Светлана Алешина

Из огня да в полымя

Глава первая

Звонок командира нашей группы подполковника МЧС Григория Абрамовича Воротникова поднял меня в пять утра. Он мне домой звонил крайне редко и каждый раз этим удивлял, поскольку для вызова у нас существовал диспетчер. Телефонный звонок командира в такую рань – это настолько необычно, что я даже не спросила, зачем я ему понадобилась.

До начала дежурства в управлении МЧС оставалось еще три часа. Я могла бы поспать в свое удовольствие еще больше двух часов. Путем ежедневных экспериментов у меня был выработан следующий утренний хронометраж: окончательно проснуться – десять минут, принять решение, что пора вставать, – восемь минут, встать – две минуты, привести себя в порядок, то есть фактически собраться на работу, – восемь минут, позавтракать – две минуты. В случае необходимости время завтрака автоматически перераспределялось в пользу предыдущего раздела, и процесс этот приходилось совмещать с одеванием или накрашиванием. Двадцать минут на дорогу – оптимальное время, за которое можно добраться от моего дома до управления. И в отличие от нашего штатного аналитика Игорька я никогда не опаздываю.

Мы с Игорем в нашей группе младшие и по возрасту, и по званию, поэтому в шутку называем себя младшими капитанами. Майор МЧС Александр Васильевич Маслюков, по прозвищу Кавээн, уже лет десять отслуживший в оперативниках-спасателях, называет нас новобранцами. Я не обижаюсь, хотя работаю в составе группы уже примерно полгода, а вообще с системой МЧС связана лет пять, столько же, сколько Игорек работает вместе с Кавээном. На Кавээна грех обижаться: он добрый, стесняется, даже, по-моему, боится женщин, и прячет свое смущение под внешней грубостью и снисходительностью к людям, которых любит.

Григорий Абрамович в группе самый старый и опытный, он участвовал в создании самой системы МЧС как силовой структуры. Мы прозвали его Грэгом за полное сходство имени с Грэгори Авраамом Симпсоном, тройным американо-афгано-пакистанским агентом, с которым мне пришлось столкнуться во время первого задания, которое забросило меня в горный массив Гиндукуш. Командир он классный – спокойный, рассудительный и осторожный, никогда не горячится, всегда советуется с нами и учитывает наше мнение, никогда не бросает слов на ветер и никогда, даже в экстремальных ситуациях, не предпринимает необдуманных действий.

Поэтому его столь ранний звонок должен был иметь очень серьезный повод. Я пока шла к городскому парку культуры и отдыха имени Короленко, где он назначил мне встречу, просто терялась в догадках.

Все лето в Тарасове стояла дикая жара, и даже сейчас, в середине сентября, так же жарко, как и в начале августа. Утро – единственное время, когда можно спокойно пройти по тарасовским улицам, не опасаясь заработать солнечные ожоги или тепловой удар. Но не в этом же причина столь раннего вызова на личную аудиенцию! Да еще не в управлении, а в неслужебной обстановке. Значит, мне предстоит услышать нечто, предназначенное для меня лично. Нет-нет, не может быть и речи о попытке с его стороны установить какие-то интимные отношения со мной! Это исключено! Григорий Абрамович вовсе не престарелый ловелас, он уважает и себя, и женщин, а самое главное, преданно любит свою Людмилу Трофимовну. О ней мне известно только то, что она отлично печет пироги, которыми Григорий Абрамович время от времени нас угощает.

Нет, поводом для этой встречи со мной могли быть только наши профессиональные дела. Только вот почему же встречаемся мы столь секретно? Можно даже сказать – романтически?

Я увидела его издалека. Григорий Абрамович стоял на мостике над протокой между двумя прудами и внимательно смотрел на почти неподвижный диск солнца, отражающийся на спокойной воде пруда. Парк еще отдыхал от людской суеты. Для уединенного разговора трудно выбрать место лучше, чем парк ранним утром, – деловитые школьницы и неторопливые школьники еще не движутся через него привычным маршрутом в две соседствующие с парком школы, торопящиеся на работу взрослые, погруженные в собственные проблемы, не сталкиваются с тобой и друг с другом, ворчливые, но, по сути, безобидные пенсионеры еще не оккупировали со своими внуками и внучками лавочки, детскую площадку, декоративную избушку на курьих ножках и городок аттракционов. По аллеям можно ходить, не опасаясь быть сбитой неизвестно откуда выскочившим подростком-велосипедистом, предоставившим полную свободу рулю в выборе направления… Кругом тихо и спокойно. И такой же, как это утро, тихий и спокойный Григорий Абрамович стоит над водой и внимательно в нее вглядывается.

Он услышал, как я подошла, но не повернулся и не поздоровался. Только вздохнул и сказал:

– Знаешь, Ольга, какое я открытие сейчас сделал?

– Знаю, – ответила я.

Григорий Абрамович посмотрел на меня растерянно и как-то удивленно. Он явно рассчитывал на прямо противоположный ответ.

– Чем дольше смотришь на воду, подумали вы перед моим приходом, – сказала я, – тем сильнее хочется туда нырнуть…

Он улыбнулся.

– Постоянно забываю, что ты психолог по профессии, – сказал Григорий Абрамович. – Почти так я и подумал, когда твои шаги услыхал.

– Я это знаю, – ответила я. – Людям так часто приходят в голову одинаковые мысли, когда они подолгу смотрят на воду…

– Наверное, не только на воду… – туманно произнес Григорий Абрамович. – Нас с Костей Чугунковым тоже одна и та же мысль посетила, хотя смотрели мы в твое личное дело…

«Что такое? – забеспокоилась я. – Личное дело мое Чугунков изучал? Зачем это мною наша ведомственная контрразведка интересуется?..»

Но я не успела даже предположить ничего, как вдруг до меня дошло, что Грэг просто дурачил меня сейчас, разыгрывая простачка, который не слышал ничего ни о коллективном бессознательном, ни об архетипических символах, из которых «погружение в воду» – самый распространенный и наиболее легкий для восприятия, а потому и наиболее известный… Погружение в воду символизирует погружение в глубину собственного бессознательного, в царство безграничной, неконтролируемой свободы, одновременно манящей и пугающей… Хорош Грэг! Я чуть было объяснять все это ему не принялась, дурочка… Да, но мое личное дело! Зачем оно понадобилось контрразведке?..

Я немного разозлилась на Григория Абрамовича и попыталась даже слегка похамить.

– Мне кажутся странными ваши, Григорий Абрамович, тесные контакты с руководителем полулегального подразделения, непонятно зачем введенного недавно в наших структурах… Или вы в традициях своего тезки – и нашим, и вашим? Лучше тогда признайтесь честно, что вы агент Чугункова.

Любой реакции со стороны Григория Абрамовича я ожидала, но только не той, какая последовала. Он рассмеялся и сказал:

– А все же не зря мы тебя с Чугунковым выбрали, – сказал он. – Ты вынуждаешь меня признаться – да, я работаю в контрразведке. Давно работаю, а с Чугунковым мы вообще тысячу лет дружим. Я не агент Чугункова. Слово-то какое-то оскорбительное подобрала – агент! Агенты – это у ФСБ. Я – подполковник МЧС и служу там, где считаю для себя возможным.

Он тронул меня за плечо и кивнул на лавочку у самой воды:

– Пойдем присядем на бережку и поговорим откровенно.

Как ни была я растерянна от его признания, я не могла не восхититься тем, как Григорий Абрамович легко переиграл меня в диалоге. Мне-то показалось, что я с первой фразы перехватила инициативу и теперь буду управлять разговором. А Григорий Абрамович спокойно дал мне заглотить легкую наживку, а потом хладнокровно начал выстраивать нужный ему план разговора.

«Эх ты, психолог! – сказала я самой себе, и в памяти неожиданно всплыла полузабытая строчка – «Учились бы, на старших глядя».

– Ты знаешь, какой из законов Кодекса спасателей появился первым? – спросил меня Григорий Абрамович. – Конечно, не знаешь. Об этом помнят теперь человек пять во всей нашей структуре – Чугунков, сам министр, Коля Питерский – это который Ленинградским управлением руководит, потом главбух министерский Леночка Крупнова, ну и я, конечно, тоже помню…

Я заметила, что, называя министерского главного бухгалтера Елену Вениаминовну Крупнову Леночкой, Григорий Абрамович слегка смутился, и поняла, что под внешним спокойствием и невозмутимостью нашего Грэга кроются бурные страсти в прошлом, которые до конца не улеглись и по сей день… Впрочем, у меня самой-то все улеглось после моего расставания с Сергеем?..

– Больше-то, наверное, никого не осталось из тех, кто службу спасения организовывал, из первых спасателей… Хороших ребят много было, но ведь каждый лез в самое пекло… Это после их смертей рождались новые законы нашего кодекса. Они не из головы придуманы, за каждой строчкой несколько жизней стоят…

Он вздохнул.

– Так вот, первым был не закон даже, а главный принцип нашей организации: «Беда главнее командира» или в другом варианте – «Служу не родине и не присяге, а человеку в беде». Когда вопрос встал об организационном принципе построения нашей структуры, я был категорически против единоначалия и централизма… Я должен быть самостоятельным, не ждать приказов и распоряжений, а сам принимать решения. Кому, как не мне, прямо на месте происшествия, лучше знать ситуацию и понимать, что необходимо сделать? Нами руководило горячее желание не быть похожими на уже существующие структуры – с их жесткой иерархией, с их душевной тупостью, культом приказа и представлением о людях, как о неодушевленной, нечувствительной материи. И нам удалось создать такую организацию.

Григорий Абрамович внимательно посмотрел мне в глаза и, наверное, уловил в них легкое сомнение. Сомнение действительно было. МЧС во многом, конечно, отличается от армии, ФСБ, службы охраны президента, но и у нас приказы не обсуждаются. Не выполнишь приказ, жди следующего – о твоем увольнении.

– И не нужно мне говорить, что у нас с головами не в порядке, если мы хотели получить то, что имеем сейчас! Структуры растут и развиваются совсем как дети. И вырастают, так же как дети, – неожиданно. Смотришь на них и не узнаешь – неужели этот верзила лежал когда-то в колыбельке, которую ты смастерил своими руками? И с горечью убеждаешься – да, тот самый. Мы поздно поняли, что из нашего малыша вырос очередной верзила, который со временем грозит превратиться в монстра. Тогда и понадобилась служба внутренней безопасности, или контрразведка, как ты ее называешь. Конечно, у нее есть и специфические цели – например, противостоять проискам ФСБ, открыто, можно сказать, мечтающей нас развалить и распустить или подчинить себе… Но главное – сохранить дух, которым питались первые, которым жили мы, когда были моложе тебя.

Григорий Абрамович усмехнулся, наверное, хотел скрыть смущение от попытки патетики в только что произнесенном им монологе.

Я молчала, пребывая все же в некотором недоумении: смысл столь раннего свидания с командиром оставался скрытым от меня. Не мог же он вызвать меня, чтобы поделиться со мной своими ностальгически-сентиментальными воспоминаниями о первых годах МЧС? Что-то не похоже на нашего в общем-то рационального Грэга… Я ждала чего-то большего, чем то, что он уже успел мне сказать. И, как выяснилось, была права. Уже со следующей своей фразы Григорий Абрамович перешел гораздо ближе к делу.

– Я знаю, что всех вас удивило, – сказал он, – сколь благосклонно отнеслось министерство к нашим похождениям в Булгакове, когда наша группа фактически провела расследование причин столкновения теплохода с железнодорожным мостом. Я не мог тогда объяснить вам, что это фактически и было наше задание… Так уж мы, старики, решили сообща. Проверить вас хотели. И проверили. Убедились. А после этого дали уже самостоятельное задание – найти маньяка-террориста раньше, чем это сделает ФСБ. Группа и с этим заданием справилась. Не скажу, что отлично, но ваша работа оценена положительно.

Я удивленно посмотрела на Григория Абрамовича.

– Почему вы сказали «ваша работа»? Вы же командир группы!

– Потому, что я согласно нашей договоренности с Чугунковым, который курировал это задание, самоустранился… Вспомни, много ли я вам помогал? Направлял вас только туда, куда сразу устремились бы уголовка с прокуратурой. То есть подсказывал только то, что лежит на поверхности. Иногда это было настолько откровенно, что я удивлялся, как это вы меня не пошлете ко всем чертям. Искать пересечения между пациентами районной поликлиники и учениками и коллегами профессора, который в университете работает тридцать лет! Да на это задание месяц уйдет, не меньше, при наших-то возможностях. Я ждал от вас самостоятельности и только страховал в критических ситуациях, когда в дело вмешалась ФСБ и твоя жизнь оказалась под угрозой… Но это нельзя ставить группе в минус – вы же не обладали информацией ни о намерениях, ни о возможностях, ни о методах работы ФСБ. И тем не менее почти все ситуации разрешали практически самостоятельно.

Григорий Абрамович улыбнулся и сказал:

– В общем, группа сдала экзамен, поздравляю!

Мне, однако, далеко не все было ясно, и в первую очередь – почему именно мне первой Григорий Абрамович об этом сообщает…

– Я все же не поняла, – сказала я, – почему сейчас рядом со мной нет Игоря и Александра Васильевича? Они тоже члены группы и сделали не меньше моего… А когда террориста брали, Кавээн мне просто жизнь спас. Почему вы мне сообщаете обо всем этом столь конфиденциально, почему только мне?

– Просто я не хочу на глазах у них с тобой секретничать, – пояснил Григорий Абрамович. – Это тебе же может помешать работать с ними нормально. А секретничать придется в любом случае.

Вид у меня был столь недоумевающий, что Григорий Абрамович снова улыбнулся.

– Ладно, раскрываю карты, и так я слишком долго вожу тебя за нос… С сегодняшнего дня наша группа переходит в ведомство Чугункова. Да-да, – покивал он головой, глядя на мое растерянное лицо, – мы становимся контрразведчиками, согласно приказу министра, подписанному вчера. Это первое. Второе – сегодня приступаем к выполнению нового задания. Дело важное, в чем суть – доложу группе в полном составе, тебе же сообщу только то, что касается тебя непосредственно. Я, судя по всему, последний раз работаю с вами… Ребята убедили меня, что хватит отсиживаться на периферии, когда в центре слишком мало людей, которым можно доверять и на которых можно положиться… Я практически уже дал согласие министру возглавить новую внутриведомственную структуру, приказ об учреждении которой будет подписан буквально через пару дней. Что-то вроде информационно-аналитического отдела, главной задачей которого будет сбор и, что не менее важно, распространение информации по интересующим нас вопросам. Помнишь то дикое интервью с тобой, которое опубликовала газета «Мир катастроф», когда мы работали в Булгакове? Как удалось установить, появилось оно не без помощи ФСБ, которая контролирует главного редактора этой нашей ведомственной газеты. Проблемы такого рода мне и придется решать. Чугунков с Леной Крупновой убедили меня, что руководителю такого ведомства нужно занимать должность не ниже заместителя министра, иначе мне самостоятельно не удастся решить ни одной проблемы…

«Второй раз за сегодняшнее утро он упоминает Елену Вениаминовну Крупнову, – подумала я. – Я начинаю подозревать, что Крупнова думала не только об интересах дела, когда вместе с Чугунком уговаривала Григория Абрамовича переходить в Москву, но и о своих личных – тоже… Погасший костер уже не вспыхнет, конечно, но угли в нем тлеют, судя по всему, долго…»

– Я все же не понимаю, Григорий Абрамович… – сказала я.

Он кивнул головой:

– Сейчас поймешь. Есть у спасателей и такой закон в неписаном кодексе – «Не считай себя вечным». Впрочем, ты, может быть, такой фразы и не слышала, это поговорка командиров. Кроме того, уставы спецслужб, к числу которых, как ты понимаешь, относится и контрразведка, предусматривают в группе обязательное наличие дублера командира, к которому переходит руководство группой при гибели последнего. Я свое мнение высказал, Чугунков со мной согласился, а остальные не вмешивались, они тебя лично не знают. Короче, дублером должна стать ты, Оля. Ты, собственно говоря, им уже стала. Приказ об этом вчера подписан. Да и в дублерах ходить тебе недолго придется. Поэтому и пригласил тебя сегодня на встречу по холодку. Сегодня с самого утра мы на задание отправимся за пределы Тарасова, там уже не поговоришь спокойно…

Я молчала, растерявшись от столь неожиданного поворота событий. Приглашал меня Чугунков после Булгакова к себе в Москву, но я отказалась, не захотела от своих уходить. Так он всех теперь к себе забирает. Умеет добиваться своего человек, ничего не скажешь… Но даже не столько это не могла я никак переварить… Григорий Абрамович от нас уходит – это раз. Командиром вместо него должна стать я – это два. У меня в голове это не укладывалось – это три! И все это свалилось на меня совершенно неожиданно.

– Но почему я, Григорий Абрамович? – воскликнула я. – Кавээн намного опытнее, умеет приказывать, и вид у него командирский. А я работаю без году неделю в нашей группе…

– Каждый командир имеет право сам предложить кандидата в свои преемники. Я этим правом воспользовался, Чугунков меня поддержал. А почему ты?

Григорий Абрамович очень грустно почему-то посмотрел на меня, поднял руку и сделал то, от чего я пришла в крайнее смущение, – нежно провел своими грубыми пальцами по моей щеке.

– Я чувствую – в тебе есть наш дух. А это главное! Не знаешь – расскажем, не умеешь – научим, но вложить в тебя дух, если его нет у тебя, никто не сумеет… А я верю, что у тебя он есть.

Григорий Абрамович посмотрел на часы и словно проснулся.

– Ого! – сказал он. – До начала рабочего дня всего час остался. Иди, Ольга, позавтракай, день сегодня трудный и долгий будет… А я пойду с Людмилой Трофимовной прощусь. Нам скоро улетать…

Он встал и пошел к выходу из парка, уворачиваясь от уже спешивших на аллеям школьников, которые мчались, не разбирая дороги и не глядя по сторонам. Наверное, опаздывали.

А я осталась сидеть на лавочке, поскольку никак не могла собраться толком с мыслями.

Я – преемница Григория Абрамовича, дублер командира, не пройдет и месяца, сказал Грэг, как я сама стану командиром, а он уйдет руководить новым отделом…

Просто с ума сойти можно!

Глава вторая

Григорий Абрамович оказался прав – утро началось в сумасшедшем темпе. Едва наша группа собралась в управлении, он объявил уже известные мне новости Игорю с Кавээном и сообщил приказ начальника контрразведки МЧС генерала МЧС Константина Чугункова: незамедлительно выехать в район подмосковного села Полоцкое, находящегося в эпицентре лесного пожара, охватившего значительные площади в Московской области. За нами выслан спецборт – самолет министра МЧС «Як-42», который будет в тарасовском аэропорту через пятьдесят минут. Вылет из Тарасова в 10.15. Официально группа работает в прежнем спасательском режиме, фактически выполняет прямое задание руководителя контрразведки МЧС генерала Чугункова, с сутью которого мы должны ознакомиться в процессе следования к месту выполнения задания.

Так вот – лаконично и конкретно. Час на сборы не так уж и много, надо признаться. Пролетел он так быстро, что я даже не успела подумать о Сергее, мысли о котором беспокоили меня последнее время слишком часто, особенно после того, как мы неожиданно столкнулись с ним во время спасения людей из взорванного террористом роддома, и позже, когда помогали попавшей в беду Ларисе Чайкиной. Расстались мы в тот раз так же неожиданно и бестолково, не успев ничего сказать друг другу…

А звонить ему теперь и делать первый шаг навстречу, не зная, сделает ли он ответный шаг… Нет, на это я не могла решиться. Понимаю, насколько все это глупо, насколько проще и легче просто прийти к нему и, уткнувшись в его грудь, горько заплакать от обиды за нашу с ним несложившуюся жизнь, но…

Сделать с собой ничего не могу… Вот и опять – улетаю на задание, так и не поговорив с ним, не позвонив, не сказав ни слова. Как всегда – оставляю свои личные проблемы до лучших времен. Настанут ли они когда-нибудь? Не уверена…

Через полтора часа мы уже были в воздухе и, усевшись в хорошо нам знакомом малом салоне спецсамолета МЧС, слушали инструктаж командира нашей группы ФСГ-1 подполковника МЧС Воротникова, сообщавшего нам, в чем же конкретно состоит задание генерала Константина Ивановича Чугункова.

– В Подмосковье, впрочем, как и у нас в Тарасове, – говорил он, – стоит небывалая для второй половины сентября жара. Летом осадков почти не было, леса высохли и воспламенялись как порох. Речь даже не идет о поджогах, о неосторожном обращении с огнем в лесных массивах. Леса загораются самопроизвольно, как куча промасленной ветоши в гараже. Пожары охватывают значительную территорию. Пожары настолько сильны, что на борьбу с ними брошены силы не только пожарников, но и спасателей, армии, МЧС, несколько полков гражданской обороны. В зоне пожаров активно работает ФСБ, и вы сейчас поймете, почему. Наша структура – спасатели – занимается в основном эвакуацией. Небольшие населенные пункты просто вывозятся, иногда даже насильно, когда слов убеждения и здравого смысла не хватает… Есть человеческие жертвы…

Григорий Абрамович передохнул и продолжал с прежней энергией:

– Но все это, если можно так выразиться, прелюдия. Главный смысл нашего задания – вовсе не в эвакуации местных жителей… Согласно распоряжению Кости Чугункова… простите, Константина Ивановича Чугункова, которое он отдал мне устно, мы должны найти и обезвредить агента ФСБ, активно работающего в наших структурах. Спасатель, работающий на ФСБ, уже, сами понимаете, не спасатель… И в отношении его с нашей стороны возможно только одно действие – найти и обезвредить.

Глядя на наши вытянувшиеся физиономии, командир не мог не улыбнуться.

– А что вас смущает? Если у спасателей задача состоит в том, чтобы спасти, то у контрразведчиков чаще всего – «найти и обезвредить»… Аналитики Главного управления контрразведки доложили: в среднем звене руководства МЧС работает агент Федеральной службы безопасности. Судя по уровню информации, утечка которой обнаружена, он может быть, например, командиром одной из региональных федеральных спасательских групп. Под подозрением сейчас командиры четырех региональных групп. На тушение пожаров в Подмосковье вызваны группы из двадцати шести регионов. Задача нашей группы – обнаружить агента. Работать будем в условиях противоборства с ФСБ…

Григорий Абрамович окинул нас взглядом, словно полководец, готовый бросить свои дивизии в бой с противником. Увидев, очевидно, нашу готовность в этот бой броситься, он улыбнулся.

– Ну, ФСБ так ФСБ, судя по вашему настрою. Нам не привыкать, насколько я понимаю… Манеры фээсбэшников, вы, без сомнения, помните – в Булгакове был ранен Игорь, во время последнего нашего с ними контакта, при поимке террориста, чуть не погибла Ольга. ФСБ необходим повод для активного вмешательства в работу системы МЧС в Подмосковье. Недалеко от Полоцкого, куда мы должны сейчас прибыть, находится спецлагерь системы ИТУ. Лагерь небольшой, старый, еще со сталинским стажем. У наших аналитиков есть опасения, что ФСБ попытается организовать массовый побег из этого спецлагеря. Заключенные еще не эвакуированы, охрана соответственно – тоже. Фронт пожара движется в сторону лагеря и села Полоцкого, которое находится чуть дальше от огня. Побег, если он удастся, – а он удастся, я в этом нисколько не сомневаюсь, – потребует срочного вмешательства службы безопасности. Нет ничего проще ловить беглецов, которых ты же и спровоцировал на побег. Блеснув эффективностью своей работы, ФСБ всех их тут же переловит. Официально у МЧС вмешиваться нет оснований, но если побег все же произойдет, уже можно действовать активно и энергично – в рамках предотвращения возможных ЧП, источником которых станут бежавшие из лагеря…

Григорий Абрамович сделал паузу и, поскольку вопросов не последовало, перешел к выводам и конкретным заданиям для каждого из нас.

– Вот и отлично! Люблю, когда вы сами все понимаете и не задаете лишних вопросов. Сразу по прилете включаемся в эвакуацию Полоцкого. Работа не столько опасная, сколько сложная: люди не хотят уходить с места, где прожили всю жизнь, и оставлять свой дом огню. Ни в коем случае не применять силу, это в первую очередь тебя, Александр Васильевич, касается… Только уговоры, только – словами… Можете материться и орать сколько угодно, но чтобы без рук! Глазом моргнуть не успеете, как первая же ваша драка окажется снятой на пленку и потом будет доказательством при обсуждении наших с вами методов работы. Эвакуация – дело для вас знакомое, много объяснять не буду. Главное – вывезти людей. Имущество разрешайте брать только то, что в руках уместится. Никаких узлов и ящиков. Времени в обрез. Фронт огня идет прямо на село, и через несколько часов Полоцкое будет уже гореть.

В эвакуации каждый из нас действительно хоть раз, но участвовал, и кое-какой опыт по этой части был у каждого. Для спасателей крайне неприятное это дело – эвакуация… Это только в телевизионной хронике спасатели, эвакуирующие людей из района бедствия, выглядят эдакими героями. И люди, которых они сопровождают, так благодарно на них смотрят. Представьте себе, как эти же люди полчаса назад материли этих же спасателей и лезли с ними в драку, когда они пытались оторвать руки пенсионерки от какой-нибудь швейной машинки или прялки, которая дорога ей как напоминание о молодости…

Напоминание Грэга об этике поведения при контакте с терпящими бедствие было отнюдь не лишним. Ох, как хочется каждый раз от аргументов логических, словесных, перейти к более весомым. Может ли Григорий Абрамович быть уверен, что мы помним тот закон из неписаного, но свято уважаемого нами Кодекса первых спасателей: «У каждого есть право на смерть»?..

Я, помню, очень удивилась, когда впервые узнала о том, что устав спасательской службы запрещает применение физической силы к лицам, собирающимся совершить самоубийство. Их можно уговаривать, отвлекать их внимание, убеждать, просить и все, что угодно, в том же роде, но хватать и вязать полотенцами категорически запрещено уставом. Впрочем, каждый спасатель имеет возможность в этом случае забыть о том, что он спасатель, забыть о всех на свете уставах и руководствоваться только указаниями своей души: подсказывает она тебе, что ты должна просто и грубо оттащить самоубийцу от края крыши, например, бери и тащи… Но потом получишь взыскание за нарушение устава.

Тем временем Григорий Абрамович расставлял свои «полки» на «поле боя».

– Каждый из вас возьмет под наблюдение одного из командиров групп, попавших под подозрение. Получается на каждого по одной группе, включая, конечно, и меня. Оля возьмет ростовцев. У нее есть среди них знакомые, и ее появление там будет вполне оправдано. Игорь присмотрит за волгоградцами, Александр Васильевич – за новосибирцами. За собой я оставлю москвичей. Старайтесь держаться поближе к своим группам, следите за их контактами. Один из них должен рваться к лагерю, его-то и нужно засечь. В лагерь его не пускать ни в коем случае. Если он не будет подчиняться или решит от вас попросту убежать, разрешаю применить оружие на поражение. Кстати, оружие будете носить теперь ежедневно, а не только на спецоперации. Теперь вам всем по «табелю» положено.

Григорий Абрамович вздохнул и поднял обе ладони в знак того, что сказал все, что считал нужным, инструктаж закончен.

– Каждый продумывает действия самостоятельно, – сказал он. – Решения принимает сам, времени на получение от меня разрешения сделать очередной шаг у вас не будет… Шагайте самостоятельно, если вообще хотите научиться ходить. Теперь все отдыхайте, пока садиться будем, на земле сразу суета начнется. Мне тоже еще много о чем подумать нужно.

Он отвернулся к иллюминатору. Рассмотреть там ничего невозможно, поскольку летели мы очень высоко, а на небе сегодня были легкие облачка. Легкими они кажутся, если смотреть на них с земли. А когда летишь чуть выше – это нагромождение белых гор и ущелий. Пейзаж, конечно, занимательный, но только для новичков, потом привыкаешь и просто перестаешь обращать внимание. Даже раздражает порой эта нереальность, иллюзорность громоздящихся за стеклом и изменяющихся на глазах белых облачных гор, которых на самом деле не существует.

Может быть, причиной тому ранний звонок Григория Абрамовича, который разбудил меня ни свет ни заря, может быть, нервное напряжение из-за новостей, которые он мне сообщил, но я, минут пять посмотрев на проплывающие под нами горы облачной ваты, попросту задремала и проснулась, когда самолет уже начал снижаться и вынырнул из-за нижней кромки облаков.

– Едрена-матрена! – сквозь сон донесся до меня возглас Кавээна, и я поняла, что увидел он что-то достойное этого возгласа.

Я с трудом открыла глаза и взглянула в иллюминатор. Мы летели низко, и поначалу просто трудно было понять, что там под нами…

Горизонт застилала сплошная стена тумана, за которой ничего нельзя было рассмотреть. Мы летели тоже в тумане, но гораздо более редком. С трудом, но можно было различить кое-что там внизу, на земле… Я видела огромные черные пятна, но не узнавала даже характер ландшафта. Что это? Поле? Луг? Лес?..

Ну, конечно же – лес! Если быть точной – гарь, образовавшаяся на месте леса… На мгновение показывалась, например, отдельно стоящая дымящаяся сосна и тут же пропадала из поля зрения… Изредка встречались островки зелени, по краям окаймленные поблескивающим сквозь дым пламенем… какая-то извилистая лента, чуть более светлая по окраске, тянулась сквозь черное пространство на земле, делая плавные повороты то в одну, то в другую сторону. Я не сразу догадалась, что это лесная река, по берегам которой сгорели только верхушки деревьев, а нижняя часть кроны, расположенная близко к воде, осталась зеленой, только сильно подсохла, словно глубокой осенью.

Несколько черных прямоугольников, беспорядочно разбросанных на берегу этой обгоревшей лесной реки, не могли быть не чем иным, как небольшой деревушкой, выгоревшей дотла, сквозь дым можно было различить поблескивающий огонь на догорающих бревнах.

Под нами был мертвый лес. Лет пятнадцать-двадцать понадобится, чтобы на выгоревших лесных массивах вновь появилась молодая зеленая поросль. Люди, возможно, вернутся сюда и раньше, но они уже не узнают свои родные места – огонь сжег все, что только могло гореть, и жизнь уйдет отсюда на долгие годы… Птицы и звери неохотно возвращаются в сгоревший лес, пока он не начнет с годами зализывать свои раны, нанесенные ему огнем.

А люди… У многих из них просто нет иного выхода, как возвращаться на пепелище, восстанавливать жилье и наблюдать, как год от года подрастает заново все то, что сгорело за день.

Чем ближе мы подлетали к стене дыма над фронтом пожара, тем сильнее становился в салоне самолета запах гари. Я уже начала различать в дыму стену огня, который стлался извилистой линией по верхней кромке леса, а затем увидела, что фронт представляет собой полосу огня шириной метров в пятьдесят, а за ним отдельными факелами пылают высокие сосны и какие-то лиственные деревья. Сосны можно было отличить от остальных деревьев, поскольку крона у них специфическая, расположена вся вверху, лиственные же породы горят все одинаково, и, сколько ни старайся, не отличишь березу, например, от дуба или осины, дым и огонь скрывают детали. Просто понимаешь по форме факела, что горит высокое лиственное дерево.

Поднявшись повыше, самолет пересек линию пожара, и мы сразу оказались в чистом воздухе. Очевидно, навстречу распространению пожара дул легкий ветерок и сносил весь дым туда, на выгоревшую сторону. Временами направление ветра менялось, и я успела увидеть, как огромный клубок дыма оторвался от дымовой стены, из которой вынырнул наш самолет, и устремился к земле, накрыл копошащиеся в непосредственной близости от фронта пожара фигурки людей среди поваленных деревьев.

Самолет пролетел над ними, и стала ясна цель их усилий. Поперек направления движения пожара пролегла широкая просека, которую вспахивала мощная землеройная техника. Даже с самолета вспаханная полоса казалась широкой, на земле она выглядела, наверное, еще более внушительной. Но с высоты было отлично видно, что усилия лесных пожарных не увенчаются успехом. Они явно не успевали преградить путь огню…

Значительно правее, если смотреть по направлению нашего движения, огонь вырвался далеко вперед и находился фактически уже за спиной пожарных. Через вспаханную полосу ему, конечно, не перебраться, но пламя обойдет просеку с правой стороны и заставит пожарных в очередной раз отступить перед огнем.

Самолет повернул немного левее, и фронт пламени ушел из моего иллюминатора. Я сидела справа по борту, и теперь в поле моей видимости возник слегка задымленный, но все же отчетливо различимый городок на горизонте. Я хорошо разглядела церковь и какую-то высокую кирпичную трубу, из которой шел густой белый дым, постепенно сливающийся с дымом лесного пожара.

– Сухая Елань, – раздался рядом голос Игорька, – я на карте посмотрел.

Игорь кивнул на стол посреди салона, на котором, как и всегда, была разостлана большая карта этой местности.

– Огонь в эту сторону идет, хотя и правее немного заходит…

Игорь любит пояснять то, что и так уже ясно, хотя в целом он отличный аналитик и по способностям, и по личному пристрастию к дедукции. Вот и сейчас он сообщал мне то, что видно было невооруженным глазом. Но я не стала к этому цепляться: зачем создавать ненужную напряженность между нами перед началом работы? Он отличный партнер на любом задании. Так же, впрочем, как дядя Саша Маслюков, наш Кавээн.

– А где же это самое Полоцкое, куда мы летим? – спросила я Игорька, раз уж он успел изучить карту, пусть поработает немного экскурсоводом, тем более что эта роль ему всегда нравится.

– Полоцкое левее, – ответил Игорь и показал жестом на иллюминаторы по левому борту, в которые уже уткнулись Кавээн и Григорий Абрамович.

– Похоже, времени у нас в запасе совсем мало осталось, – добавил он обеспокоенно и тут же погрузился в одному ему понятные вычисления, бормоча при этом: – Если скорость ветра четыре метра в секунду, а в безветренную погоду огонь в смешанном лесу средней густоты распространяется со средней скоростью…

Я взглянула в его иллюминатор и поняла, чем вызвана его обеспокоенность. С борта самолета трудно точно оценить расстояние, но фронт пожара был уже, можно сказать, в непосредственной близи от полусотни деревенских домиков, окруженных какими-то небольшими строениями, садами и линиями дорог. Мне показалось даже, что я вижу движение огня. Я знала, что это только кажется. При встречном ветре огонь распространяется не со шквальной быстротой, как при попутном урагане, а всего на несколько десятков метров в час, но шевельнувшаяся в сердце тревога уже прочно им овладела и не уходила… Полоцкое было обречено, и единственное, что мы могли сделать, – это помочь его жителям выбраться из зоны пожара.

– Лагерь! – объявил Григорий Абрамович во всеуслышание, и мы поняли, что он обращается ко всем нам сразу. – Ох, черти тебя раздери! Он же вот-вот сгорит, что же эти придурки не начинают эвакуацию?!. Погорят же все – и зеки, и вертухаи!

Мы прилипли к иллюминаторам. Лагерь, четко выделяющийся правильным квадратом очищенного от леса пространства, оказался еще чуть левее Полоцкого, но гораздо ближе к полосе огня, чем деревня, рядом с которой мы должны были приземлиться. Как ни странно, мне показалось, что огонь в этой стороне слабее.

Или это было только неизвестно откуда взявшееся впечатление? Но как бы там ни было, от стены огня до ровных, аккуратных прямоугольничков лагерных бараков оставалось не более двух километров… Я видела, как по территории между бараками бегали маленькие людские фигурки, в которых нетрудно было угадать заключенных, и исчезали в лесу. Они пересекали лагерный периметр с той стороны, которая была ближе к огню.

«Что это? – подумала я. – Побег, о котором говорил Григорий Абрамович?»

Но тут же сообразила, что никакой это не побег – мы пролетели над самым лагерем, и я увидела, что люди внизу валят деревья в непосредственной близости от лагерного периметра, отмеченного по углам вышками охраны, а два трактора отволакивают сваленные деревья куда-то в сторону. Могла ли принести какой-нибудь результат эта работа, мне было трудно сказать, слишком быстро все это промелькнуло перед моими глазами и сменилось колышущимися верхушками зеленых, еще не тронутых огнем сосен и густыми дубовыми шевелюрами.

Лес под нами доживал свои последние часы и не в силах был помешать той трагедии, которая должна была произойти здесь через несколько часов. Помешать ей или хотя бы как-то смягчить ее последствия могли только люди. Те, которые собрались сейчас на пути у огня. В их числе и мы, спасатели…

Самолет начал резко снижаться над лесом, кроны деревьев поплыли навстречу, замелькали перед глазами со все увеличивающейся скоростью и слились наконец в одно зеленое полотно.

Мы совершали посадку.

Глава третья

Нет, садились мы, конечно, не в лесу. В самый последний момент внизу замелькал асфальт.

«Шоссе! – сообразила я. – А я-то думала, что придется прыгать с парашютом…»

Никаких парашютов не понадобилось. Для нашего самолета шоссе очистили от машин, и мы благополучно приземлились километрах в пяти от села Полоцкое, куда обязал нас прибыть приказ генерала Чугункова. Эти пять километров мы проделали на обычном разбитом «газике» директора подмосковного совхоза, в состав которого входило и село Полоцкое. Больше ни одной машины в распоряжении диспетчера объединенного штаба пожарно-спасательских работ не нашлось – все были заняты на переднем крае. Да-да, именно так, по-военному, именуется фронт огня на пожарных работах в лесных массивах – передний край… На лесных пожарах, кстати, очень высокая смертность среди спасателей по сравнению с другими видами чрезвычайных происшествий…

– Жителей в селе много осталось? – спросил Игорек рыжего парня лет семнадцати в изодранных джинсах и замасленной фирменной рубашке.

Парень сидел за рулем «газика», как в седле норовистой лошади, и не обращал никакого внимания на выбоины и ямы на разбитой колесами мощных машин лесной дороге. Машина подпрыгивала на ухабах так, что мы врезались головами в брезент, которым был затянут верх машины, и рисковали вообще свернуть себе шеи…

– А че осталось-то? – ответил парень. – Не уезжал никто…

– Почему? – пожал плечами искренне удивленный Григорий Абрамович. – Через несколько часов деревня ваша сгорит…

– Это мы еще посмотрим, как она сгорит, – уверенно возразил парень. – Огонь-то вроде к северу повернул. А здесь погасили, говорят… Так че ехать? Да и куда? В Сухую-то Елань? А хрен ли там делать-то? Здесь – дом, скотина, земля… А там че? У чужого дяди Христа ради? Да на хер оно сдалось!

– Какая ж у тебя-то скотина? – заспорил очень далекий от сельской жизни горожанин до мозга костей Игорек. – Тебе лет-то сколько?..

– Лет-то? – переспросил парень. – Да возраст у меня племенной…

– Это как? – поинтересовался Игорь.

– Да как у стоялого быка! – засмеялся парень, сверкнув белыми зубами на смуглом от природы лице, к тому же испачканном сажей…

– Что в селе делается? – спросил Григорий Абрамович. – Народ что говорит?

– Известно, что делается, – хмыкнул парень. – Бабы орут, барахло собирают, мужики в лес пошли – пожарным пособлять, пацанва шныряет везде, где бы что украсть, девки – тоже в лес, поближе к пожарным, девки у нас счуплые, охочие…

– Какие-какие? – переспросил Игорек, которого, видно, забавлял разговор с парнем, как с какой-то экзотической диковинкой.

– Любят, когда их счупают. Охота им, страсть как! – с уверенностью пояснил парень. – Бабе первое дело, чтоб ее помяли…

Меня раздражал не столько парень, сколько Игорек, который возбудился до неприличия, почувствовав в парне что-то родственное своему юношески неутоленному интересу к женщинам.

«И этот похотливый козел еще смел приставать ко мне когда-то со своим вниманием, – возмущенно подумала я. – Впрочем, что это я так разволновалась сама-то? Игорек у нас ходок известный. Бросается на каждую, вернее под каждую юбку…

– Тебя как зовут? – серьезно спросил парня Григорий Абрамович, которого, как я давно уже знала, тоже всегда раздражал такой вот юношеский сексуальный треп, особенно если в нем участвовал Игорь.

– Петром Михайловичем зовут, – солидно объявил парень.

– Ты, Петр Михалыч, скажи мне, жертв у вас в деревне не было? – спросил его Грэг специально, чтобы сбить на другую тему.

– У нас – не-е… – тут же ответил парень. – Нас Бог миловал. А вот в Красавке больница погорела, а старух вывести оттуда не успели… Там старухи у нас жили, ну, которые одни остались, а делать ничего не могут сами. Так их в больницу свезли… Жили на всем готовом во флигельке больничном. Старух тридцать, однако, там было, надо думать… Со всех же деревень окрестных свозили. Ждали тоже до последнего. Думали, авось пронесет стороной… Да и машин ни одной не было, все в лес услали, на пожар… Уж когда заполыхали деревья в палисаднике больничном, главврач покидал больных в подводы и ну лошадей нахлестывать… Отъехали от Красавки верст пять, он и спохватился. Старух-то во флигельке забыли! А флигелек ветхий был, деревянный… Он, поди, как порох вспыхнет! Погорят старухи-то! Навряд кто из них сообразит, что беречься надо от огня… Они ж там из ума уже повыживали, имена свои позабыли… Схватился главврач, и обратно. А там уже горячо, лошади близко не идут к огню. Так главврач – Василь Семеныч, – он старух друг за дружку позацеплял руками и велел за ним потихоньку идти. Вывел их гуськом на берег Красавы да прямо в воду завел, где им по колено, да сесть заставил. Пока деревья на берегу горели да больница полыхала, он их водой сбрызгивал… В суматохе-то одна старуха и захлебнулась. Когда прогорело, он их на берег вывел, пересчитал – двадцать девять! Батюшки светы! Наверное, решил Василь Семеныч, во флигельке одна старушенция осталась, не уследил. Пошел искать. Ничего, знамо дело, не нашел. А она через час сама всплыла на речке-то…

Мрачная история, рассказанная этим рыжим Петром Михайловичем, подействовала на всех угнетающе, даже на него самого. Все притихли и молча поглядывали по сторонам, рассматривая молодые стройные елочки, которым предстояло через некоторое время превратиться в обгорелые столбики, а то и просто в пепел…

«Газик» лихо выскочил из леса, тряся нас по ухабистой дороге, и мы увидели, что навстречу нам движется стадо коров. Его подгоняли трое пареньков-подростков на лошадях без седел.

– Куда гоните? – высунувшись из окошка, крикнул парень одному из пастухов.

– В Сухую Елань, – крикнул тот в ответ, и наш водитель нажал на газ. «Газик» взревел мотором, коровы шарахнулись в стороны, и мы, вырулив из стада, помчались дальше, навстречу деревне, за которой уже видна была полоса дыма, поднимавшегося над горизонтом…

– Это теперь на мясокомбинат все стадо загонят! – заявил нам парень с досадой. – За гроши сдадут! Такая кругом херня творится!

Видно было, что он расстроен не на шутку. Я взглянула на Игорька. На лице у того я, кажется, уловила недоумение. Если стадо сохранять негде, судя по всему, рассуждал Игорек, значит, самое рациональное решение – сдать его на мясокомбинат. Почему расстроен парень, Игорю было невдомек…

Я этого рыженького паренька очень хорошо понимала. Ему не нравились рациональные решения. Умом он, может быть, и понимал, что другого выхода просто нет, но это его не устраивало. Он жил на этой земле и чувствовал себя ее хозяином, пусть бесправным и беспомощным, но хозяином. А Игорек был гостем на этой земле и ни за что не отвечал… Впрочем, он и в Тарасове, в своей собственной квартире, чувствовал себя гостем, и пока что ни за что и ни за кого не нес ответственности…

А между тем был почти вдвое старше этого самого Петра Михайловича с едва-едва пробившимися усиками над верхней губой.

«Газик» въехал через плотину между двумя водоемами на деревенскую улицу. У каждого из домов суетились люди…

Заняты они были самым обычным делом в сложившейся ситуации. Они пытались спасти свое добро, нажитое долгими годами нелегкого деревенского труда. У одного из домов стояла старенькая полуторка, уже доверху набитая какими-то шкафами, сундуками, стульями. Из кучи домашнего скарба в разные стороны торчали черенки лопат, вил и граблей. А на стуле, установленном поверх этого добра, сидела молодая девка и держала в руках телевизор. Мотор полуторки работал с оглушительным треском, кашляя и чихая, и мне не слышно было, что кричит девке толстая женщина со скатанным в трубку ковром в руках, судя по всему – ее мать.

У следующего дома не было ни машины, ни даже телеги. Две женщины средних лет вытаскивали из дома все, что попадало им под руку, и складывали прямо на земле на улице, у забора… Смысла в их действиях не было никакого, но я понимала, что сидеть без дела и ждать, когда все сгорит у них на глазах, было выше их сил…

– Ты нас в штаб давай вези, Петр Михалыч, – сказал Григорий Абрамович. – Туда, где ваше начальство сейчас заседает…

– Это в клуб, значит, – отозвался парень. – Да мы туда и едем.

Суета с домашними пожитками происходила у всех домов, мимо которых мы проезжали. Вот об этом я и подумала прежде всего, когда Грэг сообщил нам, что заниматься мы будем эвакуацией. Транспортом, чтобы вывезти все имущество, жителей села никто не обеспечит, это ясно как божий день… Тут работы как минимум на неделю… Значит, придется вывозить людей, как и предупреждал Грэг, только с ручной кладью, никаких сундуков или узлов. А попробуйте оторвать деревенскую хозяйку от ее добра, пусть даже и смерть ей грозить будет! Да они сгорят лучше сами, чем имущество свое бросят…

Я вздохнула. Тяжелая предстоит работка!

Около совхозного клуба, превращенного во временный штаб спасательных работ, суета кипела, как вода в чайнике, который забыли снять с огня… Люди вбегали внутрь и выбегали обратно. Кто и чем здесь занят, разобрать было просто невозможно…

В палисаднике около клуба, заросшего пожелтевшей на жаре травой, сидели и лежали человек двадцать перепачканных сажей мужчин, которые могли быть спасателями, пожарными, солдатами из присланного в район армейского полка и подразделений ГО – кем угодно… Они покуривали, молча и хмуро поглядывая на нас, чистых и свеженьких, когда мы протискивались в дверь сквозь толпу валившего из нее на улицу народа.

Внутри стоял гул голосов, перекрываемый время от времени отдельными матерными выкриками. Из обрывков фраз я поняла, что штаб только что объявил сплошную эвакуацию. Вовремя мы подоспели…

Григорий Абрамович приказал нам дожидаться его возвращения и пропал в толкучке возле дверей, где заседало штабное начальство. Ему, как мы поняли, необходимо было узнать конкретное распределение по объектам интересующих нас групп спасателей.

Пока мы ждали, народу в коридоре заметно поубавилось, так что быстро вернувшемуся Грэгу долго искать нас не пришлось.

– Теперь быстро по местам! – скомандовал он. – Сначала ты, Ольга! Диспетчер сообщил мне, что ростовцы должны начать эвакуацию в южной части улицы на правом берегу. К общему сведению: здесь на каждом берегу по одной улице… Приступить немедленно, пока ростовцы еще здесь, я только что их командира видел. Сесть на хвост и не слезать! Выполняй, Оля!

Я не заставила себя ждать. Если командир ростовцев здесь, найти его нужно немедленно. Во время работы, какой бы она ни была, спокойно, нормально поговорить можно лишь с большим трудом. А мне непременно хотелось поговорить с ростовским командиром, чтобы почувствовать – нервничает он или нет…

Его настрой необходимо оценить серьезно. Метод психологического резонанса я изучила давно, и пользоваться им мне приходится практически постоянно. Мгновенных ответов на все вопросы он, конечно, не дает, но во многом ситуация сразу же проясняется. А уж уловить стремление этого человека в сторону спецлагеря, если, конечно, такое стремление есть, – задача для меня не столь уж и трудная. Нужно только быть внимательной.

– Ты, собственно, кто такая? – приветствовал меня ростовский командир, двухметрового роста майор МЧС. – Из группы поддержки, что ли? Тогда вали отсюда, не до тебя сейчас! Подходи часов через пять-шесть: закончим здесь, разрешу своим орлам слегка разговеться… А сейчас некогда!

Я была настолько ошарашена таким приемом, что вспыхнула до корней волос:

– Майор! Вы разговариваете с капитаном МЧС, а не с уличной девкой!

– Ладно! – оборвал меня майор. – Чего разоралась-то? Цирк мне тут давай не устраивай! Ясно сказал же – вали пока! Не до тебя… Хоть генеральские погоны нацепи, не пущу к ребятам!

Я поняла, что стала жертвой какой-то типично ростовской оригинальной традиции, и протянула ему свое служебное удостоверение. Он посмотрел на мои документы, хмыкнул и без всякого смущения пояснил:

– А я тебя за волынку принял… Увязались, представь себе, за нами из Ростова девки, так, чтобы их не гоняли отовсюду, раздобыли себе спецкомбинезоны, дырок в погонах навертели… Я их группой поддержки зову. А ты – по всем параметрам – во! – Он эффектно щелкнул пальцами.

– Сомнительный комплимент, – усмехнулась я. – Как видите, женщины могут не только «поддерживать» мужчин, но и работать вместе с ними.

Мы разговаривали на ходу, направляясь пешком через плотину на другую сторону пруда, где, вероятно, ростовцам и предстояло начинать эвакуацию. Двухметровый командир поглядывал теперь на меня с явным интересом, но, может быть, за интересом скрывалось и сомнение. Кругом, конечно, бардак, но должен же он знать, кто это столь неожиданно свалился ему на голову.

– А почему, собственно, к нам-то? – осторожно спросил он меня наконец. – Ваш тарасовский отряд разве не работает здесь?

– Нас четверо всего, – пояснила я. – Диспетчер распределил нас по крупным группам, чтобы опыта набирались. У нас ни у кого опыта в эвакуации нет, не привелось как-то…

Я часто замечала, что элементарная и очень примитивная лесть действует очень эффективно, располагает человека в твою пользу, даже если он относится к тебе настороженно. Особенно человека самоуверенного, каким мне показался ростовский командир.

Командир почесал затылок:

– Тогда тут какая-то неувязка. Эвакуацию наши «граждане» проводить будут – взвод ГО из Ростова… А у нас совсем другой объект… И категория, с которой работать придется, – посложнее…

Я сразу же насторожилась, но изобразила на лице растерянность.

– Ничего не понимаю… Меня диспетчер направил к вам…

– Ну, раз направил, с нами и будешь работать, – решил вопрос ростовчанин. Идея о передаче опыта ростовцами тарасовскому отряду ему, видно, чрезвычайно импонировала. – Обещаю, что не соскучишься. А то и твоя помощь может понадобиться, ты ж экстремальный психолог по специальности, если я разглядел в удостоверении?

Я кивнула.

– Ты с заключенными работала когда-нибудь? – спросил он.

Не дожидаясь моего ответа, он ответил сам себе так, как ему больше нравилось:

– Впрочем, вряд ли. Сама ж сказала – новичок, первый раз на задании…

«Не припомню, чтобы я такое говорила», – подумала я, но промолчала.

– А мне приходилось, – продолжал майор. – Опыт есть кое-какой…

Роль опытного спасателя-учителя ему явно нравилась. Мне оставалось только слегка подыгрывать, что было очень несложно.

– Еле уломал диспетчера, чтобы он нашу группу на эвакуацию лагеря направил… До смерти не люблю старух уговаривать.

«Так-так, значит, он уговаривал диспетчера, чтобы его группу направили в лагерь, – тут же отметила я про себя. – Значит, в лагерь рвался? Он вполне подходит для роли подозреваемого…»

Ростовский майор досадливо сплюнул:

– Как вцепится такая ведьма в какое-нибудь свое корыто, так у нее его только с руками оторвать можно… А то и вовсе – приворотный столб обхватит и орет: «Сгорю, мол, вместе с домом, а отсюда не уйду!» Не работа, а нервотрепка сплошная…

– И много отрядов на лагерь послали? – поинтересовалась я осторожно.

– Да семь или восемь, я не понял толком. Мне-то какая разница! Главное – от старух избавились. Такой народ вредный…

Мы шли уже по лесной дороге в сторону лагеря, шагая с командиром во главе отряда человек в тридцать. Дорогу постоянно приходилось уступать машинам, которые сновали как в направлении горящего леса, так и обратно. Оттуда везли какие-то ящики, станки, оборудование, мотавшееся по кузовам машин и разбивавшее их борта. В сторону пожара ехали в основном водовозки. Одна машина провезла в кузове мимо нас плуг, прошли три машины с песком. Чем ближе подходили мы к очагу пожара, тем больше вокруг становилось бестолковой суеты, которая в сводках штаба спасательных работ называется оперативными мероприятиями…

Я увидела нескольких рабочих с бензопилами. Они валили деревья, расчищая просеку, идущую несколько наискосок по отношению к дороге, по которой мы шагали… Их работа была откровенно бессмысленна, поскольку пробить просеку насквозь они не успевали и огонь обойдет их справа. Но ребята продолжали упорно работать, выполняя приказ какого-то придурка в погонах, командира, который попросту забыл о том, что послал отделение пожарников пробивать эту просеку. И будут ребята валить и валить деревья и лишь в самый последний момент, рискуя жизнью, побегут назад по своей просеке, чтобы обогнать обошедший их огонь и выбраться на безопасную территорию. Над ними висел приказ командира, не выполнить который они не могли, хотя и выполнить не представлялось возможным, потому что приказ был идиотский.

Мне сразу же вспомнилось еще одно положение неписаного Кодекса первых спасателей: «Умей отдавать честь старшему по званию и приказы самому себе»… Я уверена, что ни один из спасателей не стал бы выполнять бесполезную работу, как сейчас эти пожарники… Спасатель вообще не берется за выполнение приказа, если не понимает его необходимость и целесообразность. МЧС – это не армия. У нас идиоты среди командиров встречаются крайне редко. Хотя и встречаются иногда.

Лесная дорога вывела нас на расчищенное от деревьев пространство и уперлась в забор из колючей проволоки. Ворота, сбитые из бревен и затянутые все той же колючкой, были закрыты. За воротами виднелся еще один ряд колючки, затем – метров десять ровного, утоптанного пространства, по которому были расставлены, словно на парад, охранники с автоматами, а за их спинами – еще один забор из колючки. Перед воротами собралась небольшая кучка людей. По форме я узнала милиционеров, пожарника и спасателей. Еще пятеро были в форме, незнакомой мне – черной, напоминающей спецназовскую, но не в ботинках, а в обычных кирзовых сапогах. Они были с автоматами и явно преграждали остальным путь в лагерь, за колючку.

Издалека слышно было, что разговор шел на повышенных тонах. Майор остановил своих людей метрах в ста пятидесяти от периметра лагеря и приказал ждать, а мы с ним направились к воротам.

– Да идите вы все туда, откуда явились! – орал на остальных толстый подполковник в черной форме. – Я никаким пожарникам и спасателям не подчиняюсь, а ментов у меня у самого в лагере хватает: сидят, голубчики, по разным статьям…

– Здравому смыслу ты хотя бы подчиняешься, Кузин? – орал в ответ майор-милиционер. – Сожжешь лагерь вместе с людьми, расстреляют же, козла!.. Ведь под вышку идешь, подумай, Кузин!

– Это ты их, что ли, людьми называешь? – махнул рукой назад толстый начальник лагеря. – Это висельники! Сгорят, и хрен с ними!

– Сейчас с тобой хрен будет, морда жирная! – ввязался откуда-то сбоку высокий крепкий спасатель, в котором я, к своему удивлению, узнала Кавээна.

Он пошел на толстяка, которого милиционер назвал Кузиным, но тот забежал на спины четверых охранников, а они угрожающе вскинули автоматы и недвусмысленно передернули затворы.

– Еще шаг, стрелять буду! – заорал толстый полковник, хотя в руках у него не было никакого оружия. – Всех положу за нападение на лагерь! Слушай мою команду! – закричал он своим охранникам. – Шаг вперед – нападение!

Кавээн остановился и, сплюнув, вернулся к остальным. Пока он шел, в спину ему смотрели четыре ствола… Потом охранники опустили автоматы и вслед за начальником прошли через ворота на территорию лагеря. Кузин выразительно помахал нам рукой, жестами показывая, что разговор окончен и мы должны немедленно покинуть территорию перед воротами.

Ростовский майор, наблюдавший эту сцену, не вмешиваясь, сказал громко и уверенно:

– Садись, мужики, кури! Думать будем, что делать с этим козлом!

– Что тут думать, у меня приказ полковника, – тут же вскинулся милицейский майор, – очистить территорию перед фронтом огня… Он приказ отдал – пусть он и думает! Мое дело доложить…

– У меня тоже приказ, – возразил еще один мужчина, в форме спасателя. – Только тот, кто его отдал, далеко, а я здесь. Мне и думать… Пока ты докладывать будешь, сгорят мужики…

Он кивнул головой на лагерь.

– Или разбегутся, когда бараки гореть начнут, – сказала я.

– У этого козла не разбежишься, – возразил милиционер. – Кузин их постреляет всех до одного. Я его давно знаю… У него смертность в лагере выше, чем в Чечне… Зверь…

– Сволочь он трусливая, твой Кузин, – проворчал Кавээн. – Я б его придушил!

И он сжал свой огромный кулак. Убедительно у него получилось.

Мы расположились на траве неподалеку от колючей проволоки. Мужчины молча курили, перебрасываясь незначительными фразами, а я перебралась поближе к Кавээну и взглянула на него вопросительно…

– Новосибирцы здесь, – сказал он мне тихо. – Ростовцы тоже?

Я кивнула.

В этот момент из леса показалась еще одна колонна спасателей – человек двадцать… Когда они подошли поближе, лица у нас с Кавээном вытянулись: впереди рядом с командиром мы увидели Григория Абрамовича. Значит, москвичи тоже здесь. Непонятно… Что же – и волгоградцы здесь будут?..

Григорий Абрамович не стал разыгрывать комедию и делать вид, что мы не знаем друг друга. Он подошел к нам с Кавээном и сразу же сказал:

– Знаю, знаю – все четыре группы почему-то собрались здесь…

– Четыре? – переспросил Кавээн.

– За москвичами идет отряд волгоградцев, – хмуро пояснил Григорий Абрамович. – Я еще не разобрался, случайность это или чья-то очень хитрая комбинация, но все отряды, которые были у нас под подозрением, оказались здесь…

Он вытер вспотевшую лысину и тяжело вздохнул, переводя дыхание. Быстрая ходьба по лесным дорогам его заметно утомила.

– За своими объектами продолжайте пока следить, вплоть до моего указания об отмене наблюдения, – сказал он. – Что тут у вас с этим Кузиным?

Не спрашивая, откуда Грэгу известна фамилия начальника лагеря, Кавээн вкратце объяснил ситуацию, которая сводилась к тому, что лагерное начальство отказывалось эвакуировать лагерь.

Григорий Абрамович задумался. Потом приказал нам ждать – точно так же, как ростовский майор своим «гвардейцам», и пошел совещаться о чем-то с командиром московского отряда спасателей, который, как я разглядела, носил звание полковника МЧС.

О чем они говорили, мне слышно не было, мы с Кавээном лежали на траве лицом друг к другу, и вскоре к нам присоединился Игорек. Он был хмур, не сказал нам ни слова, лег рядом на спину и уставился в небо.

Не знаю, о чем думали Кавээн с Игорем, судя по их лицам, мысли их одолевали не особенно веселые. А меня не покидало навязчивое ощущение того, что я занимаюсь не своим делом.

Почему, скажите на милость, мы сидим, вернее, лежим здесь, когда совсем рядом бушует в лесу огонь и каждые лишние руки – на вес золота? А нас тут сидит больше ста человек, и все мы ждем неизвестно чего… Ждем, когда этот мерзавец Кузин надумает выводить людей из лагеря. Не может же он их оставить за колючкой и смотреть, как они будут метаться среди горящих бараков…

Надеяться на то, что огонь не переберется через ряды колючки, глупо. Искры летят на добрую сотню метров, за лето не было почти ни одного дождя, деревянные строения высохли и вспыхивают как порох. Одной искорки хватит, а ветер будет их снопами носить…

А я должна еще какого-то предателя вычислять среди своих, среди спасателей… Люди думают о том, как беде помочь, а я? Хожу и подозреваю всех подряд – не ты ли предатель? Не ты ли агент ФСБ? А может быть, это ты?.. Гадость, а не работа…

Мне стало жалко саму себя, и это меня немножечко отрезвило. Я давно научилась ловить себя на этом чувстве – на жалости к самой себе. Как только оно возникает – значит, что-то не в порядке в твоих делах… Нужно внимательно думать, что и как изменить в своих делах, мыслях или, наконец, представлениях о жизни. Потому что жалость – не причина, а следствие твоих же ошибок, которые ты недавно наделала.

Ну хорошо, а в чем, собственно, я ошиблась… А ты не дергайся, сказала я самой себе, сейчас разберемся. В какой момент мне себя жалко стало? Что я тогда думала, о чем? Да о том, что мне не нравится работа контрразведчика. Я даже аргументы нашла в подтверждение того, что это плохая работа. Ну, аргументы всегда находятся, когда они нужны. Обосновать можно все, что угодно, если есть внутреннее убеждение в своей правоте. Но в данном случае я обманывала себя, это я уже поняла. Не работа плохая, а контрразведчик из меня пока что никудышный. Признаваться в этом человеку всегда трудно. Вот и пыталась себя обмануть, свалить свою вину на кого-то другого, на характер работы.

А почему я решила, что я плохой контрразведчик? Этот вопрос сильно заинтересовал меня. Ведь это, по сути дела, вопрос моего профессионализма, вопрос о том, стоит ли мне вообще этим делом заниматься, есть ли у меня перспектива?

Мне понадобилось очень немного времени, чтобы разобраться с этой своей проблемой. Я слишком положилась на Григория Абрамовича. Это обычный синдром ученика, действия которого сковывает авторитет учителя. В результате ученик пассивен, ждет приказа вместо того, чтобы действовать самому, и, как следствие, упускает всяческую инициативу и не добивается результата.

Я села. Кавээн и Игорь продолжали лежать и пялиться в небо.

«Ну и черт с ними! – подумала я. – Пусть обижаются на жизнь или на судьбу, кому что больше нравится! А я сидеть сложа руки не могу!»

Мой объект наблюдения, как обозвал Григорий Абрамович ростовского верзилу, тоже валялся на траве, предоставив решать вопросы о дальнейших действиях старшим по званию. На лагерную колючку он поглядывал с каким-то вожделением, но разве это повод подозревать человека фактически в предательстве?

Я мысленно выругалась. Это ведь не моя ошибка, Грэг приказал, мы обязаны были исполнить его приказ. Впрочем, я сама только что рассуждала о том, что МЧС – не армия. Мы обязаны были исполнить приказ или убедить командира, что приказ ошибочен, и предложить свое решение проблемы. Ни в одном уставе МЧС это не записано, но традиция такая у спасателей существовала всегда. Или это только в нашей группе она существует? Хотелось бы думать, что и в других – тоже.

Пассивным наблюдением каждый из нас привязывает себя к одному человеку. Нас четверо, значит, следим мы за четверыми. Но агент ФСБ, насколько я поняла, один… Выходит, полезной работой занимается только один из нас. Остальные трое работают впустую… Эффективность работы группы – двадцать пять процентов. Не слишком много, прямо скажем. Здесь вы, Григорий Абрамович, дали маху. Не– мудрено, что мы все загрустили…

«Подожди, – остановила я саму себя, – а что сделала бы ты на его месте?»

Конечно, наблюдение за командирами групп, попавшими под подозрение, – решение самое тривиальное, оно лежит на поверхности, но что еще-то можно предпринять? Какая-то идея бродила у меня в голове, никак не принимая окончательной формы. Я только чувствовала, что идея совершенно противоположная той пассивности, которой веяло до сих пор от наших действий…

Я сама не заметила, как принялась бродить вдоль колючей проволоки, поглядывая то на стоявших кое-где между рядами проволоки охранников, то на стену смешанного елово-лиственного леса невдалеке. Охранники смотрели на меня со злобным голодным интересом и кричали иногда в мой адрес что-то очень скабрезное…

Та сторона лагерного забора, что выходила в сторону пожара, была оцеплена охранниками. Они цепью отгородили широкий сектор и стояли очень часто, особенно там, где начинались деревья. Цепь охранников скрывалась в лесу, очевидно, и там охрана была выставлена.

Я скоро поняла причину столь странного способа охраны лагеря. Колючая проволока со стороны огненного фронта была разрезана и убрана на широком участке. Охранники подгоняли заключенных, которые в сопровождении вертухаев скрывались в лесу. Из леса появлялась группа измученных людей, они выходили оттуда с лопатами и сваливали их в кучу. Свежая партия разбирала лопаты и под все той же охраной направлялась в лес.

Скорее всего между лагерем и фронтом огня существовала уже готовая просека или, может быть, дорога, которую заключенные расширяли и рыли на ней заградительную траншею, надеясь погасить низовой пожар с помощью заградительной просеки и широкой вскопанной полосы. Возможно, у них и техника там есть, тогда им значительно легче опахать просеку с двух сторон, чтобы поставить эффективную преграду низовому пожару. Он, конечно, медленнее, чем пожар верховой, который несется иногда по пересохшей листве от дерева к дереву со скоростью курьерского поезда.

Едва я попыталась подойти к линии охранников, чтобы выяснить ее назначение, как была остановлена окриком сразу двух солдат охраны:

– Стой! Стрелять буду!

Узнавать, насколько серьезны их намерения, у меня не было никакого желания, и я поспешила сделать несколько шагов назад.

Информация, которую я получила, была не столь уж и важной, но, по крайней мере, это была информация, которая раскрывала намерения начальника лагеря Кузина. Он хотел отсидеться в надежде, что усилиями заключенных ему удастся отстоять свой лагерь от пожара. Во всяком случае, такое сложилось у меня впечатление.

Этот маленький инцидент убедил меня окончательно, что я на правильном пути. Все дело в том, что наши действия пассивны. Стоило мне просто пройтись рядом с лагерем, как я получила хоть какую-то информацию о развитии ситуации. О чем же тут спорить?

Я возвращалась к воротам, раздумывая, что бы еще такое предпринять, чтобы стать инициативной фигурой, а не пешкой в чьей-то игре, как неожиданно из плотно стоящих молодых елочек прямо рядом со мной выбрались на окололагерную поляну два молодых парня в форме пожарников с носилками в руках. Их брезентовые куртки были закопчены и в нескольких местах прожжены.

На носилках кто-то лежал. Я не могла рассмотреть, кто это: человек был накрыт каким-то одеялом с головой, словно покойник.

– Машина! Где машина? – издалека закричал мне тот из парней, который шел впереди. – У нас раненый! Срочно нужна машина…

– Машину найдем! – пообещала я, не имея никакого представления, где это я буду ее искать, но чувствуя твердую уверенность, что это мне, без всякого сомнения, удастся сделать.

«Когда мы шли по дороге к лагерю, нам навстречу одна за другой попадались машины, – подумала я. – Значит, машины здесь есть, нужно только их найти… На них, помнится, были какие-то станки. Их могли везти только из лагеря».

Машину мы действительно нашли. Для этого пришлось вернуться к воротам… Ждали мы минут пять. Из ворот лагеря вырулил «ГАЗ-66» и собрался было со всей дури рвануть по дороге к Полоцкому. Я выскочила на дорогу, встала на его пути, широко расставив ноги, и, нашарив в кармане фонарик, выхватила его, словно это был пистолет, и двумя руками направила на водителя, которого уже отчетливо видела сквозь лобовое стекло.

Я не успела подумать о том, что он может рассмотреть, что в моих руках не пистолет, а фонарик, и тогда набравший скорость «газон» просто переедет меня, словно попавшего под колеса зайца на ночной лесной дороге… Но водитель, видно, не разглядел и испугался. Колеса грузовика замедлили ход, он поднял облако густой пыли, которое его тут же обогнало и закрыло обзор водителю. Машина проскользила еще несколько метров на тормозах, прежде чем окончательно остановиться.

Что делать дальше, я не знала. С водителем мне одной явно не справиться. Я не супервумен и не умею ломать мужчинам руки и ноги. Бросать через бедро или спину с помощью какого-нибудь приема – это, пожалуй, у меня могло бы получиться только в случае смертельной опасности. И то не обязательно, может и не получиться…

Но оказалось, что активность очень заразительна. В чем я тут же убедилась. Едва машина остановилась, к ней подбежали оба пожарника, оставив своего раненого на траве, и ринулись в кабину с обеих сторон. Водитель вылетел из кабины, словно кукла. Он не ожидал, что события начнут разворачиваться столь стремительно. Но пока летел на землю, очевидно, успел все оценить и понять. Вскочив на ноги, он не бросился к машине выяснять, почему его остановили и выбросили из-за руля. Он что есть мочи припустил к воротам лагеря. Ворота на миг приоткрылись, и он шмыгнул за колючую проволоку.

Парни-пожарники выбросили из кузова какие-то ящики, тяжело плюхнувшиеся на землю, я помогла им поднять в кузов и положить вдоль борта человека на носилках. Один из них остался наверху, другой бросился в кабину. Мотор заглох и никак не хотел заводиться. Парень выскочил из кабины и начал проворачивать мотор железякой, которую шоферы называют «кривой стартер».

– Кто у вас там? – кивнула я на кузов машины, куда погрузили раненого.

– Генка Сафронов, – ответил пожарник, на миг остановившись. – Пацан еще, без году неделю у нас служит, лез вперед, героем хотел стать. Ну вот, теперь стал… Горящей сосной его придавило. Пока вытащили его, обгорел весь…

– Жив? – спросила я.

– Жив, – вздохнул парень. – Да что толку-то? Вряд ли до больницы довезем… Сильно обгорел. Да заводись же ты, сволочь!

Мотор наконец чихнул, зафыркал, парень рукой нажал на педаль газа, и машина завелась. Он забрался в кабину, и через мгновение машина скрылась за поворотом дороги, скрытой за стеной молоденьких елочек…

«Этот обгоревший парень принимал решения сам, – подумала я. – И теперь никто не знает – выживет ли он. Он не ждал приказов, а действовал. Не повезло? Или это неизбежная расплата за любую самостоятельность и активность? А может быть, все не так, и виною всему самонадеянная глупость этого паренька, мечтавшего стать героем».

Глава четвертая

Тем временем Григорий Абрамович с московским полковником и милицейским майором приняли решение не предпринимать активных действий и ждать, как будут разворачиваться события дальше. Насколько рациональным было такое решение, судить не берусь, но предложить ничего другого я тоже не могла. Необходимость эвакуировать лагерь понимали все, но как выполнить это решение – вот в чем вопрос. Дело осложнялось отсутствием спецтранспорта для перевозки заключенных. Он давно должен был быть на месте, но ни одна машина до сих пор не пришла. Не знаю, как Григорий Абрамович, а я видела в этом еще одно доказательство вмешательства ФСБ в нормальное течение событий.

Не штурмовать же, в конце концов, этот чертов лагерь! А Кузин нас словно провоцировал на это…

Всеобщая суета поднялась как-то внезапно. Кто-то из командиров получил по рации сообщение, и через мгновение о новости знали все, кто собрался на поляне перед лагерными воротами:

– Полоцкое горит!

Григорий Абрамович на бегу бросил нам:

– Возвращаемся! Быстро!

И мы быстрым шагом устремились вслед за двинувшимися уже в сторону деревни спасателями.

Всех тревожила одна мысль – если горит Полоцкое, это означает, что огонь обошел село справа, и лагерь через некоторое время окажется в огненном кольце.

* * *

Село горело с одного края, и огонь перебирался от дома к дому как-то скачками. Каждый дом словно сопротивлялся напору пламени и упорно не хотел загораться, продлевая свое существование… Потом он вспыхивал, и в небо поднимался еще один огромный костер, прокладывая дорогу огню к следующему строению.

Часть семей успели уговорить и вывезти, прежде чем огонь подошел вплотную к Полоцкому. И все равно в селе оставалось слишком много народа, чтобы можно было надеяться, что все обойдется без трагических происшествий… По улицам метались женщины и даже дети. С детьми разговор у нас был короткий, их трудно было только поймать, а там их просто запихивали в фургон и бросались ловить следующего. В фургоне стоял один из наших и следил, чтобы никто не вышмыгнул обратно.

С женщинами так просто было не сладить. Они не хотели отходить от своих домов, пока те не начинали гореть так, что близко стоять было уже невозможно, жар обжигал лицо. Одна сухощавая старуха сопротивлялась двум спасателям так ожесточенно, что они оставили попытки увести ее от только что загоревшегося дома. Она стояла там до тех пор, пока не вспыхнули волосы у нее на голове. На нее набросили кусок какой-то тряпки и уже вялую, как бы сгоревшую вместе со своим домом, увели от огня…

Огонь пробирался по селу, поджигая все новые дома. Усилился ветер, который разносил искры и какие-то горящие лохмотья далеко вперед, создавая опасность, что скорость распространения пожара по селу увеличится… Сложность была еще и в том, что на противоположной стороне улицы дома стояли почти вплотную к деревьям, и спасти их от пламени, когда оно доберется до этих деревьев, не смог бы никто.

Пожар вытеснил из леса полоцких мужчин. Когда они вернулись в село, сделать было уже практически ничего невозможно. Им оставалось только последний раз взглянуть на дом, где прошла вся их жизнь…

Полоцкие мужики плевались, матерились, ругали засуху, правительство, директора своего хозяйства, свою хреновую жизнь и ни в какую не хотели уезжать в Сухую Елань, пока в селе еще не все сгорело. Суетились они много. То принимались поливать один из домов, стоящих на пути огня, водой, приспособив для этого садовый насос, но огонь перескакивал через этот дом на следующий, и их усилия пропадали даром. То бросались вытаскивать все имущество из сельской школы и сваливали его на школьном дворе, но огонь пробрался к школе через школьный сад, вплотную примыкавший к лесу, и куча парт во дворе школы запылала первой, а за ней уже и вся школа. Мужики плюнули и разбежались.

Пожарные машины даже не появлялись на той стороне села, которая уже горела. Приехал на «уазике» какой-то пожарный офицер в медной каске, спускающейся сзади далеко на шею, и, едва взглянув на горящую половину Полоцкого, развернулся и уехал…

– Лес тушить нужно! – нервно крикнул он подбежавшим к нему с вопросами мужикам. – Лес не потушим – все равно погорите!..

…Полоцкое выгорело на одной стороне озера, вокруг которого оно располагалось, очень быстро. На противоположной стороне дома стояли все еще целые, только занавешенные густым дымом. Искры с шипением падали в воду озера, разделяющего село надвое, и гасли.

Мы давно уже работали на той стороне села, которая еще не горела. Люди, находившиеся там, подвергались еще большей опасности, чем их соседи. Огонь очень скоро обойдет озеро и набросится на село слева, перекрыв путь отступления к Сухой Елани. Можно будет уходить только в сторону лагеря и еще правее, но с той стороны, хоть и медленно, но тоже надвигался безуспешно сдерживаемый пожарниками огонь. Возможность оказаться в огненном кольце с каждой минутой становилась более чем вероятной…

Со стороны лагеря тоже не было заметно никакого движения, хотя единственная дорога оттуда шла мимо Полоцкого, и мы не могли бы не заметить, если бы Кузин начал эвакуацию заключенных.

Я заметила только, что по дороге, ведущей в лагерь, со стороны Сухой Елани прошла милицейская машина. На окраине Полоцкого она остановилась, и из нее вылез человек, показавшийся мне знакомым. Одет он был не в милицейскую форму, а в какой-то спецкостюм, по которому определить его принадлежность к какой-либо из силовых структур было невозможно. Человек огляделся по сторонам, затем вновь сел в машину, и та пошла в сторону лагеря. Я надолго задумалась, вспоминая, где же я видела эту сухую фигуру и напряженный, тяжелый взгляд…

Игорь, Кавээн и я переходили все вместе от дома к дому, не пропуская ни одного, и элементарным обманом выманивали людей на улицу и сажали в машины – вместительные фургоны-вахтовки, куда помещалось человек по сорок. Обманывать будущих погорельцев придумал, собственно, Игорек. Он где-то раздобыл целый рулон самоклеющейся пленки, на которой были нанесены эмблемы МЧС.

Мы втроем врывались в очередной дом, налетали на хозяйку или хозяина и принимались суетливо кричать:

– Что будете вывозить в первую очередь? Показывайте быстро! Машина с грузчиками будет, как только мы вывезем людей.

Хозяйки показывали на свои сундуки, холодильники и телевизоры, мужчины вели Игорька в сарай и вместе с ним вытаскивали во двор всевозможные моторы и агрегаты, назначения большей части которых я просто не понимала. Игорек наклеивал на все указанные хозяевами вещи яркие эмчээсовские наклейки. Он делал это не скупясь, помечал даже стулья и какие-то доски, которые один из хозяев выволок из сарая наружу.

Слегка успокоенные тем, что кто-то берет на себя решение их проблем, хозяева становились более податливыми и начинали думать не только о своем имуществе, но и о своей жизни. Довольно просто их удавалось погрузить в вахтовку.

Конечно, никакая машина за отмеченным Игорьком имуществом не придет. Оно сгорит вместе с домами, точно так же, как сгорело бы в любом случае… Так же, кстати, как это произошло на противоположной стороне, где выгорело уже три четверти домов.

Оттуда поступали тревожные слухи, которые только усиливали нашу уверенность в том, что мы поступаем правильно, обманывая этих людей…

Часть спасателей проверяла уже сгоревшие дома, выясняя, не остался ли кто на пепелищах, и обнаруживала иногда очень нерадостные находки…

Нашли полупарализованную старуху, которая, когда загорелся дом, сумела как-то подняться и доползти до печки, не топленной уже несколько дней. Она даже сумела забраться в печь, справедливо рассудив, что от огня ей там спрятаться удастся. И она действительно не сгорела. Она задохнулась в дыму…

Двум женщинам, застигнутым огнем в доме, пришло в голову надеть на себя какие-то тулупы и, защитившись с их помощью от жара, выбежать на улицу. Им, возможно, и удалось бы спастись, если бы не обрушилась балка дома, когда они были уже в сенях. Руку одной из них прибило выскочившей из бревна железной скобой к какому-то косяку, вторая пыталась вытащить эту железку, но безуспешно… Обе сгорели. Кажется, они были сестрами.

Молодой парень взорвался на собственном дворе, когда пытался вывести мотоцикл из горящего сарая. Взорвалась закопанная под сараем огромная цистерна, куда сливался всю жизнь, из поколения в поколение, из года в год ворованный бензин, и к существованию которой парень так привык, что уже не воспринимал ее как источник повышенной опасности во время пожара…

Эти цистерны, кстати, взрывались с ужасающей регулярностью, примерно в каждом втором дворе… Впечатление было такое, словно работаешь под обстрелом… Только непонятно было, где враг. Враг притаился в домах самих жителей Полоцкого и ждал только подходящей секунды, чтобы поднять их дома на воздух.

Находили в сгоревших сараях привязанную скотину, запертых в клетях овец и свиней.

Один из домов мощный взрыв разнес буквально в щепки. Мне приходилось видеть различные взрывы, этот был больше всего похож на взрыв артиллерийского снаряда. Когда через некоторое время нам рассказывали новости с противоположной стороны, мою догадку подтвердили. Оказалось, один из предприимчивых полоцких мужиков нашел когда-то в лесу неразорвавшийся снаряд, лежавший там еще со времен войны, и притащил его домой, намереваясь вскрыть и достать взрывчатку, которой он собирался глушить рыбу в лесной речке Идолге, протекавшей неподалеку от Полоцкого. Но все откладывал эту увлекательную для него процедуру на потом… Рассказывали, что мужик сказал только одну фразу: «Откуда ж я знал, что пожар будет!»…

Мы уже отправили две машины полоцких жителей в Сухую Елань и набивали третью, когда Григорий Абрамович сообщил нам, что оставляет нас работать самостоятельно, так как ему нужно срочно возвращаться в лагерь. Ему только что сообщили, что Кузина видели вместе с только что приехавшим офицером ФСБ.

Я сейчас же вспомнила того человека в форме, что вылезал из милицейского «уазика»…

– Краевский! – воскликнула я. – Точно – это был он! Полчаса назад он проехал на ментовской машине в сторону лагеря.

Григорий Абрамович нахмурился, тщательно протер платочком лысину, но ничего не сказал и поспешил в сторону лагеря.

Глава пятая

Пока все жители Полоцкого были вывезены из села, прошло часа три. Половина села сгорела, и огонь сейчас пустился далеко в обход по лесу, чтобы спалить дома на другой стороне озера. В Полоцком осталось отделение пожарных и патруль спасателей – на случай, если в домах неожиданно обнаружится еще кто-то из жителей или возникнет другая ситуация, требующая вмешательства специалистов…

Григорий Абрамович не возвращался. За эти три часа он не передал нам ни с кем никакой весточки… Смутная тревога, шевельнувшаяся во мне, когда я узнала Краевского, едва не угробившего нашу группу в Булгакове, усилилась и уже не давала спокойно сидеть на месте… В конце концов, именно меня Грэг оставил за командира, назначив своим дублером. Если бы обстановка не становилась с каждой минутой все тревожнее, я, может быть, и не вспомнила бы о своем новом положении в группе. И если бы не знали о том, что меня назначили дублером, Кавээн с Игорьком, может быть, они сами предложили бы какой-то вариант действий. А сейчас они молчат. Ждут моих приказов…

Я вздохнула. Григорий Абрамович отсутствует уже гораздо дольше, чем позволяет ситуация, значит, пора осваиваться со своей новой должностью…

Я как-то вдруг почувствовала себя командиром этих двух опытных и немало переживших людей, что сидели и курили сейчас со мной рядом. И, честно признаться, растерялась… Мне нужно думать за них, определять их задачу, объяснять, как лучше ее выполнить… Думать, не связано ли выполнение этой задачи с ненужным риском, а я даже себе не могу толком сформулировать задачу…

Нет, из меня никогда, наверное, не получится командир группы. Разве я сумею быть такой рассудительной и осторожной, такой предусмотрительной и рациональной, как Григорий Абрамович? Нет, как только вернется Григорий Абрамович, я откажусь от своих новых обязанностей! Я же еще совсем не готова к должности командира…

Приняв такое решение, я немного повеселела и успокоилась. Ну а сейчас, хочу я того или нет, решение придется принимать мне, раз Григория Абрамовича нет рядом. Если это ненадолго, можно и командиром побыть какое-то время, пока Грэг не вернется… Нужно только придумать, с чего начать…

Вот Грэг, он всегда начинал с того…

«Стоп, дорогая моя, – сказала я самой себе, – ты на правильном пути. Так с чего обычно начинал Грэг? Хм, лысину носовым платочком протирал… Ну, это не обязательно для меня… А дальше что?»

Я посмотрела на своих подчиненных. Оба сидели какие-то напряженные и на меня старались не смотреть, хотя я заметила, что Игорьку это удается с большим трудом. Кавээн, тот человек суровый по отношению к себе, он себя может заставить сделать все что хочешь. А Игорек гораздо больше себя любит, и трудно ему совершать над собой насилие. Он охотнее совершает его над другими.

«Что это они напряглись? – подумала я. – Устали, что ли?»

И тут же поняла, что вовсе не усталость стала причиной их настороженности. Они просто давно уже поняли, что мне необходимо приступать к исполнению моих дублерских обязанностей. И теперь ждут, что я буду делать. От того, как я сейчас себя поведу, зависит очень многое. Прежде всего – отношения с группой: будет ли она мне верить? Будет ли поддерживать меня в сложных ситуациях? Смогу ли я всегда надеяться на этих мужчин, а они – на меня… Без этого – мы просто не группа спасателей, а шайка самовлюбленных индивидуалистов.

– Ну, хватит сидячую демонстрацию устраивать! – бодрым голосом воскликнула я. – Пора за работу приниматься!

И мне самой от своих слов стало так противно, словно у меня заболели все зубы сразу, – настолько фальшиво-бодренько и самоуверенно они прозвучали.

Игорек вздохнул. Кавээн сплюнул. Они тоже все почувствовали и все поняли.

– Дядя Саша, Игорь! – Я толкнула их в плечи с совершенно искренним, невесть откуда взявшимся возмущением. – Вы мне тут не сидите молча, как мальчишки, нам вместе нужно думать, что дальше делать.

Кавээн хмыкнул.

– Ты начальник, я —…

– Нет, дядя Саша, – перебила я его. – На таких условиях я не согласна… Ты – не дурак, а я не начальник. Я командир. По крайней мере, сейчас, пока нет Григория Абрамовича. И видеть в тебе беспрекословного исполнительного идиота, готового по приказу совершить любую мерзость, я не хочу. Ты спасатель, а не…

Я запнулась, не находя нужного слова.

– А не «шестерка», – закончил мою фразу Кавээн так, как понял, и, надо сказать, понял совершенно правильно. – Ты командир, а не начальник.

– Я не сомневалась, дядя Саша, что ты меня поймешь. Нам бы еще всем вместе понять, что нам делать теперь, когда в Полоцком мы свою работу выполнили, а к заданию еще фактически не приступали. Да и без командира к тому же сейчас сидим…

– А что тут думать! – подал голос Игорек. – В лагерь срочно нужно идти! Как Абрамыч объяснил, – у них все на лагере завязано. Краевский туда еще раньше Абрамыча проехал. Там вся каша варится. А мы здесь сидим, как… как швейцар в публичном доме – только других глазами провожаем…

– А ты на нее зря не вали! – вступился за меня Кавээн. – Она права: сначала подумать надо. Ну, припорем мы к этому лагерю, дальше что? Колючку нюхать будем? План-то какой?

– План по пути придумаем, – настаивал Игорек. – Или там, на месте, когда осмотримся… А сейчас идти нужно скорее.

– Скоро только кошки… – буркнул Кавээн, но, быстро взглянув на меня, точно так же, как порой оглядывался на Григория Абрамовича, хмыкнул и закончил свою народную мудрость наиболее благообразным вариантом: —…Только кошки родятся. У лагеря нам думать совсем некогда будет. Там мы торчать будем, как три тополя в ельнике… Давай, командир, думай!

Как я ни вслушивалась в его интонацию, никакой издевки не услышала. Ну что ж, дядя Саша, искреннее спасибо за поддержку.

– Я ваши мнения выслушала, – сказала я и поймала себя на том, что поступаю точь-в-точь как Григорий Абрамович, – сначала даю высказаться всем членам группы, а затем высказываю свое мнение и принимаю решение, учитывая мнение каждого. – Мое мнение совпадает с вашими. Я считаю, что идти к лагерю нужно немедленно, но идти, уже приняв решение, у кого какая будет задача. Ситуация осложняется тем, что у нас нет никакой информации о том, что там сейчас делается. С того времени, как мы оттуда ушли, прошло часа четыре… Есть ли там сейчас кто-нибудь из тех людей, за которыми нам поручили следить, мы не знаем… Наше основное задание, как вы помните, – установить агента ФСБ среди спасателей. Предлагаю такое распределение ролей. По прибытии на место вы вдвоем берете на себя по две группы спасателей: Игорек – своих волгоградцев и моих ростовцев, ты, дядя Саша, – новосибирцев и москвичей. Примкнув к ним, выясняете осторожно, когда они вернулись к лагерю и, главное, что после этого предпринимали их командиры. Если вами будет установлено неадекватное поведение одного из командиров, например, повышенное желание к контактам с начальником лагеря Кузиным или полковником ФСБ Краевским, которого вы, надеюсь, хорошо помните в лицо, сосредоточивайте все свое внимание на этом командире. На всякой случай напоминаю вам, что Краевский похож на сушеную воблу…

– На кандидата в покойники он похож! – проворчал Кавээн.

– И, пожалуйста, никаких покойников, дядя Саша! – строго сказала я и тут же слегка улыбнулась, сообразив, что мы очень похожи на троицу героев старой комедии Леонида Гайдая.

– Ничего смешного я не сказал! – обиделся Кавээн. – А если он мне попадется под руку, я свою руку не буду упрашивать его пожалеть…

Я не стала, конечно, объяснять, что меня насмешило. Напомни я им этот фильм, как сразу начнется примеривание на себя этих комедийных масок и, конечно же, обиды. Ведь никому не захочется выглядеть в глазах других ни Балбесом, ни Трусом, да и в роли Бывалого привлекательного, по-моему, мало…

– А ты? – задал мне несколько неожиданный вопрос Игорь и требовательно посмотрел на меня: – А ты что собираешься делать?..

Скажи я ему, что прежде всего я собираюсь найти Григория Абрамовича и освободиться от роли командира, Игорек бы, пожалуй, иронично хмыкнул. Позволить это я ему не могла. Поэтому я ответила фразой, которая как-то сама собой сложилась у меня в голове:

– А я пойду в гости к заключенным, в лагерь… Кузина навещу…

Едва я это произнесла, как поняла, что это, наверное, самое правильное решение, Григорий Абрамович сделал бы то же самое. Неизвестно еще, правда, как это осуществить. Но над этим есть время подумать, пока будем топать по лесной дороге.

– Думаю, что для этого самый благоприятный момент, – продолжила я. – Огонь подошел, наверное, уже вплотную к лагерю, Кузин, конечно, нервничает. А когда человек нервничает, он совершает ошибки. Я вступлю с Кузиным в контакт и попытаюсь вытащить из него хоть какую-то информацию. Дальше действую по обстоятельствам. На всякий случай, если я задерживаюсь в лагере слишком долго, надеюсь на вашу помощь…

– О чем разговор! – решительно подтвердил свою полную готовность помочь мне всегда и везде дядя Саша Кавээн и поднялся. Игорек вскочил вслед за ним…

– Тогда идем! – заторопился он. – Мы и так уже столько времени потеряли.

* * *

…Мы бежали по абсолютно пустынной дороге от Полоцкого к лагерю, и внутри у меня все росла тревога. В полном отсутствии людей на этой дороге было что-то неправильное… На ней должно было быть полно спасателей, должны были в обе стороны идти машины, охранники должны были орать на заключенных и, возможно, стрелять в воздух… Но ничего этого не было. Дорога была совершенно пуста. Только запах гари от близкого уже лесного пожара, и скрип песка под нашими фирменными ботинками, да звук размеренного дыхания моих бойцов-спасателей.

Уже перед последним поворотом к лагерю я поняла, что ошиблась в своих предположениях по поводу ситуации вокруг лагеря. Никого из спасателей на поляне перед колючей проволокой не было. Ни одного из отрядов, с которыми вместе мы тут уже побывали. Перед лагерем вообще не было ни одного человека.

Охранники занимали свои места за колючкой. Все говорило о том, что эвакуация еще не началась. Где-то вдалеке, на территории, огороженной колючей проволокой, за бараками шла какая-то непонятная суета…

Я вдруг сообразила, что Григория Абрамовича и здесь нет, и я остаюсь пока в должности командира. И мне нужно распределить людей – не просто занять чем-нибудь, а направить их усилия на выполнение задания. С другой стороны, меня очень беспокоило отсутствие Григория Абрамовича. Даже узнать о том, появлялся ли он здесь, было не у кого… Но тогда где же он?..

Мы остановились на окраине леса, чтобы не привлекать внимания охранников, и смотрели на лагерь, тяжело дыша после пятнадцатиминутного марш-броска. Я должна была принять срочное решение.

– Ваши задания отменяются в связи с отсутствием объектов наблюдения! – заявила я и тут же поняла, что сморозила глупость, – столь очевидные вещи можно вслух и не произносить, каждый уже и сам сообразил… – Сейчас Игорь пойдет вокруг лагеря направо – до фронта огня, затем вернется обратно. Дядя Саша – то же самое – налево. Задача – искать Григория Абрамовича. Я по-прежнему пытаюсь попасть в лагерь и узнать, нет ли Грэга там. Если вы ничего не обнаружите, наблюдайте за мной через колючку, если мне понадобится какая-нибудь помощь, действуете самостоятельно по обстановке…

Игорь с Кавээном посмотрели друг на друга, поморгали и разошлись в разные стороны от дороги. Им, кажется, понравилось, что я оперативно оценила обстановку и внесла коррективы в их задания.

Теперь осталось придумать, как попасть за эту дурацкую колючую проволоку… По-моему, у меня есть одна-единственная зацепка – Кузин. Ее и нужно использовать… Правда, есть еще Краевский… Вот кого нужно всегда опасаться… У него со мной личные счеты…

Я вышла из леса на открытое пространство и бодро направилась к лагерным воротам.

За время пути я так и не придумала ничего дельного, что помогло бы мне пробраться на территорию лагеря. Если я не хотела получить пулю, а то и автоматную очередь, не стоило даже пытаться перебраться за колючку незаметно. Оставался единственный путь, которым я могла воспользоваться, – лагерные ворота. Но там – охрана, вооруженная автоматами…

Итак, препятствие первое – охранники в воротах лагеря.

«Но позволь-ка! – сказала я самой себе. – Это с какой стороны взглянуть… Ведь они же могут не только пропустить меня за ворота, но могут еще и сразу же проводить к начальнику лагеря. Правда, под конвоем. Но для меня это даже лучше… Если не дергаться и постараться не совершать резких движений, конвой не станет нервничать и хвататься за свои автоматы».

Охранники сочли меня неспособной оказать серьезное сопротивление и ошиблись… В конце концов, у каждого свое оружие. Конечно, перестрелку я с ними затевать не стала бы, даже если бы у меня и было оружие. Но уши есть у каждого охранника, а разговаривать мне запретить не может никто!

– Стой! Стрелять буду! – остановил меня охранник, когда я подошла к воротам, затянутым колючкой. – Охраняемая территория!

– К начальнику лагеря! – крикнула я в ответ. – Срочно! Приказ из центра!

Охранник снял трубку лагерного телефона, кому-то доложил, потом приказал мне отдать ему оружие и мою личную рацию и ждать. Я сказала, что оружия у меня нет, а с рацией пришлось пока расстаться.

Минут через пять пришел еще один охранник и, слегка подталкивая меня в спину стволом автомата, повел к лагерной конторе – двухэтажному бревенчатому зданию недалеко от ворот.

Кузин повел себя странно. Он, едва увидев меня, пошел мне навстречу, заулыбался и даже развел руки, словно собираясь обнять.

Я точно была уверена, что никогда не встречалась прежде с этим человеком. И, признаюсь, поначалу он меня смутил… Я просто не понимала его игры. Очень неприятное, кстати, состояние – когда твой противник делает ход, а ты не можешь догадаться о его дальнейших намерениях. Первые фразы начальника лагеря я выслушала в полной растерянности… Я ничего не могла понять.

– А вот она и сама в гости пожаловала, – заявил он радостно. – Не ожидал, не ожидал… Хотя меня и предупредили, что это возможно, да я, дурак, не поверил! Залетела пташка в клетку…

– Кто предупредил? – не поняла я, ведь, насколько я помню, ни Игорек, ни Кавээн ни с кем не разговаривали и предупредить никого не могли.

«Кто же мог его предупредить? – подумала я и тут же сообразила: – Краевский!»

Ну конечно! Только он мог оказаться в курсе намерений нашей группы, получив о них информацию по каналам ФСБ. Я вполне допускаю, что за нами могли установить наблюдение. Впрочем, не стоит недооценивать противника. Не нужно никакого наблюдения, чтобы просчитать наши возможные действия и выбрать из всех вариантов оптимальный… Краевский вполне на это способен. Он просто знал наверняка, что рано или поздно я окажусь здесь, и, можно сказать, поджидал меня.

Та-ак! Еще один мой промах! На этот раз – в недооценке противника и особенностей его тактики. Это же ФСБ! Как можно было об этом забыть? Мастера интриги и провокации, виртуозы дезинформации и подставки, они же очень заинтересованы в том, чтобы дискредитировать нашу группу, подчинить нас себе.

Кузин презрительно хмыкнул в ответ на мой вопрос, на который я уже сама себе ответила…

– Какая, хрен, разница – кто? – заявил он. – Пришла ты – это факт! Ну а раз пришла – добро пожаловать, пташка! Приятно познакомиться… Давно не видел я баб-с! Давно… Жаль, пожар этот чертов к забору подступает – времени сейчас на тебя нет… Да и тебе, пташка, некогда, как я понимаю…

– Это тебе, Кузин, некогда, как я понимаю, – перебила я его. – Один барак у тебя уже горит… Чего ты ждешь? Когда все вокруг загорится?

– Сказать по правде, тебя сейчас ждал, – ответил начальник лагеря. – Ну, с этим у нас порядок… А теперь – ты угадала! – теперь я ждать буду, когда все бараки загорятся…

– Сгоришь сам! – воскликнула я. – Лагерь нужно срочно эвакуировать! Уводи людей отсюда!

– Каких людей? – сделал Кузин удивленное лицо. – Разве ты не знаешь, что в моем лагере, – слова «в моем лагере» он произнес так, словно говорил о своем собственном, частном заведении, – …в моем лагере совершен дерзкий массовый побег…

– Уже? – растерялась я.

«Неужели я опоздала? – тут же мелькнула у меня в голове паническая мысль. – Тогда все пропало! Они всех перестреляют…»

– Нет! Правильно меня предупреждали, что с этой дамочкой нужно быть поосторожнее! – воскликнул Кузин. – Какая разница – совершен, не совершен? Один хрен, мы всех догнали. И постреляли, как куропаток, – при попытке оказать сопротивление охране…

«Вот сволочи! – подумала я. – Они не оставят этим людям ни одного шанса. Никакого побега не будет… Будет просто расстрел заключенных. Они перестреляют всех из автоматов, а потом сожгут лагерь и объявят, что было совершено нападение на охрану и пришлось применять оружие… Впрочем, возможно, все это будет и не так… Ведь идея наверняка принадлежит ФСБ… Возможно, Краевский изобразит позже все дело таким образом, что это он разыскал беглецов и его люди перестреляли их всех при задержании, поскольку те сдаваться не пожелали и оказали сопротивление…»

Как это будет потом изображено в милицейских и прочих отчетах, не имеет никакого значения. Главное то, что обитатели этих бараков обречены – Краевский с Кузиным готовят им расстрел…

Могу ли я этому помешать? Не знаю! Должна помешать! В этом я была уверена. Но как это сделать?

И Григорий Абрамович куда-то запропастился… Хоть бы подсказал, что делать…

К Кузину подбежал один из охранников, судя по всему, старший над остальными, хотя был он в форме рядового и никаких знаков различия у него не было вообще. Зато было властное, угрюмое лицо и манеры, с которыми он мог бы сделать карьеру в любой волчьей стае.

– Ну? – спросил Кузин, едва его увидя.

Начальник охраны выразительно посмотрел на меня.

– Херня! – воскликнул Кузин. – Это битая карта… У тебя все готово?

– Снимаю людей с вышек, – ответил тот, – чтобы расставить их на новых местах, нужно еще полчаса…

– Смотри! Если хоть один уйдет, вместе с ними ляжешь, – пригрозил ему Кузин…

Информация сыпалась на меня просто потоком. Мне, как я поняла, организовали какую-то ловушку, только я еще не успела узнать – какую именно? И если Кузин так пренебрежительно по отношению ко мне настроен, значит, я уже сунула голову в эту ловушку.

– Кузин, – сказала я, – если ты сделаешь это, ты конченый человек. Тебя расстреляют. Рано или поздно… Но, похоже, ждать этого недолго.

– Заткнись! – крикнул мне Кузин. – Накаркаешь… Ни одна сволочь не узнает, что здесь произошло… Свидетелей не останется.

– А охрана? – удивилась я, но тут же замолчала.

Еще одна догадка поразила меня… Охрану они с Краевским тоже уничтожат. И представят дело таким образом, будто бы это заключенные сумели поубивать охранников и завладеть их оружием.

– Не твое сучье дело! Поняла? Тебе сейчас к своим нужно срочно возвращаться – тебя там новости ждут…

«Какие еще новости? – подумала я растерянно. – Еще новости? Неужели эти ублюдки что-то сделали с Игорем и Кавээном?»

Толкая меня в спину автоматом, один из охранников отвел меня к воротам и вытолкнул с территории лагеря.

«Нужно срочно сообщить о готовящемся массовом убийстве! – торопливо подумала я. – Где же Кавээн с Игорем? У них есть рации…»

На дороге, ведущей к лагерю, стояла одна машина, но из-за дыма, уже густо затянувшего поляну, невозможно было разобрать – какая… Не рассуждая, я бросилась к машине… Должна же там, в конце концов, быть рация! Нужно срочно вызывать помощь!

Подбежав поближе, я с радостью обнаружила, что «уазик», стоявший у кромки леса, милицейский.

«Хоть в этом мне повезло! – подумала я. – У них-то наверняка должна быть рация! Сейчас они вызовут подкрепление…»

И, только рванув на себя дверцу «уазика» и уже открыв рот для крика, я вдруг резко его захлопнула и поняла, насколько недооценила противника.

За рулем милицейского «уазика» сидел полковник ФСБ Краевский…

– Не вздумайте бежать, Николаева! – приказал он. – В лесу мои люди. Давайте-ка без фокусов!

Я увидела направленный на меня ствол пистолета…

– Достаньте свой пистолет, возьмите его за ствол и передайте мне… А ручки потом вверх поднимите. И не делайте резких движений…

«Какой пистолет? – подумала я. – У меня же нет оружия… Ах да! Мы же теперь с оружием ходим».

Я, честно признаться, совершенно забыла о «макарове», болтавшемся у меня в кобуре. Но, выходит, он и такие подробности знает!

И тут я ощутила, как что-то твердое уперлось мне в спину. Слегка оглянувшись, я увидела молодого парня-милиционера, который ткнул мне ствол автомата под лопатку и, судя по всему, держал палец на спусковом крючке… А если он сейчас сделает неосторожное движение и случайно нажмет на курок? Меня прошиб холодный пот…

– У меня нет оружия! – сказала я. – Прекратите этот фарс, Краевский!

– Для тебя это уже не фарс, малышка, – для тебя это трагедия, – сказал, ухмыльнувшись, Краевский. – И сейчас начнется последний ее акт…

Я почувствовала, как у меня шарят по карманам. Кроме моего пистолета, который я ни разу не вытащила из кобуры, найти у меня ничего не могли, я точно знала, что оружия у меня больше нет… Но, к моему удивлению, в сумке противогаза у меня нашли еще один пистолет!

Милиционер, который меня обыскивал, понюхал ствол и сказал:

– Из него недавно стреляли…

«Кузин! – поняла я. – Это люди Кузина мне подсунули в лагере! Зачем это было нужно?»

Из леса на поляну выехал еще один «уазик», и из него выпрыгнул тот майор милиции.

– Я же говорил, что это ее рук дело! – заявил ему Краевский. – У нее у одной есть мотив для убийства… А эти двое – сущие младенцы по сравнению с ней… Я за ней еще в Булгакове охотился…

– Какого убийства? О чем вы говорите? – воскликнула я. – Я никого не убивала!

– Никого? – сказал майор. – А это что?

И распахнул дверцу своей машины.

Я сделала шаг, вглядываясь в темное пространство внутри «уазика», и узнала в человеке, лежащем на заднем сиденье… Григория Абрамовича!

Наверное, я рванулась вперед, к нему, потому что меня тотчас схватили за руки и надели наручники.

– Капитан Николаева, вы арестованы! – официально сообщил милицейский майор. – Вы обвиняетесь в покушении на убийство подполковника МЧС Воротникова…

Эта фраза скользнула мимо моего сознания, в котором зафиксировалась единственная мысль: «Он сказал – «в покушении на убийство». Значит, Григорий Абрамович жив!»

Глава шестая

Меня допрашивал майор прямо у машины, положив на капот бланки протокола и что-то записывая в них, хотя я не ответила ни на один из его вопросов. Григорий Абрамович, тело которого я увидела лежавшим в машине, не выходил у меня из головы…

Я вспомнила, как он сказал однажды: «С полковником Краевским у нас давние счеты…» Судя по всему, Краевский сумел свести счеты с Грэгом. А заодно и со мной…

– Где мои люди? – спросила я милиционера.

Тот хмуро посмотрел на меня и сказал:

– Возьмем мы твоих людей, не сомневайся… Далеко не уйдут. Всю вашу банду накроем!

«Значит, Игоря с Кавээном они не схватили, – подумала я. – Отлично! У меня есть надежда, что им удастся вызвать наших и прислать сюда подкрепление…»

Я предполагала, что меня отправят сейчас куда-нибудь в Сухую Елань или еще дальше от пожара и посадят за решетку. Не столько перспектива провести неопределенное время в тюремной камере удручала меня, сколько сознание того, что я, так и не успев ничего предпринять для выполнения задания, оказалась выведенной из этой опасной игры… Так все глупо получилось!

Наше задание с треском провалилось. Григорий Абрамович, судя по всему, тяжело ранен, я арестована, группа разобщена и как самостоятельная оперативная единица перестала существовать…

Но оказалось, что предположения мои ошибочны… Заполнив протокол, милицейский майор передал его Краевскому и приказал мне:

– Лезь в его машину…

– Немедленно сообщите моему руководству, что задержали меня! – потребовала я у милиционера…

– Ты на меня не ори, – лениво сказал он. – Этим делом заниматься будет ФСБ, к ним и предъявляй все претензии…

– Я требую, чтобы вы сообщили о моем аресте генералу Чугункову!

– Ты теперь баланду по утрам требовать будешь, – буркнул в ответ майор, сплюнул в сторону и полез в свою машину.

Краевский приказал мне сесть на переднее сиденье, завел машину и подъехал к воротам лагеря.

Охранники открыли ворота, и меня привезли опять туда, откуда всего насколько минут назад выставили… Краевский сдал меня Кузину и срочно уехал. Я успела услышать всего одну фразу – что-то по поводу того, что теперь, мол, все готово и можно начинать…

– Слышала, пташка? – издевательски спросил меня Кузин. – Можно начинать! Вот ты и допрыгалась… Придется тебя вместе с моими мальчиками – того… Шлепнуть немножко… Можешь считать, что тебя уже судили и приговорили к расстрелу. А ты как думала? Нельзя безнаказанно убивать своих командиров!

– Я не убивала! – крикнула я.

– Чего орешь-то? – сказал Кузин. – Я знаю, что не убивала. Потому что я сам его и подкараулил на дороге в лесу… Что смотришь? Я в него стрелял! Из того пистолета, который у тебя нашли… Он, можно сказать, покойник… Краевскому останется его только добить, когда он станет не нужен…

– На пистолете нет моих отпечатков пальцев, – воскликнула я. – Я же в руках его не держала!

– Моих отпечатков там тоже нет, – возразил Кузин. – Хотя я его в руках держал. Да там вообще ничьих отпечатков нет. Это же ничего не доказывает. Нашли-то его у тебя, не так ли?

– Зачем вам все это нужно? – спросила я.

– Зачем? – переспросил он. – Ты, наверное, думаешь, что нам ничего не известно о том задании, которое получила ваша группа? Очень даже хорошо известно…

– Откуда вам это известно? – спросила я.

Они, конечно, меня теперь не выпустят уже из рук и расстреляют вместе со всеми заключенными, но мне нужно было знать, где произошла утечка информации? Ведь о том, что наша группа работает на Чугункова, знало ограниченное число людей. Кроме нас троих и Григория Абрамовича – только высшее руководство МЧС.

– Известно… – туманно сказал Кузин. – Предупредили нас…

– Кто?

– Хрен в пальто! – ухмыльнулся Кузин. – Вернее, в генеральских погонах… Тебе-то это зачем? Ты сама уже покойница. Подожди еще немного, я сам тебя застрелю. Не бойся, я стреляю очень хорошо. Еще не было такого случая, чтобы я хотел попасть кому-то пулей в глаз и промахивался. Всегда попадал.

Он крикнул охранникам:

– Отведите ее в пока в карцер!

И, повернувшись опять ко мне, добавил:

– Не забыть бы про тебя, пташка… А то ведь сгоришь в этом нашем карцере, поджаришься…

Охранники поволокли меня к бараку, который стоял в центре лагеря, и швырнули в узкое и темное помещение без окон и без чего бы то ни было, похожего на лавку или скамейку… Комнатенка была очень узкая. Не комната, а какая-то щель между стенами. Я не могла лечь на пол, потому что комната была еще и короткая. Просто шкаф какой-то. Хорошо еще, что я не страдаю клаустрофобией…

Я представила, что проведу в этой камере несколько суток, и меня охватил тихий ужас… Но в ту же секунду я поняла, что сойти с ума не удастся, поскольку мое пребывание в карцере закончится очень скоро. Если Кузин не выполнит свою угрозу и не расстреляет меня, то у меня есть веселая перспектива сгореть вместе с бараком. Выстроен он был из бревен, стену сломать мне не удастся. Да и задохнусь я от дыма неминуемо…

Что же делать?

Думать! Только думать. Ничего другого мне не остается. Или я придумаю, как мне отсюда вырваться, или сгорю вместе с этим мрачным строением…

Но в голову настойчиво лезла одна мысль: когда Кузин отвечал на мой вопрос о том, кто их предупредил, он выразился неопределенно, но тем не менее ясный намек, конкретная привязка в его фразе была – он сказал: «…в генеральских погонах…»

Эта фраза не давала мне покоя. Я вспоминала, кого перечислил нам Григорий Абрамович, когда рассказывал о своей последней поездке в Москву, когда решался вопрос о переходе нашей группы в контрразведку и о нашем конкретном задании.

Среди тех, кого Грэг перечислил, всего два человека имели генеральское звание – это начальник контрразведки МЧС Константин Иванович Чугунков и сам министр. Оба – первые спасатели, друзья Григория Абрамовича… Я не могла поверить, что один из них мог оказаться связанным с ФСБ. Да и смысла в этом не было абсолютно никакого! Бессмыслица какая-то! Все равно, что воевать в буквальном смысле против самого себя!

Может быть, Кузин специально путает след, чтобы сбить нас с толку. А зачем, с другой стороны, ему сбивать нас с толку, если он собирается меня убить? Наверное, рассчитывает, что я попробую установить каким-то образом связь со своими и передать столь важную информацию, чего бы мне это ни стоило… Может быть и так, хотя что-то очень уж сомнительно.

Я все больше убеждалась, что Кузин выполнял план, придуманный не им самим, а кем-то более изощренным. Кузин слишком груб и прямолинеен, чтобы играть столь тонко. За действиями начальника лагеря все больше прорисовывалась фигура полковника Краевского. При всей своей ненависти к МЧС, к нашей группе, которая перебежала ему дорогу в Булгакове, и ко мне лично Краевский отдавал должное нашим способностям и уважал нас как противников. Поэтому не мог он действовать так откровенно, с позиции силы. Кузин, скорее всего, выполнял его инструкции, а задача заключается в том, чтобы окончательно сбить нас с толку.

Какой смысл, действительно, в том, чтобы рассказывать мне слишком много и потом расстрелять, как обещал Кузин. Зачем вешать на меня попытку убить Григория Абрамовича, а потом опять-таки убивать? Смысл в этом может быть только один. Все, что произошло в последний час, направлено на то, чтобы окончательно дискредитировать нашу группу в глазах нашего начальства, а систему МЧС в целом – в глазах высшего руководства…

Все непонятные события, происходившие с нами сегодня, выстраивались в стройную, последовательную и очевидную систему.

Просто удивительно, какая выгодная для ФСБ картина складывается! МЧС вместо того, чтобы заниматься своими непосредственными делами, начинает активно вмешиваться в работу органов безопасности и поддержания правопорядка. Причем вмешивается грубо, прямолинейно, словом, непрофессионально…

Для средств массовой информации это просто поэма какая-то! Я представляла уже, как это все будет выглядеть на страницах газет. Сенсация!

В организованной внутри МЧС полутайной структуре – контрразведке – процветают междуусобицы и ожесточенная борьба за власть… Исполнители, читай: капитан МЧС Николаева, готовы устранять своих непосредственных командиров, чтобы занять их место… Командиры групп подкапываются под высшее руководство, читай: подполковник Воротников – под генерала Чугункова…

Все это выглядит очень глупо, но мы сами, по замыслу Краевского, должны настаивать на этой глупости… Причем меня Краевский выбрал на главную роль в своем спектакле: я должна сообщить, что генерал Чугунков работает на ФСБ. Я пыталась убить Григория Абрамовича, ну и все такое прочее.

А ведь так бы оно и могло случиться, сыграй Кузин свою роль более тонко, придай своим действиям больше смысла. Его слова оказались не подкреплены здравым смыслом, это и подсказало мне, что многое в них не соответствует действительности.

Пусть так. Но все это означает в данный момент только одно – поддаваться панике с моей стороны было бы еще глупее.

Раз мне отведена столь активная роль, то Краевский просто не допустит, чтобы я погибла в этом лагере… Я нужна ему как обвиняемая. Это раз. Если Кузин меня расстреляет, как обещал, или я сгорю в этом карцере, комбинация Краевского потеряет изюминку – у него есть неопровержимая улика против меня – орудие неудавшегося убийства, пистолет, найденный у меня (не им, а майором милиции). Отсутствие отпечатков пальцев на нем свидетельствует только о том, что я успела их стереть.

Алиби у меня, можно считать, нет. Кузин может и не подтвердить, что я была у него, когда попала в лагерь первый раз, отправив Игоря и Кавээна на поиски Григория Абрамовича. Даже наверняка не подтвердит! Значит, алиби у меня нет.

Григория Абрамовича, по замыслу Краевского, и не должны были убивать, его нужно было только вывести из строя, тяжело ранить и еще сделать жертвой преступления, которым Краевский хотел связать мне руки…

А сам Григорий Абрамович еще нужен ему в качестве этакого «злодея», затевающего интригу против своего руководства. При этом нужен тоже именно живой. Краевский очень хорошо понимает, что, если не будет виноватого, интерес ко всей этой истории быстро сойдет на нет. Я, по его замыслу, должна от всего отказываться, защищаться, а меня будут нагружать…

Это же целое шоу, которое станет центром скандала. А уж в этом скандале и будут надолго похоронены планы МЧС добиться равноправия с ФСБ и защитить себя от вмешательства в свои дела.

Перспектива безрадостная, поскольку план Краевского пока осуществляется без малейших препятствий и уже выполнен практически на– половину… Но есть и выводы, которые несколько успокаивают. Во-первых, мне не нужно думать о своей безопасности: Краевский не допустит, чтобы я погибла. Кузину меня он передал на «хранение». Перед началом ликвидации лагеря меня должны отсюда извлечь и передать Краевскому, у которого наверняка уже есть санкции на мой арест… Ему нужно было передать своим Григория Абрамовича, а уж потом вернуться за мной.

Григория Абрамовича Краевский не мог оставить без присмотра. Вдруг тот придет в себя и попытается предпринять что-либо, не входящее в планы Краевского. Например, установить контакт с Чугунковым… Григория Абрамовича, скорее всего, сейчас активно накачивают наркотиками, чтобы надолго обезопасить себя от его вмешательства в течение поставленного ФСБ спектакля…

Мной должен заняться сам Краевский. По крайней мере – до тех пор, пока МЧС не потребует передать меня Чугункову. А как наши могут это потребовать, когда они еще и не знают, где я?

Ни Кузин, ни сам Краевский, ни даже начальник лагерной охраны за мной не придут. Пришлют, скорее всего, кого-нибудь из рядовых охранников. Пришлют наверняка одного охранника, поскольку у охраны сейчас дел очень много и каждый человек на счету…

«Ты не должна нервничать, – сказала я самой себе. – Сиди и жди! За тобой скоро придут, чтобы вывести из лагеря и отдать в руки Краевскому…»

В том, что так оно и будет, я не сомневалась, однако сидеть спокойно и ждать, когда к лагерю подбирается огонь лесного пожара и деревянные бараки вот-вот должны загореться, было чрезвычайно трудно… Чувствовала я себя словно спортсмен перед стартом.

Не могу объяснить, на что я надеялась. Вряд ли мне удастся ускользнуть от Краевского. Вряд ли он допустит, чтобы мне удалось связаться с МЧС. Полковник Краевский, без всякого сомнения, был профессионалом, а профессионалы таких ошибок не совершают. Он выпустит меня из своих рук не раньше, чем добьется всех своих целей. Если вообще когда-нибудь выпустит…

Единственное, что подводит иногда профессионалов, – инерция мышления. В тех случаях, когда дело касается людей, с которыми они работают. Профессионалу трудно порой представить, что рядовые исполнители – живые люди. Каждую операцию он примеривает на себя и исходит из того, как бы он сам выполнил то или иное задание. И уже после этого начинает требовать такого исполнения от других – четкого и безукоризненного.

Я поняла, что у меня есть единственная возможность освободиться от опеки Краевского – использовать то недолгое время прохода под конвоем от карцера к машине, которую пришлет за мной Краевский. Впрочем, скорее всего, он сам приедет в лагерь. Ведь, кроме меня, у него здесь есть еще одна забота. Уничтожение заключенных – дело ответственное, нужно провести его чисто, безукоризненно, не оставив ни одного свидетеля… Вряд ли Краевский доверит эту операцию целиком Кузину…

Я сидела в полной темноте и напряженно прислушивалась ко всем звукам, доносящимся снаружи… Но карцер был сделан добротно. Несмотря на то что дерево – хороший проводник звука, снаружи до меня не доносилось практически ничего. Тишина – еще один способ воздействия на психику. Темнота, тишина, одиночество – так человека можно свести с ума. Можно сломить его волю, можно добиться от него всего, чего ты хочешь.

Мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем в коридоре раздались торопливые шаги. Я была уверена, что это за мной. От нескончаемого ожидания я была на взводе. Хотя и отдавала себе отчет, что реально прошло всего, может быть, минут десять-пятнадцать. В тишине и темноте быстро теряешь всякое представление о времени. Оно как бы останавливается…

Звук шагов поравнялся с карцером и затих, сменившись звяканьем ключей.

Я припомнила, как меня вели в карцер, и поняла, что у меня есть минуты три, максимум три с половиной, в течение которых я могла бы решить проблему освобождения от опеки Краевского…

Дверь со скрипом распахнулась, и в мою темницу ворвался тусклый свет из коридора. Сильно запахло дымом. Видно, пожар был уже совсем близко…

– На выход! – скомандовал мне охранник.

Насколько я смогла рассмотреть его в тусклом свете тюремного коридора, это был очень худой, высокий мужчина лет сорока пяти, впрочем, с возрастом я могла и ошибиться. В правой руке он держал автомат, в левой – связку ключей, наручники и карманный фонарик… Лицо усталое и изможденное… Взгляд тусклый.

«Наркоман?» – мелькнуло у меня в голове.

Но движения его были четкими и точными, никакой замедленности и незавершенности жеста, свойственных наркоманам. Нет, этот человек не наркоман…

Я тянула время, чтобы понять, кто стоит передо мной, и не выходила из карцера, медлила.

– На выход! – повторил он нетерпеливо и осветил меня лучом карманного фонарика.

Я на мгновение ослепла от яркого света, блеснувшего мне прямо в глаза. И вдруг услышала характерное покашливание…

Этот человек болен! У него – туберкулез, готова спорить на что угодно. Этот легкий, но неотвязный кашель в сочетании с изможденным лицом, худощавостью ясно говорит о туберкулезе. Подхватить туберкулез от заключенных – проще простого…

А его тусклый взгляд свидетельствует, что болезнь его воспринимается им как проблема. Отнюдь не наплевательски относится он к своему здоровью. Хочет пожить подольше. Потому и расстроен. Смерти боится. Каждый человек боится смерти. Но у большинства этот страх носит абстрактный характер. И не могут себе даже представить, что настанет когда-нибудь момент, смерть приблизится вплотную. А вот те, с которыми она уже рядом, вынуждены жить, предполагая, что каждый день может оказаться последним…

Туберкулез, конечно, можно вылечить, сейчас его трудно отнести к смертельно опасным заболеваниям, но хорошо так рассуждать, когда ты здоров, а когда каждую минуту твои легкие сотрясает кашель и ты начинаешь харкать кровью, здравый смысл как-то не срабатывает, и все, что ты знаешь о туберкулезе, уступает перед видом этих кровавых плевков… Хочется жить – и все!

Я уже знала, что охранник, который пришел за мной, постоянно думает о своей смерти. Этого, пожалуй, достаточно, чтобы его зацепить, решила я и шагнула из темного карцера в коридор.

Я стояла лицом к стене, пока он закрывал карцер на ключ. Я не видела в этом никакой необходимости, но тем не менее он делал это, что говорило только о том, что он не думает о том, что скоро этот барак сгорит вместе с карцером – независимо от того, открыт он или заперт. Его голова постоянно занята мыслью о смерти…

– Сегодня ты умрешь, – сказала я ему ровным, уверенным голосом.

Охранник вздрогнул и уронил ключи и наручники на пол. Он поднял ключи, посмотрел на меня напряженно и зло и покачал медленно головой.

– Нет! – сказал он. – Еще не скоро… Еще не скоро…

Он сделал жест рукой и сказал мне, думая явно совсем о другом:

– Выходи!

– Сегодня! – повторила я твердо, не двигаясь с места. – Через полтора часа…

Охранник посмотрел на меня растерянно. Я обратила внимание, что он не настаивал на выполнении мной команды «Вперед!», он сам уже забыл про нее. Это говорило о том, что мне удалось завладеть его вниманием, что он напряженно будет прислушиваться к моим словам…

– Но почему? – спросил он испуганно. – Почему сегодня?

Я поняла, что пора давать ему информацию. На психологической подзарядке долго его не удержать. Нужно формировать в его сознании причинно-следственную связь между смертью и Кузиным, а оттуда он уже сам придет к мысли о возможности невыполнения полученного им приказа и о неподчинении Кузину вообще.

– Так решил Кузин! – ответила я ему и начала понемногу снижать пафос нашего разговора, которому уже пора было переходить в нормальное, деловое русло… – Начальник лагеря сначала отдаст вам приказ расстрелять всех заключенных, а потом уберет и вас как свидетелей… Это произойдет через полтора часа, когда огонь будет в лагере и загорятся бараки…

– Этого не может быть! – сказал охранник. – Это же сразу вышка!

– Свидетелей не останется! – настаивала я. – Вы все умрете через полтора часа.

Я подняла забытые охранником на полу наручники, которые явно предназначались для меня, и повесила себе на пояс. Охранник даже не обратил внимания на это мое движение. Он был занят полностью собой и перспективой своей близкой смерти…

Мы так и стояли у двери карцера в коридоре, и это служило доказательством, что мне удалось установить с ним контакт и изменить его первоначальные намерения – выполнить приказ начальника охраны.

– Вспомни! – настаивала я. – Пулеметы с восточной стороны периметра сняли еще часа два назад. Там уже лес горит… Куда их установили?

– Перед воротами… – пробормотал он.

– Когда лагерь начнет гореть, что останется делать заключенным? – Я старалась подвести его к правильному ответу. – У них будет только два пути: либо в горящий лес, либо через колючую проволоку. В каком месте ее легче всего перейти?

– В воротах… – ответил охранник. – А за воротами – пулеметы…

«Наконец-то до тебя дошло! – подумала я. – Теперь нужно сформировать новую задачу, а то он так и будет пребывать в растерянности».

Но он меня опередил.

– Бежать отсюда надо, вот что! – сказал он мне и посмотрел на меня с надеждой, словно я должна была указать ему путь, которым можно было уйти из лагеря без опасности для жизни.

«А ведь я и в самом деле должна спасти этих людей, – подумала я. – Им угрожает опасность. А я – спасатель. Кто же, как не я, должен их спасти?»

Что, если и в самом деле увести заключенных из лагеря, вывести их из западни, которую им готовит Кузин? Только вот как это сделать?

Решение напрашивалось единственное – идти через горящий лес. Решение, может быть, самоубийственное, но оставляющее надежду на удачу. Можно, конечно, было напасть на ворота лагеря, открыть их и попытаться прорваться к лесу под огнем пулеметов и автоматов охранников. Но жертв в этом случае будет гораздо больше, ведь Краевский с Кузиным рассчитывали именно на попытку заключенных прорваться из лагеря через охрану и подготовились к их встрече. Вернее, к хладнокровному убийству…

Уводить лагерь нужно только через лес. Горящий лес представлял сейчас меньшую опасность, чем вооруженные мерзавцы.

Глава седьмая

Вдвоем с охранником мы быстро выбрались из барака на улицу.

Лагерь уже горел. Ближние к горящей стороне леса бараки загорелись первыми, и огонь по крышам быстро перебрался на все близлежащие здания. Нетронутыми пока оставались лишь два строения, расположенные в непосредственной близости от ворот.

Охранники давно уже ретировались за колючую проволоку и окружали теперь лагерь с трех сторон. Судя по всему, у них был приказ не стрелять до тех пор, пока не будет попыток заключенных перебраться через колючку. Неохраняемой оставалась только та сторона, которая примыкала непосредственно к горящему лесу.

Заключенные бестолково метались между горящими бараками и производственными корпусами, создавая панику и неразбериху.

– Поджарят, суки! – орал мужичонка невысокого роста, напяливший на себя телогрейку и шапку-ушанку. – Тащи телогрейки со склада, пока не сгорел!

Идея показалась мне удачной. От огня лучше беречься в телогрейке, чем в летних рубашках или даже моем защитном комбинезоне.

– Бегом к складу! – крикнула я охраннику, который ни на шаг от меня не отставал, словно был моим телохранителем.

Склад оказался в одном из зданий, которые еще не горели. Там уже хозяйничали заключенные из тех, что заботятся не столько о своей жизни, сколько о своем желудке и кармане. Народу на складе набилось много. Здесь огня еще не было, но задерживаться не следовало. Скоро и это здание охватит огонь и преградит путь к отступлению.

Пользуясь автоматом как дубиной, угрожая и расталкивая заключенных, которые на охранника не обращали практически никакого внимания, мы пробились внутрь. Я искала среди заключенных человека, на которого можно было бы положиться, который мог бы убедить остальных идти через лес. Я прекрасно понимала, что мне, молодой девчонке в форме спасателя, никто из них не поверит.

На меня порой бросали взгляды, не обещающие мне ничего хорошего. Если бы не грозящий со всех сторон смертью огонь, мне не– долго удалось бы уцелеть в таком окружении. Среди них были не только воры, но и убийцы и насильники. Все они отбывали наказание за совершенные ими преступления. Но суд оставил их в живых, и никто не мог распоряжаться самовольно их жизнями, как это хотели сделать Краевский с Кузиным. Каждый из них имел право на спасение, как и любой человек, попавший в беду. А беда им грозила серьезная.

Я машинально отмечала взгляды, которые бросали на меня заключенные. В каждом из них я видела страх, ненависть или растерянность и, скользнув по такому лицу глазами, всматривалась в следующее.

Того, кого я искала, я встретила внутри склада. Мужчина очень высокого роста, физически очень сильный, что сразу было понятно при одном только взгляде на его руки и плечи, сидел на подоконнике у выбитого окна и смотрел на горящий лес. Когда мы протискивались через толпу, он посмотрел на меня и усмехнулся.

«Этот! – тут же решила я. – За этим они все пойдут!»

Я подошла прямо к нему и, остановившись у подоконника, тоже посмотрела на лес…

– Туда надо идти! – сказала я убежденно. – У ворот перестреляют всех…

Он молча меня разглядывал почти целую минуту, потом спросил:

– Ты кто?

– Я не хочу, чтобы вас всех перестреляли, – сказала я ему вместо ответа. – И сама жить хочу…

«Вот так и нужно с ними разговаривать, – приободрила я себя. – Неконкретно и многозначительно. Это в их стиле…»

– Я спрашиваю, зовут как? – перебил он мои мысли. – Меня – Гиря…

Он усмехнулся:

– Кулаки у меня как гири…

– Ольгой меня зовут… – ответила я, не совсем понимая, что происходит.

– А Дохляк что тут делает? – спросил он, указывая на стоящего рядом со мной охранника. – Поджариться захотел вместе с нами?

Странно, но его не беспокоило, что охранник держал в руках автомат. Остальных, кстати, это тоже мало занимало. Словно автомат у него был ненастоящий. Вероятно, эти люди научились определять степень опасности не по тому, есть ли у человека оружие, а по тому, хочет ли и может ли этот человек тебя убить. И они чутко уловили, что у охранника, которого Гиря назвал Дохляком, нет никакого желания в кого-либо стрелять.

– Он умереть боится, – сказала я.

– Здесь он зачем? – переспросил Гиря и мотнул головой в сторону ворот. – Почему он не там?

Я помолчала, размышляя, стоит ли говорить то, что мне известно о намерениях начальника лагеря. Но дело касается жизни этих людей, решила я, значит, они имеют право знать обо всем.

– У Кузина есть приказ, – сказала я, – уничтожить всех в лагере. Включая охрану, чтобы свидетелей не осталось… Он…

Я кивнула головой в сторону Дохляка.

– … в это поверил. Он жить хочет.

– И поэтому пошел с тобой? – спросил Гиря.

– Да, – ответила я.

Помолчали несколько секунд. Я понимала, что сейчас он решает трудный для себя вопрос: верить мне, женщине, или нет, неизвестно откуда и зачем появившейся в лагере, несерьезной на вид…

– Чей приказ? – спросил Гиря.

Я секунд пять подумала – говорить или не говорить?.. И решила, что эта информация не составляет государственной тайны.

– Федеральной службы безопасности…

Гиря усмехнулся недоверчиво:

– Зачем им это?

– Выслужиться хотят, – пояснила я. – Вас перестреляют, а в рапорте напишут, что вы массовый побег организовали. И всех вас при задержании пришлось пострелять, потому что вы оказали сопротивление… Кузин с пулеметами у ворот вас ждет.

– Вот сука, Жирный! – выругался Гиря. – Ему два раза уже напильник в брюхо втыкали… Живучий, падла! По лагерю последнее время только с двумя автоматчиками ходил, берегся, сука!..

Он сплюнул.

– Всех, значит, положить хочет… – не то спросил, не то подтвердил Гиря.

– А потом от свидетелей избавится, – подтвердила я. – Охранников своих постреляет… В рапорте напишет, что вы их убили…

– Туда им и дорога! – буркнул Гиря. – Суки еще те! Им зека шлепнуть, что комара…

Парень, видно, на что-то решился. Он встал с подоконника, и оказалось, что я ему где-то по плечо, не выше… Гиря рывком выдернул автомат из рук Дохляка и неожиданно сунул его мне в руки.

– Держи! – сказал он. – Обращаться с этим, надеюсь, умеешь?

Я даже оторопела слегка от такой наглости. Это он меня спрашивает, офицера МЧС, которая раз в неделю полдня проводит в тире, совершенствуясь в стрельбе из самых различных видов оружия, включая огнемет… Впрочем, откуда же ему это знать? На лбу у меня не написано, хорошо ли я умею стрелять…

Но спросила я его совершенно о другом:

– А почему ты не хочешь оставить его себе?

Гиря усмехнулся:

– Если на тебя пятнадцать человек нападут, ты языком от них отбиваться будешь?

– Хорошо, – согласилась я. – Возьму автомат – уговорил…

– А мне одолжи вот это, – сказал Гиря и ткнул пальцем в наручники, болтающиеся у меня на поясе. – У Дохляка, что ли, отобрала?

Я машинально кивнула и сунула ему браслеты, которые он тут же спрятал в карман и при этом мрачно усмехнулся…

Гиря еще раз выглянул в окно, посмотрел – далеко ли еще пламя… И понял, что медлить нельзя… Снопы искр летели по ветру от соседнего, уже горящего здания в нашу сторону…

– Ладно, Ольга, объясняй, что ты придумала…

Я вздохнула и подумала:

«Ну, наконец-то. Теперь быстро, очень быстро… Если всех собрать достаточно быстро, мы сумеем прорваться в лес».

– Уходить нужно через огонь! – сказала я. – Это единственный путь, где стрелять не будут, некому! Туда и пойдем… Я не знаю, что там, дальше… Но главное – там можно пройти живыми. Больше нигде нельзя… И еще – Кузина там нет.

– Сгорим! – засомневался Гиря… – Не пройдем!

– Надевайте телогрейки, берите в руки что-нибудь вроде щитов – закрываться от искр и горящих веток… Под этим прикрытием и прорвемся.

– Дай бог, – отозвался Гиря…

С этими словами он пошел к выходу, легко раздвигая людей своей фигурой. Я поспешила за ним, держа автомат таким образом, чтобы он сразу бросался в глаза всем, кто попытается на меня напасть… Больной туберкулезом охранник не отставал от меня ни на шаг.

Мы выбрались на улицу.

– Передай там, – сказал Гиря пожилому заключенному, что стоял рядом с ним, – всем на прогулку… Да побыстрее, мать вашу!

Тот исчез за спинами остальных. Я только теперь обратила внимание, что почти все заключенные были пожилого возраста, молодых не было вообще. Лет сорока – тридцати пяти я увидела всего несколько человек… Остальным явно за пятьдесят…

«Странно, – подумала я. – Вот уж не предполагала, что лагеря у нас теперь специализируются по возрастам… А где же, кстати, обитатели остальных бараков? Заключенных здесь должно быть гораздо больше…»

Жаркая мгновенная мысль пронеслась у меня в голове и обожгла сознание:

«Неужели сгорели? Не может быть!..»

– Гиря, – спросила я, – почему народу так мало? Где остальные?

– Все здесь, – ответил он. – Этот лагерь закрывать должны были, а нас переводить по другим зонам. Они уже два года к консервации готовятся…

– Сколько же вас? – спросила я.

– Пятьдесят четыре человека, – ответил Гиря. – Все на месте…

Между тем на улице образовалась небольшая толпа в телогрейках и шапках-ушанках. Гирю все слушались беспрекословно…

Я поняла, что совершенно точно выделила из множества этих людей неформального лидера. И сумела с ним договориться. Впрочем, сама ситуация мне помогала. Лидер – всегда человек умный. И Гиря, как умный человек, и без меня прекрасно понял, что выхода у них нет. А тут я, невесть откуда свалившийся на него союзник… Стоит ли разбираться – откуда и зачем? Будет время, тогда разберемся! Если живы останемся… Люди, попавшие в критическую ситуацию, любому союзнику рады…

Мы стояли в небольшом дворике, укрываясь от огня и от наблюдателей-охранников, расположившихся вдоль колючей проволоки… Гиря влез на кучу ржавых радиаторов парового отопления и стал очень высоким. Он возвышался над толпой заключенных, словно памятник Маяковскому на площади перед Концертным залом имени Чайковского…

– Мужики! – крикнул Гиря, перекрывая говор толпы. – Жить хотите?

– Нет, умник! – крикнул в ответ пожилой зек с густой бородой и в толстых роговых очках. – Мы сгореть хотим заживо, как Жанна д'Арк!

Я удивилась. Тот, кто кричал, производил впечатление интеллигентного человека. Внешне, по крайней мере, он вовсе не был похож на преступника…

– Вот! – Гиря ткнул пальцем в меня, не обращая внимания на выкрик человека с бородой, которого я сразу же окрестила Профессором, до того он был похож на одного из моих преподавателей. – Вот девчонка! Она моложе многих из вас раза в два, однако панике не поддалась. Наверное, она смотрит на вас, как на сброд всякий… Да вы сброд и есть… Тьфу! Смотреть на вас противно… Так вот она, в отличие от всех вас, не только хочет отсюда ноги сделать, она еще и думает!

– Откуда она взялась? – крикнул кто-то. – Утка подсадная…

– Я сама под статьей! – заорала я, пытаясь кричать погромче, чтобы меня слышали все. – Меня Кузин сегодня в карцер посадил… Решайте! Здесь сидеть – сгорим! В ворота ломиться – постреляют на колючке! Одна дорога – в лес! Там можно пройти…

– В лес – это уголовное правонарушение, которое будет квалифицировано как побег, – возразил Профессор. – Мне, например, всего два-три года осталось, зачем мне еще пятерик на себя вешать…

Гул голосов после его реплики прозвучал очень одобрительно…

– Кто это? – спросила я Гирю, спрыгнувшего с радиаторов. – Он не похож на уголовника…

– Политический, – буркнул тот. – Он к власти рвался… Повесили на него в свое время ограбление сберкассы, вот и попал к нам в зону. Теперь здесь права качать пробует…

– Нужно послать к Кузину кого-нибудь, – продолжал Профессор. – Пообещать, что ни один из нас шага в сторону не сделает, когда из ворот выйдет… Пусть везут в другую зону… Кто пойдет? Может, ты, Гиря?

Тот усмехнулся:

– Нет, уж, спасибо! Я под пули лезть вовсе не хочу…

Гиря пошарил глазами по толпе вокруг себя…

– Вот! – воскликнул он. – Дохляк пойдет… Его они не тронут – свой все-таки…

Толпа вновь одобрительно гудела.

Охранник, который все время стоял возле меня, понял, что сопротивляться воле большинства бессмысленно. Он только крепко вцепился в автомат и сказал, с надеждой глядя на меня:

– Я без оружия не пойду. Меня сразу – под трибунал, за потерю личного оружия. Меня Кузин своими руками расстреляет.

– Ладно, – сказал Гиря. – Пойдешь с оружием…

Он отобрал у меня автомат, отстегнул магазин, сунул в карман телогрейки и только после этого протянул разряженный автомат охраннику.

– На свое оружие, – сказал он при этом. – Объяснишь Кузину, что мы требуем… Нет, скажи – просим нас эвакуировать отсюда куда угодно. Обещаем не разбегаться и вести себя как примерные мальчики – тихо и скромно… Если в нас не станут стрелять…

– Это бесполезно, – перебила я его. – Я же говорила тебе – Кузин расстреляет каждого, кто попытается выйти из лагеря. Он нам братскую могилу здесь устроил… Осталось закопать только…

– Ты же видишь, не верят тебе, – ответил мне Гиря. – Пусть убедятся…

Я не поняла его фразы. Он, видимо, очень хорошо знал этого подлеца Кузина, знал, чего от того можно ждать… Знал лучше меня…

Я хлопнула туберкулезного охранника по плечу и уверенным тоном сказала:

– Раз решил, иди! Помни только, о чем я тебя предупредила… Держись поближе к лесу. И если начнется пальба – ныряй в елки…

– Давай, Дохляк, двигай! – крикнул Профессор. – Мы тут поджаримся скоро…

– Ну, прощай, – сказал мне охранник. – Спасибо тебе…

– За что? – не поняла я.

– Так… Просто – спасибо, – вздохнул он. – Не знаю, как и зовут тебя…

– Ольгой меня зовут, – ответила я. – Может быть, встретимся еще!

– Вряд ли. – Он снова вздохнул и сказал: – Пора мне…

Потом помолчал секунду и добавил:

– Если вспоминать будешь про меня, то Петром меня зовут…

Он вскинул автомат за спину и выбрался на открытое пространство. Пятьдесят пять пар глаз напряженно смотрели ему в спину.

Петр не бежал к воротам, он шел медленно, словно нехотя…

– Не торопится, сучонок! – сказал кто-то над самым моим ухом.

Я оглянулась. Профессор стоял у меня за спиной и смотрел сейчас прямо мне в глаза сквозь свои толстые очки. Взгляд у него был очень умный и очень настороженный. Как у лидера меньшинства в Госдуме…

– Что? – спросила я. – Ты мне дыру в затылке протрешь…

– Если тебя Кузин послал, чтобы в ловушку нас заманить, – сказал Профессор тихо, но угрожающе, – я тебя своими руками разорву на части…

Я невольно посмотрела на его руки. Он заметил мой взгляд и усмехнулся. Кулаки у него были, конечно, не такие огромные, как у Гири, но мне показалось, что ему не составит труда осуществить свою угрозу… Пожалуй, без оружия я с ним не справлюсь. Никакие спецприемы мне против него не помогут, да и владею я ими не столь виртуозно, как звезды Голливуда…

– Вы сами рветесь в ловушку, – ответила я и отвернулась…

– Крыша горит! – раздался истошный крик кого-то из зеков.

Толпа заволновалась, но все продолжали смотреть, как охранник идет к воротам. Ему осталось пройти буквально несколько метров…

– У нас считанные минуты, – сказала я Гире. Больше ждать нельзя. Если здание загорится, мы отсюда уже не выберемся…

– Подожди! – крикнул в ответ Гиря.

Он по-прежнему не сводил глаз с сутулой спины Петра.

Петр подошел к лагерным воротам. Створки их были прикрыты и замотаны с наружной стороны проволокой, а не заперты на замок.

Петр что-то крикнул другим охранникам, стоявшим метрах в двадцати от ворот. Те не ответили и не шелохнулись. Они, как и заключенные, смотрели на одинокого человека, застрявшего возле ворот… Петр крикнул еще раз и вновь не получил ответа…

Он просунул руки сквозь колючку и начал разматывать проволоку.

– Что он возится, урод! – прошипел за моей спиной Профессор.

Наконец Петр отмотал проволоку от створок ворот и отбросил ее в сторону. Он взялся за одну створку, слегка приподнял ее, чтобы нижний край не задевал за землю, и отвел в сторону…

В ту же секунду прозвучала автоматная очередь. Петр зашатался, отпустил ворота и повернулся лицом к бараку, к нам… Я не видела его лица, но и без того знала, что на нем написаны недоумение и обида. И еще, пожалуй, покорность судьбе…

Петр сделал шаг назад, споткнулся обо что-то и упал спиной на воротную створку. По ней он сполз вниз не до конца, а, зацепившись за острые концы колючей проволоки, повис, слегка склонившись вперед и уронив голову на грудь…

– Кто хочет еще попробовать? – крикнул Гиря. – Может, ты? Или ты?

Никто ему не ответил.

– Может, ты? – уже тише спросил он Профессора. – Не желаешь?

– Нет! – твердо ответил тот. – Это решение было ошибочным. У нас остается всего один путь – прорываться через лес.

– Эй! – крикнул Гиря. – Кто жить хочет, надевай телогрейки и бегом через лес… Если быстро бежать, сгореть не успеешь. Главное – не останавливаться… Как на гарь выскочишь, так, считай, спасся… Там уже решай как знаешь…

Несколько человек побежали, не дожидаясь конца его речи… Бежать предстояло мимо двух горящих зданий, буквально между двумя огромными кострами. К ним даже подходить было трудно, не то чтобы стоять между ними, волосы на голове вспыхивали, и лицо обжигал нестерпимый жар… Пятеро заключенных бросились между горящими бараками по узкому проходу, уже перегороженному кое-где свалившимися с крыш горящими бревнами…

Оставшиеся напряженно следили на ними, понимая, что от того, удастся ли их попытка, зависит судьба всех обитателей лагеря. Да и моя судьба решалась в эти минуты. Поэтому и я следила за ними столь же напряженно…

Один за другим они ныряли в горящее пекло и скрывались из виду в клубах дыма, от которого уже и нам становилось трудно дышать…

Тот, кто бежал пятым, последним, слегка прихрамывал на бегу и неуклюже подскакивал, когда нужно было перепрыгнуть через горящее бревно. Он был коротко острижен, шапку потерял, как только выбежал из нашего барака, и то и дело хватался руками за голову. Очевидно, жар от горящих зданий был нестерпимый. Ожоги головы ему уже обеспечены… Если, конечно…

Я не успела додумать «…если, конечно, добежит», как хромой споткнулся, зацепившись ногой за кусок проволоки, и налетел на того, кто бежал впереди. Толкнув его в спину, хромой упал, падая, ухватился за телогрейку бегущего перед ним. Оба они покатились по горящей земле… Дым спрятал их, и никто из нас так и не понял, чем все это закончилось.

Толпа вокруг меня затаила дыхание…

– Угробил Ваську, падла хромая! – пробормотал Профессор за моей спиной.

Гиря снова залез на кучу радиаторов и закричал:

– Бежать по одному, через десять метров. Быстро бежать! Метров через триста асфальтированный плац, где Кузин охранников гонял. Там можно передохнуть. Но недолго. Пару секунд. И – в лес. Так же быстро… И еще – увижу, что какая-нибудь сука свалит кого, как эта тварь хромая, – лучше сразу в огонь прыгайте. В землю вобью…

Гиря спрыгнул вниз и сказал нам с Профессором:

– Мы с вами последними побежим, втроем…

Я кивнула, это было логично и понятно. Мы как бы приняли на себя ответственность за этих людей, когда убеждали их бежать в горящий лес. Значит, нам последними и бежать… Еще неизвестно, кто в выигрыше – тот, кто бежит в неизвестность, рискуя сгореть заживо, либо тот, кто остается в загорающемся бараке, рискуя дождаться горящего бревна с крыши себе на голову или оказаться под рухнувшей пылающей стеной…

Неизвестно еще, как поведет себя Кузин в этой ситуации. Ведь его план срывается. Выждав, когда загорится барак, и не дождавшись появления ни одного из заключенных в воротах, он поймет, что мы нашли другой путь, и пустится нас преследовать… Не угодишь под горящее бревно, так пули охранника можешь дождаться…

– А почему, собственно, последними? – запротестовал Профессор. – Я не понимаю, почему я должен ждать до самого конца…

– А мы будем ждать! – заорал вдруг Гиря. – Это мы с тобой Дохляка под пули послали! А он тоже живой человек был!..

Он взял Профессора за ворот телогрейки и с силой швырнул в стену барака. Тот стукнулся о стену спиной, отлетел от нее и, мрачно уставившись на Гирю, сжимал и разжимал кулаки…

– Я же тебя зарою, пидор! – процедил он сквозь зубы… – Дай только выбраться отсюда…

– За пидора ответишь… – сказал Гиря и отвернулся от Профессора.

Заключенные один за другим исчезали в дыму. Мы были последними, и нам пришлось ждать минут десять, пока живая цепочка зеков звено за звеном ныряла в дым и сполохи вырывающегося из него пламени…

Наконец мы остались втроем у горящего уже здания барака. Огонь подталкивал нас, заставлял торопиться. В телогрейке было ужасно жарко, но без нее – еще хуже, пламя горящего впереди здания обжигало кожу на лице даже на расстоянии в тридцать метров. Бежать нужно было обязательно в телогрейке, для нас это была единственная возможность хоть как-то защититься от жара и пламени…

– Беги! – подтолкнул меня в спину Гиря. – И осторожней! Этот гад за тобой побежит…

Я поглубже натянула на голову зимнюю шапку-ушанку, еще раз проверила, быстро ли развязывается веревка, которой я затянула телогрейку. Застегиваться на пуговицы нельзя было ни в коем случае. Если телогрейка загорится, мне придется сбрасывать ее очень быстро. Это только кажется, что человек может бежать в горящей одежде довольно долго. На самом деле одежда, в том числе и телогрейка, прогорает очень быстро, и у меня останется меньше минуты. Огонь проберется сквозь вату, которой она набита, и гореть начнет уже мой спецкомбинезон. А он очень тонкий по сравнению с ватником, поэтому, если у меня возникнут какие-то проблемы с пуговицами, я рискую получить обширные ожоги от горящей одежды. В таких случаях одежда должна сбрасываться одним-двумя движениями, не больше, иначе сгоришь вместе с ней.

Признаюсь, бежать в дым, за которым не видно, куда ты бежишь, и знать, что там можно запросто встретить свою смерть, было страшно. Но еще страшнее стало, когда я вынырнула из полосы дыма и оказалась фактически перед одним пылающим костром, перегородившим мне дорогу. Бараки прогорели уже так, что видны были каркасы двухэтажных зданий… С трудом угадывался путь, по которому мне нужно промчаться с максимальной скоростью.

Самое узкое место, как мне объяснил Гиря, вначале, всего метров десять, а дальше здания отступают друг от друга, и будет полегче. Но бежать по внутреннему двору нужно метров сто пятьдесят. Затем – открытое место, где можно притормозить и отдышаться, если, конечно, дым позволит там вообще дышать… Чуть правее стоит бочка с водой… Если вода в ней не высохла, если ее не вылил на себя какой-нибудь идиот из тех, кто бежал впереди, можно заново смочить обрывок одеяла, которым я зажимаю нос и рот, чтобы не задохнуться в дыму…

Потом еще небольшой рывок, и я окажусь на асфальтированном пятачке, лагерном плацу, где охранники занимались строевой подготовкой, когда на Кузина находила блажь их муштровать. Плац небольшой, но он стоит в стороне от зданий, да и до леса неблизко, на нем можно еще раз передохнуть…

Я бросилась вперед. Все оказалось не совсем так, как описал Гиря.

Первые десять метров, хотя у меня и было такое впечатление, что я нырнула в огромный духовой шкаф, бежала я легко и даже успела подумать, что ничего особенно страшного в том, чтобы пробежать сквозь пожар, наверное, нет. Все путешествие казалось мне неторопливой экзотической пробежкой вдоль кратера действующего вулкана. Не так страшно, как интересно…

Я даже успела вспомнить, что ни разу не видела вулкан вблизи, несмотря на то, что работаю спасателем довольно давно. На Камчатке побывать не довелось ни разу, последнее извержение Кракатау произошло, когда я была еще совсем зеленой студенткой и за границу меня еще не посылали… Интересно, очень ли жарко стоять рядом с потоком лавы?.. Обязательно попробую при случае…

Я захотела посмотреть на бегу, что же вокруг меня творится, и, повернув голову направо, подняла взгляд от земли под ногами на горящее здание…

Жар с такой силой ударил мне в лицо, что я едва не упала, словно от настоящего удара. Лишь на долю секунды я повернулась лицом к огню, а мне показалось, что эта секунда длится вечно. Нестерпимо заболела кожа на лице, ресницы вспыхнули и свернулись… Ноги без всякого приказа головы увеличили скорость раза в два и вынесли меня из узкого прохода между зданиями…

Тут действительно было пошире. Пекло, наверное, меньше, но я этого не могла понять, поскольку мое обожженное лицо очень болезненно реагировало на любой жар. Пробежав метров пятьдесят, я поняла, как чувствует себя рождественская индейка в духовке.

Горячий воздух прорывался сквозь подсохшее одеяло, которым я закрывала нос и рот. Я дышала очень порывисто, резко и, не успев добежать до конца этого бесконечного двора, начала задыхаться…

Остановиться и отдышаться я не имела возможности. Остановиться – означало испечься заживо, познав лично ощущения той самой индейки.

Всеми усилиями воли я заставляла себя двигать ногами в том же ритме, что и прежде… Но мне все равно казалось, что я еле-еле тащусь… Я спотыкалась и рисковала упасть, налетев на что-нибудь у себя под ногами, поскольку смотреть под ноги уже не могла и бежала с полузакрытыми глазами… Вдруг что-то подхватило меня, приподняло в воздух, я оказалась в горизонтальном положении и, уже не делая никаких усилий, понеслась вперед…

Я подумала было, что у меня начался бред. Может быть, люди, которые сгорают заживо, всегда испытывают такие ощущения?.. Потом вспомнила, что читала у Моуди о видениях умирающих – длинный тоннель, какой-то полет по нему, яркий свет, кажется… А что – очень похоже… Только вот как-то очень незаметно я умерла… На бегу… Разве так бывает?

И только когда я с размаху шлепнулась на ровную площадку, увидела перед собой лежащую на боку бочку с остатками воды и услышала хриплую ругань Гири, мне стало ясно, что остаток пути я проделала у него на плече. Если бы не он, не знаю, удалось бы мне выбраться вообще… Он меня вытащил из огня.

– Бочку опрокинули, скоты! – кричал Гиря, прижимаясь к земле для того, чтобы не дышать черным дымом, накрывшим нас сплошным пологом… – Сама дальше бежать сможешь?.. Я кивнула столь резко, что ткнулась лицом в утоптанную землю, на которой мы лежали, застонав при этом от боли в обожженной коже.

Не обратив никакого внимания на мой стон, Гиря скомандовал:

– На счет «пять» резко поднялись и побежали на плац. Вон он, метров тридцать отсюда, правее немного… Чтобы в лес попасть, нужно все время только прямо бежать, не сворачивать, но на плацу полегче будет, там можно передохнуть немного…

Он макнул свою «дыхательную» тряпку в грязную лужицу ржавой воды, оставшейся в бочке, слегка отжал ее и приложил к лицу. Я торопливо последовала его примеру… От тряпки несло тиной.

– Раз! – считал Гиря, мастеря себе этот примитивный противогаз. – Два! Три!

Я тоже приложила к саднящему лицу мокрую тряпку и напряглась, готовая вскочить… Пробежав, правда, не без чужой помощи, горящий тюремный двор, я чувствовала себя гораздо увереннее перед горящим лесом…

– Четыре! Пять!

Гиря вскочил, словно его подбросила какая-то мощная пружина, и помчался вперед, будто забыв обо мне… Я бросилась вдогонку…

Сначала я просто ужаснулась той скорости, с которой он бежал. Я поняла, что в сравнении с ним по тюремному двору я просто семенила трусцой.

Мне вдруг стало жутко стыдно. Спасатель! Тебя на плече таскают, как овцу краденую! Или ты об экстремальных ситуациях, о которых написала целую диссертацию, только теоретически рассуждать можешь? Где же глубинные психологические резервы твоего организма, которые, если верить выводам твоей диссертации, должны были бы уже давно быть задействованы? Эх ты! Теоретик!..

Бежать стало действительно легче, вот только дышать оказалось гораздо труднее. Все же здания горят с меньшим количеством дыма, чем деревья…

Вокруг стоял белый дым высотой примерно по пояс человеку. Он полз из леса, и я долго не понимала, в чем причина. Такой дым мог быть только от свежей листвы или мокрого дерева, влажной травы…

В сентябрьском лесу после испепеляюще жаркого лета без единого дождя в течение двух самых жарких летних месяцев свежую листву найти было бы затруднительно. Кроны деревьев высохли еще в августе, и в сентябре уже фактически начался листопад, столь интенсивный, что можно было подумать, будто сейчас уже середина октября… Правда, листья падали на землю, не желтея предварительно, а прямо зелеными, поскольку зелеными высыхали на летнем солнце…

Там, впереди, – река или ручей…

Надежда на спасение, с которой я не расставалась, сменилась уверенностью, едва я только подумала о воде, находившейся впереди… Я вспомнила узкую извилистую полоску зелени посреди гари, замеченную мной из иллюминатора самолета.

Точно! Впереди та самая речушка, которая не может стать преградой верховому пожару, – он легко перепрыгивает через нее по верхушкам, по сухой кроне, но проточная вода никогда до конца не высыхает от жара горящего леса… В ней было наше спасение…

Гирю я догнала уже возле самого плаца. Его идея немного отдохнуть на этом асфальтовом пятачке смущала меня с самого начала, а сейчас я относилась к ней просто очень подозрительно…

Когда мы подбегали к этой маленькой тюремной «красной площади», легкий порыв ветра на минуту разогнал слоистый дым, и мы с Гирей резко затормозили перед озерком расплавленного асфальта. На вид его было трудно отличить от обычного, нормального асфальта…

Но метрах в трех от начала плаца лежала фигура в телогрейке. Ноги наполовину погрузились в асфальт. Твердое покрытие площади просто расплавилось и превратилось в ловушку…

– Стой, Гиря! – закричала я, схватив его за рукав телогрейки…

Мы остановились, но только на секунду. Оба мы прекрасно понимали, что времени на раздумья нет, да и раздумывать было особенно не о чем. Спасение возможно только впереди, за полосой горящего леса…

– Вперед! – закричала на этот раз я, командуя Гирей. – Бегом!

Мы побежали мимо плаца, который снова затянуло белым дымом от деревьев. Я крикнула Гире, бегущему немного впереди меня:

– Там, впереди, должен быть какой-то ручей! Видишь белый дым?

– Речка! – крикнул в ответ Гиря. – Еланка! В Елань впадает. Меня раз водили работать в лес, мы на берегу сосны рубили…

– Глубокая? – спросила я.

– Где по колено, – ответил Гиря, – а где очень глубоко. Так говорят те, кто лазил по ней. Как кому повезет…

Я была уверена, что нам повезет и мы выйдем к этой самой Еланке в том месте, где пусть и не очень, но достаточно глубоко, чтобы можно было благополучно переждать жар от горящего леса…

У этого подмосковного пожара была своя особенность. Из-за того, что верхушки деревьев высохли чрезвычайно сильно на сумасшедшем июльском и августовском солнце, верховой пожар пробегал по кронам очень быстро, и лес начинал гореть сверху, а не снизу… Огонь спускался на среднюю и нижнюю кроны довольно медленно, по мере того, как прогорали средние и нижние ветки. Именно поэтому огонь, пролетев по верхушкам, набросился на лагерные постройки, когда нижний лес еще не горел и по нему можно было пройти. На что я, собственно, и надеялась…

Здания же горят совсем по другому принципу, чем деревья. Здание может снаружи лишь дымить слегка, а потом из окон вырывается целый столб пламени, оно мгновенно вспыхивает и через минуту уже охвачено пламенем полностью, снизу доверху…

Огонь шумел уже у нас над головами, и сверху на нас падали обломки горящих ветвей…

Услышав автоматную очередь, мы с Гирей остановились одновременно, хотя и рисковали оказаться прижатыми к земле пламенем верхового пожара, который в любую минуту мог спуститься вниз и расправиться с нами прежде, чем мы успеем добраться до лесной речки…

Очередь раздалась откуда-то справа. Это была короткая очередь, уверенная и прицельная. Кто-то стрелял наверняка. Наверное, такими очередями расстреливают – по три пули на человека, вполне достаточно, если бить наверняка… Так стреляют в безоружных.

Мы с Гирей переглянулись.

– Это Кузин! – сказала я уверенно. – Он понял, что мы ушли через лес, и теперь заходит справа в погоню за нами…

Гиря покачал головой:

– Нет! Он преследовать нас не станет… На хрен мы ему сдались? Жизнью из-за нас рисковать… Он просто фланги перекрыл, чтобы никто из леса обратно не повернул. Видела, охранники вплоть до елок стояли? Значит, кто-то повернул все же и напоролся на них.

– А где Профессор? – вдруг вспомнила я. – Он же за мной бежал, а ты – за ним. Куда же он подевался? Ведь меня догнал ты, а не он.

Гиря усмехнулся.

– Ты про этого козла в очках? – переспросил он. – Так он никакой не профессор. Политик он. Дрянь он был, а не человек… Стукач.

– Где же он? – спросила я.

– Он зацепился за что-то рукой, когда бежал, – ответил, мрачно ухмыльнувшись, Гиря. – Теперь уж сгорел, наверное…

Что-то подозрительное показалось мне в его тоне… Он явно знал больше о судьбе этого политика-профессора, чем сказал мне. – Что ты с ним сделал? – спросила я.

– Ничего особенного, – ответил Гиря. – Браслетами, которые ты у Дохляка отобрала, к радиатору его пристегнул… Чтобы он Кузина дождался и рассказал ему, куда мы все подевались…

– Ты его убил! – сказала я. – И мне это не нравится…

Гиря засмеялся:

– А нам с тобой детей не рожать!.. Мы с тобой до реки только вместе бежим. А потом, как знать, может быть, я тебя тоже убью. Возьму тебя за химок, как котенка, суну под воду и подержу минут пять…

– Ты этого не сделаешь, – засмеялась я в ответ. – Не сможешь…

Он пожал плечами:

– Это почему же?

– Я же не стукач, – ответила я. – А кроме того, я тебе сразу понравилась. Как женщина. Ты уже не раз представил, как меня раздеваешь и в постель тащишь… Грубо тащишь, за волосы…

Он даже не смутился, хотя я уверена была, что угадала верно…

– И не два, – подтвердил он. – Я баб уже пять лет не видел… Любую готов в постель тащить, лишь бы на месте у нее все было… Погоди, через пожар проберемся, я к тебе еще приставать начну… И за волосы потаскаю… И отпразднуем мы с тобой наше освобождение…

– Вот тогда и посмотрим… – ответила я, мало обеспокоенная нарисованной им перспективой – до нее еще нужно было дожить…

Снова раздались выстрелы, на этот раз слева. Один, еще один, потом – очередь…

– Обложили, гады! – пробормотал Гиря. – Кроме как в лес, Кузин нам дороги не оставляет… Ну, что ж! Тогда бежим…

Мы прибавили шагу и перешли на легкий бег. Бежать быстро было просто невозможно, воздух был сильно задымлен, через пять минут интенсивного дыхания начинался сильный кашель и приходилось останавливаться и приводить легкие в порядок…

Мы решили двигаться помедленнее, тем более что нужно было перепрыгивать и обходить горящие ветки и даже целые островки горящих деревьев, где огонь уже спустился на нижний ярус и грозил двинуться по горизонтали. Тогда – прощайте надежды на спасение… Если внизу лес окажется тоже достаточно сухим, нам с Гирей от огня не убежать… Пламя в сухом лесу – лучший спринтер… Мы шли навстречу пожару. Если нам удастся добраться до реки раньше, чем огонь переберется через реку, у нас есть шанс на спасение… Если нет… Впрочем, стоит ли об этом думать?..

Как объяснил Гиря, до реки от лагеря – примерно с километр… Когда мы преодолели это расстояние, нас было уже около двадцати человек. Заключенные блуждали по лесу, не зная, куда идти, чтобы спастись от пожара… За нас с Гирей хватались как за соломинку.

Кто-то сразу же бежал в сторону, прочь от огня, но тут же напарывался на выстрелы охраны и, вероятно, опергрупп ФСБ, которые перекрыли лагерь со всех сторон, кроме той, что была обращена к огню.

Заключенные – народ сообразительный, особенно когда речь идет о жизни и смерти. Достаточно было двоим-троим из них попасть в ловушку, которую устроил им Кузин на флангах, как они тут же поняли, что этот путь для них закрыт точно так же, как и лагерные ворота…

Нехотя, словно в пасть чудовищу, они двигались небольшими группами навстречу пожару и, встречая нас, обрадованно ухватывались за возможность переложить решение проблемы своего спасения на чужие плечи. Гиря доказал им свое право на роль лидера, который думает и принимает решение за них…

Я же, вероятно, так и осталась для них фигурой непонятной… Но раз я была рядом с Гирей, вопрос о моем присутствии не возникал в их головах, занятых пока одной мыслью – как выжить?..

Когда уйдет опасность для жизни, тогда, может быть, вернутся и сомнения на мой счет. А пока – вперед, за тем, кто укажет дорогу к спасению. Мы с Гирей таким образом превратились в предводителей отряда из трех-четырех десятков фактически сбежавших из лагеря людей в телогрейках, обожженных и измученных, похожих то ли на трубочистов, то ли на чертей, только что вылезших из ада…

Да и сама я, наверное, выглядела ничуть не лучше всех остальных. Хорошо, что под рукой не было ни одного зеркала. Не люблю видеть себя в зеркале, когда я плохо выгляжу… Но иногда я перехватывала на себе взгляды Гири и замечала в его глазах огонек не то иронии, не то какого-то мрачного веселья. Могу представить, на кого я была теперь похожа…

Река возникла перед нами неожиданно, когда я уже перестала надеяться, что мы сумеем ее отыскать. Дело в том, что чем дальше мы двигались на север, чем сильнее углублялись в очаг пожара, тем труднее нам стало ориентироваться… Мы находились фактически внутри лесного пожара. Лес вокруг нас горел, и спасало нас пока лишь то, что нижний ярус леса плохо поддавался огню. Прежде чем загореться, ему нужно было подсохнуть. Но все чаще на пути возникали горящие участки леса, где огонь стоял сплошной стеной, не оставляя возможности проскочить мимо…

Приходилось отступать и искать обходной путь. Я начала думать, что во время этих поворотов и возвращений мы сбились с направления и идем не навстречу пожару, а вдоль его фронта. Так у нас не было никакой надежды обмануть огонь. Рано или поздно он до нас доберется…

Но вот Гиря вскочил на какой-то пригорок и радостно закричал:

– Вот она, чертова Еланка!

Пригорок оказался берегом реки. Впрочем, рекой ее можно было назвать лишь при достаточно развитом воображении. Еланка представляла собой небольшой лесной ручей, заросший по берегам кустами и невысокими деревьями. Высокие стояли чуть в стороне, и кроны их когда-то смыкались над ручьем, пряча его от солнца. Теперь пожар съел верхушки высоких деревьев, а кусты и кроны подлеска уже подвяли и вот-вот готовы были вспыхнуть…

Воздух накалялся с каждой минутой. Если бы мы не нашли эту речушку еще минут тридцать-сорок, можно было бы поставить крест на нашем мероприятии. Огонь уже местами перешел через ручей и распространялся теперь вдоль него. Мы выскочили фактически на один из последних не загоревшихся еще участков…

Мы с Гирей первыми бросились в воду, и нахлынувшая было радость едва не уступила место разочарованию – воды в ручье было чуть выше колена… Воздух же был уже настолько горячим, что у меня шевельнулась опасливая мысль – не закипит ли вода в этой чертовой Еланке и не сваримся ли мы в ней заживо…

Но, секунду поразмыслив над процессом закипания чайника, я пришла к выводу, что это нам не грозит, и немного успокоилась… В самом деле – если вода будет нагреваться все сильнее, процесс теплоотдачи тоже должен усиливаться и тепло будет уходить в почву через поверхность дна. Чтобы вода закипела, нужно, чтобы температура дна тоже равнялась ста градусам. Это показалось мне совершенно нереальным…

Я с наслаждением погружала обожженное лицо в теплую воду реки и ощущала облегчение. Ожоги болели не так сильно, но выныривать было мучением. Горячий воздух набрасывался на мое лицо и впивался в него раскаленными зубами. Ужас как больно!..

«Почему я не рыба? – подумала я, завидуя обитателям морских просторов. – В океане никогда не бывает пожаров…»

За короткие мгновения, на которые я показывалась из воды, чтобы глотнуть воздуха, я замечала, как над поверхностью воды приподнимаются и вновь ныряют фигуры в мокрых телогрейках… Мы плескались в ручье, словно стая лососей на мелководье. Гирю я потеряла из виду и не могла бы его уже узнать среди этих бесформенных мокрых фигур, растянувшихся вдоль ручья метров на двести…

Я слышала, как рядом со мной фыркали, ныряя точно так же, как и я, несколько человек, но не могла различить ни одного из них. Едва мелькнет, падая в воду плашмя, втягивающая в себя воздух фигура, и только волны на поверхности ручья расходятся в стороны…

Когда я вынырнула в очередной раз, то сразу поняла, что наступает кульминационный момент. Кусты на берегу загорелись, и пламя уже пожирало тонкие ветки, от которых шел белый едкий дым.

Дым стлался по поверхности, и, глотая воздух, я почувствовала, какой он стал горький и удушливый. Приступ кашля схватил меня под водой, и я вынырнула, не обращая внимания на навалившийся на меня раскаленный воздух. Мои волосы не загорались, наверное, лишь потому, что были мокрыми. Но через несколько секунд от них пошел пар, и мне пришлось, так и не успев откашляться, снова окунуться в воду ручья с головой…

И так же срочно вынырнуть, потому что кашель раздирал легкие, а дыма становилось все больше, и с каждым новым глотком воздуха положение мое ухудшалось… Мне нужно было отдышаться, но жар не давал подняться выше от поверхности воды, где было полно дыма, а кашель не позволял хоть чуть-чуть подольше задержаться под водой, чтобы переждать пик пожара.

Я выглянула из воды снова и тут увидела на берегу, как раз напротив меня, картину, которая заставила просто забыть про кашель и даже меньше обращать внимания на жар от пламени…

На берегу ручья, на том самом месте, откуда я прыгнула в воду, стоял Профессор, держа на уровне груди радиатор и собираясь прыгнуть в воду. Если он это сделает, то угодит прямо на меня… Я успела увидеть, что верх его телогрейки горит, волос на голове нет, а очки он, наверное, потерял, когда бежал с тяжеленным чугунным радиатором через горящий лес.

Я не успела даже вспомнить о способностях организма, которые мобилизуются в экстремальной ситуации. Я вскочила на ноги и, мгновенно стащив с себя мокрую и очень тяжелую телогрейку, бросила ее навстречу падающему на меня Профессору…

Вероятно, это меня и спасло от удара раскаленным радиатором, который он держал обеими руками. Телогрейка облепила этот кусок чугуна, и я почувствовала, падая в воду, как на меня сверху наваливается неимоверная тяжесть… Вода слегка погасила силу удара, но мое положение это облегчило весьма незначительно.

Профессор со своей железякой упал на меня, придавив ко дну. Голова моя оказалась свободна, но поднять ее над водой я уже не могла. На мне лежал и приходил в себя в воде Профессор.

«Забавно утонуть в ручье во время лесного пожара… – подумала я совершенно спокойно. – Все у меня не как у людей. Даже сгореть в этом пекле не удалось. Утонуть во время пожара – смех просто…»

Вдруг без всякого перехода меня охватила ярость. Ноги были прижаты тяжелым телом Профессора, но руки оставались свободными. Я нащупала его голову, которая лежала где-то на уровне моего живота, и, вцепившись пальцами в его челюсти, начала разжимать ему рот… Хлебнув воды, он непременно поднимется, тогда и я смогу освободиться… Надо заставить его поскорее подняться.

До сих пор не могу понять, как мне это удалось… Я, конечно, знала, что в крайних случаях в человеке включается какой-то мобилизационный механизм, и он совершает такое, чего никогда бы не смог совершить в спокойной обстановке, без угрозы для его жизни. Я сама приводила во введении к своей диссертации описанные уже в психологической литературе случаи, когда преследуемому человеку удавалось перепрыгнуть четырехметровый забор без каких-либо приспособлений, как люди обгоняли автомобили и поднимали тяжести, в сотни раз превышающие вес их тела…

Но все это случалось с кем-то, с неизвестными мне людьми, с абстрактными личностями. Здесь же это произошло со мной самой, и я потом долго вспоминала и анализировала свои ощущения, пытаясь проникнуть в психологический механизм этого явления…

Мне удалось разжать его челюсти, хотя я чувствовала, как он отчаянно сопротивляется… Вода хлынула ему в горло. Он рванулся вверх, оттолкнулся от меня руками, и я сразу же почувствовала, как ослабла тяжесть, прижимающая меня ко дну…

Оставался только радиатор, лежащий на моих ногах. Профессор сидел где-то рядом со мной и выплевывал воду. Мне удалось на несколько секунд поднять голову из воды, и я увидела его лицо…

Более ужасной картины я, кажется, не видела никогда. Лицо было сплошь покрыто ожогами. Не волдырями даже, а лохмотьями кожи, язвами, делавшими его неузнаваемым. Но главное…

Я не видела его глаз. Их у него просто не было… Не знаю, что случилось, но вместо глаз у него были две глубокие впадины, затянутые изъязвленной кожей. Мне потом рассказывали медики, лечившие меня от ожогов, что глаза не выдерживают сильного жара, вытекают… Профессор был слеп!

Он набрал в легкие воздуха и стал шарить левой рукой по моему телу. Правой он не мог этого делать, она была прикована к радиатору, а сил снова поднять его у него, как видно, не хватало…

Зато левая очень успешно продвигалась вверх по моему телу. Он уже нащупал мою грудь, но его интересовало явно не это. Рука двигалась выше, и я скоро ощутила его пальцы на своем горле.

Руки мои внезапно ослабели, и я не могла оказать ему ни малейшего сопротивления.

Его пальцы сжались на моем горле, и мое сознание понемногу начало гаснуть.

Я еще успела подумать о двух вещах – о том, что, судя по всему, вспышка максимальной энергии происходит очень кратковременно и во время ее расходуется очень много сил, потому что непосредственно после этого появляется их полный упадок и состояние апатии, а также о том, что слишком нелепо получится, если он меня сейчас задушит, ведь я не сгорела, не утонула, так неужели моя судьба быть задушенной?..

И все, лишь разноцветные концентрические круги поплыли перед глазами…

…Очнулась я в темноте. Вокруг было что-то душное и влажное, но воздух поступал в мои легкие. Теплый, влажный, противный воздух с запахом какой-то залежавшейся, пропитанной грязью и мазутом мокрой ваты, но это был воздух, и им можно было дышать…

Еще через секунду я поняла, что голова моя лежит на коленях у какого-то человека, который накрылся вместе со мной мокрой телогрейкой и тем самым защитил мое лицо от жара… Но соображала я еще очень плохо…

«Сережа? – подумала я рассеянно. – Откуда он взялся здесь, в лесу?»

Человек сидел, низко наклонившись надо мной, чтобы края телогрейки оказались опущенными в воду. Его лицо было рядом с моим. Но сколько я ни напрягала глаза, разглядеть его не могла.

– Сережа… – сказала я. – Как ты меня нашел?

Человек зашевелился, и я услышала голос, который никак не мог принадлежать Сереже. Уверенный мужской голос, не допускающий никаких сомнений в правильности действий его хозяина.

– Ожила? – спросил человек. – Тогда ныряем, а то крыша у нас горит…

Он опустил мою голову под воду и сам погрузился вместе со мной…

Вода мигом прочистила мои мозги, сбитые с толку дымом и цепкими пальцами Профессора.

«Это же Гиря! – воскликнула я про себя. – Какой Сережа? Вот дура!»

Не дав мне захлебнуться, Гиря опять поднял мою голову над водой. Вода текла с телогрейки на мое лицо, и это было приятно обожженной коже…

Странно, но я в этот момент подумала о том, что, встреться этот Гиря мне раньше, я бы не смогла от него отделаться, даже если бы сильно захотела. Он не спрашивал бы моего мнения о том, как ему следует поступать. Он просто делал бы так, как считал нужным. И не давал бы мне повода для сомнений в правомерности его действий. Его грубые руки так бережно поддерживали над водой мою голову, что я чуть не забыла, где я нахожусь и что со мной произошло…

Честное слово, на мгновение мне показалось даже, что я его захотела…

У меня возникло желание сказать ему что-нибудь ласковое и услышать в ответ его голос…

…Он сам или судьба не дали мне этого сделать, и я до сих пор благодарна им за это… Слово «милый» уже готово было сорваться с моих губ, как вдруг Гиря сбросил с головы телогрейку, и я окончательно пришла в себя и увидела окружающий мир…

Вокруг нас торчали из воды головы заключенных. Кусты на берегу догорели. От прибрежного подлеска остались только черные дымящиеся столбики. Лишь стволы высоких деревьев еще лизали языки пламени.

Но жара такого, как несколько минут назад, уже не было… Можно было терпеть боль от ожогов и дышать хоть и насыщенным дымом, но все же пригодным для этого привычного нам занятия воздухом.

Я села в воде рядом с Гирей и оглянулась. В двух шагах от нас из воды торчали ноги Профессора. Верхняя половина туловища находилась в воде, и он не делал никаких попыток вынырнуть…

– Что ты с ним сделал? – спросила я Гирю сдавленным хриплым голосом.

– Положил ему на голову его чугунный чемодан, с которым он не хотел расставаться, – усмехнулся Гиря. – Он наконец избавился от всей этой суеты. Проблемы власти его больше не интересуют…

Я заметила, что вода над тем местом, где должна была находиться голова Профессора, красного цвета, который еле заметное течение воды в ручье потихоньку сносило в сторону от нас…

Сидеть в воде рядом с мертвым Профессором было выше моих сил…

Я встала.

– Нам нужно выбираться… – сказала я. – У всех ожоги. Нам нужен врач…

– Да, – согласился Гиря. – Конечно, выбираться нужно…

Что-то в его тоне мне очень не понравилось. Какая-то серьезная опасность для всех нас, о которой он почему-то умалчивал…

Мы вылезли на берег. Глядя на нас с Гирей, из ручья стали выбираться другие люди… Они стягивали с себя телогрейки, бросали их в ручей, трогали руками обожженную кожу на своих лицах…

– Мы как дерьмо, – крикнул радостно кто-то из выбравшихся на берег, – в воде не тонем, в огне не горим… Одно слово – зеки!

– Жив! – воскликнул другой удивленно. – Сам не верю! Жив!

– Рано радуетесь! – крикнул громко Гиря, обращаясь ко всем, кто уже вылез из воды. – Что дальше-то собираетесь делать?

Мне показалось очень странным, что он задал этот вопрос. Каким образом это могло его интересовать теперь? Эти люди избежали опасности. Теперь они не будут воспринимать его как лидера, как главного над собой. Это психологический закон. Теперь каждый почувствует самостоятельность и свободу…

Эти люди долго не видели свободы. Она подействует на них как хороший глоток чистого спирта – опьяняюще… И Гиря это прекрасно знает, но ведет себя неадекватно, не соответственно ситуации. Это очень странно. Он явно что-то скрывает…

– А тебе-то какая корысть это знать? – начал наступать на Гирю тщедушный старичок с острым носом и не менее острыми глазами, бегающими по сторонам быстро-быстро. – Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, милок, мне уйти сам Бог велел. Кто хочет в лагерь возвращаться, оставайтесь, а мне неколи с вами валандаться… Пошел я от вас…

– Куда пойдешь-то? – снова спросил Гиря. – В какую сторону?

Спрашивал он безразличным, равнодушным тоном. Остроносый старичок так же, как и я, не понял, зачем, собственно, это ему нужно.

– А и пойду! – крикнул старичок. – Туда вот, к примеру!

Он махнул в сторону, противоположную лагерю, в прогоревший лес.

Гиря усмехнулся и сказал лениво:

– А и иди! – Никто не держит… Спасенному – рай! Ты сам себе голова… Только вот…

Он замолк, глядя на старикашку. Тот заволновался.

– Что вот-то? Что вот? Ты на что намекаешь, костолом чертов?

– Да нет, иди, коли решил, – сказал Гиря. – Я просто подумал: гарь там, не знаю, дойдешь ли целый-то?.. Ничего с тобой не случится?

– А че мне? Гарь я не видал, что ли? – засмеялся старик всем черным от размазанной сажи лицом. – Уж мы сейчас такое прошли! Теперь ничего не страшно! Ни мороз мне не страшен, ни жара!..

– Ну, прощай, коли так! – сказал Гиря.

Старик не ответил, а повернулся и пошел, не оборачиваясь, прочь от нас… Его фигура постепенно удалялась, мелькая между обгорелых дымящихся черных стволов, лишенных веток…

Я обратила внимание, что дыма было по-прежнему много, хотя стволы не так сильно и дымили… Смутное подозрение шевельнулось у меня в голове…

Я внимательно присмотрелась к шагающему уже вдалеке старику.

Дым шел прямо из почвы… Я не знала точно, правильна ли моя догадка, но тут же закричала вслед мелькавшему вдалеке старику:

– Эй! Вернись!

Старик, видно, услышал, но даже не оглянулся, только досадливо махнул рукой…

Кто-то из стоявших рядом с нами дернулся было ему вслед, но Гиря поймал его за руку и рванул обратно так, что тот отлетел в ручей.

– Обожди! – крикнул Гиря. – Пусть этот мухомор дорогу нам покажет…

– Почему ты его не остановил? – спросила я Гирю возмущенно. – Ты же знаешь, что он не пройдет! Верни его, пока не поздно!

– А они? – Гиря махнул рукой на стоявших поодаль заключенных, не сводящих глаз с фигуры старика. – Они на слово не верят! Им нужно своими глазами увидеть, как человек сгорит заживо…

Все мы напряженно следили, как старик шагал по прогоревшему лесу…

Это мне напомнило, как весь лагерь наблюдал за охранником, шедшим к воротам. Гиря тогда тоже знал, что тот идет умирать.

Внезапно старик остановился и что-то закричал… Слов не было слышно, но кричал он в нашу сторону…

Кто-то рванулся опять к старику, может быть, подумал, что тому нужна помощь, но его тут же остановил резкий Гирин окрик:

– Стоять, падлы! Душу выну!

Старик почему-то начал двигаться обратно, но как-то очень странно. Он щупал землю руками, словно искал дорогу на ощупь…

Но вот он снова выпрямился, сделал в нашу сторону два шага и исчез…

Он провалился так быстро, что я даже не успела понять, как это произошло, – наступил куда-то неудачно, или упал, споткнувшись обо что-то, или еще что-то, но больше мы его не видели…

Из того самого места, куда он провалился, вырвался вверх сноп искр, полыхнул язык пламени и повалил густой белый дым…

– Торфяник… – сказал Гиря. – Пекло…

Я представила, как почва под ногами у меня проваливается, едва я только делаю шаг, нога уходит в пустоту, откуда волной обдает меня жаром, и я падаю прямо в раскаленную бездну, в горящий торф…

Толщина торфяных пластов может достигать порой десятков метров. При подземном пожаре в торфе возникают обширные участки, где процесс горения происходит под землей, не выходя на поверхность. Это ужасная ловушка для непосвященного человека.

Земля сохраняет прочность над торфяным пожаром, поскольку над ним образуется прочная корка, которая до конца не прогорает, а только становится хрупкой и ломкой. По трещинам через нее проходит дым, а процесс горения протекает без доступа кислорода. Пламени как такового нет, но температура в горящем торфе может развиваться такая, что плавится металл. Человек сгорает в таком подземном пламени меньше чем за минуту…

Я представила, как это происходит, и мне стало дурно… Не-ет! Никто и никогда теперь меня не заставит идти в ту сторону, куда отправился провалившийся и, конечно же, сгоревший старик!

– Ну теперь валите кто куда хочет, придурки! – закричал Гиря и уселся на берегу ручья, отвернувшись от всех, словно ему было совершенно безразлично, какое решение примет его необычный отряд.

Потом бросил на меня странный взгляд и приказал таким тоном, что я просто не могла ослушаться – настолько жесткий приказ прозвучал в нем:

– Сядь рядом…

Скандал, переходящий в войну, я затевать не хотела, поэтому мне ничего другого не оставалось, как усесться рядом с ним и ждать, что будет дальше…

А дальше не было вообще ничего. Мы сидели с ним рядом на берегу ручья, а за спиной у нас остались растерянные и испуганные промелькнувшей перед ними неожиданной смертью их спутника люди… Они молчали. Мы тоже молчали и вроде бы ждали от них чего-то…

Не знаю, чего ждал он, а я ничего не ждала. Мне вдруг стало смешно. Вспомнилась старая детская считалка: «На золотом крыльце сидели: царь, царица…» Вряд ли я была сильно похожа на царицу, но Гиря держался очень величественно – ни дать, ни взять «император всея Великия и Малыя, и Белыя…». При его фигуре и развороте плеч царственную осанку приобрести не так уж и сложно, нужно всего лишь почувствовать вкус к этому.

Эта мысль показалась мне интересной: он же и в самом деле чувствует себя каким-то правителем этих людей, распорядителем их судеб. И меня рядом с собой посадил, чтобы подчеркнуть мой статус, который он же мне и определил: «особа, приближенная к императору…».

«Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…», – процитировала я кого-то и тяжело вздохнула. Не иначе как в наказание за какие-то неведомые мне грехи провидение посылает мне эти испытания! Наверное, за желание знать о людях слишком много.

Конечно, понимать человека гораздо полезнее для меня, чем не понимать его. Все дело – в степени понимания… Иногда это становится так тяжело, что хочется просто почувствовать себя последней дурой, которая не понимает вообще ничего и для которой желания и побуждения, стоящие за поступками людей, – непостижимая загадка! Но говорят же, что развитие – это процесс необратимый. Если уж ты научилась понимать людей на уровне формирования их желаний, на уровне внутренних интенций, – неси свой крест до конца жизни, от этого тебе уже не освободиться… С этим пониманием и помрешь!

Все дело в том, что я наконец поняла Гирю.

Я поняла психологию его поведения. Он точно так же, как и убитый им Профессор, хотел власти. Над всеми, с кем встречался. Над теми, с кем жил в лагерных бараках. Надо мной. Над охранником Петром, прозванным им Дохляком. Над Профессором, с которым боролся за эту власть и сумел победить. Даже над Кузиным, власти которого отчаянно сопротивлялся, пусть большей частью лишь внутренне. Властвовать было сутью его натуры.

Не знаю, какое преступление он совершил, но уверена, что в лагерь его привело все то же необузданное стремление к власти… Очень сильная натура. Из таких получаются диктаторы, а те, которым не повезло и в диктаторы они не попали, идут в контролеры на общественном транспорте… Тоже можно от души оторваться! «Мы все глядим в Наполеоны; Двуногих тварей миллионы для нас орудие одно» – это, по-моему, еще Александр Сергеевич сокрушался по поводу несовершенства человеческой натуры…

Гиря не попал ни в диктаторы, ни в трамвайные контролеры. Наверное, преступление, которое он совершил, для контролера оказалось слишком «крутым», а до диктаторского уровня явно недотягивало… Что-нибудь типа разбойного нападения на коммерческий киоск особо крупных размеров… И попал Гиря в лагерь.

Но натуру-то не скроешь. Натура требовала… Уважения, выражающегося в подчинении, и любви, выражающейся в страхе… По-моему, это и есть психологическая основа любой власти – страх и подчинение, ханжески прикрытые любовью и уважением…

В лагере Гиря завоевал себе положение с помощью пудовых кулаков и чрезвычайно сильной воли, направленной на подавление противостояния. Но не тупого, бычьего упрямства, а умной и целенаправленной воли… Он не щадил людей, когда ему нужно было добиться своего, но и не толкал их на смерть, а предоставлял им свободу выбора. Он чувствовал, что найдется тот, кто полезет в петлю сам, и всегда оказывался прав…

А теперь он сидел, как отрекшийся от царства Иван Грозный, и ждал, когда его подданные приползут к нему на коленях и начнут умолять его не оставлять их своими заботами и править дальше так же, как он правил до того, – мудро и справедливо.

Мне вдруг стало противно от его заботы и покровительства надо мной. Все это ложь! Ни о ком, кроме себя, он не заботится! Он использует людей, словно марионеток, переставляя их с одного места на другое и заставляя делать то, что нужно ему…

Пока я шла в том направлении, которое его устраивало, он был моим союзником. Мы шли вместе. Но сейчас положение изменилось. Для меня наилучший выход – встретить отряд спасателей или, на крайний случай, милиционеров. И сдать всех этих людей из рук в руки…

Они – преступники. Оттого, что им грозила опасность, они не перестали быть преступниками. Я помогла им избежать этой опасности, но меня же никто не уполномочил объявить им амнистию.

Мне придется отвечать, кстати, за то, что я фактически организовала побег из лагеря. Хоть это и полный абсурд, но на юридическом языке то, что мы совершили, квалифицируется именно как побег… Единственная надежда, что попадется умный человек в системе исправительно-трудовых учреждений, поймет, что у меня не было другого выхода. А если не найдется?.. Перспектива, открывающаяся в этом случае, ужасно мне не понравилась…

Сейчас Гиря, может быть, и понимает, что наилучший выход – дождаться, когда их обнаружат и увезут в другую зону. Но стоит ему об этом подумать, наверняка, словно зубная боль, набрасывается на него ненавистная мысль о том, что ему вновь придется подчиниться чужой воле. А подчинение для него может быть связано только с унижением, так уж устроена его психика.

Вот он и сидит, оставаясь командиром этого маленького отряда лагерных заключенных. То, что они оказались за пределами колючей проволоки, в лесу, открытом на все стороны света, не говорит совершенно ни о чем. Стоит им только продвинуться на несколько десятков метров в сторону от этой речушки, и для будущего следствия, которое неизбежно будет разбирать их действия и определять по ним их намерения, этого будет достаточно, чтобы приписать им желание не возвращаться в лагерь, то есть совершить побег…

Но сидеть на берегу и ждать вертухаев – какая же это власть? Это самое жалкое подчинение и унижение! Наверное, эту проблему решает сейчас Гиря. Плюнуть на все и уйти с этими людьми в лес, стать беглецами фактически невозможно – путь преграждают горящие торфяники… Назад пойдешь – напорешься на Кузина с его охранниками, которым отдан приказ стрелять в каждого, кого они увидят в лесу…

Единственное, что возможно, – это сидеть на этом самом месте и ждать, как будут разворачиваться события дальше… Кто-то, возможно, назовет это вынужденным подчинением обстоятельствам, кто-то – судьбой, но только не Гиря… Для него это унижение…

«Нужно срочно подкинуть ему какую-нибудь идею, – подумала я. – Пока он не додумался до чего-нибудь самостоятельно. Например, до похода на Москву – сажать Гирю на царство! Додумался же Емельян Пугачев… Тип психики-то тот же самый…»

Шутки шутками, а для бурлящей в сознании Гири неудовлетворенной психической энергии необходимо найти выход. Самый элементарный выход, конечно, в сексуальном расходовании этой энергии…

Это, так сказать, теоретически. А практически, кроме меня, ни одной кандидатуры на роль сексуального партнера Гири явно не было. Меня же что-то совершенно не привлекала подобная роль. Надо придумать что-то другое… Без столь активного моего участия.

А что, собственно, думать! Прекрасно известно даже студентам-первокурсникам, что для психики, охваченной патологическим властолюбием, характерны лишь два состояния – борьба за достижение власти и борьба за сохранение власти. Третьего, как ни странно, не бывает: человек, достигший власти, обязательно начинает бороться с врагами, которые якобы на его власть покушаются, хотя на деле, может быть, ничего подобного и не происходит. Но сам тип психики властолюбца существует только в борьбе.

Теперь подумаем конкретно о том, что у меня перед глазами, а не в абстрактных научных построениях. Перед глазами у меня – Гиря, вырвавшийся на псевдосвободу с некоторым количеством людей, над которыми он установил контроль. На этом фаза борьбы за власть для него фактически закончилась. Сейчас ему просто не с кем бороться, не на кого расходовать свою энергию.

Нужно срочно сформировать ему объект борьбы, образ врага, покушающегося на его власть. Образ опасности, угрожающей достигнутому им сейчас положению.

И совершенно не важно, что это всего лишь псевдовласть. Кто-то из психологов с мировым именем доказывал, помнится, что любая власть – всего лишь «псевдо». Стремление к власти над другими, говорил он, – это лишь отражение желания человека установить контроль над самим собой, подчинить сознанию свое бессознательное. Задача теоретически очень любопытная и привлекательная, однако практически невыполнимая.

Но если для человека она становится слишком актуальной, такой, что отказаться от нее никак невозможно, желание власти над своей натурой переносится на других, подменяется желанием власти над другими личностями. Именно поэтому любая власть – лишь подделка под исполнение настоящего желания властолюбца, лишь суррогат… – Гиря, – позвала я его голосом признавшей его власть личности, но далеко еще не усмиренной женщины, – очнись, Гиря!

– Что? – спросил он так отстраненно, словно думал о положении на западных границах своего государства, а я отвлекла его от государственных дум.

Я видела, что он нисколько не подозревает, что я проникла в его тайные желания, и считает поединок со мной законченным. Что ж, это мне только на руку. Проигрывает всегда тот, кто недооценивает противника.

– Очнись! – повторила я. – Кузин не выполнил приказ, полученный от его хозяев из ФСБ, и позволил всем нам остаться в живых…

Гиря повернул ко мне голову. Тема его, конечно, заинтересовала. Еще бы! Кузин – один из его врагов. Из числа тех врагов, которые остаются врагами навсегда, до тех пор, пока живы.

– Он не позволит нам просто так уйти, – настаивала я. – С него голову за это снимут. Кузин будет тебя преследовать… Он, скорее всего, уже идет по твоему следу. А ты сидишь, ждешь, когда его охранники нас всех перестреляют, как куропаток…

В общем-то, я даже не выходила из образа, который он мне сам навязал. Этакая супруга-советчица, подталкивающая державного супруга на славные подвиги. Двигатель такой женский, для малоподвижной и неповоротливой мужской материи…

Я прекрасно знала, что проблема, которую я ему подсовываю, практически неразрешима. Даже один Кузин, без своих автоматчиков, легко справится с тремя десятками заключенных, если у него будет оружие. А какое оружие есть у Гири? Магазин от автомата Петра, застреленного кузинскими охранниками у ворот.

Да и нужно ли Гире оружие? Как только он берет в руки оружие, он автоматически попадает в разряд беглеца, оказавшего вооруженное сопротивление. Я не сильна в Уголовном кодексе, но это почти вышка.

Он поэтому и автомат в руки старался не брать. Мне отдал, когда у Петра отнял. Он меня тогда фактически подставлял, а я этого даже и не поняла. Какое у него обо мне должно было сложиться впечатление? Очень простое – дура дурой! Ну что ж! Теперь нужно стараться не выходить из образа…

– К Кузину я не вернусь! – твердо сказал Гиря, и я прекрасно поняла, что он хотел сказать. – Пусть лучше стреляет…

– Дурак! – сказала я обиженно, как женщина, разочарованная глупым поведением своего мужчины. – Если тебе и можно с кем-то силой помериться, так это только с Кузиным. У него у самого рыло в пуху. Если ты его сможешь подловить и потом сдать нашим бойцам из МЧС, тебе только спасибо скажут…

Гиря очень внимательно посмотрел мне в глаза и медленно сказал:

– Это идея!

Но мне показалось, что-то мелькнуло в его глазах такое, что не оставляло Кузину возможности спастись даже в руках МЧС.

– Кузину мы встречу организуем! – воскликнул Гиря и, приказав мне сидеть на месте, поднялся и пошел к остальным, которые напряженно прислушивались издали к нашему разговору.

Должна признаться, что меня и в самом деле серьезно беспокоило возможное преследование со стороны Кузина. Сам полковник Краевский вряд ли рискнет лично участвовать в этом опасном мероприятии, а Кузину просто деваться некуда, кроме как пойти за нами в погоню…

Гиря действовал как очень способный полководец. Наилучшая тактика ведения боевых действий, насколько мне было известно из обзорных лекций по истории военной тактики, которые читали нам на сборах в спецлагере, – это встречный бой.

Гиря распределил своих людей по всей длине участка, где можно было ожидать появления Кузина, и приказал им, вооружившись хотя бы обгорелыми дубинами, двигаться по направлению к лагерю, соблюдая предельную осторожность. При появлении охранников затаиться и, приблизившись на минимальное расстояние, попытаться завладеть оружием. Кузина брать только живым.

Говорил он так уверенно, что не только заключенные, для которых он многие годы был авторитетом, слушали его беспрекословно, но даже я на несколько мгновений поверила в успех его тактики.

Гирю подвел тот же самый недостаток, который подводил многих гораздо более известных полководцев и военачальников, – медлительность.

Его «войско» не успело даже перейти на ту сторону ручья, как прозвучала автоматная очередь, и двое заключенных упали на выжженную пожаром землю… На том берегу замелькали фигуры охранников.

– Все назад! – закричал Гиря, схватив меня за руку и рывком заставив следовать за собой. – В торфяник! Держитесь ближе к деревьям! Там не провалишься…

За какие-то несколько минут ситуация на берегу ручья изменилась, и положение наше значительно ухудшилось. Мы оказались прижатыми к краю горящего торфяного поля, углубиться в которое означало верную смерть. От ручья к нам приближались вооруженные охранники во главе с начальником лагеря, наверное, можно уже сказать, бывшего лагеря, Кузиным… Выхода у нас практически не было. Оставалось надеяться только на чудо…

Лежа рядом с Гирей за невысоким пригорком, сравнительно твердым и на вид надежным, я наблюдала, как по открытой поляне приближается к нам сам Кузин, опередив своих подчиненных, и размышляла о том, что такое чудо… С точки зрения психологии.

«Чудо, – думала я, – это такое событие, которое наступает вопреки логике развития ситуации. Событие, которое не может произойти, если эта логика не нарушится… Но всегда ли мы понимаем логику событий? Понимаем мы ровно столько, сколько позволяет нам имеющаяся у нас информация. А сейчас у нас даже информации никакой нет. Знаем только одно: нас преследует Кузин. Так мы его и до образа мифического чудовища раздуть можем… А кто, собственно, такой Кузин? Типичный неудачник, не справляющийся со своими желаниями и поэтому попавший в начальники лагеря. На этой должности можно любые свои желания удовлетворить, вплоть до самых диких… А сейчас его тоже загнали в тупик, и он действует вынужденно. Он не может не убить этих людей и меня тоже, поскольку, если он этого не сделает, Краевский просто пристрелит его и сунет в горящий торфяник, чтобы следов не осталось… Кузин держится уверенно только потому, что уверен в отсутствии у нас оружия… А у него – несколько автоматов… Кстати, сколько с ним людей?»

– Сколько их, Гиря? – шепотом спросила я.

– Всего трое, – ответил он. – А сейчас станет на одного меньше…

Я не поняла его фразу, но не успела переспросить, как рядом с одним из охранников откуда-то снизу выскочил полуголый человек, резко махнул рукой в воздухе, и руки охранника, схватившиеся было за автомат, метнулись к горлу. Охранник согнулся, пытаясь зажать свое горло, и завалился вниз. Напавший на него мгновенно сдернул с него автомат и тут же опять исчез…

– Молодец, Борзой! – воскликнул Гиря. – Теперь неизвестно – кто кого!

И, увидя мой недоумевающий взгляд, пояснил:

– Борзой, он в Афгане был. Он и голыми руками кого хочешь убьет… А с месяц назад он гвоздь заточил, сотку, мягкий, конечно, сволочь, но пару раз вспороть горло можно… Только вот стреляет он совсем хреново, сам мне рассказывал…

Словно в подтверждение его слов раздалась автоматная очередь. Кузин встрепенулся, как-то сложился вдвое и, пробежав несколько метров, плюхнулся за тлеющий ствол огромной сосны. Ни одна пуля в него не попала. На этот раз уцелел…

Но положение снова изменилось. Боевая вылазка Борзого несколько отдалила нас от возможности получить пулю охранника, но зато приблизила к суровому приговору будущего суда – побег, вооруженное сопротивление, убийство охранника… Столько влепят – мало не покажется! До конца жизни не выйдешь!

Пока я об этом рассуждала, положение еще сильнее изменилось, и опять не в пользу Кузина. Второй его охранник наткнулся на убитого Борзым, перевернул его на спину и, очевидно, увидел его перерезанное горло. Реакция его была для нас неожиданной, но по-человечески понятной. Он попятился, споткнулся обо что-то, упал, затем вскочил и бегом бросился в сторону лагеря. Он струсил. Он увидел свою смерть очень близко, но, как любой человек, хотел жить. И поэтому выбрал самое простое из всех возможных решений, чтобы остаться в живых…

Кузин шел несколько впереди своих охранников и теперь убежать уже не мог. Борзой обстрелял бы его, попробуй он уйти обратно через ручей. Как ни плохо стрелял Борзой, шансы попасть у него были неплохие – Кузину пришлось бы бежать под обстрелом метров сто пятьдесят. На это он не мог отважиться.

Мы притаились друг против друга, выжидая, кто сделает следующий шаг. Справа от нас был горящий торфяник, слева – ручей, напротив – Кузин. Так же, как и он, мы не могли покинуть своего укрытия, чтобы не напороться на очередь из автомата…

Началась самая типичная позиционная война между нами и Кузиным. Стоило только высунуть голову из-за укрытия, как раздавалась автоматная очередь, и с обгорелых стволов, что торчали рядом с нами, облетала сбитая пулями сажа… Но и Кузину Борзой не давал выглянуть…

Я обратила внимание, что Гиря не взял автомат себе и не стал стрелять сам. Может быть, он стрелял еще хуже Борзого, кто знает? Но мне почему-то казалось, что дело совсем не в этом. Просто Гиря старался как можно меньше брать на себя. Если Кузин в результате этой перестрелки будет убит, это будет сделано не Гирей, а Борзым. У Гири оставался шанс вывернуться на следствии, хотя и очень призрачный. И все же он этот шанс учитывал и предоставлял стрелять другому… Его принцип – все делать чужими руками – и здесь оставался в силе.

– Эй, придурки! – донесся до нас голос Кузина. – Обождите стрелять! Перекурите! Есть базар! Давайте договоримся!

В ответ Борзой выпустил в его сторону из автомата короткую очередь.

– Да послушайте, идиоты! – надрывался Кузин. – Зря вы эту бабу с собой взяли! Отдайте ее мне! Ей все равно от нас не уйти…

Борзой не стрелял и, по-моему, прислушивался к крикам Кузина. Гиря тоже лежал молча, только искоса на меня поглядывал…

– Ее, дуру, все равно не оставят в покое. Пусть вспомнит, что с ее начальником случилось! Я сам ему башку прострелил, чтобы не совал свой нос куда не просят… И ей прострелю…

– Про кого это он? – спросил меня Гиря.

– Про командира нашей группы, Григория Абрамовича, – ответила я, понимая, что темнить сейчас нельзя. – Они, гады, в лесу его подстерегли…

– Они – это кто? – продолжал свой допрос Гиря.

– ФСБ, – ответила я. – Кузин на ФСБ работает. Правда, он мелкая сошка. Здесь главный у них – полковник Краевский, та еще сволочь…

«Самое плохое, – подумала я, – если Гиря объединит меня сейчас с Кузиным и Краевским – у вас, мол, свои разборки, а он – в стороне… Тогда от него всего можно ожидать…»

– Это Краевский придумал всех вас расстрелять, – продолжала я, хотя, пожалуй, слишком торопливо, чтобы мои слова звучали убедительно, но меня подгоняло то, что Кузин опять что-то кричал, и я хотела его заглушить…

– Помолчи! – приказал мне Гиря. – Дай послушать, что люди про тебя говорят…

– Ей все равно крышка! – кричал Кузин. – Даже если ей удастся сейчас от меня уйти. Даже если вы меня убьете, ее все равно достанут! Ее судьба решена. У нас есть свой человек среди ее начальства. Каждый ее шаг будет под контролем. Любое задание, на которое ее пошлют, будет нам известно. Ее уберут при первом удобном случае… Таких случаев у спасателей немало случается, она сама это знает… Знаешь, а, Николаева?

– Заткнись, сволочь! – не выдержала я. – Расстрелять нас тебе не удалось, так ты теперь купить меня у них хочешь?

– А вы, ребята, спросите у нее – кто она такая, на кого служит? Она же капитан по званию! Капитан МЧС! Она не раз таких, как вы, ловила, когда они из лагерей бегали, и вертухаям сдавала!

Гиря искоса взглянул на меня, усмехнулся и спросил:

– Правда?

– Врет он! – ответила я. – Раз я дезертира из воинской части уговаривала заложников отпустить… Беглецов из лагерей никогда не ловила!

Я повернулась в сторону осины, за стволом которой укрылся Кузин, и крикнула погромче:

– А вертухаев вроде тебя, Кузин, – ненавижу!

– А ты чего в разговор встреваешь? – мрачно сказал мне Гиря. – Он со мной разговаривает. А ты помалкивай…

«Ну спасибо! – молча возмутилась я. – Шкура продажная! Ничем от политиков не отличается, а с таким презрением о них говорил. Сам готов любого продать ради собственной выгоды…»

А Кузин, видно, уловил сомнения, которые владели Гирей. Он снова закричал, но голос его звучал теперь наглее, уверенней:

– Чего нам с вами делить, ребята? Отдавайте ее мне и идите своей дорогой… Обещаю, что даже погоню за вами не пошлю. Вернее пошлю, но в другую сторону… Вы вверх по реке идите, а я своих вниз пошлю, скажу, сам видел, как вы в ту сторону побежали…

Гиря молча смотрел в одну точку перед собой. Потом сплюнул и уставился на меня…

«Все! – подумала я. – Он уже принял решение. Теперь думает, можно ли доверять обещанию Кузина насчет погони. Он Кузину не верит, и только поэтому я еще здесь. Иначе он бы давно меня вытолкнул из-за укрытия…»

Положение мое стало незавидным… Пробовать уговорить такого человека, как Гиря, было совершенно безнадежно, я это хорошо понимала. Он слишком циничен, чтобы можно было воздействовать на его сознание. И слишком увлечен бессознательной идеей власти, чтобы пытаться воздействовать на его подсознание… Минут через пять он поймет, что наиболее выгодно для него – сдать меня Кузину и действительно прорываться с Борзым и остальными вдоль реки. До ближайшего шоссе или поселка… А там попытаться исчезнуть…

Гиря думал уже минуты три. Кузин молчал, как опытный рыболов, выжидая, чтобы наживку покрепче заглотнули. Молчала и я. Просто потому, что не знала, что делать…

Гиря поднял голову и, по-моему, даже рот открыл, чтобы приказать мне встать и идти к поваленной сосне, за которой прятался Кузин. А там неизвестно: успею ли я до нее дойти, или Кузин убьет меня раньше…

Но в этот момент произошло событие, которое меня обрадовало чрезвычайно, но в то же самое время и заставило покраснеть от стыда просто до корней волос, как говорится. Я поняла, в чем была моя главная ошибка. Я поняла, каким должен быть командир группы, если он настоящий командир…

Слева, на том берегу ручья, показались два человека, самые дорогие и желанные для меня на всем свете. Я сразу же узнала Игорька с Кавээном и просто заорала так, что меня, наверное, не только на берегу ручья было слышно, но и в Полоцком, если, конечно, там было еще кому слушать…

– Я здесь! – кричала я. – Стреляйте, ребята!

Я не выбирала слов, не обдумывала своих фраз… Но знала, что мне нужно сообщить им две главные вещи: что я действительно здесь и, кроме того, что они окажутся сейчас под огнем и, возможно, даже с двух сторон. При этом я вовсе не была уверена, что Игорь с дядей Сашей вооружены. Но «стреляйте!» показалось мне достаточно красноречивым, чтобы сообщить им об опасности…

Ничего больше я крикнуть не успела. Тяжелый кулак Гири обрушился на мою голову, и я вполне смогла убедиться в точности его клички – удар был такой, словно меня обухом топора по затылку огрели. Сознания я не потеряла, но в глазах у меня потемнело, и я ткнулась лицом в обгорелую, пахнувшую золой землю…

Зато я с удовлетворением отметила, что ни одного выстрела после моего крика не последовало… Это могло означать только одно – ребята среагировали мгновенно, все правильно поняли и сейчас уже сидят в ручье и держат под наблюдением все возможные укрытия, находившиеся в их поле зрения… А может быть, и под прицелом…

В глазах у меня немного прояснилось, я подняла голову от земли и посмотрела на Гирю.

– Чего ты лыбишься? – грубо спросил он меня. – Еще пискни только – я тебя сам шлепну!

– Нет! – засмеялась я. – Теперь ты меня не шлепнешь. Ты понял уже, что проиграл… Мои ребята тебя живым отсюда не выпустят, если ты мне хоть что-то сделаешь. Ты теперь меня уговаривать будешь, чтобы я за тебя словечко замолвила… Кузин не такой умный, как ты, но и он сейчас поймет, что теперь ему не выбраться. Он окружен… Он сейчас это сообразит и палить начнет. Ты смотри не высовывайся, а то чем черт не шутит!

То, что я оказалась на сто процентов права, подействовало на Гирю ошеломляюще. Из-за сосны тотчас раздалась очередь. Не успевший пригнуться Гиря схватился за правое плечо и принялся тихо материться.

Кузин стрелял не переставая. То в нашу сторону, то по берегу реки, за которым скрывались Игорь и Кавээн. Ответная очередь с берега реки прозвучала для моих ушей райской музыкой. Значит, мои ребята вооружены! Это просто прекрасно! Лучше и быть не может… Кузин в ловушке, и скоро он это поймет. Вернее, он уже понял, но это привело его в ярость. Сейчас первый ее приступ пройдет, и он начнет думать. А потом поймет, что единственный выход у него – сдаваться и попытаться купить свою жизнь за ту информацию, которой он располагает. Что-то он там намекал на своего человека среди моих начальников? Кого это он имеет в виду? Высшее руководство МЧС? Уровня министра и генерала Чугункова? Это очень интересно…

– Слушай меня, Гиря! – теперь приказывала я, хотя и знала, что это приведет его в бешенство. Но в конце концов – это его проблема. Здравомыслия ему не занимать. Даже в экстремальных ситуациях он не забывает о своей безопасности. А как же иначе – ведь если он себя не убережет, как ему продолжать бороться за власть?

– Слушай меня, Гиря! – повторила я. – Борзому прикажешь сейчас положить автомат рядом с собой и больше к нему не притрагиваться. Тогда я могу тебе обещать, что сделаю все, что в моих силах, чтобы отмазать тебя от обвинений, которые сочту несправедливыми. От побега из лагеря, например, а также от вооруженного сопротивления охране… Нам нужен Кузин, он много знает из того, что хотим знать мы. Сейчас мы его будем брать… Не мешай! Прошу, как человека. Как умного человека… Не заставляй нас разговаривать с собой, как с дураком… Дураков вокруг и так хватает…

Гиря скрипел зубами, слушая меня, но молчал. Я давно уже его раскусила и знала, что безопасность для него важнее власти, поскольку безопасность способствует достижению и усилению власти, а вот власть отнюдь не способствует безопасности того, кто ею обладает…

– Игорь! – заорала я что есть мочи. – Он за сосной! Обойдите его сзади! Он в ловушке!

Мне было видно, как заметался за сосной Кузин. Я, собственно, и не думала, что ребята без меня не сообразят, что Кузина нужно обойти и отрезать ему путь назад – параллельно реке вниз по течению… Я лишь хотела, чтобы меня обязательно услышал Кузин. Он должен занервничать и начать совершать ошибки. Я всегда была уверена, что проигрывает тот, кто совершает больше ошибок.

Неожиданно на нашей стороне выступила еще одна фигура, о существовании которой мы не подозревали…

Снизу, если смотреть по течению Еланки, из-за спины Кузина, метрах в ста из реки выскочил один из заключенных, который в ней отсиживался, пережидая перестрелку, и помчался прямо на Кузина… Даже мне, несмотря на солидное расстояние, слышны были его вопли. За ним с виду неуклюже, но на самом деле очень быстро бежал… медведь. Не знаю, как Кузин, а мы просто оцепенели все от неожиданности… Медведя, конечно же, лесной пожар окружил и загнал в ловушку. Он, так же, как и мы, пережидал его в воде, скрывшись в ручье по самые ноздри. Вероятно, в том месте, которое он себе подобрал, было поглубже… То ли перестрелка его всполошила, то ли заключенный, которому вздумалось под шумок убраться по реке подальше, разозлил, и он бросился на помешавшего ему человека…

Медведь иногда приостанавливался и хватал себя зубами за левое плечо. Издали казалось, что его беспокоят какие-то насекомые-паразиты. Какие-нибудь медвежьи блохи…

«Какие там, к черту, блохи! – вдруг сообразила я. – Он же ранен!»

Заключенный, который убегал от медведя, мчался прямо на Кузина… Медведь догнал бы его, медведи вообще, несмотря на приклеившийся к ним ярлык самых неуклюжих животных, очень расторопны. Если медведь разъярен, человеку очень трудно от него убежать… Это очень быстрое и проворное животное…

В этом мне пришлось как-то убедиться в красноярской тайге, куда мы летали на поиски заблудившихся туристов… Но это уже старая история… Да и ничего там в тайге особенно интересного не случилось. Разве что гнус меня искусал до неузнаваемости… Когда я вернулась, Сергей не узнал меня даже. Я тогда еще жила с Сергеем…

Медведь приближался к сосне, за которой прятался от нас Кузин, но от медведя она его даже не закрывала. Кузин забыл об опасности, которая ему грозит от людей, он вскочил во весь рост и прицелился из автомата – то ли в бегущего прямо на него заключенного, то ли в его преследователя…

«Сейчас его Кузин застрелит!» – подумала я о заключенном.

Прозвучала очередь. Стрелял Кузин. Я даже закрыла глаза, представив уже, как бегущий человек спотыкается, падает вперед, а сзади на него наваливается медвежья туша… Но когда я их открыла, все осталось по-прежнему. Только человек и медведь приблизились к Кузину вплотную и вот-вот столкнутся с ним… Кузин промахнулся! Он выстрелил еще раз и не попал снова! Руки его ходили ходуном. Даже мне вид-но было, как трясется автомат в его руках. Он не мог попасть в цель…

Нервы у Кузина не выдержали, он отбросил автомат в сторону и побежал…

– Куда?! – закричала я. – Туда нельзя! Провалишься!

Но Кузин мчался вперед не глядя… Он бежал в сторону торфяника…

Медведь бросился было за ним, поскольку заключенный перескочил через свалившуюся сосну и затаился за ней. Медведь видел теперь только убегающего Кузина. Поначалу он гнался за Кузиным столь же быстро. Затем мы увидели, как медведь резко затормозил и начал принюхиваться к земле… А что тут принюхиваться, когда и так ясно – что-то горит под землей – из нее кое-где выбивались струйки дыма… Наконец медведь повернул и не спеша поковылял обратно…

Кузин мчался вперед, не оглядываясь… Он успел пробежать всего метров тридцать по горящему торфянику… Он был тяжелее провалившегося в огненную бездну старика. Мы все видели, как Кузин неожиданно взмахнул руками и исчез на наших глазах. Только столб огня поднялся над тем местом, где он только что находился…

– Он это заслужил… – подал голос Гиря.

Я прекрасно поняла, что сказал он это вовсе не потому, что такова была его оценка произошедшего. Просто он напоминал о себе, о моем ему обещании, о том, что он мои требования выполнил и теперь ждет…

Но мне, честно говоря, было не до него… Я просто-напросто упала на руки подбежавшему Кавээну и провалилась в глубокий и спокойный сон. Я была измотана до предела… Стоило разрешиться опасной ситуации, как у меня наступила психофизиологическая реакция, и организм потребовал срочного восстановления сил…

Как все же приятно засыпать на крепких мужских руках… Словно в глубоком детстве – с ощущением полной безопасности и комфорта…

– Оля! – спрашивал меня негромко Кавээн. – Оленька! Командир! Что делать с этими?

– Да ладно, дядь Саш! – услышала я, полностью уже засыпая, голос Игорька. – Сами разберемся… Гляди-ка, да у них автомат… Откуда ружьишко? Из леса, вестимо?..

Что случилось дальше, я просто не помню, потому что спала сном младенца – глубоким и безмятежным.

Глава девятая

…Я и не представляла себе, что можно столько спать! Проснувшись в больничной палате, долго не могла сообразить, где же Гиря, который только что был рядом со мной. Где Кавээн, на чьих руках я уснула? Почему вокруг так чисто и светло и нет ни одного обгорелого пня, а из земли не идет дым?

Я хотела поднять руку, чтобы ощупать кожу на лице, потому что чувствовала саднящую боль на лбу и щеках, но с удивлением обнаружила, что не могу этого сделать, просто сил не было…

«Сколько же я проспала, что так ослабла?»

Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать. Дверь открылась, и в палату вошел Игорек с большим пакетом в руках. Увидев мой взгляд, устремленный на него, он немного смутился, но быстро взял себя в руки и воскликнул весело:

– Ну ты, мать, и спишь! Мне бы так научиться…

Настроение мое, ровное и спокойное с момента пробуждения, резко упало. Если Игорек назвал меня «мать», значит, со мной что-то произошло. Раньше он никогда меня так не называл…

«Лицо!» – ужаснулась я и тут же потребовала:

– Зеркало! И никаких возражений! Или ты приносишь мне зеркало, или я с тобой вообще не разговариваю ближайшие пятнадцать лет!

– Да нет у меня с собой зеркала! – забормотал Игорек. – Где я тебе зеркало возьму!

– Иди у любой медсестры попроси! Игорек! Ну пожалуйста! Ну, я приказываю тебе, Игорь! Как женщина, которая тебе нравилась когда-то…

Видно, последняя фраза его то ли испугала, то ли насторожила. Но он покорно поднялся и пошел в коридор. Вернулся он подозрительно быстро, думаю, что зеркало с самого начала было у него в кармане. Он же не мог не догадаться, что прежде всего мне захочется на себя взглянуть….

Зеркало он мне протягивал настолько смущенно, так глаза отводил, что я приготовилась увидеть самое худшее… Я вспомнила своего соседа-пенсионера дядю Володю, который в войну был танкистом и горел в танке. Лицо у него было… Стоило мне подумать, что у меня теперь будет такое же, как я чуть сознание не потеряла…

Откуда только силы взялись, но зеркало я взяла у Игоря и поднесла к глазам… Разглядывала себя долго… А потом уронила руку на одеяло и улыбнулась Игорьку.

– Зря ты боялся, дурачок! Это я переживу. Если и останется несколько шрамов, то не на самых заметных местах… Я, конечно, не врач и не специалист по ожогам, но, кроме волдырей, ничего особенно страшного не вижу… Думаю, что обойдется…

Игорь облегченно вздохнул. Я сняла с него тяжелый груз… Представляю, каково было ему на меня смотреть и делать вид, что со мной все в порядке…

– Теперь отвечай быстро и точно. Я уже устала и не смогу долго с тобой разговаривать.

Игорь кивнул с готовностью.

– Как Григорий Абрамович?

– Плохо, – нахмурился Игорь. – Лежит здесь же, на втором этаже, в сознание не приходит. Две пули в голову, одна – в легкие… Но врачи надеются – выкарабкается…

Я прикрыла глаза и скрипнула зубами.

– Сволочи! – пробормотала я. – Вопрос второй. Этот… Гиря и все остальные… Что с ними?

– Какой Гиря? – не понял Игорь.

– Заключенный из лагеря, – пояснила я.

– А-а, эти… Ну что с ними может быть? Сдали милиции, их повезли куда-то в другую зону…

– Узнаешь, в какую и кто дело их будет вести. Это через прокуратуру можно узнать… – приказала я.

– Понял… – пожал плечами Игорь, хотя видно было, что ничего он не понял.

Но объяснять я ничего не хотела…

– Теперь вопрос третий. Краевский опять вышел сухим из воды?

– Ну, это и не вопрос даже, – уныло пробормотал Игорь. – Ты и сама знаешь – мы, наверное, никогда от него не избавимся…

– Отставить нытье! – перебила я его. – Никакой паники! Краевский от нас не уйдет! Операцию его на этот раз мы провалили?

Игорь кивнул, но без всякого энтузиазма.

– И вопрос последний. Тебе, Игорек, идти не пора?

– Нет… – ответил он машинально, но тут же спохватился: – То есть пора, я хотел сказать… Меня там Кавээн ждет… Каждому из нас отчет приказали составить индивидуально, вот мы вместе и мучаемся…

Он уже подошел к двери, как вдруг спохватился:

– Да вот же! Тебе принес! Персики. Твои любимые… Ждем тебя… Долго тут не валяйся… Нам одним там неуютно как-то.

– Ладно-ладно, Игорь. Иди! За персики спасибо.

Он опять подошел ко мне близко, наклонился, но на лицо мое старался не смотреть, гад такой!

– Меня просили не говорить тебе, но сегодня к тебе Чугунков собирался зайти. Он, говорят, специально в Тарасов к тебе прилетит…

– Кто говорит? – спросила я.

Игорь смутился:

– Кавээн говорит…

Я улыбнулась:

– Ну, дядя Саша зря говорить не станет…

И закрыла глаза, чтобы еще раз с ним не прощаться…

Как только я услышала, что дверь палаты за Игорем закрылась, слезы сами потекли из глаз… Ну почему я всегда должна быть сильнее этих крепких и здоровых мужиков?! Это же несправедливо, в конце концов… Ему, видите ли, страшно на мое лицо смотреть! А мне не страшно? Там же живого места нет! Сплошные волдыри. А мне даже поплакать при нем нельзя! Чтобы не расстраивать его, не пугать еще сильнее… Им без меня неуютно, видите ли! Спасатели чертовы! Самих вас кто бы спас от страха вашего перед жизнью! Я вот на всю жизнь могу теперь уродиной остаться, а должна улыбаться, глядя на него!..

И я разревелась по-настоящему… Все оплакала! И ожоги свои, и испорченное лицо, и неудавшуюся любовь с Сергеем, и судьбу свою проклятую, что заставила меня заниматься мужской работой, и вообще – всю свою жизнь… Плакала не меньше получаса…

А потом мне просто надоело… Я лежала на спине и прислушивалась к своим ощущениям…

Страшно мне жить или нет? Сразу так и не скажешь…

Болят ожоги? Болят… Лицо изуродовала? Честно сказать – не знаю… Вполне возможно, что и нет… я же сказала Игорю, возможно, и обойдется… В крайнем случае – пара шрамов останется, один – на шее, один в верхней части лба… Если челку отпустить, ничего не будет видно…

Ну, еще что? Какие у нас еще неприятности? Работа у меня – мужская? Разве? Я же не рядовым оперативником работаю, который, кроме разбора завалов, не видит ничего… Я – психолог, причем экстремальный психолог, да к тому же довольно высокой квалификации… Много мне встречалось психологов-мужчин? Да, пожалуй, ни одного. Читала только, что такие были – Юнг, Фрейд, Фромм и все остальные, что уже после них… И то самую интересную свою идею по поводу единства тяги к жизни и тяги к смерти Фрейд, кажется, у женщины позаимствовал, у Сабины Шпильрейн… На что же я жалуюсь?..

Сергей меня бросил? Ну, если честно, это не совсем так. Он меня не бросал, это я заставила его себя бросить… Он-то жить со мной хотел… Правда, по-своему жить, так, как он себе это представляет. А я по-другому свою жизнь видела. И сейчас ее так же вижу. Так о чем же я плачу?

Я даже улыбнулась. На этот раз – не делая над собой никаких усилий. Только потому, что захотелось улыбнуться… Только потому, что довольна своей жизнью и ни на что не жалуюсь…

«Впрочем, хватит улыбаться! – оборвала я сама себя. – Чугунок сегодня прилетит… Он, конечно, к Грэгу первым делом, а не ко мне, здесь дядя Саша ошибся. Они же с Григорием Абрамовичем друзья старые… Но и ко мне зайдет обязательно… Вот я загадку-то ему задам… Правда, кроме меня и Гири, пожалуй, никто не слышал, что тогда Кузин нам кричал. Разве что Борзой еще… Интересно, поверит мне Чугунок или нет? Для него это вопрос сложный. Новых людей среди нашего руководства нет. Все – из первых спасателей, люди, можно сказать, легендарные… Трудный разговор у меня сегодня будет с начальником нашей контрразведки Константином Ивановичем Чугунковым!..»

Я посмотрела в окно своей палаты и только сейчас сообразила, что за окном наконец-то пасмурно! Жара кончилась, и сразу стало как-то по-осеннему красиво – листья на деревьях пожелтели.

Я попробовала встать, и это мне вполне удалось, хотя голова немного и закружилась… За окном был парк… Минут пять я его разглядывала, словно незнакомый мир, пока не увидела вдалеке знакомые фигурки, вырезанные из стволов засохших деревьев, и пруд, по которому плыли несколько лодок. Городской парк! Конечно! Парк культуры и отдыха имени Короленко. Хотя, убейте меня на месте, не смогу ответить, какое отношение имеет Короленко к нашему Тарасову, в котором он ни разу не был, и конкретно к этому парку? Одна из загадок советской массовой культуры…

Но если это городской парк, значит, больница, в которой я нахожусь, – ведомственная железнодорожная клиника, лучшая в городе…

Вот как шутит судьба! Еще пару дней назад мы с Григорием Абрамовичем встречались здесь ранним утром, перед отлетом на лесной пожар в Подмосковье, а теперь оба лежим здесь в больнице. Только вот он до сих пор без сознания… И это очень плохо… Грэг очень хороший командир…

Постойте, постойте! Но ведь если Григорий Абрамович не скоро придет в себя, не скоро поправится, значит, мне придется официально принять на себя должность командира и его обязанности… Я все не могу привыкнуть к мысли о том, что мне придется руководить группой. Хотя Игорек и Кавээн это наверняка гораздо быстрее меня сообразили. Недаром Игорек со мной так разговаривал сегодня…

«А сама-то ты! – вдруг подумала я. – Сама-то ты с ним как разговаривала? Если бы ты себя со стороны послушала, убедилась бы, что у тебя только командирские интонации и звучали! Хватит от себя самой прятаться. Внутренне ты готова к этой роли. Только боишься сама себе в этом признаться! Скажу тебе даже больше! Ты наверняка хочешь стать командиром… Мне ли тебя не знать! Вспомни, с каким удовлетворением ты покраснела, когда в лесу в критический момент появились Игорь и Кавээн! Что ты тогда поняла? Отчего тебе стало стыдно? Ты поняла, что группа состоит не из тебя одной и что сила командира не в нем самом, а в людях, которыми он руководит? Это была твоя ошибка там, в сгоревшем лесу, и за эту ошибку ты чуть не поплатилась жизнью…»

Признаюсь честно, эти рассуждения были мне приятны. В глубине души я действительно хотела стать командиром группы. Жаль, конечно, что Грэг выбыл из строя, судя по всему, надолго, но, с другой стороны, рано или поздно это должно было случиться… Хорошо еще, что случилось именно так, как случилось, могло быть и хуже… Кузин вполне мог и застрелить его там, в лесу…

Стук в дверь заставил меня отвернуться от окна и сделать шаг к двери.

– Кто там? – спросила я. – Входите!

Конечно, это был Чугунков. Я сразу узнала дядю Костю, или Чугунка, как мы называли его на первых сборах в спецлагере, когда он вел у нас силовые единоборства, школу выживания и тактику преследования на местности…

– Капитан Николаева? – спросил он, и я удивилась – не узнал меня, хотя мы виделись совсем недавно – в Булгакове…

И только мгновение спустя я вспомнила свое теперешнее лицо и даже улыбнулась, – конечно, он не мог меня узнать…

– Так точно, генерал! – ответила я. – Экстремальный психолог второй категории капитан Николаева!

– Привыкайте теперь называть себя командиром ФГС-1! – без тени улыбки сказал генерал.

– Григорий Абрамович! – тут же вскрикнула я. – Что с ним?

– Не беспокойтесь, капитан, – улыбнулся наконец Чугунков. – Он в порядке. Даже в сознание пришел только что… Но к оперативной работе он теперь допущен быть не может…

Увидя, как расширились мои глаза, Чугунков тут же добавил:

– Исключительно по медицинским показаниям… Ему придется все-таки уйти на пенсию, как он ни сопротивлялся… Но скучать мы ему все равно не дадим. Грех такими людьми разбрасываться. Он еще поработает в спасателях, но командиром группы будете теперь вы! Приказ об этом уже подписан. Ваши люди с ним ознакомлены… И передают вам свои поздравления!

– Разрешите доложить? – обратилась я к Чугунку. – Во время операции мне поступила оперативная информация, которую я не смогу вписать ни в один отчет при всем моем желании и уважении к приказам старших по званию…

– Что такое? – заинтересовался Константин Иванович. – Ну-ка докладывайте!

– Источник, который не сможет, к сожалению, продублировать свои показания, без всякого принуждения и провокации с моей стороны, в порядке угрозы сообщил, что ФСБ располагает своим человеком среди высшего руководства МЧС…

– Ты в своем уме, Николаева! – крикнул на меня Чугунков. – Это полный бред!

– Этот человек запугивал меня тем, что каждый мой шаг будет известен в любое время, а ФСБ будет знать о любом моем задании…

– Да это же самая элементарная дезинформация! – нашел наконец для себя выход генерал Чугунков. – Тебя обвели вокруг пальца, словно девочку….

– Никак нет, генерал! – возразила я. – Когда он это говорил, он был уверен, что в живых я не останусь, его дезинформация не имела бы никакого смысла… Он говорил правду…

Чугунков замолчал и задумался…

– Кто этот источник? – спросил он наконец.

– Начальник лагеря, в котором ФСБ намечала провести свою диверсию, Кузин. Он сгорел в лесу рядом с лагерем…

– Как это сгорел? – спросил недоверчиво Чугунков. – Насколько мне известно, от лесного пожара никто из охраны лагеря не пострадал. Двое убиты, это верно, и один пропал без вести, но сгоревших – ни одного…

– Пропавший без вести – это и есть Кузин, – пояснила я. – Только он не без вести пропал. Он на моих глазах провалился в горящий торф… Этой же информацией располагает, судя по всему, полковник ФСБ Краевский…

Чугунков замолчал… Потом вдруг ударил себя кулаком по коленке и сказал возмущенно:

– Ну и дела! Хоть самому себе не верь!

– Вам я верю! – сказала я. – Еще, пожалуй, на ФСБ не стал бы работать наш министр. В этом не было бы никакого смысла…

Чугунков прекратил метаться по палате и посмотрел на меня с недоумением….

– А остальные, значит, могут оказаться предателями? Так, что ли?

– Остальные могут! – сказала я твердо.

Минут пять мы сидели с ним молча. Потом я настолько устала от этой гнетущей тишины, что набралась наглости и сказала:

– Константин Иванович! Поручите мне найти этого человека!

– Что ты сказала? – переспросил он удивленно. – Тебе?

– Конечно, мне! – подтвердила я, но тут же смутилась и поправилась: – Вернее, нашей группе – ФГС-1… С нас это дело началось, нам его и заканчивать…

– Признаться, была у меня такая мысль, – сказал генерал вполголоса. – Но у меня нет никакого плана, с помощью которого вы могли бы это осуществить…

– Если вы действительно поручите это нам, план мы вам представим через три дня… – Увидев скептический взгляд генерала, я поправилась: – Простите, через две недели.

Чугунков удовлетворенно кивнул…

– Договорились! Напоминать нужно?

– Нет! – покачала я головой. – Режим секретности – нулевой, информация в группе – ограниченная, связь – только с вами и только лично… План интерактивный, с саморазоблачением. Никакой двусмысленности и неуверенности в окончательных выводах…

– Все верно, капитан! – сказал Чугунков. – Действуйте! Через две недели жду у себя с докладом…

…Когда он вышел из палаты, я подумала:

«Почему с ним так легко было разговаривать? И почему так трудно с Игорем? Неужели только потому, что генерал Чугунков смотрел на мое лицо без всякого смущения и с явным интересом ко мне? Он очень сильный человек! Он сумел понять мою боль и взять ее на себя! Сумел сделать так, что я просто забыла о своем обожженном лице…»

Я задумчиво посмотрела на желтеющие за окном деревья и добавила про себя:

«Теперь я понимаю, какими были первые спасатели…»

Content

Светлана Алешина
Из огня да в полымя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава девятая