его не почувствуешь… В оценках оба наших спорщика сходились, но у каждого было свое представление о манере общения с параллельной МЧС силовой структурой.

Я, кстати, не испытываю столь ярко выраженной неприязни к эфэсбэшникам, у меня не слишком много было поводов для нее. Самый тесный контакт с ФСБ у меня был в Кайдабаде и Гиндукуше, когда мне несколько дней пришлось провести с майором ФСБ Поляковым, правда, тогда он для меня был волонтером французских спасателей Полем. О том, что он эфэсбэшник, я узнала только в Москве. Но контакт с ним не произвел на меня неприятного впечатления…

Ведь в Москве наш с ним контакт продолжился в откровенно интимной обстановке…

Как бы там ни было, нас с Игорьком не слишком волновали взаимоотношения ФСБ и МЧС, мы были целиком заняты своей работой… Я с трудом произношу слово «работа», когда вспоминаю эту груду смятого, искореженного металла, сочащегося кровью. Сейчас, пока еще есть шанс спасти хоть одного человека, я не была психологом, кандидатом наук. Я была спасателем. Это дело я знала лучше любого волонтера.

Мы с Игорьком вооружены были электропилами по металлу и пробивались по остаткам третьей палубы навстречу идущим с носа спасателям из самарской группы. Диск пилы со скрежетом и визгом впивался в металлические стойки, вспарывал внутренние переборки, кромсал уцелевшие деревянные панели, если они попадались на пути. Пойти по палубному коридору и заглянуть в оба ряда кают было невозможно. Прежде всего потому, что не существовало самого коридора. Сила сжатия двигала железо, из которого был сделан теплоход, во внутреннее пустое пространство. Коридор просто исчез. Проще было вскрывать одну за другой стенки кают и таким образом переходить в следующую в поисках оставшихся в живых. Пока есть надежда, что кто-то еще жив.

Ближние к корме каюты оказались пусты с обоих бортов. В следующей, еще не слишком помятой, нашли лежащий на полу труп женщины. Ей просто не повезло. В момент удара она, скорее всего, упала с верхней койки и ударилась головой об острый выступ в креплении стола. Глаза ее были открыты, но в них не видно было ни страха, ни даже боли, лишь бессмысленное сонное выражение не успевшего проснуться человека. Она умерла, так и не поняв, что произошло. Ее соседи по трехместной каюте, судя по всему, выскочили на палубу. Мы с Игорьком даже не обсуждали вопрос, что нам делать дальше, а сразу же попробовали открыть следующую каюту, оставив мертвую женщину заботам «чистильщиков». Их работа в том и заключается, чтобы зачищать объект, полностью вынося с него мертвые тела…

Дверь следующей каюты была настолько деформирована, что дверью ее назвать было можно, только обладая богатым воображением. Она торчала рваным куском железа, открывая какую-то темную дыру в помещение, из которого самостоятельно никто бы не сумел выбраться – разве что корабельная крыса… Не знаю, впрочем, живут ли они на современных теплоходах…

– Вскрываем! – сказал Игорек, хотя это и так ясно было, и мы с ним принялись срезать своими пилами искореженную дверь.

Короткая, но пронзительная сирена дала сигнал к минуте тишины. Каждые десять минут раздавалась эта сирена, по которой все спасатели прекращали свои работы и начинали напряженно прислушиваться – не раздастся ли сквозь отдаленный шум моторов и плеск воды крик о помощи и стон раненого человека…

Замерли и мы с Игорьком, стараясь даже не двигаться. Он смотрел в пол, закрыв глаза и пытаясь настроиться на максимально обостренное восприятие звуков… Я, застыв так же, как и он, смотрела на Игорька, прислушивалась, но слышала лишь его дыхание…

Минута уже заканчивалась, когда я вдруг поняла, что Игорек стоит, задержав дыхание, чтобы оно ему не мешало слушать… Значит… Я мгновенно сориентировалась и поняла, что дыхание, теперь показавшееся мне слишком хриплым и прерывистым, доносится из каюты, дверь с которой мы только что срезали и отбросили в сторону…

Одной рукой я указала Игорьку на каюту, другую подняла, призывая его прислушаться…

С окончанием минуты тишины вновь взревели и завизжали инструменты спасателей, вновь послышались матерные словечки, которые входят у многих спасателей в набор необходимых для работы принадлежностей… Редко я встречала спасателей, которые не матерятся.

– Слышал? – спросила я Игорька – Дышит!

– Осторожней, не задень его! – крикнул он мне, тоже принимаясь вскрывать перегородку, чтобы попасть в помещение каюты.

Мы срезали один кусок металла, за ним пришлось убирать второй, третий… Когда Игорь отогнул железо, нашим глазам открылось исковерканное, не могу найти другого слова, тело человека. Верхняя часть его туловища была зажата между стенками каюты. Он, видно, не успел встать с койки, и это, скорее всего, спасло ему жизнь, иначе он был бы раздавлен каким-то металлическим бруском, вдвинувшимся в его каюту и накрывшим его сверху козырьком. А вот ноги сломались у него посередине между коленями и стопами и под прямым углом ушли в какую-то дыру в металлической обшивке.

Мужчина вряд ли приходил в сознание после полученных повреждений. Дыхание его стало слышнее, но стонов не было… Сколько крови он потерял – неизвестно. Можно ли спасти его жизнь – тоже. Но это уже не наша забота, нам нужно как можно скорее освободить его из металла. Причем сделать это достаточно осторожно, чтобы не нанести ему смертельную травму…

Мы с Игорьком коротко посовещались и приняли единственно возможное решение – вырезать его из каюты вместе с зажимающими его металлическими поверхностями. Постараться при этом не изменять положение его тела. Вновь завизжали диски наших пил.

Едва я прорезала лист железа справа от раненого, как на руки мне полилась темная, густая жидкость. Вращающийся диск пилы разбрызгал ее по моим рукам и даже по лицу. Я выключила инструмент и провела рукой по лицу. Рука была в крови.

– Что это, Игорь? – спросила я.

– Это его сосед, – буркнул в ответ Игорек. – Работай, не отвлекайся…

Каюта, похоже, была двухместной. Соседу не повезло. Он попал в «мясорубку». Я вскрыла железо, за которым находился его сосед, в нескольких местах и кровь струйками потекла вниз, нам под ноги. В одном месте она даже била под давлением, красно-черным фонтанчиком… Что там могло уцелеть?

Раздавленный сосед найденного нами раненого располагался несколько выше его. Когда я срезала наконец закрывавший его лист железа, на раненого начали падать куски тела, разрезанного металлом на части. Я никогда не представляла себе раньше, что смогу держать в руках человеческое мясо. Не оторванную или отрезанную руку, а просто кусок мяса с обрывками кожи и торчащими из сочащейся кровью мякоти костями… Но я смогла брать эти куски, вытаскивать их на относительно свободное место и складывать просто в кучу. Смогла, потому что нужно было помочь человеку, который еще жив. Он был залит кровью своего соседа, и тело его сделалось скользким.

Наконец мы с Игорем отрезали металлический лист, в который оказался как бы завернутым этот человек, и, вызвав помощь, медленно, без рывков и резких движений перенесли на площадку, куда доставала стрела крана спасательного катера. Его зацепили тросами и прямо с железом вместе перенесли на один из дежуривших возле теплохода санитарных катеров, который, тотчас же набирая скорость, пошел к ближнему берегу…

– Куда его? – спросила я врача, который помогал нам после того, как осмотрел вытащенного нами человека и оказал ему, какую возможно, первую помощь. Вколол что-то, перетянул ноги жгутами. Врач оценил его состояние и довольно уверенно сказал, что выживет…

– Тут, как нарочно, на каждом берегу по станции «Скорой помощи» совсем недавно открыли… – ответил он на мой вопрос. – Сначала туда. Потом – не знаю. Слишком много пострадавших… Больницы переполнены уже… Здесь рядом, на Центральной набережной, неделю назад пристройку к стационару открыли в институте травматологии. Так ее через два часа после аварии уже до отказа забили, в коридорах лежат – голыми костями наружу светят… А жмуриков столько, что и не считает пока никто…

Мы сидели на корме после того, как нас с Игорьком окатили водой из шланга, чтобы смыть кровь. Курили. Перекур – не перекур, а дрожь в руках успокоить нужно было. Ведь каждая следующая наша находка обещала быть не менее жуткой…

– Пассажиров поезда много утонуло, – рассказывал врач, хотя мы с Игорьком и не спрашивали его об этом. – Стекла в вагонах толстые, рукой не разобьешь. А пробраться по коридору до двери – это рыбой нужно быть… Полузадохшихся всплыло много…

– Полузадохнувшихся… – сказал Игорек.

– Что? – спросил врач. – Ну да, конечно… Извините… Половину из них, наверное, откачают… А когда начали поступать раненые отсюда, с теплохода, – это вообще тихий ужас. Вы же сами видели – фарш, хоть сейчас на сковородку и котлеты жарь…

Наш щупленький, в общем-то, Игорек тяжело поднялся, подошел к упитанному полноватому врачу, взял того за отвороты халата и рывком поднял на ноги. Тот неуклюже встал, недоумевающе глядя на Игоря, и испуганно откинул назад плечи и голову.

– Если ты, гнида, сейчас же отсюда не уберешься, я из тебя самого фарш сделаю… – голос Игорька дрожал, и я не сомневалась, что стоит врачу открыть рот, как он окажется за бортом. – Они живыми людьми были, пока какая-то погань их в эту мясорубку не сунула.

Растерявшийся врач молча хлопал глазами и только таращился на разъяренного Игорька.

– Брось, Игорек, – сказала я. – Он же просто боится смерти. Поэтому ему доставляет удовольствие говорить о чужой. Тогда он ощущает, что еще жив. Он же от страха за свою жизнь прогнил насквозь. И смердит…

– Отставить бить врача! – скомандовал Игорю невесть откуда взявшийся Григорий Абрамович. – Отпустить врача! Взять себя в руки!

Металл в голосе Грега было настолько для меня удивительно слышать, что я забыла о том, что сама только что испытывала к этому цинику в халате самую настоящую ненависть. Наш начальник, оказывается, занимал свою должность вовсе не по недоразумению, как мне иногда казалось. Но я плохо его знала – он умел быть жестким.

– А вы давайте отсюда! – повернулся он к врачу, который суетливо и все еще испуганно одергивал свой халат после того, как Игорек его отпустил. – И побыстрее, если искупаться не хотите…

Врач все понял и исчез, как и не было его…

– Что за базар, Игорь? – уже мягче, но с упреком сказал Грег. – Не можешь контролировать себя? На берег! Немедленно!

– Григорий Абрамович! Все! – оправдывался Игорек. – Забыли об этом!..

Но через секунду сам же не выдержал и воскликнул:

– Ему же, гаду, что человек, что лягушка – все равно! «Фарш»! Говнюк он, а не врач!

– Врачи, особенно те, кто видел много крови, часто становятся циниками, – сказал Григорий Абрамович. – Я циников не люблю… И в моей группе их не будет. Да их, собственно, и нет…

Наш командир неожиданно улыбнулся.

– Честно говоря, я бы помог тебе выкинуть его за борт… Но… Работать нужно, а не выяснять отношения со всем белым светом… А то одному ФСБ не нравится, другому врача растерзать на части хочется… А психолог наш что скажет?

– Работа очень тяжелая, Григорий Абрамович… – попыталась я сформулировать причину вспышки Игоря. – Жуткая…

– Я думаю, тем, кого мы отсюда вытаскиваем, тяжелее пришлось, – ответил Григорий Абрамович. – Вот им действительно жутко было. Представьте себя на их месте и все поймете…

– Да все мы понимаем… – пробормотал Игорь, – но он ведь…

– А раз понимаете – работать! – перебил его командир. – Люди вашей помощи ждут, а не разговоров. Там есть еще живые…

Глава вторая

Следующие часов шесть были сплошным кошмаром… Я превратилась в какой-то механизм, без эмоций, без чувств, только с единственной программой внутри – найти как можно больше живых людей, застрявших в этих зловещих обломках металла…

Мы с Игорем отправили на берег еще восьмерых, подающих признаки жизни, пока не встретились с группой самарских спасателей, пробивающихся нам навстречу с носа. Самая сложная часть поврежденного теплохода была отработана. Остатки третьей палубы полностью проверены, все живые с этого уровня отправлены на берег в больницы, погибшие – вынесены.

Параллельно с нами работало несколько команд на первой и второй палубах, где повреждения не носили столь катастрофического и жуткого характера, но и там далеко не все остались в живых. Хватало и раненых… А с верхних палуб на нижние просачивалась кровь и текла ручейками на находящихся в каютах людей. Даже если останешься в живых, есть ли гарантия, что не сойдешь с ума?

Мы с Игорем как раз только закончили свою работу и смывали в очередной раз с себя из шланга чужую кровь, когда группа самарцев извлекла последнего человека с третьей палубы. Он оказался ранен совсем легко, ходил самостоятельно, лишь левая рука была у него сломана в двух местах… Я обратила внимание на этого мужчину, потому что вокруг него возник какой-то шум. Он что-то не то требовал, не то доказывал, а спасатели, сами уставшие до последней степени и ничего не хотевшие слушать, пытались усадить его на катер и отправить на берег. Он, похоже, им сопротивлялся…

Этот человек меня заинтересовал, едва я его увидела… Он не был похож на остальных раненых прежде всего своей активностью и отсутствием признаков подавленности. Я подошла поближе и растолкала самарцев. Не могу точно ответить – зачем, но мне показалось необходимым выслушать этого человека. Может быть, ему требуется помощь психолога, а это моя прямая обязанность. Проще, конечно, отправить его на берег и забыть и о нем самом, и о его проблемах. Но в чем тогда смысл моей работы?

– Дайте его мне! – сказала я двум дюжим самарским молодцам, которые деликатно, но настойчиво и уже слегка раздраженно пытались оттеснить человека, одетого в темный, заляпанный грязью, мазутом и кровью пиджак, к трапу, спущенному на санитарный катер, пришвартованный к теплоходу.

Мне пришлось показать им жетон спасателя-психолога, выданный мне квалификационной комиссией специально для таких случаев. Случаев, когда я вижу необходимость моего экстренного вмешательства. Жетон дает мне право хотя бы на короткую беседу с любым человеком в районе бедствия – и из числа жертв, и из числа спасателей. Это тоже часто бывает необходимо.

Я взяла человека за рукав его грязного пиджака и отвела в сторону от скопления усталых и раздраженных людей. Прежде всего я оценила его психологическое состояние. У него и намека не было на аффект, о котором твердили самарцы, желавшие поскорее спихнуть его на санитарный катер, лишь бы избавиться от проблем…

– Наконец-то нашелся один нормальный человек, – сразу заявил он мне, когда я достала сигареты и предложила ему закурить. – За последние десять минут фразу «Немедленно в больницу!» я услышал, наверное, раз двести… А я, может быть, хочу медленно…

Мы уселись с ним на каких-то здоровенных металлических тумбах, на которые наматывают при швартовке причальные канаты. Право, не знаю, как они называются.

Я вдруг поняла, глядя на него, что за замызганный пиджак на нем надет. Это же китель! Передо мной человек из экипажа и, судя по кителю, – не рядовой матрос. Его рассказ о том, как все случилось, может очень пригодиться в спасательных работах.

– Кто вы? – спросила я, уже почти зная ответ.

– Старший помощник капитана, черти б его разодрали, Васильев Виктор.

– Где вы были в момент катастрофы?

– Я был на мостике вместе с капитаном, когда мы подходили к этому треклятому мосту… Я пытался рассказать этим… которые меня вытащили… Но они не слушают ничего. Разговаривают между собой, а я – словно сумасшедший среди них…

– Вы говорите, были на капитанском мостике, а как же вы оказались в каюте третьей палубы? – спросила я, чтобы прежде всего понять, как вел себя человек в момент катастрофы, а затем уже сделать вывод – можно ли верить тому, что он рассказывает или это только плод его перепуганного воображения.

– На подходе к мосту я поднялся в рубку, хотя смена была не моя и по идее я должен был спать еще часа три… Но отчаянно болела голова, и я просто хотел проветриться – накануне засиделись за картами со штурманом. Он и должен был стоять на вахте… Но его там не оказалось… Рулевого – тоже. В рубке был капитан и сам стоял у штурвала. Я спросил, где Василич, это штурман наш. Самойлов ответил, что тот болен, попросил его заменить… Такое бывает иногда… Рулевой, говорит, что-то долго за чаем на камбуз ходит… А я смотрю – берег должен быть справа, а он – слева… Я уставился на него, на берег, не понимаю ничего, голова болит, как с перепоя. Соображаю туго. Наверное, думаю, боковым ходом идем, на водохранилищах не один судоходный фарватер есть, можно в принципе выбрать любой из двух, а то и из трех в некоторых местах. Хотя это и нарушение, конечно… Потом на капитана посмотрел, а тот побелел весь, руки дрожат, аж прыгают на штурвале. Сам вперед уставился и замер так весь, словно каменный. Я за ним следом вперед посмотрел, а там из тумана мост на нас надвигается и близко уже, машины не то чтобы полный назад, даже застопорить не успеем. То есть ясно – раз боковым ходом идем под мостом – не проходим по верхнему габариту, сто процентов! Под мостами для нас один только фарватер проложен – под самым высоким пролетом… А до моста – минуты полторы осталось. Течение ведь нас туда же несет. Меня как толкнуло что-то. Я к капитану подскочил, от руля его оттолкнул, одной рукой дернул рукоятку – передал в машинное – «полный назад!», а другой начал руль выворачивать круто вправо. Успею, думаю, поперек пролета теплоход развернуть, тогда не столкнемся, а только прижмет нас к мосту течением… Скандал, конечно, будет огромный, но людей не угробим… Теплоход вроде начал поворот, но смотрю – не успевает он развернуться. Пролет уже прямо на нас с капитаном наползает… Рулевая рубка с капитанским мостиком на уровне третьей палубы находится…

Он оглянулся на груду искореженного железа, находившуюся над его головой, и поправился:

– …Находилась…

Я не перебивала его, давая возможность выговориться, а сама пыталась представить, как все произошло и почему… Я чувствовала, что он уже не может носить все это в себе, что ему нужно рассказать кому-то, кто будет его слушать. Рассказать то, что он видел, что чувствовал в этот момент, что понял…

– Секунд за десять до первого удара он пятиться начал с мостика… Я про капитана говорю, про Самойлова… Белый как полотно, глаза – с чайные блюдца, а сам кричит как сумасшедший…

– Что кричит? – спросила я.

– А ничего. Просто – кричит… «А-а-а!» – кричит. Так это, знаете, с нарастанием. Потом повернулся и по трапу вниз, как белка, ловчей любого юнги. А ему уже все-таки сорок пять. Не мальчик. На радикулит частенько жаловался. Не врачам, конечно, – мне…

Васильев помолчал, глубоко затянулся наполовину уже истлевшей сигаретой, выпустил дым в сторону и продолжил. Видно было, что каждое слово дается теперь ему с большим трудом…

– Не знаю почему, но я побежал за ним. Должен был я в рубке остаться, наверное. Раз уж капитан сбежал оттуда. Но я за ним побежал. Тоже, кажется, кричал. Что-то вроде «Стой!», что ли? Не могу вспомнить. Помню только – Самойлова я не догнал, он успел уже по третьей палубе добежать до лестницы и скользнул вниз. Тут и ударили мы в мост со всей нашей дури…

Помощник капитана опять замолчал…

– Вы после этого еще видели капитана живым? – спросила я.

– Я после этого видел, как человека дверью каюты пополам разрезает, как мозги вытекают из его раздавленной на моих глазах головы… Видел, как одна из стен начинает двигаться навстречу корме, все и всех сметает на своем пути, прижимается к противоположной стене и начинает двигать ее. А люди, которые между ними оказались, – в лепешку… И кровь течет из этой железной гармошки…

– Капитан мертв, как вы думаете? – спросила я Васильева, чтобы вернуть его к теме нашей беседы…

– Я же говорю – не видел его больше… – раздраженно буркнул он. – Но я думаю, что он выжил… Я бы задал ему пару интересующих меня вопросов… Поэтому и в больницу ехать не хочу…

Резкий скрипучий голос со знакомыми высокомерными интонациями раздался за моей спиной слишком неожиданно и заставил меня вздрогнуть.

– Вопросы ему мы сами зададим. Если, конечно, его найдут живым, – какой-то намек послышался мне в словах полковника Краевского, но я так и не смогла разобраться, на что он намекал. – С каких это пор экстремальные психологи подменяют собой следственные органы? Это нарушение субординации. Я буду вынужден доложить об этом вашему руководству…

– Этот человек нуждался в помощи! – ответила я, чувствуя себя абсолютно правой. – Я выполняю свои прямые обязанности.

– Этот человек нуждается во встрече с государственной комиссией, которая определит степень его вины в том, что произошло с кораблем, в командование которым он входил и нес ответственность за пассажиров…

Краевский отбарабанил все это без малейшей запинки. Канцелярский стиль речи, наверное, очень соответствует состоянию души людей, прячущихся за систему, в которой они работают. А когда прикрылся силой своей структуры, можно и самому немножко вылезти, душу свою потешить… Вернее, жалкую, трусливую душонку! Непременно сейчас скажет какую-нибудь мерзость…

Краевский поднял жестом погасшего сразу Васильева с его металлического сиденья, наручником пристегнул его правую руку к своей левой и, уже повернувшись, чтобы уйти, бросил мне через плечо:

– А свои прямые обязанности женщины, если они, конечно, женщины, выполняют в постели… Разве психологам об этом неизвестно?

Хам! Что еще сказать? Другого я, может быть, и пожалела бы еще за такое отношение к женщинам. В конце концов – это не вина его, а беда – что-то вроде болезни… Но он отнял у меня моего собеседника, который что-то еще хотел мне рассказать, я это чувствовала… Он должен был поделиться со мной выводами, сделанными после всего случившегося… Но это хамло влезло своим солдафонским сапогом в наш едва установившийся контакт с Васильевым и все разрушило… Сейчас Васильева начнут нагружать чувством личной вины за происшедшее, он эту вину готов принять, я это видела. В результате он замкнется и никому теперь не скажет то важное, что не успел рассказать мне. Сам будет мучиться, в одиночку…

Я чуть не выматерилась. И тут же поймала себя на мысли, что Васильев в разговоре со мной не употребил ни одного матерного слова. Неужели на него действовало, что я женщина? Мне не раз приходилось разговаривать с людьми в стрессовых ситуациях, подобных сегодняшней, и мат в таком разговоре присутствует практически всегда… Не знаю, право, почему… Есть у меня, конечно, гипотеза, объясняющая это резким повышением либидо во время стресса, другими словами, увеличением в критической ситуации сексуального потенциала человека, что связано с древнейшими процессами формирования самой психики человеческого вида… Когда право расходовать свою сексуальную энергию доставалось самцам после острой и опасной борьбы, связанной со смертельным риском… Древний психический процесс закрепился в генетической памяти и у современного человека срабатывает в обратном направлении. А простейшая реализация полового акта – замена его словесным эквивалентом… Вот и матерятся люди в момент опасности и непосредственно после нее. И не только мужчины, женщины, кстати, тоже…

Впрочем, это всего лишь гипотеза, прямого отношения к делу не имеющая. Я вспомнила о ней только потому, что помощник капитана теплохода «Сергей Есенин» Виктор Васильев в эту гипотезу не укладывался… Скорее всего у него был другой, более прямой, более актуальный путь расходования стрессовой психической энергии… Например, адресная агрессия… Вполне возможно, что это каким-то образом связано с капитаном Самойловым…

Стоп! Васильев сказал, что капитан нырнул в люк, ведущий на вторую палубу… Насколько мне известно, капитан теплохода еще не обнаружен. Мне интуиция подсказывала, что он скорее всего жив. Не зря же Васильев был в этом уверен…

Судя по его рассказу, капитан был личностью не слишком сильной, не слишком смелой… Впрочем, у меня недостаточно информации, чтобы делать подобные выводы… Вот если бы с ним самим поговорить. За минуту разговора с человеком можно узнать о нем столько, сколько не вычитаешь за час из его личного дела…

– Григорий Абрамович! – бросилась я к нашему командиру. – Нам нужно спуститься в трюм…

Не только Грег, они все трое уставились на меня удивленно.

– Зачем? – спросил наконец наш майор, искренне недоумевая. – Там будет работать новая смена… Нам отдыхать пора…

– Я не устала, Григорий Абрамович! – я, конечно, врала, но сама искренне верила в то, что говорю. – Разрешите мне тогда одной спуститься…

Этого было достаточно, чтобы оскорбить их всех и разгневать командира. Я, собственно говоря, на это и рассчитывала.

– Во-первых, это будет грубое нарушение техники безопасности спасательных работ. Поодиночке вести поиск в опасных для жизни местах категорически запрещено… Во-вторых, никто из нас не устал, но дисциплина есть дисциплина… Наша смена начнется через три часа, за которые мы должны полностью восстановить силы…

Заметив, что это противоречит тому, что он только что сказал по поводу усталости, вернее, ее отсутствия, Григорий Абрамович смутился и прервал свой командирский монолог… Я тут же этим воспользовалась, чтобы изложить свои аргументы. Не особенно убедительные, честно говоря, но у меня не было никакой уверенности, что кто-то сейчас будет искать капитана в трюме, а найти его было совершенно необходимо. Я просто должна была с ним поговорить, чтобы успокоиться…

– Я только что разговаривала с человеком, который сообщил, что капитан за несколько секунд до столкновения бросился вниз по внутренним лестницам и переходам. Это означает, что наружу он не вышел, поскольку ни среди раненых, ни среди умерших мы его не обнаружили. Я считаю, что направление его движения не изменилось и после столкновения. Тем более что не меньше минуты помещения, через которые он должен был бежать, оставались совершенно целыми. Думаю, что капитан бежал вниз до тех пор, пока была такая возможность… Мне ли вам, Григорий Абрамович, объяснять, насколько важна фигура капитана сейчас для государственной комиссии, устанавливающей причину катастрофы…

По тому, как наш Грег начал сосредоточенно протирать свою лысину носовым платком, размазывая по ней пятна грязи, я поняла, что он засомневался.

– Поймите наконец, что это человек, на которого ложится вся ответственность за случившееся. Он может быть деморализован, может находиться в аффективном состоянии. Он вполне способен сейчас на неадекватные поступки. Что если в этот момент он разбивает себе голову о какую-нибудь железяку?

Глухие удары, раздающиеся откуда-то снизу, сопровождали весь мой монолог. Конечно, ударами головы о корпус судна такого звука достичь было нельзя, разве только голова была металлической. Скорее всего кто-то из спасателей орудовал кувалдой, пробираясь в недоступное место. Но на Грега, похоже, эти звуки больше всего и подействовали…

– Пошли! – коротко приказал он. – В конце концов никто не может запретить нам увеличить свою смену на лишний час…

Ни Кавээн, ни Игорек не стали возражать против такого решения. После получасовых поисков, во время которых облазили все машинное отделение, кубрик, мы остановились в некотором недоумении. Обследовали, дай Бог, пятую часть помещений, находящихся ниже ватерлинии, а затратили на это полчаса. Если подходить к решению задачи фронтально, мы явно не успеем довести работу до конца, потому что физические силы, у меня, например, были на исходе. У мужчин моих, наверное, тоже состояние было далеко не бодрое. Григорий Абрамович выглядел озабоченным и, по-моему, уже жалел, что ввязался в эту авантюру… Кавээн хмурился и поглядывал в сторону, пытаясь не встречаться со мной взглядом. Игорек тоже сначала помалкивал, а потом взял меня за плечо и сказал с предельной откровенностью.

– Так, Оля… Твоя была идея, ты и принимай решение. Искать нужно избирательно. Все подряд мы за неделю не осмотрим – столько здесь разных закоулков… Ты давай-ка напрягись, спроецируй на себя все, что о нем знаешь, и попытайся представить – куда бы ты пошла на его месте…

Игорька послушать – прямо-таки знаток метода психомоделирования поведения. Беда только в том, что информационно-топографическая база у нас с капитаном разная. Проще говоря, одни и те же вещи на корабле мы называем по-разному. Для меня, например, корабельный колокол – он и есть колокол. А для него – рында… То же самое и с названиями помещений. Как же мы поймем друг друга, вернее, как я пойму его намерение, если не смогу объяснить, даже если и соображу что-то…

Впрочем… Стоит все же попробовать.

Я вспомнила все, что сказал мне о капитане Васильев, заставила себя мысленно повторить все его действия, учла, что он должен был хорошо представлять себе последствия столкновения теплохода с мостом, и внутри меня начала подниматься паника… Я стояла с закрытыми глазами, а ноги поневоле стали дрожать от нетерпения бежать куда-то, скрыться от… От чего? От надвигающейся опасности? Нет! Нет… Об опасности я знаю, знала и раньше… Убежать! Спрятаться. Забиться в темный угол и сидеть там, сжавшись в комок, исчезнув, растворившись во мраке… Спрятаться! Вот главное чувство. От людей – от своего экипажа, от товарищей, от подчиненных, от пассажиров, которые на моих глазах становятся жертвами…

– Он хочет спрятаться от людей… – сказала я вслух. – Одиночество и темнота. Где может быть на теплоходе такое место?

– Трюм! – тут же выпалил Игорек. – Где же еще? Туда неделями никто из экипажа не заглядывает, только случайно. Там самое безлюдное место на судне. И помещение темное, если свет не включать…

Трюм не пострадал от столкновения ни в малейшей степени, он был закрыт на ключ и, наверное, еще и поэтому никому в голову не пришло искать кого-нибудь там…

Не сомневаюсь, впрочем, что как только чуть-чуть спадет первый угар спасательных работ, как только вытащат всех людей и начнется разборка завалов для контрольного поиска, часть спасателей, особенно из числа волонтеров, непременно отправится на поиски этого самого трюма… Мы их обычно называем мародерами, морды им бьем, когда ловим, увольняем, но толку никакого. Искоренить это явление невозможно. Пока есть общая беда – будет и мародерство… Я знаю, о чем говорю. Не найдя ничего стоящего в трюме, подобные «спасатели» пройдутся по каютам в поисках вещей пассажиров. А кое-кто из наиболее ловких успел, наверняка, обшарить карманы у всех, кого отправлял на берег, и столь же внимательно следил за чемоданами пассажиров, как и за их растерзанными телами…

Но в трюме, похоже, никто еще не побывал. Может быть, тому способствовало отсутствие обычной пломбы на двери и таблички, удостоверяющей, что это именно вход в трюм. На двери был написан только номер «54». Игорек легко вычислил, что за этим номером, поскольку пару раз плавал по Волге на подобных теплоходах и в силу своей вечной любознательности облазил, конечно, все судно. Теперь ему легко было сообразить – расположение-то специализированных помещений на судах однотипное.

Едва мы срезали, не заботясь о последствиях, замок с двери, вернее, вырезали его аккуратным полукругом, как где-то вдалеке тесно заставленного, но довольно обширного помещения что-то загремело, зашуршало… Словно огромная крыса пробежала и забилась куда-то в угол…

– Самойлов! – крикнула я в темноту. – Выходите! Не бойтесь… Вы же мужчина… Вы даже не знаете толком, что случилось там, наверху… Вы боитесь только своих мыслей об этом… А от мыслей не спрячешься даже здесь, в темноте. Вы же сами уже убедились в этом… Выходите… Не заставляйте нас искать вас и ловить, как нашкодившего мальчишку… Вы – капитан. Ваше судно еще на плаву и вы должны за него отвечать…

Нет, мне не удалось его уговорить, и сам он к нам не вышел, но он слушал, что я говорю… Григорий Абрамович почти наткнулся на него, когда, повернувшись, выхватил лучом фонарика покато опущенные плечи и запрокинутую назад голову. Самойлов сидел у стены, прижавшись к ней затылком и закрыв глаза… Он был бледен, словно покойник…

– Здесь он! – крикнул нам Грег, и через несколько секунд Самойлов попал в перекрестье четырех фонарных лучей…

Он открыл глаза и дико заозирался по сторонам. Тело его напряглось, руки задрожали. Капитан был очень сильно напуган…

– Уберите свет! – сказала я резким тоном, и сразу же три луча метнулись в стороны, а мой сполз немного вниз, не ослепляя сидящего на полу капитана.

– Вы Самойлов? – спросила я его, хотя почти не сомневалась, что это он и есть.

– Я был капитаном… – пробормотал он. – Я почему-то не умер вместе со всеми… Никого не осталось… Все умерли… А я решил остаться в живых… Я не понимаю, как я посмел… Это недоразумение… Все сложилось так неудачно… Это бесполезно…

– Успокойтесь, Самойлов, умерли не все, – перебила я его, сама недоумевая, как могло случившееся так сильно подействовать на человека, что привело его психику в нерабочее состояние. – Вы же не видели еще того, что наверху произошло…

– Нет! Нет! – закричал он вдруг. – Я не хочу этого видеть! Я знаю, что там! Я не хочу… Я долго об этом думал… Я не могу этого видеть… На борту оказалось слишком много пассажиров… Я все видел уже – только что, когда сидел с закрытыми глазами…

Вряд ли я стала бы его утешать, в конце концов его жизни опасность больше не угрожала, самоубийство мы ему теперь совершить не дадим, а сидеть рядом и гладить его по головке – с трудом представляю, чтобы такое входило в обязанности психолога…

Я не успела до конца сформулировать свое решение в отношении найденного нами капитана, как нас всех пятерых ослепил мощный луч переносного прожектора, и стало светло, как на пляже в солнечную погоду. У входа стояли пятеро автоматчиков в защитного цвета форме, а в нашу сторону кто-то направлялся. Прожектор слепил глаза и заставлял прикрывать их рукой, видно было плохо, но я не сомневалась, что это тот самый эфэсбэшный полковник с плохо скрытым комплексом неполноценности…

– Почему я второй раз сегодня застаю вас за деятельностью, которая является нарушением межведомственных соглашений о компетенции силовых структур? – резко начал он опять что-то вроде лекции о правах и обязанностях, а я подумала, что, наверное, только автоматчики сдерживают сейчас нашего Кавээна…

– Вы обнаружили виновника происшедшей трагедии… – продолжал Краевский спокойно, но вдруг перешел почти на визг. – Так какого черта вы расспрашиваете его неизвестно о чем вместо того, чтобы…

Он так же внезапно прекратил визжать и продолжал дальше опять спокойно.

– …Вместо того, чтобы передать его в руки соответствующих органов, то есть в наши руки?

– Ты знаешь, какой ты орган, полковник? – не выдержал Кавээн. – Вот-вот, тот самый, о котором ты подумал… Забирай своего дристуна и вали отсюда подобру-поздорову вместе с автоматами своими… Ты ведь здесь не на Лубянке. Там наверху – сотни три спасателей, они твои автоматы на части разберут. Вместе с тобой…

– Саша! Саша, спокойнее, пожалуйста, – убеждающе произнес Григорий Абрамович. – Полковник просто очень хочет быть генералом и иногда забывается… Ведь правда, Краевский?

Тот молчал, насмешливо глядя на нас в отблесках прожектора.

– Все, ребята! – сказал Григорий Абрамович, обращаясь к нам. – На этот раз – на берег! И без всяких там посторонних разговоров!

И первым пошел к выходу. Мы двинулись за ним. Замыкающим шел Игорек…

…Всю дорогу до берега я не могла сообразить, что же в словах капитана так меня то ли задело, то ли насторожило?.. Ярко выраженное чувство вины? Но это нормально для такой ситуации… Что же еще? Вот, например, почти все его фразы начинались с «Я…» Это – как?.. Да тоже, в общем-то, нормально, если учесть, что вину он полностью принимает на себя, и даже какие-то явные нарушения в психике у него есть…

Так и не придя ни к какому выводу, я свалилась спать, едва только нас привезли на булгаковский берег в разбитые прямо на набережной палатки…

Глава третья

Майор МЧС Григорий Абрамович Воротников, наш командир и «мать родная», ожидающий нас, в силу своих возможностей, от неприятностей и проблем, связанных, главным образом с начальством, сформировался как руководитель в те времена, когда ни одно воинское подразделение, ни один гражданский коллектив не обходились без замполитов или парторгов. В своих политических симпатиях он отнюдь не был близок к коммунистическим идеалам, скорее – наоборот, но методы работы того времени въелись в него неистребимо. Поэтому частенько он устраивал нашему маленькому коллективу какие-то непонятные мероприятия, по форме не то политинформации, не то партсобрания – откровенные разговоры о внутренних проблемах нашей группы, о наших общих заботах. А их у нас, как и в любом коллективе, бывает немало.

Вот и теперь Грег дал нам поспать только полтора часа, а потом устроил свою «политбеседу». На повестке дня у него стояло два вопроса: первый – как бы «внешнеполитический», второй – «внутриполитический».

Он собрал нас в своей палатке, которую на правах командира группы занимал один (впрочем, я тоже занимала палатку одна – на правах женщины, а Кавээн с Игорьком поселились вместе, но исключительно по собственному желанию, каждый из них мог занять отдельную палатку, уж на это-то булгаковские власти не поскупились), и я хотела еще полчасика подремать под его монотонное бормотание… Но хитрый Абрамыч преподнес нам такое сообщение, что сон мой как рукой сняло…

Оказывается, местная газета, в прежние времена называвшаяся «Булгаковская правда», а теперь получившая «сверхоригинальное» название «Булгаковские вести» (в Поволжье половина губернских газет носит название – «… вести», у нас в Тарасове, например, свои «вести» – «Тарасовские») и поменявшая прежний по-партийному выдержанный тон на ошалелую от избытка свободы разухабистость, разразилась сенсационной статьей по поводу катастрофы у булгаковского железнодорожного моста…

Мы втроем расположились на двух спальниках Грега и откровенно зевали, сонно поглядывая на нашего начальника, сидящего в центре палатки на стуле. В руках он держал газету и ждал, когда мы устроимся, чтобы потом никто не отвлекал его своей возней.

– Ну вот, коллеги…

Григорий Абрамович всегда называл нас коллегами на таких «политбеседах», это было его традиционное обращение…

– …Пришло время посмотреть вокруг и подумать, что же происходит… Не буду говорить много, вы сами все поймете… – и показал нам первую полосу. По самому верху страницы шла надпись красными буквами – «Экстренный выпуск!» Ниже крупным шрифтом набран был заголовок: «Катастрофа на Волге – акт терроризма! «Внуки Разина» требуют отставки губернатора!». И снимки: общий план – ярко освещенные, искореженные мост и теплоход, крупным планом – длинный ряд изуродованных трупов в булгаковском городском морге… – Едрена-матрена! – подал голос Кавээн. – Какие еще, в задницу, внуки?

– Вот это, ни хрена себе, заявочки! – согласился с ним Игорек.

– Читайте, Григорий Абрамович! – подала я дельное предложение.

Сон с меня, как я уже сказала, слетел моментально. С остальных «коллег» – тоже. Абрамыч удовлетворенно хмыкнул и начал читать:

– «Сегодняшним утром, через семь часов после катастрофы, в редакцию позвонил неизвестный и заявил, что народно-освободительная экстремистская подпольная группа коренных волжан «Внуки Разина» берет на себя ответственность за организацию катастрофы у железнодорожного моста». Далее следовала фраза: «Террористические акты будут продолжаться до тех пор, пока булгаковский губернатор Федор Губенко не выполнит требования прогрессивной общественности Булгаковской губернии: 1 – добровольно уйдет со своего поста; 2 – публично, принародно покается в своих преступлениях – взятках, воровстве, заказах убийств своих политических противников»…

Я взглянула на Игорька, увидела, что он слушает, раскрыв рот, и тут же поняла, что и у меня челюсть отвисла… Я толкнула Игорька локтем в бок, и он захлопнул рот, щелкнув зубами. Григорий Абрамыч посмотрел на него поверх очков, ничего не понял, и продолжил:

– «В утреннем выпуске наша газета дала лаконичное сообщение о просшедшей накануне ужасной катастрофе на Волге. Наш корреспондент разыскал очевидцев этого страшного несчастья и подробно их расспросил. Из их показаний и фактов, ставших известными редакции позднее, складывается следующая картина, разыгравшаяся напротив мирно спящей Центральной набережной Булгакова».

Абрамыч оглядел нас, проверяя, слушаем мы его или нет… Конечно, мы слушали! Еще бы! Даже если там откровенная ложь написана (газеты этим часто страдают), мы выслушаем, а уж потом – скептически хмыкнем… А вдруг не ложь? Чем черт не шутит… Грег удостоверился, что слушать мы будем и дальше очень внимательно, и вновь углубился в чтение…

– «В тот вечер у «разинских» боевиков работы было много. Их командир только что получил приказ – террористический акт должен быть произведен нынешней ночью. Теперь или никогда – такое решение принял руководитель «Внуков Разина»…

Главный компьютер, год обрабатывающий информацию о движении поездов по булгаковскому мосту и прохождении под ним теплоходов класса «река-море», выдал уникальную комбинацию – сегодня ночью два таких события совпадут в два пятьдесят восемь утра…

Отряд боевиков должен был успеть за оставшееся до этого момента темное время суток переставить береговые знаки, чтобы направить теплоход по тому из боковых фарватеров, который определил ему сам Тимофей Степанович Разин, подлинный потомок знаменитого волжского злодея-разбойника, Степана Тимофеевича…

Береговые знаки, собственно, и не переставлялись. Заранее на нужных местах были подготовлены их дубликаты, замаскированные до поры до времени в густых волжских прибрежных зарослях орешника и ивняка. Теперь нужно было только установить их на протяжении пяти-шести фарватерных ходов перед мостом, чтобы увести теплоход с истинного фарватера. Сбить с курса…

О том, что капитан может оказаться слишком опытным и заметит изменение фарватера, Тимофей Степанович тоже позаботился. На приближающийся к месту своей гибели теплоход еще во время вечерней «зеленой стоянки» в расположенном выше по течению селенье Старая Майна была заброшена контрольная группа, которая в случае обнаружения капитаном изменения фарватера должна была взять управление теплоходом в свои руки и не дать ему уйти с пути, который определил для него Тимофей Степанович…

Наползающий из прибрежных болот предутренний туман покрывал действия злодеев надежной маскировочной сетью…

Близился час катастрофы. «Час возмездия», как назвал его считающий себя борцом за историческую справедливость Тимофей Степанович Разин. «Час кровавой мести» выжившего из ума политического маньяка, не сумевшего удовлетворить свои амбиции, как назовем его все мы, свидетели ужасной катастрофы, родственники и друзья погибших и раненных во время нее людей…»

– Ну, дальше тут какой-то бред о благодеяниях, которые совершил для Булгаковской губернии Федор Губенко за год своего губернаторства… – Григорий Абрамович сложил газету и посмотрел на нас внимательно – проверял, совпадает ли наша реакция на то, что мы услышали, с его отношением к прочитанному.

У нашего майора есть особый пунктик – он считает совершенно необходимым абсолютное единомыслие по принципиально важным вопросам. Например, по отношению к смерти человека. Смерть – это всегда трагедия. Так считает наш командир. Так считаем мы все. Наверное, это одна из причин, по которой все мы оказались в спасателях…

Столь же серьезное отношение у него и к своей работе. Он спасает людей, помогает им сохранить жизнь. И все мы разделяем это его отношение…

Я хорошо поняла, зачем он прочитал нам эту странную статью… Слишком отдает от нее опереттой, фарсом каким-то… Григорий Абрамович категорически против своего участия в фарсе. И если мы сейчас примем решение, что все написанное в статье – правда, через два часа мы уже будем на пути в Тарасов. Даже если это будет грозить ему разжалованием и увольнением из рядов спасателей МЧС. Поэтому и смотрел он на нас так внимательно… Он мог работать только с единомышленниками.

Первым нарушил молчание Кавээн. Это было традицией, отражающей разность наших трех темпераментов, или нашей психической организации. Александр Васильевич Маслюков, самый опытный среди нас после командира, мыслит прямо, но поверхностно, не анализируя внутренней связи фактов, а просто оценивая их по внешнему ряду – правдоподобны или нет? Именно поэтому его легче всего обмануть… И, наверное, поэтому женщины около него не задерживаются… Женщина всегда ищет глубины и внутренней связи…

– Ну нет, – сказал он, – за пару часов поменять фарватер – это фантастика. Я как-то у нас в Тарасове пил с одним дружбаном у такого берегового знака. Там без крана не обойтись… Махина такая из полосатых досок на металлическом основании…

Кавээн вроде бы и возражал против только что услышанной версии, но в голосе его слышалось какое-то сомнение. Поэтому Григорий Абрамович повернулся всем корпусом в Игорьку, давая понять Кавээну, что с его позицией он разобрался и она ему не очень понравилась. Кавээн задумчиво выпятил нижнюю губу, замолчал и уставился в угол палатки. Это означало, что он пытается найти еще какое-то несоответствие в газетном рассказе.

– Первое, – уверенно заявил Игорек – и главное. Все это чушь. Бред сивой редакционной кобылы… Взять хотя бы этого Тимофея Степановича Разина – явно вымышленная фигура…

– Поставь любое другое имя, – перебил его майор и вновь внимательно на него уставился.

Игорек слегка смутился, но продолжал столь же уверенно.

– Согласен, это-то как раз может быть и псевдоним, рассчитанный на возрождение народного самосознания… Но тут же есть и явные логические несуразицы… Например, эта компьютерная координация графиков прохождения поездов и судов. С точки зрения логистики – абсолютно невозможная задача…

Наш Абрамыч не страдал комплексом неполноценности, поэтому всегда сразу же спрашивал о том, чего он не знает, без малейшего смущения.

– Так, – снова перебил он Игорька. – сначала объясни, что такое логистика, потом аргументируй, почему это невозможно…

– Логистика – это то же, что математическая логика, – Игорек объяснял без малейшего превосходства над Грегом, наоборот – сам был смущен от того, что знает больше своего командира. Умел-таки наш Грег себя поставить в группе. – С помощью этого осуществляются организация и расчет транспортных потоков. Поиск, так сказать, наиболее оптимального варианта… А невозможно потому, что на речном транспорте нет такого точного графика прохождения контрольных точек. Не говоря уже о том, что и на железной дороге такой график никогда не соблюдается. В результате у нас возникает система из двух неизвестных со случайными коэффициентами, имеющая бесконечное множество решений…

– Мудрено, но не убедительно… – вновь перебил его Абрамыч. – И знаешь, почему? Потому, что из бесконечного множества твоих решений на деле осуществилось самое невозможное – они-таки встретились… Теплоход с поездом… И изуродовались оба.

Игорек прикусил губу, но Григорий Абрамыч смотрел на него, давая еще один шанс. Он знал, что потенциал у Игорька достаточно большой, и хотел использовать его полностью.

– Ну хорошо… – уже менее уверенно сказал Игорек, – а реально ли вообще существование довольно мощной боевой организации с каким-то дурацким названием? С узкопровинциальными целями? Реально ли использование терроризма в разрешении вопросов провинциальной политики? Ведь этого нет фактически в столь развитой форме даже на федеральном уровне. По-моему, никаких «Внуков Разина» не существует. Обычная газетная «утка»… Чтобы тираж повысить… Кустарная, в принципе, работа…

Ясно было, что Игорек выдохся, но Григория Абрамовича не убедил. Грег полез в карман своего спецкомбинезона и достал еще одну газету. Развернул ее и показал Игорьку, а потом нам с Кавээном. Это оказался свежий, сегодняшний номер «Известий». Статья из «Булгаковских вестей» оказалась перепечатанной в «Известиях», правда, с сокращениями и комментариями… Что-то там насчет национально-освободительных движений в Среднем Поволжье, о пробуждении национального самосознания в поволжских автономных республиках и усилении, в связи с этим, левоэкстремистских настроений… Больше я уцепить из текста не успела, но и этого было достаточно для того, чтобы понять – многие поверили в эту версию, уточнили и нашли для ее обоснования новые аргументы. И это уже не провинциальная стряпня левой ногой, а высококвалифицированная работа столичных «акул пера».

Григорий Абрамович повернулся ко мне в последней надежде, что хоть я сумею развенчать эту сказку о террористическом акте…

А я решила вообще не говорить о том, что услышала. Зачем опровергать искусственно сконструированную версию, когда гораздо проще начать анализировать факты, которые известны тебе достоверно… Факты сами разрушат эту явную ложь…

– У меня есть несколько принципиально важных наблюдений, которым пока не нахожу объяснения, – начала я и заметила в глазах у Абрамыча некоторое недоумение, он еще не понял, к чему я веду этот разговор. – Первое: странное внимание полковника ФСБ Краевского к работе нашей группы. Оно может быть связано с его социально-психологическими проблемами, с давно укоренившейся неприязнью к конкурентной силовой структуре, то есть МЧС, с какими-то неизвестными мне личными счетами с ним у командира нашей группы…

Григорий Абрамович в этот момент задумчиво покачал головой.

– Наконец, – продолжала я, – повышенное внимание ФСБ к тем людям, с которыми мы входили в контакт. Я имею в виду помощника капитана Васильева и самого капитана судна – Самойлова…

Я сделала короткую паузу, но Григорий Абрамович ничего не сказал. Ни за, ни против. Я продолжила.

– Второе наблюдение, требующее объяснения… Странное поведение капитана судна во время катастрофы, известное нам со слов его помощника, и после аварии, до того момента, как его отобрал у нас Краевский. Можно, конечно, объяснить это патологической трусостью капитана, но я сомневаюсь, что такой человек мог долгое время работать капитаном. Васильева поразило поведение капитана во время столкновения теплохода с мостом. Если люди долго работают вместе, трудно скрыть свою трусость. Вспомните, наконец, что говорил капитан, когда мы его обнаружили… Да, это был страх. Но не страх смерти… Скорее страх перед жизнью… Перед людьми. Он боялся выйти наверх и посмотреть на то, что осталось от его теплохода и что стало с несколькими сотнями его пассажиров… Поведение до и после аварии странным образом согласуется с пассивностью в момент аварии, то есть с бездействием. Помощник сказал, что можно было избежать аварии непосредственно перед самым столкновением – стоило только развернуть теплоход. Не мог капитан не сообразить столь простой вещи. Но он стоял и только смотрел, когда помощник пытался действовать… Первая реакция человека на опасность именно такая, какая была у помощника.

Я вновь посмотрела на Абрамыча. Он, как мне показалось, очень заинтересовался моим «докладом» и слушал с напряженным вниманием.

– Вывод, который я вынуждена сделать, однозначен: реакция капитана свидетельствует о том, что он знал о предстоящей аварии.

Грег полез за своим платочком, чтобы вытереть неожиданно вспотевшую лысину, Кавээн смотрел на меня с недоверчивым удивлением, а Игорек с явным обожанием. Я решила сделать следующий шаг в своем анализе – что ж останавливаться на полдороге…

– Но самое интересное в этой его реакции – причина, по которой он не мог предотвратить последствия, которые хорошо представлял себе задолго до приближения к мосту. Он столько о них думал, что пережил их заранее, в своем воображении. А из трюма выходить не хотел, чтобы не получить подтверждения своему кошмару… Но причина его бездействия нам неизвестна, никакой информации по этому вопросу нет, следовательно, нет возможности и строить достоверные предположения… Дальше начинается область чистой фантазии…

– Да-а-а! – протянул Григорий Абрамович с неопределенной интонацией.

– Возвращаясь к газетной статье, вынуждена констатировать явное несоответствие поведения реального человека изложенным в ней фактам. Зачем нужно было посылать на судно спецгруппу для подстраховки действий капитана? Если он сам знал о предстоящей аварии? И еще… Скажите на милость, зачем было нужно столькими трудами и титаническими усилиями возводить новые береговые знаки? Только для того, чтобы направить теплоход не по главному фарватеру, а по боковому? Это сделал сам капитан. Я в этом уверена. Что остается в рассказе? Одно название гипотетической организации – «Внуки Разина» и мифическая фигура ее руководителя – Тимофея Степановича Разина… То есть практически – ничего. Даже если они и существуют, что я готова, в принципе, предположить, я тем не менее уверена на сто процентов, что к катастрофе они не имеют абсолютно никакого отношения…

Заметив, что Грег собирается что-то сказать, я поторопилась его предупредить:

– Простите, Григорий Абрамович, я еще не закончила… Из совсем уже случайных наблюдений у меня сложилось странное впечатление, что на аварию собралось слишком много зрителей, – накануне катастрофы проходил праздник рыбака и после него в районе моста был разрешен ночной лов без ограничений. Это, между прочим, – грубое нарушение правил рыбоохраны, людей штрафуют за это и даже лодки конфискуют в крайних случаях. А тут кто-то берет на себя ответственность за массовое нарушение Закона об охране природы. В результате в районе катастрофы находилось около полусотни рыбацких лодок – «казанок» и «прогрессов». Странный факт для совпадения… Еще одно совпадение – на обоих берегах совсем недавно открыты новые подстанции «Скорой помощи». Можно еще понять, что такая станция вполне могла быть открыта на булгаковской стороне. Но зачем она нужна на практически голом противоположном берегу? Кого она должна была обслуживать? Два десятка рыбаков и пару сотен дачников? Да ее персонал помер бы от скуки, если бы не эта катастрофа… Я не могу проанализировать эти факты, поскольку к психологии они имеют, мягко выражаясь, отдаленное отношение, а для чисто дедуктивного анализа не хватает информации…

– Ну, уж позвольте и мне сказать, капитан Николаева, – сказал Грег, и я даже засмущалась от такого обращения. У Грега обращение по званию и фамилии было проявлением его искреннего уважения к собеседнику.

– Я тоже не все сказал… Но теперь не знаю, как относиться к той информации, что у меня есть. Может быть, вместе решим?.. Дело в том, что получил я сегодня нагоняй от руководителя спасательных работ…

Мы сразу присмирели… Руководитель спасательных работ на катастрофе такого масштаба – должность генеральская. Начальство немаленькое. Дело, значит, серьезное…

– И знаете, за что нагоняй? До этого нашего разговора я думал – справедливый нагоняй, расстроился даже, а после Олиных рассуждений и выводов… Короче, генерал Кольцов минут пять распекал меня за то, что наша группа проявляет излишнюю активность в делах, прямо не связанных со своей задачей. Я голову сломал, думая о том, что же мы такое нарушили, какую такую субординацию. Пока шел сюда, решил, что это Краевский накапал. Разозлился даже… А сейчас засомневался… Видно, что-то Оля зацепила настоящее… Но тем не менее мы должны, наверное, сделать вывод: генерал Кольцов имел в виду Ольгины разговоры с помощником капитана и самим капитаном.

Григорий Абрамович помолчал, обвел нас взглядом и спросил:

– Как будем относиться к такому контролю со стороны начальства? Как реагировать на критику будем? Вопрос, между прочим, серьезный… От его решения многое зависит. Можно сказать – работа наша зависит. И не только здесь – работа вообще. А я на пенсию пока не хочу… Рановато мне на пенсию…

– Да и я увольняться из рядов не собирался, едрена-матрена, – заявил Кавээн. – Но мне совсем не нравится, когда мне указывают, что можно делать, что нельзя… У нас каждый салага знает – спасатель всегда принимает решение сам, в зависимости от обстановки… Если Кольцов об этом забыл – это его проблема, а не моя… Я так работать не умею – туда не лезь, этого не спасай, здесь не стой, туда не ходи…

– Абрамович! И вы, леди и джентльмен! – с пафосом начал Игорек. – Есть вещи, которые мы чтим свято. Не рассуждая… Я говорю о Кодексе Первых Спасателей… И будь ты хоть двадцать раз генерал, ты не вправе запретить мне думать во время спасательных работ. Я считаю, Абрамыч, нужно плюнуть и растереть. Официально Кольцов на тебя никакого взыскания наложить не сможет. Если бы это меня одного касалось – даже и сомневаться не стал бы! На спасательных работах я вправе принимать решение абсолютно самостоятельно, в зависимости только от оперативной обстановки. А обстановку на месте работы никто лучше меня знать не может… Ни один из генералов.

– Ладно, Игорь, успокойся, я твою позицию понял, – остановил его Грег, сообразив, что Игорек уже пошел «кругами».

Осталось только мне высказаться.

– В целом я согласна с мнением, которое сейчас было изложено, – сказала я. – Могу добавить о себе лично. Я не из тех упрямых натур, которые с большим удовольствием делают то, что им запрещают. Это детство. Но не думать о причинах катастрофы и не предпринимать шаги для получения информации, с этим связанной, я уже просто не смогу. Если это не нравится генералу Кольцову, пусть объяснит мне это сам. Мы не в ФСБ служим, чтобы пытаться давить на меня через моего начальника. Я не нарушила ни одного параграфа утвержденного приказом министра Устава спасательной службы, ни одного из неписаных принципов Кодекса Первых Спасателей. И мне очень не нравится, что я второй раз за несколько часов слышу фактически одно и то же от разных людей – нашего генерала и полковника ФСБ Краевского. Тот тоже отчитывал меня…

Я споткнулась и поправилась.

– …нас то есть, за то, что лезем не в свои дела… Меня, например, очень интересует вопрос – почему, собственно, нам нельзя двигаться в эту сторону… Значит, кормить людей всяким газетным бредом о «внуках»-террористах – можно, а о настоящих причинах катастрофы думать нельзя!

Тон у меня, надо сказать, был решительный.

– Нет, Григорий Абрамович! Я думать буду, и с людьми разговаривать буду. Во-первых, я так устроена, а во-вторых, это – моя профессия, мое дело. Предупреждаю заранее, я узнаю в штабе спасательных работ, сколько пассажиров было в этом злополучном рейсе на «Сергее Есенине». Не думаю, чтобы это была столь уж секретная информация.

– Зачем? – спросил Абрамыч, и я поняла по интонации, что ему самому интересно стало.

– Капитан Самойлов, насколько я помню, – ответила я, – сказал какую-то непонятную фразу: «Пассажиров на теплоходе было слишком много»… Или что-то в этом роде… Я не могу ее никак интерпретировать, потому что мне не хватает информации. Я не знаю, сколько на самом деле было пассажиров в ту ночь на судне, сильно ли оно было перегружено, как утверждает капитан, могло ли это ухудшить его ходовые качества и затруднить управление им… Мне нужно это знать.

Григорий Абрамович встал и поднял обе ладони, как рефери на ринге, останавливающий боксеров. Хотя мы в драку и не лезли.

– Все, коллеги. Закончили. Мне настроение группы ясно. Пора работать… Добавлю все же, – продолжил он, сделав секундную паузу, – что я это настроение разделяю… Мы не подменяем собой следственные органы, как это утверждает полковник ФСБ Краевский, с которым, кстати, у меня нет никаких старых счетов, хоть знаем мы друг друга давно, с Чернобыля… Мы не превышаем свою компетенцию, как это утверждает генерал Кольцов. По крайней мере, пока не превышали… Не думаю, что можно счесть таким превышением и Олин интерес к числу пассажиров на теплоходе. Это информация открытая…

Он осмотрел нас, как полководец перед сражением, и объявил:

– Через три минуты в полной боевой готовности собираемся у катера. Задача на смену – окончательное обследование корпуса судна на предмет установления погибших. Задание ответственное. Через восемь часов теплоход будут снимать с вынужденной стоянки и отбуксируют на местный судоремонтный завод, где корпус будет разрезан на части. «Сергею Есенину» осталось совсем недолго существовать в своем прежнем виде. Работа должно вестись с максимальной тщательностью, чтобы не осталось ни малейших сомнений, что на судне есть хотя бы еще одно тело погибшего человека, иначе график работ будет сорван и обследование повторено. А вот это уже будет говорить о нашем с вами непрофессионализме… Все. Жду всех на берегу.

Когда мы выбирались из палатки, Абрамыч взял меня за руку и сказал вполголоса:

– Если ты задержишься на некоторое время на берегу, я не обращу на это особого внимания… Штаб спасательных работ знаешь где?..

…Конечно же, я воспользовалась намеком своего командира и задержалась на берегу, когда наша группа отправилась на теплоход. Приказать мне продолжить сбор информации о причине катастрофы он не мог, но и запрещать не хотел. Поэтому предоставил самостоятельность в действиях. Что ж, спасибо. Большего и не нужно.

Однако в планы мои входило не только добыть сведения о числе пассажиров. Самостоятельность я привыкла толковать в широком смысле, иначе какая же это самостоятельность. Бегать вдоль запрещающего проход барьера и испытывать от этого удовольствие я не могу. Прежде всего я не понимаю, почему мне нельзя интересоваться – как погибли люди, тела которых я совсем недавно вытаскивала с искореженного теплохода. Почему я должна остановиться, если моя мысль и моя интуиция настаивают на том, что надо шагнуть дальше? Только из-за нежелания генерала Кольцова допустить меня к информации? А собственно, почему? Терпеть не могу монополий…

Штаб спасательных работ располагался на Центральной набережной в здании шестнадцатиэтажной гостиницы, носящей название «Волна». Шестнадцати этажей, пожалуй, маловато было для множества начальствующего люда, слетевшегося на место катастрофы. Чем больший пост занимает человек, тем большая свита его сопровождает – разные там секретари, референты, помощники, заместители, охранники и так далее. Посмотришь иной раз на эту кучу людей, вьющихся вокруг одного начальника, и думаешь: «До чего несамостоятельный народ эти большие чины – шагу не могут сделать без референта или помощника. Интересно, везде это так? Или это какая-то особая специфика истинно русского национально-бюрократического характера?..»

Я не стала появляться в штабе в форме спасателя, справедливо полагая, что три минуты на то, чтобы потом переодеться в своей палатке, у меня найдутся… А в обычной одежде затеряться среди множества дамочек и молодых людей было очень просто. Я могла представиться, например, родственницей кого-то из пассажиров, но это не помогло бы мне решить свою главную проблему – я хотела попытаться проникнуть туда, где содержали капитана Самойлова, которого допрашивали сейчас члены государственной комиссии. Работала комиссия здесь же, в гостинице, занимая три верхних этажа. Как мне осуществить свое намерение, я представляла с трудом, я же не частный сыщик, в конце концов, отработанных приемов для таких ситуаций у меня нет, но надеялась на удачу и свою способность к импровизации.

Как ни странно, мне удалось практически беспрепятственно проникнуть на пятнадцатый этаж, на котором и находился, по моим расчетам, капитан «Сергея Есенина». На шестнадцатом заседала сама комиссия, а на четырнадцатом наверняка располагались всевозможные пресс-секретари и референты. Они всегда занимают позиции на краю зоны ограниченного доступа, поскольку общаются с журналистами, а кто же пустит представителей средств массовой информации хотя бы на один шаг дальше, чем это разрешено начальством?

Хорошо зная отношение охраны к журналистам, я и не пыталась выдавать себя за корреспондента какой бы то ни было газеты. Будь ты хоть из «Морнинг стар», хоть из «Плейбоя» – это не поможет тебе продвинуться на шаг дальше корреспондента каких-нибудь «Урюпинских ведомостей». Мне помогли сам генерал Кольцов, моя профессия и инерция психической реакции, свойственная каждому человеку.

Я опробовала свой метод на первом же охраннике, который преградил мне путь в лифт, работающий только на три последних этажа. Четко, как того и требует устав, я отбарабанила ему:

– Секретарь-референт генерала Кольцова капитан МЧС Николаева. Отдел экстремальной психологии. Секция оперативных экспертиз.

И сунула ему в лицо свое развернутое удостоверение. Поближе к глазам, чтобы не смог внимательно прочитать. В удостоверении было подтверждение двум фактам, которые я только что о себе сообщила: там было указано, что я действительно капитан МЧС и в самом деле – экстремальный психолог второй категории. А доставать список генеральской свиты и искать в нем, внесена ли фамилия Николаевой в число лиц, которым разрешен беспрепятственный допуск на три верхних этажа, охранник то ли постеснялся, то ли счел излишней формальностью. На что, собственно, я его и подбивала. Или – «что и требовалось подсказать», как любит выражаться наш Игорек.

Я так и не поняла, какая структура выставила свою охрану на этаже, но это не имело существенной разницы – фамилия генерала Кольцова звучала магически и для МЧС, и для ФСБ. Может быть, дело в том, что на его уровне эти две силовые структуры взаимодействовали очень тесно? Во всяком случае охрана пропускала психолога-референта генерала Кольцова практически беспрепятственно.

Споткнулась я только у самых дверей комнаты, где находился капитан Самойлов. Вычислить ее оказалось не так уж и сложно. Очередной охранник, проверив мое удостоверение, на мой полувопрос-полуутверждение: «Капитан Самойлов?», произнесенное очень неопределенным тоном, машинально указал на необходимую мне дверь.

Около нее стоял не один, не два, как обычно, а шестеро охранников… Я сразу поняла, что что-то здесь не так… Не могут несчастного капитана охранять шесть человек. Они же толпятся у двери и только мешают друг другу. И тем не менее – толпились и мешали.

Все они были в защитной, камуфляжной форме. Один преградил мне дорогу. Посмотрев мое удостоверение, он несколько растерялся и оглянулся на других. Подошел еще один, с совершенно бандитской внешностью, и, даже не глядя на мой документ, заявил категорически:

– Нельзя!

– Почему? – спокойно поинтересовалась я и добавила на всякий случай: – Экспертная психологическая служба генерала Кольцова…

Охранник посмотрел на меня насмешливо и нагло. Давно заметила, что чем сильнее и примитивнее по психической организации мужчина, тем с большим удовольствием он хамит женщинам. Не такой уж это и банальный факт, между прочим. Дело в том, что примитивная психика такого мужчины бессознательно воспринимает сложную женскую психическую организацию как опасность для себя. И сразу же кидается в драку. Защититься хочет от непонятной и своей непонятностью еще более пугающей опасности…

– Слушай, телка! – глазами он меня уже раздел, оценил, как я поняла, достаточно высоко и сейчас сожалел только о том, что нельзя тоже самое сделать руками. – Ты в сортир хоть раз ломилась, когда там на толчке уже кто-нибудь сидит? Тебе что тогда отвечали? «Занято»? Так вот, сообщаю, – занято!

Я уже поняла, что четверо из шестерых наверняка не принадлежат ни силам МЧС, ни ФСБ… Слишком на бандитов похожи – тем, как держатся, как сутулятся и смотрят – нагло и вызывающе…

– И кто же там… – я кивнула в сторону двери. – …на толчке?

«Бандит»-охранник хохотнул. Он уже хотел развить свой, как ему показалось, успех, но тут вмешался один из «наших» охранников. Он неприязненно покосился на того, кто мне хамил, и сказал спокойно:

– Губернатор здешний… Вот кто псих-то… Слышишь, как орет?

Я и без того уже напряженно прислушивалась к крикам, доносящимся из-за двери, озабоченная только одним, чтобы никто не понял, что эти-то самые крики меня и интересуют чрезвычайно…

Кричал он, к сожалению, не слишком громко, как-то сдавленно, и слов было не разобрать, только интонацию – возмущенно-обвиняющую, презрительную… Но много ли информации в интонации?

Увлеченная подслушиванием и одновременно маскировкой этого, я не заметила, как один из охранников отлучился и вернулся уже не один, а с молодым и развязным хлыщом, который сразу же направился ко мне и потребовал документы. Я напряглась. Если меня разоблачат – выйдет большой скандал. Ведь именно сейчас я и занимаюсь тем, за что получил нагоняй наш командир. Но к кавалерийским наездам я всегда заранее готова. Что-то не похож он на того, кто старше меня по званию… Тогда у меня есть возможность не показывать ему свои документы…

– А вы-то, собственно, кто такой? – спросила я и чуть не рассмеялась, сообразив, что мы с ним сейчас похожи на Шуру Балаганова с Паниковским… – Мужчины, обычно, представляются первыми…

– Ну хорошо… – буркнул он и с откровенным высокомерием и чувством превосходства сунул мне под нос удостоверение.

«Морозов Эдуард… – цепляла я глазами обрывки слов, зная, что больше секунды он мне свой документ демонстрировать не будет. – Федеральная… безопасности. Лаборатория психопатологии».

У меня отлегло от сердца. У него даже звание не указано. Значит, гражданский. Такой же эксперт, каким и я себя выставляю, только из другой структуры. Значит, скушает мою легенду, тут сейчас такая неразбериха… А может быть, даже и поможет к капитану проникнуть. Коллега все-таки, хоть и из параллельной структуры…

Но я ошиблась в своих предположениях. Этот самый Морозов воспылал ко мне неприкрытой неприязнью. Едва он услышал от меня, что я тоже психолог и мне необходимо увидеть капитана Самойлова, чтобы сделать заключение для своей службы (я специально не уточняла – какое заключение, для какой службы – это он и сам додумает, главное, чтобы правдоподобно и уверенно прозвучало), как его словно подменили. Из настороженного и подозрительно высокомерного он сразу же превратился в насмешливого и снисходительного мэтра, объясняющегося с молодой глупой дурочкой. И начал просто кривляться.

– Заключе-е-ение! – протянул он издевательски. – Это ты, девочка, опоздала. Заключения теперь я буду давать. Для того и вызвали из Москвы. Так и передай своему начальству. Заключение – это к Морозову. И по поводу Самойлова, и по поводу Васильева. Все – к Морозову. Он, мол, очень большой специалист по заключениям… А тебе, крошка, делать тут нечего. Ты теперь – без работы… Раньше надо было, пока меня здесь не было…

Он откровенно издевался и ерничал. Охрана помалкивала, только тот, что меня отшил своими «туалетными» шуточками, смотрел на меня откровенным взглядом голодного самца. А Морозов, кажется, получал наслаждение от собственного, как он полагал, остроумия…

– Ты что, глупышка, и в самом деле, хотела к Самойлову на прием попасть? Он же знаменитым стал. И его помощник – тоже. Эти люди слишком популярные, чтобы с каждой смазливой девчонкой общаться. С ними теперь только министры разговаривают… Сам губернатор еле прорвался, как видишь… Слышишь, кстати, как орет? Серьезный человек, судя по голосу…

Слышала ли я! Да я только из-за этих криков, которые вдруг резко усилились (может быть, дверь слегка приоткрылась, или губернатор контроль над собой потерял?), и терпела болтовню наглого москвича. Он думал, что я его слушаю. А я слушала, как кричит на капитана Самойлова булгаковский губернатор…

– Но почему это случилось в тот момент, когда по мосту шел поезд? Как ты посмел! Ты! Идиот!.. Самоубийца!.. Ты сам все решил…

Эта тирада донеслась до меня слишком отчетливо, чтобы можно было сомневаться в услышанном. Хотя истинный смысл этих фраз от меня и ускользал, слова надежно запечатлелись в памяти…

Дверь неожиданно резко распахнулась и из комнаты хозяйской походкой вышел высокий и плотный человек с кудрявой густой шевелюрой на голове, разгневанным взглядом зацепил меня с болтуном-москвичом и, проигнорировав нас, словно каких-то букашек под ногами, как танк, двинулся к выходу с этажа. Четыре охранника, будто свора дворняжек, засеменили за ним по коридору…

Я уже было хотела повторить свою попытку проникнуть к Самойлову, но в конце коридора показался полковник Краевский. Встреча с ним никак не входила в мои планы. Я быстренько повернулась лицом к Морозову и кокетливо ему улыбнулась…

– Ни разу не встречалась ни с одним из московских психологов…

В слово «встречалась» я намеренно вложила интонационную двусмысленность. Он даже глаза на меня вытаращил. А я, напирая на него грудью, словно мадам Грицацуева на Бендера, затолкала его в соседнюю комнату, из которой он недавно вышел, и сказала очередную двусмысленность грудным, волнующим мужчин голосом:

– Надеюсь, у вас не много работы с этими вашими популярными подопечными. Вы найдете сегодня вечером пару часов, чтобы поделиться со мной опытом – как делать заключения?

Самый умный мужчина часто становится полным дураком, когда женщина сама идет ему в руки… А Морозов к тому же оказался не очень умен… Он смотрел теперь на меня, как кот на жирную мышь.

– У-ух, крошка, – томно прошептал он, – ты мне нравишься все больше… Я научу тебя и заключениям, и соприкосновениям, и проникновениям…

Его длинные руки с потными ладонями слишком свободно начали себя вести и оказались на моей талии с явным намерением переползти на грудь… Пожалуй, достаточно. Краевский не будет долго торчать в коридоре… А Морозову в наказание устроим «динамо»…

Я отстранилась от него и, уже приоткрыв дверь, ляпнула наобум – поскольку совершенно не знала города: я, кроме набережной, ничего в Булгакове не видела. Ну что ж, пусть поторчит на набережной…

– Сегодня в девять. На Центральной набережной. У тридцать девятого фонаря, считая от моста… Не опаздывайте, Морозов…

И выскользнула в коридор.

Уйти из гостиницы не составило никаких проблем, на выходе никто документов не проверял. Но перед тем, как уйти, я зашла в диспетчерскую спасательных работ на втором этаже и за пару минут выяснила, что на борту теплохода в последнем рейсе было всего двести пятьдесят восемь человек. То есть пассажирская вместимость была использована на семьдесят процентов… Разве может это называться – «слишком много пассажиров»? Слишком много для чего?

Так и не найдя ответа на этот вопрос, я представилась симпатичной молоденькой девушке-консультантке из числа волонтеров МЧС журналисткой и попросила ксерокопию списка пассажиров, которую и получила буквально через минуту… Стоило только аргументировать свою просьбу тем, что моя газета собирается якобы опубликовать этот список, чтобы облегчить усилия родственников раненых и погибших, разыскивающих своих родных…

Сама не пойму, как это случилось, но я пропустила свою рабочую смену на теплоходе. Абрамыч, наверное, с ума там сошел, волнуясь за меня… Хотя… Не девочка же я, в конце концов… Раз не приехала на теплоход, значит, произошло что-то важное…

Но на самом деле ничего фактически не случилось… Просто, когда я уже переодевалась, меня что-то дернуло включить телевизор, стоявший у меня в палатке. Игорек раздобыл у какого-то прапорщика-интенданта два телевизора, один мне отдал, а второй себе с Кавээном в палатку поставил. Плохонький такой телевизор, черно-белый, с маленьким экраном, с ломанной-переломанной антенной. Каналы переключать – только плоскогубцами, которые Игорек мне доставил в комплекте с телевизором…

Не знаю, чего я хотела, когда включала этот допотопный аппарат, может быть, просто минуты три музыку послушать, но передавали в это время «Вести» на РТР и, естественно, не обошлось без информации о булгаковской катастрофе. Но информация была такая, что я как была в наполовину надетом комбинезоне, так и села на раскладушку перед телевизором… Симпатичная ведущая (никогда, кстати, не запоминаю их имен) сообщила, глядя мне прямо в глаза:

«Представитель компетентных органов, не захотевший, чтобы не только его имя, но и название организации, которую он представляет, фигурировали в эфире, сообщил нашей программе, что в погоне за сенсацией редакции некоторых столичных изданий стали жертвами дезинформации. Вслед за «Булгаковскими вестями» многие газеты сообщили о существовании так называемой народно-освободительной экстремистской подпольной группы коренных волжан «Внуки Разина», которая якобы взяла на себя ответственность за организацию террористического акта у железнодорожного моста через Куйбышевское водохранилище на Волге в районе города Булгакова.

Компетентный орган, который представлял наш корреспондент, заявляет, что «Внуки Разина» – это название краеведческого кружка в расположенном ниже по течению Волги городе-спутнике губернского центра – Новобулгаковске. Никаких боевиков среди новобулгаковских краеведов нет. В кружке состоят трое учителей пенсионного возраста и два десятка школьников, учащихся третьих – восьмых классов новобулгаковских школ. По свидетельству учителей и ребят, в редакцию газеты «Булгаковские вести» никто из них не звонил и никакого заявления по поводу катастрофы не делал…

Можно было бы счесть провинциальных журналистов, а вслед за ними и их столичных коллег жертвами циничного розыгрыша и собственной доверчивости. Но их доверчивость с большой выгодой для себя использовал губернатор Булгаковской области Федор Губенко. В заявлении мифических террористов его имя связывалось с причиной катастрофы. Воспользовавшись этим, губернатор проводит сейчас серию митингов в свою поддержку, громя своих противников, обвиняя их в цинизме и преступлении против человечества.

Что же касается истинной причины катастрофы, то она еще не установлена. Государственная комиссия продолжает свою работу, снимая показания с капитана теплохода «Сергей Есенин» и его помощника…»

Еще не дослушав до конца, я принялась стаскивать с себя так и не надетый до конца комбинезон и вновь натягивать мое гражданское платье, делающее меня легкомысленной, по крайней мере, на первый взгляд, и провоцирующее мужчин на проявление своего расположения ко мне.

Не пойду же я искать Ефима в спецкомбинезоне… Он же не на мосту будет торчать и не на останках теплохода, он сейчас наверняка в гостинице «Волна», где-нибудь поближе к шестнадцатому этажу, к заседающей государственной комиссии, чтобы первым узнать и первым сообщить о ее выводах.

Ефим Шаблин – мой старинный друг-репортер, с которым мы познакомились в Москве во время известного августовского путча в девяносто первом. Я тогда была глупой студенткой факультета психологии тарасовского университета, только-только определившейся с темой диплома и мобилизованной МЧС через Министерство высшего образования. В Москве нам кратко объяснили задачу и рассредоточили по местам скопления народа.

Фима был в то время начинающим газетным репортером, только-только опубликовавшим свои первые репортажи. Оба мы были молодыми, оба – глупыми, оба – наивными… Мы как встретились у «Белого дома», так и не расставались двое суток…

С тех пор, как приезжаю на место бедствия, обязательно внимательно смотрю на шныряющих повсюду журналистов. И в семи случаях из десяти обязательно встречаю Фимку… Здесь, в Булгакове, я его уже видела, правда, мельком, издалека. Но поставила себе в уме галочку – непременно его разыскать и посидеть, поболтать со старым приятелем… А теперь у меня к нему и просьба появилась.

Фимка просто счастлив будет мне помочь. Он долго в меня влюблен был, пока не дошло до него, что из этого все равно ничего не получится. Не воспринимаю я его как мужчину, хотя и уважаю как хорошего друга. Он дулся на меня сначала, а потом то ли привык, то ли понял, что глупо это… Короче, с тех пор дружим, не отягчая наши отношения межполовыми проблемами…

В гостинице у дежурного координатора на первом этаже я узнала номер его пейджера, который предусмотрительный Фима оставил в Булгакове в самых разных местах, чтобы расширить свою «контактную зону», как он выражался. Передав сообщение, в котором я назвала себя и попросила его позвонить дежурному координатору, я прождала его звонка минут десять и уже хотела, слегка обидевшись, повторить вызов и кое-что добавить поэмоциональней в его адрес, как из лифта буквально вылетел вечно спешащий Фимка и бросился ко мне целоваться с криком:

– Ольга! У меня есть четыре минуты! Две минуты говоришь ты, две – я! Начинай!..

Понятно. Он вместо звонка сам решил явиться. Молодец, Фима, умница…

Я в двух словах изложила свою просьбу, и Ефим, секунд тридцать подумав, хлопнул себя ладонью по лбу – это означало, что он сообразил, как мне помочь. Он помчался разыскивать номер телефона, потом долго набирал номер, который оказывался постоянно занятым, наконец, дозвонился, о чем-то низким грудным голосом ворковал с какой-то, без всякого сомнения, женщиной и вернулся ко мне сияющий… Значит, узнал все, что я просила…

– Нипочем не хотела говорить, – сообщил он мне, – ныла все – «меня уволят, меня уволят» – пришлось наобещать ей черт знает чего…

– Фимуля, да ты по существу мне ответь, – взмолилась я, – сказала она тебе, что это за компетентные органы такие…

– Сказала, – кивнул он, – шепотом, но сказала. Сообщение поступило из Министерства чрезвычайных ситуаций, из службы ведомственного надзора и внутриминистерской разведки. По крайней мере, так она запомнила. Саму бумагу главный редактор «Вестей» сразу в сейф спрятал, но она все прочитала, когда ее регистрировала… Это твои коллеги, Ольга, информацию дали…

– Разведка внутри МЧС?.. – пробормотала я. – Ничего не понимаю…

Глава четвертая

Я распрощалась с Ефимом, вышла на набережную и присела на лавочке в тени, в относительном уединении. Относительном потому, что рядом со мной на лавочку тут же плюхнулся какой-то старичок-пенсионер с клюшкой в трясущихся руках. Но поскольку смотрел он только прямо – на волжскую воду, признаков жизненной активности не подавал, я моментально про него забыла.

Я курила уже вторую сигарету, когда поняла, что думаю все об одном и том же. О странной структуре внутри МЧС, о существовании которой я только что узнала с помощью Ефима Шаблина.

Появление такого рода скрытых формирований внутри стабильно существующей структуры типа нашего МЧС однозначно свидетельствует о том, что появились симптомы нарушения стабильности. Или уже произошедшее, например, из-за конкурентной борьбы с ФСБ, или – планируемое, что, может быть, связано только с перспективными планами нашего руководства, а скорее всего – самого министра.

Постойте! Уж не в президенты ли он нацелился? А что? Имидж у него отличный для предвыборной кампании – энергичность, воля к действию, оперативность такая, что нашим остальным чиновникам только в кошмарном сне может привидеться. Сам всегда выезжает на сложные и опасные объекты. Молод, по крайней мере, на вид. Лицо – открытое, улыбается редко (серьезен), но улыбка добрая, располагающая. Говорит мало (зря не болтает), но обдуманно. За свои слова всегда готов ответить. Наконец, уже в силу своей профессии – всегда выступает в роли спасателя. Трудно ли для умелого политика сделать шаг от спасателя к образу Спасителя всей России?..

Я даже рассмеялась своим мыслям… Господи, какой ерундой я себе голову засоряю! Словно подумать больше не о чем…

Раз уж я решила «сачкануть» сегодняшнюю смену, вдохновленная на это туманным благословлением своего командира, то не тратить же время на интеллектуальные упражнения по поводу президентского кресла, которое, кстати, и сейчас не пустует…

Я достала из сумочки список пассажиров теплохода и еще раз посмотрела на их общее число – всего двести пятьдесят восемь человек. Теплоход фактически шел полупустым… Как же тогда понимать фразу капитана? В каком же это смысле пассажиров было слишком много? Интересно, а будь их человек сто, например, это как – много или мало. Или – достаточно? Достаточно – для чего? Как же мне все-таки умудриться поговорить об этом с капитаном Самойловым, на пути к которому неожиданно встал этот отвратительный хлыщ – Морозов?

Ответа на этот вопрос я не находила. В голове машинально всплыл разгневанный голос булгаковского губернатора: «Как ты посмел? … Ты сам все решил!..» Что – посмел? И что решил? И при чем здесь сам губернатор? Он-то тут с какого бока?

Я рассеянно проглядывала список пассажиров. Против некоторых фамилий стояли отметки – «погиб». Таких было много, я не стала пересчитывать, но не меньше ста человек…

Вдруг на глаза мне попалась знакомая фамилия… Я даже лоб наморщила, стараясь вспомнить, почему она застряла у меня в памяти… Распространенных фамилий в списке было немало, но эта была редкой и даже какой-то странной – двойная фамилия «Патрицианов-Горбенко». Где же она мне попадалась?..

Ну конечно! Мы же совсем недавно с Игорьком смеялись, что нельзя с такой фамилией проповедовать идеи пролетарского единства… Ведь это пресс-секретарь председателя ППИ – «партии пролетарской идеи», или, как ее называют политические противники, «партии принципиальных идиотов».

Против фамилии Патрицианов-Горбенко стояла красная отметина – «погиб»… Вот и появился повод отблагодарить Фимку за его услугу. Нужно ему срочно сообщить о моем открытии, вряд ли он успел изучить списки погибших… Он, как и большинство репортеров, больше по верхам порхает – на крыльях собственной фантазии…

Благо от гостиницы я далеко отойти не успела… Я поднялась с лавочки, и тут только «неживой старичок» повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня отсутствующим взглядом. Я сделала ему ручкой, сказала: «Пока, дедуля!» и поспешила к гостинице. На ступеньках ее широченного парадного подъезда я оглянулась. На лавочке сидели уже два старичка! Издалека они были похожи, как близнецы… Или у меня в глазах двоится? С чего бы это?.. Да нет – точно – два старичка стало. Странно…

На этот раз Ефима даже искать не пришлось – он сидел у одного из трех десятков телефонов на первом этаже и передавал в Москву свой репортаж. По всей видимости, репортаж ни о чем, поскольку комиссия работу еще не завершила, выводов своих не обнародовала. Передавать было нечего, но работа есть работа, и Фима наворачивал одну на другую мрачные подробности катастрофы.

Через пару минут он закончил передачу своего текста и, даже не спросив, зачем я тут опять появилась, потащил меня за руку в ресторан. Журналистов на спасательных работах бесплатно не кормили, и Ефим питался в гостиничном ресторане, впрочем, был только рад этому, поскольку считал себя знатоком гастрономии и любителем хорошей кухни, гурманом. И хвастался этим.

Как только я сообщила ему что среди погибших обнаружила фамилию пресс-секретаря ППИ Патрицианова-Горбенко, он забыл о еде, потребовал у меня список и принялся его изучать. Лентяй ты, все-таки, Фимочка! Словно не мог раньше этого сделать!

Фимка разглядывал список минуты полторы, а потом посмотрел на меня круглыми от радости и какого-то азарта глазами и заявил:

– Ольга, ты гений! И я тоже!

Он придвинул свой стул ближе ко мне и ткнул пальцем в список.

– Смотри! Видишь эту фамилию? Бухарин? Иван Спиридонович? Знаешь, кто это?

Я недоуменно покачала головой и промолчала, поскольку рот мой был занят. Фимкино возбуждение не мешало моему аппетиту.

– Слушай сюда! «Бухарин» – это псевдоним лидера ППИ Суханова. Имя и отчество совпадают! Даю голову на отсечение, что это он! Во-первых, ассоциация с Николаем Бухариным, сама понимаешь, во-вторых, он, как и любой нормальный мужик, выпить был не дурак. В его духе псевдонимчик! Кроме того, он сейчас должен быть на отдыхе, в прессе прошло сообщение, что он отдыхает после серии митингов в городах на Верхней Волге, а затем – такая же серия в Нижнем Поволжье… Ему в самый раз было отправиться сверху вниз на теплоходе! А псевдоним – чтобы лишнего внимания к себе не привлекать – отдохнуть что ли нельзя человеку в самом-то деле?

Он опять посмотрел на меня совершенно очумелым взглядом и сказал как-то сладострастно:

– Ух, как я развернусь теперь! Мне весь подвал на первой полосе отдадут в завтрашнем выпуске… Я это так разрисую…

Тут же он настороженно оглянулся по сторонам, словно опасаясь, что кто-нибудь из собратьев по перу из конкурирующих изданий мог нас подслушать, убедился, что ни одной знакомой журналистской физиономии рядом не видно, и радостно рассмеялся.

– Ольга – я твой должник по гроб жизни! – заявил он, влепил мне поцелуй куда-то под левый глаз и опять помчался к телефону – диктовать новый репортаж с сенсационным известием о гибели одного из российских политических лидеров.

Конечно, Фимка – циник. Во всем, что касается его профессии. Но то, что завтра его будет читать вся Россия, – от этого у него голова кружилась. И не просто ведь читать. Негодовать будет там, где он заставит ее негодовать, ужаснется точно в том месте текста, где у него запланирована такая реакция читателей, озадаченно почешет в затылке – уж он-то сумеет озадачить кого хочешь своими рассуждениями и фантазиями. Фимка, повторяю, циник, но он какой-то романтический циник, если, конечно, такие вообще бывают. Может быть, поэтому меня не коробит от его цинизма?..

Я была несколько ошеломлена и Фимкиной экспрессией, и новыми фактами. Тут можно даже и не думать, не анализировать – сейчас же многочисленные версии посыплются как из рога изобилия. Но самая популярная для средств массовой информации будет, конечно, версия о политическом убийстве…

Мне что-то слабо верилось в то, что для гипотетической ликвидации этого самого Суханова можно было организовать катастрофу такого масштаба. В моем представлении – это выстрел из пушки по воробью…

Причем у тех, кто хотел бы его смерти, не было ведь никакой гарантии, что он случайно не останется жив… В катастрофах контрольных выстрелов никто не делает… А если предположить, что среди спасателей есть человек, который проконтролировал факт наступления его смерти?.. И если она не наступила, «помог» Суханову войти в список погибших… То есть попросту – киллер среди спасателей? Почему не может быть такого варианта?

Да нет! Это вообще чушь собачья! И не только потому, что я слишком высокого мнения о спасателях и не хочу даже думать, что наша репутация может оказаться испорченной. Все это само по себе слишком сложно для исполнения и слишком ненадежно в смысле достижения результата… Гораздо проще – выстрел, взрыв мины или гранаты, отравление – самый популярный сегодня репертуар…

…Нагоняй от Грега я за этот «прогул» все же получила. Собственно говоря, не за прогул даже, а за то, что так широко истолковала слова своего командира «некоторое время», но главное – не согласовала с ним продолжительность своего отсутствия. Он же волновался за меня. Григорий Абрамович напоминал мне моего отца, вечно ворчащего на мою слишком ярко выраженную в детстве самостоятельность. Внешне ничего общего между ними, конечно, не было, но интонации! Боже мой, как часто я стояла перед папой с опущенной головой и теребила подол своего платья, изображая раскаявшуюся грешницу. На самом-то деле голову я опускала только для того, чтобы он не видел мои глаза, в которых в тот момент не было, как это ни печально, и тени раскаяния…

Но по-отечески меня отчитав, майор проявил самый живой интерес к добытой мной информации. И, как ни странно, не к гибели Суханова, не к существованию в МЧС неизвестной прежде никому из нас тайной структуры, а к появлению губернатора на шестнадцатом этаже и его разговору с капитаном Самойловым.

Я добросовестно пересказала ему слышанные мною фразы губернатора, и Григорий Абрамович надолго задумался. И я тоже. Хотя мы явно думали о разном. Меня, например, как-то смутило что ли, отсутствие в нем интереса к сообщению о службе ведомственного надзора, или, как выразился Фима, – о внутриминистерской разведке. Поведение Грега в отношении этого факта было каким-то неадекватным… Он словно не заметил его. Внимания не обратил. Может быть, не поверил? Счел это очередной выдумкой столичного журналиста? А может быть, это и в самом деле Фимкина выдумка? Или еще чья-то? В той среде, где он обитает – это запросто. «Утки» оттуда вылетают стаями…

Из наших размышлений нас вывел Кавээн. Он где-то пропадал часа два и заявился с каким-то загадочным взглядом, словно сюрприз нам приготовил… Сюрприз нас и в самом деле ожидал. В виде новой версии о причинах катастрофы. Версия была кавээновского производства и уже в силу одного этого достаточно экзотическая и малоправдоподобная. Кавээн собрал нас в их с Игорьком палатке, и по всему видно было, что он приготовился говорить долго. Это само по себе уже было сенсацией, поскольку произносить монологи Кавээн не умел и не любил. И раз решился на такое – значит, очень хочет повысить свой рейтинг в группе, и, главное, у него есть какой-то материал, на котором это можно сделать… Ну что ж, послушаем. Кроме всего прочего, это само по себе обещает быть забавным зрелищем…

Рассказчик Кавээн, конечно, – никакой, и он сразу выпалил нам, что среди спасенных на «Сергее Есенине» людей он разыскал психически неуравновешенного типа, который заявляет, что это он взорвал теплоход… Кавээн сам и спас этого типа вместе с Абрамычем, в первые часы нашей работы… Кавээн горячился и все пытался привлечь к рассказу Григория Абрамовича:

– Ты вспомни, Абрамыч! Что он бормотал, когда мы его пальцы от ножки стола отрывали? Он вцепился тогда мертвой хваткой!

Абрамыч пожимал плечами и говорил недоумевающе:

– Не помню… Пальцы мы ему чуть не пообломали, это помню. Крепко держался паренек…

– Да какой там паренек! – горячился Кавээн. – Ему по паспорту – сорок восемь… Он с виду только сопляк… И дохляк самый настоящий. Кожа да кости. А если его послушать…

И Кавээн сокрушенно покрутил головой.

– Саш, да ты давай поскорее к существу дела переходи, – не выдержал Григорий Абрамович. – Взялся, как говорится, за…

Но он тут же спохватился и оглянулся на меня. Я поняла, что он хотел сказать. Была такая, довольно пошлая, если воспринимать ее живописно, поговорка у нашего майора – «Взялся за грудь, говори что-нибудь». Смутился он, конечно, зря – мои уши привыкли за время общения со спасателями к ненормативной лексике любой смысловой интенсивности. Дело было в том, что у Абрамыча были свои собственные представления об общении со мной. Он ко мне относился как к женщине и как к дочери одновременно. Поэтому считал недопустимым для себя говорить пошлости в моем присутствии. И мне это всегда нравилось. Я даже больше уважала Абрамыча за эту его особенность. – Извини, Оленька, я хотел сказать – не тяни кота за хвост. Есть что сказать, – говори.

– Хорошо, хорошо… Я скажу. Но я тоже буду излагать это в виде картинки такой… Ну как там, в газете этой, что ты, Абрамыч, читал…

На Кавээна, видно, та газетная статья произвела большое впечатление. Настолько большое, что он и сам захотел попробовать… Мы все промолчали. А он, ободренный нашим молчанием и отсутствием шуточек в свой адрес, начал с тривиального плагиата.

– В ту ночь у Алексея Гмызы просто голова гудела от… от мыслей. С ним такое уже бывало. Он лежал на своей койке в каюте «Сергея Есенина». Это на третьей палубе слева по борту, помнишь, Абрамыч, где мы его нашли?.. Там и лежал. И в потолок смотрел. Потолок вдруг треснул у него на глазах. Алексей сразу же отвел взгляд. Глаза то есть опустил… Он-то уже знал, в чем дело. У него через взгляд энергия какая-то выливалась… И ломала все. Он и забеспокоился. Как бы не вышло чего. Ведь на воде все же, а он плавать не умеет. Ну так он мне сказал, я вот с ним только что разговаривал около гостиницы. Он – на палубу. Он всегда – как начинает из него энергия переть – на палубу выбегал и в воду смотрел. Ну, в воду ее спускал, что ли… Говорит, что иногда даже мертвые рыбы всплывали после этого. Ну, в смысле – которые сдохли от взгляда его. Вот, значит… Выбежал он. Время – ночь, сами знаете. Смотрит – не видит ничего. Туман. Он и испугался. «Откуда я знаю, – говорит, – что капитан в тумане умеет плавать? Я вот и при хорошей видимости не умею». Ну и начал вперед вглядываться, высматривать там хоть что-нибудь. Какие-то огоньки разглядел. Ну и присосался взглядом к этим огонькам… Я, кстати, думаю, что это поезд по мосту проходил в это время… «Смотрю, – говорит, – я вперед и вижу, как по моему взгляду поток энергии идет. Мощный такой. В руку толщиной. Или в ногу. Может быть, – говорит, – это и не теплоход поезд с моста столкнул, а я это сделал – своим взглядом…» А как же, спрашиваю я его, теплоход-то оказался совсем не там, где ему нужно было? «А это, – говорит, – свойство такое у энергии, которую мой взгляд излучает, – она материальные тела к себе притягивает. Вот теплоход и пошел по лучу моего взгляда, как по новому курсу. Это, – говорит, – просто я смотрел не туда, а то бы никакой катастрофы и не случилось». Если бы, то есть он знал, куда смотреть нужно…

Все слушали его молча. Мы с Игорьком откровенно улыбались. Григорий Абрамович сидел с серьезным видом. У них с Кавээном особые отношения. Абрамыч десять раз подумает, не оскорбит ли Кавээна его улыбка, даже если тот откровенную чушь несет, как вот сейчас… Мужская дружба, что поделаешь. Я Абрамычу иногда совершенно искренне сочувствую, вполне серьезно…

– А вот вы зря смеетесь, – обратил внимание на нас с Игорьком Кавээн. – Думаете, я тоже так ему сразу поверил… Не-е-ет… Я ему говорю, – мы в пивнушке с ним стояли, там, в двух шагах от гостиницы…

Кавээн тут же смущенно посмотрел на майора и замотал головой.

– Не, Абрамыч, пиво он пил, я только нюхал. Он пил, я курил…

Абрамыч криво усмехнулся.

– Я ему говорю, ну ты, это… покажи мне… То есть, как это взгляд твой… ну, работает, грубо говоря… Он уставился на соседа, который воблу грыз, смотрел на него минуты две. Тот ничего. Воблу погрыз, начал пиво пить. Потом этот псих-то мой, Алексей, говорит: пиво, мол, мешает. Надо на трезвую голову. Да и истощился я, говорит, пока поезд с моста спихивал. Килограммов, наверное, двадцать сбросил. Надо сначала энергии подкопить… А что? Ты ж видел, Абрамыч, какой он тощий!..

Тут мы с Игорьком не выдержали и откровенно расхохотались. Кавээн на нас надулся и пробормотал обиженно, отвернувшись в сторону:

– Что вы ржете-то? Умники! Вы докажите сначала, что этого не могло быть, так, как он говорит. А тогда ржать будете…

– А что тут доказывать, – сказал сквозь смех Игорек. – Ты же сам его назвал – псих! Смотри, еще заразился, наверное, от него!

– Это не заразное… – буркнул в ответ Кавээн.

– Я тоже так думал, – возразил Игорек уже без смеха, но все еще улыбаясь. – А вот послушал тебя сейчас…

– Ну а ты чего молчишь? – напустился на меня Кавээн. – Психи – это твоя специальность…

– Да нет, дядь Саш, ты не прав, – возразила я. – Психами психиатры занимаются, а я – психолог. Моя, как ты говоришь, специальность – нормальные люди, которые попали в трудное положение…

– А психи, – подхватил, по-своему интерпретировав мою мысль, язвительный Игорек, – это те, кто верит во всякие паранормальные явления, в потоки энергии толщиной с ногу, в треснувшие от взгляда потолки, в мертвых рыб и прочую чушь. Что тут доказывать-то. И так ясно, как под микроскопом…

– Мне эта версия тоже кажется, мягко говоря, нереальной, – подал голос Григорий Абрамович. – Но боюсь, она понравится многим другим… Я давно обратил внимание, что наиболее популярной всегда почему-то становится наиболее дикая версия…

И тут Григорий Абрамович меня удивил. Я… да мы все привыкли к осторожности и взвешенности его решений. Прежде чем что-то предпринять, Абрамыч сто раз подумает, что из этого выйдет и не будет ли иметь нежелательных последствий. А то, что он мне предложил, было продолжением той линии поведения, которая вызвала такое раздражение у ФСБ в лице полковника Краевского и неудовольствие начальства в лице генерала Кольцова.

Неожиданно не только для меня, но и для Игорька с Кавээном, Абрамыч повернулся ко мне, проникновенно посмотрел в глаза и сказал:

– Оленька… Мы не так давно работаем с тобой вместе, но у меня такое чувство, что знаю тебя уже много лет, ну, никак не меньше десятка. Я хорошо понимаю, что запрещать тебе думать над причинами происшедшей здесь катастрофы я не могу, – ты меня все равно не послушаешь.

Я смущенно пожала плечами, потому что он был абсолютно прав.

– Я не могу приказывать тебе, Оля, – продолжал Григорий Абрамович, – но прошу тебя все же учесть разницу в нашем с тобой возрасте и опыте и прислушаться к моему совету…

Я уже собиралась вздохнуть, приготовившись услышать от Абрамыча просьбу не соваться больше в эту проблему… Ну, например, ради моего же блага…

Но тут-то Абрамыч меня и удивил…

– Я советую тебе, Оленька, – сказал он, – самой посмотреть на этого психа, о котором рассказал сейчас Александр Васильевич… Мало того, сделать это не откладывая, прямо сейчас… Думаю, и ты, и мы все будем сожалеть, если ты этого не сделаешь…

Признаюсь, наш майор меня не только удивил, но и озадачил… Его совет был не только странным, он был совершенно для меня непонятным, поскольку сама я никакого желания разговаривать с тем ненормальным не имела… У него же очевидный бред.

Я еще раз пожала плечами, на этот раз – недоуменно, и встала, готовая сейчас же отправиться на розыски этого самого Алексея Гмызы в гостиницу «Волна». Кавээн вызвался проводить меня и помочь найти своего «героя». Мне кажется, на самом деле ему жутко интересно было послушать наш разговор…

От палаток до гостиницы было рукой подать, и буквально через несколько минут мы были уже на месте. Кавээн усадил меня на лавочку на набережной и вскоре привел человека, которого я издалека и впрямь приняла за подростка.

Он был… тщедушен. Вот, наверное, наиболее точное слово для характеристики его фигуры. Узкие подростковые опущенные плечи, плоская, совершенно не развитая грудная клетка, длинные, до колен худые руки и тонкие ноги, которые, казалось, начинали дрожать, когда он останавливался. Возраст выдавало его лицо – морщинистое, с неизменным озабоченно-испуганным выражением, очень неспокойными глазами и тонкими губами, которые постоянно подрагивали, складываясь на мгновение в кривую скептическую усмешку. Картину довершали непропорционально большие уши, которые розово просвечивали, когда позади него оказывался свет вечернего фонаря…

– Здравствуйте, Алексей, – сказала я сразу же, подозревая, что он очень зажат. – Александр Васильевич рассказал мне о вас, и я захотела с вами поговорить…

Он молчал.

– …потому что вы показались мне интересным человеком…

– Показался?.. – переспросил он неуверенно, но в то же время обиженно.

– Простите, Алексей… – спохватилась я. – Вы очень интересный человек.

– Я вас прощаю… – пробормотал он в ответ очень смущенно.

«Что за черт? – подумала я. – Судя по рассказу Кавээна, с ним он говорил достаточно свободно и оживленно. Что же сейчас он так зажался?..»

Я вопросительно посмотрела на Кавээна. То недоумевающе пожал плечами… Так. Вот вам первый факт для анализа. Разница в поведении. Она может быть вызвана только моим присутствием, остальные-то условия не изменились… Лично меня он не знает. Значит, это реакция на женщину вообще. Ну что ж, уже кое-что понятно…

Задача моя была достаточно сложной. Не прибегая ни к каким исследованиям, которые проводят только в условиях клинического стационара, быстро, буквально в пятнадцатиминутном разговоре сделать оценку его психического состояния и, если окажется возможным, поставить приблизительный диагноз…

Тот прием, что хотела использовать я, был не только достаточно эффективен для моей цели, но и весьма нагляден. Я же знала, что мне придется рассказывать о нашей беседе и своих наблюдениях Григорию Абрамовичу.

Итак, я выбрала метод, основанный на том, что скорость образного мышления намного выше логического. Если заставить человека отвечать быстро, не дав ему подумать, можно исследовать бессознательную реакцию его психики на заданные исследователем образы и по полученным ответам составить представление о состоянии этой психики… Очень, конечно схематично, но в целом верно.

– Вы любите играть, Алеша? – спросила я, учтя, конечно, и его смущение, и настороженный испуг после первых моих фраз.

Он кивнул головой. Он не мог преодолеть страха передо мной. Страх перед женщиной не говорит абсолютно ничего о состоянии психики человека, он присущ любому мужчине, вся разница только в степени его проявления… Очень мало мужчин, которым удается этот страх осознать и преодолеть… Если я хочу добиться чего-либо от него, я должна помочь ему преодолеть этот страх.

«Ну что ты, маленький, я же совсем не страшная, – подумала я. – Я хорошая, добрая…»

Вслух этого говорить было ни в коем случае нельзя, можно было его этим так оттолкнуть, что он ни шагу навстречу уже не смог бы сделать. Но испытать соответствующее этим словам чувство я должна была сама, чувства часто передаются мысленно и особенно восприимчивы к ним люди с неуравновешенной психикой…

Я осторожно положила свою ладонь на его колено, и он торопливо накрыл ее своими узкими ладошками и ласково погладил…

«Ну вот, малыш, – мелькнуло у меня в голове, – ты уже и не боишься меня… Молодец!»

Он явно почувствовал мое одобрение и посмотрел на меня доверчиво… Краем глаза я заметила, что Кавээн сидит с круглыми от изумления глазами. Только бы не ляпнул ничего, а то сразу контакт нарушит…

– Давай играть, Алешенька, – сказала я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно спокойнее и доброжелательнее. – Будешь играть со мной?

Он согласно кивнул. Теперь я должна успеть предложить нужную именно мне игру; если он придумает что-то раньше меня, я вряд ли сумею выбить это из его головы. Я торопливо сказала:

– В слова, Леша. Это очень интересная игра… Я говорю слово, а ты называешь мне первое, что придет тебе на ум…

Пожалуй, я слишком торопливо это сказала. Контакт чуть было не прервался. Он что было сил вцепился мне в левую руку, сделав больно, но я понимала, что нельзя даже морщиться… Потому что смотрел он на меня испуганно и неуверенно…

– У тебя все получится. Обязательно получится. Ты очень интересный человек… Тебя все любят… Мне с тобой хорошо…

Приговаривая все это, я поглаживала его руки своей правой рукой, и постепенно его мертвая хватка начала ослабевать, а взгляд успокаиваться. Я, честно говоря, чувствовала себя преступницей…

Дело в том, что я применяла к человеку, явно страдающему патологической неуверенностью, метод психоэмоциональной имитации, рассчитанный в принципе на здорового человека. Который выйдет из контакта без душевной травмы, а как быть потом с этим Алексеем, я, честно говоря, не знала… Но отступать теперь было поздно, раз уж начала, нужно было продолжать…

– Это простая игра. И очень интересная. Я – слово… Ты – слово. Потом снова: я – слово, ты – слово…

Он окончательно расслабился.

– Цветок, – сказала я.

– Венок… – ответил он, правда, пока не очень уверенно.

– Пчела, – продолжала я без остановки, чтобы не дать ему времени подумать.

– Укус… – ответил он уже гораздо быстрее и чуть увереннее.

«Ага! – подумала я. – Получается»

И мы начали обмениваться с ним словами в быстром темпе.

– Мед.

– Пчела…

«Интересная цепочка получается, – успевала я еще и подумать между своими вопросами. – А попробуем с другого конца…»

– Укус.

– Собака…

– Собака.

Он испуганно посмотрел на меня и отрицательно замотал головой. Я поспешно погладила его по руке и сказала успокаивающе:

– Не отвечай! Это совсем не обязательно. Если тебе не нравится слово, которое возникает в твоей голове, можешь промолчать… Так все делают…

– Хорошо, – сказал он.

И мы продолжили.

– Весна.

– Цветок…

– Венок.

– Крест…

– Ограда.

– Мама… – сказал он и тихо заплакал.

Поглаживая его по руке, я подождала, когда он успокоится, и мы продолжили.

– Птица.

– Выстрел…

– Вода.

– Беда…

«Стоп! – сказала я сама себе. – Из этого ряда задавать слова не имеет смысла, он только что пережил сильнейший стресс, связанный с семантическими полями «воды», «поезда» и «несчастья». Они у него сейчас неизбежно взаимосвязаны, но это ни о чем не говорит. Это как раз реакция, типичная для нормального человека. Мне сейчас нужно работать с нейтральным материалом…»

– Слово.

– Молитва…

«Однако! – подумала я. – К чему бы это?.. Ну-ка двинемся чуть дальше в эту сторону…»

– Икона.

– Лампада…

– Свеча.

– Покойник…

Я поняла, что дальше он скажет – «мама» и опять заплачет. Так, так… Хорошо… Один семантический тупик я уже выявила…

– Гора.

– Дыра…

– Рука.

– Пистолет…

– Выстрел.

– Покойник…

«Вот черт! – подумала я. – Опять я его в тот же угол загнала!»

– Чай.

– Мед…

«Мед – пчела – укус – собака, – продолжила я за него. – А потом – молчание. Но что же там дальше-то? Что же у нас может быть рядом с кусачей собакой?.. Конура? Намордник?»

– Цепь, – сообразила я.

– Нога…

«Странная ассоциация», – подумала я.

– Палка.

Он посмотрел на меня с откровенным ужасом и промолчал…

Кое-что у меня в голове уже сложилось. Пожалуй, достаточно. Осталось только проверить кое-какие выводы. Я быстро сформулировала особые, болевые для него психо-семантические точки. Сколь ни была я гуманна, а пройтись по ним придется.

– Женщина.

Он втянул голову в плечи, посмотрел на меня, словно ожидая удара, и вновь промолчал.

– Боль.

– Ремень… – ответил он.

– Отец.

Он резко вскочил со скамейки, и я еле удержала его за руку.

– Ну-ну-ну! Ты куда, Алеша? Здесь же, кроме меня и дяди Саши, нет никого… Успокойся… Мы просто играем. Ничего страшного.

Он дрожал, и я, признаюсь честно, не знала, что делать дальше. Он был все еще эмоционально зацеплен за меня, и я чувствовала, что окончание контакта принесет ему сильную боль. У меня, как говорится, рука не поднималась. Я же не хирург, в конце-то концов… Я гораздо ближе к терапевту по складу своего характера.

Контакт, однако, прервался вовсе не по моей инициативе. Совершенно неожиданно для меня перед нами оказался Эдик Морозов собственной персоной. Он был возмущен до последней степени. Я посмотрела на него недоумевающе и сразу же все вспомнила.

«Тридцать девятый столб. Девять вечера… А сейчас, наверное, уже около десяти…»

Дальше я подумать ничего не успела, потому что Морозов начал орать на всю набережную… Начинался самый безобразный скандал, который, между прочим, я сама же себе и организовала.

– Заключения? Да? Я научу тебя сейчас, как делать заключения! Да ты, кошелка деревенская, с кем шутить надумала? Я тебе…

Зря он так резко начал выражаться. Откуда Морозову знать, что у нашего Кавээна характер невыдержанный. Он молча встал с лавочки, сгреб Морозова в охапку и запустил его в ближайшие кусты, куда тот и влетел, громко при этом возмущаясь.

Из кустов он, конечно, уже не вернулся, а как-то растворился в пространстве. Не успела я порадоваться этому факту, как из тени ближайшей аллеи показались два милиционера и направились прямо к нам…

«Ну все! – решила я в панике. – Сейчас Кавээна заберут за мелкое хулиганство! А виновата фактически я! Вот черт! Что же теперь делать? Бежать? Просто идиотизм какой-то! Объяснять им? А что, собственно, тут объяснишь?»

Я уже рот открыла, приготовившись к долгим и бестолковым препираниям с милицией, которая, как всегда, будет тупо стоять на своем и не воспримет никаких аргументов… Но милиционеры не обратили внимания ни на меня, ни на Кавээна. Они спокойно, но как-то крадучись, подошли к нашей лавочке и спросили у нашего психа тоном, за которым не слышалось ничего хорошего для него:

– Гмыза?

Тот сжался и кивнул головой.

Я глазом моргнуть не успела, как ему надели наручники на правую руку, один из ментов пристегнул его к своей левой и, ни слова не говоря ни ему, ни нам, этого самого Алексея Гмызу повели в сторону гостиницы… У меня было ясное, отчетливое предчувствие, что больше я его никогда не увижу.

Мы с Кавээном только глазами его проводили. Что бы это значило?

Наше сообщение о том, что психа скорее всего арестовали, на Григория Абрамовича, как это ни странно, особого впечатления не произвело. Он только крякнул досадливо и заявил:

– Я так и знал!

Потом протер свою лысину платочком и спросил:

– Ну ты хотя бы поговорить с ним успела?

И получив мой утвердительный ответ, сказал еще одну странную фразу:

– Тогда – Бог с ним…

Я не успела ему ничего сказать о своих выводах, как запищал сигнал его сотового телефона. Абрамыч рассеянно ответил, но его глаза тут же удивленно округлились, и он сказал мне:

– Это тебя…

Я взяла трубку и сказала только «Алло!». Дальше мне пришлось слушать. Голос был наглым, а интонация – угрожающей.

– Возле «Сергея Есенина» больше не крутись. Ноги переломаем, – голос был хриплый, но мне показалось, что говорящий хрипит нарочно, чтобы настоящий свой голос исказить. – А если еще раз появишься около капитана Самойлова – и шею тоже…

И человек захохотал в трубку, словно сказал что-то очень смешное…

Вид у меня, наверное, был растерянный, потому что Абрамыч спросил осторожно:

– Что там, Оля?

– Мне впервые в жизни угрожают, – сказала я удивленно. – Все в том же духе – чтобы не совалась не в свое дело…

– Да-а-а! – протянул Григорий Абрамович. – Интересные дела…

И надолго задумался. Впрочем, я – тоже. Конечно, я не испугалась этих глупых угроз, но мне было очень неприятно. Я не могу назвать себя упрямой, скорее – наоборот, но когда мне ставят искусственные препятствия или что-то запрещают, меня это сильно раздражает…

Глава пятая

…Спасательные работы тем временем шли своим чередом, и наша группа принимала в них самое активное участие. Теплоход обследовали до последнего куска железа и отбуксировали на судоремонтный завод, где сварщики приступили к его уничтожению…

Нас перебросили на подъем вагонов. Там все еще работали водолазы, поскольку недостаточно было осмотреть только сами вагоны, люди выпрыгивали из них, пока вагоны падали с моста, пытались из них выбраться уже на дне реки, и некоторым это удалось. К сожалению, немногим. Большинство захлебнулось на полпути к поверхности. К месту катастрофы быстро начали стягиваться лодки рыбаков, стоящие около моста в ту ночь… Человек двадцать из вынырнувших рыбакам удалось выловить и откачать…

Часть снесло ниже по течению и они погибли без своевременно оказанной помощи… Среди пассажиров поезда уже насчитывалось сто девяносто семь погибших, но список продолжал расти с каждым часом спасательных работ.

Под воду нашу группу не пустили. Дело в том, что на вагонах работал ростовский отряд спасателей, который славился своими водолазами. Мы им конкуренции в смысле профессионализма составить не могли. На нашу долю досталась транспортировка на берег утонувших и убитых при падении поезда в реку…

Мрачная работенка, но мы мало думали об этом. Говорю, конечно, о себе, хотя уверена, что и остальные тарасовцы из нашей группы приняли работу с трупами как нечто необходимое и неизбежное. Спасателю нужно уметь делать все.

Кстати, от ростовцев я и услышала странную историю о том, что теплоход захватил маньяк-одиночка и специально направил его на мост в то время, когда по тому проходил поезд. Сплетня есть сплетня, я не придала ей большого значения, хотя все это слишком напоминало дяди Сашин рассказ о его психе…

Но когда после смены я поделилась этой сплетней с майором, тот меня просто огорошил. Он рассказал мне, что это вовсе и не сплетня. ФСБ официально распространило сегодня, всего несколько часов назад, пока мы тут работали, сообщение о поимке маньяка, организовавшего катастрофу. Даже имя его называлось – Алексей Гмыза. Ни слова о потоках энергии и притяжении материальных тел в версии ФСБ не было. Там была жестокость сумасшедшего, его чрезвычайно активные действия по захвату капитана и его помощника, злонамеренное изменение курса.

По версии ФСБ, этот сумасшедший Алексей Гмыза убил более трех сотен людей и еще пару сотен искалечил для своей якобы личной известности, поскольку хотел стать президентом России.

Стоило на секунду поверить в эту версию, и становилось просто жутко от того, что жизнь сотен людей зависит от поведения выжившего из ума человека и нет никакой возможности это предвидеть…

Григорий Абрамович посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– А ты найди, Оля, своего знакомого журналиста и расскажи ему об этом новоявленном террористе… Чтобы сомнений никаких не осталось. Не зря же ты с ним общалась…

«Позвольте, – подумала я, – что-то я не припоминаю, чтобы рассказывала Грегу о Фимке Шаблине… Откуда же он про него знает?..»

Но уточнить этот момент мне не удалось, поскольку тон, которым разговаривал со мной Григорий Абрамович, не позволял задавать никаких вопросов. Мало того, я ясно чувствовала, что это с его стороны не просьба, а приказ… Я поняла, что Грег мною как-то манипулирует… Хотя ни мотивов его, ни целей я не понимала…

Приказ есть приказ, пусть даже и не явный. Я отправилась его выполнять, нашла Фимку, и мы с ним за полчаса сочинили любопытнейшее интервью, в котором я поведала о своем разговоре с Алексеем Гмызой незадолго до его ареста, сообщила, что провела психологическое экспресс-обследование этого человека, и сформулировала свои выводы…

Конечно, съевший не одну заблудившуюся в газетных дебрях собаку, Фимка помог мне оформить выводы красочно и сенсационно. Он вообще на подобные штучки большой мастер. Недаром он только и делает, что охотится за сенсациями. За два дня это уже вторая, и обе, между прочим, добыты им с моей помощью… Теперь, наверное, он мой должник…

Суть сделанных мною выводов сводилась к следующему. Алексей Гмыза – действительно серьезно больной психически человек. Но все дело в природе его болезни. Он страдает неврозом навязчивого состояния. Болезнь сформировалась в раннем детском возрасте, когда физически плохо развитый ребенок подвергался побоям и унижениям сначала со стороны родителей, а затем, вероятно, – со стороны своих школьных товарищей… В результате у него сложились явно патологические реакции на все, что напоминает ему об источниках страданий.

Это я подтверждала цепочками образов, заимствованных мною из нашей с ним беседы.

Выглядело довольно убедительно, хоть и не совсем научно… Но я же не статью писала в «Журнал прикладной психологии» Академии наук, а интервью давала своему другу Фимке…

Защитный механизм, который существует у каждого человека независимо от его душевного здоровья, стремился восстановить равновесие в психике Алексея. Стоило ему расслабиться, например, в полусонном состоянии, как начинала действовать компенсационная функция бессознательной части психики. Испытывающий страдания от своей слабости, Алексей начинал казаться себе неким суперменом, человеком необыкновенных способностей и неограниченных возможностей. В настоящее время болезнь зашла настолько далеко, что сопровождается мощными образными и моторными галлюцинациями: трескаются потолки, всплывают мертвые рыбы, из его глаз исходит энергетический луч и тому подобные картины. Тут не только катастрофа теплохода покажется собственных рук делом – тут того и гляди начнешь уничтожать страны и континенты один за другим… В своем больном воображении, конечно.

Поведение Алексея сильно зависит от того, с кем он общается – с женщиной или с мужчиной. На любую женщину у него проецируется образ матери, причем «плохой матери» – жестокой, нелюбящей, подвергающей наказанию. Поэтому практически всех женщин Алексей Гмыза боится и шарахается от них. Однако практика общения показала, что, действуя активно, вполне возможно трансформировать этот образ в образ «хорошей матери», тяга к которому у Алексея сильна чрезвычайно. Если он преодолевает страх перед женщиной, он стремится компенсировать себе с ней то, чего недополучил в детстве… Материнскую любовь.

Совершенно иные мотивы поведения при общении с мужчиной. На мужчину образ отца полностью не переносится, только некоторая составляющая этого образа, достаточная для того, чтобы включить механизм конкуренции с отцом. Другими словами – мужчина, появляясь рядом, провоцирует Алексея на то, чтобы выдавать свои суперменские галлюцинации за события, происшедшие в реальности, – для того чтобы ощутить свою силу… Чтобы самому поверить, что он тоже существует на свете и имеет значение для мира, находящегося вокруг него. Разрушая в своих фантазиях этот мир, он стремится таким образом преодолеть свою исключенность из него и избавиться от ощущения социального небытия…

Социальная невостребованность – одна из причин того, что Алексей искренне считает именно себя виновником катастрофы…

Надо сказать, психология часто изъясняется сухим, скучным, совершенно безэмоциональным языком. И слава Богу! Иначе она стала бы слишком привлекательной для массового паломничества в психологи. Каждый считал бы себя специалистом, который вправе рассуждать о человеческой психике и психических болезнях, ставить диагнозы, назначать методы лечения и раздавать налево и направо ярлыки – «псих», «невротик», «истеричка», «шизофреник» и еще массу таких же терминов, которые почему-то в обыденной речи встречаются гораздо чаще, чем, скажем, в специальных журналах по психологии и психиатрии…

Конечно же, мы с Фимой постарались как можно убедительней обставить вывод – Алексей Гмыза живет в мире своих фантазий, реально он не представляет абсолютно никакой опасности. Наоборот, сам постоянно подвергается опасности, полностью уходя в мир своих грез. В такие моменты он просто не осознает, что с ним происходит. Он перестает двигаться, становится абсолютно пассивен и может не заметить любого действия, даже самого интенсивного, например, как его собьет автомобиль… Ему может представляться в этот момент, что он сам уничтожает этот автомобиль – сбрасывает его в пропасть или расплавляет своим взглядом… Жизнь таких людей без помощи и присмотра врачей и близких всегда заканчивается трагически… Впрочем, я сильно сомневаюсь, чтобы у Алексея Гмызы могли быть близкие люди…

Ефим, едва мы закончили составление текста интервью, помчался к телефону передавать его в «Известия» и в «Мир катастроф», с которыми он сотрудничал, а я вернулась к своим, чтобы доложить Григорию Абрамовичу, что его приказ-намек выполнен. Там меня ожидал сюрприз, который заставил забыть об Алексее Гмызе и о связанной с ним версии, тем более что на взгляд Абрамыча того, что мы с Фимой соорудили, вполне достаточно, чтобы эту версию уничтожить…

Майор сказал мне, что несмотря на то, что официально об этом нигде не сообщалось, практически каждый сейчас в Булгакове знает, что помощник капитана теплохода «Сергей Есенин» Васильев покончил жизнь самоубийством. Он якобы повесился в гостинице «Волна» – в номере, где его содержали под охраной, размотав бинты, которыми была зафиксирована его сломанная в двух местах рука, и соорудив из них петлю… Мы с Абрамычем даже и не обсуждали это. Я видела, что он абсолютно точно знает, что Васильева уже нет в живых, но в его самоубийство Абрамыч не верит. Он молчал, но скептически поджатые губы красноречиво свидетельствовали о том, что у него на уме… У меня же начало складываться ощущение, что в булгаковской катастрофе все происходит наоборот: вместо того, чтобы постепенно приходить к нормальному повседневному ритму, события продолжают интенсивно развиваться и становятся непредсказуемыми… Это было странно…

У меня была твердая уверенность, что помощник капитана не думал о самоубийстве. Умереть хотел не он, насколько я помню, а капитан. Тот прямо говорил об этом, когда мы его обнаружили в трюме… Васильев, наоборот, был активен и ломал голову над причиной катастрофы… Его очень интересовали какие-то вопросы, на которые он хотел получить ответы у капитана. Что же могло столь сильно повлиять на его крепкую, как мне показалось из недолгого с ним общения, психику, чтобы единственным выходом оказалось – уйти из жизни? Суицидальное состояние не наваливается так сразу и неожиданно. Мало того, не каждый тип психики способен серьезно воспринять такое настроение и воплотить его в реальность. Васильев, на мой взгляд, не мог серьезно относиться к мысли лишить себя жизни.

Это могло означать лишь одно – убийство… И необходимость для меня еще дальше «вкручиваться» в это «не мое дело», чтобы понять его тайные пружины… Что же за причина такая вызвала булгаковскую катастрофу, что и через двое суток после нее из-за этой причины продолжают умирать люди?.. Оставить этот вопрос без ответа я уже просто не могла…

Морозов, с которым я столь опрометчиво испортила отношения, – вот кто, без всякого сомнения, обладал обширной информацией обо всем, что связано с Васильевым и Самойловым… Воспользовавшись тем, что Григорий Абрамович практически предоставил мне полную самостоятельность, надеясь, и не без оснований, на мой здравый рассудок, осторожность и сдержанность, я решительно направилась в гостиницу «Волна» вместо того, чтобы вместе с Игорьком и Кавээном осматривать вагоны, которые сегодня должны были начать поднимать со дна реки…

Я не испытывала угрызений совести из-за того, что группа работает без меня, поскольку понимала, что меня как бы негласно делегировали на берег для того, чтобы я продолжила то, что началось как-то само собой, – наше неофициальное расследование причины булгаковской катастрофы… Мало того, я чувствовала, что в случае необходимости могу попросить у Грега дать мне в помощь Игорька или Кавээна и тот мне не откажет… Я знала, что это расследование важно не только для меня, но и для каждого члена нашей группы, в том числе нашего командира…

Не знаю, что меня в самый последний момент остановило… Я шла по коридору пятнадцатого этажа, довольная тем, что мне удалось беспрепятственно на него проникнуть и никто фактически не обращает на меня внимания, ни охрана, ни снующие по гостиничному коридору офицеры и штатские…

У двери номера, в котором, как я знала еще с прошлого раза, содержали капитана Самойлова, стоял один охранник, но и тот, как только я двинулась по коридору в его сторону, отошел к соседнему номеру и заговорил с другим охранником, совершенно потеряв из вида дверь охраняемого номера. Момент был чрезвычайно удобный, чтобы проскользнуть к капитану и задать ему интересующие меня вопросы…

Я прошла мимо охранника, но он так и не обратил на меня внимания… Я уже почти взялась за ручку двери, как что-то словно толкнуло меня вперед, дальше по коридору…

Так и не сделав попытки проникнуть в номер к капитану Самойлову, я быстро прошла до второго лифта и спустилась вниз…

«В чем дело? – думала я, пока лифт вез меня на первый этаж. – Почему я туда не вошла?.. Что меня остановило? Ведь я очень хотела туда попасть…»

Я начала копаться в памяти, пытаясь воскресить каждое мгновение своего пребывания на пятнадцатом этаже. Человек замечает очень многое неосознанно, каждую секунду его мозг воспринимает огромное количество информации, лишь ничтожная часть которой проникает в его сознание, остальное остается за порогом осознанного восприятия, но в памяти хранится. Это и есть одно из содержаний бессознательной части его психики. И вытащить оттуда эту информацию вполне возможно – например, путем сосредоточенного размышления, очень напряженной концентрации внимания… А иногда эта информация всплывает и сама, без всякого усилия со стороны человека – например, в сновидении…

Я настраивалась на свои ощущения, с которыми появилась на пятнадцатом этаже, и в памяти начали одна за другой возникать картины, которые мелькали только что перед моими глазами…

Длинный гостиничный коридор… В конце его – окно, в которое бьет яркий свет… Охранники, стоящие почти у каждой двери… Все как обычно… Проходящие по коридору люди…

В самом конце коридора – двое, стоящие лицом друг к другу и о чем-то разговаривающие. О чем, я, конечно, не слышала – очень далеко…

Я иду от лифта в сторону номера, в котором содержится капитан. Обращаю внимание, что охраны у номера практически нет…

Смотрю, много ли охранников у других номеров… Отмечаю, что охраны вообще стало вроде бы меньше… По двое не стоят уже ни у одной двери.

Я уже на полпути к своей цели…

Замечаю, что охранник капитана отходит к соседнему номеру и беспечно поворачивается спиной к объекту своего наблюдения…

Стоп! Что-то было еще… До этого момента было еще что-то, что сейчас проскочило опять мимо сознания неузнанным…

Я возвращаюсь к моменту, когда вышла из лифта и начинаю все сначала… Длинный гостиничный коридор… Окно… Охранники…

Вот! Ну конечно!

Едва я появилась на этаже, охранник, который стоял у номера капитана, очень быстро мельком на меня взглянул и тотчас же отвернулся… Слишком резко отвернулся, и это движение все же осталось мной зарегистрированным как нетипичное для нормального поведения… Охранник явно обратил на меня внимание, когда я вышла из лифта, а затем только сделал вид, что меня не видит…

Но было и еще что-то… Немного позже… Перед самой дверью номера, когда я уже, можно сказать, начала открывать дверь и лишь в самый последний момент отказалась от этого…

Те двое, что стояли в конце коридора. До них было метров пятнадцать, стояли они на фоне окна, и узнать их практически было невозможно… Но один из них в этот момент явно смотрел на меня. Боковым зрением я видела его фигуру, напрягшуюся, когда я подошла вплотную к номеру. Это была поза охотника, ждущего в засаде свою добычу…

Он ждал – открою ли я дверь! Его добычей должна была стать я!

Едва я это поняла, я узнала и людей, стоявших у окна. По фигурам узнала, по силуэтам… Длинный, разболтанный, с болтающимися, как на шарнирах, руками – это без всякого сомнения Морозов… Он на меня и смотрел, когда я подходила к капитанскому номеру…

А второй – худой, с высокомерно приподнятыми плечами и слишком прямой посадкой узкой головы – это скорее всего Краевский…

Это же была ловушка! Теперь я в этом нисколько не сомневалась… Им нужно было, чтобы я вошла к капитану. Я интуитивно почувствовала какую-то ненормальность в поведении окружающих, в самой атмосфере на пятнадцатом этаже, поэтому, наверное, и отказалась в самый последний момент от своего намерения, хотя и не отдавала себе отчета, почему…

Я вышла на первом этаже из лифта и направилась к оперативному корреспондентскому пункту в надежде разыскать Фимку и узнать у него, когда будет опубликовано интервью, которое мы с ним подготовили.

У дежурного координатора, симпатичной девушки лет двадцати, я без труда выяснила, что «Фимочка только что поднялся наверх, на пятнадцатый этаж…» Пронырливый любвеобильный Фима успел подружиться со всеми симпатичными девушками в гостинице, и все на его явно выраженную симпатию отвечали взаимностью…

Девушкам Фима всегда нравился, лишь со мной ему не повезло, просто, наверное, потому, что все мои мысли и чувства в момент нашего с ним знакомства были заняты другим мужчиной…

– Простите, девушка, но на пятнадцатый этаж нет доступа журналистам… – сказала я с некоторым сомнением…

– Вы, вероятно, плохо знаете Ефима, – ответила мне девушка самоуверенным тоном, уж она-то его знает («Долго ли знает, и, главное, надолго ли?..» – подумала я). – Он прорвется куда угодно… Вы что же, не слышали, что там случилось?..

Я посмотрела на нее с недоумением. Я только что оттуда и насколько поняла, там не случилось ничего…

– Три минуты назад капитану Самойлову вызвали «Скорую помощь»… Говорят, он при смерти… – добавила она шепотом…

Вот это номер! У меня появилось такое чувство, что я только что избежала смертельной опасности… Три минуты назад – то есть сразу после того, как я покинула пятнадцатый этаж… Это не может быть какой-то случайностью или совпадением…

Я присела на подоконник в холле на первом этаже и решила дождаться, когда сверху вернется Ефим. Я считаю, что знаю его все же лучше, чем любая другая из его сегодняшних знакомых, по крайней мере – здешних, булгаковских… И поэтому уверена, что ждать мне придется ровно столько, сколько занимает поездка на лифте с первого этажа на пятнадцатый и обратно.

Фима, конечно, парень пронырливый, спорить не буду, но есть у него и такая черта характера – ломиться в закрытую дверь, не имея ни малейшей надежды за нее проникнуть… Характерный пример – отношения со мной, которые он долго и упорно пытался построить именно так, как видел их сам в своем воображении. Нам потребовался не один год знакомства, прежде чем он отказался от попыток завязать со мной интимные отношения…

Ждала я шесть с половиной минут… Фима выскочил из лифта взъерошенный, как петух, который только что вырвался из когтей более сильного соперника.

– Не пустили, гады! – заявил он мне с досадой.

– А что случилось-то? – спросила я.

– У Самойлова сердечный приступ и – сразу кранты! – сообщил Фимка. – Что-то мне не верится в такие сердечные приступы. Только сегодня охрану удалось расспросить, ту, что утром сменилась. Говорят, ничего мужик себя чувствует. На вид вроде все в порядке с ним. Только иногда заговариваться начинает. И во сне кричит часто. Но на здоровье ни разу за все дни не пожаловался… А тут сразу – на тебе – сердечный приступ. Бывают такие приступы, ты мне скажи?

– Фим, я не врач, я психолог. Про сердечные приступы я мало что знаю… – ответила я.

Потом подумала и добавила:

– Хотя почему-то и мне не верится в этот сердечный приступ…

Глава шестая

Утро началось с неприятностей. А потом и весь день пошел как-то наперекосяк. Я давно обратила внимание – именно утром складывается какая-то атмосфера, в которой проходит затем весь день. Наверное, это имеют в виду, когда говорят – «встала не с той ноги».

Хотя ноги, конечно, здесь ни при чем. Атмосферу создают прежде всего люди. На этот раз постарался мой дружок Ефим. «Известия» в утреннем выпуске опубликовали его интервью со мной. Все написано очень убедительно, доходчиво, самые темные места ясны даже трехлетнему ребенку. Растолковать – это Фима умеет… От версии ФСБ о психе-террористе не осталось камня на камне…

Я только не понимала, почему вдруг стала предметом всеобщего внимания. Надо сказать, мало кто из спасательской братии знает меня в лицо. Из наших тарасовских волонтеров – человек двадцать, с которыми приходилось где-то работать, куда-то на сборы выезжать. Ну, человек пять ростовцев, с ними довелось года два назад в Африке работать, раскапывать засыпанный песчаным ураганом город в Эфиопии… Еще человек десять из тех, кто работал сейчас в Булгакове, были мне вроде слегка знакомы, кивали при встрече. А в целом – не могу сказать, чтобы я была известной личностью. Сейчас в Булгакове было никак не меньше полутора тысяч спасателей.

Но почему же пока я ходила к гостинице за газетой, чтобы показать потом своим, меня провожали глазами и откровенно разглядывали?.. Разве я похожа на какую-нибудь кинозвезду или топ-модель? Раньше я как-то этого не замечала…

Моя резко возросшая и совершенно необъяснимая популярность не столько волновала меня, сколько забавляла… Странно, конечно, но не скажу, чтобы это было очень уж для меня неприятно… Особенно когда практически все мужчины провожают тебя глазами… По какой бы они причине это ни делали, женское сердце не может хотя бы слегка не волноваться при этом…

Так, провожаемая взглядами, я впорхнула в палатку к Григорию Абрамовичу и застала там странную картину. Они все трое сидели молча и смотрели на меня. То есть я хочу сказать, что они не замолчали, когда я вошла, а сидели и раньше молча и смотрели на то место, где я и появилась, войдя в палатку. Игорек с Кавээном – по обе стороны от Грега, а Григорий Абрамович – посередине. И очки у него съехали на нос… Что было признаком очень дурного настроения…

Мне слова никто не сказал, когда появилась. Сидели, смотрели и молчали. Грег газету в руках комкал… Что случилось-то?..

– Вы что молчите? – спросила я подозрительно, поглядывая на них по очереди. – Интервью мое в сегодняшней газете читали?

– А ты сама-то читала? – совсем недружелюбно спросил Кавээн, который редко когда лез вперед, только в драке…

– Конечно, – сказала я и протянула Грегу «Известия»…

Он даже не посмотрел на «Известия», просто бросил их на пол, под стул.

– Нет, ты вот эту газету читала? – спросил Грег и протянул мне скомканный газетный лист…

В полном недоумении я начала расправлять газету. Первое, что мне бросилось в глаза – моя фотография на всю первую полосу. И заголовок аршинными буквами – «Психолог ведет расследование».

Я села прямо на пол, там, где стояла, перевернула листок и начала читать на второй полосе интервью… Боже! Что это был за текст!.. За каждой фразой вставала такая самоуверенная, ни секунды ни в чем не сомневающаяся, безапелляционная и беспардонная дамочка, что я пару раз даже на редакционную вводку смотрела – точно ли это обо мне идет речь? Нет, все правильно, писали именно обо мне – экстремальном психологе второй категории капитане МЧС Ольге Николаевой…

То есть все неправильно! Я никогда не говорила таких презрительных слов, даже если речь шла о ФСБ или местных властях… Я никогда не отзывалась пренебрежительно о тех, кто работает со мною рядом… Я никогда не говорила с таким цинизмом о людях, которые погибли при катастрофе…

«Ну, Фима! Если это твоя работа… – думала я, продолжая читать. – А кроме тебя это сделать было некому… Я тебе… Я тебе…»

Самые ужасные кары, одна страшнее другой, теснились у меня в голове…

«Я назначу тебе свидание, а вместо себя приглашу на него всех твоих здешних любовниц!»

Наказание показалось мне достаточно страшным для Фимки, и я немного успокоилась… Перевернула лист и снова посмотрела на фотографию…

Ну конечно, это Фимка – кто бы еще сумел найти мою фотографию – в спецкомбинезоне, перепачканную с ног до головы грязью, но с улыбкой до ушей. Я помню, почему я тогда улыбалась, в том узбекском селении, которое начисто снес с лица земли селевой поток после сильных дождей в горах. Я только что вытащила из грязи узбекского пацаненка лет восьми, и его удалось откачать. Я была рада, что спасла ему жизнь… В этот момент меня неожиданно и сфотографировали. Мне нравилась эта фотография, хотя я всегда испытывала некоторое смущение, когда на нее смотрела. Словно фотограф сумел уловить что-то очень личное, интимное… Одну такую фотографию я когда-то подарила Фимке с надписью: «Это моя работа!»

Можете представить мою ярость, когда я увидела эту надпись в газете на фоне фотографии, написанную моим же почерком… Как он посмел, свинья!.. Продажный журналист… Охотник за сенсациями, информационный шакал!.. Последние остатки совести потерял в этих своих «средствах массовой деградации»!..

Я, наконец, посмотрела, что же за газета так меня разрисовала – и мне все стало ясно. Ну конечно же, вторая из газет, с которыми Фимка сотрудничает постоянно, – «Мир катастроф». Понятно, почему я стала центром всеобщего внимания. Это же профессиональная газета спасателей, которую издает МЧС. Она появилась не очень давно, пока еще не успела себя дискредитировать (разве что сегодня, и то пока только в моих глазах) и пользуется среди спасателей огромной популярностью…

Честно говоря, я растерялась…

– Ребята! – сказала я. – Как же это? Я же не знала… Я хочу сказать, что не имею к этому отношения… Я ничего этого не говорила…

Игорек обиженно дулся, но в то же время смущенно прятал от меня глаза, Кавээн разглядывал мои форменные спасательские ботинки, а Григорий Абрамович глубоко вздохнул и сказал:

– Говорила, не говорила, теперь это уже не имеет особого значения… Что, опровержение давать будешь? Глупо… Подставил тебя твой дружок. Или его кто-то вместе с тобой подставил. А заодно – и нас всех… Оттого, что ты этого не говорила, никому из нас легче не будет. Тебе, между прочим, тоже…

Он еще раз вздохнул.

– Ты прочитай, прочитай до конца, очень интересные заявления ты там делаешь… Впрочем, дай-ка я сам прочитаю. Ребята еще раз послушают, удовольствие получат. Сомнительное, правда, удовольствие…

Он отобрал у меня газету, поправил очки и начал:

– А… Вот это место… «Я крайне возмущена бездействием федеральных властей, в частности ФСБ, которая, вместо того чтобы искать истинные причины катастрофы, кормит общественное мнение плохо приготовленной из патологических идиотов и психов неудобоваримой жвачкой, подсовывает заведомо ложные версии… Кому выгодно такое поведение эфэсбэшников, давно и прочно скомпрометировавших себя в глазах народов России? Только тем, кто на деле виноват в случившемся…»

Он ткнул пальцем в газету.

– А вот тоже перл, особенно по смыслу: «Я провожу собственное расследование причин катастрофы и клянусь, что ни один виновник ее не уйдет от расплаты…» Вот ведь! Сама себе и прокуратура, и Верховный суд… И в исполнение сама приводить будешь?

Абрамыч нагнулся ко мне и показал в газете еще одно место.

– А вот это что за прелесть, посмотри! «Не знаю, о чем думает и чем занимается государственная комиссия, уже несколько дней работающая в Булгакове, но толку от ее заседаний никакого… У меня, работающей в Булгакове в одиночку…» Слышали, мужики, в одиночку она работает! «…У меня, работающей в Булгакове в одиночку, объективных фактов собрано больше, чем у этой так называемой комиссии с ее армией следователей, оперативников, криминалистов и экспертов…» Ну! Суперменша, да и только!.. Ей с государственной комиссией поссориться захотелось! Она не иначе как голливудских фильмов насмотрелась!..

Абрамыч замолчал и снова скомкал газету.

– Ребята! – я чуть не плакала. – Меня же подставили! Я ничего этого не говорила! Чем хотите могу поклясться! Чтоб… Чтоб… Чтобы у меня друзей до конца жизни не было, если я вру!

Я посмотрела на Игорька. Тот молчал, опустив голову… На Кавээна. Тот отвернулся и разглядывал что-то на совершенно чистой и гладкой стенке палатки. Один Григорий Абрамович смотрел на меня. Не зло смотрел, не с обидой, не с раздражением… С грустью и сожалением…

«Не верят!» – подумала я и выбежала из палатки…

«Ну, Фимочка! Держись, дружочек! Я тебе сейчас устрою сенсацию! Ну держись, Фимочка!» – твердила я всю дорогу до гостиницы, готовая разорвать в клочья и Фиму, и вообще всех, кто встретится мне на пути…

Фимка стоял на ступеньках гостиничного крыльца и напряженно поглядывал по сторонам… Я рванулась в его сторону… Фимка меня увидел и… побежал от меня, прячась за редкими елками, росшими перед гостиницей. Это было так смешно, что я остановилась и пришла в себя. Ну и видок, наверное, у меня был, если Фима дал деру. Выразительный…

Я присела на нагретый солнцем гранитный парапет крыльца и закурила, руки у меня все еще дрожали… Пусть побегает между елок, пусть… Я как раз еще немного успокоюсь. Поговорить-то нам в любом случае нужно. Выяснить эту дурно пахнущую историю с интервью в «Мире катастроф»…

– Простите… Доктор Николаева? – услышала я за спиной старческий голос, явно перегруженный интеллигентскими интонациями. – У меня есть очень интересные факты для вашего расследования…

– Какого еще, к черту, расследования? – буркнула я раздраженно. – Я работаю спасателем. Я психолог, а не следователь…

– Я именно потому, что вы не следователь, и хочу обратиться к вам, со следователями, боюсь, разговор у меня не получится… – заявил дородный старик, голос которого явно не вязался с его фигурой. Представьте себе эдакого Алексея Николаевича Толстого с отпущенной на волю фигурой русского барина и голосом артиста Георгия Вицина, только очень и очень старого, дребезжащий такой голос… Это сочетание создавало какое-то бросающееся в глаза противоречие, одновременно привлекающее внимание и отталкивающее. В целом впечатление от его внешности складывалось очень неприятное.

– А что вам от меня нужно? – спросила я его все так же недружелюбно.

– Немного. Очень немного, любезнейшая, – проскрипел старичок. – Я хочу вручить вам идею, которая объясняет все произошедшее в Булгакове, и факты, которые ее подтверждают…

– А вы, собственно, кто? – перебила я его.

– Я, собственно, личность, можно сказать, уже известная, хотя и анонимно, – он посмотрел на меня выразительно и даже кокетливо, но я ничего не поняла и пожала плечами…

– Про меня совсем недавно писали в газете «Булгаковские вести», правда, фамилию мою не называли и писали, надо сказать, какой-то бред… Но вот прославили.

– Да кто вы, черт бы вас побрал, – рассердилась я, – не морочьте мне голову…

Старичок поджал губы и наконец представился.

– Бывший учитель физики, географии и истории новобулгаковской средней школы номер пять Семен Феофанович Смородинов.

– Какой-какой школы? – переспросила я. – Новобулгаковской?

– Ну вот вы наконец вспомнили! Да, да, я один из так называемых «внуков Разина», о которых досужие журналисты раструбили по всей стране. И, надо сказать, создали нашему маленькому кружку очень даже неплохую рекламу. Нам начали приходить письма, и с каждым днем – все больше и больше… И в некоторых письмах сообщают такие вещи о нашем губернаторе…

Старичок понизил голос до шепота и слегка ко мне склонился.

– …что я и рад бы не поверить, да верится, а как поверю, так страшно становится – за Россию и нас, кто в ней живет…

– И вы решили рассказать эти вещи мне, что ли? – все еще недоумевала я.

– Нет-нет, упаси Боже! Мне их и повторять-то страшно! Я и сам не люблю всякие неприятности, и вам их создавать не хочу… Я просто к слову… И ведь не только письма пишут! Вчера один бизнесмен из Москвы прислал тысячу рублей новыми деньгами, в конверт две бумажки по пятьсот вложены были… Как их только на почте не вытащили!.. Пишет, что вырос в Булгакове и очень хочет хоть чем-то помочь нашему благородному делу…

– Так! – не выдержала я. – Вот что, дорогой господин Смородинов… Или вы говорите, с чем пришли ко мне, или мы сейчас же прощаемся…

– Я хочу рассказать вам, почему произошла эта катастрофа на железнодорожном мосту… Вернее – под мостом… Ну, не важно где, главное – вы меня поняли, о какой катастрофе идет речь…

Нужно признаться, этим он меня заинтересовал. Конечно, я знала, что сейчас у многих в Булгакове голова болит от раздумий об этой катастрофе, но меня, наверное, зацепило еще и то, что он причастен к «внукам Разина»… А тут еще и версия у него собственная… Зануда он, конечно, размазывать любит, любуется собой, но ничего – потерплю немного ради дела…

Я оглянулась на елки, за которыми скрылся Фимка, и махнула ему рукой – иди, мол, сюда, на этот раз тебе повезло, ускользнул ты от справедливого и вполне заслуженного тобой возмездия… Ефим выполз из-за деревьев и осторожно начал приближаться…

– Ладно, рассказывайте, – сказала я, – но сначала давайте найдем место, где можно посидеть спокойно, не привлекая внимания. Я что-то слишком стала популярна в Булгакове…

– Фима, – крикнула я, поскольку Ефим еще не решался подойти ко мне близко – вспомнил, наверное, что я неплохо (на его дилетантский взгляд, у Кавээна совсем другое мнение по этому вопросу) владею кое-какими спецприемами рукопашного боя. – У тебя номер свободен? В гостинице?

Ефим сразу понял, что я отвлеклась от мысли о справедливой и немедленной мести и, подскочив, радостно закивал головой.

– Свободен! Конечно, свободен!.. Через… Через три минуты будет свободен! – протрещал Фимка и умчался, как я поняла, освобождать нам со старичком свой номер. Наверное, срочно эвакуировал из него свою очередную булгаковскую пассию…

Вернулся он минут через пять. Я представляю, какой переполох он поднял у себя в номере и что наплел! Но когда он проводил нас на четвертый этаж гостиницы, на котором размещались представители средств массовой информации, там было сравнительно чисто и я не заметила и следов пребывания женщины… Надо же! Ну Фимка и артист! Хотя какой он артист? Аферист противный!

Впустив нас в свой номер, он хотел было потихоньку ускользнуть и уже направился к двери, но я крикнула ему вслед:

– Останься! Ты мне нужен…

– Конечно, конечно! – затараторил он. – Мне тоже очень интересно будет послушать вашу беседу… Я пока кофе приготовлю. Будете кофе?

Старичок кивнул головой, а я махнула на Фимку рукой – отстань, мол. Он наконец понял и успокоился. Возился с растворимым кофе, но уже молча. И на том спасибо!

– Давайте вашу идею, – сказала я старичку-»разинскому внуку». – Только не расплывайтесь слишком мыслью по древу, нам с Ефимом необходимо еще обсудить кое-какие проблемы…

– Буду краток. И не только потому, что отзываюсь на вашу просьбу, сколько из пристрастия своего к классике русской литературы и следуя афористичному напутствию излюбленного мною Антона Павловича всем приступающим к изложению словесному…

– Простите, Семен… Семен Фофанович, – перебила я его. – Нельзя ли поменьше напыщенности, мы же с вами не в восемнадцатом веке. Для меня главное – точность изложения фактов, а ваши красоты слога, боюсь, только собьют меня с толку…

– Феофанович, любезнейшая, а не Фофанович, – поправил меня старичок, на которого, как я поняла, нисколько не подействовала моя просьба выражаться с меньшим пафосом. – Согласитесь, мне с таким отчеством трудно удержаться от возвышенного стиля, да признаться, с другим я и не в ладу… Уж не обессудьте, любезнейшая… Беды в красивых словах немного, а слуху вашему – приятно и устам моим – сладостно…

Я уже и не рада была, что вмешалась со своим замечанием, – извинениям и объяснениям его не видно было конца…

– А потом, и сам предмет моей повести таков, что предполагает некоторое уважение к самой мысли, в нем заключенной, ибо нет на свете ничего более достойного уважения, чем деяния природы, не зависящей от воли человека и его суетных дерзновений… Катастрофы происходили всегда и будут происходить вечно, независимо от нашего желания или нежелания… Кто, скажите мне, мог быть причиной извержения Везувия, стершего с лица благословенной Италии Помпеи и Геркуланум? Кто виноват в ташкентском землетрясении, до основания разрушившем старую узбекскую столицу? Господь Бог, скажете вы? Но чем узбеки так уж его прогневали? И почему именно они? И почему Аллах покарал их, а не таджиков или киргизов? Для Господа Бога каждая конкретная катастрофа – слишком избирательное действие. Бог тут абсолютно ни при чем…

«Что он несет? – подумала я. – На что я трачу свое время?»

– Я не расист и считаю, что все нации равны друг перед другом и перед лицом Создателя…

Пенсионер вдохновился собственным красноречием, бледное лицо его порозовело, в глазах появился какой-то нездоровый лихорадочный блеск.

– Все это, все несчастия происходят не по воле Божией, а по какому-то алгоритму, заложенному в основание физических законов. Скажите, любезнейшая, известно ли вам, что ускорение свободного падения есть величина постоянная? Или что скорость света – наибольшая из скоростей, которые могут иметь материальные тела? Это что же, – воля Божия? Нет! Это – природа!

Он поднял палец кверху и посмотрел на меня.

– Еще один великий Бог, на теле которого копошатся создания Божии… Не нам, не нам – слабым и немощным проникать своим слабым разумом в тайны этого Бога, в его намерения. Почему происходят катастрофы? А почему существует притяжение земное? Это свойство материи, скажете вы? И будете правы! Но и я буду настолько же прав, когда скажу, что катастрофы – такое же свойство самой материи, как протяженность и плотность… Это свойство прежде всего сложно организованной материи. Вы обратили внимание, как участились катастрофы с возникновением цивилизации? Могло ли быть железнодорожное крушение в каменном веке? Нет, скажете вы, и будете правы!..

…Я заметила, что этот бывший учитель широкого профиля обращается не только ко мне, – Фимка уже тоже включен им в число своих слушателей, хотя Фимка-то как раз и не особенно интересовался его бреднями.

– Тогда не было железных дорог, материя была проще, добротней и надежней, поскольку была произведением рук Божьих. А что такое железная дорога – произведение рук человеческих! Слабых, немощных и суетных! Вот и валятся один за другим колоссы на глиняных ногах, возведенные современной цивилизацией, чтобы удовлетворить тщеславие людское.

«Еще один псих! – вздохнула я про себя. – Везет мне на общение с ненормальными…»

– Я говорил уже, что нет случайностей в природе. Есть лишь необходимость материи изменить свою форму существования, когда нарушается некий баланс материальных форм. Это как дождь – накапливается в туче избыточное содержание водяных паров – происходит конденсация и идет дождь. И здесь то же самое – только не дождь идет, а происходит землетрясение, наводнение, самолет падает, мост рушится, завод взрывается, а человек умирает… Смирись, гордый человек! Ибо посягнул ты желанием жизни на мощь и волю природы!..

«Нет, он не псих, – решила я. – Он похуже любого психа будет…»

– Достаточно, – сказала я. – Мне в целом понятна ваша идея, хотя и не могу сказать, что она мне близка, любезнейший!

Последнее слово против моей воли сорвалось у меня с языка, и я разозлилась.

Он поглядел на меня и продолжил:

– Моя теория катастроф объективна и не нуждается ни в каких доказательствах, потому что ее нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Она лишь подтверждается всей историей человечества и историей Земли, когда материя существовала еще без человека. Но об этом времени у нас не осталось, к сожалению, документальных свидетельств. Поэтому довольствуемся тем, что для нас сохранили люди… Я проанализировал более восьмидесяти тысяч различных катастроф – маленьких и больших, зарегистрированных в истории человечества. Наш кружок три года работал над этой темой… Да вот вам доказательство – сегодняшняя катастрофа в Булгакове. Само провидение посылает мне весточку, что теория моя верна… Я рассчитал, что каждая катастрофа относится к своему разряду по количеству преобразованной во время ее материальной формы – разрушенных сооружений, умерших людей, сожженных деревьев или посевов. Наша булгаковская, кстати говоря, – довольно мелка с этой точки зрения. Вот если бы теплоход взорвался, у моста обрушились три пролета, а не один, а вагонов в Волгу упало вдвое больше, тогда она заняла бы тысяча четыреста восемьдесят второе место в своде катастроф, составленном моими учениками под моим руководством… Сразу после знаменитой катастрофы в Детройте, когда загоревшийся в воздухе самолет врезался в небоскреб и взорвался… Но дело даже не в этом. Самое поразительное, что я могу с точностью до нескольких недель предсказать время, когда случится следующая катастрофа, и ее масштаб, то есть примерный объем материи, которая будет в результате ее преобразована в какую-то другую форму… Булгаковская катастрофа этим рассчетам полностью соответствует…

Он продолжал еще говорить, а меня охватила какая-то тоска… Любое его слово было наполнено безнадежностью и унынием. Он-то сам говорил экспрессивно, но тем большая апатия охватывала меня от звуков самого его голоса. По мне просто разливалось ощущение тревоги, мозг сверлила мысль о случайности, ненужности и нестабильности самой жизни в принципе.

«Неизбежность и безысходность, – подумала я. – Ничего другого эта его теория не рождает. Он рисует передо мной картину закономерной трагедии, вписывающейся в длинный ряд катастроф и катаклизмов, и хочет, чтобы я поверила в реальность этой картины…»

Нет, конечно, я не верила ни одному его слову, его версия катастрофы, если можно так выразиться, была для меня абсолютно неправдоподобной. И она мне очень не нравится, поскольку разрушить ее можно только на том же самом материале, на котором он пытается ее доказывать, – на статистике катастроф…

Версия аргументирована статистически, и это самая сильная аргументация из всех возможных для этой версии. Потому что для того, чтобы разрушить эту аргументацию, нужно найти в ней ошибку, а для этого перепроверить все факты, на которые автор опирается… Что он там сказал? Восемьдесят тысяч фактов? Не слабо. Он своим ребятишкам-школьникам три года этой мурой головы забивал. Да тут для порядочного института – год работы… А другой путь возможен только один – найти настоящую причину.

Но мне очень не хочется, чтобы эта версия была обнародована. Я знаю, какое это горе – смерть близкого человека. Каково будет читать эту человеконенавистническую галиматью тем, у кого погибли на теплоходе или в поезде мужья, сыновья, жены, дочери, родители, любимые люди? Их психика сейчас и так искалечена несчастьем. Я просто не могу допустить как психолог, чтобы их подвергли такому испытанию – сообщили им, что смерть их близких закономерна и необходима, для того…

А черт ее знает, для чего… Ни для чего она не необходима!

– Извините, – сказала я этому мухомору, – сейчас мой коллега принесет фотоаппарат из соседнего номера и сделает снимок для газеты… С вашими рассуждениями надо познакомить как можно больше людей – читателей не только местных газет, но и центральных…

Старичок засмущался, а Фимка посмотрел на меня как на идиотку. Конечно, он вовсе не собирался писать ни о старичке, ни о его теории. По другим, правда, соображениям, – она не показалась ему слишком сенсационной… Но я повернулась к старичку затылком и сделала Фимке глазами – выйди из номера, будто и правда за фотоаппаратом…

Фимка поднялся и пошел к двери, и когда уже был наполовину в коридоре, я вдруг вскочила со стула и воскликнула:

– Ох, извините великодушно, Семен Феофанович! Забыла ему сказать, чтобы он взял цветную пленку… Я сейчас.

И выскользнула вслед за Ефимом. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене и смотрел на меня сочувственно.

– Вот уж никогда не думал, что старческий маразм так заразен, – съязвил он. – Я-то считал, что это возрастное…

– А ну-ка заткнись, щенок! – разозлилась я и сама удивилась, что так запросто назвала его «щенком», он же всего на полгода моложе меня, но мне казалось иногда, что я старше его лет на десять… – Ты мне еще так и не объяснил, как это идиотское интервью могло оказаться в редакции «Мира катастроф».

– Оленька! – сразу засуетился Фимка, проглотив «щенка» как нечто само собой разумеющееся. – Но я же здесь совершенно ни при чем. Я отослал тот же самый текст, что и в «Известия», единственное, в чем я перед тобой виноват, – сказал им, где найти твою фотографию. Она у меня на работе в столе лежала…

– В столе! – ужаснулась я совершенно искренне. – Никогда в жизни больше не подарю тебе ни одной своей фотографии…

– Чтобы не украл никто! – сморозил явную глупость Фимка и аж покраснел, когда понял, что врет слишком неуклюже…

– Молчи и вспоминай быстро, – решила я все же вернуть Фимку ближе к делу, – кто из твоих здешних симпатичных знакомых имеет какое-нибудь отношение к булгаковской медицине…

– Зачем тебе? – пробормотал Фимка.

– Вспомнил? – спросила я зловеще.

– Катенька! – тут же ответил Фимка. – Конечно, Катенька!

– Кто она?

– Она? – запнулся Фимка. – Она – администратор гостиницы…

– Я похожа на идиотку? – спросила я его еще более зловеще.

– Не-е-ет! – затряс он головой. – Но у нее же муж – главный врач портовой поликлиники. Ты объясни, что тебе нужно-то… Я все организую…

– Вот что, Фимочка, – сказала я тоном, не имеющим ничего общего с дипломатией. – Или ты напрягаешь всю свою извращенную фантазию и ровно через пятнадцать минут эта поганка из твоего номера отправляется в психлечебницу, где его держат неделю, или я звоню в Москву и интересуюсь в редакции «Мира катастроф», ставят ли они автора в известность об изменениях в его материале, который идет в номер… Ты меня понял?

– Ну уж сразу им звонить собралась… – завозмущался Фимка. – Да никогда ни о чем они не ставят… Ладно. Психушка – это не проблема, это мы сообразим… А в редакцию звонить никакого смысла нет. Конечно, они скажут тебе, что автора в любом случае предупреждают и спрашивают его согласия на правку или переделку материала, но ведь на самом деле они этого никогда не делают… И все, что я могу – либо уволиться, либо подать на них в суд и опять-таки уволиться. Выбор элементарный: не нравится – не печатайся…

– Вот я бы и не печаталась, – сказала я Фимке и вернулась к старичку, судьба которого на ближайшую неделю была только что решена в коридоре перед дверью Фимкиного номера…

Еще минут двадцать я терпела назойливого популяризатора «теории катастроф», выслушивая его аргументы и подливая ему кофе. Наконец в номер заглянул Фимка и жестом вызвал меня в коридор. Я еще раз извинилась и за дверью к своему удовлетворению обнаружила двух дюжих санитаров и врача – женщину в очках с абсолютно непроницаемым лицом, на котором застыла маска официальной, но совершенно неестественной доброжелательности.

Я поняла, что делать мне тут больше нечего. Фима исполнил мою просьбу, и я не сомневалась, что старичка никто, кроме лечащего врача булгаковской психбольницы, не увидит как минимум неделю… Вот и хорошо. В конце концов его интеллектуальный бред можно рассматривать как умственное расстройство…

Мне очень не хотелось возвращаться к своим в палаточный лагерь, я чувствовала вину перед ними, хотя и не могла бы четко сформулировать, в чем я виновата… В холле гостиницы толпился народ – журналисты, офицеры, кое-кто из знакомых спасателей-волонтеров. Я поняла, что сейчас произойдет какое-то событие, которое касается всех этих людей. А значит, и меня.

Событие оказалось долгожданным и, как это обычно бывает в таких случаях, неожиданным. Государственная комиссия решила обнародовать свои предварительные выводы. Это сообщение вызвало в гостинице переполох, охрана выставила из вестибюля всех, у кого не было официального приглашения на брифинг, в том числе и меня. Я не особенно расстроилась, все равно эта информация сейчас разнесется по всему городу со скоростью света. И максимум минут через десять я все узнаю.

Десять минут пролетели незаметно за двумя сигаретами… После окончания брифинга даже спрашивать ничего не нужно было. Информация просто витала в воздухе и лезла в уши сама – до того часто ее повторяли на разные лады, пока она не приобрела более четких очертаний.

Комиссия решила, что во всем виноваты капитан и его помощник. Анализы показали, что у них были обнаружены следы алкоголя и наркотиков, которые они принимали незадолго до катастрофы. Таким образом, в момент трагедии и капитан, и его помощник находились в состоянии алкогольного и наркотического воздействия… Остальное все звучало тривиально…

Настроение мое упало, хотя и до того не слишком было хорошим. Мне сразу стало ясно, что эта версия готовилась заранее, просто не хотели ее объявлять, подготавливали почву для ее укоренения.

Глава седьмая

…Неприятности если уж начинаются, то идут косяком. Как рыба на нерест. Только успевай сачком подхватывать и вытаскивать на берег.

Я никогда еще не видела Григория Абрамовича таким грустным. Если бы я видела его впервые и совсем не знала, то, ей-Богу, решила бы, что у него глаза на мокром месте…

Ничего, кстати, нет в этом обидного или унизительного для него. Это самая обычная эмоциональная реакция типичной мужской психики. Мужчины часто обижаются, обижаются до слез… Настоящий сильный мужчина никогда не заплачет от боли, унижения, страха, от своей беспомощности – только от обиды… Это может быть обида на судьбу, например, которая одержала над ним верх. Или на самого себя – за то, что не сумел чего-нибудь, ошибся где-то… Реже обижаются на кого-то другого, совсем уже редко – на женщин…

Трудно сказать, на кого был обижен Григорий Абрамович, но когда он принес это печальное известие, обида ясно читалась на его лице…

– Говорить буду мало, потому что говорить не хочу, – заявил он нам. – И слушать ничего не хочу, поэтому вы тоже постарайтесь покороче. Конечно, я мог бы и вовсе молча отдать вам этот приказ, и думайте обо мне, что хотите. Но я приверженец демократии, пусть это и не вяжется с единоначалием, на котором построена наша структура. Может быть, именно поэтому я и хожу до сих пор в майорах, когда друзья, которые начинали со мной, давно уже генералы… Скажу одно – я об этом приказе узнал десять минут назад, никого ни о чем подобном я не просил и даже не предполагал до последнего момента, что такой приказ возможен… На, Игорь, прочитай…

Он сунул Игорьку какую-то бумажку и сел на спальник в сторонку, предоставив нам самим знакомиться с новостями и переваривать их.

– «Командиру ФГС-1 майору Воротникову, – прочитал Игорек. – Ваш рапорт о действиях группы рассмотрен. Учитывая оперативную обстановку на месте работ, а также вашу личную просьбу, приказываю. Прекратить участие группы в спасательных работах в Булгакове. Группе немедленно покинуть район работ. Место дислокации – Тарасов до дальнейших указаний. Стандартный отчет сдать в установленные уставом сроки. Начальник координационного штаба спецподразделений МЧС полковник Долматов».

– Недолго мучилась старушка в бандита опытных руках… – прокомментировал приказ Кавээн в близком ему народном стиле.

– Оставь свои дурацкие прибаутки, Кавээн, – набросился на него Игорь. – Какая, к черту, старушка? Нас выгоняют отсюда поганой метлой, понимаешь ты это, дурья голова? Мы им не нужны… Нас гонят… в шею. Нас – просто пинком под зад!..

– Ты сам не горячись, Игорек, – одернула я его. – Во-первых, такой формулировки в приказе нет, ее вносишь ты сам. А во-вторых, Григорий Абрамович предложил нам подумать, если я правильно его поняла, выполнять этот приказ или нет…

Краем глаза я следила за Грегом и заметила, как он поднял голову в ответ на мои слова. Похоже, я правильно уловила его состояние. Иногда группа может оставаться без командира и действовать самостоятельно, если это, конечно, та группа, которую воспитывал столько лет Григорий Абрамович Воротников, майор войск МЧС…

Игорь закрыл рот и уставился на меня своими голубыми и по-детски удивленными глазами. Кавээн хлопнул себя по лбу и воскликнул весьма обрадованно:

– А я-то думаю, что делать?! Молодец, Ольга! Правильно сказала. Приказ кто получил? Абрамыч! Вот пусть он его и выполняет!

– Нет, нет, ребята! – перебила я его. – Мы не должны с ним ссориться. Ты, дядя Саша, предлагаешь фактически отказаться от выполнения приказа и поставить об этом командира в известность. Сразу тебе скажу – тогда бери ручку, листок бумаги и пиши рапорт на увольнение… Уволен будешь без всяких проволочек.

– Так-так-так, Оленька! – торопливо сказал Игорек, потирая даже руки от нетерпения. – Я, кажется, знаю, что нужно делать…

– Нет, Игорь! – сказала я. – Предлагаю каждому из нас подумать не меньше тридцати секунд и сказать четко и совершенно осознанно – считает ли он нужным продолжить расследование причин катастрофы, которая здесь произошла…

И мы все замолчали… Мне думать было, собственно говоря, незачем. Я заранее знала, что никуда отсюда не уеду, пока не выясню все до конца… Догадывалась я и о том, какое решение мы в конце концов примем, но я очень хотела, чтобы Игорь с Кавээном сами пришли к этому, без какого-либо давления с моей стороны…

Секунды тянулись очень долго… Стрелка еле ползла по циферблату под моим взглядом…

– Остаемся! – нарушил молчание Кавээн.

– Согласен! – следом за ним заявил Игорек.

– Остаемся, – кивнула я и посмотрела на Григория Абрамовича.

Он улыбнулся, хотя улыбка у него вышла грустной…

– Решено, ребята, – сказал он. – А я полечу в Тарасов, грехи наши с вами отмаливать… Рад бы с вами остаться, но кому-то из нас нужно видимость создавать, что группа в Тарасове отчет пишет… Не пойму только, откуда этот приказ на нашу голову свалился… Дело в том, что я ни о чем командование не просил – ни чтобы отозвали нас, ни чтобы расследование нам поручили. Рапорт послал самый обычный – как того устав требует после получения устного взыскания от руководителя спасательных работ… А там ерунда какая-то написана – «…учитывая вашу личную просьбу…» Как будто я на пенсию попросился…

«Вот чего он боится! – поняла я наконец, отчего Григорий Абрамович такой грустный. – На пенсию ведь его могут запросто отправить, возраст у Абрамыча подходящий, а стаж спасательских работ вдвое-втрое больше, чем нужно для досрочной пенсии… достаточно чуть оступиться – и вылетишь сразу же. А тут такой приказ – поневоле загрустишь…»

– Мне тоже приказ показался странным, – поддержала я Грега. – Мало того, есть у меня подозрение, что не обошлось здесь без козней ФСБ. Сначала генерал Кольцов, теперь штаб… С какой стати они именно к нам привязались? Мы проявили слишком большой интерес к истинной причине трагедии? Есть у меня предположения, что смерти Самойлова и Васильева не случайны… Правда, это больше к интуиции пока относится, доказательств нет никаких… Но я не уеду, пока не докопаюсь до истины… А это сильно кому-то не нравится. Поэтому нас и пытаются отсюда удалить…

– Да какой там пытаются! – перебил меня Кавээн. – Приказ прислали! Считай – удалили как группу…

– Не прав ты, Саша… – возразил Григорий Абрамович. – Как с группой с вами ничего сделать нельзя. Для командования «группа» – понятие количественное. А для вас? Когда ты произносишь про себя слово «группа», что в твоей голове возникает прежде всего? Цифра четыре? Или все же что-то другое?

– Рожи ваши возникают! – ухмыльнулся Кавээн.

– Вот и получается, что не все в группе командованию подчиняется, генералам там всяким и начальникам штабов. Есть у нас что-то еще, о чем они скорее всего и не знают. Верно?

Мы все трое смотрели на него, улыбаясь. Не-е-ет, мы своего командира не променяли бы ни на какого другого командира на свете…

– Оставайтесь, ребята… И будьте уверены, что я с вами… На мою помощь всегда можете рассчитывать. Держите меня в курсе дела…

Проводив Григория Абрамовича на самолет, мы втроем потихоньку смотались из аэропорта. Уходили по одному, я оставалась последней, и мне было очень грустно из-за того, что мы вынуждены прятаться неизвестно от кого. У меня было стойкое ощущение чужого взгляда на моем затылке, на спине, но ничего похожего на слежку я пока не замечала. Если за нами кто-то следил, карты мы свои раскрыли, когда Григорий Абрамович в полном одиночестве пошел к самолету и рядом с ним не было ни Игорька, ни Кавээна, ни меня. С этого момента мы перешли как бы на нелегальное положение. А расследование стало в полном смысле слова тайным…

Мы договорились встретиться через час после отлета самолета в одном из тихих открытых кафе, которое я давно уже присмотрела для этой цели. В вечерних сумерках под густыми липами очень трудно было разглядеть человека, сидящего за столиком. А подслушивать разговор было бы и вовсе невозможно, соседние столики можно было легко контролировать, а все остальное пространство хорошо просматривалось. Таким образом, любой человек, попытавшийся подслушать наш разговор, тут же оказался бы нами замечен.

Когда я добралась до места встречи, Игорек с Кавээном уже сидели за столиком и пили «Балтику» четвертый номер. Одна бутылка стояла отдельно и явно предназначалась для меня…

– Ну что, конспираторы, – спросила я, усевшись рядом с ними и отхлебнув пива из бутылки, – с чего начнем нашу игру в казаки-разбойники? Надеюсь, нового командира выбирать не будем?

– А зачем нам новый командир? – искренне удивился моей шутке Игорек. – У нас и старый пока еще в отставку не вышел…

– Тогда так, – предложила я. – Нас трое. Каждый высказывает свое мнение, а затем голосуем – чья идея лучше. Пойдет?

– Пойдет, – отозвался Кавээн.

– Начинай ты, – предложил мне Игорь.

«Как бы не так! – подумала я про себя. – Начинай! Все равно вы сделаете то, что предложу я. А я вас сначала послушать хочу…»

– Предлагаю: пойти сейчас в номер Ефима Шаблина в гостинице «Волна», – сказала я вслух, – и завалиться спать. Утро вечера мудренее…

Игорек с Кавээном посмотрели на меня снисходительно, но с явным сожалением.

«Молодцы! – подумала я. – Что ж, давайте ваши идеи…»

– Да-а, рановато у нас людям капитанов дают, – проворчал Игорек. – Такую идею я только от желторотого лейтенантика ожидал бы услышать… Ты, Оленька, в шахматы играть умеешь?

Он уставился на меня, но ответить не дал.

– Можешь не отвечать – сам знаю… Умеешь. И даже у меня иногда выигрываешь… Так чего ты нам головы морочишь? Сама же прекрасно понимаешь, что сейчас нужны только активные действия, только движение, если мы не хотим, чтобы противник подготовился и понаставил нам ловушек под каждую ногу… Ты нам мозги не пудри. Не хочешь говорить – не надо. Нас послушай. Мы плохого не предложим, правда, дядь Сань?

– Ты, Игорек, к ней не цепляйся, все равно толку в этом никакого… Лучше сам говори, если есть, что сказать. Я, например, предлагаю порасспросить кое-кого из знакомых спасателей – тех, кто первым на место попал: что они тут увидели и что люди говорили вокруг… Вдруг кто чего вспомнит!.. Гарантии успеха нет, но может быть, на что-то набредем…

– Нет, погоди! – перебил его Игорек. – У меня идея, как мне кажется, получше, хоть и посложнее для исполнения… Я предлагаю установить слежку! И знаете, за кем? За полковником Краевским! Уж он-то точно по той информации топчется, которая и нас интересует…

– Можно мне голос подать? – перебила теперь я Игорька. – Прежде чем свою идею высказать, хочу ваши оценить. Дядя Саша предложил своих расспросить. Это несложно, но и малоперспективно. Если бы кто-то видел что-нибудь сверхнеобычное на месте катастрофы, давно бы все уже об этом знали. И мы в том числе. Вам хорошо известно, с какой скоростью слухи по палаточному лагерю распространяются… Ничего нового мы так не узнаем… Я поджала губы, посмотрела на Кавээна и развела руками. Тот усмехнулся и покачал головой.

– Теперь твоя идея, Игорек, – повернулась я к насторожившемуся Игорю. – С точки зрения информационной перспективности – отличная идея, лучше не придумаешь. Проследить за противником, перехватить у него всю информацию, которую он получит… Только непонятно, как это осуществить… Ты, дядь Саш, следил когда-нибудь за полковниками из ФСБ, а?

Кавээн опять усмехнулся и покачал головой.

– А ты, Игорек, следил? Технологию этого дела хорошо знаешь?

– Ну-у… – промычал Игорек. – Я думал…

– Прости, Игорек, что перебиваю, – сказала я, – но ты, кажется, еще не думал над этим… И поэтому вряд ли ответишь, где мы возьмем автомобиль, чтобы следить за Краевским, когда он разъезжает на казенном «БМВ»? А как быть с его охраной? И технических средств у тебя никаких… Ты за кем собрался следить? За Краевским или за охранниками его?

– Ну, разошлась! – пробурчал недовольно Игорек. – Сама-то ты ничего еще умного не предложила, насколько я помню…

– А мне кажется – это именно я предложила вместе подумать, что мы сейчас, кстати, и делаем… И вообще, хватит мериться силами, мы не на ринге.

Игорек поджал губы. Обиделся. Ну как ребенок, черт бы его побрал!..

– Повторю то, что уже сказала: идея проследить за Краевским мне очень понравилась. Единственный ее минус в том, что она неосуществима. Учитывая это, предлагаю другую идею… Следить будем за Эдиком Морозовым. Аргументы следующие. Он с Краевским явно связан и связан тесно. До сих пор помню, с каким напряжением смотрел он на меня, когда я шла к капитану Самойлову перед его смертью… Он работает в системе ФСБ, это я сама видела в его удостоверении… Он, наконец, как мне кажется, полный лопух во всем, что касается конспирации, и, следя за ним, мы не столкнемся и с половиной тех трудностей, о которых я уже говорила… А разработка контактов Морозова может оказаться очень и очень информативной…

Я посмотрела на своих соратников по очереди и спросила:

– Ну как? Убедила?

И они так же поочередно кивнули головами в знак согласия…

– Этим будем заниматься я и Игорек. С Кавээном Морозов уже сталкивался и приятного для себя впечатления об этом, думаю, не вынес… Игорька он совсем не знает – значит, Игорь и будет вести скрытое наблюдение. Мной Эдик активно интересуется – я попытаюсь на этом сыграть и по его реакции понять его намерения…

– А я? – спросил Кавээн несколько обиженно. – Мне-то что делать?

– А ты, дядя Саша… – немного смутилась я, поскольку мне не хотелось раньше времени делиться со своими соратниками всеми своими подозрениями и соображениями, – ты выполнишь мою просьбу, если я не стану пока объяснять, зачем это нужно сделать?

– Ну-у… – пробасил Кавээн. – Все равно я не у дел оказался…

– Да не обижайся, дядь Саш, – улыбнулась я, – у дел! Еще как у дел! И просьба моя не такая уж и легкая. Выясни, пожалуйста, все, что можно, о семьях капитана Самойлова и его помощника Васильева… Как это сделать – не знаю, не думала над этим…

Кавээн почесал в затылке. Тоже улыбнулся. Покачал головой.

– Вот ведь – в сыщики записался на старости лет… Ладно, выясню…

Мы договорились о следующей встрече и разошлись в разные стороны, поскольку каждый должен был работать в одиночку и не вступать в контакты друг с другом без особой необходимости…

Мне хотелось, чтобы все у нас получилось. Потому что мне очень нравились люди, с которыми я работаю в одной группе…

Этот наш разговор стал точкой отсчета, с которой события стали развиваться просто с головокружительной быстротой. И первым эту скорость почувствовал на себе Игорек. Мы с ним заняли позицию около гостиницы «Волна», и Морозов не заставил себя долго ждать. Он вышел своей развязной походкой самоуверенного человека, я показала его Игорьку, и они направились к центру города, следуя друг от друга на небольшом расстоянии. Я решила пока не вмешиваться, а подождать удобного момента, когда имело бы смысл отвлечь на себя внимание этого московского пижона…

Игорь дошел вслед за Морозовым до ресторана «Булгаков» и без колебаний нырнул вслед за ним, когда тот направился в зал. За столиками народа было не слишком много, чтобы назвать это место оживленным…

Мне туда соваться было нельзя. Там я была бы как на ладони, и Морозов меня немедленно узнал бы. Оставалось ждать на улице.

Я пристроилась на какой-то облезлой лавочке метрах в пятидесяти от ресторана. Морозов вышел минут через десять. Он был явно чем-то расстроен и напуган. Озирался по сторонам, торопился, от его развязности и самоуверенности не осталось и следа. Игорь почему-то не выходил из ресторана. Я уже собиралась сама пройти внутрь и узнать, в чем там дело, как заметила, что в дверях на выходе показалась группа людей. Один из них явно был начальником и, судя по всему, большим, поскольку по поведению остальных, а их было трое, я безошибочно определила в них охранников… Эта группа села в мгновенно подъехавший к ресторану «Мерседес» и укатила. И тут только из ресторана вышел Игорь. Он явно Морозова потерял и оглядывался по сторонам, высматривая его.

Я не собиралась подходить к Игорю, рассчитывая двинуться вслед за Морозовым, как вдруг произошло событие, заставившее меня выскочить из своего укрытия и побежать к Игорю со всех ног, забыв о всякой опасности и конспирации.

Он уже спускался по ступенькам, когда напротив ресторана притормозила черная «БМВ», из нее раздалась автоматная очередь, и Игорь рухнул… За его спиной зазвенело по асфальту выбитое пулями стекло в окне ресторана…

Игорь был очень бледен, когда я подбежала к нему и приподняла его голову. Я сразу заметила, что пуля ударила в плечо. Слава Богу, от этого не умирают. Игорь сознания не потерял и первым делом принялся рассказывать.

– Оля, – сказал он тихо. – Извини, что так получилось… Он встречается с Придорожным, вице-губернатором… Через два часа, в Атаманском ущелье, на строительстве коттеджа… Какого – я не понял… Морозов с него деньги требует. Большие. А тот резину тянет…

Больше Игорек мне ничего не сказал. Подбежал милиционер-охранник из соседнего универсама, по рации стал вызывать «Скорую помощь». Вокруг нас уже начал собираться народ, и скоро тут должна была образоваться порядочная толпа.

Я поняла, что мне нужно уходить. Помощь Игорьку окажут и без меня… А вот я могу тут увязнуть и не попасть на свидание Морозова с вице-губернатором в Атаманском ущелье. Ведь я даже не знаю еще, где находится это самое ущелье и далеко ли оно отсюда… А если не получится у меня – тогда, значит, и Игорь пострадал зря!

Бегом я помчалась за Морозовым и успела в самый последний момент увидеть, как он останавливает машину и садится в нее. Мне ничего не оставалось делать, как поймать такси и попросить водителя не выпускать из вида красный «жигуленок», маячивший впереди…

Каково было мое удивление, когда красная машина остановилась перед небольшим двухэтажным зданием с вывеской «Булгаковское территориальное управление МЧС». Что ему понадобилось у местных булгаковских спасателей?

Однако здесь Морозов не собирался задерживаться надолго, «жигуленок» не уезжал, и я поняла, что свидание с моими коллегами у Морозова будет кратким. Вскоре Морозов вышел на улицу, но уже в сопровождении местного начальника – полковника. Они что-то оживленно обсуждали, стоя рядом с машиной, но я ничего, естественно, услышать не могла…

Затем Морозов уселся опять в машину и поехал, теперь уже в Атаманское ущелье, как подсказал мне водитель моего такси.

Заметив, что Морозов вышел из машины и расплатился, я сделала то же самое и двинулась за ним на безопасном расстоянии, готовая каждую секунду нырнуть в кусты или спрятаться за первым попавшимся забором. Сейчас мне показываться на глаза Эдику было ни к чему.

Морозов привел меня к какому-то недостроенному коттеджу, похожему больше на многоквартирный дом, поскольку этажей в нем было уже три, а площадь его вполне позволяла разместить два подъезда по четыре стандартных квартиры…

Начинало темнеть. С одной стороны, это мою задачу усложняло, поскольку Морозов был в черной рубашке и потерять его в сумерках было элементарно. Но с другой было на руку, так как позволяло мне пробраться незаметно на территорию стройки.

Выждав момент, я проскользнула в недостроенный дом и притаилась у одного из окон второго этажа, заняв очень хорошую позицию для наблюдения – просматривалась и большая территория около коттеджа, и значительная часть ведущей к нему дороги… Я увидела бы любого, кто приблизился бы к коттеджу.

Машина показалась через двадцать минут… Я приготовилась к любому варианту развития событий. Вдруг охранникам вице-губернатора вздумается обыскать недостроенное здание, прежде чем пустить в него охраняемого ими человека…

Халтурщики! Охрана ограничилась беглым осмотром первого этажа, на котором тут же выловила притаившегося Морозова.

– Алексей Василич! – кричал тот, отбиваясь от охранников. – Куда они меня тащат. Алексей Василич! Идите сюда… Нам нужно поговорить…

– Мне разговоры с тобой уже осточертели! – Из машины вышел молодой подтянутый человек в строгом сером костюме, в котором я узнала того, кто покинул ресторан перед Игорем… – Ты какого хрена сегодня в ресторан приперся? Там же и глаз полно посторонних, и ушей… Если выкинешь что-нибудь подобное, пеняй на себя, с тобой церемониться не будут…

– Я тоже церемониться с вами не буду, вот что, Лешенька! – неожиданно озверел Морозов. – Ты сколько мне уже мозги трешь – завтра, завтра… Я свое дело сделал, мне уезжать нужно!

– Вот и уезжай! – подхватил Придорожный. – Самое умное решение…

– А деньги! – даже подскочил на месте от возмущения Морозов. – Ты помнишь, сколько ты обещал мне заплатить за все это?

– У меня сейчас тысячи лишней нет, не то что миллиона. Да и потом – куда тебе такая уйма денег? На баб их все равно не истратишь, пропить их невозможно…

– Не твое дело! – огрызнулся Морозов. – Это мои деньги! Я их заработал! А вы только мешали мне. И вообще договаривались мы об одном – что ни ты, ни он к моим подопечным ни ногой, никаких контактов… Так чего он приперся, куда его не просили, и разорался, как на базаре… Там еще, между прочим, одна телка крутилась, когда он орал во все горло… Он что-то слишком беспечен стал, как бы чего с ним не случилось. Плакали тогда заработанные мною денежки!

– Не забывай, что они пока еще государственные. А твоими станут только после того, как их из Москвы на наш счет переведут, а потом я их с этого счета сниму целевым назначением… Тебе остается только ждать… Сейчас ни у меня лично, ни в казне областной ни рубля драного нет. Сам в кредит живу… Уезжай домой, Эдик, я тебя найду, когда получу деньги… Я сообщу тебе…

– Ну уж нет! – запротестовал Морозов. – Так я и поверил, что ты отдашь мне эти деньги. Я хочу присутствовать при том, как их будут делить. Иначе, боюсь, обо мне никто не вспомнит…

Придорожный выдержал паузу. Видно мне было неважно, но я поняла, что он внимательно и угрожающе смотрит на Морозова.

– Напрасно ты здесь хочешь остаться, – сказал он. – Так ты можешь никогда не увидеть этих денег…

– А ты мне не угрожай, я твоих бандитов не боюсь…

Придорожный засмеялся, ничего не ответил, и я услышала, как хлопнула дверца его машины и заурчал мотор. Машина ушла… Я сидела в полном недоумении – какие же деньги требовал Морозов с местного деятеля? Миллион рублей – огромная сумма даже по московским меркам, не говоря уже про булгаковские или тарасовские… За какую же услугу можно получить такие деньги?

Морозов покинул стройплощадку первым, и я, конечно, его потеряла. Но особенно из-за этого не расстраивалась – о нем и его контактах я и так получила достаточно много информации. Нужно ее осмыслить, а тогда уже отправляться за новой порцией…

К тому же мне пора было встречаться с Кавээном и, кроме всего прочего, необходимо было узнать, как дела у раненого Игорька…

С Кавээном мы разговаривали по дороге в дежурную городскую больницу, куда «скорая» увезла Игоря. Он сообщил мне не менее интересную информацию.

Элементарно, через работающее круглосуточно адресное бюро УВД, он узнал, что семья Самойловых в составе трех человек сначала зарегистрировалась в Булгакове месяц назад, а затем снялась с регистрации и уехала – за три дня до катастрофы… Он пытался узнать, куда уехали мать с дочкой, и, по слухам во дворе их дома, установил, что уехали они за границу, «кажись, во Хранцию», как выразилась одна беззубая старушка…

Этот факт неплохо согласовывался с поведением капитана, но окончательные выводы делать было рано… Совершенно не ясно, кто стрелял в Игорька, о каких деньгах шла речь у Морозова с Придорожным, как эти деньги связаны с катастрофой, в конце концов?..

Но эти вопросы мы с Кавээном даже обсудить не успели. Новость, которая ждала нас в больнице, была малоутешительной. Рана Игорька оказалась достаточно серьезной, он потерял много крови, врачи установили, что у него сложный перелом ключицы, который лечится очень долго, все зависит от того, как будет срастаться кость. Мы уже хотели было пройти к Игорьку в палату, как вдруг выяснили, что полчаса назад поступил приказ руководителя спасательных работ генерала Кольцова срочно отправить Игоря на самолете МЧС в Тарасов, под охраной бойцов из спецподразделения МЧС. Самолет специально за ним прислали…

У нас с Кавээном вытянулись физиономии от таких новостей. Генерал Кольцов? Он, что же, следит за нашими действиями? Не может быть! Я неосознанно начала озираться по сторонам, пытаясь заметить слежку. И, представьте себе, заметила! И готова поклясться, что физиономию, которая напряженно и внимательно наблюдала за нами и в самой больнице, и когда мы вышли на улицу, я очень хорошо запомнила. Это был один из типов, отнимавших у нас помощника капитана Васильева, когда я с ним первый и последний раз разговаривала на теплоходе… Без всяких сомнений – один из эфэсбэшников…

Глава восьмая

…Ночью я не могла уснуть, прислушиваясь к мерному посапыванию Кавээна, растянувшегося на полу Фимкиного номера. Из головы у меня не выходил разговор Морозова с Придорожным в коттедже.

Я пыталась проникнуть в смысл всего сказанного, настраивалась на связь этого разговора с катастрофой, и постепенно во мне начало формироваться сначала ощущение, а потом уже и уверенность в том, что катастрофа в Булгакове была запланирована…

Кто-то собирается заработать на этом большие деньги, которые будут направлены сюда на ликвидацию последствий. В пользу такого вывода говорило многое. Безденежье, на которое жаловался Морозову Придорожный. Огромная сумма, обещанная Морозову за какие-то услуги… Наконец и то, что семья капитана отправилась во Францию… Выходит, капитану заплатили вперед? Это могло быть одним из условий его согласия принять участие в этой трагической афере…

Но кто мог серьезно нажиться на последствиях катастрофы? Экологическая служба области? Нет, это слишком мелкие чиновники, которым никогда не доверяют крупные финансовые средства… Руководство местного МЧС? Тоже нет. Наши службы занимаются только спасательными работами. Финансирование восстанавливаемых объектов всегда идет по другим каналам… По каким? Прежде всего – через местный бюджет… Только местная власть будет в конечном итоге распоряжаться деньгами из центра, у других организаций доступа к деньгам не будет…

Значит, истинный мотив мог быть только у местных властей: участие в организации катастрофы местной власти с целью привлечь из центра средства на ликвидацию последствий, а использовать их… Известно, как в России используются деньги, отпущенные на благое дело… Эти деньги без всякого сомнения будут украдены… Местная власть купила московских эфэсбэшников в лице полковника Краевского, недаром он так яростно вырывал из наших рук исполнителя акции капитана Самойлова… Он же путает и затягивает расследование, подсовывает следствию сбивающие с толку версии. Он же теперь, по логике вещей…

Сон мой окончательно пропал, едва я сообразила, что Краевский теперь должен будет убрать Морозова, который не только знает слишком много, потому что явно не без его участия следствие лишилось двух главных свидетелей катастрофы – Самойлова и Васильева, но Морозов еще и очень нервно ведет себя из-за денег, которых ему не заплатили за это… Он опасен для них…

Я сразу поняла, что мне нужно делать… Если Краевский уберет Морозова, он, а вместе с ним и Придорожный с Губенко могут чувствовать себя почти в безопасности… Это же классическая схема – убирается исполнитель, а затем убирается тот, кто убрал исполнителя, и концов уже не найдешь… Все спишут на вечное русское пьянство, на этот раз осложненное еще и наркотиками. Ну, это просто – чтобы версия соответствовала духу времени… Потом останется только избавиться от путающейся под ногами молоденькой капитанши из МЧС, сующейся не в свое дело, и спокойно ждать денег, перевод которых в Булгаков должны обеспечить свои люди в Москве… Тем тоже заплачено…

Это означает только одно. Я должна во что бы то ни стало придумать, как разоблачить этих аферистов, а прежде всего – охранять жизнь главного моего свидетеля – Эдика Морозова. Правда, он еще и не подозревает, что я его собираюсь выставить как свидетеля обвинения в будущем процессе, который рано или поздно – я была просто уверена – должен состояться. Без такой уверенности я не смогла бы ни жить, ни работать…

Прежде всего я поднялась на седьмой этаж, где жил Морозов, и убедилась, что он находится у себя в номере и по крайней мере полчаса назад был жив, поскольку спрашивал у горничной таблетку анальгина. Голова у него, видите ли, болит. Наверное, от мыслей о деньгах, которые могут уплыть из его рук…

Не зная, что предпринять дальше, я устроилась в кресле в холле на седьмом этаже, так, чтобы Морозов не смог покинуть этаж незамеченным и всех, кто шел в сторону его двери, я тоже хорошо видела. Впрочем, я не думала, что его будут убирать в гостинице, переполненной охранниками сразу двух параллельных силовых структур – ФСБ и МЧС.

Я была уверена, что Морозова вызовут из гостиницы именно сегодня ночью, пока он не сделал никакого неожиданного шага. А предлог для этого и не нужен, достаточно намекнуть ему, что речь идет о деньгах, и он помчится на любой конец города в любое время…

Думаю, ему позвонили по телефону. Я видела, как торопливо он вышел из своего номера, хотя на моих часах было уже три часа ночи, и направился к лифту, ничего не замечая вокруг от возбуждения… Выхода у меня не было. Во-первых, я не знала, где запланировано покушение на него, далеко от гостиницы или совсем рядом, а во-вторых, я не могла отпустить его на лифте одного, поскольку второй лифт по ночам никогда не работал.

Я догнала его у самого лифта и успела войти в кабину следом за ним…

Он обернулся и замер.

Я опередила его движение и ударила его в солнечное сплетение. На мое счастье, этот пижон не умел защищаться. Он обмяк, повис на мне, я так понимаю – больше от испуга, и я с трудом прислонила его к стенке. Пока я с ним возилась, я нащупала в его кармане пистолет и поняла причину его самоуверенности. Он думал, что обладание оружием уже делает сильным и независимым. Обычная ошибка слабого и трусливого человека. Оружием мало обладать, им нужно уметь воспользоваться, в то время как противник всеми силами попытается воспрепятствовать этому…

Когда он в лифте пришел в себя, я посоветовала ему помолчать несколько минут, если он хочет остаться в живых, и Морозов, похоже, понял меня с полуслова…

Из лифта мы вышли, уже не вызывая никаких подозрений у дежурного портье, а также журналистов, диктующих по телефонам свои статьи в утренние выпуски газет…

И тут меня насторожил один из репортеров, который оборвал свой разговор по телефону и начал сосредоточенно разглядывать стену рядом с лифтом. Что он мог там рассматривать, соображала я на ходу… там же зеркала во всю стену. Ничего он там не разглядывает, он следит за нами! Значит, ФСБ уже село нам на хвост… Но позвольте, а это что за мальчики, так бездарно изображающие «золотую молодежь», крутятся рядом с входом в гостиницу? Тоже ФСБ? Не многовато на одного Морозова?

Еще у дверей я заметила, как двое из этих «мальчиков» начали движение в ту точку, в которой мы с Морозовым окажемся через секунду после того, как выйдем. Поэтому, едва миновав дверь, я рванула влево и потащила за собой Морозова, который, к моему удивлению, и сам развил заячью прыть, не делая при этом попыток от меня удрать. Надежную защитницу во мне почувствовал, что ли?

Мой неожиданный маневр позволил мне оторваться на несколько метров от растерявшихся «мальчиков» и, лавируя между машинами на автостоянке, мы успели перебежать проезжую часть улицы и скрыться в полуразрушенном здании в соседнем квартале, за гостиницей. Оно было предназначено к сносу, на его месте, судя по всему, собирались в ближайшем времени строить еще один гостиничный корпус…

Мне не видно было, что происходило у нас за спиной, но, судя по шуму, – порядочная суета. Едва мы скрылись в темноте первого этажа, как рядом со мной взвизгнула пуля. Морозов истерически закричал:

– Не стреляйте, сволочи!

Я едва успела зажать ему рот. Он попытался вырваться, но мне некогда было с ним разбираться. Он, видно, не понимал, что рвется навстречу смерти… Пришлось крепко стукнуть его по затылку его же пистолетом, а затем послать несколько выстрелов в потолок. Выстрелить было необходимо, чтобы те, кто за нами гнался, поняли, что я вооружена, голыми руками меня не возьмешь и придется приступать к переговорам. Переговоры – это было единственное, на что я еще надеялась…

Воспользовавшись возникшей после моих выстрелов паузой, я надела на Морозова наручники, с которыми не расставалась с тех пор, как начала за ним следить, и заклеила ему рот пластырем, прихваченным из гостиничной аптечки тоже специально для этой цели…

Немного успокоившись, я начала обдумывать, какие у меня есть козыри, чтобы вести переговоры с теми, кто меня преследует… Размышления мои были прерваны неожиданно ярким светом, который резко ворвался в выбитые дверные и оконные проемы.

«Прожектора! – сообразила я. – Вот черт! Это значит, что они решили брать меня вполне официально – как террористку, захватившую заложника. А это, в свою очередь, означает, что мои шансы договориться с ними практически равны нулю…»

Меня просто ликвидируют, как только я покажусь в зоне огня. «Террорист был застрелен при попытке вырваться из окружения…» – напишут они в официальном отчете… Но еще хуже, если они возьмут меня живой и упрячут в КПЗ. Там можно просидеть годы и годы, пока о тебе не забудут все, включая следователей, ведущих твое дело…

Глава девятая

Я уже представила все последствия, которые ожидают меня, а вместе со мной и Кавээна, Игорька и Григория Абрамовича. Сейчас мне заломят руки, положат лицом на асфальт, наденут наручники, и все… Сомневаюсь, что мне вообще удастся выбраться из лап полковника Краевского. Смерть капитана Самойлова очень отчетливо всплыла в моей памяти. Я, конечно, для них буду орешком покрепче, чем деморализованный, с расшатанными собственными страхами нервами капитан «Есенина», но надеяться на то, что об меня Краевский сломает зубы, было бы наивно. Организовать несчастный случай для этого «рыцаря плаща и кинжала» ничего не стоит. Опыт, судя по всему, у него огромный…

– Капитан Николаева, – услышала я, к своему удивлению, голос совершенно другого человека – спокойный и уверенный, без малейшего оттенка высокомерия, – советую вам прекратить сопротивление и сдаться.

Голос показался мне очень знакомым, но вспомнить, где я его слышала, я не могла…

– Выходите из своего укрытия, не вынуждайте нас к бессмысленной жестокости. В случае необходимости у меня есть полномочия отдать приказ взорвать здание… Но это не в моих интересах. И не в ваших, насколько я понимаю. Вы всегда отличались здравым умом и хорошо развитым логическим мышлением… Выходите. Мне нужно задать вам несколько вопросов…

Но это же не Краевский! И даже не ФСБ! У ФСБ не может быть ко мне никаких вопросов, им и так уже ситуация предельно ясна. У меня есть слишком много материала на них, чтобы со мной о чем-то разговаривать. ФСБ не станет меня уговаривать… И потом – откуда им известно про мой здравый смысл? Слишком уж нейтральная формулировка. Слишком спокойный тон…

И я решила принять предложение.

Я пристегнула Морозова, который пытался все еще что-то мычать с заклеенным ртом, к какой-то трубе, и выбралась из полуразрушенного здания на освещенное прожекторами пространство… Пистолет по требованию того же человека, разговаривавшего со мной через мегафон, я отбросила далеко в сторону от себя.

Кому принадлежит голос, я вспомнила, когда шла навстречу прожекторам и гадала, что меня ожидает… Этот спокойный и уверенный голос мог принадлежать только одному человеку – майору Чугункову, который вел занятия по спецподготовке на сборах в лагерях МЧС, в которые мы периодически выезжали на переподготовку. Переиграть в оперативной обстановке этого человека у меня не было ни малейших шансов. Я помню, еще на сборах он поражал меня тем, что предвидел буквально каждый мой шаг, когда проводил занятия по маскировке или, наоборот, по преследованию. От него невозможно было скрыться… Он, кстати, был моим первым инструктором по спецподготовке, обучал спецприемам и защите от них. Он, Григорий Абрамович и еще очень немногие люди – это как раз те, кто сформировал мои представления об истинном спасателе… Я всегда думаю о них как об учителях.

Но какого черта делает он в Булгакове? И почему следит за мной? Я ничего не понимаю!

Я подошла вплотную к нацеленным на меня автоматам. Остановилась.

– В машину! – услышала я приказ Чугункова. – Где заложник? Ты его застрелила?

Я пожала плечами. Зачем, мол? И забралась в машину, на заднее сиденье. Сейчас же рядом со мной оказался человек, который сел в машину с другой стороны. На переднем сиденье никого не было ни справа, ни слева. Значит, везти меня никуда не собирались пока. Значит, будем разговаривать. Интересно – о чем?

Я посмотрела налево и убедилась, что рядом со мной сидит Чугунков.

– Тебя, кажется, зовут Ольгой? – спросил он глухим голосом. – Я это еще помню. Ты была хорошим курсантом. Очень способным…

– Давайте к делу, майор, – ответила я. – Для воспоминаний не совсем подходящая ситуация…

Он усмехнулся.

– Значит, узнала? Я на это и рассчитывал… А раз узнала, скажи мне тогда, глядя в глаза, что заставило тебя пойти на сговор с этими людьми. Страх? Деньги? Глупость? Ты сама психолог. Объясни мне, чтобы я мог понять твои действия…

Я растерялась. Сговор? О чем он говорит? С кем я в сговоре? С губернатором?! Какая чушь! Или он думает, что меня завербовал Краевский? Хороша вербовочка. За последние сутки он меня несколько раз чуть не отправил на тот свет!

Я молчала. Понимал ли Чугунков причину моего молчания? Вряд ли… Это стало видно из того, что он сказал дальше…

– Тебе нечего сказать? Хорошо, если это – стыд… Хуже, если трусость, детское нежелание отвечать за свои поступки… Я никак не ожидал, что ты окажешься связанной с преступниками… И я долго не хотел верить фактам, которые говорили против тебя… Может быть, тобой руководило тщеславие? Ведь тебе поручили помериться силами со своими учителями, мешать своими действиями спецразведке МЧС! Стоило вашей операции удасться, и ты чувствовала бы себя на коне! Объясни мне, что же ты молчишь!?

Я поняла! Он хотел, чтобы я оправдывалась! Я должна была доказывать, что не связана с преступниками! Меня фактически обвиняли в предательстве… А я не хочу оправдываться! Я не совершала ничего против своих! Почему я должна объяснять, что я честный, хороший человек? Это унизительно и несправедливо! Я не буду доказывать, что я не предательница! Презумпция невиновности не существует только для тех, кто не верит в саму природу человека, кто считает его изначально порочным созданием, кто видит предателей в своих друзьях и близких, во всех, кто вокруг него…

– Нет, Константин Иванович! – ответила я Чугункову. – Оправдываться вы меня не заставите. Я не совершила ничего того, в чем вы меня обвиняете, значит, и оправдываться мне не в чем! Могу дать вам совет. Факты, которыми вы располагаете, наверняка имеют и другое истолкование, которого вы просто не видите сейчас, ослепленные своей версией, согласно которой я предала наше общее дело!

Единственное, в чем я, может быть, виновата, что с самого начала занялась поиском настоящей причины булгаковской трагедии…

Чугунков хмыкнул и покачал головой.

– Но посудите сами, могла ли я не ввязаться в это дело, когда факты сами так и шли в мои руки. И это при том, что вокруг меня одна за другой возникали версии, которые явно отводили ответственность с настоящего виновника и преступника… И мне кажется, я поняла всю эту историю. Все ее тайные пружины. У меня, правда, еще недостаточно доказательств…

Чугунков молчал, не перебивая меня, но я чувствовала, что слушает он очень внимательно. И вдохновленная этим, я принялась рассказывать свою версию булгаковской катастрофы. Ту, которую считала единственно верной. Ее истинность и служила мне оправданием. Если я ошибаюсь – я напрасно вообще взялась за это и только потеряла время. Да еще испортила карьеру – и себе и другим… Плохо, если я ошибаюсь…

– Я не смогла проникнуть в тайные подробности формирования бюджета Булгаковской губернии на этот год. Даже если бы я и попыталась это сделать, у меня вряд ли бы что вышло. Знаю только, что для того, чтобы этот бюджет хоть как-то мог обеспечить жизнедеятельность губернии, местное правительство, возглавляемое Федором Губенко, получило очень большой кредит в коммерческом банке. Не буду гадать, сколько именно, но значительную часть этого кредита съело индивидуальное строительство, которое губернатор и вице-губернатор чрезвычайно активно вели, застраивая собственными особняками один из самых живописных булгаковских уголков – Атаманово ущелье. Между прочим, строительство одного метра подобной жилплощади стоит там более десяти тысяч рублей. Мы насчитали полторы тысячи метров жилой площади, которую в этом и в конце прошлого года возвели для губернатора. Предполагаю также, что дело не ограничилось строительством жилья только в Булгакове. Говорят, покойный капитан Самойлов перед смертью отправил свою семью во Францию… Я не удивлюсь, если сейчас его жена с дочерью живут в каком-нибудь симпатичном домишке на Лазурном побережье. В недалеком будущем к ним собирался присоединиться и сам капитан. Да вот беда, катастрофа оказалась совсем не такой, как ее запланировали эти мудрецы…

Я взглянула на Чугункова. Он смотрел на меня по-прежнему внимательно.

– Да, Константин Иванович! – сказала я. – Эта катастрофа была спланирована заранее, и целью ее было, конечно, не убийство людей, не покушение на жизнь Бухарина-Суханова, который погиб вместе со своим пресс-секретарем, а обрушить железнодорожный мост через Волгу… И главный его организатор – булгаковский губернатор Федор Губенко. Огромный кусок из булгаковского бюджета вырван именно им. Я полистала старые газеты и без труда установила по его интервью местной прессе, что Губенко собирался получить новый, еще больший кредит в другом коммерческом банке, из которого хотел рассчитаться с бюджетом и своими старыми кредиторами. Но люди, обещавшие ему этот кредит, обанкротились. Это всем известная история с «Речфлотбанком», прогоревшим на валютных спекуляциях… Доказать, повторяю, я ничего не могу. Но я знаю людей, которые обладают всей необходимой для таких доказательств информацией. Это вице-губернатор Алексей Придорожный и московский психолог из системы ФСБ Эдуард Морозов. Придорожный подскажет следствию, какие именно объекты из тех, что построены на бюджетные деньги, уже оформлены на имя министра транспортного строительства, от которого напрямую зависит выделение средств из федерального бюджета на восстановление булгаковского моста… А вот о том, куда вместо восстановления моста должна была пойти вся эта сумма, известно, наверное, только самому губернатору… Катастрофу на Волге задумал Губенко, а осуществил ее Самойлов… Незадолго до происшествия он перевез семью в Булгаков из Самары, а затем уже отсюда отправил во Францию… Все его поведение, а также фразы, услышанные мной во время его разговора с губернатором, однозначно говорят о том, что он не предполагал, что катастрофа получится столь страшной. В каютах верхней палубы находилось человек шестьдесят, на третьей – еще столько же. Но это были необходимые жертвы, они придавали происшествию правдоподобность… На борту находились больше двух сотен пассажиров. Спасти всех – значило навлечь на себя подозрения после того, как пустой теплоход протаранит мост. Пришлось жертвовать. Но чего не могли предположить ни губернатор, ни капитан – это того, что в момент столкновения на мосту окажется пассажирский поезд и число жертв возрастет очень сильно. Губернатор был в ярости. Капитан – в прострации. Капитана нужно было убрать, и тут на сцену выступил Эдик Морозов. Он специалист, вероятно, по таким заказам. Умело проведенная психологическая диверсия против указанного ему человека, и все готово… Один кончает жизнь самоубийством, у другого не выдерживает сердце… Хорошо бы, кстати, провести тщательное исследование останков капитана. Медицинское заключение на обе эти смерти слишком уж лихо написано, особенно в части, касающейся Васильева. Уж в самоубийствах-то я немного разбираюсь в силу своей профессии. Даю голову на отсечение, что там нужно искать убийство… А прикрывало всю эту гнусную махинацию с человеческими жизнями ФСБ и местное управление МЧС, купленное губернатором…

Я замолчала на несколько секунд, а потом уверенно добавила:

– Это все! Доказательства – у вице-губернатора Придорожного и у Морозова, который сидит сейчас вот в этом самом доме пристегнутым к трубе парового отопления. Пистолет, кстати, его, а не мой… А больше я вам, Константин Иванович, ничего не скажу. Если хотите – думайте сами…

Чугунков ничего мне не ответил. Меня под конвоем отвезли в аэропорт, посадили в самолет и отправили, словно бессловесный почтовый груз, в Тарасов. Только во время полета я обнаружила на борту и Кавээна, который сообщил мне последние новости. Губенко и Придорожный арестованы, руководство местного МЧС – тоже.

Я закрыла глаза и задремала в кресле самолета. Ну что ж! Гарантии нет, что я угадала все точно, но мне, по крайней мере, поверили, и теперь проверят, так ли было на самом деле.

А вот в одном я была убеждена без всяких проверок. В том, что сейчас на самом высшем уровне идет «разбор полетов» между МЧС и ФСБ. Вот и пусть разбираются, подумала я. Наше дело маленькое, капитанское. И заснула…

Глава десятая

Когда мы вернулись в Тарасов, Григорий Абрамович встретил нас шутками и улыбками, но видно было, что настроение у него совсем невеселое…

Что дальше будет с нашей группой?.. Он так и не выяснил, будем ли мы существовать в своем прежнем качестве или расформируют нас к чертовой бабушке и раскидают тех, кто не захочет увольняться, по разным городам России. Невеселая перспектива…

Отчет в Москву Григорий Абрамович направил самый стандартный. Действия группы, он, конечно, объяснил, но о самостоятельном расследовании в отчете не было ни слова.

На второй день после нашего возвращения из Москвы пришло странное указание: «Экстремальному психологу второй категории капитану Николаевой представить подробный почасовой личный отчет о действиях в период участия в спасательных работах в городе Булгакове». Идиотская, надо сказать, формулировка. И потом, что это значит – «почасовой»? Это, например, так: «00.00–01.00 – спала после смены. 01.00–02.00 – продолжала спать после смены. 02.00–03.00 – спала перед новой сменой… С ума сойти можно от таких отчетов…

Отчет я, конечно, составила. Не такой, правда, как было приказано. То есть не стала я по часам расписывать то, что по ним обычно не расписывается – сон, например, рабочая смена… Но это ерунда. Главное же заключалось в том, что я в этом отчете откровенно признавалась, что нашей группой было проведено несанкционированное расследование причин катастрофы, идея которого принадлежала мне. При этом я очень убедительно аргументировала важную роль каждого из членов группы в проведении этого расследования и подчеркнула абсолютную необходимость его, то есть каждого члена группы, участия.

Отчет я посылала в Москву без визы Григория Абрамовича, как того требовал устав. Но я не смогла заставить себя показать ему этот отчет. Он начал бы меня убеждать, что в таком виде отчет посылать нельзя, что это все основания для начальства отправить его на пенсию. А я не смогла бы ему ничего возразить. Ведь я до сих пор не знала, подтвердило ли мою версию событий в Булгакове официальное расследование…

Ответ пришел через неделю. Такой, какого я и предположить не могла… В приказе по министерству Тарасовскому управлению МЧС объявлялась благодарность за действия во время ликвидации последствий булгаковской катастрофы. Всем членам группы ФСГ-1 присвоены очередные звания. Кроме капитана МЧС Ольги Николаевой. Я поняла и не обиделась – я же и так только что, совсем недавно, стала капитаном.

Но без награды не оставили и меня. Я чуть со стула не упала, когда прочитала приложенное к приказу письмо от Чугункова. Он предложил мне перейти в Москву, в спецподразделение разведки, в котором работал сам. И я тоже отказалась. Я хорошо понимаю, что не обладаю еще достаточным опытом, чтобы работать там, рядом с такими… титанами разведки. А оставаться вечным стажером не хочу! Кроме того, подумала я, в Москве – неизбежные интриги, вечные взятки, подкупы. Там, пожалуй, будешь не столько работать, сколько отбиваться от предложений организовать какой-нибудь «случай», подобный тому, что произошел в Булгакове…

И я осталась в Тарасове. О чем нисколько не жалею.

Наши булгаковские приключения часто становятся предметом воспоминаний и шуток в нашей дружной компании. Да, вот последний раз вспоминали мы все наши булгаковские похождения совсем недавно, буквально дня три назад, в выходные. Встретились с Кавээном в скверике возле Тарасовской филармонии, зашли за Григорием Абрамовичем и отправились на базар покупать любимые Игорьком персики. А оттуда – в больницу, где маялся уже который день наш четвертый член группы. И еще промается не один день, а потом под домашний «арест» перейдет, под надзор своей мамы, милейшей старушки Клавдии Васильевны…

Мы поднялись к нему на третий этаж спецгоспиталя МЧС, прошли в палату, выстроились перед ним шеренгой и молчим. Ждем, когда поздоровается…

Игорек, увидев нас, сел на кровати, неуклюже приподнявшись в своей гипсовой броне – пуля раздробила ему ключицу, две операции ему уже сделали, раздробленную кость чем-то скрепляли, а частично даже заменили каким-то металлическим штырем… Игорек теперь ждал, что рентген покажет, удачно ли прошла вторая операция, но, по-моему, уже готов был к третьей… Кислый какой-то сидел, бледный и скучный…

– Чего выстроились-то, как на параде? – «приветствовал» нас Игорек. – Садитесь, если найдете куда…

– Пока не поздороваешься с нами, не сядем, – заявила я от имени всех.

Игорек посмотрел на нас снисходительно и буркнул:

– Ну, здравствуйте, чего комедию-то ломаете?

Я взглянула на наш маленький строй, и мы ему отчеканили:

– Здравь желаем, товарищ капитан!

Медсестра, которая делала в это время укол соседу Игорька, вздрогнула и выронила шприц.

– Вы чего орете так? – напустилась она на нас. – Чуть иголку из-за вас не сломала… Вы у меня сейчас же покинете палату! Люди здесь после операции, а они орут!

Но Игорек-то очень хорошо понял, что именно мы «орали», как выразилась медсестра.

– Не трогай их, Наташка! – закричал он. – Пусть орут! А ну-ка, ребята! Еще раз!

Мы повторили свое приветствие на бис. Игорек так оживился, что чуть не выскочил из своей гипсовой кольчуги. Боюсь, что результат и второй операции окажется недостаточно хорошим – кость срастется неправильно.

Впрочем, Игорек теперь капитан МЧС, а это для него – лучшее лекарство из всех, что существуют на свете…

Шансов выжить нет

Глава первая

Терпеть не могу летать в одиночестве.

Не так много я прожила на свете, чтобы иметь склонность к уединенным, сосредоточенным размышлениям. Хотя подумать-то мне было над чем… Во-первых, только что закончился важный период моей жизни – две недели назад я защитила диссертацию по психологии поведения в экстремальных условиях и уже неделю работаю в нашем тарасовском территориальном управлении МЧС.

То есть профессию я себе выбрала. Или она меня выбрала? Какая, собственно говоря, разница… Дороги, которые мы выбираем – это те дороги, которые выбирают нас. Те, по которым мы можем пройти… Во-вторых… Во-вторых или во-первых? Сергей… Стоп! Сейчас же прекрати, Оленька, ведь ты же запретила себе об этом думать…

Что же до профессии, то она, надо сказать, у меня редкая – психолог-консультант оперативной федеральной спецгруппы спасателей. Таких групп в России всего-то раз-два и обчелся, и разбросаны они по самым крупным городам – с тем расчетом, чтобы максимально сократить скорость реакции спасателей на чрезвычайное событие. Специалисты в группах классные, каждый владеет несколькими специальностями. Первая, ближайшая группа, прибывает на место максимум через час после сигнала бедствия, чуть позже – еще несколько, если это необходимо. И только психологи всегда появляются с опозданием. Если вообще появляются. Потому что нас в подразделениях МЧС еще слишком мало.

В последнее время наше ведомство открыто причисляют к силовым. Да оно, собственно, и справедливо. Подготовка наших спецотрядов ничуть не хуже, чем, скажем, в милицейских группах особого назначения или с спецвойсках службы безопасности. А то и получше. Просто те специализируются на стандартных ситуациях – захваты заложников, террористы, бомбы, покушения на лидеров, шпионаж и все такое прочее.

А мы всякий раз импровизируем. Потому что действуем именно в ситуациях непредвиденных. В любых – от какого-нибудь цунами до массовых волнений из-за невыдачи зарплаты… И решения принимаем сами на месте, сразу же в момент получения информации. В экстремальных условиях выживает тот, кто принимает правильное решение прежде, чем успевает об этом подумать, интуитивно… А правильное решение может быть только одно – то, которое спасает жизнь.

По правде говоря, первое время я недоумевала – зачем психолог в войсках МЧС? Но очень быстро поняла: это природные катаклизмы возникают и развиваются без всякой, по крайней мере, видимой, логики. А поведение человека во время этих катаклизмов… Оно целиком зависит от его психологических особенностей. И моя помощь попавшему в беду человеку может стать решающей…

Выдергивают меня из Тарасова постоянно, практически каждый месяц. Где я только не побывала за семь лет, пока училась в университете и аспирантуре! Крупнейшая авиакатастрофа в Орли… После той командировки я, раздосадованная языковой немотой в обществе молодых симпатичных французов-спасателей из национального легиона, твердо решила выучить наконец французский. И теперь могу вполне сносно объясняться… Извержение вулкана Кракатау на маленьком островке в Зондском проливе между Явой и Суматрой. Там я впервые поняла, увидела собственными глазами, как человека может парализовать один только вид потока раскаленной лавы. И он идет ей навстречу, не замечая жара, пока волосы не вспыхнут на голове… Захват заложников в одном из магаданских лагерей… Там, между прочим, от МЧС я была практически одна. До сих пор вспоминаю об этом своем подвиге с содроганием: мне тогда пришлось проникнуться мыслями и чувствами приговоренного к пятнадцати годам убийцы, чтобы уверенно смоделировать его поведение…

Самое обидное, что переполняющими тебя впечатлениями и наблюдениями ни с кем нельзя поделиться. Так хотелось иногда рассказать подругам, что вернулась только что с другой стороны земного шара и вообще чудом осталась жива. Но даже упоминать об этих операциях мне было строго запрещено – давала подписку о неразглашении. Нарушишь – и будешь автоматически уволена, без права когда-либо служить в этой структуре… А я, честно скажу, крепко держалась за свою работу и за зарплату, которую мне платили с первого дня вербовки. Участие в международных спасательных операциях оплачивалось очень высоко, из специального фонда ООН. Потерять такое место из-за болтливости… Это, знаете ли!.. Вот я и молчала… Хотя однажды мне это дорого стоило. Нет, не хочу сейчас вспоминать об этом…

Завербовали меня уже на третьем курсе университета, едва только мой научный руководитель, сам, кстати, бывший эфэсбэшник, как я потом выяснила, выбрал мне чудненькую тему для дипломной работы: «Особенности поведения человека в экстремальных условиях». И вот я уже старший лейтенант, один из немногих в России специалистов по экстремальной психологии.

Не думаю, что единственный, но остальные, похоже, – чистые теоретики…

Иначе стали бы посылать за мной лично наш ведомственный самолет! Лишь для того, чтобы доставить меня из Тарасова на границу Таджикистана с Афганистаном, в район, где только что, два часа назад, произошло сильнейшее землетрясение. Как сообщила наша спецсвязь, в Афганистане почти полностью разрушено несколько городов. А в одном, который находился прямо над эпицентром, вообще не осталось ни одного целого здания – сплошные завалы. Там работала группа врачей из России, вот их-то мы и должны вывезти из района бедствия…

Конечно, тот факт, что за мной прислали целый авиалайнер, несколько смущает. Слишком уж много чести. Или я и впрямь такой уж незаменимый специалист… Короче, лечу вот на юго-восток с весьма туманным представлением о ситуации в районе стихийного бедствия и о том, что мне предстоит делать.

Впрочем, так обычно и бывает.

Только вот в одиночестве я лечу впервые.

Мерзкое, надо сказать, чувство.

Как будто на свидание с Господом Богом летишь. А мне вовсе не хочется с ним встречаться. Мне пока и на земле, в этой жизни, хорошо.

Да и смерти я боюсь ужасно. Мне всего-то двадцать пять. Хочу жить и получать от жизни удовольствие. А для этого, как минимум, вокруг меня должно быть много разных людей. Потому, что любое удовольствие начинается с общения с…

В данный момент пустой салон «Як-42», на борту которого были только я и экипаж, действовал на меня угнетающе. Во мне бродили какие-то смутные подозрения, что спасением врачей дело не ограничится…

И вообще, то, что никого из нашей региональной тарасовской группы больше не вызвали, только меня одну, весьма настораживало.

Ни Александра Васильевича Маслюкова, классного альпиниста, оперативника с десятилетним стажем, клавшего девять выстрелов из десяти в десятку, а ударом кулака способного пробить дверь стандартной квартиры в новостройке, – видела своими глазами. После взрыва в квартире директора крупнейшего в Тарасове супермаркета дядя Саша (его, правда, чаще называли Кавээном, как полного тезку известного телеведущего КВН), отодвинул нас с Игорьком от двери соседней квартиры, из-за которой слышались детские голоса, пробил кулаком дыру в закрытой двери и открыл замок изнутри. Двух мальчишек тогда еле откачали – взрывом снесло перегородку между квартирами, и они задыхались в дыму…

Ни того же Игорька, неразлучного с дядей Сашей-Кавээном, аналитика от Бога, в доли секунды умеющего просчитывать любую ситуацию и найти единственно возможный выход из безвыходных положений. Если идти за Игорьком след в след, никогда не попадешь ни в какую ловушку…

Но они почему-то остались, а я сижу в пустом салоне, поглядываю в иллюминатор на бесформенные облака под нами и остро чувствую, как мне не хватает сейчас дяди Сашиной иронии и интеллектуальных рассуждений Игорька, который всегда неопровержимыми аргументами обосновывает свой постоянный вывод: как бы сейчас ни было плохо, закончится все обязательно хорошо…

А мне сейчас было плохо и очень не хватало его аргументов. В душе шевелилась неясная и необъяснимая тревога. Может быть, потому что это мое первое самостоятельное задание? И никто не будет меня страховать?

Ровное гудение турбин усыпляло не хуже хорошей колыбельной. И я, как всегда, нашла самый простой выход – заснула, чтобы спрятаться от неприятностей…

Я не всегда запоминаю свои сны, наверное, мне часто снятся не совсем приятные для меня вещи. Ведь, анализируя сон, можно многое понять о себе – и часто такое, от чего проще и легче отвернуться, чем осознать. Вот мое сознание и не разрешает мне помнить некоторые сны. Слишком уж откровенные.

Но этот я помнила очень хорошо. Потому что приснились мне Кавээн с Игорьком, которые явно хотели меня о чем-то предупредить. Только они не говорили об этом прямо, а лишь подталкивали меня к тому, чтобы я сама догадалась. Намекали. Но я не могла понять их туманных намеков и только злилась. Они сидели напротив меня, лицом ко мне, хотя я точно знала, что кресла в салоне расположены по-другому, в затылок друг другу.

Но это мне не казалось странным, это было как-то несущественно.

Важнее было то, что у них были серьезные лица и обиженно поджатые губы. Но обижались они не на меня, а друг на друга.

Оба хотели на мне жениться, и ни один не хотел уступить. Выбирать должна была я, а я выбрать не могла. Я хотела выйти замуж сразу за обоих.

И когда я им это сказала, они сразу же перестали дуться, жутко обрадовались и принялись совершенно по-мальчишески прыгать по салону и раскачивать самолет. Пока не вышел сам командир экипажа, который оказался совершенно седым стариком с большой окладистой бородой, смешными залысинами и очень умными глазами. Он был одет не в летную форму, а в какой-то белый балахон с длинными широкими рукавами, похожий на монашескую рясу. Спереди у него было что-то вроде огромного фартука с одним карманом.

Командир объявил нам, что никакой свадьбы не будет, потому что женихам нужно срочно улетать в командировку. Я, кажется, забилась в истерике, а Кавээн с Игорьком покивали головами и покорно вышли из самолета через дверь салона. В иллюминатор я увидела, как они полетели в обратную сторону, дядя Саша впереди, а Игорек за ним.

«И два-а гу-у-ся…» – с чувством пропела я во сне им вслед, а на глазах у меня выступили слезы.

Командир подошел ко мне, вытер слезы своей бородищей и достал из фартука мятую телеграмму, адресованную лично мне. В телеграмме было то самое сообщение, которое сегодня утром прислали на мой компьютер из Москвы по электронной почте:

«Николаевой. Борт 003. Рейс 10.30. Готовность – первая. Экипировка – полная. Эвакуация медгруппы из района землетрясения. Кайдабад. Степень разрушения – 98 %. Старший группы – генерал-майор Васильев».

Во сне я взглянула на часы и с ужасом заметила, что на них уже 13.30. Я опоздала на три часа! Но странный командир экипажа вдруг стянул с себя дурацкий балахон, снял парик и превратился в моложавого пятидесятилетнего красавца, генерал-майора Васильева.

Я принялась ему что-то объяснять, но он жестом остановил меня и вручил какой-то запечатанный конверт. Я хотела тут же его вскрыть, но генерал сказал, что сделать это я должна только после приземления. А потом схватил меня за голову и стал очень сильно сжимать мою голову руками…

Проснулась я от того, что тон гудения турбин изменился и уши начало закладывать.

«Заходим на посадку», – сообразила я. Сон с меня разом слетел. Начиналась работа…

Глава вторая

…Едва я вышла из самолета, как сразу же поняла, что к месту назначения мы еще не прибыли. Никаких гор вокруг не было. Лишь на горизонте невысоким забором темнела какая-то сплошная масса. Командир экипажа перехватил мой вопросительный взгляд:

– В Кайдабаде не осталось ни одной целой полосы. Садиться некуда. С парашютом тебя выбрасывать приказа не было. Здесь аэродром уцелел. Правда, полосы короткие, но ничего, как-нибудь взлетим… А ты отсюда на машине. Всего-то часа полтора…

– А где мы?

– Нижний Пяндж. Таджикистан… Не знаю только, удастся ли тебе здесь найти машину…

– А ты, командир, из-за меня не расстраивайся. Машину не найду, так верблюда какого-нибудь достану… Без транспорта не останусь…

Очень довольный своей шуткой насчет машины и тем, что я ее поняла и поддержала, командир от души рассмеялся. Он наверняка уже сообщил генералу Васильеву, где меня высадил, и вопрос с машиной тоже скорее всего решен. Было командиру всего лет тридцать пять, лицо чисто выбритое, никакой бороды. И черная как смоль шевелюра густая, даже намека нет на залысины. Ну явно не он мне приснился…

Пока мы с ним посмеивались, вдали на взлетно-посадочную полосу вырулил джип и на полной скорости помчался прямо к нашему самолету. Ошибиться было невозможно, поскольку наш «Як» стоял на территории аэродрома в полном одиночестве. Метров за десять от нас джип резко затормозил, еще метров пять проскрипел, стирая о бетон полосы шины, и остановился почти рядом с нами. Из джипа выскочил человек с погонами капитана войск МЧС и направился ко мне.

– Старший лейтенант Николаева? – закричал он на ходу.

– Так точно, капитан, – ответила я. – А в чем, собственно…

– Приказ генерала Васильева – срочно доставить вас в Кайдабад. Прошу в машину. Нас ждут на границе…

– Эй, капитан, – вмешался командир экипажа. – А может быть, через реку лучше не здесь, а в Кулябе? Там гораздо ближе к Кайдабаду…

– Все мосты на Пяндже разрушены землетрясением. Единственная уцелевшая переправа – здесь… Мы теряем время. Нас ждут, – скороговоркой отрапортовал капитан.

Подхватив свой компактный рюкзак со спецснаряжением, я прыгнула в джип, и тот рванул с места, не дожидаясь, пока я приземлюсь на сиденье. Я даже не успела заметить, как капитан оказался за рулем.

«Этот человек действует быстрее, чем я поворачиваю голову», – отметила я не без восхищения и скосила глаза на капитана.

На вид ему было лет двадцать пять, как и мне, но скорее всего он решил, что я моложе. Я знаю, что мой вид часто вводит мужчин в заблуждение относительно моего возраста. На меня капитан не посмотрел ни разу после того, как выскочил из джипа. Смотрел он куда-то выше моей головы. Если бы ниже – это еще было бы понятно. Даже когда я в этом комбинезоне, я знала, там, ниже, есть на чем остановить взгляд мужчине. А вот надо мной что он разглядывал?..

Мы пролетели через селение с унылыми постройками без окон, низкими и длинными. Улица была настолько узкой, что, казалось, едешь по какому-то тоннелю между двумя заборами, а не между домами… Неожиданно мелькнуло ну совершенно российское здание, типичное сельпо, на котором я, к своему удовлетворению, успела заметить надпись «Магазин». Машина резко затормозила, и я вписалась лбом в стекло.

– Держаться надо, барышня, – ухмыльнулся капитан, по-прежнему не глядя в мою сторону. – Ты мне все стекла побьешь…

«Наглец! – возмутилась я, обидевшись на стремительного капитана сразу и сильно. – Он еще смеяться надо мной будет!»

– А ты, капитан, не скалься, – вслух отрезала я, потирая ушибленный лоб. – Твои глубокомысленные замечания и неуставное обращение ко мне ясно говорят о том, что я тебе нравлюсь. И нравлюсь сильно. Ты меня хочешь, но боишься, и поэтому защищаешься, хотя на тебя пока еще никто не нападал… Так что оставь свою иронию для жены. Ведь у тебя с нею, кажется…

Я внимательно посмотрела на него. Он заметил и поежился.

– …проблемы? Особенно в постели…

Это был нокаут.

Мне даже жаль его стало. Он густо покраснел, лицо покрылось мелкими капельками пота, а нижняя челюсть едва заметно задрожала. То ли от злости, то ли расплакаться собирался…

Я была уверена, что попала в «десятку», но это было не так уж и сложно. Такая высокая скорость движений… Это он давал выход избыточной психической энергии, не имея возможности расходовать ее обычным способом – в общении с женщиной.

В чем именно была суть его проблем с женой, я, конечно, вряд ли скажу, какая-либо информация об этом отсутствует. Да и к чему мне это знать? Был бы он моим пациентом, тогда мне пришлось бы ставить диагноз. Пока же достаточно уверенности в том, что это – типичный случай. Просто я знаю, что психическая энергия всегда ищет обходные пути. Это как вода перед плотиной – растекается вширь и в конце концов находит низинку, чтобы двигаться дальше, не стоять на месте. А то ее может накопиться столько, что она в конце концов прорвет плотину, и это будет уже нарушением психики. Такой человек может даже представлять серьезную опасность – и для самого себя, и для тех, кто вокруг…

Но это же хорошо известно любому начинающему психологу. Так что, Оленька, нечего гордиться, что тебе удалось так запросто «расквасить нос» неграмотному в этом отношении капитану.

В чем он, собственно говоря, перед тобой так уж провинился, что ты «кулаками» принялась махать? У тебя тоже, что ли, проблемы с мужиками?..

«Запомни, Оленька, что я тебе сейчас скажу, и больше никогда не забывай! – сказала я самой себе как можно внушительнее. – Оскорбленное самолюбие – это синоним женской неудовлетворенности собой… И явный признак неуверенности в себе. Ты-то что озлобилась? Сомневаешься в своей привлекательности?.. Хороша, нечего сказать!..» У капитана между тем в глазах прорезалась какая-то мысль, а растерянность во взгляде сменилась подозрительностью. Теперь он смотрел мне прямо в глаза, причем с таким внутренним напряжением, будто собирался меня сейчас изнасиловать.

– Ты знаешь мою жену?

Он не столько спрашивал, сколько утверждал. Сам он в это уже поверил, ему нужно было только, чтобы я сей факт подтвердила.

– Ничего я о тебе не знаю, капитан. И знать не хочу… – я устало вздохнула. – У тебя на лбу все написано… А я читать умею.

Он смотрел на меня все еще подозрительно.

– И вообще! – я несколько пренебрежительно взмахнула рукой, словно отмахиваясь от него. – Не надо нагружать меня своими проблемами… С женой сам разбирайся…

Я даже засомневалась – не слишком ли театральным вышел у меня этот жест. Для меня всегда важна была психологическая правдоподобность. Наверное, это что-то вроде заботы о чести мундира…

– Впрочем, могу сказать, раз уж мне пришлось влезть в твои дела, – добавила я несколько даже неожиданно для себя, – тебе с ней нужно расстаться, пока вы друг друга не уничтожили…

Я посмотрела на него сочувственно.

– Пойми одну вещь: женщин много, и все они разные. Очень разные. Ни одна из них не похожа на твою жену. И каждая может тебя полюбить… Да дело даже не в любви.

Я произносила все это и одновременно, с удивлением прислушивалась к собственным словам.

«Кому я это все говорю? Ему? Или себе?..»

– С любой другой женщиной ты сможешь чувствовать себя уверенно. И тебе не придется так суматошно двигаться по жизни…

При этих словах капитан вздрогнул.

– Только сначала разберись с самим собой. У меня сейчас для тебя просто времени нет. Это же так быстро не делается… Это же часами нужно говорить, изо дня в день… У меня приказ, да и у тебя тоже. У нас с тобой есть задание. Люди ждут нашей помощи, а мы тут мозги друг другу крутим, проблемы свои решаем…

Я сознательно не смотрела на него во время этого монолога. У меня не было никакого желания устанавливать с ним особо доверительные отношения, вроде тех, что всегда возникают между психоаналитиком и пациентом.

Поэтому я и старалась по возможности отстраниться от того, что говорю, словно это и не я, а просто он сам понимает…

Но в этот момент я неожиданно разозлилась. Не на капитана, на саму себя. Почему я-то на мужчин постоянно нападаю? Отомстить кому-то хочу?..

«Все, подружка! Стоп! Ни шагу больше в эту сторону, – мысленно дернула я себя за рукав форменного комбинезона, почувствовав, что стою на краю пропасти, дна которой не видно. – А то будешь опять карабкаться вверх по обрыву и снова сдерешь коленки и ногти пообломаешь. А тебе работать нужно. Тебя люди ждут…»

Я пару раз глубоко вздохнула и выдохнула, а затем произнесла медленно, как магическое заклинание, следующую фразу:

«Никакого Сережи никогда не было, нет и больше никогда не будет…»

Я замерла, прислушиваясь к себе. Но ничего толком в себе не поняла и добавила на всякий случай, просто надеясь, что удастся себя убедить:

«Забудь это имя, радость моя… Искренне тебе советую…»

Глава третья

Но забыть я сумела пока что только про капитана. Он тем временем обратил внимание, что я погрузилась в свои, не касающиеся его мысли, сумел успокоиться, взять себя в руки. Минут десять мы ехали молча. Потом джип затормозил, и капитан выпрыгнул из машины.

Через переднее стекло я смотрела, как он бежит к группе пограничников, суетившихся у въезда на узкий мост через реку, проносящуюся по неглубокому ущелью с головокружительной скоростью. Пограничники проверяли документы у таджиков – водителей большегрузных «КамАЗов», выборочно потрошили какие-то коробки и тюки. Таджики все как на подбор были высокие, худые, с усами и в разноцветных круглых тюбетейках.

«Помощь пострадавшим от землетрясения везут…» – констатировала я, заостряя внимание на очевидном факте, чтобы отвлечься от своих проблем…

На наш джип никто не обращал внимания. Издалека я видела, как офицер-пограничник отмахнулся от моего капитана, едва взглянув на его документы.

Капитан тут же побежал обратно, запрыгнул в машину, и через минуту мы уже съезжали с каменного моста на афганскую сторону.

– Как тебя зовут, капитан? – успела спросить я, пока мы ехали по мосту.

– Строганов. Андрей, – доложил мне капитан, словно отвечал старшему по званию.

Я мысленно усмехнулась. Похоже, перемирие между нами было заключено. Причем я получила право на некоторую контрибуцию.

С афганскими пограничниками Андрей Строганов не церемонился, лишь махнул рукой какому-то бородачу, поглядывавшему на остальных свысока. Видно было, что капитана здесь видели не впервые и не считали необходимым каждый раз досматривать его машину.

Знали, наверное, что ничего у него не найдут. Другое дело – грузовики с гуманитарной помощью, которые должны были вот-вот переправиться через Пяндж и заодно через границу. Это – лакомый кусочек для местных пограничников…

Я уже начала привыкать к скорости, с которой двигался сам Строганов и, естественно, его машина. Не успела и глазом моргнуть, как мы уже пронеслись по афганской деревушке. Хотя, может быть, у них это называлось городом… не берусь судить.

Сходство афганского селения с таджикским поражало. Словно мы развернулись у моста и поехали обратно. Те же узкие улочки, зажатые низкими, бесконечными то ли заборами, то ли стенами домов, переходящих один в другой. Только вот никакого сельпо на площади перед мостом. Архитектурный стиль на афганской стороне был более выдержанным.

– Слушай, Строганов, – спросила я, – мы границу переехали? Что-то не вижу разницы… Мне кажется, они одинаковые – что Нижний Пяндж, что это вот…

Я кивнула головой за окно машины.

– …райское местечко.

– А разницы и нет, – усмехнулся Строганов. – Ты права… Что Нижний Пяндж, что Шерхан. Никакой разницы. У каждого второго на этой стороне – родственник на другой стороне реки. По ночам здешние парни на ту сторону к девкам ходят… Да и пуштунов тут раз-два и обчелся. Одни таджики и с той стороны, и с этой…

Он разговорился, и я почувствовала к нему искреннюю симпатию. Нормальный парень, когда не комплексует. Стоило ему забыть, что я – женщина, как и комплексы все куда-то исчезли. Ну что ж, постараюсь не напоминать…

Скажу сразу: больше я его не трогала. Впрочем, и он меня тоже. Теперь капитан болтал без умолку, джип его мчался по извилистой горной дороге с ужасающей иной раз скоростью. Я старалась не смотреть вниз, когда мы на виражах пролетали над обрывом. Но сердце, честно говорю, замирало от страха…

Нам навстречу не попалось ни одной души. Никто не ехал из Кайдабада. Мы обогнали за час с десяток грузовиков, затянутых брезентом, и я так и не поняла, что они везут.

В одном месте Андрей неожиданно тормознул, и мы потихоньку перебрались по дощатому настилу через свежую трещину шириной метров пять, расколовшую карниз, по которому вилась дорога. Потом мы долго спускались в небольшую долину и вброд переезжали какую-то мелкую, но очень стремительную речушку.

У каждого колеса с правой стороны вздыбились буруны, меня обдало брызгами, и я завизжала совсем как девчонка. Андрей дико заорал и выжал педаль газа на полную. Джип запрыгал на камнях, как горный козел, поднимая тучи брызг, а мы смеялись и что-то кричали во все горло, совершенно счастливые. Я чувствовала себя десятиклассницей, у которой вся жизнь впереди и нет пока еще никаких особенно болезненных душевных ран…

Джип выскочил на противоположный берег и сразу же заглох. Причем, клянусь, Андрей нарочно мотор не глушил. Двигатель действительно заглох самостоятельно, без его помощи.

Затихли и мы, только поглядывали друг на друга и продолжали улыбаться глазами, оба мокрые от брызг. По его щеке стекали капли воды, словно слезы, и это было смешно, потому что глаза у него были веселые. Смеющиеся, уверенные глаза. Такие глаза были у моих школьных друзей, когда мы вместе убегали с уроков…

Мы оба молчали.

– Ольга… – произнес он мое имя хриплым почему-то голосом.

– Андрей?.. – эхом отозвалась я, все еще приятно плавая в своих ретроспективных эмоциях.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я поняла, что наше перемирие нарушено. Причем не мною…

Если он сейчас поднимет руку и дотронется до моей шеи, я просто сломаю эту руку и поведу дальше машину сама. Слава Богу, руки ломать нас на спецзанятиях научили. И машину водить…

Неужели он так и не понял, что со мной ему лучше не связываться? И решил взять реванш? Нельзя же быть таким тупым, в конце концов!

Андрей поднял руку и…

И я его пожалела. Не стала заниматься рукоприкладством. Я была уверена, что справлюсь с ним, поскольку он не ожидал нападения. А мужчина, с которым женщина справилась физически, надолго оказывается выведенным из строя… Стоит ли ломать его и без того слабую психику?.. Мне ведь нужно-то всего, чтобы он оставил меня в покое и знал свое место… А по морде – это я и словами могу.

– Андрюша! – сказала я. – Сейчас для тебя самое лучшее – немного помастурбировать… Это поможет снять излишнее психологическое напряжение. Ты же иногда этим занимаешься, правда?.. Я минут пять погуляю, чтобы тебя не смущать… Управишься?

Не подозревала, что человек может краснеть так стремительно. Со скоростью взрыва. Я оставила его цепенеть в кабине, а сама выбралась из машины, чтобы немного размять ноги.

Бедняга, он боялся повернуть голову в мою сторону.

«Ну что, мальчик, – подумала я, вполне удовлетворенная его реакцией, – понял теперь, с кем связался?»

Несколько минут я побродила по обочине дороги, поглядывая по сторонам. На душе было наконец-то спокойно. Давно заметила, что в горах гораздо легче найти душевное равновесие, по крайней мере, нам, жителям равнин…

Андрей все-таки догадался вылезти из машины, хотя давно уже надо было заниматься мотором, а не своими сексуально-психологическими проблемами.

– Нас люди ждут… – буркнул он, поднимая капот.

Капитанская стремительность куда-то пропала, он двигался теперь очень, как мне показалось, медленно, и было даже странно смотреть, как он не торопясь поднимает крышку капота, заходит с другой стороны, чтобы взглянуть на двигатель. Словно пленку в замедленном темпе прокручивали. Так же медленно он вынырнул из-под капота, захлопнул его и сел за руль. Долгую минуту сидел молча.

Я тоже сидела молча, отвернувшись от него, потому что на лице у меня была написана брезгливость, я это просто чувствовала. А мне не очень хотелось ему это показывать… Пусть поскорее приходит в себя, нам ведь и правда пора ехать.

– Помчались дальше! – скомандовал наконец себе капитан Строганов и с места рванул машину.

Перед глазами у меня опять замелькали обрывы и пропасти. То горизонт зрения сужался до нескольких сантиметров, когда вплотную к окну пролетала мимо какая-нибудь скала, то рывком расширялся до необъятного простора, ограниченного только горным хребтом в нескольких десятках километров от меня, когда джип выскакивал из-за очередной скалы и входил, а вернее, влетал в противоположный поворот на изгибе дороги.

Я не видела нигде следов землетрясения. Трещин на дороге больше не попадалось, только иногда я успевала заметить довольно большие камни, валявшиеся прямо посередине нашего горного «шоссе». Андрей перед ними слегка притормаживал, но, объехав, продолжал гнать с той же скоростью…

Когда мы выскочили из-за очередного крутого поворота, он, подпрыгивая вместе со мной на засыпанной мелкими камнями дороге, крикнул, показав рукой вперед через лобовое стекло:

– Смотри! Это Кайдабад…

Глава четвертая

Впереди лежали развалины.

Среди них бродили странно одетые люди. Я поняла, что землетрясение произошло ночью. И началось оно сразу с толчка баллов в семь. Дома, сложенные в основном из сырцового, необожженного кирпича, не выдержали такого удара и рассыпались. Конечно же, большинство жителей города, не успев выбраться наружу, погибли.

Спаслись только те, кто, не теряя ни секунды, сразу бросились на улицу. Не одеваясь, ничего не собирая с собой, не думая – в чем были. Если спал голым, выскакивал прямо голым. Зато живым. Те, кто пытался одеться, погибали под рушившимися домами. Уцелевшие одевались в то, что могли найти среди развалин.

Местных жителей легко можно было отличить от спасателей, одетых в форму защитного пятнистого цвета. Казалось, что спасателей значительно больше, потому что в отличие от оцепеневших жертв землетрясения они двигались, причем очень энергично. Спасательные работы были начаты, очевидно, с той окраины города, на которую мы и выехали.

Машин было на удивление мало. Глаз охватывал довольно большой участок разрушенного города, и на нем я насчитала всего пять будьдозеров, разравнивающих уже обследованные завалы, и три малогабаритных экскаватора с очень большими ковшами… Мне уже приходилось видеть такие в Орли, когда там расчищали стоянку автобусов, на которую упал один из трех столкнувшихся в воздухе самолетов. В ковше такого экскаватора запросто умещалась половина искореженного двухэтажного автобуса. По частым взмахам этих огромных ковшов из серебристого, легкого, но чрезвычайно твердого сплава я поняла, что работа идет полным ходом. Ближайший экскаватор был хорошо виден… Несколько спасателей обследовали очередной завал и знаками показывали издалека экскаваторщику, сколько, какой толщины слой снять сверху и на каком участке… Иногда это были всего несколько сантиметров, и ковш поднимался практически пустой. Но я знала, что по-другому работать нельзя – запрещает здравый смысл. К тому же существуют международные требования к спасательным работам, согласно которым технику применять нельзя, пока нет уверенности, что из завала вытащили не только всех живых, но и все трупы… «С уважения к мертвым начинается уважение к живым!» – вспомнила я один из лозунгов Кодекса спасательской чести, придуманного еще старой гвардией, первыми, сейчас занявшими почти все руководящие места в министерстве…

На завалах, где экскаватора не было, расчистка шла гораздо медленнее. Ребятам приходилось вручную, лебедками, ломами поднимать камни, балки, огромные сцементированные глыбы кирпичей. То и дело кто-то из них поднимал вверх руки, подавая сигнал, что в завале обнаружен человек. Живой или мертвый – это чаще всего невозможно сразу определить, пока тело не будет извлечено из-под обломков дома.

За те несколько минут, что наш джип стоял неподвижно, я успела заметить, как раненых на носилках бегом относят к стоявшему на расчищенной от обломков площадке большому транспортному вертолету…

Спасатели работали группами по шесть-восемь человек, у некоторых групп были собаки, специально обученные поиску в завалах пострадавших. Группы обследовали развалины одного дома за другим и медленно, очень медленно продвигались на север, к центру города…

Наш все еще работающий мотор, шум винтов готовящегося взлетать вертолета заглушали остальные звуки. Но было видно, что сидящие кое-где на развалинах женщины с закутанными какими-то тряпками головами, некоторые – в парандже, раскачиваются взад-вперед и, очевидно, плачут, причитают или даже кричат.

Они были совсем не похожи на тех пуштунок, которых я видела однажды в афганской деревне в районе Герата… Год примерно назад, когда участвовала в поисках туркменской археологической экспедиции, пропавшей на перекрестке трех границ в межхребетье Копетдага и Сафедкоха. Археологи искали древний город, расположенный, по преданию, у истоков Герируда, и умудрились на пятьдесят километров углубиться на иранскую территорию, тогда как мы начали поиски с афганской… В моем личном деле в графе «территории, на которых работала» теперь наверняка среди прочих значится Афганистан… Хотя вся работа продолжалась тогда часов десять-двенадцать… Может быть, еще и поэтому сюда послали именно меня?..

Чернобородые афганские мужчины сидели на развалинах молча, уставившись в одну точку, и не помогали спасателям раскапывать свои бывшие дома. Странно было видеть у каждого из них головной убор, хотя многие были без традиционных халатов и длинных хлопчатобумажных покрывал, заменяющих верхнюю одежду, – этих шоли. Некоторые даже – без рубашек. На головах у всех или тюбетейки, или какой-нибудь войлочный колпак, или люнги – так (это я еще в тот раз узнала) называется у них пятиметровая белая чалма. Наверное, это было чем-то настолько традиционным, ритуальным, что уцелевшие заботились прежде всего не о том, чтобы было прикрыто тело, а лишь о том, чтобы покрыты головы. Аллах, что ли, запрещал им ходить с непокрытыми головами?..

Неподалеку работал экскаватор, разгребавший особенно высокий завал. Около него стояли два джипа, таких же, как наш…

– Вон он, – кивнул в их сторону Строганов.

– Кто? – не поняла я.

– Васильев, – пояснил капитан, – местный главнокомандующий российскими спасателями… Ему ты должна доложиться.

Наш джип тронулся с места и начал осторожно пробираться по заваленной обломками улице ближе к экскаватору. Вертолет в это время, поднимая тучи пыли, медленно поднялся в воздух и пролетел над нашими головами куда-то на юго-восток.

– Куда вывозят раненых?

– В Кабульский госпиталь. Там было всего три балла. Разрушений нет, только стекла в окнах дребезжали…

Наш джип затормозил метрах в пяти от вышедшего нам навстречу офицера в российской форме. Очевидно, это и был генерал-майор Васильев.

Я проворно выскочила из машины и бегом направилась к нему – сама атмосфера вокруг не позволяла двигаться в другом темпе.

Офицер и впрямь оказался в звании генерал-майора. Замерев перед ним по стойке «смирно», я четко, как бравый солдат, отбарабанила рапорт:

– Старший лейтенант Николаева по приказу из центра прибыла в ваше…

– Отставить, – оборвал он меня. – Пройдите в мою машину…

Я села в бронированный джип, оборудованный бортовым компьютером, – наверное, это был командный пункт. Мне прежде не приходилось общаться с первыми лицами на территориях бедствия – всегда был начальник группы, который сам обо всем докладывал, сам получал приказы и инструкции, сам ставил передо мной задачу.

И вот я сама себе начальник…

Джип генерала оказался разделенным внутри прозрачной перегородкой, отделявшей передние два сиденья от остального салона. Сзади сидел дежурный оператор и отслеживал по компьютеру оперативную обстановку в районе бедствия, в том числе и сейсмологическую.

Васильев кивнул мне на место пассажира впереди, сам сел на место водителя. Секунд тридцать он молчал, очевидно, сосредотачиваясь. Потом взглянул на меня. Во взгляде его я не сумела прочесть абсолютно ничего. Совершенно отстраненный взгляд. Такие обычно направляют на неодушевленные предметы. Ну, возможно, еще – на трупы. Я чуть плечами не передернула от этого взгляда… Я, знаете ли, жива еще, что ж на меня так смотреть-то!..

– Документы! – голос у Васильева был равнодушный, но жесткий, не предполагающий никаких возражений по поводу того, что он говорит.

Я вручила ему удостоверение и дискету с шифрограммой из московского центра.

На ней было несколько файлов, из которых прочитать я смогла только один, адресованный лично мне. Его шифр мне был известен. Знать о содержании остальных мне было не положено. Согласно должностной инструкции, правом на эту информацию обладал только непосредственный руководитель спасательных работ на месте бедствия.

Полагаю, что в этих файлах содержалась исчерпывающая информация обо мне и поставленной передо мной задаче. Я ведь пыталась все это прочитать, когда получила приказ из Москвы, но у меня ничего не вышло… Хотя, конечно, до классного дешифровальщика мне далеко.

Васильев внимательно изучил мое удостоверение и вернул его мне. С этим, по крайней мере, у меня все в порядке. Я, слава Аллаху, не шпион, не диверсант и не самозванец какой-нибудь, жаждущий приключений.

«Зато теперь я сама к себе могу относиться без всякой опаски, – подумала я раздраженно. – А то, чем черт не шутит, вдруг мне уже и самой себе ни в чем нельзя доверять?»

Васильев между тем включил небольшой дисплей, расположенный перед водителем на передней панели с правой стороны от рулевой колонки, ввел мою дискету и, словно забыв обо мне, погрузился в чтение моих представительских инструкций. На это ему хватило ровно минуты. Но когда он заговорил, тон у него был уже другой. Я, по крайней мере, получила право на фамилию.

– Значит, так. Ты, Николаева, в таких делах человек новый. Поэтому полностью задание знать тебе пока не положено. В ситуацию я тебя введу, задачу на первом этапе поставлю. Дальше будешь действовать по обстоятельствам. Когда до второго этапа доберешься, сама все поймешь. А не доберешься – значит, и понимать не надо было…

Честно говоря, такой вводный инструктаж меня несколько озадачил. Ну и задание – «Поди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что!..» Нельзя ли поконкретнее? И потом, что это за намеки – «если не доберешься?..» Веселенькое начало, нечего сказать!

Генерал, очевидно, чувствовал двусмысленность своих слов, и прозвучавшая в его фразах неопределенность смущала и его. Но, наверное, он вынужден был говорить неопределенно. Единственное, что он должен был сделать в любом случае – обрисовать мне ситуацию в Кайдабаде и сформулировать первоначальную задачу. К чему он незамедлительно и приступил.

– Толчок силой семь баллов произошел двенадцать часов назад. Никакого предупреждения не было. В городе уцелело одно здание – мечеть, построенная в шестнадцатом веке. Почему не развалилась, совершенно непонятно. Возможно, под ней существует локальная песчаная подушка. Все остальные здания разрушены. Толчок пришелся на ночное время, поэтому жертв очень много. В Кайдабаде по переписи, проведенной пять лет назад, проживало около шестидесяти тысяч человек. Нашей группой эвакуировано триста пятьдесят раненых, обнаружено полторы тысячи трупов. Порядка пяти тысяч человек успели выбежать из домов или выбрались из завалов самостоятельно. Их мы пока не вывозим – вон они сидят на развалинах, ждут, когда освободится транспорт. Да они и уходить-то со своих развалин никуда не хотят… Тебя это, собственно говоря, не касается… Теперь слушай внимательно и не говори, что не слышала…

Васильев посмотрел на меня строго, словно сомневаясь, что я последую его совету.

– В Кайдабаде сейчас работают уже три группы спасателей, направленных сюда в соответствии с соглашением ООН по спасательным работам, – наша, американцы и французы. Возможно, прилетят еще аргентинцы. У них очень сильная, опытная команда спасателей, но слабая дипломатическая служба. А политическая ситуация здесь очень сложная… Город пока поделен на три зоны. Каждая из национальных групп работает в своей зоне, хотя четких границ между ними, конечно, нет, и мы осуществляем активные контакты между группами. Идиотское, кстати, правило, но на нем настояла местная власть. Обычно международная служба спасения ООН присылает объединенную интернациональную команду… Впрочем, это ты, наверное, сама знаешь… Но здесь сейчас – все шиворот-навыворот-набекрень… На территории нашей зоны твоих врачей…

Произнося это слово, Васильев покосился на меня и почему-то хмыкнул.

– …пока не обнаружено. По оперативным данным, скорее всего они должны находиться на территории, где работают американцы…

Генерал сделал небольшую паузу и вздохнул, прежде чем продолжить.

– Теперь – твоя задача… Из российской медицинской миссии в Кайдабаде тебя, собственно, должен интересовать только один человек – Судаков Алексей Вениаминович, хирург, он же руководитель миссии. Ему пятьдесят четыре года, очень высокий, худой, лысый. Фотографии его у меня нет, но его ни с кем не спутаешь. Больше двух метров роста и абсолютно лысая голова – редкое сочетание, никаких особых примет не надо… Найдешь и… Ну, словом, поможешь ему выбраться… Теперь слушай внимательно…

Я мысленно пожала плечами. Как этот генерал себе представляет – можно невнимательно слушать формулировку задачи? Или это с его стороны такой неуклюжий намек? На что?..

– …Очень важно не только найти его, – медленно, чуть ли не по слогам продолжал генерал, – но и оценить его поведение с точки зрения психологической достоверности…

Он сделал паузу.

– Ты меня хорошо расслышала, Николаева? В крайних случаях решение принимай самостоятельно… Это, собственно, и есть твоя задача… Остальное сообразишь сама. Все тебе ясно, старший лейтенант?

«Издевается, что ли?» – подумала я с иронией, впрочем, так и не разобравшись, в чей адрес я ее направляю… Судя по всему – в свой. Хотя кое-что я уже успела сообразить. Недаром же генерал так аляповато подчеркивал слова «психологическая достоверность»… Значит, я должна оценить, насколько этот человек лжет, насколько естественны его психологические реакции. А делается это в единственном случае – когда хотят выяснить, не ведет ли он двойную игру?.. Значит, Судаков – агент. Хотя я и не знаю, которой именно из российских структур… И меня, значит, посылают выяснить – не перевербован ли он? Только я не понимаю, почему бы этой структуре самой не заняться проверкой своего агента?..

– Тумана много, товарищ генерал, – ответила я откровенно то, что думала. – Как бы не споткнуться в тумане-то и голову не расшибить…

Васильев помотал головой.

– Ничего больше этого говорить не могу. Не имею права… Разбирайся сама…

– Значит, так. – Потом, после минутной паузы, распорядился: – К американцам отвезу тебя сам. Представлю Уэйнкрафту. Он у них за главного. Работать будешь с тем, кого он тебе покажет. Самостоятельно американцы на своей территории работать не дадут, обязательно своего человека приставят… Но сначала поедем к французам. Это ребята простые, из национального легиона, с ними у нас и отношения попроще сложились. Без особого этикета обходимся… Теперь последнее… У меня тут пока всего шестьдесят человек. Все заняты, ни на минуту ни одного выделить не могу. Поэтому работать будешь одна… Особая сложность – отношения с местной властью…

Тут генерал вздохнул. Тяжелый получился у него вздох, искренний.

– Район Кайдабада контролируют отряды движения «Талибан». Отношение к нам открыто враждебное. Ахмед-Кхель русских терпеть не может. Это командира их так зовут… Джихад он нам пока не объявил, но дело к тому идет. Пока мы спасаем людей – не провоцируют… Но действия наши жестко контролируют и ограничивают район передвижений. Поэтому – никаких конфликтов, никаких стычек. Иначе тебе просто горло перережут. Они тут мастера с кинжалами управляться… Твоя задача – вытащить отсюда Судакова… Он нам нужен… Французов талибы тоже не любят. А вот Уэйнкрафт с ними как-то договорился. Так что без него у тебя все равно ничего не получится… Ты должна с ним подружиться. Это, кстати, тоже одна из причин, почему выбрали именно тебя. Ты женщина, молода, и внешность у тебя… более чем…

Я с удивлением прислушивалась к его словам. Все это он говорил совершенно отстраненно, как будто сам – и не мужчина вовсе. У меня еще раз мелькнуло ощущение, что я – какой-то неодушевленный предмет. По крайней мере – в его глазах…

– Теперь, кажется, все… Единственное, о чем прошу – помни: с талибами нужно быть вдвойне осторожной. Хитрые и жестокие, как все азиаты… И что у них там за отношения с этим мистером У – еще разобраться нужно. Не нравится мне их дружба…

Васильев включил зажигание, но с места не тронулся, а постучал в прозрачную перегородку, отделявшую нас от оператора за компьютером. Тот отвел глаза от экрана монитора и вопросительно посмотрел на генерала.

Тот щелкнул каким-то тумблером и спросил по внутренней связи:

– По прогнозу есть что-нибудь новенькое?

Дежурный оператор опять уставился на экран и принялся докладывать:

– Среднесрочный метеопрогноз благоприятный. Ближайшие двадцать часов – без осадков, ветер с юго-запада пять-восемь метров в секунду, температура от десяти градусов ночью до двадцати девяти – днем. Радиационный фон – в пределах нормы. Загазованность отсутствует. Пожароопасность – низкая. Сведений о складах отравляющих веществ не поступало. Пожар на бензохранилище французами потушен сорок минут назад… Сообщений о других складах горюче-смазочных веществ нет…

– Достаточно, – прервал его Васильев. – И так все ясно…

– Василий Кузьмич, – не унимался оператор, – поступила новая информация по сейсмологическому прогнозу на ближайшие сутки…

Генерал поморщился на неуставное обращение к себе, но замечания не сделал.

– Ну?

– Сейсмостанции в Кабуле, Дели и Равалпинди сообщили свои оценки вероятности повторного толчка. Эпицентр – в ста километрах юго-восточнее нас. Афганская станция дает вероятность сорок процентов, индийская – семьдесят, пакистанская – семьдесят пять…

– Душанбе? – отрывисто и как-то сердито спросил Васильев.

– По прогнозу таджикской станции вероятность повторных толчков почти нулевая…

– Идиоты… – процедил генерал сквозь зубы. – Дела хреновые. Сто километров – это слишком близко. Кого не успеем откопать – совсем похоронит… Первый толчок сопровождался образованием трещин и провалов. Очевидцы рассказывают – дома целиком под землей исчезали… Обстановка ясна?

Это он уже меня спрашивал. Я кивнула.

– Тогда едем. – Джип тронулся с места.

Я обратила внимание, что в отличие от капитана Строганова генерал Васильев водил машину очень сдержанно, осторожно, можно даже сказать – бережно… Словно это не командир спасателей вел машину, а переводил через дорогу слепую старушку советский пионер из стихов любимого писателя генералова детства Сергея Михалкова…

Глава пятая

– Ради бога, Поль, давай по-русски! – первое, что сказал Васильев, когда прямо в высокий бампер нашего джипа уперлись гусеницы бронированного вездехода, а из верхнего его люка выпрыгнул на броню молодой черноволосый парень и, улыбаясь до ушей, что-то возбужденно затараторил по-французски.

Он говорил так быстро, что я не успела разобрать ни одного слова, мой французский оказался годным на то, чтобы на нем объясняться, а не общаться… Васильев, видимо, тоже не был готов разговаривать на чужом языке с такой скоростью.

Француз легко спрыгнул на камни со своего вездехода и подошел к нашему джипу. Он хотел что-то сказать генералу, но, увидев меня, неожиданно для нас заявил на довольно разборчивом русском, медленно выговаривая непослушные слова:

– Я русский язык учил только тогда, когда такие девушки в стране советской есть…

Он был кудряв и до неприличия симпатичен. Мне он сразу же напомнил кого-то из довольно известных советских артистов, часто в свое время изображавших в кино суперменов западноевропейского розлива… Несколько секунд я помучилась, вспоминая, а потом бросила это занятие, не видя в нем никакого смысла…

– Оставь, Поль, – проворчал Васильев. – Она не столько девушка, сколько старший лейтенант… Мы к тебе по делу.

– Дел всегда много, – возразил француз, – а девушка всегда одна. Если бы мы в Париже занимались только делами, французы давно бы кончили…

– Извините, Поль, – вмешалась я, – вы, наверное, хотели сказать – «кончились», «перевелись»? Русский язык слишком многозначен, чтобы обращаться с ним так неосторожно…

– Уи, мадемуазель, – улыбнулся Поль, – я хотел говорить: откуда тогда берутся маленькие французики? Вы научите меня правильно говорить по-русски? Вместе с генерал Васильев мы можем говорить только о делах… О скучных мужских делах…

– С ней тебе тоже прежде всего о делах придется говорить, – заявил генерал, отодвигая его от меня и беря за локоть.

– Этот неисправимый ловелас, – обратился он ко мне, представляя Поля, – старший волонтер французского отряда, второе лицо после командира. А сейчас – вообще первое. Их командир срочно улетел в Кабул, встречать пополнение… А эта симпатичная девчушка…

«Ну, генерал, ну, козел старый! – молча возмутилась я, – Какая я тебе девчушка! Сам ты – чушка! Нашел же слово идиотское…»

– …с сегодняшнего дня – мой заместитель, старший лейтенант Ольга Николаева…

– Капитан Строганов? – забеспокоился Поль. – Он жив?

– Жив, жив, что ему сделается… – проворчал Васильев. – Она – заместитель совсем по другим делам…

– О, уи, я понимаю… – закивал Поль, с уважением глядя на меня. – Жаль, наш устав не дает мне в заместители женщину…

– Да ничего ты не понимаешь, француз стоялый! – разозлился Васильев, слегка покраснев. – Это совсем не то, что ты подумал.

– Не то? – Француз был явно обескуражен этими словами и смотрел на меня с недоумением. – Почему не то?

– Позвольте мне, Василий Кузьмич? – решила я влезть в их разговор. – Мне кажется, что он вам нарочно мозги морочит…

Генерал досадливо махнул рукой и отвернулся. Как можно трепаться, когда кругом – такая работа, кругом – ждущие помощи люди… А тут флирт какой-то! Что за человек этот Поль! Вечно у него на уме одно и то же! Бабы, бабы и еще раз бабы!..

– Поль, я бы с удовольствием взялась помогать вам совершенствовать ваш русский язык, – сказала я, глядя в смеющиеся, откровенные глаза француза. – Но прежде мне нужно сделать одно небольшое дельце, ради которого меня, собственно, сюда и прислали… А вы могли бы мне в этом помочь…

– Уи, мадемуазель, я всегда готов помогать ваше дельце…

У меня почему-то складывалось впечатление, что Поль чуть ли не специально коверкает русские фразы. И научить его говорить по-русски правильно не составит большого труда… В принципе я совсем не против немного поучительствовать. Терпеть не могу профессию педагога, но в данном случае она выглядела для меня привлекательно.

– Тогда скажите, Поль, ваши люди ничего не докладывали вам о группе русских врачей, которые работали здесь, в Кайдабаде…

– Да, Поль, мы не можем разыскать свою медицинскую миссию, – не выдержал Васильев собственного молчания в ответственный момент. – У меня к тебе просьба. Старший лейтенант…

Он кивнул в мою сторону.

– …будет лично заниматься их поисками. База миссии располагалась в вашей зоне, сам понимаешь – придется ей полазить тут у вас…

Поль принял вполне серьезный вид, поняв, что перешли наконец к делу. Он достал из планшета подробную карту Кайдабада, разложил ее на горячем капоте джипа, обвел пальцем границы своей зоны.

– Где? – спросил он.

Васильев вгляделся в карту.

– Вот, – ткнул он в точку на окраине города. – Рядом с бензохранилищем…

Поль покачал головой.

– От-вра-ти-тель-но! – с трудом выговорил он. – В этом районе все сгорело совсем. Там… залило бензином, когда лопнули емкости в хранилище. Там нет ни одного живого человека.

Он поджал губы, с явно выраженным сомнением покачал головой.

– И не было…

Я расстроилась. Ну вот – начинается мое задание с первой неудачи! Тот, кого мне поручили разыскать, скорее всего погиб! Какого, спрашивается, черта я прилетела?! Без меня, что ли, не справились бы?

«Давай-ка, дорогая моя, без истерики! – одернула я себя. – Во-первых, если бы их нашли французы, они тотчас же известили бы Васильева… Во-вторых, если бы все было так просто – спросил у французов, забрал живых и погибших, быстро и бодро отрапортовал, что задание выполнено… Всего и дел-то! Наверное, не стали бы меня из Тарасова выдергивать, спецрейс за мной посылать, если бы это было так просто. Поручили бы капитану Строганову, и никаких проблем… Проблемы, наверное, все же есть, просто я еще не врубилась».

Васильев поскреб небритый подбородок и пробормотал задумчиво:

– Я, собственно, на это и надеялся… На то, что у них был шанс остаться в живых… Вполне возможно, что все они находились в этот момент в больнице, а это уже на американской территории. Слушай, Поль, а от талибов ты ничего не слышал о наших людях? Может быть, у них тут стычка какая-то была, еще до землетрясения? Ничего нет от ваших оперативников?

Поль медленно покачал головой. На лице у него была не меньшая озабоченность, чем у Васильева. Он посмотрел на меня.

– Вы можете учитывать мою помощь, мадемуазель… – сказал он, обращаясь ко мне, но тут же поправился. – Пардон, старший лейтенант…

– Рассчитывать, Поль, а не учитывать, – поправила я его. – Правильно нужно говорить – «рассчитывать». И я уже на нее рассчитываю…

– Ладно, – решительно заявил Васильев и повернулся к джипу с явным намерением тронуться дальше. – Сейчас едем на базу к американцам. Послушаем, что скажет мистер Уэйнкрафт…

– О, мистер У! – оживился Поль. – Я хочу видеть мистер У. У нас есть маленькая проблема… Он дал интервью агентству Рейтер. Я хотел бы знать, почему в этом интервью нет ни слова об отряде из Франции? И о вас, из России – тоже…

– Вот и хорошо, – Васильев явно обрадовался попутчику. – Поехали вместе. А то мистера У не особенно радуют мои визиты к нему…

Поль галантным жестом предложил мне залезть в его броневик, но я решительно замотала головой. Джип Васильева меня гораздо больше устраивал. Француз сделал огорченное лицо и предложил нам с Васильевым тронуться первыми – он, мол, не может себе позволить такое неуважение к женщине, как ехать впереди нее… Васильев поморщился на его слова, но не возражал.

Пока мы опять пробирались через весь город к базе американцев, я наблюдала из окна машины, как повсюду копошатся люди в защитной форме спасателей, в ярко-красных шлемах, растаскивая, разгребая кирпичи, из которых были сложены рухнувшие дома.

Одни вытаскивали из-под обломков окровавленные, изуродованные тела и бегали к медпунктам с носилками, другие с такими же носилками спокойно шли к расчищенным от камней и обломков площадкам, чтобы сгрузить свою бездыханную ношу в импровизированном морге под открытым небом.

Пока мы медленно проезжали мимо одной из таких площадок, я успела рассмотреть бесконечные ряды тел, лежащих прямо на земле. Над некоторыми из трупов сидели местные женщины, то застыв неподвижно, то раскачиваясь из стороны в сторону. Плакали ли они, не было слышно, но картина и без того была достаточно жуткая, чтобы у меня перехватило дыхание… Ряды человеческих тел, лежащих ногами в одну сторону, сами по себе были достаточно красноречивой картиной разыгравшейся здесь трагедии…

Как странно, что еще четыре часа назад я спокойно сидела у себя в кабинете и обдумывала, что подарить Кавээну на приближающийся день рождения…

А может, это и хорошо, что я теперь одна, без страховки, решила я в конце концов. По крайней мере, не будет ни времени, ни возможности, ни сил и, я надеюсь, желания копаться в своих воспоминаниях и расковыривать душевные болячки…

И раз уж я решила забыть Сергея, значит, я его забуду…

А сейчас мне предстоит встреча с командиром американских спасателей Уэйнкрафтом, или мистером У, как его называют Васильев и Поль. И от того, насколько я сумею понять этого человека и установить с ним контакт, во многом зависит и успех моего задания. А если допустить, что Васильев не слишком преувеличивал, рассказывая мне о здешней обстановочке, то задание мне предстоит не только сложное, но и опасное.

И не просто опасное – я вспомнила, какое у Васильева было напряженное и сосредоточенное лицо, когда он рассказывал мне о талибах, и поняла – смертельно опасное.

Я ощущала себя ограниченным контингентом российских войск, введенных на территорию Афганистана «по просьбе его правительства».

«Прекрати свои дурацкие шуточки и идиотские аналогии! А то досравниваешься! У тебя есть задание? Вот и давай, Оленька, дерзай!» – напутствовала я себя, вылезая из джипа вслед за генералом, когда мы пробрались по улице, кое-как расчищенной бульдозером, на другой конец города, в американскую зону.

Глава шестая

Командный пункт мистера У располагался не в машине, как у Васильева, а прямо на одной из расчищенных площадей Кайдабада, в палатке, где был развернут стандартный ротный командный модуль.

Модуль в палатке годился, собственно говоря, только для передачи и приема данных, и американцы им не особенно дорожили. Ну, пусть даже и тряхнет его, так что он развалится на части, пусть хоть в трещину провалится. Им через полчаса сбросят на парашюте точно такой же. А самолет с главным командным пунктом, подключенным ко всем ведомственным и общефедеральным каталогам и архивам и обладающим мгновенным быстродействием, постоянно кружит над районом бедствия, отслеживая оперативную обстановку… Американцы решили не рисковать этим дорогущим оборудованием: по оперативному наземному можно с ним мгновенно связаться…

Все это рассказал генерал Васильев, пока мы шли от своего джипа к палатке командира американских спасателей…

– Хелло, мистер У! – я поразилась широкой, чисто американской улыбке, неизвестно откуда возникшей на иссушенном нашими российскими проблемами и постоянно хмуром лице Васильева.

Вышедший из палатки нам навстречу сухой поджарый человек лет сорока пяти в форме американских спасателей ответил ему точно такой же приветливой, но совершенно безжизненной улыбкой.

– Хелло, миста Василеф, – он безбожно коверкал русские слова и разбавлял их английскими. – Мы говорить инглиш ор рашен?

– О нет, нет, только не по-русски, – ответил Васильев на вполне сносном английском. – Я не могу упустить возможность попрактиковаться в разговорном языке… Вы, мистер У, меня очень обяжете, если согласитесь беседовать со мной на вашем родном языке…

«Да ты, однако, дипломат, генерал, – подумала я о Васильеве. – Если бы он начал говорить по-русски, мы бы с тобой, пожалуй, ни одной фразы этого престарелого красавца до конца не разобрали бы…»

Что касается меня, то я довольно неплохо говорю по-английски, правда, с ужасным, надо полагать, акцентом. Поскольку ни в университете, ни на сборах в спецлагере, где каждый день начинался с того, что нам объявляли, на каком языке мы должны будем весь день общаться, произношение нам никто не ставил. Главным было умение объясниться, а не правильность речи и не произношение. Не знаю, как японцы и арабы, в их реакции я не могу быть уверена, поскольку этими языками владею в слишком уж ограниченных пределах, но англичане-то с американцами всегда меня понимали. Хотя порой морщились и улыбались иронически.

Вылезший из своего броневика Поль пока помалкивал, тоже улыбаясь дежурной улыбкой. Васильев и Поль обменялись с американцем рукопожатиями. Настало время представлять мистеру У меня.

– Знакомтесь, Уэйнкрафт, – Васильев указал на меня сдержанным деловым жестом. – Эмиссар нашего представительства в ООН Ольга Николаева, специалист по экстремальной психологии.

Уэйнкрафт с интересом взглянул на меня и пожал руку. Я заметила, что сейчас Васильев представил меня совсем в другом свете, в другом статусе, чем французу. Видимо, у него были какие-то соображения на этот счет.

– Вынуждены прибегнуть к вашей помощи, мистер У, – продолжил Васильев. – В Кайдабаде пропали наши люди, трое врачей из международной медицинской миссии. К сожалению, ни у нас, ни во французской зоне их пока обнаружить не удалось…

– Господин Ренье тоже ищет русских врачей? – мистер У прищурился на Поля. – Или он сопровождает даму? Агентство Рейтер спрашивало у меня недавно, что я думаю о работе французских спасателей. Я взял на себя смелость заявить, что спасатели из Парижа слишком заняты сейчас пожаром на нефтехранилище и что господин Ренье вряд ли найдет время для общения с корреспондентом… Возможно, я ошибся. У господина Поля, вероятно, есть свои соображения, чем ему заниматься в первую очередь – тушить разлившийся бензин или сопровождать эмиссаров из ООН…

– Мне невероятно повезло, мистер У, – Поль говорил оживленно и даже, пожалуй, весело, но я чувствовала его напряжение, – мне удалось услышать в утреннем эфире ваше интервью. К сожалению, я, наверное, пропустил вашу фразу, в которой вы выражали свое мнение о работе французского отряда. Я даже немного засомневался – работаем ли мы здесь вообще или мне это только кажется, и побежал проверять своих людей. Слава Богу, они все были на своих местах и занимались своим привычным делом. Они как раз тушили пожар на нефтехранилище…

– Жаль, что агентство вырезало из записи эти мои слова о вашем героическом отряде. Теперь у слушателей может создаться впечатление, что в Кайдабаде работают одни американцы…

Говоря это, Уэйнкрафт сокрушенно кивал головой, как бы сетуя на своеволие журналистов.

– Мистер У, вернемся к нашей проблеме, – вновь привлек к себе внимание американца Васильев. – Хотелось бы узнать ваше мнение о возможности нахождения наших людей в вашей зоне…

Английский был, вероятно, все же труден для Васильева, чтобы говорить на нем совершенно свободно. И порой у него получались фразы, подобные только что прозвучавшей. Но Уэйнкрафт, судя по всему, понял не только все, что сказал Васильев, но и гораздо больше того, что им было сказано…

– Вы же знаете, генерал, что, если бы у нас были хоть какие-то сведения о гражданах России, обнаруженных здесь, в Кайдабаде, среди жертв, мы немедленно поставили бы вас в известность. Я понимаю вашу озабоченность, но вряд ли смогу чем-нибудь вам помочь… Сейчас каждый человек на счету. Вы же сами прекрасно знаете, какой объем работы создало для нас это землетрясение.

– Я и не рассчитывал свалить на вас нашу проблему, – парировал Васильев. – Речь идет только о вашем содействии нашим поискам. Заниматься ими будет Ольга Николаева, которую я вам только что представил… Надеюсь, с вашей стороны не будет никаких препятствий. Даже в том случае, если возникнут какие-нибудь осложнения с талибским командованием…

– Без всякого сомнения, мистер Васильев, – заулыбался непонятно чему Уэйнкрафт. – Обещаю мадам Николаевой любую помощь с нашей стороны. Иначе просто и быть не может… Все, что окажется в пределах наших возможностей и нашей компетенции. Вы ведь знаете, что контролируют район бедствия местные власти, а не американские. Но я лично попрошу моего друга, командира Ахмед-Кхеля, не создавать препятствий представителю ООН и разрешить ей посещать любые территории в районе бедствия…

– На меньшее я и не рассчитывал, – заявил Васильев, подчеркивая, что американец и должен был так поступить, поскольку именно всемерное содействие в подобных ситуациях предписывалось международным соглашением о спасательной службе…

Он хотел еще что-то добавить, но Уэйнкрафт перебил его:

– Кроме того, я предлагаю вам создать оперативную группу для поиска ваших пропавших врачей. Кроме вашего человека…

Он кивнул в мою сторону.

– … я предлагаю в ее состав включить и наших с господином Ренье представителей. Это будет разумнее и правильнее с любой точки зрения. Я дам вам в помощь, госпожа Николаева, своего помощника, лейтенанта Грегори Симпсона, из приданного мне подразделения американской армии. Он очень опытный человек, и лучше него никто не знает местных условий…

– О'кей! – кивнул Васильев, слегка раздосадованный, что шустрый и наглый Уэйнкрафт опередил его с идеей создания такой международной группы спасателей. – Это именно то, на что я и рассчитывал. Мои полномочия в районе Кайдабада будет полностью представлять старший лейтенант Николаева… Мистер У выразительно посмотрел через плечо в сторону Поля. Тот не успел ничего сказать, Уэйнкрафт опередил и его.

– Надеюсь, господин Ренье сам примет участие в работе этой группы… Дело настолько ответственное, что вы вряд ли решитесь доверить его кому-то из ваших подчиненных, не правда ли, господин Ренье?

Поля эти слова нисколько не смутили. Он словно и не услышал в них никакой иронии и с серьезным видом заявил, что все его люди заняты выполнением сложных и ответственных заданий, у него нет ни одного свободного человека, и потому придется ему самому включиться в работу группы. А взаимодействие во французской группе настолько четкое, что ему достаточно будет лишь изредка контролировать действия своих подчиненных. Он, мол, на них полностью надеется.

В ответ мистер У саркастически хмыкнул.

Не гарантирую, что дословно поняла американца с французом, но главный смысл беседы трех руководителей кайдабадских спасателей мой английский вполне позволил мне уловить…

Глава седьмая

Через пятнадцать минут наша международная спасательная оперативная группа специального назначения уже проводила первое совещание. И если вы усмехнулись, прочитав столь длинное название, то сделали это совершенно напрасно. Потому что я всего лишь назвала ее в соответствии со статусом, определенным все тем же международным соглашением о спасательных работах. Между прочим, с того момента, как наши командиры приняли решение выделить нас в особую группу, у нас даже оклады поменялись. В большую, естественно, сторону. Правда, выплатят нам их только в том случае, если мы выполним задание… Но зато если выполним, это окажется существенным пополнением моего личного бюджета. ООН на оплату работы таких групп не скупится…

Армейский лейтенант Симпсон оказался пожилым, полным, постоянно жующим мужчиной. Усы и хищное выражение лица придавали ему сходство с каким-нибудь шерифом с Дикого Запада. Он большей частью молчал, слушая наши с Полем рассуждения о том, что нужно опросить всех участвующих в разборке завалов спасателей, что хорошо бы получить сведения от талибов о том, когда наших врачей видели последний раз до землетрясения и при каких обстоятельствах, что можно послать запрос в Кабул в руководство международной миссией и узнать, нет ли у них каких-нибудь сообщений… Ну и прочую бестолковщину, которую выдавала в основном я, взбодренная ответственным заданием и своим положением, как я полагала, лидера нашей группы (раз уж мы русских врачей ищем, кому ж и лидером быть, как не русскому спасателю).

Именно лидера, а не командира, поскольку в подобных международных группах должность командира не положена по статусу. Группа работает на принципе самоуправления, и каждый волен принимать решение и действовать даже в одиночку, если не согласен с мнением остальных. Но, как правило, общее решение так или иначе находится. Любой из спасателей понимает, что совместные действия во много раз увеличивают его личные шансы успешно выполнить задание…

Разговаривали мы по-английски, поскольку Симпсон заявил, что ни французского, ни русского не знает, а потому и выбора у нас не было. Я не всегда точно улавливала смысл высказываний моих собеседников, но особых сложностей в общении это не создавало. Просто приходилось иногда переспрашивать, но они относились к этому с пониманием. Что касается Поля, то он говорил на английском так бегло, словно это был его второй родной язык. На мой вопрос, откуда такой английский, он, как бы между прочим, сообщил, что учился в Гарварде… Я понимающе кивнула.

После этого импровизированного совещания Поль отправил свой броневик во французскую зону и перебрался в джип, выделенный мистером У для нашей группы. Васильева это как будто покоробило, он снова поморщился, но на самом-то деле, я поняла, был рад: сам обеспечить нас транспортом он не смог бы, ни одной свободной машины у него не было.

Он пожал мне на прощание руку, пожелал скорой удачи и попросил по мере возможности постоянно держать его в курсе событий…

Минут десять Симпсон с мрачным видом внимательно выслушивал нас с Полем, потом выплюнул в окно машины жвачку и заявил:

– Если вы, молодые люди, собираетесь разгребать здесь каждый завал, я заранее отказываюсь вам помогать. В Кайдабаде жило около шестидесяти тысяч человек. Даже если считать, что в одной семье было примерно десять человек, то это получается четыре тысячи домов… Не знаю, сколько времени потребуется вам, чтобы обследовать четыре тысячи завалов, но мне уже через год на пенсию… Я думаю, раньше мы не уложимся…

Он посмотрел на Поля и улыбнулся.

«Интересно, – подумала я, – почему Поль у американцев постоянно вызывает скептическую улыбку? Вот и этот туда же… Потому что молод, что ли? Как же они тогда ко мне относятся?..»

– Скажи мне, Поль, – спросил американец, – сколько времени выдержит человек в завале, если не сможет выбраться самостоятельно?

– Если нет серьезных ранений, кровотечения, переломов и контузий – суток трое… Если есть доступ к воде – максимум неделю…

– И ты собираешься заниматься трое суток тем же, чем сейчас занимаются почти триста человек из трех стран мира? Мой командир с треском вышиб бы меня из армии за такое предложение… А я хочу получить очень хорошую пенсию… Мне нельзя компрометировать себя участием в заведомо неудачных операциях.

– Что же тогда предлагаете вы, мистер Симпсон? – Поль, казалось, не обращал внимания на его нескрываемую иронию.

– Знаете, молодые люди, зовите меня просто Грегом. Грегори Симпсон хоть и немало повидал на своем веку, он все же не такая важная птица, чтобы каждое обращенное к нему слово, сопровождать фирменным лейблом «мистер». Каждый, кто меня знает, и так разберется, кто я такой, без всякой наклейки…

– Хорошо, Грег, – приняла я его предложение, – у тебя есть какие-нибудь мысли? Что мы, по твоему, должны делать? Только говори, пожалуйста, чуть медленнее, я не всегда за тобой успеваю…

– О'кей, девочка, я буду делать свои слова…

(Я услышала именно так…)

– …не так часто, чтобы ты хорошо поняла дядю Грега… Конечно, у меня есть, что сказать таким симпатичным молодым людям. У Грегори Симпсона всегда есть в запасе пара хороших идей.

– Ну так поделись с нами, Грег, – Поль тоже внял просьбе Симпсона перейти на ты. – Для хороших идей наши уши всегда открыты…

Я чувствовала, как своей болтовней Симпсон выстраивает систему взаимоотношений в нашей группе, как бы роли распределяет. В другой обстановке я бы ему ответила, но сейчас предпочла промолчать и ждать, что будет дальше. Я уже понимала, что без контактов с талибами не обойдется, и в этой ситуации Симпсон становился незаменимым. Не думаю, что мистер У пошутил насчет его знания местных условий. Поэтому я сочла за лучшее подыгрывать Симпсону – если, конечно, его игра не будет идти вразрез с интересами дела. Он хочет быть лидером? Хорошо, пусть будет, если только это поможет мне выполнить свое задание.

Но вот то, что и Поль принял такую же тактику, несколько меня удивило. Он тоже поддакивал американцу, соглашаясь с ролью неопытного мальчика при бывалом ветеране. Ему-то это зачем? Он же, насколько я понимаю, только из-за меня ввязался в это предприятие. Чтобы пофлиртовать вволю. А может быть, и вправду влюбился? Но в любом случае это любопытно… Только почему-то было неприятно, что он без боя, как говорится, уступает Симпсону…

А тот достал из кармана плоскую фляжку, потряс ею так, что мы ясно услышали внутри характерное бульканье, и сказал:

– Почему бы нам, ребятки, не сделать по хорошему глотку хорошего виски? Это моя первая идея. И она еще ни разу меня не подвела…

– Грег, а нельзя ли перейти сразу ко второй? – спросила я.

Симпсон с сомнением покачал головой. Рот его скривился скептически.

Неожиданно он посмотрел мне в глаза очень холодным взглядом, но длилось это ровно секунду, я даже среагировать не успела. А он уже отвечал мне, то ли издеваясь, то ли настаивая на своем и показывая, кто все-таки из нас троих будет принимать решения.

– Можно, девочка, перейти сразу и ко второй идее. И сейчас мы к ней перейдем. Особой разницы нет. Проблема в том, что вторая идея появляется только после того, как реализована первая… Поэтому так или иначе, но по глоточку придется сделать…

И он показал нам пример, хорошо приложившись к своей фляжке. Глоточек у него получился что надо – в полном смысле слова «хороший». Примерно на полфляжки. На неполный граненый стакан, если по российским меркам…

Я решила не упрямиться и тоже глотнула. Не так много, конечно, но виски обожгло горло, и я закашлялась.

– Ничего, девочка, малыш Джонни не сделает тебе плохо, – засмеялся Симпсон. – Правда, Поль? Ведь ты хорошо знаком с Джонни?

Поль ничего не ответил, только забрал у меня фляжку и тоже сделал глоток.

– Какой еще Джонни? – спросила я у Поля, немного прокашлявшись.

– «Джонни Уокер», – удивился тот. – А что же мы сейчас еще пили?

– Не сомневайся, девочка, – тоном уверенного в себе бодрячка успокоил меня Симпсон, – это лучшее виски из всех, какие научились изготовлять на обоих берегах Атлантического океана. Я знаком с Джонни лет уже, наверное, тридцать, и он никогда меня не подводил. Особенно в трудных ситуациях…

– Можешь не сообщать свою вторую идею, Грег, – перебила я его. – Мне она уже известна. Твой дружок Джонни выболтал все твои секреты… Сейчас ты предложишь нам поехать к талибам. Я угадала?

Симпсон шутливо поднял руки.

– Согласен – вторая идея была не такой оригинальной, как первая. Но и вы согласитесь, ребята, первая была просто гениальной!

Он валял дурака, строя из себя добродушного бывалого дядюшку, верного спутника и мудрого советчика. Но я хорошо помнила его неожиданный холодный взгляд и постоянно напоминала себе, что нужно быть настороже… Ведь и генерал Васильев насчет американцев предупреждал. Что они, мол, себе на уме…

– Ну, раз мы все так быстро и единогласно решили, едем прямо к ним! – все так же бодро заявил Симпсон, включая зажигание.

Поль в нашем разговоре не участвовал, и вообще его, судя по всему, мало беспокоило собственное пассивное поведение в нашей компании. Меня, по-моему, это задевало больше, чем его самого. Он добровольно, без всякой борьбы, уступил роль лидера нашей группы Симпсону и теперь только наблюдал, как тот ею распоряжается.

Глава восьмая

Симпсон и впрямь знал в разрушенном Кайдабаде абсолютно все. Он уверенно вывел джип на окраину американской зоны, умудряясь двигаться по загроможденным улицам довольно быстро. Кому-то он сигналил, на кого-то орал, высунувшись из окна, и при этом выкрикивал слова, значения которых я не знала, но интонация, с которой он их произносил, не оставляла сомнений, что это аналоги русского мата.

Только я подумала: «Хорошо, что он не умеет материться по-русски!..», как до меня донесся русский образец эротически окрашенной и вполне нелитературной лексики Симпсона. Слушать, как Симпсон матерится по-русски, было даже забавно. После каждого употребленного им русского слова он оборачивался ко мне и говорил что-нибудь в свое оправдание, вроде «Извини старика, девочка, не утерпел…» или «Мне показалось, что это один из ваших, по-английски он бы меня не понял…» Словом, ерничал старый американский лейтенант на всю катушку…

Каким-то сложным путем мы по окраинам города попали в его юго-восточную часть. Симпсон объяснил, что это, конечно, самый длинный путь, зато самый быстрый – по центру из-за завалов просто не проехать без бульдозера. Поль отчаянно закрутил головой во все стороны, потому что это был район нефтехранилища, здесь работали его люди, и он, естественно, хотел быть уверен, что у них все в порядке. Но ничего особенно тревожного и требующего его вмешательства ему заметить не удалось.

Мы обогнули район пожарища, и Симпсон резко увеличил скорость. Я обратила внимание, что мы едем в сторону от города, удаляемся от него на юго-запад, по дороге, то идущей вдоль реки, то вплотную подступающей к дороге, то отпрыгивающей в сторону…

– Грег, куда мы едем? – вцепилась я в плечо Симпсона. – Что это за река?

– Ай, ай, ай, – запричитал Симпсон. – Девочка забыла, куда она едет! Поль! Напомни своей подружке, куда мы все вместе собрались… Или ты тоже забыл? Ну, ребята, вы огорчаете старину Грега…

– Эта дорога идет в селение Джури, километров тридцать от Кайдабада… – объяснил мне Поль. – А речка та же самая, что и в Кайдабаде – Кокча.

– А зачем мы туда едем?

– Наверное, он думает, что в Джури находится талибский отряд. И это вполне вероятно – талибы не охотники разгребать грязь своими руками. Предпочитают подождать, когда это сделаем мы. А потом заставят нас убраться из их страны в течение часа… Это в виде искренней благодарности за нашу помощь…

– Эй, ребята! – вмешался в наш разговор Симпсон. – Вы слишком категоричны. И слишком боитесь этих наивных детей природы. Они кровожадны, но только потому, что их обижают большие и сильные страны. А как бы ты, девочка, относилась к французам, если бы они ввели войска в Москву и Ленинград «по просьбе» какой-нибудь вашей парламентской фракции? И убивали бы ваших людей только за то, что тем не нравится французский прононс…

Последние слова он произнес, зажав себе нос двумя пальцами.

– Ты, девочка, – продолжал Симпсон, – ненавидишь настоящих хозяев этой страны только потому, что они убивали ваших парней. Но ваши солдаты отрывали им головы ракетами и крошили на куски автоматными очередями… Стоит ли удивляться, что здесь не любят русских? Ваш генерал все это хорошо понимает, поэтому его здесь ничего не удивляет. Он признает за талибами право чувствовать себя здесь хозяевами. А вы, видно, нет…

– Заткнись, Грег, – не выдержала я, поняв вполне достаточно, чтобы его слова вызвали мое раздражение. – Мы давно ушли из этой страны. И сейчас я здесь для того, чтобы помогать, а не устанавливать свои порядки…

Я много еще чего хотела сказать этому самодовольному американцу – и по поводу наших парней, и по поводу ненависти талибов к русским, но сразу подобрать английские слова не смогла, а в следующий момент обочина дороги справа от нас взорвалась осколками камней, и машину хорошо тряхнуло.

Грег тут же выключил мотор, но происшествие его, похоже, не особенно взволновало. Он поудобнее устроился на месте и достал сигареты. Я ничего не понимала. Он был спокоен, словно взрыв мины рядом с твоей машиной – самое обычное явление. Он закурил и протянул пачку нам, на заднее сиденье.

Поль взял сигарету, закурил. Он тоже был спокоен, по крайней мере, внешне. Я взяла сигарету, но закурить не смогла, руки дрожали. Очень хотелось бы понять – что происходит в конце концов?..

– Что это было? – я и сама не знала, к кому обращаюсь. – Почему мы стоим?..

Грег только саркастически хмыкнул и, отвернувшись, промолчал. А Поль посмотрел на меня пристально и тихо продекламировал по-русски:

– «Пушки с пристани палят…»

Чисто произнес, без всякого акцента. Я даже рот от удивления приоткрыла. Смотрела на него, хлопая глазами – померещилось, что ли?

Он легко рассмеялся и продолжил так же чисто, но уже по-английски:

– Нам приказали немедленно остановиться. Дорога здесь хорошо пристрелена минометами. Если мы двинемся дальше, следующей миной они разнесут нашу машину… Совсем как в какой-то вашей сказке… «О за-ре Золь-та-не»… – последние слова он снова произнес по-русски, но теперь с ужасным акцентом.

«Что это за сказка такая? – подумала я в недоумении, но тут же сообразила. – Царь Салтан! Ужасное произношение…»

– Из машины-то хоть можно выйти? – спросила я недовольным тоном. – Или будем так сидеть неизвестно сколько времени?

– Вот это-то как раз известно, – пробормотал Грег. – Ждать нам осталось…

Он взглянул на часы.

– …минуты три. А из машины лучше не выходить. Минометчики у них ужасно нервные…

Помолчали. Через три минуты услышали шум мотора, и к нашему джипу подъехал небольшой грузовичок. Из него посыпались чернобородые парни в засаленных афганских халатах с автоматами и карабинами. «Десять», – сосчитала я. Они мгновенно окружили наш джип и застыли в угрожающих позах.

– Сидите спокойно, – предупредил Грег. – Здесь не любят резких движений…

Из кабины грузовичка вылез, судя по его полуармейской экипировке, офицер. Он крикнул что-то резкое на своем наречии, и двое солдат подскочили к нашей машине с обеих сторон и рванули настежь дверки. Офицер опять что-то резко крикнул. Теперь уже, похоже, в наш адрес.

– Выходим! – скомандовал Грег. – За оружие не хвататься, не бежать, двигаться спокойно. И ни в коем случае не улыбаться…

Я решила во всем положиться на его опыт и предусмотрительность. В конце концов – не самоубийца же он! Знал ведь, куда нас вез. Нужно делать то, что он говорит, и все кончится благополучно. Да, собственно, другого выхода у нас и нет.

Мы все трое выбрались из машины. Стоять под десятью стволами было не очень-то приятно. Да еще вечернее солнце било прямо в глаза, и я не видела ни одного лица стоящих напротив меня четырех человек с автоматами. Только темные фигуры в халатах.

Офицер медленно прошелся перед нами, заглядывая каждому в глаза, и рассматривая нашу разномастную форму. Передо мной он остановился и, ткнув в меня пальцем, опять что-то резко приказал. Тотчас двое солдат подскочили ко мне и, толкая автоматами, заставили бежать к грузовику. Поль и Грег стояли без движения и даже не посмотрели в мою сторону. Головы даже ни один из них не повернул.

Подбежав к машине талибов вплотную, я остановилась и тут же получила удар прикладом автомата в спину. Солдат закричал на меня, указывая стволом автомата наверх. Ничего не оставалось, как лезть на борт грузовика. Забравшись наверх, я встала, не зная, что делать дальше. Солдат опять что-то крикнул, и я догадалась, что мне нужно сесть. Что я и сделала.

И теперь мне не было видно, что происходит около нашей машины. Вообще ничего не было видно. Я сидела с тяжелым чувством беспомощности и напряженно прислушивалась, стараясь понять, как развивается ситуация – опасно для нас троих или не очень.

Пистолет в задней кобуре упирался в поясницу, но это меня ничуть не радовало, скорее, наоборот, вселяло тревогу. Если они не отобрали оружие, это еще не значит, что они мне доверяют. Скорее это означает, что меня не принимают всерьез как противника, только и всего. А что я, собственно, могла сделать со своим пистолетом против одиннадцати хорошо вооруженных человек?! Я же не супермен какой-нибудь из голливудского фильма или крутого российского детектива, герои которых так же похожи на живых людей, как я – на Шварценеггера.

К сожалению, понять что-либо из того, что происходит внизу, было трудно. Я слышала резкий голос талибского офицера. Было похоже, что он что-то спрашивает… Наконец до меня донесся глуховатый голос Грега. Что он говорил, я тоже не понимала. Не сразу до меня дошло, что он отвечает офицеру на местном наречии. Это меня несколько успокоило. Раз началось что-то вроде переговоров, можно надеяться на благоприятный исход дела.

Что там произошло, я так и не поняла, но после очередной команды в кузов один за другим стали запрыгивать солдаты. Я сидела, не шевелясь. Но вот через борт перепрыгнула фигура в защитной форме французского спасателя. Поль! Честно скажу, я обрадовалась ему, как родному. Тут же и забыла, как он бровью не повел, когда меня погнали в грузовик. Поль состроил мне успокаивающую гримасу и плюхнулся рядом на пол.

– Молчи! – шепнул он мне. – Все в порядке. Просто здешние хозяева не любят непрошеных визитеров. Особенно русских…

«Спасибо, дорогой, успокоил!» – молча поиронизировала я.

– А где Грег? – громким шепотом спросила я у Поля, когда грузовичок развернулся и безбожно затрясся на каменистой дороге.

– Офицера везет на джипе. Не нравится он мне что-то… Говорит слишком много и слишком оживленно…

– Ты что, знаешь афганский?

– Всего несколько слов на пушту. Но слово «доллар» на любом языке звучит одинаково…

Один из солдат заметил, что мы разговариваем, и что-то крикнул, замахнувшись на Поля автоматом. Дальше ехали молча…

Куда мы едем, со дна кузова не было видно, и нам пришлось довольствоваться созерцанием колышущихся перед глазами спин в засаленных стеганых халатах и ныряющей вверх-вниз белой вершины высокого хребта на близком горизонте, которая то и дело мелькала между спинами и головами солдат на фоне вечернего густо-голубого и совершенно безоблачного неба.

Заметив мой взгляд, устремленный на снежные вершины на горизонте, Поль наклонил ко мне голову и шепнул одно только слово:

– Гиндукуш…

Глава девятая

…Тряслись на грузовике мы минут сорок, не меньше. Я даже успела немного подремать – сидя, свесив голову вперед. На каждом камне, на каждой кочке я волей-неволей открывала глаза и, убедившись, что не вылетела за борт, тут же их закрывала.

Наконец грузовик остановился, я окончательно открыла мутные от дремоты глаза и с ужасом поняла, что ноги у меня затекли до такой степени, что просто не шевелятся. Я ими не могла управлять, вообще не чувствовала, что у меня есть ноги. Поль кое-как помог мне встать, и единственное, что я успела заметить – снежный хребет на горизонте стал намного ближе и значительно подрос. Но иголки вонзились в приходящие в норму ноги с таким остервенением, что у меня потемнело в глазах…

Если бы не Поль, крепко держащий меня за плечи, я просто-напросто вывалилась бы за борт, стоять самостоятельно на совершенно ватных ногах не было никакой возможности…

Поначалу про нас словно забыли и оставили торчать в кузове. Когда же нам жестами показали, что мы должны вылезти из грузовика, я уже могла управлять ногами и спустилась самостоятельно.

Нас привезли в центр какого-то селения. Дома были сложены из плоских камней и больших темно-коричневых кирпичей, скрепленных между собой, очевидно, глиной. Стены сливались друг с другом, образуя сплошной извилистый коридор. Кое-где в них виднелись маленькие окна, расположенные на высоте не ниже трех метров.

Окна были без стекол и зияли черными отверстиями как амбразуры бойниц. Дверей, вернее, дверных проемов, было значительно меньше, и они тоже чернели в вечерних сумерках как зловещие темные дыры.

Кроме приехавших с нами солдат, на улице никого не было видно. Единственное живое существо, которое я, покрутив головой по сторонам, заметила, было какое-то животное, не то крупный осел, не то низкорослая лошадь с толстой тупой мордой. Стоя метрах в тридцати от нас, это животное сосредоточенно лизало какой-то белый камень.

Поль озирался по сторонам, словно что-то или кого-то хотел увидеть. Я хотела было спросить его, чем он обеспокоен, но тут до меня самой дошло, что джипа, на котором ехал Грег, не видно. Вот это фокус!

Бросил нас американский бодрячок-шериф? Я с тревогой посмотрела на Поля. В его ответном взгляде не было ничего успокаивающего…

Я окончательно расстроилась.

Меня не столько волновала даже собственная судьба, которая, кроме меня самой, могла бы огорчить очень немногих, сколько навязчивая мысль, что задание свое я скорее всего провалила. Как можно искать какого-то секретного агента и тем более освобождать и вытаскивать его из Афганистана в Россию, если я сама сейчас – на положении пленника. А в этом не было ни малейших сомнений.

Неясно только, что с нами собираются делать? Прикинув возможные варианты, я пришла к выводу, что нас или продадут в рабство в какое-нибудь горное селение и мы долгие годы будем выращивать что-нибудь вроде опийного мака в одной из труднодоступных долин, или попытаются получить за нас выкуп.

Если, конечно, найдется кто-то в России, заинтересованный в том, чтобы меня выкупить или обменять… Впрочем, на кого обменивать-то? Откуда у нас сейчас афганские пленные возьмутся?

Не имею никакого понятия, как отнесутся французские власти к возможности выкупа у талибов своего волонтера, но мне почему-то кажется, что шансов на положительное решение этого вопроса немного. Примерно столько же, сколько и у меня…

Ни на наше правительство, ни на руководство МЧС я, честно говоря, не рассчитывала: выплачивать выкуп было просто категорически запрещено. Чтобы не создавать прецедент и не поощрять практику похищения людей. Похищенные приказом объявлялись пропавшими без вести и могли рассчитывать только на чью-то частную инициативу…

А на кого могла рассчитывать я? Близких родственников у меня, к сожалению, уже не было. Мужчины, который бросился бы меня спасать в чужую страну, как в распространенных голливудских сюжетах, – не было тоже. У меня вообще не было мужчины… С тех пор, как мы расстались с Сергеем…

Я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Ну вот, только этого не хватало…

Прекратить сейчас же! Тоже мне, спасатель! Старший лейтенант МЧС! Психолог! Девчонка ты сопливая! Детский сад! Институтка чертова! Теоретик, мать твою! Ты о чем там в своей диссертации писала? Вот именно. В экстремальной ситуации силы у человека берутся откуда-то сами, независимо от того, хочет он этого или нет. В момент опасности человек может делать такое, что спасает ему жизнь и о чем он потом сам вспоминает с удивлением. Не верит, что это ему удалось… Как будто это было не с ним, как будто не он все это сумел. Потому что в обычных условиях человеку делать такие вещи совершенно не под силу.

Например, перепрыгивать трехметровые заборы, обгонять автомобили, уворачиваться от выстрела, поднимать тяжести, в десятки раз превышающие вес собственного тела, регулировать свой пульс и десятки минут практически не дышать, если дышать нечем…

И еще есть много такого, что иначе как фантастикой не назовешь… Например, предвидение действий противника, хотя у тебя нет никакой информации о его намерениях. Это даже не телепатия, а какое-то особое чутье, сродни естественному животному инстинкту…

Короче, тот самый «мобилизационный психо-физиологический комплекс», который ты так красиво расписала в диссертации на пятьсот страниц и о котором знаешь практически все…

И самое неприятное, что подстерегает человека в момент опасности, – поверить, что пришел твой конец. Тут-то он к человеку всегда и приходит. Словно только и ждет этой мысли…

Короче, когда я вновь взглянула на Поля, глаза у меня были сухие, а во взгляде выражалось скорее всего твердое намерение выбраться отсюда как можно скорее. И не только выбраться, но и выполнить миссию, с которой меня сюда направили.

Поль, как мне показалось, меня хорошо понял. Вообще, чем дольше я наблюдала за этим французом, тем больший он вызывал во мне интерес.

Только теперь я разглядела в нем одну очень любопытную и понравившуюся мне особенность. Несмотря на свой несколько инфантильный имидж по сравнению с Васильевым или тем же Грегом, чувствовалось, что он в любую секунду готов к мгновенным активным действиям. Просто ситуация, на его взгляд, еще ни разу не становилась критической, и он не спешил реализовывать эту свою готовность.

Он был словно готов к выстрелу в любую секунду, как пистолет с взведенным курком, зажатый в твердой и уверенной руке… Правда, это не совсем органично как-то сочеталось с его склонностью к постоянному флирту. И это, честно говоря, меня несколько настораживало. Не укладывалось в рамки психологической достоверности…

…Все это я уже додумывала, трясясь на спине точно такой же маленькой лошадки, которую видела на улице селения, в которое нас с Полем привезли. Лошадка только ростом заслуживала уменьшительно-ласкательного имени, в остальном это было злобное и коварное существо. Мало того, что она постоянно пыталась сбросить меня со своей спины, и я себя иногда чувствовала ковбоем, выступающим на родео, эта мерзкая тварь постоянно оглядывалась и норовила укусить меня за ногу.

Поль успел мне сообщить, что это существо с обликом лошади и нравом крокодила называется лошадь Пржевальского. То, что впервые обнаружил и описал для науки этого кровожадного парнокопытного зверя мой соотечественник, мало меня утешило.

Один из солдат, совершенно крестьянской наружности, если я, конечно, правильно представляю себе облик афганского кочевника, показал мне, что, как только лошадь оборачивается, нужно сразу же бить ее по ноздрям плеткой. Плетки у меня, естественно, не было, и никто мне ее не вручил. Пришлось приспособить для этой цели фонарик из штатного спасательского снаряжения. Он был не особенно увесистым, но достаточно жестким, и удары у меня получались, судя по реакции этой злыдни, довольно чувствительными.

Вскоре стало ясно, почему нас сняли с грузовика и пересадили на лошадей. Дальше проехать на машине было невозможно. А нас, судя по всему, приказали доставить куда-то повыше в горы.

Сопровождали нас теперь трое солдат с автоматами, которые управлялись с этими «пржевалками» с удивительной сноровкой и чувствовали себя на них совершенно свободно, не хуже любого ковбоя с Дикого Запада.

Поля, прежде чем посадить на лошадь, обыскали и отобрали у него «беретту», рацию и огромный тесак, который во французском отряде скромно назывался «спецножом спасателя».

Пока его обыскивали, Поль пристально посмотрел на меня и едва заметно качнул головой. Что он хочет сказать, дошло до меня не сразу. Но когда афганец подошел ко мне, показывая отобранный у Поля пистолет, телефон и нож, сообразила. И отдала ему свой телефон, который торчал у меня из нагрудного кармана, затем отцепила с пояса спасательский нож, который был раза в четыре меньше французского.

Обыскивать меня не стали, и пистолет, торчащий в задней поясной кобуре и прикрытый специальной маскирующей складкой комбинезона, остался в моем распоряжении. Так вот что означал едва заметный жест Поля! Выходит, он знал, что солдаты не станут обыскивать женщину, и предупредил меня, чтобы я не отдавала оружие добровольно, сама…

Наверное, я произвожу странное впечатление на афганских солдат. Женщина без паранджи должна вызывать у них по крайней мере чувство беспокойства, если не враждебности. Но только не опасности. Женщина на Востоке – традиционно забитое и слабое существо, занимающее место в суровых глазах восточного мужчины где-то между человеком, то есть мужчиной, и животным. Она годится только на то, чтобы готовить пищу и рожать детей, и никогда не воспринимается ими как противник… Отсутствие у меня оружия было для них само собой разумеющимся и не вызвало никакого подозрения. Ну что ж, это мне на руку…

Карабкаться по горной тропе на этой проклятой лошади, которая то и дело норовит тебя сбросить, занятие мало приятное.

Со стороны может показаться, что это увлекательное путешествие – сиди себе на лошадке и поглядывай по сторонам на живописные горные пейзажи. Я же находилась в постоянном напряжении, изо всех сил старалась удержаться, чтобы не быть сброшенной либо на землю, либо прямо в пропасть, от которой порой отделяло метра полтора-два. И не дай Бог ослабить бдительность и вовремя не врезать лошадке по ноздрям: зубки у милых животных тупые, но челюсти мощные – хороший укус может запросто раздробить кость.

Это объяснил мне Поль, который явно знал о местной жизни и нравах ничуть не меньше Грега, просто, как говорится, не вылезал вперед. Я поняла, что такова была его тактика в общении с американцем, хотя и не видела в ней особого смысла.

Предупреждение Поля заставило меня быть еще более осторожной в общении со своим «транспортным средством», но чем больше я следила за лошадиной ухмылкой, с которой она оборачивала морду, тем меньше меня занимали окружающие красоты.

Добавьте к этому сгущающиеся с каждой минутой сумерки и вы получите полное представление о прелестях нашего путешествия. Не говоря уж о том, что я не имела никакого представления, куда нас везут, зачем и что вообще нас ждет впереди…

Ночь в горах всегда наступает внезапно.

Это я хорошо знала, но темнота тем не менее упала на нас сразу, словно снег на голову. Наш небольшой караван остановился прямо посреди крутого горного подъема, и около часа мы ждали, пока взойдет луна, хоть я и с сомнением относилась к ее возможностям осветить дорогу настолько, чтобы можно было не опасаться за свою жизнь. Было так темно, что черноту под ногами невозможно было отличить от черноты пропасти, находящейся всего-то в паре метров. Продолжать путь в таких условиях могли только самоубийцы…

Поль, воспользовавшись вынужденным привалом, взял на себя роль моего опекуна-наставника и начал объяснять то, что я и без него хорошо понимала. Судя по всему, сказал он, цель нашего путешествия уже близка. В Афганистане, мол, мало любителей ночных переходов по горам. Рисковать жизнью, бродя ночью по горам, даже талибы решаются только в исключительных случаях…

«А кто вообще из нормальных людей рискует жизнью ради своего удовольствия?» – хотела я спросить, но промолчала. В конце концов имидж неискушенного и не знающего местных условий новичка мне не помешает. Самая лучшая позиция в отношениях с противником – это когда тебя недооценивают… А был ли Поль моим союзником – этого я еще не знала наверняка…

Глава десятая

Взошла луна и осветила тропу не хуже закатного солнца. Однако уже минут через пять я поняла, что лунный свет обладает одной неприятной, тем более в горах, особенностью – он искажает расстояние, делает опасность нереальной.

Пропасть в каком-то полуметре слева от твоей ноги совершенно не вызывает у тебя чувства опасности, потому что похожа просто на тень от скалы… И стоит твоей норовистой лошадке оступиться… Все, что от тебя останется – только прощальный крик, который сам вырвется из тебя во время полета на дно ущелья…

Похоже, и солдат дорога начинала беспокоить, они чаще стали покрикивать на своих лошадей, а в особо опасных местах двое из них даже брали за поводки наших с Полем, справедливо не доверяя нашему наездническому умению.

…Место, куда мы через полчаса прибыли, производило впечатление чего-то нереального. Неожиданно мы выбрались на ровную и длинную площадку, которая, как и тропа, примыкала к краю обрыва, заросшего невысокими деревьями, но была гораздо шире и ровнее. Это было похоже на кусок горного шоссе, только вместо асфальта под ногами – ровная утоптанная поверхность скального выступа…

Я разглядела кривые сучковатые столбы с какими-то проводами, напоминающими те, что тянутся вдоль российских дорог в каком-нибудь сельском захолустье, – то ли телефон, то ли низковольтная линия электропередачи… Эти столбы и создавали почему-то ощущение нереальности происходящего.

Слева был обрыв, справа отдельными уступами возвышались над нашими головами скалы, отбрасывая совершенно черные и непроницаемые для глаз тени. Судя то тому, что караван остановился и афганцы спрыгнули с лошадей, мы находились в каком-то селении, хотя ничего похожего на жилье я не увидела.

«В пещерах они, что ли, живут?» – думала я, с напряжением всматриваясь в черные тени около громоздящихся справа скал.

Заметив, что я озираюсь по сторонам, Поль молча взял меня за плечо и показал рукой наверх, так, что мне пришлось высоко задрать голову, прежде чем я увидела край возвышающегося справа обрыва скалы. В лунном свете вырисовывались четкие силуэты квадратных стен и плоских крыш, венчающих каждый из утесов, на которые вверху разделялась скала. Они были разной высоты, до некоторых было метров тридцать, до других все пятьдесят…

Никогда не видела средневековых замков, но мне казалось, что именно так они и должны выглядеть в лунные ночи. Так же таинственно и неприступно…

Один солдат указал нам с Полем на спину другого и жестом объяснил, что мы должны идти за ним. Тот, кого нам определили в провожатые, шагнул в тень и тут же пропал из виду.

Мне пришлось на ощупь искать его спину, прежде чем глаза чуть-чуть привыкли к полному мраку впереди и я начала различать едва заметный силуэт. Солдат начал подниматься по каким-то каменным ступеням. Врожденное чувство самосохранения диктовало мне ни на шаг от него не отставать. Не знаю, почему они не зажгли хотя бы факелов и шли впотьмах, и потому не рискнула проявлять инициативу и включать свой фонарик, слегка погнутый от ударов о морду лошадки, с которой с удовольствием рассталась. Поскольку и Поль не вынимал фонаря (а у него, как у любого спасателя, наверняка есть фонарь), я поняла, что поступила правильно.

Теперь главное не оступиться. Когда мы выбрались на освещенное луной место, я поняла, что эти опасения не напрасны. Ступени оказались шириной примерно в полметра, а слева – расщелина между утесами. Свалившись в нее, можно было, конечно, остаться в живых, но только в том случае, если не врежешься головой в какой-нибудь камень. Что до количества переломов, то это трудно даже предсказать…

Наконец, когда я уже думала, что каменная лестница не кончится никогда и что поднимаемся мы не к домам, которые я видела на краю скалы, а куда-то выше, не иначе как на те неясные темные громады вершин, заслоняющие звезды на половине небосклона, мы прошли через какую-то арку и оказались на довольно обширной ровной площадке. Она была обнесена полутораметровой стеной забора, сложенной из тех же камней и глины, что и дома в селении, куда нас привезли на грузовике… С северной стороны стена была значительно выше, и вскоре я поняла, что это не забор, а стена одного из домов, которые я видела снизу. В освещенной луной, ребристой от плоских камней стене не было ни одного окна, только мрачным отверстием чернел вход, завешанный не достающей до каменного пола тряпкой…

Нас повели внутрь, и я тут же чуть не упала, споткнувшись о лестницу, снова ведущую наверх. Она была крутая, с высокими ступенями. Словно не для себя ее делали – ходить-то ведь неудобно! Того и гляди свалишься и ногу сломаешь… Но мы карабкались недолго и скоро оказались в небольшом помещении, из которого вели еще несколько дверных проемов, тоже завешанных каким-то тряпьем.

В один из них нас с Полем подтолкнул идущий сзади солдат, и мы попали в то, что я бы назвала комнатой, если бы не точно такие же на ощупь, как и снаружи, стены и не отсутствие окон, в которые можно было бы что-нибудь увидеть. Пару небольших дыр в стене на высоте примерно двух с половиной метров трудно было назвать окнами, они больше напоминали отверстия для вентиляции.

Лунный свет в них не попадал, и они лишь серели на фоне стены, еле отличимые от ее темной поверхности. Зато в щели между какими-то кривыми стволами и ветками, закрывавшими многочисленные дыры в крыше, свет пробивался и создавал хоть какое-то подобие внутреннего освещения. Комната оказалась просторной, метров сорока, посреди нее стояло два ряда каменных столбов, поддерживающих крышу. Пола не было, только голый камень, на котором виднелись в пятнах лунного света какие-то темные кучи, скорее всего – старого тряпья…

В одном из углов я разглядела несколько фигур спящих людей. Шаги по камням звучат не так уж громко, к тому же мы двигались достаточно осторожно. Никто из спящих не проснулся.

Солдат, втолкнувший нас в помещение, остался снаружи, но уселся у дверей, прислонясь спиной к стене и поставив автомат между ног. Он застыл в этой позе. Ясно было, что будет нас караулить…

Потом оттуда послышался какой-то приглушенный разговор, и я поняла, что наш часовой сидит у дверей не один. А люди, спящие на ворохе тряпья в углу, скорее всего тоже пленники…

– Поль! – шепотом позвала я. – Нужно узнать, кто они…

Поль понял, что я имею в виду наших невольных соседей, но, вероятно, покачал головой, поскольку я услышала его возражения:

– Ты не права, Ольга. Я предпочитаю видеть лица тех людей, с которыми разговариваю. Особенно в такой подозрительной ситуации, ночью… Уверен, что и они, те, кого нам сейчас придется разбудить, не будут испытывать к нам особого доверия…

– Поль, но я же просто заснуть теперь не смогу! – продолжала настаивать я. – Вдруг это как раз те, кого мы ищем…

Я услышала в темноте, как Поль иронически хмыкнул:

– Мне известна только одна «железная леди» – Маргарет Тэтчер. Нам нужно отдохнуть, старший лейтенант. Неизвестно, что нас ждет завтра…

Разумеется, я была не против. Дорога вымотала меня окончательно. Только никак не могла заставить себя подождать до утра, чтобы убедиться в справедливости неизвестно откуда взявшегося ощущения, что человек, которого мне поручено разыскать, здесь и спит сейчас в каком-нибудь десятке метров от меня…

Но все же мне удалось взять себя в руки. Как ни странно, помогла одна совершенно житейская проблема, которую лучше разрешать вовремя, чтобы не создавать себе лишних неприятностей. Да-да, я говорю о самых тривиальных физиологических потребностях, о том, что мочевой пузырь необходимо время от времени опорожнять. Спасатели относятся к этому вопросу с олимпийской невозмутимостью. Выработан некий ритуал, сложившийся в многочисленных экстремальных ситуациях, благо жизнь спасателей всегда на них богата: первый, кто попадает в вынужденное заточение, выбирает один из углов, который и превращается в туалет… И проблема решена! Просто, как все гениальное… Так поступают, кстати, не только спасатели, но и любой человек, не имеющий возможности решить проблему как-то иначе.

Запах, спросите вы?.. Конечно, куда ж от него деться… Но любой из нас участвовал, и не однажды, в разборе завалов в современном европейском городе. Вряд ли вы можете себе представить, что это такое… И какой стоит запах, когда в завале оказывается разрушенная канализационная труба. Вообще, когда спасаешь людей, бывает как-то не до запахов. Травмированный человек иной раз не в состоянии управлять своей перистальтикой, а спасать его в любом случае нужно…

Когда стало ясно, что единственное, что нам с Полем осталось – это лечь спать, я быстро определила, какой из углов нашего каземата превращен в туалет. Конечно же, самый дальний от людей, расположившихся на ночлег. Да его и нетрудно было отыскать. Естественно, по запаху. Туда я и направилась… Ах, да! Есть же еще одна проблема… Ну так я не первая женщина-спасатель, не первая попала в такую ситуацию… Просто делаешь вид, что никого не видишь, а остальные делают вид, что не видят тебя… На мой взгляд, это нормальное, вполне цивилизованное и уважительное по отношению друг к другу поведение…

Короче, с этим мы справились без труда. По очереди…

После чего Поль нашарил на полу недалеко от входа кучу каких-то сухих веток, и мы с ним улеглись на них, подняв шорох и треск сучьев, который привлек внимание нашего часового. Он отодвинул тряпку на двери, что-то негромко крикнул – угрожающе-предостерегающее – и умолк.

Совершенно неожиданно для себя я прижалась к Полю и почувствовала его плечо под своей головой. В нашем объятии не было ничего, кроме стремления уставших людей помочь друг другу отдохнуть…

И мне вдруг сделалось так спокойно, словно меня обнимал старший брат, взявший на себя всю ответственность за мою жизнь и безопасность. Я теперь ни за что не отвечала и ничего не хотела, кроме одного – заснуть как можно скорее и проснуться уже утром… Единственное, что меня слегка раздражало – невозможность избавиться от комбинезона. Я, знаете ли, дома привыкла спать обнаженной. Днем-то меня мой защитный спецкостюм вполне устраивал, он был подогнан идеально под меня. Это очень важно, чтобы одежда не отвлекала твоего внимания в сложной ситуации, когда от скорости реакции зависит слишком многое… Одежда спасателя должна быть для него столь же неощутимой, как собственная кожа… Она есть, и хорошо, что есть, я о ней и не думаю… Мне и без того есть о чем подумать… Но ночью! Мне, например, она просто мешает отдыхать…

Часовой у дверей затянул что-то заунывное – очевидно, чтобы не заснуть. Песня его была для моего европейского уха совершенно немелодичной и оттого вдвойне тоскливой. Но от нее то телу разливалось какое-то умиротворяющее оцепенение…

Я вспомнила, что еще только сегодня утром проснулась в своей постели в далеком российском городе Тарасове, и, представив, какой путь успела проделать, чтобы к полуночи оказаться в затерянном в горах афганском селении в объятиях французского волонтера-спасателя, мгновенно заснула – скорее всего от удивления…

Глава одиннадцатая

…Утром, которого я так ждала накануне, я, едва продрав глаза, прежде всего выяснила, что проспала самое интересное.

Во-первых, не видела лица Поля, когда он проснулся и увидел меня спящей в его объятиях. Он уже встал, и под головой у меня вместо его плеча лежала какая-то пахнущая застарелой грязью и навозом стеганая тряпка. Я без труда узнала точно такой же халат, как те, в которых щеголяли наши вчерашние провожатые-конвоиры, только изодранный в клочья…

Во-вторых, в бок мне больно впилась острая ветка и вздохнуть глубоко, не ощущая боли в грудной клетке, я не могла.

В-третьих, я дрожала от холода – ночи, как выяснилось, в горах на редкость холодные. Поль-то, оказывается, обнимал меня, чтобы не дать мне окончательно замерзнуть…

А в-четвертых, и это самое главное, я увидела, что Поль с совершенно наглым видом сидит в дальнем конце нашего каменного каземата и разговаривает с людьми, которых мы вчера видели спящими…

Первое, что я сделала – обиделась: почему, собственно, он меня не разбудил раньше! Это мое задание, в конце концов! А он, по сути дела, только помогает мне его выполнять…

Обидевшись, я не спешила вставать, а только переменила позу, чтобы избавиться от ощущения, что в правый бок мне вбили гвоздь, в который превратилась торчащая из первобытной подстилки ветка. Я продолжала лежать во все еще расслабленном утреннем состоянии и размышляла, как отомстить Полю за его коварство. Но ничего путного в голову не приходило.

Между тем я начала издалека приглядываться к людям, с которыми разговаривал Поль. А разговаривал он, собственно говоря, только с одним из троих мужчин, и притом беседа была не слишком оживленной. Собеседник Поля сидел, прислонившись к стене спиной, и отвечал на вопросы более чем сдержанно. На лице другого, сидевшего с ним рядом, было совершенно отсутствующее выражение, а третий по-прежнему лежал без движения на куче тряпья, отвернувшись лицом к стене…

Мне хорошо был виден его затылок, заросший густой шевелюрой какого-то пегого цвета. Ясно было, что лысым его не назовешь…

До меня доносились лишь отдельные английские слова, но о чем шел разговор, понять было невозможно…

Во всяком случае, ни один из них не похож на худого двухметрового Судакова, которого мне приказано найти. Меня охватило какое-то разочарование. А как же мое вчерашнее предчувствие?..

Но я вспомнила свое же собственное, правда, больше теоретическое правило – никогда не делать заключений по неполной информации. Эти люди вполне могли быть спутниками Судакова, знать о том, что с ним случилось и где его искать… Никогда не надо заранее зачеркивать ни один из возможных вариантов. Он-то и может оказаться верным…

И тут я услышала, как Поль произносит по-английски «русский старший лейтенант», причем голос у него стал громче.

Заметил, что я проснулась, хоть и сидел ко мне спиной. И теперь таким способом приглашает меня принять участие в разговоре… Пора, мол, включаться в работу…

Я еще с минуту поразмышляла и поняла, что Поль поступил совершенно правильно, не разбудив меня и отправившись на разведку в одиночку.

И почему я решила, что эти люди сразу начнут кидаться мне на шею и наперебой вываливать мне все, что знают о себе, о Судакове, о талибах… Что за наив такой? Тоже мне психолог… Тебя зачем сюда послали – горячку пороть?

Мне почему-то очень захотелось заслужить одобрение Поля, показать, что я очень понятливый и надежный партнер. Я поднялась со своего негостеприимного ложа и тут же обнаружила, что комбинезон тянет, что бюстгальтер съехал с моего ошеломляющего мужчин бюста, и что вообще выгляжу я ужасно… Конечно, все, что можно было поправить, я поправила, кое-как, на ощупь, проверила, все ли в порядке на голове, и, внутренне мобилизовавшись, направилась к французу и его собеседникам.

Естественно, все тотчас же на меня уставились. Кроме лежащего у стены, который так и не пошевелился и не обернулся.

«Жив ли он вообще? – подумала я. – Даже если и жив, то, должно быть, серьезно ранен или болен…»

– Хелло, Поль! – приветствовала я француза, не без основания полагая, что нам с ним вдвоем придется раскручивать собеседников и пасовать друг другу инициативу, как мяч на волейбольной площадке.

– Садись, старший лейтенант, – Поль показал на голый каменный пол рядом с собой. – Знакомься: врачи, такие же пленники, как и мы… Между прочим, твои соотечественники…

Сердце мое радостно прыгнуло. Значит, я не ошиблась!.. Но где же Судаков?

– Что с ним? – спросила я по-русски, кивнув на лежащего у стены. – Ранен?

– Не повезло Алексею Вениаминовичу, – ответил один из мужчин. – Привалило в Кайдабаде во время толчка, еле вытащили из завала…

Теперь чуть не подпрыгнула я сама. Это же Судаков! Но почему же генерал Васильев сказал мне вчера, что он абсолютно лысый? Даже в качестве особой приметы его лысину преподносил. Чтобы не спутала.

Я взглянула на безжизненно лежащего у стены и поняла, почему издалека не сумела разглядеть этой особой приметы. Человек с головой был накрыт чем-то вроде овечьей или бараньей шкуры. Холодно же по ночам, а он ранен… То, что я приняла за его густую шевелюру, оказалось всего лишь овечьей шерстью… А рост разве разглядишь у лежащего человека?

И все-таки я должна была убедиться своими глазами, что это именно тот, кого я ищу. Я осторожно отогнула с его головы край «покрывала», и моим глазам предстала просто великолепная лысина, без единого волоска, поблескивающая в слабых лучах утреннего солнца, бьющих прямо из маленьких оконцев под потолком.

– Жив он? – спросила я с сомнением.

Тот, кто мне отвечал, откинул с Судакова шкуру, взял его за руку, нащупал пульс. Утвердительно, но поджав губы, кивнул:

– Жив пока… Не знаю, надолго ли? От этих скотов помощи не дождешься…

– Что с ним… было происходить? – спросил Поль, с заметным трудом подобрав русские слова, хотя мне казалось, что он умеет объясняться по-русски гораздо лучше и сейчас это зачем-то скрывает…

«Молодец! – я молча одобрила его инициативу. – Только вот переигрывать не нужно. А вопрос своевременный, очень к месту пришелся. Не могу же я одна проявлять повышенный интерес к этому человеку… Это подозрительно, в конце концов… Стой! Подожди-ка, дорогая! Разве ты говорила Полю, что интересуешься именно Судаковым? Почему он тебе в этом подыгрывает?..»

Я не удержалась и внимательно посмотрела на француза. Тот, казалось, моего пристального взгляда вовсе и не заметил и был по-прежнему спокоен, сосредоточен и нисколько не напряжен.

«Ерунда! – решила я. – Мой интерес к раненому выглядит совершенно естественно, и Поль не мне подыгрывает, а просто по-человечески интересуется. В конце концов, у него такое же задание, как официально у меня – спасти попавших в беду русских врачей. Всех. В том числе и неизвестного пока ему Судакова. Так что его обеспокоенность состоянием раненого вполне естественна и объяснима. Если тот не сможет самостоятельно передвигаться – значит, это для нас еще одна, дополнительная проблема. Не только для меня, а для нас. Сейчас же перестань его подозревать неизвестно в чем!» – приказала я себе и на этом успокоилась.

– Два ребра сломаны, Поль, – объяснил, обращаясь к французу, тот же врач, самый, можно сказать, разговорчивый. – Правая рука в двух местах сломана. Множественные ушибы головы и грудной клетки. Алексей Вениаминович часа два без сознания был, когда его вытащили. Я ему тройную дозу сразу же вколол, слава Богу, не все ампулы с наркотиками камнями передавило… Единственное, что у него уцелело – ноги. Когда стена рухнула, его привалило камнями как раз по пояс, а ноги снаружи остались. Кирпичики-то видите у них какие… – он указал на стену прямо у себя над головой.

Мы с Полем невольно подняли глаза вслед его жесту. Кирпичи были и впрямь огромные. Даже большей частью не кирпичи, а плоские обломки скалы, положенные друг на друга.

Оказаться под завалом из таких камушков! Как говорится – спаси и сохрани! При одной мысли об этом по спине пробегал холодок и хотелось тут же отодвинуться от стены подальше…

– Я так и не представил вас друг другу, – сказал Поль, взявший почему-то на себя роль нашего общего знакомого, хотя сам с этими людьми познакомился вряд ли более часа назад. – Для меня, француза, очень странно представлять друг другу русских. Да еще делать это на английском языке и на афганской территории! Но таковы условности жизни!.. Знакомьтесь: старший лейтенант российских спасателей Ольга Николаева. Врач-эпидемиолог Иван Васильевич… Фамилию не знаю, не спрашивал…

– Иван Васильевич, как вы думаете, – спросила я, – Судаков сможет идти сам или его придется нести на носилках?

Я специально назвала раненого по фамилии, чтобы привлечь внимание врача к своей осведомленности и таким образом начать разговор о своем… ну, скажем, поручении. Но тот, казалось, и не заметил, что сам не называл Судакова по фамилии.

– Да куда идти-то, Оленька! – воскликнул врач. – Мы же с вами под арестом! Вон часовой в дверях сидит, полюбуйтесь!

Часовой и впрямь сидел поперек дверного проема и с любопытством поглядывал в нашу сторону, не понимая ни единого слова из нашего разговора. Это было у него на лице написано. Просто смотрел на нас как на существ другой породы, непонятных и враждебных. Особенно на меня – женщину без паранджи…

«Запад есть Запад, Восток есть Восток – и вместе им не сойтись?..» Так, что ли, у Киплинга?

Мне вдруг ужасно захотелось показать этому бородатому церберу язык… Тоже мне – высшее существо! Только и умеет, что по горам лазить да на курок нажимать…

Глава двенадцатая

С большим трудом я заставила себя отвернуться, чтобы и впрямь не начать совсем по-детски дразнить бородатого афганца…

Кстати, где-нибудь в Европе подобный демарш мог бы привлечь ко мне внимание часового и в конечном итоге сослужить неплохую службу… Но только не здесь, не на Востоке!

А здесь мне просто полчерепа очередью снесут, если у них, конечно, не считается неприличным тратить пулю на женщину. Может, здесь вообще принято забивать женщин камнями, как существ низшей породы? Откуда мне знать такие тонкости восточного этикета?..

Но не пора ли мне успокоиться в конце концов!.. Что за скверный у меня характер иногда бывает, черт побери! Или это присутствие Поля действует так возбуждающе? Очень похоже на то…

– Кстати, Иван Васильевич, – обратилась я к разговорчивому врачу, – почему же вы здесь оказались, в этих горах? Вы же говорили, что подземный толчок застал вас в Кайдабаде…

Не отвечая мне, он задумался, выпятив вперед челюсть и оттопырив нижнюю губу… Меня между тем все больше смущал его коллега, который сидел, явно прислушиваясь к нашему разговору, но не проявляя ни малейшего желания в нем участвовать.

– Да я, собственно, и не знаю, почему мы здесь оказались, – Иван Васильевич пожал плечами. – Знаю только – как.

– Извините, Иван… э-э… Васильевич! – вмешался Поль. – В вашей группе пострадал только один человек? С вами и вашим спутником все в порядке? Может быть, мы сможем чем-то помочь?

Мне предоставилась еще одна возможность оценить дипломатичность Поля. Он, без сомнения, почувствовал, что меня беспокоит второй врач, не проронивший за весь разговор ни слова, но не мог же он напрямик спрашивать, что с ним случилось?! А вдруг ничего и не случилось, просто состояние у человека подавленное, что, собственно, в его положении было бы неудивительно…

Эпидемиолог замялся. Ему почему-то было неудобно говорить о своем спутнике. Чувствовалось, что он не хочет рассказывать, но и удержаться от того, чтобы рассказать, не может.

– Александр Семенович, он – анестезиолог… С ним и правда не все в порядке… – начал он объяснять, стараясь выбирать выражения. – У него на глазах погибла жена, врач-кардиолог, она была четвертой в нашей группе… Она приехала сюда практически нелегально, без визы, через Индию, на каком-то частном самолете. Что уж теперь-то скрывать… Всего месяц назад. Говорила, что не может Сашеньку одного отпустить в эту ужасную страну… Что без нее он здесь погибнет. А вот видите, самой было суждено погибнуть… Судаков еще не знает об этом. Казнить теперь себя будет – ведь это он разрешил ей остаться. Сначала грозился в Россию отправить с первой же оказией, а потом плюнул и разрешил. На беду ей разрешил… Но как она его трамбовала перед этим! Бой-баба была… Судаков же у нас за главного… А сам Сашенька, как видите, остался жив и невредим… Как и я…

Он тяжело вздохнул.

– Знаю, что за нами никакой вины нет! Но вот чувствую себя виноватым, и все тут… А тут еще и эти гады приехали. Сразу после землетрясения нагрянули, часу не прошло после толчка… Судаков без сознания лежит, Сашка над Иришкой своей стонет – ей всего-то один камень в голову попал – и надо же, насмерть… Я один, считай, мечусь по больнице, вернее, по тому, что от нее осталось, больных человек пятнадцать раскопал из-под камней – все живые еще были… Ну, и подкатывают… Эти, хозяева страны…

Он нецензурно выругался. Мне, конечно, доводилось слышать выражения и покрепче, но Иван Васильевич при этом производил очень странное впечатление… Как будто жаловался на кого-то сильного и жестокого, с кем ему явно не совладать… Как институтский юноша, который, получив по морде от бритоголового качка, ругается обиженно и бессильно…

– Офицер подошел, – продолжал Иван Васильевич, – ткнул в нас троих пальцами и показывает на грузовик – залезайте, мол. А я ему в ответ на больных показываю: не могу, мол, их бросить, им помощь нужна… Человек пятнадцать, наверное, уже к тому времени сидело вокруг меня и лежало… Так этот сука просто махнул рукой и что-то крикнул, а такая вот тварь…

Он махнул рукой в сторону часового у двери, который явно утомился прислушиваться к нашему спокойному разговору и теперь откровенно зевал, продолжая сидеть и загораживать дверной проем. На коленях у него лежал автомат, стволом в нашу сторону.

– …постреляла всех из автомата… Парой очередей взял и припечатал всех к камням. А офицер смеется и опять мне на грузовик показывает… Иди, мол, некому тебе теперь помогать…

Иван Васильевич помолчал, поджав губы, потом сказал задумчиво:

– Меня только одно удивляет: как это я сам с ума не сошел? А вот у Александра катушки напрочь слетели… Слышать-то он, по-моему, слышит. Но вот произнести может только одну фразу, поэтому и молчит, боится рот раскрыть. Как только хочет что-то сказать, начинает наши фамилии повторять… Фамилии как фамилии, если по отдельности, а вместе смешно, знаете ли, получается… Вернее, получалось, раньше. Теперь-то я уже ничего в этом смешного не вижу, наоборот, жутковато становится… Да ему и самому, по-моему, страшно – как начнет повторять без конца: «Судаков, Линев и Карпов. Судаков, Линев и Карпов. Судаков, Линев и Карпов…» Бледный весь становится, рот себе зажимает, а остановиться не может… До нервных припадков у него это доходит… Я с ним измучился просто…

Он вдруг глянул на нас с Полем сердито, почти гневно. Но заметив, что мы и не думали улыбаться, смутился сам. И забормотал, словно извиняясь за свою мгновенную вспышку:

– А что вы хотите! Сначала у него на глазах жена погибла, потом пятнадцать живых человек расстреляли, словно мух передавили… А они, между прочим, все больны были. Очень больны. Легких больных в кайдабадской больнице не было… я вот почему-то очень легко эту картину перенес… Старый, наверное, стал, циничный… Ну а у Александра крыша поехала… И говорить он теперь не может, только слушает… У него же жена погибла. Прямо на глазах у него… Надо же, всего-то один камень… Судакова вон вообще завалило, я, наверное, с полтонны с него сбросил, и ничего ему, ни царапинки. Дрыхнет, как новенький, не отоспится никак. А тут женщина молодая еще, красивая – насмерть сразу… И больных расстреляли. Пятнадцать человек, кажется, я успел к тому времени из завала вытащить. А двое даже сами выбрались. Но не ушли, сидели с остальными, мне помогали… И их тоже из автомата расстреляли…

Я почувствовала толчок в плечо со стороны Поля и очнулась.

– Он немного…

Поль говорил очень тихо, стараясь не перебивать Ивана Васильевича. Теперь особенно заметна была дикость ситуации – врач уже говорил, не обращаясь ни к кому, глядя просто в пространство и прогоняя по третьему уже кругу историю о расстрелянных на его глазах больных… Поль выразительно и красноречиво покрутил пальцами у виска, стараясь, чтобы Иван Васильевич не заметил этого жеста, и закончил фразу:

– …немного крэйзи…

Я тоже сдержанно кивнула в знак согласия. В этом можно было и не сомневаться. Психологический шок, приведший к формированию синдрома навязчивых состояний. Ничего особенно страшного, но необходим стационар и опытные врачи-психоаналитики… За каких-нибудь месяцев семь-восемь можно избавиться от симптомов окончательно. Правда, лечение нужно начинать срочно. Пока синдром не закрепился в травматический невроз. А с ним и за год справиться нелегко… Люди, случается, десятилетиями неврозы лечат. Кому как повезет. За год – это еще удачно.

– Хватит болтать! Да заткните же вы ему наконец глотку! – раздался вдруг резкий хриплый голос и сразу вслед за тем – такой же хриплый, сердитый кашель вперемежку со стонами.

Не сразу я догадалась, кто это говорил. И только по вздрагивающей в такт кашлю спине лежащего у стены человека поняла, что это говорит пришедший в себя, и скорее всего уже давно, Судаков.

«Ну наконец-то! – обрадовалась я. – Надеюсь, хоть один не сумасшедший есть в этом небольшом коллективе психов».

– Француз! – вновь подал голос Судаков. – Отведи, Христа ради, этого болтуна подальше от меня… Слышать его уже не могу. Он вчера эту историю раз сто пятьдесят рассказал… И все мне выслушивать приходилось, больше-то все равно некому. Я сам с ними с ума тут скоро сойду…

Поль счел за лучшее выполнить просьбу тяжелораненого. Он осторожно взял Ивана Васильевича под мышки и повел на кучу веток, на которой мы с ним спали ночью… Часовой поглядел на них совершенно безучастно. Он, видимо, не возражал против наших перемещений внутри этого помещения. Но только внутри.

– А ты, девка, подойди сюда поближе, – донесся до меня приглушенный голос Судакова. – И наклонись ко мне, не бойся. Просто я повернуться не сумею, сил у меня вряд ли хватит…

Я пересела ближе к его голове, убрала с нее овечье покрывало и, наклонившись к стене, заглянула ему в лицо…

Боже! Лица у него не было.

На той части головы, которая была повернута к стене, я увидела сплошное кровавое месиво. Кожа с лица была практически полностью содрана. Сломанный нос с повисшими на нем лохмотьями засохшей кожи прилип к щеке. На фоне сплошного темно-красного месива двумя белыми дырами выделялись два глаза, словно у негра… А ниже сломанного носа видно было отверстие рта. Нижняя челюсть была сдвинута на сторону и скорее всего раздроблена. Сквозь разорванную верхнюю губу проглядывала розовая челюсть, лишенная даже обломков зубов…

«Как этим можно говорить! – с ужасом подумала я. – А он еще и кричал…»

Глава тринадцатая

– Алексей Вениаминович! – сказала я тихо, стараясь, чтобы Полю за моей спиной ничего не было видно и он не мог догадаться, что я о чем-то разговариваю с Судаковым. – Вы сможете идти?

Только произнеся эту фразу, я поняла, как глупо она прозвучала. Какое там идти, когда он повернуться-то не мог…

– Заткнись, дура! – разозлился он. – Слушай меня. У меня есть одна вещь, которую нужно обязательно передать в Россию. Лучше всего – полковнику ФСБ Полякову. Ну или хотя бы генералу Васильеву здесь отдай, если до Москвы за сутки добраться не сумеешь…

«Кто такой этот полковник Поляков? – подумала я. – Впервые слышу эту фамилию… И почему – за сутки? Пока что я не знаю, выберусь ли отсюда за неделю, не то что за сутки».

– Это не камнями меня поуродовало… – продолжал Судаков. – Талибы отделали. Не знаю, как ты здесь появилась, но у меня нет сейчас другого выхода, как только тебе доверить… Вещь маленькая, спрятать легко… Но если у тебя ее найдут – живой ты отсюда не выберешься… За ней не только талибы охотятся… Французу зря не болтай, подозрительный он… Меня здесь бросишь, я свое уже отыграл… Я же хирург и в травмах хорошо разбираюсь… Я диагноз себе уже поставил… Тебе теперь главное – самой в Россию выбраться…

Он помолчал секунду, потом добавил еще тише, совсем еле слышно:

– Руку подставь мне ко рту…

С содроганием я протянула руку к его окровавленному лицу.

Он поворочал языком и вытолкнул из разорванных губ небольшую цилиндрическую капсулу, перепачканную кровью. Я сначала приняла ее просто за выбитый зуб. Но нащупав гладкую поверхность и плоские торцы, поняла, что это что-то другое…

– Спрячь… Спрячь… – прошептал Судаков и потерял сознание…

Я быстро вытерла его кровь с капсулы и своих пальцев, раскрутила фонарик, сняла отражатель, сунула капсулу в небольшое пространство под конической отражающей поверхностью, вновь собрала фонарик и едва успела сунуть его в карман комбинезона. В этот момент ко мне уже подходил Поль, оставивший бормочущего Ивана Васильевича одиноко сидящим на груде сухих веток.

– Ну, что тут? – спросил он, внимательно глядя на меня и стараясь понять по моему лицу, что произошло в его отсутствие. – Он очень плох? Сказал, как себя чувствует?

– Снова потерял сознание, – сообщила я то, что он и сам мог видеть. – Сказал, что вряд ли проживет еще сутки…

Я врала наудачу, ведь Поль мог заметить, что мы с Судаковым все же разговаривали, в чем он пока еще сомневался. Видно, не удалось хорошо рассмотреть издалека. А услышать наш разговор на таком расстоянии и вовсе было невозможно…

То, что за предметом, который мне передал Судаков, охотятся не одни талибы, всколыхнуло во мне массу подозрений. Что за странная компания в самом деле у нас подобралась! Француз, американец и русская… Ну, я-то ладно. У меня задание. А они-то здесь зачем? Может, это все далеко не случайно? И у каждого из них – тоже свое задание? И все мы охотимся на самом деле за этой маленькой штучкой, которую мне отдал умирающий Судаков. Я, между прочим, пока еще до конца и не поняла, что же это такое. Скорее всего кассета микропленки. Примерно так я всегда ее себе и представляла.

– Поль, а где же Грег? – воскликнула я, вспомнив вдруг про американца. – Не мог же он нас бросить? Он же говорил, что знает талибов! Объяснял нам, как нужно себя вести… Это же он нас сюда привез! Почему он не подает о себе никаких вестей?

Поль пристально посмотрел мне в глаза и произнес фразу, вызвавшую во мне волну тревоги. Прямо скажем, нехорошо отозвался французский офицер-спасатель о своем американском коллеге:

– А ты не думаешь, что он мог нас с тобой просто подставить?

– Не может быть! – воскликнула я. – Зачем ему это делать?

– Откуда я знаю – зачем? – Поль пожал плечами. – Разве Россия и Америка – союзники в Афганистане? Разве у вас есть общая цель в этой стране? Ваши руководители никогда в этом не признаются, но в Афганистане вы – враги, сколько бы ни обнимались и ни целовались ваши президенты… Из Парижа это очень хорошо видно… У нас есть высокая такая Эйфелева башня, если на нее забраться – и Москва, и Нью-Йорк – как на ладони…

– Замолчи, Поль! – перебила я его. – Даже если все так, как ты говоришь, не вижу никакого смысла для Грега нас подставлять, заманить к талибам и бросить, а самому смыться…

Беседуя с Полем, я одновременно обдумывала еще один чрезвычайно занимавший меня вопрос – кто же такой этот Судаков? Работает ли он только на Россию? Его поведение было вполне психологически достоверным… Что за важная такая вещь на микропленке, которую он мне передал? Но сколько ни напрягай мозги, все равно упираешься в недостаток информации. Можно было только строить догадки. Но догадки всегда остаются всего лишь догадками и бывают интересны только в одном случае – когда подтверждаются реальными фактами.

В моем распоряжении таких фактов пока не было. И я вынуждена была прекратить это гадание на кофейной гуще…

Шум многочисленных копыт, донесшийся снаружи, заставил нас насторожиться. Правда, он скоро смолк, и мы ничего больше не услышали. Но вскочивший с пола и вытянувшийся у дверей по стойке «смирно» часовой подсказал нам, что наше невольное уединение будет сейчас нарушено. Солдаты всегда за версту чувствуют приближение начальства. Талибы в этом отношении не были исключением.

…Минут через пятнадцать раздалось цоканье подкованных сапог по камням. Часовой содрал висевшую на дверях тряпку и отбросил ее куда-то в сторону. Должно быть, нас собирался посетить какой-то важный чин.

Впрочем, я уже успела заметить, что любой самый захудалый офицеришко этой, с позволения сказать, армии уже чувствует себя большим начальником. Даже если у него всего лишь следующее после рядового звание. Наверное, в этом проявляется какая-то подсознательная тоска полудикого народа по жесткой структуре, по государственности, в конце концов, по твердой единой власти… Этот народ слишком свободен, и его измучила собственная свобода…

В дверной проем ввалились четверо, и среди них – Грег! На него я прежде всего и обратила внимание. Смотрела я на него настороженно, прикидывая, какую роль он играет в этой компании и можно ли на него рассчитывать в сложной ситуации?

Грег держался уверенно и независимо. Он был вооружен автоматом, как рядовые солдаты. Но я была уверена, что у него есть еще и пистолет, как у любого офицера-спасателя. Ношение штатного оружия – общее международное правило, записанное в любом национальном уставе спасательной службы, не говоря уж об уставах национальных армий…

Из троих вошедших с Грегом афганцев один был явно солдатом-охранником, их я уже научилась отличать от начальников. Он был тоже вооружен автоматом и занял позицию у двери, справедливо полагая, что другого выхода из нашей импровизированной тюрьмы нет. Только через дверь, а значит, – через его труп. Во втором я без труда узнала офицера, встретившего нас на грузовике с солдатами, когда мы ехали из Кайдабада. В его руке я заметила пистолет, которым он размахивал как-то уж чересчур театрально. Но ведь это не говорит о том, метко ли человек стреляет…

Третий был, вероятно, самый главный. Он держался высокомерно что по отношению к американцу, что к афганскому офицеру. Бороды у него не было совсем, и бритое смуглое лицо производило странное впечатление – будто оно не настоящее… Глаза его закрывали черные очки. Если бы не афганская форма, я бы сказала, что это европеец с очень смуглой кожей. Оружия у него в руках не было, только плетка – точно такими солдаты, с которыми мы ехали ночью, погоняли своих лошадей.

«Специально взял… – сообразила я. – Хочет продемонстрировать, как он ею владеет. На ком-то одном из нас. А то и на всех по очереди…»

Я внимательно смотрела на Грега, ожидая от него хоть какого-нибудь знака или намека на то, что он собирается предпринять дальше… Но он наблюдал только за офицером в темных очках, не удостаивая меня ни единым взглядом.

Супермен хренов! Я была просто в бешенстве! Мы с Полем что ему – статисты, что ли?

Неожиданно я почувствовала, как рука Поля легла мне на талию.

Это что еще за новости? Я чуть было не оглянулась на него с недоумением, близким к возмущению. Но сдержалась, решив, что более опытный Поль имеет право завладеть моим пистолетом при обострении ситуации. А обострялась она прямо на глазах.

Я почувствовала руку Поля у себя на пояснице, и тут же пистолет начал выползать из поясной кобуры. Секунд через десять Поль уже держал его за моей спиной, скрывая от глаз афганцев.

Я услышала, как щелкнул предохранитель. Поль при этом тоже не сводил глаз с Грега… Но тот по-прежнему стоял не шевелясь, с совершенно непроницаемым выражением наглого усатого лица.

Офицер в черных очках разглядывал нас минуты три, потом сделал пару шагов вперед и заговорил по-английски. Чисто заговорил, почти без акцента. И фразы строил абсолютно правильно. Наверняка он учился в Англии или в Штатах. И еще. Я бы не сказала, что психология была ему абсолютно незнакома.

По мере того как я его слушала, во мне накапливалось напряжение, переходящее в возбуждение. И я знала, что то же самое должны испытывать, по крайней мере, двое – Поль и Грег, хотя насчет последнего у меня и были какие-то смутные сомнения.

Судаков был все еще без памяти и, конечно, не мог слышать, что говорит этот европеизированный афганец, а понимали ли хоть что-нибудь из услышанного двое тронувшихся умом врачей, я не знала.

– Всем отойти к стене направо, – тихо приказал очкастый и указал плеткой на стену с маленькими окошками под потолком.

– Его оставьте, – добавил он, увидев, что Поль, успевший уже спрятать мой пистолет, пытается поднять Судакова.

Поль поднял так и не проронившего ни единого слова анестезиолога, а я подошла к Ивану Васильевичу и тоже отвела его к стене. Офицер поднял плетку вверх и сделал жест, словно посылая кого-то из-за своей спины вперед. Охранник с автоматом побежал к Судакову…

Глава четырнадцатая

Рывком приподняв длинное тело Судакова, охранник посадил его, прислонив к стене, и вновь отбежал к двери, за спины офицеров…

Судаков застонал. На его кровавое лицо невозможно было смотреть.

– Смотрите на него вы все, – сказал офицер. – Он мне ничего не рассказал, хотя что-то наверняка знает… А если не знает он, значит, знает кто-то из вас. Один из этих троих – русский шпион. Я не знаю, кто именно. Но знаю точно, что один из них – офицер русской внешней разведки…

При всей напряженности ситуации я почувствовала какое-то удовлетворение. Моя задача наполовину была выполнена. Я получила доказательство не только того, что Судаков именно тот, кого мне поручено найти, но и того, что он не связан с талибской разведкой, поскольку она его сама ищет.

И еще – что все происходящее вертится вокруг того маленького цилиндрика, который выплюнул мне в руку Судаков и который теперь спрятан в моем фонарике под отражателем. Я уже нисколько не сомневалась, что это кассета с микропленкой.

Значит, Судаков добыл какие-то секретные материалы талибского командования, и сейчас они попали ко мне. Каким-то образом талибы узнали о том, что их тайные планы скопированы и что причастен к этому один из врачей… Как узнали? Вот это уже не моя забота! Это пусть наша контрразведка себе в затылке чешет… Больше других талибы подозревают, конечно, Судакова, иначе не был бы так изуродован именно он. Но найти у него они ничего не сумели. Между тем они уверены, что Судакову еще не удалось передать кому-то эти материалы, скорее всего, группа врачей была очень быстро изолирована. Мы с Полем – первые, кто вошел в контакт с русскими врачами… Кроме больных в Кайдабаде, конечно. Но у талибов есть все основания полагать, что связник, которого ждет агент, должен быть русским… Или французом. Вряд ли русский агент воспользовался афганской агентурой, которая у него, несомненно, есть. Но через нее он вполне мог передать какое-то кодовое сообщение, вызвать связного… Наверное, талибы рассуждали примерно так же…

Офицер тем временем продолжал:

– А один из вас…

Он медленно поднял руку и указал плеткой сначала на Поля, потом на меня.

– …его связник. Об этом мне сообщил мой американский друг мистер Грегори Симпсон.

При этих словах мои глаза округлились, я невольно уставилась на Грега и заметила, что он делает какие-то едва заметные знаки головой и губами. Я не поняла ничего, кроме того, что здесь никому нельзя верить на слово. А верить ли самому американцу? Сомнения не помешали мне заметить, что знаки Грега адресованы не мне, а Полю.

– Один из вас может спасти свою жизнь, – продолжал покупать нас офицер в темных очках. – Пусть только укажет мне русского шпиона и его сообщника, и я отпущу его живым. Рассказать о его предательстве будет некому. Пусть это его не беспокоит: остальные умрут. Мертвые хорошо хранят тайны…

«Вот так, – подумала я. – Наступает момент выбора. Ситуация еще не экстремальная, но движется к ней стремительно… Причем врет эта сволочь самым наглым образом – никто из нас отсюда живым не выйдет. Что у тебя там с твоими скрытыми возможностями, радость моя?.. Туго пока? Ну что ж, подождем, когда уже совсем плохо будет…»

– Не тешьте себя глупой надеждой, что будете просто молчать, а потом умрете от пули… Нет. Это было бы для вас спасением…

Офицер показал плеткой на лицо Судакова. Я невольно посмотрела вслед его движению и тут же отвела глаза… Лицо у Судакова было… Нет, на него просто нельзя было смотреть…

Я подумала, неизвестно еще, что свело с ума Ивана Васильевича – расстрел больных или это лицо. Недаром же картина истязания Судакова напрочь стерлась из его памяти – он и словом нам об этом не обмолвился… А ведь он не мог не присутствовать при пытке…

Было бы слишком непохоже на азиатов, если бы они не заставили пожилого врача смотреть, как пытают его друга, коллегу и начальника…

– Внимательно смотрите на его лицо. У вас у всех будут такие же милые, привлекательные лица. Вы все будете похожи друг на друга, как братья… И сестры… Знаете, как легко снимать кожу с лица человека? Нужно только иметь очень хорошо поставленный удар… Такой, как у меня. Смотрите, как это просто…

Он откинул назад ремень плетки, сделал резкое движение рукой вперед, потом назад. Свистнула в воздухе узкая полоска кожи, и самый ее кончик хлестнул по обезображенному лицу несчастного Судакова.

В сторону брызнули капли свежей крови.

Судаков хрипло закричал.

Очкарик сделал еще два шага на середину комнаты, встал между двух каменных столбов-опор и пристально посмотрел на меня…

Он вновь развернул свою плетку…

Я ждала только взмаха его руки, чтобы, не дожидаясь завершающего движения, броситься, но не на него, а к двери, где, разинув рот, тупо наблюдал за происходящим охранник с автоматом.

Мне был нужен его автомат.

Но занесенная вверх рука очкастого офицера вдруг застыла неподвижно, и я еле-еле успела затормозить уже почти начатое движение к двери.

И слава Богу, что все же успела! Если бы я рванулась к двери, это скорее всего оказалось бы моим последним движением, поскольку в следующее мгновение я оказалась бы точно на линии выстрелов…

Но поскольку я осталась на месте, мне очень хорошо была видна картина происходящего. Грег вдруг повалился на спину, головой в сторону Судакова и ногами к двери, и выпустил длинную оглушительную очередь в двух охранников – того, который пришел с офицерами, и в нашего часового, торчавшего в дверном проеме в надежде посмотреть спектакль пытки… Оба они свалились под его выстрелами, не успев понять, что произошло.

В это же время Поль, выставив вперед зажатый двумя руками пистолет, сделал пять выстрелов подряд по офицерам. Поль допустил только одну ошибку. Но она стоила жизни Ивану Васильевичу.

Сначала Поль выстрелил в офицера в очках, у которого, кроме плетки, в руках ничего не было. Второй талиб успел в это время произвести два выстрела.

Одна пуля просвистела в нескольких сантиметрах от моей головы и взвизгнула, попав в стену за моей спиной. А вторая попала в живот Ивану Васильевичу.

Бедняга не схватился руками за живот, не стал зажимать пулевое отверстие… Он только как-то весь напрягся, сделал настороженное лицо, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и стал потихоньку оседать на пол, пока не прислонился спиной к неровной каменной стене и не сполз по ней вниз…

Выстрелы Поля перебили руку с плеткой офицеру в очках, распороли ему же левое плечо и снесли ползатылка офицеру с пистолетом… Оба охранника были убиты Грегом наповал, он всадил в каждого пуль по пять.

Судаков, очнувшийся от удара плетью, хрипел у стены. Кровь ручейком стекала ему на шею и грудь. Грег, едва затихли выстрелы, вновь вскочил на ноги и выбежал в соседнюю каменную комнату. Поль, подобрав один из автоматов, устремился за ним, на бегу крикнув мне, словно приказывая:

– Займись Судаковым!

«Вот спасибо, дорогой, подсказал! – возмутилась я. – Без тебя не знала бы, что и делать…»

Я подбежала к привалившемуся к стене Судакову, на ходу достала из личной аптечки две дозы штатного наркотика в специальных шприц-тюбиках и слегка дрогнувшей рукой проколола в двух местах Судакову залитую кровью шею. Больше, собственно, я для него ничего сделать не могла. Наркотик разрешалось применять как обезболиватель и антидепрессант только в самых крайних, исключительных случаях. Но разве сейчас не такой именно случай?

Затем я бросилась к раненому в живот Линеву и повторила только что совершенную процедуру. Я не медик и понятия не имею, что нужно делать при ранении в живот. Сначала я хотела его положить, но потом решила лучше не трогать. Пульс с трудом, но все же прощупывался в его жилистой иссохшей руке, пульс, еле заметный, прерывающийся, но все же был.

Иван Васильевич сидел у стены все с тем же настороженным выражением в немигающих глазах. Мне это очень не понравилось. Я даже помахала рукой перед его лицом. Зрачки не реагировали. Я еще раз нащупала пульс. Пульс был. Я вздохнула и на всякий случай вколола ему еще и стимулятор сердечной деятельности. Не повредит, по крайней мере…

Но у меня было ощущение, что все мои усилия ему уже не помогут… И оказалась права… Когда я в третий раз принялась искать его пульс, мне уже не удалось его обнаружить… Я поняла, что Иван Васильевич умирает… Жить ему осталось считанные секунды…

Не знаю почему, но я почувствовала себя как-то неловко, словно присутствую при очень интимном событии в жизни человека. Я так именно и подумала – «в жизни человека»… Ведь смерть – это последнее событие в жизни… Я осторожно поднялась и тихо отошла от умирающего, чтобы не мешать ему… В чем? Не знаю…

…Стрельба в доме, конечно, привлекла внимание талибских солдат, находившихся снаружи. Сколько их там было, я не знала, но не сомневалась, что гораздо больше, чем нас.

Интересно, на что рассчитывал Грег?.. Я вообще не просекла смысла его действий и была этим весьма обеспокоена…

Вслед за Грегом и Полем я выбежала из комнаты, где все еще плавали постепенно опускающиеся слои дыма от стрельбы. Около каменной лестницы лежал еще один солдат в афганском халате с разрубленной головой. Наверняка это Поль пустил в ход свой тесак, который обнаружил у охранника… Ни американца, ни француза наверху уже не было, они успели спуститься вниз. Я бросилась за ними, прихватив автомат убитого солдата.

Выбежав во двор, я сумела, наконец, перевести дух: во дворе, обнесенном каменной стеной, не было никого, а вход-арку занял Поль с автоматом на изготовку. Грег, очевидно, находился снаружи, на лестнице, потому что Поль с кем-то негромко переговаривался.

– Что там, Поль? – крикнула я, подбегая к нему. – Сможем мы отсюда выбраться?

– Не нужно так громко кричать, старший лейтенант, – он повернулся ко мне. – У меня и без того еще звенит в ушах от выстрелов в закрытом помещении. Хорошо еще стены там неровные, иначе мы все просто оглохли бы от внутреннего эха…

Я посмотрела на него с негодованием. Я его о деле спрашиваю, а он мне голову морочит! Это что? Манера разговаривать с женщинами?.. Я уже открыла рот, чтобы дать выход своему раздражению, как одна пришедшая в голову мысль заставила меня его снова закрыть. А не слишком ли бурно я реагирую на слова и поступки Поля? Пожалуй, слишком эмоционально. И он, кажется, это уже понял… Мне это совсем не понравилось.

«Знаешь что, деточка? – строго сказала я самой себе. – Если ты сейчас же это не прекратишь, сомневаюсь, что тебе вообще когда-нибудь удастся отсюда выбраться…»

Не знаю, долго ли я продолжала бы приводить себя в рабочее состояние, но Поль вдруг произнес фразу, после которой я напрочь забыла о своих проблемах и мгновенно превратилась в старшего лейтенанта спасательных войск Ольгу Николаеву, находящуюся при исполнении служебных обязанностей.

– Как ты думаешь, – спросил меня Поль, не отвечая на мои вопросы, – Судаков действительно русский разведчик? Или эта талибская обезьяна просто бредила от патологической ненависти к русским? Или, еще хуже, талибы подсовывают нам дезинформацию?

Глава пятнадцатая

Еще минуту назад я не могла отделаться от сомнений по поводу Грега, а теперь и Поль задал мне задачу. Почему именно его это интересует? Не все ли ему равно, кто человек, которого он должен спасти, – действительно русский разведчик или просто жертва параноидального бреда свихнувшегося от ненависти талиба? Ведь спасать-то его в любом случае необходимо… И почему он меня об этом спрашивает?..

Последний вопрос как-то перекликался с другим, который давно уже занимал меня и от которого я пока как-то отворачивалась, может быть, потому, что не могла на него ответить. Почему именно меня выбрали для выполнения этого задания? Я не настолько самоуверенна, чтобы считать себя чрезвычайно опытным спасателем, искушенным в разрешении ситуаций, подобных той, из которой только что с минимальными потерями вышли Грег с Полем. Скорее наоборот… Я могла, не задумываясь, назвать десятка три только знакомых мне спасателей, которые были подготовлены к таким ситуациям явно лучше меня.

Да что далеко искать? Взять хотя бы нашего Кавээна, который за свою службу в МЧС столько людей вытащил из безвыходных ситуаций, что, если бы их собрать вместе, это было бы похоже на митинг в поддержку кандидата от оппозиции за неделю до президентских выборов. Или на собравшихся на концерт любимой группы поклонников «Rolling Stonеs» во время первых гастролей их кумиров в России…

Или тот же самый Игорек, мастер принимать единственно правильные решения? Почему не послали его? Искусство находить выход из трудных ситуаций сейчас бы очень пригодилось…

Но выбрали-то именно меня, и это не могло быть случайностью. Выбрали именно за то, что отличает меня от всех остальных. А что отличает меня, новоиспеченного офицера МЧС, не имеющего за плечами ни одного самостоятельно выполненного задания? Только то, что я – психолог?

«Вот и ответ, – сказала я себе. – Ты же прекрасно знаешь, что ты – один из первых в России специалистов-психологов, подготовленных по программе МЧС. Именно для практической работы в подразделениях, а не на кафедрах и в кабинетах…»

Только вот почему именно психолог потребовался для выполнения этого задания?

– Я сказал что-нибудь смешное? – спросил Поль, отнесший мою усмешку на свой счет.

Ответить на его вопрос я не успела, и это, пожалуй, даже хорошо. Потому что я бы хотела спросить у него, почему его интересует – разведчик Судаков или обычный врач? Но снаружи раздалась стрельба, и во двор влетел Симпсон, едва не сбив Поля с ног.

Грег тут же оттолкнул меня от арки, и мы все трое прижались к стене забора. Камни, из которых была сложена арка, вспыхнули фонтанчиками осколков и пыли от автоматной очереди…

– Человек двадцать! – сообщил Грег, когда выстрелы умолкли. – Один, с седой бородой, скорее всего командир. Здесь уж они нас точно возьмут. Пуштуны умели строить свои дома как крепости… Сюда только один путь – по этой лестнице…

Он похлопал рукой по камням забора.

– Эти камни помнят еще пули английских карабинов, выпущенные сто лет назад. Англичане так и не сумели тогда одолеть эти дома-крепости… Чтобы контролировать лестницу, которая ведет к дороге, достаточно одного человека. Поль останется здесь. Через час я его сменю…

Грег посмотрел на меня.

– А мы с тобой, девочка, пока подумаем, как быть дальше… Кстати, проведаем и наших врачей – не нужна ли им помощь?

– О'кей! – одобрил Поль. – Идите. У меня, правда, есть еще одна проблема. Вчера я не ужинал, а сегодня не завтракал. И меня мало утешает, что мы сможем высидеть здесь, например, неделю. Питаться трупами убитых талибов я еще не научился… Через неделю нас возьмут здесь голыми руками, если вы не разыщете в этом афганском замке какую-нибудь еду. А заодно – и воду, без которой дня через три у нас не будет сил поднять автомат…

– Э-э, не разводи панику, – Грег поднял руку, останавливая его. – Нам нужно выбраться отсюда гораздо раньше…

– Почему? – спросила я, смутно подозревая, что вопрос звучит наивно.

– Потому что последняя англо-афганская война кончилась лет восемьдесят назад… Это случилось так давно, что даже не помню – в чью пользу, – он нагло улыбался прямо мне в лицо. – Тогда еще можно было отсидеться на этой скале за каменными стенами. И то только потому, что артиллерию сюда по горной тропе на лошадях не затащишь. Но совсем, можно сказать, недавно, так с полвека назад, были изобретены этакие механические стрекозы, которые сначала называли ге-ли-коп-те-ра-ми…

Он явно издевался надо мной, и это, судя по всему, доставляло ему удовольствие.

– А позже обозвали проще и понятней – вертолетами. Хотя лично я на месте талибов поступил бы гораздо проще. Зачем высаживать сюда десант с вертолета, когда можно снести со скалы все эти камушки из обычного табельного полкового миномета?! Наше счастье, что у этих горных козлов нет ничего серьезнее автомата…

Грег посмотрел на нас с Полем весело и даже стукнул Поля кулаком в плечо.

– Но рация у них есть. И вызвать сюда вертолет из Джури – не проблема. Вот и считайте, сколько времени у нас в запасе, чтобы выбраться отсюда…

«Несколько часов, – тут же прикинула я. – Чему же ты радуешься?»

– Грег!

Едва мы поднялись по каменным ступеням на второй этаж, я остановилась с твердым намерением не двигаться дальше, пока он не ответит на мои вопросы. Иначе… Впрочем, совершенно не представляю, что могло бы случиться, если бы он не ответил.

– Что, девочка? – он повернулся ко мне в полной готовности дать отпор моей психологической атаке. – Погладить тебя по головке или вытереть нос? Какая у тебя просьба к дяде Грегу?

– Объясни мне, что происходит, Грег, – продолжала я, не обращая внимания на его иронию. – Ты сдал нас талибам, потом приехал вместе с этим садистом, потом устроил эту стрельбу… Из-за тебя мы оказались в этой каменной ловушке. Я не понимаю твоих поступков, Грег. И если ты мне сейчас не объяснишь, какую цель преследуешь, можешь считать, что мы больше вместе не работаем… Дальше я буду действовать одна…

Не знаю, достаточно ли серьезной показалась ему моя угроза. Сама-то я хорошо понимала, что одна практически не смогу сделать ничего. Грег это тоже должен был понимать, но, как ни странно, мой ультиматум произвел на него впечатление. По крайней мере, он все же счел необходимым объясниться.

Он тяжело вздохнул, уселся на каменные ступени и достал сигареты.

– О Боже милосердный! О чем только думают эти русские командиры, посылая на задания таких вот симпатичных, но, увы, бестолковых девочек! – Он взглянул на часы и продолжал:

– Можешь считать, что старый Симпсон проводит с тобой индивидуальное занятие по тактике, крошка. Ты спрашиваешь, зачем я сдал, как ты выразилась, вас талибам? Я объясню. Но сначала ответь мне на один вопрос: а что было бы, если бы я этого не сделал? Можешь не отвечать, потому что ответ столь же очевиден, сколь неутешителен. Не было бы ровным счетом ничего. Ты не оказалась бы здесь, тебе не грозила бы опасность. Ну разве что опасность быть изнасилованной Полем, если бы ты ему отказала… И мы сидели бы в Кайдабаде на перепачканных в завалах задницах, не имея никакого понятия о том, где находятся ваши врачи. Поскольку ни в одном завале мы бы их не нашли. Даже если бы разворошили все четыре тысячи бывших кайдабадских домов… Это-то, надеюсь, очевидно?

– Ты прав, нашли мы их здесь, – согласилась я. – Но вопросов у меня все равно пока гораздо больше, чем ответов.

– Я-то прав, – усмехнулся Симпсон. – А вот ты, девочка, не права… Это не мы их нашли. Я, старый Грегори Симпсон, их нашел. А вы были всего лишь приманкой, которую я закинул талибам… И они клюнули. Они очень не любят русских, особенно после войны. Точно так же, как не любили англичан в двадцатые годы. Мне было достаточно сообщить им, что у вас с Полем есть задание – выйти на связь с секретным русским агентом, который работал в Кайдабаде. Вот они и помогли вам выйти на эту связь. Но только под своим присмотром…

– Почему же тогда… – начала я, но Грег перебил меня, не дав договорить.

– Потому! – закричал он. – Я не обязан объяснять тебе каждый свой шаг!

– Я тебя предупредила, Грегори Симпсон! – успела вставить я.

Грег бессильно повесил голову. Видно, я его достала своими вопросами. Не уверена, что он говорил правду, но его объяснения должны были быть хоть сколько-нибудь правдоподобными.

– Потому что я поклялся именем Великого Аллаха, – устало сказал Грег, – что хочу принять ислам и сражаться в рядах революционной талибской армии за священное дело искоренения неверных. И теперь я уже не лейтенант Грегори Симпсон, а сержант великой талибской Армии Спасения Ислама Гамал Саид… И я объявил свой личный джихад всем неверным, вторгшимся на исконные исламские земли, особенно – собакам-христианам…

Он захохотал, находя, наверное, очень забавной свою шутку.

– И вы с Полем, – продолжал он, захлебываясь смехом, – первые кандидаты на мою священную искупительную жертву. Вы умрете первыми…

Вдруг он перестал смеяться и провозгласил серьезным и оттого несколько жутковатым тоном:

– Я должен убить сорок неверных, чтобы Аллах принял меня под свое покровительство. Пока я этого не сделаю, Аллах не будет обо мне заботиться и не почтит меня своей милостью и защитой…

Вид у меня, наверное, был достаточно красноречивый, потому что, взглянув на меня, Грег опять иронически хмыкнул. Конечно, я была несколько растеряна, ему удалось сбить меня с толку. Но не настолько, чтобы я полностью оставила подозрения на его счет.

– Ладно. Если тебе больше нравится ислам… – не хотела сдаваться я. – Я с уважением отношусь к свободе вероисповедания… Можешь быть хоть кришнаитом, хоть адвентистом седьмого дня, это твое право… Но ты мне так и не объяснил, почему они нас просто не расстреляли? Зачем пытали Судакова?..

«Если он мне сейчас начнет объяснять, – подумала я в каком-то азарте, – значит, ему известна эта фамилия. Значит, он все врет…»

Но Грег оказался слишком опытен, чтобы попасться на этот мой тривиальный, в общем-то, крючок… Он поднял на меня хитрые глаза и спросил с искренним, как мне показалось, удивлением:

– Судакова? Это один из врачей? Не знаю… Но тебя-то почему это так волнует!.. Уж не ты ли связник, о котором болтала эта обезьяна в очках? Объясни-ка и ты – почему вообще послали тебя? Я лично не нахожу выбор генерала Васильева особенно удачным…

Я с досадой вынуждена была констатировать, что опять так до конца ничего и не выяснила. Конечно, объяснения Симпсона были несколько, как бы это сказать, экзотическими, что ли, но я вынуждена была довольствоваться ими, ведь у меня не было ни одного аргумента, опираясь на который я могла бы уличить его во лжи. Да еще и на меня он попытался наехать. Серьезно объяснять ему что-либо я, конечно, не собиралась, но ответить что-нибудь надо было.

– А кого бы еще он послал их разыскивать, ведь у него нет буквально ни одного свободного человека! Психолог входит в состав отряда по штату, – я врала напропалую, не особенно заботясь о том, что ему может быть известна структура российского отряда, – но в завалах моя специальность не особенно ценится, ты и сам, наверное, это знаешь… Вот Васильев и послал меня… Можешь считать, что я здесь случайно оказалась…

Он напряженно глядел на меня, словно в ожидании ответа. Ах, да! Я же так и не ответила на его первый вопрос…

– Судаков – это тот, с изуродованным лицом… Чего же все-таки они от него добивались?

Грег поднялся и кивнул головой, приглашая идти за ним.

– А вот это мы сейчас попытаемся выяснить прямо, так сказать, из первоисточника…

Глава шестнадцатая

Только войдя вслед за ним в комнату, в которой мы провели прошлую ночь, я окончательно поняла, что он просто издевался надо мной, болтая какую-то чушь о своем переходе в исламскую веру… Попросту заткнул меня, чтобы я не мешала ему дурацкими вопросами, ни на один из которых он так и не ответил. И разговаривал он со мной в таком тоне… Словом, опять у меня не было никакой уверенности, что хотя бы одно его слово – правда.

Раненый офицер в очках в неестественной позе сидел на каменном полу и пытался перебитой пулей правой рукой вытащить из-за пояса пистолет. Левая его рука висела плетью, ею он, видимо, управлять не мог. Пальцы же на правой шевелились, но кость была перебита, и вытащить из кобуры пистолет ему не удавалось. Увидев нас, он зло оскалился и прошипел что-то угрожающее.

– Он нам пообещал гнев Аллаха, – перевел Грег. – Ты не боишься прогневить Аллаха, девочка? Я-то старый грешник, наш христианский Бог давно уже в претензии на меня, теперь вот и Аллах туда же. Боюсь только, как бы они не договорились друг с другом. Вдвоем-то они, чего доброго, и сладят со мной…

– Ну ты, чертова обезьяна… – неожиданно крикнул Грег и ударил офицера носком тяжелого, окованного железом форменного ботинка в раненое плечо, – что ты хотел от него?

– Судаков, Линев и Карпов! – пронзительно закричал молчавший прежде анестезиолог в сильнейшем беспокойстве. – Судаков, Линев и Карпов! Судаков…

– Заткнись! – Симпсон дал короткую очередь в стену над его головой.

Карпов замолк и на четвереньках пополз к другой стене, у которой сидел безжизненный Судаков. Пристроился с ним рядом.

Офицер от удара Грега упал на пол и вновь оскалил стиснутые зубы.

– Что ты хотел от русского? – Симпсон, махнув стволом автомата в сторону сидящего у стенки Судакова, опять ударил афганца ногой в раненое плечо.

– Грег! – крикнула я. – Прекрати!

– Заткнись, сучка! Не мешай работать, – он зыркнул на меня с такой ненавистью, что я даже растерялась, настолько это было для меня неожиданно. Ведь еще минуту назад он разговаривал со мной совершенно спокойно.

– Чего ты от него добивался? – продолжал орать на офицера Грег. – Ты же знал, что он русский шпион. Что тебе от него было нужно?..

Грег щелкнул затвором автомата и выстрелил офицеру в левое плечо. Офицер дернулся и закричал тонким женским голосом. Грег повел стволом в мою сторону, хотя я не сделала ни одного движения. Наверное, это было предупреждение – чтобы не мешала.

– Он украл секретный план операции «Священный поход на…»

– Ты нашел его? – заорал Симпсон, не давая ему договорить. – Ты отнял у него микропленку? Если ты сейчас же не скажешь это, я стреляю сначала в правую ногу. Если опять будешь молчать – в левую. Если и этого будет недостаточно, я выстрелю посередине. И возьму чуть повыше, чтобы твои яйца размазались изнутри по штанам. Тогда ты умрешь кастратом…

Офицер уже давно отрицательно мотал головой из стороны в сторону. Ясно было, что ничего от Судакова он так и не добился. Уж мне-то не приходилось в этом сомневаться. Грег это тоже, наконец, понял. Потому и выстрелил всего один раз.

Офицер дернулся, во лбу у него появилось небольшое отверстие с ровными краями, а на полу под головой медленно растекалась лужица чего-то беловато-розового и пузырящегося…

Я отвернулась.

Грег резко и сильно дернул меня за плечо, так что я чуть не свалилась на пол, на только что застреленного им афганца.

– Не отворачивай свою симпатичную мордашку, девочка, – со злостью прошипел Симпсон. – Кто-то должен делать и черную работу… Но никто, кроме старого Грегори, не согласен ее делать… Теперь давай займемся этими мучениками…

Он кивнул на Судакова и второго врача, со страхом поглядывавшего на автомат в руках Симпсона.

– Что значит займемся? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно резче. – Они граждане России…

Не знаю, что ответил бы мне Симпсон, не знаю, что он стал бы делать дальше… Вполне возможно, просто застрелил бы Судакова…

Хотя вряд ли. Ведь он понимает, что Судаков ничего ему не скажет и микропленку не отдаст, раз уж не отдал ее талибам.

У меня уже не было сомнений, что Симпсон охотится за этой микропленкой… Да и Поль порой казался мне подозрительным. Может быть, и его цель – завладеть этими секретными материалами талибов о предстоящем священном походе?

Что же это за священный поход? Поход – куда? Талиб так и не успел до конца произнести ту фразу… американец просто заткнул ему рот…

Симпсон успел сделать только шаг по направлению к Судакову, как влетел Поль и еще от входа крикнул:

– Что-то случилось! Они ушли с лестницы…

Он подбежал к Грегу и дернул его за руку.

– Совсем ушли, Грег. Я спустился до середины… Они бегут вверх по дороге, к восточному концу селения. Лошади мечутся, словно взбесились… Я чувствую, нам нужно куда-то идти…

– Вверх, говоришь бегут? – спокойно переспросил Грег. – Черт! Там стоит вертолет на единственной годной для посадки площадке. Я на него, честно говоря, очень рассчитывал… Ну что ж, пусть бегут… – добавил он, что-то вспомнив.

– Тогда почему же они нас с вертолета не перестреляли, как фазанов? – опешил Поль. – Ты же сам говорил…

Симпсон зло рассмеялся.

– Да потому, что эту игрушку некому поднять в воздух. Я пытался сделать пилоту небольшую операцию по удалению камней из почки. Но делать пришлось в полевых условиях, и все закончилось летальным исходом… Проще говоря, выпустил ему кишки наружу. Сейчас эти архары на них полюбуются и побегут обратно… Или попытаются поднять его сами и тут же свалятся в ущелье. Уж поверьте старому пилоту… Полторы тысячи вылетов… Мне приходилось водить этих стрекоз во Вьетнаме…

– Хватит болтать! – рассвирепел Поль. – Почему они сбежали? Что случилось?

И тут раздался хриплый смех от стены, где сидели врачи. Смеяться мог только Судаков – именно он и смеялся, и это было страшно, потому что все мускулы на его обезображенном лице двигались, и видно было, как они сокращаются и удлиняются…

Было совершенно непонятно, почему он смеется, и от этого становилось еще страшнее. По крайней мере, мне. Но уставились на него мы все трое.

Судаков оборвал смех и сказал тем же хриплым голосом, с трудом выговаривая слова:

– Сейчас будет толчок… Они уловили предвестники – легкое дрожание скал под ногами… Так было и в Кайдабаде – зазвенела ложка в стакане у меня на столе. Потом обрушились стены…

Мы слушали его как какого-то древнего оракула – внимательно, с почтительным боязливым трепетом… Первым опомнился Поль.

– На лестницу! Быстрее! Быстрее! – завопил он. – Спускайтесь вниз и бегите вслед за талибами… Вверх по дороге. Там единственное место, где не нависают скалы…

Грег с Полем бросились к Судакову, подхватили его под руки и поволокли к выходу. Я подбежала к Карпову и потянула его за рукав вслед за ними…

Глава семнадцатая

Мы успели выбежать во двор.

Меня как будто ударило по ногам снизу, по подошвам. Сильно. Так, что колени дрогнули и подогнулись…

Я еще успела оглянуться по сторонам. Все вокруг оставалось прежним. Ничего не изменилось, не разрушилось, не раскололось…

«Странно… – подумала я. – Оказывается, в землетрясении нет ничего страшного…»

В следующую секунду земля исчезла из-под ног, и я почувствовала легкий приступ тошноты, словно в скоростном лифте, когда он только начинает падать с верхнего этажа вниз…

Наверное, весь мир тоже проваливался куда-то вместе со мной. Я видела все еще целый забор, только над ним поднялась вверх пыль и застыла в воздухе. Ноги мои тоже оказались в легком облачке пыли, поднявшейся с земли… Но опять же не происходило ничего страшного. Мне кажется, я даже успела пожать плечами…

В то же мгновение твердая опора вернулась мне под ноги, а мир вокруг рухнул вниз, распадаясь на части, как на картинах абстракционистов…

Камни, из которых был построен забор, начали соскакивать друг с друга, словно смазанные чем-то скользким. Причем камни с восточной стороны забора падали во двор, а с западной – вниз, на лестницу и в расщелину между двумя утесами – нашим и соседним.

Гулкий грохот сзади заставил меня быстро оглянуться. От резкого движения я упала. Попыталась встать, но, споткнувшись о камень, упала еще раз и увидела, что дома за моей спиной нет, а я качусь прямо к обрыву в пропасть, оказавшуюся на том самом месте, где только что стоял дом-крепость…

Судорожно, ломая ногти, вцепившись в абсолютно ровную поверхность двора (сама до сих пор не пойму, кстати, как это мне удалось), я остановила свое движение на самом краю обрыва. Скала откололась почти ровно по линии, вдоль которой проходила стена дома. Лишь с восточной стороны осталась висеть выступающая над пропастью карнизом часть какого-то помещения.

Дом исчез, словно его никогда и не было. Ровный край обрыва, образовавшийся только несколько секунд назад, выглядел так, словно скала простояла в таком виде не одну сотню лет. Было как-то совершенно естественно, что дома на верхушке скалы нет. И именно эта естественность вызывала почему-то чувство страха…

Но гораздо страшнее были пальцы двух рук, вцепившиеся в край обрыва со стороны пропасти. Они торчали прямо у меня перед глазами и уже побелели от нагрузки и напряжения. Ни крика, ни тяжелого дыхания я не слышала. Тот, кто висел над пропастью, молчал.

«Поль? – мелькнуло у меня в голове. – Или Судаков? Нет, у него рука сломана, не удержался бы. Может быть, Грег?..»

По одним побелевшим ногтям я этого определить не смогла. Не успев подумать о том, правильно ли поступаю, я протянула руку и попыталась ухватить человека, висящего на обрыве, за запястье.

Почувствовав прикосновение моей руки, он на мгновение оторвал свою левую руку от камня и вцепился в мою ладонь мертвой хваткой. Я сразу поняла, что совершила ошибку. Не только вытащить его наверх, но даже удержать и дождаться чьей-то помощи я не могла.

И тут мое тело потеряло опору и медленно, но неотвратимо поползло к краю обрыва. Человек схватился за мою руку второй своей рукой и повис теперь на мне всем телом. Моя правая рука, в которую он вцепился, согнулась в локте, острый край камня впился в нее и раздирал рукав комбинезона и кожу, поскольку мое движение к обрыву замедлилось, но не прекратилось, и рука потихоньку двигалась по острому краю камня.

«Все! – подумала я. – Все! Упаду!.. – Но тут же спохватилась: – Не думай об этом, дура! Ты выкарабкаешься! Ты удержишься!..»

Рука уже проползла по камню почти до плеча. Я не чувствовала боли, только видела, как по ней ручейком стекает кровь и течет дальше по пальцам держащегося за меня человека. Голова моя постепенно выдвинулась за край обрыва и я увидела…

Первое, что я увидела – испуганные глаза врача Карпова. Он висел на моей руке, не двигаясь и не извиваясь всем телом, просто вцепившись в меня как клещ и доверив теперь свою жизнь моим слабым силам. Если бы он сделал какое-то резкое движение, я бы мигом слетела с обрыва вместе с ним…

А там… Я посмотрела вниз…

Никакой дороги внизу под нами уже не было.

Неровными уступами скала спускалась вниз в головокружительную пропасть…

Мои глаза расширились, став, наверное, такими же испуганными, как и у Карпова, и я почувствовала, что теряю способность сопротивляться тянущей меня вниз тяжести. Пропасть притягивала меня к себе… Я поползла в нее все быстрее и быстрее… До падения оставалось всего лишь какое-то мгновение…

Никогда я еще не радовалась так тому, что меня кто-то неожиданно хватает за ноги. Не думала даже, что может быть так приятно, когда тебя грубо и больно, жесткими стальными пальцами хватают за лодыжки…

– Брось его, идиотка! – услышала я голос Грега. – Отпусти его, я не вытащу вас двоих!

О Боже! Как приятно было слышать его хриплый от напряжения, злой голос.

– Не могу! – крикнула я ему в ответ. – Он меня держит! Не могу отцепиться…

– Поль! – заорал Грег. – Поль! Пистолет!

Рядом со мной возникла голова Поля, и я увидела его руку с пистолетом, направленным в лицо вцепившемуся в мою руку Карпову.

«Это мой пистолет! Где он его взял?.. – удивленно подумала я, но тут же вспомнила. – Ах, да, он же забрал его у меня…»

– Стреляй, мать твою! – орал Грег. – Стреляй, засранец!..

Поль выстрелил. Второй раз, почти подряд, мне пришлось увидеть, как во лбу человека появляется дырка от пули… Но отвернуться я не могла, не могла даже закрыть глаза – пропасть словно гипнотизировала меня и заставляла смотреть на Карпова.

Я почувствовала, как пальцы его ослабели, заскользили по моей руке, размазывая натекшую кровь, и, наконец, разжались.

Он полетел вниз.

Сначала ровно, просто падая, потом ударился о какой-то выступ, отскочил от него, пролетел еще метров пятьдесят, вновь ударился, и дальше его труп начал отскакивать от скалы, как мячик, подлетая иногда кверху, словно резиновый. Он пролетел уже метров двести пятьдесят – триста, я почти потеряла его из виду…

Куда он упал, я не успела разглядеть, поскольку Грег начал тянуть меня назад и голова моя вновь оказалась за краем обрыва.

Наконец Грег сильно дернул меня за ноги, и я оказалась метрах в двух от обрыва. Я сразу же попыталась встать, но ноги дрожали, и я только села, беспомощно озираясь по сторонам. Поль поднял меня и помог отойти подальше от края пропасти.

Грег уже улыбался и доставал откуда-то из бесчисленных карманов комбинезона пластмассовую бутылочку с йодом, бинт и небольшую плоскую металлическую фляжку, ту, к которой мы уже прикладывались при нашем знакомстве…

– Выпей! – он сунул мне под нос свою фляжку. – Джонни Уокер умеет поднимать настроение… Да, было бы жаль потерять такую симпатичную девочку только из-за того, что в детстве ей не объяснили, что о своей жизни нужно заботиться намного больше, чем о жизни ближнего… У вас же есть поговорка…

Он задумался, вспоминая, и сказал неожиданно по-русски…

– Звоя рубажка плиско… – и громко захохотал, очень довольный своими скромными успехами в русском языке.

«Знаю я, о чем ты заботишься, – подумала я. – Ты же не знаешь, у кого пленка… Если бы ты был уверен, что она не у меня, а у Поля, я бы сейчас летела в пропасть вместе с этим сумасшедшим бедолагой».

Я оглянулась на край обрыва, зябко передернула плечами и подумала:

«Впрочем, не летела бы, а скакала, как мячик, превращаясь в огромную отбивную…»

Фляжку я у него взяла и сделала три больших глотка обжигающей жидкости. Виски перехватило горло, я закашлялась, но зато окончательно пришла в себя. Мне уже не казалось, что из пропасти на меня смотрят какие-то притягивающие огромные глаза…

Поль суетился около Судакова, который хрипел и дергался… Он вкалывал ему какие-то лекарства из шприц-тюбиков, но это не помогало.

Подойдя к Полю, я спросила:

– Что с ним?

– Камень в голову попал… – мрачно ответил Поль. – Умирает…

Только сейчас я заметила на лысой голове Судакова большое пятно содранной кожи и явно ощутимую, хорошо видную вмятину в черепе…

«Вот так, спасатель, – горько констатировала я. – Вот он, конец твоего задания… Впрочем, – оборвала я себя тут же, – нет! Он ведь сам сказал, что главное – передать микропленку в Россию… И сам сказал, что умрет. Чувствовал, что самому ему не удастся сделать то, что он должен был сделать. Он доверил это тебе, значит, это и есть теперь твое главное задание… Наверное, начался тот самый второй этап, о котором говорил генерал Васильев».

Судаков наконец затих. Поль сидел около него, сгорбившись…

Глава восемнадцатая

Странное действие оказала на него смерть Судакова. Наверное, француз тоже не был готов к столь откровенной жестокости природы и людей. До каких пор, в конце концов, можно спокойно наблюдать, как умирают люди. И самому их убивать… Ведь Карпова застрелил он. Наверное, это тоже нелегко было сделать…

Я оглянулась на Грега. Тот стоял на самом краю обрыва и пил из своей фляжки, нисколько не волнуясь, что неловкое движение может отправить его вслед за Карповым. Он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, насколько сильно изменился окружающий нас ландшафт и что нам в связи с этим теперь предпринять…

А может, я зря его подозревала?.. И разлившийся по телу горячей волной Джонни Уокер поддакивал: «Конечно, зря! Грег – надежный парень! Просто ты его достала своими вопросами…»

– Иди сюда, Грег, – позвал Поль, – нужно как-то похоронить его…

Он кивнул на Судакова.

– … И решить, что делать дальше. Не век же сидеть на этой скале… Связи с базой у нас нет, талибы отобрали все телефоны… Нужно искать, как отсюда спуститься…

– Ты прав, мистер Поль, – согласился Симпсон. – Задание наше завершено – мы нашли всех, но… просто не сумели их сохранить, чтобы доставить на базу, в Кайдабад. Мы с вами плохие спасатели. Искать у нас получилось лучше, чем спасать…

Он оглядел нас с Полем ироничным взглядом, покрутил усы.

– Ну что ж? Давайте устроим ему последний приют… Камней здесь хватает… Ничего лучше мы все равно не придумаем…

…Мы положили тело Судакова посередине двора и начали обкладывать камнями от забора. Через полчаса оно было погребено под грудой камней. Теперь, по крайней мере, можно было не опасаться, что его труп станет добычей грифов, уже круживших над ущельем.

Мерзкие, надо признаться, создания. Одна из птиц кружила прямо над нами, и мне удалось рассмотреть ее достаточно подробно… Небольшая голова с крючкообразным клювом, длинная, словно у гуся шея, какой-то совершенно идиотский воротничок из белых перьев, напоминающий жабо, и противный, пронзительно-скрипучий голос, в котором слышались нотки какой-то истерической радости…

Самым неприятным оказалось то, что каменная лестница, по которой мы ночью поднимались на свою скалу, выходила прямо на тот кусок дороги, который лежал теперь на дне пропасти…

Грег, оставив нас с Полем отдыхать после того, как мы натаскали камней для могилы, решил спуститься по лестнице, насколько окажется возможным, и посмотреть, нет ли другого пути…

Мы с Полем сидели молча, прислонившись спинами друг к другу. Разговаривать не было ни малейшего желания. У меня отчаянно болела правая рука, кожа на которой с внутренней стороны оказалась содранной от локтя почти до плеча. И хотя Грег залил мне ее йодом и умело залепил пластырем, любое прикосновение причиняло боль, и мне приходилось постоянно отводить локоть в сторону, держать руку на весу… Мелочь, конечно, по сравнению с тем, что здесь происходило, но о таких мелочах забываешь, только когда ситуация обострена до предела, в остальное же время они причиняют массу неудобств и даже физических страданий… Не могу сказать, что я боюсь боли, но не испытывать же ее постоянно! Я могу терпеть достаточно долго, но не бесконечно… Я сразу же подумала о наркотике, которого у меня осталось совсем немного. Несколько шприц-тюбиков. Если станет совсем уж невмоготу, придется воспользоваться. Я вытащила из кармана-аптечки четыре оставшихся дозы и сунула в нагрудный карман, чтобы не искать в случае необходимости.

Поль не пытался со мной заговорить и вообще выглядел подавленным. Я чувствовала, как слегка шевелится его спина в такт спокойному дыханию, но это был единственный признак, по которому можно было судить, что он еще жив…

Через полчаса вернулся Грег, злой, но возбужденный. Вот в ком не было и тени апатии! Он остановился перед нами с одного бока, потом зашел с другого, посмотрел сначала на меня, сплюнул, потом наклонился к Полю и помахал рукой у него перед глазами.

– Эй, парень! – воскликнул он. – Возвращайся из страны теней на свет Божий… Мы не ангелы, улететь отсюда не сможем, придется спускаться по скалам. Мне показалось, что можно пробраться на запад до соседнего утеса… Плохо только, что этот путь простреливается талибами. Они все удрали на восточную сторону, там, кстати, дорога уцелела… Вертолет, возможно, тоже… Но на запад не пройти, это раз. Там полно талибов – это два. И вертолет может оказаться поврежденным – это три. Пробираться туда не стоит и пытаться. Ставлю вопрос на голосование. Кто за? Я. Остальные – воздержались. Значит, принято… Люблю, когда все заодно и никто не спорит с командиром… Я, например, со своим командиром никогда не спорю.

Грег засмеялся, но мы с Полем его не поддержали. В конце концов, он претендовал на роль лидера, вспомнила я, вот пусть теперь и играет эту роль…

Симпсон, видно, понял, что от нас с Полем сейчас толку мало. Решение придется принимать ему. Мы примем любое решение, кроме самого абсурдного. Ну, например, в пропасть прыгать не станем. Сдаваться талибам – тоже. А что еще остается – только пытаться спуститься… Так что ж тут решение-то принимать, когда оно и так ясно?

Грег, вероятно, тоже сообразил, что в нашем положении и обсуждать нечего. Как в том анекдоте про человека под кокосовой пальмой на необитаемом острове. Сейчас почешем себе затылки, а потом скажем сами себе: «Что думать-то, трясти надо!» И отправимся искать спуск вниз. А там уже – куда тропа выведет…

– Обрушилась только центральная часть нижней дороги, – Грег решил все же ознакомить нас с результатами своей рекогносцировки. – В западной остался небольшой карниз, но на него еще нужно суметь спуститься… Талибы до нас не доберутся, но помешать нам выбраться отсюда смогут. Особенно если у них есть хорошие стрелки, снайперы…

Симпсон замолчал и сказал раздраженно:

– И последнее. От Джури сюда максимум полчаса лёта. Если они раньше не успели сообщить туда о стычке и перестрелке с нами, теперь непременно свяжутся, потому что остались отрезанными от дороги вниз. Им помощь нужна. А заодно и по наши души архангелов вызовут. С вертолета нас здесь теперь из рогатки перестрелять можно… Нам срочно нужно уходить.

Поль вздохнул и тяжело поднялся.

– Хватит языками трепать, – сказал он, хотя кроме Симпсона никто рта не раскрыл. – Пошли…

Я слегка поныла, что у меня болит рука и что никуда я идти не могу, но ни один из них не обратил на меня внимания, и я тоже поднялась. После чего попросила у Грега фляжку, достала несколько таблеток анальгетика, высыпала их себе в рот и запила глотком виски… Грег смотрел на все это совершенно равнодушно, даже не ерничал…

И мы пошли. Сразу же, без всяких сборов и раздумий. Грег впереди, за ним я, последним Поль.

Они, не договариваясь, распределили места, что меня вовсе не удивило. Грег разведал местность, значит, ему идти первым. А меня, когда рядом двое мужчин, не поставишь ни первой, ни последней. Так что же тут рассуждать? Метров на двадцать мы спустились по уцелевшим ступеням лестницы. Ступени шли и дальше, еще метров на десять, объяснил Грег, но потом обрывались прямо в пропасть, и, кроме того, простреливались талибами с другой стороны обрыва, метров с пятидесяти…

Но дальше и не нужно было спускаться. Единственное место, где можно было перебраться на соседний утес, на котором не было никаких построек, находилось именно там, где мы остановились.

Идти предстояло по узенькому карнизу, шириной не более двадцати сантиметров. Следуя изгибам стены, он тянулся с равномерным подъемом в западную сторону, затем сворачивал немного на юг, открывая идущего по нему человека обстрелу талибов, а затем резко сворачивал на запад и скрывался за поворотом.

Грег пообещал, что за этим поворотом мы будем уже в безопасности: карниз там расширяется до метра и хорошо защищен скалой от выстрелов. Теоретически я знала, что опытные спасатели понимают друг друга без слов: сама ситуация диктует и образ действий, и распределение ролей. Тем не менее тому, как слаженно действуют Поль и Грег, нельзя было не восхищаться.

Не сказав друг другу ни слова, они разошлись в разные стороны. Поль спустился по ступеням вниз, а Грег отправился первым по карнизу.

Я тут же поняла, что по-другому и нельзя было обеспечить хоть какую-то возможность удачного перехода через простреливавшееся пространство. Пока идет Грег, его прикрывает Поль выстрелами с лестницы. Потом они вместе прикрывают мой переход на другую сторону расщелины. Последним идет Поль, которого Грег прикрывает с карниза. Хуже всего, конечно, придется Полю. К тому времени, пока до него дойдет очередь, талибы успеют пристреляться к карнизу. К тому же несколько секунд он будет идти вообще без прикрытия, так как окажется на линии огня Грега, и тому придется прекратить перестрелку…

Грег перешел по карнизу практически без проблем. Под выстрелами нужно было пройти всего метров десять. Пять метров он прошел вообще незамеченным. Автомат Поля залаял лишь тогда, когда Грег был уже на середине открытого пространства.

Талибы не сумели даже обстрелять карниз, их внимание отвлек Поль, который, судя по всему, поливал огнем любую цель, появлявшуюся в его секторе стрельбы. Так что они стреляли в основном по Полю.

Грег благополучно скрылся за поворотом, и автомат Поля замолчал.

Нужно было идти мне.

Глава девятнадцатая

Я всегда считала, что не боюсь высоты. Но только на этом карнизе поняла, что такое настоящая высота. Человек не может, например, «представить» себе высоту. Чтобы испытать ощущение высоты, нужно постоять на узком двадцатисантиметровом карнизе над полукилометровой пропастью и хорошо рассмотреть открывающееся тебе во весь горизонт огромное пространство…

Оно открыто тебе только вниз и вдаль, но оно настолько велико, что ты даже не можешь сравнить его с собой, чтобы понять истинный масштаб. Ты оказываешься просто несоизмеримым с этим пространством и начинаешь казаться себе какой-то бесконечно малой величиной, которой можно пренебречь, если рассуждать о вас обоих вместе – о тебе и этом огромном пространстве. Твое существование теряет всякий смысл, когда ты понимаешь… нет, не понимаешь… Когда ты просто чувствуешь, что в мире может быть так много пространства.

И тебе остается только шагнуть вперед и слиться с этим пространством, войти в него, стать его частью, чтобы впитать в себя весь этот лежащий перед тобой огромный и прекрасный мир.

Я знала, что нельзя смотреть вниз. Тем более что сегодня совсем недавно уже заглянула в глаза вечности, когда сползала в пропасть с обрыва скалы. Не хотелось бы вновь испытать этот вызывающий покорность смерти взгляд. Поэтому я старалась не смотреть вниз.

Но куда смотреть, когда идешь спиной к стене, прямо перед тобой пропасть, а ступни твои еле умещаются на узеньком карнизе? Я повернула голову направо до предела, так, что шейные позвонки хрустнули, и старалась смотреть только на стену. Ноги сами нащупывали карниз…

Двигалась я медленно, очень медленно по сравнению с Грегом, который пробежал по карнизу шутя. Пространство лезло в глаза, манило всмотреться в него пристально. Я чуть было не поддалась этому искушению, но тут же судорожно закрыла левый глаз, правым уперевшись в стену. Сразу стало намного спокойнее. Я даже смогла чуть увеличить скорость… Только левое веко дергалось от напряжения, и держать глаз закрытым стоило больших усилий. Он открывался просто непроизвольно.

Помогла мне еще и боль в раненой руке. Не знаю, что это было, может быть, автоматически сработал какой-то бессознательный защитный механизм, но рука вдруг заболела так, что я забыла обо всем на свете и мечтала только добраться до конца своего пути, чтобы тут же вколоть себе наркотик…

Хуже всего пришлось мне на тех десяти метрах, которые были открыты для пуль талибов. Я была абсолютно беспомощна…

Я слышала, как пули защелкали по скале у меня под ногами. Стоило одной из них попасть в меня – все, я рухнула бы вниз…

Странно, но я не слышала самих выстрелов. Только щелканье пуль о камень.

Когда мне оставалось уже буквально метра два до спасительного поворота и я уже видела Грега, высунувшегося из-за скалы и одной рукой строчившего из дергающегося на весу автомата, я вдруг увидела, что пули выбивают осколки камня прямо впереди меня, на уровне моей головы. Мне даже обдало лицо каменной пылью.

Я остановилась.

Еще два шага – и осколки полетят не от камня, а от моей головы…

– Вперед! – закричал из-за поворота Грег, заметив, что я остановилась, и перестав стрелять, чтобы я могла его услышать. – Не стой на месте! Они не попадут в тебя! Вперед, мать твою! Или я тебя сам пристрелю!

Я заставила себя сделать два шага вперед и оказалась как раз против того места, откуда пули талибов только что выбивали осколки камня…

Странно, но я была еще жива. Это меня поразило настолько, что я забыла напрочь о раненой руке и не чувствовала никакой боли.

То ли Поль заставил замолчать талибского автоматчика, пристрелявшегося к карнизу, то ли рука у того дрогнула, но пули теперь взвизгивали, пролетая мимо скалы. Уже смелее я сделала еще несколько шагов и, обогнув выступ скалы, оказалась под ее защитой.

Грег тянул меня за рукав комбинезона, я мешала ему вернуться на огневую позицию. Притиснув меня спиной к скале, он пробрался на свое прежнее место, а я двинулась дальше, с каждым шагом ощущая, как отступает напряжение, сжавшее меня на карнизе, под пулями талибов…

Снова застрекотал автомат Грега, я приготовилась ждать, когда появится из-за поворота Поль и все наконец кончится, но француз справился с переходом над пропастью еще быстрее Грега. И даже умудрился дать с карниза несколько очередей, тоже с одной руки и вряд ли прицельно… Однако психологическое действие на талибов они, несомненно, оказали. По крайней мере, ни одна пуля не задела и Поля…

Грег, а за ним и Поль присоединились ко мне, и мы втроем уселись на карнизе над пропастью.

Закурили сигареты, которые вытащил Грег из кармана. Помолчали.

– Мы сделали это, ребята! – воскликнул вдруг Симпсон и хлопнул нас по плечам. – А вы уже готовы были распустить сопли… Грегори Симпсон никогда не умирает раньше, чем кто-нибудь сделает ему пару хороших дырок во лбу. А это пока еще никому не удавалось!..

Он взял меня за подбородок и заглянул в глаза.

– Ну что, девочка? – спросил с насмешкой. – Тебе не хочется больше прыгать в пропасть?.. А то ведь мне придется спускаться и разыскивать тебя. Хоть тебе внимание старого Симпсона будет слабым утешением. Не так ли?

Он старался говорить весело, но глаза у него были холодные. Рыбьи глаза.

Я отбросила его руку от своего лица и встала.

– Пошли, – сказала я, обращаясь к обоим своим спутникам. – А то мы тут сами в горных козлов превратимся…

– Вот, мой юный друг, – тут же подхватил Симпсон, обращаясь к Полю. – Берите пример с нашей бесстрашной леди… Ей на месте не сидится. Так что поднимайтесь и вы… Да и пора, знаете ли. Нам до темноты еще шагать и шагать…

Грег тронул меня за плечо и вежливо так попросил:

– Вы позволите, я пойду впереди?.. А то, не приведи Господи, заведете нас куда-нибудь в не совсем подходящее место… Уж доверьтесь Грегори Симпсону, который знает в этих горах если не каждую тропинку, так каждого горного козла…

Я очень редко позволяю себе крепкие выражения, но, честно говоря, чуть не выматерилась. Что он, в самом деле, постоянно меня достает!.. Но все же сдержалась и пропустила его вперед. Он прав, первым лучше идти ему…

…Карниз постепенно расширился и перешел в нормальную горную дорогу. Я с удивлением узнала ту самую дорогу, по которой мы ехали вчера на лошадях под конвоем талибов. Как мы на нее вышли, я так и не сообразила…

Грег шагал впереди, изредка оглядывая горы и насвистывая какой-то джазовый мотивчик. Шел он и правда очень уверенно. Но куда мы идем, он, как всегда, сообщать не торопился. Мне это наконец надоело… До каких пор я буду доверять человеку, который, на мой взгляд, доверия не заслуживает? И почему Поль молчит? Ему что, опять хочется в плен к талибам?

– Грег! – не выдержала я наконец. – Куда мы идем? Это же дорога в Джури. Я не имею никакого желания навещать талибское командование… Ты не хочешь поделиться с нами своими планами? У нас, знаешь ли, в истории был один такой персонаж, завел польский отряд в непроходимые дебри, там они все и погибли. Но предварительно его на пики подняли…

Не уверена, что сумела сказать по-английски именно то, что хотела, но Грег перебил меня заливистым смехом.

– Нет, ты смотри, Поль! – с трудом говорил он между взрывами хохота. – Наша леди мне угрожает! Нет! Это настолько смешно, что я даже не обижаюсь! Разве старина Симпсон может обижаться на юных наивных созданий? Нет! И еще раз нет!..

Он оборвал смех и повернулся ко мне с совершенно серьезным лицом.

– Я действительно на тебя не обижаюсь, девочка… – сказал он спокойно. – Но посмотри на нашего французского друга. Он не задает лишних вопросов. Просто шагает и шагает за старым Грегом. Потому что знает: Грег не заведет его в дурное место. Чтобы потом его отец, какой-нибудь Грэнд-Поль стегал ремнем его розовую задницу за то, что его мальчик шатается по дурным местам с подозрительной компанией? Никогда старый Симпсон не позволит себе дать кому-то повод, чтобы его называли подозрительной компанией! Да я лучше съем свой комбинезон, чем позволю кому-то думать, что плохо влияю на подрастающее поколение…

– Перестань, Грег, – вмешался наконец Поль. – Мы давно уже оценили твое остроумие, а новых зрителей я что-то не вижу…

Потом Поль взял меня за плечо и развернул в свою сторону.

– С этой дороги пока свернуть некуда, – объяснил он мне. – И хотя она действительно ведет в Джури, мы вынуждены пока идти по ней. Хотя я думаю, что навстречу нам уже движется отряд талибов…

– Вот и я так думаю, Поль! – подхватил Грег.

– Но где-то рядом, – продолжал Поль, – недалеко отсюда начинается тропа на восток, в Вайнахскую долину. Если мы свернем на нее, талибы пройдут мимо. Они сначала поднимутся туда, откуда мы только что спустились, и доберутся до своих, попытаются их освободить из вынужденного заточения в горах… Мы тем временем уйдем уже далеко. А в Вайнахской долине мы сможем попытаться перейти таджикскую границу и окажемся в вашем Припамирье… Хотя, возможно, у мистера Симпсона есть на этот счет другие планы… Но сначала нужно попасть в долину…

– С первой частью этого плана я совершенно согласен, – заявил Грег. – А что мне остается делать, если это единственный план и другого просто нет?.. И последнее заявление нашего французского друга совершенно справедливо. К чему обсуждать сейчас то, чего мы еще не имеем даже на горизонте?

– Ну и где же эта ваша тропа? – разозлилась я. – Долго мы еще собираемся блефовать?

…На тропу мы свернули минут через десять. Идти по ней было, конечно, потруднее, чем по дороге, но зато уже через полчаса мы удалились от возможной встречи с талибами настолько, что я успокоилась окончательно… Не знаю, конечно, какие планы у Грега, а вот планы Поля меня вполне устраивают… Для меня нет сейчас ничего желаннее, чем встреча с российскими пограничниками на таджикской границе.

Мы шли и шли, то поднимаясь на какие-то крутые обрывы, то спускаясь по не менее крутым склонам, и постепенно усталость вытеснила из головы все мысли, превратила меня в биологический аппарат, запрограммированный на движение вперед. Спутники мои не говорили о привале, не заикалась и я. Не хотелось лишний раз терпеть насмешки Грега и ловить на себе сочувственные взгляды Поля… Идти, так идти!

«Вперед, Оля! Только вперед! – подбадривала я сама себя. – Не останавливайся – и ты сделаешь следующий шаг, каким бы трудным он ни был…»

Глава двадцатая

Мы шли часов восемь, до самой темноты. Я совершенно отупела и не спускала глаз со спины Грега, стараясь повторять его движения.

Вот он полез куда-то вверх. Значит, и мне нужно подниматься на обрыв…

Вот он исчезает из поля моего зрения, словно проваливается с каждым шагом под землю все глубже. Ага, догадываюсь я, это он спускается! Значит, и мне…

И так часами.

Когда начали сгущаться сумерки, Поль два раза предлагал остановиться и сделать привал: или остаться на ночевку, или дождаться луны, а пока отдохнуть. Но Грег убеждал его, что нужно идти вперед, до конца использовать светлое время, ведь неизвестно, сможем ли мы двигаться ночью, и если да, то с какой скоростью. Да и талибы, мол, могли уже пуститься за нами в погоню…

Я оставалась безучастной к их спору. Если нельзя сейчас же, через пять минут, попасть к пограничникам или к майору Васильеву, или к мистеру У в крайнем случае, мне все равно – идти дальше или отдыхать в ожидании, что все равно придется идти дальше…

Но оба раза Грег переспорил Поля, и мы не останавливались, пока не наступила почти полная темнота, такая, что Грег раза три споткнулся и даже чуть не упал. Только тогда он согласился остановиться. Но сразу же заявил, что сидеть на одном месте до утра – это значит испытывать судьбу, а он, Грегори Симпсон, не испытатель, а спасатель. И он знает, как спасти самого себя. Нужно идти вперед. Вот!

Часа полтора я продремала, привалившись к какому-то камню. Наверное, в конце концов я все же крепко заснула, так как проснулась от того, что чьи-то руки шарят у меня по карманам.

«Микропленка! – чуть не сказала я вслух и вцепилась в фонарик, лежащий в нагрудном кармане.

Он был на месте. Я несколько успокоилась и открыла глаза. Надо мной стоял Грег.

– Что вам нужно, Симпсон? – холодно спросила я. – Хотите сделать мне массаж?.. Ну так начинайте с шеи, а не с бедер… У меня, кстати, болят плечи от этой бесконечной ходьбы…

– Я потерял в темноте зажигалку. А будить вас не хотелось… – пробормотал Симпсон.

Он был явно смущен. Не рассчитывал, что я проснусь. Даже на «вы» меня назвал… Явно хотел обыскать, воспользовавшись тем, что я крепко, как он полагал, заснула…

– Спроси у Поля, Грег, – посоветовала я. – Я не помню, куда сунула свою. Кажется, он у меня ее и брал…

Конечно, я врала. Зажигалка лежала у меня в кармане. Но и он врал. Потому что зажигалка лежала в том кармане, из которого только что выскользнула его рука.

Я задумалась. А зачем он соврал так откровенно? Рассчитывал, что я спросонья не соображу, что он должен был заметить зажигалку в моем кармане, раз уж залез в него? Не-ет… Для Симпсона это было бы слишком наивно…

Внезапно я поняла…

Он ничего не искал! Вернее, не знал, где искать… И специально шарил по моим карманам так грубо, чтобы меня разбудить. Хотел, чтобы я бессознательным жестом показала, где находится то, что я хотела бы скрыть от посторонних глаз. Что я и сделала, дура! Теперь он знает, что микропленка лежит у меня в нагрудном кармане, справа…

«Стоп, стоп, стоп! Без паники! – осадила я сама себя. – Это только в том случае, если он уверен, что микропленка у меня… А с чего это он будет в этом уверен? Разве она не может находиться у Поля? С такой же вероятностью. Грег не так наивен, чтобы думать, что Поль не может быть связником Судакова… только потому, что он француз. Возможно, меня он подозревает больше. Но и с Поля подозрений снять пока не мог… А в нагрудном кармане у меня может лежать все, что угодно… А например? Ну… фотография моего жениха, например… Ты что, дура что ли полная? Это Грег-то будет думать о твоем женихе! Грег, прожженный циник! Слишком наивно, дорогая, придумай что-нибудь еще… Ну хорошо, давай обойдемся без романтизма. Без жениха, то есть… Но что тогда?.. Ну хотя бы шоколадка…»

Я чуть не засмеялась своей выдумке.

«Давай, давай, попадайся на эту удочку! – высмеивала я себя. – Он специально подсовывал тебе все время мысль о том, что ты по сравнению с ним младенец, детский сад… И если ты сейчас заикнешься о шоколадке, он тут же раскусит твой дешевый театр. На самом-то деле он же вовсе не считает тебя наивной и инфантильной. Ты для него равноценный противник, которого он должен переиграть. Стоит тебе только принять на себя роль, которую он же тебе и подсовывает, он сделает вывод, что в так горячо охраняемом тобой кармане именно микропленка. А дальше? А дальше ему достаточно пристрелить вас с Полем и завладеть микрокассетой… Он не сделал этого раньше только потому, что не уверен, что кассета вообще у кого-то из вас при себе, что вы не успели ее где-нибудь спрятать, хотя это и маловероятно. Но даже если при себе, то у кого? У меня или у Поля? Это для него загадка. И не надо помогать ему ее разгадывать. Надо придумать что-то такое, во что он поверит…»

Я стала вспоминать, что у меня лежит в этом кармане, кроме фонарика… Вроде бы больше ничего… Но почему-то кажется, что-то есть еще… Точно! Я же сунула в этот карман шприц-тюбики с наркотиком…

«Наркотики! – осенило меня. – Вот во что он поверит… Я же ныла, что у меня рука болит…»

Грег между тем все стоял рядом со мной в каком-то напряжении. Взошедшая уже луна не позволяла, конечно, увидеть выражение его глаз, но позу его я разглядела очень хорошо. Он внимательно за мной наблюдал. Ему важно было понять, что же лежит у меня в правом нагрудном кармане, за который я так судорожно ухватилась…

Ничего, мистер Симпсон… Сейчас я стимулирую вашу умственную деятельность в нужном мне направлении…

– Грег! – позвала я хриплым голосом. – У тебя осталось что-нибудь в твоей фляжке? Больше не могу терпеть эту боль…

Он протянул мне фляжку с виски, а сам продолжал внимательно наблюдать за моими движениями… Он еще не понял…

Я закатала повыше разорванный рукав комбинезона, расстегнула клапан правого нагрудного кармана, пошарила в нем и вытащила шприц-тюбик… Открутив колпачок фляжки, плеснула себе на предплечье с внешней стороны и растерла пальцем. Продезинфицировала!

«Ничего не поделаешь, придется пострадать ради конспирации», – подумала я и всадила иглу себе в руку.

По-моему, он поверил в то, что я заботилась прежде всего о своем лекарстве и непроизвольным жестом схватилась прежде всего за наркотик, который может избавить меня от боли… Настолько поверил, что даже забеспокоился, не помешает ли это его планам.

– Эй, эй, девочка, что ты делаешь! – заворчал он в тревоге. – Нам идти еще не меньше двух часов, а ты начнешь сейчас ловить чертей… А нам с Полем нести тебя, что ли?

– Пошел к черту, Грег, – огрызнулась я. – Любые глюки лучше этой боли в руке. Не могу ее больше терпеть. Сил никаких нет… Если я не приму сейчас это, я просто не смогу идти дальше…

– Поль! Поль! – Грег принялся расталкивать француза. – Да проснись же ты, наконец! Ты только посмотри, что вытворяет эта чертова русская старшая лейтенантка! Прямо у меня на глазах вколола себе наркоту! Как хочешь, Поль, а я не смогу следить за ней, чтобы она не расколола себе черепушку о камень, когда погонится за каким-нибудь привидением… У меня глаз на затылке нет. Придется тебе за ней присматривать…

– Ладно, Грег, не кипятись, а то перегреешься, – проворчал Поль, протирая глаза. – Хорошо бы куда-нибудь прийти до утра. Третьи сутки без еды я не протяну. Придется съесть кого-нибудь из вас…

– Грегори Симпсон чувствует своим старым носом запах хорошего ужина, – загадочным тоном произнес Грег. – Если мы поторопимся, возможно, на нашу долю что-нибудь и перепадет…

Поль, наверное, посмотрел на него с подозрением. Во всяком случае, голос у него был недоверчивый.

– Что-то я не припоминаю, чтобы в этом районе где-то на карте были обозначены рестораны… А впрочем, черт с тобой. Не сидеть же на месте… Пошли.

Минут через пять мы снова тронулись по освещенным яркой луной горам. Грег шел впереди и нечасто на нас оглядывался, занятый лишь тем, чтобы не сбиться с одному ему известной дороги. Поль шел вплотную за моей спиной и изредка помогал мне перебираться через камни или страховал, если рядом был обрыв.

Мне было смешно на него смотреть. Тоже мне, заботливый какой! Девку под кайфом пасет! Кобель! Так и норовит схватить меня за руку или еще за что при первом удобном случае… Когда он мне помогал, я возмущенно отмахивалась, била его по рукам, хотя сама шла очень неуверенно и, кроме того, отставала от Грега с каждым шагом.

Наконец Поль не выдержал и остановился. Он взял меня за руку, чтобы я тоже остановилась. Я попыталась вырваться, но он держал крепко.

– Зачем ты это сделала, девочка? – тихо спросил Поль. – Ведь не для того, чтобы заглушить боль… Я это знаю…

– Отвали, Поль, – пыталась я от него отбиться. – У меня болела рука! Понял? Ты мне надоел со своими приставаниями… Хочешь меня? Так и скажи! Хочу, мол, пошли! Может быть, я и пойду… А что ты меня просто за руки хватаешь все время?

«Господи! Что я несу? – я поразилась самой себе, но слова как-то сами вылетали из меня прежде, чем я успевала сообразить, что они значат. И слушала себя как будто со стороны. – Надо как-нибудь остановиться. Иначе наговорю такого, что потом не расхлебаешь…»

– Поль! Я хочу спать, – бормотала я. – С тобой спать хочу, у тебя на руке… Не-ет! Не трахаться!..

Я покачала пальцем у него перед лицом.

– Я просто хочу спать.

Мне очень захотелось уткнуться ему в грудь и заплакать. Что я тут же и сделала…

Он погладил меня по голове и усадил на камень. Потом взял мою голову в свои руки и попытался увидеть в свете луны мои глаза. Не знаю, может быть, и увидел. Я же его глаз не видела… Вместо Поля передо мной сидел на корточках… Сергей. И гладил меня по голове.

– Ну что ты, радость моя, – сказал мне Сергей. – Я всегда был с тобой. Тебе просто приснилось, что мы с тобой расстались… Я тебя люблю, малышка моя, люблю больше, чем генерала Васильева и русского шпиона Судакова, хотя и их я тоже люблю больше жизни…

– Что ты несешь, Сережа? – пробормотала я. – При чем тут генерал Васильев?

– Я несу службу, радость моя, – Сергей улыбнулся очень ласково и поцеловал меня в нос. Это у него привычка такая была, которая меня, кстати, всегда раздражала – что я собака, что ли?

– Вот и целуй в нос своего генерала Васильева, – рассердилась я. – И передай ему привет от горных козлов Поля и Грега…

– …Скажи мне, что ты себе вколола! – донесся до моего сознания голос Поля. – Что ты себе вколола?

Я с удивлением подняла голову. Около меня сидели Сергей, майор Васильев, Поль и капитан Строганов. И все хором спрашивали меня:

– Что ты себе вколола?

– Не кричите вы все! – я заткнула себе уши и крики оборвались.

Я убрала руки от ушей. Крики возобновились снова. Снова заткнула. Опять – тишина. Это мне понравилось. Оказывается, я могу заставить их кричать, а могу заставить молчать. Они все в моей власти! Марионетки! Я всем вам вколю по шприц-тюбику, у меня еще три штуки осталось – видите? Каждому по одной. Вы будете у меня чертей ловить! Вы у меня расколете свои черепушки о камень… Нет, о камни… У меня нет глаз на затылке. А у вас они есть? Всем повернуться ко мне спиной! Спиной, Поль, а не задницей. А, да, они у тебя с одной стороны… А что у тебя с другой стороны, а, Поль? Покраснел? Покрасне-е-ел, Поль, засмущался! Но, тс… Ни слова об этом. Я не хочу трахаться со всеми вами. И с тобой, Поль, не хочу. Я хочу только спать. Но спать хочу с тобой. На твоей руке… Мне понравилось… Что ты мне суешь под нос, Поль? Я должна проглотить эту гадость? Я не хочу! Что ты хочешь сказать? Я уже проглотила какую-то гадость? И теперь мне нужно проглотить еще одну? Это тебе нужно, Поль! Вот ты и глотай. А мне нужно идти. Там Грег меня ждет с шашлыком… Кстати, пошли со мной, Поль? А то этот Грег такой зануда… И все пусть идут с нами… А где все, Поль? Почему ты один? Они ушли? А почему ты остался? Чтобы влить в меня эту гадость? Ну хорошо! Я выпью, и мы пойдем, да?…

Словно волной вымыло из сознания весь этот туман, и лунный свет ослепляюще ударил в открытые глаза… Я сидела на камне, а Поль сидел на корточках передо мной и смотрел мне в глаза.

– Что это было, Поль? – спросила я абсолютно трезвым голосом. – Что со мной было?

– Галлюцинаторный бред… Обычная реакция для новичка… Только ты мне так и не ответила, зачем ты это сделала?

– Что?

– Зачем вколола себе кетамин?

– «Зачем, зачем»… Другого выхода не было…

– А что случилось-то?

– Грег…

– Что – «Грег»?

Я услышала шум упавшего камня и тут же вскочила.

– Грег идет за нами! Наверное, заметил, что мы отстали…

– Если хочешь выбраться отсюда, – внушительно сказал Поль, – не притрагивайся больше к наркотику. Даже если не будет другого выхода…

Издалека донесся голос Грега.

– Я так и знал, ребята, что вы отстанете от старого Грега и собьетесь с пути… Не горюйте, я нашел то, что искал! Мы уже рядом. Еще полчаса – и мы пришли!

Глава двадцать первая

Полчаса, через которые Грег обещал конец нашего пути, прошли в нетерпении и сомнениях. Куда он нас вел? Ни я, ни Поль этого не знали. Поль тоже, я это чувствовала, сомневается в том, что у Грега нет каких-то тайных намерений. Но отказаться идти за ним мы не могли. Это вызвало бы с его стороны непредсказуемую реакцию, и кто знает, чем дело закончилось бы… Грег – опасный противник, в этом мы могли за прошедшие сутки убедиться не раз. Знать бы еще наверняка, что противник, а не союзник.

Сомнения сомнениями, но как же хотелось прийти наконец хоть куда-нибудь, растянуться где-нибудь на ровном месте и спокойно заснуть! А если там не будет камней, от которых меня просто уже тошнило, да еще можно будет что-нибудь съесть… Большего счастья я себе просто представить не могла…

Минут через сорок ночных мучений на горной тропе мы спустились наконец с очередного обрыва и оказались на краю обширной поляны, со всех сторон зажатой высокими скалами. Посередине ее виднелось какое-то строение. Оно было довольно высоким, метров, наверное, десять в высоту, если только я не ошиблась в призрачном лунном свете. Окон не было или я не заметила их в густой тени, которую отбрасывали стены этого мрачного ночного замка.

– Вот он, приют усталых путников, к которому вел вас старина Грег, – торжественно объявил Симпсон, едва мы спустились на поляну. – Надеюсь, здесь мы найдем не только ночлег, но и ужин… У Грегори Симпсона везде есть друзья. Его везде ждут…

– Что это? – спросил Поль. – База контрабандистов? Перевалочный склад наркотиков?

– Да кто ж его знает, что это теперь? – Грег по-шутовски всплеснул руками. – Последний раз я был здесь тридцать лет назад, когда мы проводили в Гиндукуше медовый месяц с красоткой Дженифер, моей третьей женой… Мир праху ее, сладкая была женщина… Но с тех пор здесь ничего как будто и не изменилось… Клянусь портсигаром моего дедушки Джона Симпсона, потому что в этом портсигаре заключалось все его состояние, которое он завещал моему отцу Аврааму Симпсону, названному так в честь великого Линкольна!

Мне вдруг стало смешно. Я не выдержала и весело расхохоталась.

– Значит, ты, Грег, по-нашему будешь Григорий Абрамович?

Он уставился на меня в недоумении – явно не понимал, с чего я так веселюсь. И ему не ясно было – обижаться на мои слова или нет. Смеялась я вроде бы над ним, но ничего смешного в моих словах он не находил, и обидного тоже. А вот Поль почему-то тоже хохотал.

– Да, да, – закивал головой Грег. – Моего отца звали Авраам, а мое полное имя Грегори Авраам Симпсон. Но никто никогда не смеялся, когда слышал его…

Я наконец успокоилась и извиняющимся жестом ткнула Симпсона в плечо.

– Ладно, Грег, не бери в голову, просто так зовут моего начальника, майора Воротникова. Вот уж не думала, что ты окажешься его тезкой…

– Старого Грега не так легко обидеть, девочка, – буркнул Симпсон. – Передавай привет своему майору от американского лейтенанта.

– О'кей, Грегори, передам, – пообещала я, с удовольствием закрывая тему. – Веди нас к своим друзьям, я уже просто с ног валюсь…

Ничего утешительного, по крайней мере, снаружи, я в этом гиндукушском замке не увидела. Мрачные, глухие стены, мрачные тени от стен, мрачная тишина и темнота внутри…

Между тем в одной из стен Грег разыскал металлическую дверь, нажал на какую-то торчащую из нее кнопочку и прислушался. К своему изумленную, я услышала звонок. Причем явно электрический. Мало того – за дверью вспыхнул приглушенный электрический свет и засветился желтоватым цветом глазок…

– Ну и ну-у… – протянула я. – Бывают же чудеса в горах Гиндукуша…

Дверь распахнулась. На пороге стоял заспанный парень, явно не европеец, но без традиционной для Афганистана бороды. Он был голым по пояс, растерянно почесывался и во все глаза глядел на троицу в комбинезонах защитного цвета. Впрочем, смотрел он только на Грега, как я тотчас же заметила.

Грег что-то сказал на афгани. Парень кивнул и жестом пригласил нас войти.

Я уже настолько отвыкла от электрического света, что его неестественность бросалась в глаза и раздражала их. Я щурилась и хотела только одного – поскорее добраться до постели…

После прохлады и полумрака горной ночи тепло обитаемого помещения и свет подействовали как снотворное. Я даже не спросила, откуда электричество в этом заброшенном и забытом Богом ущелье? Мне было вполне достаточно того, что оно есть.

– Спать, Грег… Только спать… – пробормотала я. – И снова – спать. Никаких ужинов. Покажи мне, где я могу лечь? Иначе я упаду прямо здесь…

…Но стоило мне открыть глаза, как в голову сразу же полезли тысячи вопросов.

Во-первых, что это за оазис такой среди голой горной пустыни?

Во-вторых, какое Грег имеет ко всему этому отношение? Его здесь явно знают… Молодой афганец, впустивший нас, смотрел именно на него. Словно ждал приказа…

Кстати, есть здесь еще кто-нибудь, кроме него? Это – в-третьих…

Достаточно было и этих трех вопросов, чтобы сон мой мгновенно улетучился. Я приподнялась на своей постели и огляделась…

Помещение было довольно просторным и больше всего напоминало казарму. В длинное и узкое, горизонтально расположенное окно под самым потолком било яркое утреннее солнце (непонятно только, почему я не заметила его снаружи? Впрочем, тени на стенах были довольно густые). Лучи солнца падали на противоположную стену, и я сразу обратило внимание, что она сплошь заклеена плакатами с изображением обнаженных красоток в недвусмысленных позах. Конечно, это казарма…

Я лежала на какой-то узкой койке, обитой светло-коричневой кожей. Под головой была такая же кожаная подушка, впрочем, довольно мягкая, а накрыта я была шерстяным одеялом. У нас такие называют верблюжьими…

Спала я одетой. Я уже подняла руку, чтобы проверить, на месте ли фонарик, но подумала, что за мной могут каким-то образом наблюдать. Рука вместо нагрудного кармана тронула прическу, и я совершенно искренне огорчилась. Черт-те что у меня на голове! Какая же я сейчас, наверное, страшила! Интересно, неужели здесь нет зеркала? Не может быть…

Я села на своем ложе и увидела, что на одной из совершенно одинаковых десяти лежанок, выстроившихся рядком вдоль стены с окном, сидит Поль и смотрит на меня. Он, судя по всему, спал здесь же, только в другом конце этой комнаты-казармы…

– Поль! – позвала я его. – Иди сюда…

Он поднялся. Уже по его походке я поняла, что ничего хорошего о нашем положении он не думает…

– Говори! – сказала я ему, когда он сел рядом со мной. – Говори все, что считаешь нужным… Я, честно говоря, мало что пока понимаю…

– Да что тут понимать! – Он раздраженно встал. – Он привел нас на какую-то секретную американскую базу. Скорее всего, это база спецагентов, что-то вроде перевалочного пункта. Знаешь, где мы находимся? Мы же шли на восток. Значит, мы или в Гиндукуше или на Вайнахском хребте… Это «гнилой угол» между пятью государствами. Отсюда километров по десять до каждой из четырех границ – с Таджикистаном, Китаем, Индией и Пакистаном. Американцы с давних времен облюбовали это место как стартовую площадку для засылки в эти страны своей агентуры… Я еще вчера догадался, куда мы идем, когда он таскал нас по горам в полной темноте…

– Как ты думаешь, Поль, что ему от нас нужно?

Поль огляделся по сторонам и покачал головой. Наверное, тоже подумал, что за нами могут наблюдать и лучше придержать язык.

– Я думаю, мистер Симпсон скоро сам нам обо всем скажет…

Он не успел закончить фразы, как открылась дверь, тоже заклеенная плакатами, из-за чего я ее просто не заметила сначала, и в ней показался человек в какой-то черной маскировочной форме, с автоматом на груди и в берете, надвинутом на самые глаза… Мне показалось, что он тоже афганец, как и вчерашний заспанный парень у двери…

– Мистер Грег приглашает вас на завтрак… – произнес он на ломаном английском с явно выраженным азиатским акцентом…

Пока мы шли по длинному коридору вслед за его спиной, Поль успел шепнуть мне в ухо:

– Придется еще поголодать, детка… Ничего не бери в рот. Даже воду не пей, которую он тебе предложит…

Встретив мой вопросительный взгляд, Поль добавил:

– На его месте я накачал бы нас наркотиками…

«Потому что можно подобрать такие, которые подавляют волю и делают человека послушным и доверчивым… – добавила я про себя. – И тогда он без труда выпытает у меня, где микропленка…»

Меня охватила паника. Действие неожиданно перешло в такую фазу, что поиски микропленки могли активизироваться каждую минуту. Фонарик уже не казался мне удачным местом для хранения кассеты. Ее нужно срочно перепрятать! Но куда? Спрятать нужно так, чтобы она постоянно находилась при мне, но чтобы Грег не нашел ее, даже если начнет меня обыскивать…

И тут я увидела дверь с двумя нулями. Вот те несколько минут, за которые я должна найти решение этой задачи… Я быстро догнала идущего впереди человека и тронула его за плечо.

– Извините, сэр… Не могли бы вы подождать несколько минут? Мне нужно привести себя в порядок. Я не могу показаться мистеру Симпсону на глаза в таком виде…

Я указала рукой на свою голову. Солдат в черной форме секунду подумал, решил, наверное, что мне действительно надо посетить это помещение специального назначения, и кивнул головой.

– Я только прошу вас проследить, чтобы сюда не рвались мужчины, сэр… – попросила я.

Он вновь кивнул.

Минут пять у меня есть!

Прежде всего проверить – на месте ли кассета? Я раскрутила фонарик, сняла отражатель и вытряхнула себе на ладонь маленький цилиндрик. На месте! Еще тридцать секунд, чтобы собрать фонарик и сунуть его в тот же карман. Теперь – куда спрятать? Что он мне разрешит оставить при себе, даже если отберет все?.. Ну конечно! Вчера я все же удачно придумала с кетамином. Пожалуй, он выручит меня еще раз…

Я вытряхнула из кармана тюбики из черной непрозрачной пластмассы, раскрутила один из них и вытряхнула в раковину несколько капель маслянистой жидкости… Легкий цилиндрик кассеты плотно вошел в тюбик и я навинтила на него шприц-насадку. Потом сравнила тюбики друг с другом. По весу не отличаются. Да и вообще не отличишь друг от друга… А как-то их помечать нельзя ни в коем случае. Вдруг Грег станет их разглядывать? Попробую-ка сама найти из трех нужный мне… Я смешала тюбики, словно заправский наперсточник. И растерялась. Они были совершенно одинаковыми… А, черт с ними! Это даже хорошо. Мне нужно только сохранить их, все три…

Надеюсь, лекарство-то Грег разрешит оставить при себе?..

Я быстро поправила прическу и выскочила из туалетной комнаты…

Грег ждал нас за столом, накрытым скромно, но соблазнительно. Продукты были, конечно, почти все консервированные, но после почти двухсуточного голодания…

– А вот и вы, ребятки! – воскликнул Грег, едва только мы вошли. – Я вас тут прямо-таки заждался. Такие вы, однако, сони! Прошу вас…

Он указал на стол, за которым стояли два стула. Мы с Полем сели. Грег молитвенно сложил руки и сказал, обращаясь, правда, не к Господу, а к нам:

– А вместо молитвы перед трапезой вы мне, ребятки, ответите на один вопрос…

Он внимательно посмотрел на меня, потом на Поля. Потом уставился на стену за нашими спинами и произнес:

– У кого из вас кассета с микропленкой?

Глава двадцать вторая

Ни меня, ни Поля вопрос не застал врасплох.

Реакция Поля была точно такой же, как и у меня – недоумение. Он пожал плечами, поднял брови и спросил удивленно:

– О чем это ты, Грег?

Я проделала все то же самое:

– Какая микропленка, мистер Симпсон?

– Не притворяйтесь идиотами! – вспылил Симпсон.

Он уже не строил из себя престарелого рубаху-парня… В голосе была жесткость, глаза не обещали ничего хорошего. Он достал из кармана пистолет, положил его перед собой на стол.

Мы с Полем переглянулись. Поль решил первым разыграть что-то вроде гамбита в шахматной партии.

– Не пора ли объясниться, Грег? По-моему, стоит быть откровенными друг с другом. Иначе мы просто ничего не добьемся…

– Ты еще рассчитываешь чего-то от меня добиться? – зло спросил Грег. – Скажи сначала, на кого ты работаешь? На свое лягушачье правительство? Или на англичан?

– Имеет ли это значение, Грег? – перебил его Поль. – Мне так же, как и тебе, нужна эта микропленка, на кого бы я ни работал… Суть в том, что ни у меня, ни у тебя ее нет. А раз так, я склонен думать, что она у нашей очаровательной спутницы, мадам русской лейтенантки…

Теперь оба смотрели на меня.

«Поль, сволочь! – подумала я. – Ты же меня подставляешь! А себе подписываешь смертный приговор. Как только он убедится, что у тебя кассеты нет, он тут же тебя шлепнет, прямо за столом. Зачем ты это делаешь? Ведь кассеты у тебя действительно нет!»

И тут мне в голову пришло одно интересное соображение. Действительно, зачем Поль это сказал? Да он же просто подсказывает мне план игры! «Делай, как я!» – это же известная команда ведущего…

– Что вы на меня уставились? Да, я тоже работаю на свое правительство. Так же, как и вы, мистер Симпсон, работаете на своего дядю Сэма. Или на мистера У, как вам больше нравится… И мне тоже нужна эта пленка… Но поскольку кассеты у меня тоже нет, значит, один из вас врет… Кто – не знаю. Решите сами, если сумеете. Можете даже посчитаться… «Эники-беники ели вареники…»

– Закрой свою пасть, сука! – заорал на меня Грег.

Глаза его побелели. Он был взбешен, но явно растерян. Мы с Полем разыграли его в два приема. И теперь он не был уверен ни в чем… А в его неуверенности была наша безопасность. Ни одного из нас он не мог ликвидировать, не рискуя потерять всякую надежду завладеть микропленкой… А что если именно тот, кого он убьет первым, спрятал где-нибудь пленку и унесет тайну с собой? Это же полное фиаско для Грега…

– Хорошо, сосунки! – Грег не мог не кричать – понимал, что сейчас проиграл один раунд, а это, видно, никак не сочеталось с его натурой. – Вы еще не знаете моих козырей! Ну так вот! Карты на стол! Я с вами сыграю в открытую… Потому что не выиграть я не могу… – Впрочем, – внезапно передумал он, – нужно попробовать еще одно средство… Вдруг такие сосунки, как вы, попадутся по дурочке… Охрана! – заорал он неожиданно.

На пороге столовой мгновенно появился наш провожатый с автоматом.

– Возьми на прицел этого французского урода, – скомандовал Грег. – И глаз с него не спускай. Чтобы сидел без движения и ничего не пытался выбросить или спрятать… Пусть положит руки на стол, и, как только уберет хоть одну руку, – стреляй без предупреждения. По рукам. Ну а попадешь в голову – невелика беда…

– А ты, крошка, – обратился он ко мне, – раздевайся. Догола! Снимай с себя все… Ты хорошо знаешь английский? Все – это значит абсолютно все, до последнего лоскутика… Проверю, не спрятала ли ты кассету где-нибудь на себе… А Поль пусть пока немного развлечется… Я думаю, тебе это понравится, а Поль?

– Ты прав, Грег, – ответил Поль, – в этом спектакле актриса мне нравится больше, чем режиссер. По-моему, он просто бездарен…

– Заткнись! – огрызнулся Грег и тут же набросился на меня. – Раздевайся! Публика уже волнуется в предвкушении зрелища…

«Скотина старая! – подумала я. – Я-то разденусь… Но ты не особенно рассматривай мои медикаменты. А то мне придется драться обнаженной, а это для меня не совсем привычно…»

Не знаю, чего ждал от меня Грег… Что я отдам ему кассету, чтобы только не раздеваться перед ними? Да он, урод, совсем не знает женщин…

Я совершенно спокойно начала раздеваться… Это не заняло много времени… Ботинки… комбинезон… бюстгальтер… трусики… И я стояла перед ними совершенно голая. Нисколько не смущаясь этим. Пусть смотрят… И не только смотрят… Я уже вторые сутки не мылась и как от меня пахло сейчас, можете себе представить… Что ж – пусть наслаждаются… А кроме того… Я чувствовала на себе взгляд Поля, и мне даже было приятно, что он рассматривает мое тело… Про кассету я старалась не думать, зная, что иногда какой-то намек на мысль выдает твоему противнику именно то, что ты хочешь от него скрыть…

Симпсон подошел ко мне и показал на пластырь, которым была заклеена моя правая рука.

– Это что?

– Ты же сам мне его наклеил, Григорий Абрамович! – напомнила я. – Впрочем, могу содрать…

– Не надо! – буркнул Грег.

Но рукой по пластырю провел, пощупал, нет ли под ним кассеты. Конечно, там ее не было.

Он решил, похоже, поиздеваться надо мной всласть…

– Подними руки! – приказал он.

Я его команду выполнила. Под мышками у меня ничего не оказалось…

– Ноги на ширину плеч! – раздалась новая команда.

Выполнила. Работать с таким командиром было одно удовольствие… Он очень старался меня унизить, а я совсем не чувствовала себя униженной и тем самым унижала его. А он завязал в этой нашей с ним дуэли и все больше и больше унижался…

– Наклонись! – скомандовал он.

Я наклонилась и, не дожидаясь нового приказа, раздвинула ягодицы руками. Знаете, как призывников заставляют делать на медкомиссии…

– Грег! – спросила я. – А что, если я засунула эту кассету… Может быть, трахнешь меня, чтобы проверить? А вдруг – там? Или ты уже не можешь? Попроси Поля… Он вряд ли откажется…

– Заткнись, тварь! – Грег совсем рассвирепел, поняв, что опять проиграл. – Ну, молись, чтобы я ничего в твоем барахле не нашел… А то ты у меня сегодня же позавидуешь своему Судакову…

А я и без его совета молилась. Меня даже слегка колотить начало – то ли от холода, то ли от волнения… Но мне все равно было смешно смотреть, как Грег словно последний идиот рассматривает мое ароматное нижнее белье, прощупывает бюстгальтер… Не до смеха мне стало, только когда он начал выгружать содержимое моих карманов. И начал, конечно же, с правого нагрудного… Фонарик, шприцы с наркотиком… Он пошевелил шприцы пальцем, посмотрел на свет один из них, убедился, что он не прозрачный… Подавил его пальцами, убедился, что не проминается…

И взялся за фонарик. Я чуть было не вздохнула облегченно и тем не выдала себя… Кажется, пронесло.

Фонарик Грег распотрошил моментально и, разглядев его пустые внутренности, швырнул в сторону. На стол полетело и содержимое других карманов… В кучку остального моего карманного барахла он особенно и не вглядывался… Так пошвырялся, как петух в куче мусора… И, схватив мой комбинезон, швырнул мне.

– Одевайся!

После чего повернулся к Полю:

– Теперь ты!

Поль давно уже приготовился к этой процедуре и проделал ее совершенно спокойно. Я тоже успокоилась, убедившись, что капсулы с кетамином на месте и, значит, у Грега опять ничего не вышло.

Но теперь его переиграла я одна и чувствовала от этого какое-то удовлетворение. Чуть ли не гордость за себя… У Поля, между прочим, вид был несколько обескураженный. И отнюдь не тем, что его обыскивают. Он явно не понимал, куда я дела пленку, если она у меня. А она должна быть у меня, это он знал наверняка…

Не найдя ничего и у Поля, Грег окончательно разъярился. Он пыхтел, как первый паровоз на Диком Западе, но молчал. Чувствовал, наверное, что попал в совершенно идиотское положение. Обыск только подтвердил наши с Полем заверения – кассеты у нас нет. И в то же время он точно знал, что она у кого-то из нас…

Наконец, он вызвал охранника и, не заботясь больше о нашем завтраке, приказал отвести нас в прежнюю комнату. И поставить двух часовых к дверям…

Глава двадцать третья

Едва мы вышли из столовой в сопровождении своего охранника, Поль шепнул мне в крайнем беспокойстве:

– Где же кассета?

Стоило ли и с ним продолжать ту же игру, что и с Грегом? Почему-то я доверяла ему…

– У меня… – шепнула в ответ.

Реакция Поля была молниеносной.

Он оттолкнул меня в сторону, упал под ноги идущему сзади охраннику и сбил его с ног. Охранник вцепился в автомат, но Поль ребром ладони стукнул его по горлу и тот захрипел. Автомат оказался в руках Поля.

– За мной! Быстро! – крикнул он мне и помчался в ответвление коридора, в котором я только сейчас увидела входную дверь…

На шум откуда-то выскочили еще двое охранников. Поль толкнул меня к двери и крикнул:

– Открывай!

А сам короткими очередями заставил охранников забиться в угол коридора и не давал им высунуться.

Не сразу, но дверь поддалась моим усилиям и распахнулась. Мы выскочили наружу, и Поль потянул меня сразу вправо, за угол здания. Я сразу поняла, почему именно вправо. С этой стороны к дому ближе всего подходили скалы. До них было метров двадцать, не больше…

– Беги! – приказал мне Поль, стреляя по двери и не давая высунуться из нее охранникам.

«Куда я одна в горах?» – мелькнула у меня паническая мысль.

Но Поль сильно толкнул меня в спину и закричал зло:

– Беги, дура! Я – за тобой!

Я помчалась к скалам. Поль действительно бежал метрах в пяти позади меня, время от времени поворачиваясь и стреляя из автомата в охранников, которые не решались выбежать из-за угла дома, а лишь неприцельно строчили в нашу сторону.

Добежав до первого большого камня, я плюхнулась за него, собираясь отдышаться, но Поль опять приказал мне тоном, не терпящим возражений:

– Дальше! Вниз по склону!

Я увидела за первыми камнями крутой спуск и принялась скакать с камня на камень, как горная коза. Через пару минут мы уже бежали рядом по довольно ровной тропе, скрытые от выстрелов преследователей нависающим над ней каменным козырьком.

Бежали минут десять. Пока не поняли, что нас не преследуют…

Это было странно. Поль, по-моему, тоже был растерян. Грег не мог отпустить нас просто так, не попытавшись догнать. Этого просто не могло быть.

Я посмотрела на Поля, и он прочитал в моих глазах вопрос: «Что дальше?»

– Я тоже не понимаю, почему за нами нет погони… – ответил он уже спокойно. – Но не сидеть же здесь, ожидая неизвестно чего. Пошли. Тропа довольно исхоженная… Тут должно быть селение…

Шли мы часа полтора, когда из-за очередного поворота показались несколько небольших, тоже сложенных из камня хижин, или, лучше сказать, землянок… Я насчитала шесть таких хибар, пока мы, спрятавшись за камнем, разглядывали горную деревню. Из двух землянок поднимался вверх дымок, значит, люди в деревне были…

– Ладно. Все равно, другого ничего не придумаем… Узнаем, что за деревня и далеко ли таджикская граница…

Мы вышли из-за камня и направились к хижинам. Из-за одной из них выбежали две собаки и с лаем бросились к нам. Поль поднял автомат. Но из хижины вышел человек в длиннополом халате и что-то резко крикнул собакам. Те остановились, но продолжали лаять.

Поль махнул ему рукой, чтобы подошел. Человек оказался стариком неопределенного возраста с изрезанным морщинами лицом и иссохшими скрюченными руками.

Француз что-то спросил у него на местном наречии, с видимым трудом подбирая слова. Старик что-то ответил. Я не понимала ни слова и только следила за мимикой Поля, потому что прочитать что-либо на бесстрастном лице старика было невозможно. Поль казался очень обеспокоенным.

– Он говорит, что мы в Пакистане, – сообщил он мне. – Этого еще только не хватало…

– А граница далеко? – спросила я у Поля.

Он перевел мой вопрос старику.

Тот заулыбался, закивал головой, показывая руками на свою хижину…

– Он говорит, что в его сакле сидит наряд пограничников, чай пьет…

Не дослушав, я помчалась к хижине. Все! Хватит с меня неофициальных силовых структур, которые играют по неписаным правилам, а то и вовсе без правил. Теперь просто мечтаю пообщаться с представителями государственной службы… Они хотя бы действуют на основании закона… Пограничники любой страны казались мне более предпочтительными собеседниками, чем Грег Симпсон…

Поль что-то кричал мне вслед, но я его не слушала… Вперед и только вперед! Добежав до хижины, я влетела в нее и… остолбенела.

Посреди нее на каком-то колченогом табурете сидел Грег Симпсон. Стоило мне вбежать в землянку, как наружу выскочили трое охранников с автоматами, и поднялась отчаянная стрельба. Но она, на удивление, быстро закончилась.

«Убили Поля, – подумала я, когда все трое охранников вернулись в землянку. – Вот черт! И мне, похоже, конец и…»

– Ну, – спросил Грег у вошедших охранников.

Один из них что-то ответил и пожал плечами. Грег зло стукнул кулаком себе по ладони, выругался.

– Ушел! – сокрушался он. – Пленка наверняка у него…

Я тоже среагировала мгновенно. У меня был единственный шанс остаться в живых…

– Нет, – сказала я, – она у меня.

– Что ты сказала? – переспросил Грег.

– Микропленка с планом «Священного похода» движения «Талибан» находится у меня…

– Врешь! – крикнул Грег, и в этом крике было, пожалуй, больше радости, чем сомнения… – Давай ее мне!

Я рассмеялась.

– За кого ты меня принимаешь? За неопытную дурочку? Я хочу не только жизнь… Я хочу много денег за эту пленку…

– Денег? – возмутился Грег. – Да я с тебя шкуру сдеру так же точно, как с твоего Судакова! Через пять минут… Нет, через две ты скажешь, где она спрятана… Так стоит ли начинать? Давай не будем разводить канитель… Ты говоришь, где спрятала пленку, я тебя тут же быстро и без мучений убиваю, и мы расстаемся, довольные друг другом…

– Ничего не выйдет, Симпсон, – заявила я. – Пленка не спрятана. Она у меня. Внутри. Я ее проглотила…

Симпсон захохотал.

– Ты сама облегчаешь мне задачу! Я не большой охотник копаться в чужих внутренностях, но куда деваться… Я, пожалуй, даже оставлю тебя в живых, чтобы ты полюбовалась своим распоротым животом… Согласись, не каждому удается увидеть такое…

– Ты не дослушал меня, Симпсон, – перебила я его. – Не пытайся меня запугать, я хорошо знаю, что через шесть часов найти такой маленький предмет в человеке невозможно… А я проглотила капсулу с пленкой еще до того, как мы пришли на твою базу…

– Сколько ты хочешь? – хрипло спросил Грег. – Я дам тебе пятьдесят тысяч долларов…

– С тобой я не хочу иметь дела. Я продам пленку только мистеру У…

Грег снова захохотал. – А ты, девочка, за кого меня принимаешь? За американского лейтенанта? Или за секретного агента ЦРУ? Это все лажа! Чем меня наградит американское правительство, если я добуду ему эту пленку? Почетным крестом? На заднице у последнего грязного негра я видел этот крест! Что я заработал за тридцать лет безупречной службы? Жалкую пенсию, на которую даже приличный дом в Сан-Франциско не купишь? К черту эти гроши! Мне нужны большие деньги. Я хочу, наконец, бросить этот грязное занятие спасателя…

Он посмотрел на меня взглядом, в котором читалась такая уверенность – казалось, таким взглядом можно тоннели в горах пробивать.

– Ты отдашь эту кассету только мне. Или никому не отдашь. Заплатить могу тебе я… У меня эту пленку купят гораздо дороже…

– Кто?

– Ты в какой стране находишься, девочка? – ехидно спросил Грег. – Пакистанская разведка, дочка, которая за планы наступления талибов на север выложит большие деньги. А старина Грег поделится и с тобой, можешь не сомневаться… Только нужно догнать француза и избавиться от него… Почему он удрал? – Грег пожал плечами. – Я не понимаю…

– Жизнь свою спасает, – прошептала я так, чтобы он не слышал. – А меня бросил…

– Что ты там бормочешь? – переспросил Грег.

– Француз вдруг сильно захотел остаться в живых, – сказала я с насмешкой. – С мужчинами это иногда случается. Любой национальности… Грег внимательно на меня посмотрел, усмехнулся.

– А ты не расстраивайся. Такого дерьма хватает на свете. С деньгами ты себе найдешь мужика гораздо лучше, чем этот лягушатник…

«Дурак ты, Грег, – подумала я. – Разве в Поле дело?.. Они все меня бросают… Каждый по-своему… И все оставляют меня одну…»

– Да будет тебе! Успокойся! Подумаешь, испугался француз моих головорезов… Так это же простительно. Они кому хочешь голову снимут, не то что твоему французу… Ладно, считай, договорились… Тебе пятьдесят тысяч, а о Поле просто забудем…

Теперь усмехнулась я.

– Нет, Грег, так просто мы не договоримся… Я еще все хорошо обдумаю. А к этому разговору вернемся завтра.

– Нет, дорогая, не завтра, а сегодня… Сиди здесь, в этой лачуге, думай. Требуй каких хочешь гарантий. Мое условие такое – кассету ты отдашь только мне. Через…

Он посмотрел на часы.

– Через шесть часов. На закате. Когда за мной прилетит вертолет…

Он сплюнул себе под ноги и вышел, оставив меня в хибаре одну. Но едва я попыталась высунуть нос наружу, тотчас дорогу мне преградила фигура охранника с автоматом.

– Стоять! Не выходить! Думать! – заявил он мне.

«Урод!» – первое, что я по его совету подумала.

Глава двадцать четвертая

Конечно, все эти мои переговоры с Грегом, весь торг были не больше чем оттягиванием времени. Просто я не видела никакого выхода из ситуации, в которую попала. Если бы я сказала, что кассеты у меня нет, он наверняка стал бы меня пытать. И я или отдала бы ему кассету, после чего он меня пристрелил бы, или героически сдохла бы под пытками. И то, и другое лично для моей жизни равнозначно. В обоих случаях она прекращается. А это чрезвычайно обидно.

А так мне удалось хоть эти шесть часов выиграть.

Шесть часов спокойствия. Это же роскошь! Правда, спокойствия – перед смертью… Он пообещает мне любые гарантии. Беда только в том, что ни одну из них он не собирается выполнять.

Поэтому конец меня ждет один – в любом случае. Только более или менее мучительный…

Но Поль! Вот трус! Бросил меня здесь одну. Если бы мы были вдвоем, нам бы вновь удалось заморочить Грегу мозги. А там что-нибудь и придумали бы… А он сбежал. Конечно, кому хочется умирать! Мне тоже не хочется.

Я немного всплакнула. Жаль, с Сергеем так и не успела больше увидеться. Вот вам еще один трус…

Мы с ним любили друг друга целый год. Очень любили… Пока однажды он не заявил мне, что ему не нужен никакой спасатель. Что он сам себя спасет, если возникнет такая необходимость. Что спасателем должен быть мужчина, а не женщина… «В семье, я имею в виду», – добавил он тогда. «В семье…» Он думал о семье, а я – о своей диссертации… Вот вам и вся драма наших отношений. Банально? Да уж куда банальней… Но как больно…

«Эх ты, психолог!..» – успела подумать я, прежде чем заснуть…

Меня разбудил грубый пинок ногой в плечо.

– Быстро вставай! – Грег снова пнул меня ногой.

Я поспешила подняться, не дожидаясь третьего пинка.

– Что случилось? – спросила я. – Что за переполох?

– Заткнись! И – вперед! – процедил сквозь зубы Симпсон.

Он вытолкнул меня на улицу. В уши мне ударил ровный, постоянный гул. Он что-то мне напоминал, что-то знакомое, слышанное не раз. Но вспомнить я не успела, Грег почти волоком тащил меня куда-то из-за землянки, заставлял бежать бегом, тыкал стволом пистолета то в спину, то под ребра. Наконец мы добежали до высокой колонны метров пяти-семи в диаметре. «Мечеть!» – сообразила я. Мы нырнули в небольшую дверку и побежали наверх по узкой витой лестнице.

И тут я вспомнила, что означает гул, который ворвался мне в уши на улице.

Вертолет! Вертолет, от которого Грег почему-то убегает… Это же, наверное, за ним прилетели… Мы вылезли, наконец, на верхнюю площадку мечети. Снизу донеслись звуки стрельбы…

«Да что же там происходит, черт возьми!» – недоумевала я.

– Ах ты, сука… твою мать! – донеслось до меня снизу и сладкой музыкой влилось в уши. – Он во второй землянке залег! Лешка, подкинь ему гранату, я его пока к полу прижму!

И автоматная очередь прервала эту тираду, которую кто-то прокричал внизу на чистейшем русском языке. Конечно, не литературном. Но оттого не менее для меня приятном…

Так это же наши! Откуда они взялись? Ответить себе на этот вопрос я бы не успела, даже если бы и знала ответ. Вслед за автоматной очередью внизу прогремел взрыв, одна из землянок взлетела в воздух и вслед за тем наступила тишина…

И тут же верхушку мечети осветили мощные фары вертолета, а голос, усиленный динамиком, заорал:

– Если хочешь остаться жив, сдавайся, козел драный!

Потом совершенно другой голос, спокойный и ровный, заговорил уже по-английски:

– У тебя есть пять минут, чтобы принять решение. Или ты сдаешься, или мы сносим эту мечеть…

Голос слегка споткнулся и добавил по-русски:

– …к едрене фене.

– Обещаю тебе, – продолжал голос снова по-английски, – что в первом случае ты останешься в живых…

Но Грег не стал слушать дальше. Он вскочил в луче прожектора, схватил меня за руку, приставил к моему виску пистолет и заорал вниз, стараясь кричать как можно громче…

– Эй, вы! Сопляки! Это я даю вам пять минут! Слушайте мои условия! Вы все уходите с вертолета… Пропускаете меня на борт. И даете мне спокойно взлететь. После этого делайте, что хотите, хоть перетрахайте друг друга в задницы… Время пошло…

Он демонстративно посмотрел на часы и сказал мне спокойно:

– Видишь, как удачно все сложилось! Как вовремя подлетели твои соотечественники. Теперь у нас будет вертолет… И мы за час долетим до Равалпинди… А там я вытащу из тебя эту кассету…

Он улыбнулся мне зловещей улыбкой, и вдруг его череп разлетелся осколками, забрызгав меня кровью и мозгом…

Я пошатнулась, чуть не слетев с площадки вниз, потом уселась и начала безучастно стирать со своего лица то, что еще мгновение назад было мозгом коварного Грегори Симпсона…

Ко мне подскочили двое солдат и, спустив меня вниз, подвели к командиру. Тот потребовал мое удостоверение личности, я предъявила ему свой номерной жетон спасателя. Он долго его изучал, потом козырнул и приказал взлетать. Я понимала причины спешки – вертолет, как-никак, находился на территории чужого государства и встреча с пограничниками в планы наших спецназовцев не входила.

Сколько я ни приставала к командиру спецназовцев, к пилотам, даже к тому самому Лешке, который бросал гранату в землянку, где укрылся один из охранников, никто так и не объяснил мне, откуда взялся российский вертолет на пакистанской территории и почему он приземлился именно в этом селении, где находились мы с Грегом?

Полетели мы, конечно, не в Кайдабад, а на один из приграничных аэродромов войск ПВО, где меня, не дав мне даже умыться, пересадили на наш спасательский «Ил-42», неизвестно откуда там оказавшийся.

Мое возвращение из Афганистана произошло столь же стремительно, пожалуй, еще быстрее. И вернулась я не в Тарасов, а в Москву. С аэродрома меня привезли сначала в гостиницу, где мне дали целых сорок (!) минут на то, чтобы привести себя в порядок.

Причем от меня ни на шаг не отходили двое лейтенантов, которых я из душа еле выгнала – они, видите ли, и там меня охранять собрались… У них, видите ли, приказ… Пришлось им объяснить, что если из-за них я не успею выполнить свой приказ, то они вылетят из войск МЧС со скоростью пули, покидающей в момент выстрела ствол пистолета «макаров». После этой фразы я получила возможность спокойно вымыться в душе…

Но ровно через сорок минут оба лейтенанта подхватили меня под белые ручки и – несмотря на все мои протесты типа «у меня только один глаз накрашен» – поволокли в Министерство чрезвычайных ситуаций, где я должна была сделать доклад начальству.

На докладе у руководителя отдела после выполнения самостоятельного задания я еще ни разу не была. Это для меня было то же, что для молодой артистки выход на сцену Большого театра.

Я прокручивала в голове и так, и эдак варианты своего отчета, думала, все ли рассказывать или стоит кое о чем умолчать… Например, о своих вынужденных опытах с употреблением кетамина… Лейтенантики уверенно вели меня по коридорам, которым я и счет потеряла, и я уже начала подозревать, что это они меня подкалывают, как вдруг мы остановились, и один из них, взглянув на часы, сказал мне важно:

– Полковник Поляков ждет вас.

Я, слегка волнуясь от встречи с довольно высоким для меня начальством, вошла в кабинет и чуть не открыла от удивления рот.

За столом, уставленным телефонами, сидел Поль в форме российского спасателя с полковничьими погонами и, улыбаясь во весь рот, смотрел на меня.

– Ну что же ты, не узнаешь? А еще говорила – спать тебе на моей руке понравилось… Вот женщины! Короткая же у вас память…

– Господин полковник… – пролепетала я растерянно, словно белого медведя в пустыне встретила, – так вы русский?

«Ничего глупее не могла спросить? – съехидничала я про себя. – Теперь остается добавить – и я русская! Какое, мол, совпадение!»

– Да, я такой же француз, как ты – негритянка! – сказал Поль… То есть полковник Поляков, конечно.

– И если честно, – вздохнул он, – то никакой я не полковник, а майор. И не войск МЧС, а ФСБ… А вот Судаков был полковником… Да. Жаль человека. Хорошо, хоть погиб с честным именем, без подозрений. Это тебе спасибо…

– Я надеюсь, что Поляков – это настоящая ваша фамилия? – спросила я. – Или такая же бутафория, как и все остальное?

Он смущенно улыбнулся.

– И объясните мне, наконец, – продолжала я уже с некоторым негодованием – ведь этот человек так долго водил меня за нос там, в Афганистане, – объясните мне, зачем понадобилось посылать меня, спасателя-психолога, за вашим Судаковым? Что у вас своих людей мало?

– А что ты кипятишься? Смотри, перегреешься. Своих послать не могли. Нам запустили оттуда информацию, что Судаков перевербован. У нас же все бывает. Человека из своей системы мы послать не могли, пока не раскроем источник этой анонимки-ориентировки на Судакова… А тут от него сообщение, что ему срочно требуется человек, чтобы с ним передать сверхсекретную и сверхважную информацию. Кого послать? Обратились в ваше ведомство, попросили человека опытного, самостоятельного, чтобы в людях хорошо разбирался и чтобы хоть раз в Афганистане побывал… Ваш компьютер подумал четверть секунды и выдал нам тебя… Вот ты и полетела на задание. А что сразу не могли тебе все объяснить – извини, служба такая, темнить больше приходится, чем откровенно говорить…

– А что же вы мне не прикажете срочно сдать эти ваши сверхсекретные материалы?

– И в самом деле, – спохватился Поляков. – Где же они?

– Грег в руках держал и не догадался! – Я была очень горда собой. – Вот они, смотрите…

Я достала из кармана шприц-тюбик с наркотиком, сняла колпачок-иглу и вытряхнула из него… три капли прозрачной жидкости…

– Извините, – смутилась я, – я, наверное, перепутала…

Открыв второй тюбик, я с раздражением увидела, как из него капает такая же прозрачная маслянистая жидкость… Уже не извиняясь, я взялась за третий тюбик с обидой фокусника, которому испортили весь эффект от фокуса…

Но фокус, как оказалось, проделали со мной. Из третьего тюбика тоже вытек кетамин. Микрокассеты не было…

– Не понимаю… – пробормотала я. – Она была в шприц-тюбике…

Поляков неожиданно рассмеялся.

– Извини меня, конечно, но очень хотелось посмотреть, как ты будешь кассету искать… – сказал он. – Мои ребята ее еще в гостинице у тебя конфисковали, а тебе другие тюбики подсунули… Сама понимаешь, материалы сверхсрочные, как предупреждал Судаков…

– Так ты, значит, мне и тут комедию ломал, – я совершенно забыла, что человек, стоящий напротив меня – то ли полковник, то ли майор, а я всего лишь старший лейтенант. – Ну ты и… наглец!

Я схватила со стола толстую папку, на которой было написано: «К докладу!» и, размахнувшись, стукнула ему прямо по лбу…

Помню только восхищение, с которым смотрел на меня француз Поль, он же полковник Поляков, он же майор Поляков… Потом он взял меня за плечи и поцеловал… Глаза мои закрылись, и весь гнев прошел…

…Три дня в Москве, которые мне выхлопотал у моего начальства Поляков, по яркости впечатлений я могу сравнить, наверное, только с землетрясением в горном Гиндукуше… Впрочем, не буду особенно распространяться, это слишком личное. Скажу только, что три ночи я спала на его плече…

Эпилог

…Но три дня кончились, и Поль (я продолжала его так называть, несмотря на все его протесты) проводил меня в Быково на самолет… Прощаясь, мы ничего друг другу не обещали, даже звонить… все равно судьба сама решит все за нас. Если он не сможет без меня – значит, я его увижу вновь… А я точно знала, что я без него – смогу… Смогла же без Сережи…

В управлении меня встретили с бурной радостью. Только спасателям понятна радость возвращения их друга со сложного задания… Меня чуть ли не качали втайне от Григория Абрамовича (меня теперь так и подмывает называть его Грегом), напоили шампанским, а потом усадили на мое законное рабочее место, к которому я и привыкнуть-то еще толком не успела. Кавээн, Игорек и сам Григорий Абрамович расселись вокруг меня и потребовали:

– Рассказывай!

И я им рассказала. Это была захватывающая романтическая история любви российской спасательницы и французского офицера на фоне стихийного бедствия и международного терроризма. Григорий Абрамович тер свою лысину, Кавээн нервно скреб небритые, как обычно, щеки, а Игорек время от времени говорил: «Да-а-а!» и поглядывал на меня с уважением.

И конец у этой истории был выдержан в общем героико-романтическом духе. Французский офицер расстреливал из автомата банду пакистанских головорезов под предводительством американца Грега Симпсона и выводил через горы российскую спасательницу с секретными документами к нашим пограничникам… В общем, спасал меня, как настоящий герой.

Не могла же я им рассказать, что француз оказался майором ФСБ! Служебная тайна – вещь серьезная, за разглашение и уволить из рядов могут… Да ведь по сути почти так оно и произошло на самом-то деле. Ведь это Поляков, воспользовавшись тем, что Грег с тремя охранниками засел в пакистанской деревушке, вернулся на тайную американскую базу, расстрелял двух оставшихся на ней охранников и, разыскав радиопередатчик, сообщил генералу Васильеву координаты селения, где Грег держал меня под арестом. Вертолет со спецназовцами вызвал Васильев по наводке Полякова.

…Жизнь в тарасовском управлении МЧС пошла своим чередом, закрутились новые дела, и новые чрезвычайные происшествия потребовали моего личного участия в событиях… Но через неделю после моего возвращения российские средства массовой информации сообщили, что власть в Афганистане полностью захватили сторонники движения «Талибан» и на северной границе Афганистана концентрируются талибские войска…

А еще через месяц мне присвоили очередное звание – капитана спецвойск МЧС – и приказом министра наградили именным оружием – небольшой «береттой» с выгравированной на ней надписью: «Капитану О. Николаевой за безупречно выполненное задание». И дата.

Конечно, есть в этом некоторое преувеличение. Но задание все же выполнено, пусть и не безупречно… В конце концов – это было мое первое задание.

Content

Светлана Алешина
Спасатель (сборник)

Спасатель

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Шансов выжить нет

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Эпилог