Виктор Владимирович Голявкин, Павел Александрович Васильев, Яков Ноевич Длуголенский, Сергей Евгеньевич Вольф, Аделаида Александровна Котовщикова, Николай Андреевич Внуков, Радий Петрович Погодин, Борис Маркович Раевский

Совесть

Виктор Владимирович Голявкин

Совесть

Когда-то была у Алёши двойка. По пению. А так больше не было двоек. Тройки были. Почти что все тройки были. Одна четвёрка была когда-то очень давно. А пятёрок и вовсе не было. Ни одной пятёрки в жизни не было у человека. Ну, не было — так не было, ну что поделаешь! Бывает. Жил Алёша без пятёрок. Рос. Из класса в класс переходил. Получал свои положенные тройки. Показывал всем четвёрку и говорил:

— Вот, давно было.

И вдруг — пятёрка! И главное, за что? За пение. Он получил эту пятёрку совершенно случайно. Что-то такое удачно спел — и ему поставили пятёрку. И даже ещё устно похвалили. Сказали: «Молодец, Алёша!» Короче говоря, это было очень приятным событием, которое омрачалось одним обстоятельством: он не мог никому показывать эту пятёрку. Поскольку её вписали в журнал, а журнал, понятно, на руки ученикам, как правило, не выдаётся. А дневник свой он дома забыл. Раз так, — значит, Алёша не имеет возможности показывать всем свою пятёрку. И поэтому вся радость омрачалась. А ему, понятно, хотелось всем показывать, тем более, что явление это в его жизни, как вы поняли, редкое. Если пятёрка была бы в тетрадке, к примеру, за решённую дома задачу или же за диктант, тогда проще простого. То есть ходи с этой тетрадкой и всем показывай. Пока листы не начнут выскакивать.

На уроке арифметики у него созрел план: украсть журнал! Он украдёт журнал, а утром его принесёт обратно. За это время он может с этим журналом обойти всех знакомых и незнакомых. Короче говоря, он улучил момент и украл журнал на переменке. Он сунул журнал себе в сумку и сидит как ни в чём не бывало. Только сердце у него отчаянно стучит, что совершенно естественно, поскольку он совершил кражу. Когда учитель вернулся, он так удивился, что журнала нет на месте, что даже, ничего не сказал, а стал вдруг какой-то задумчивый. Похоже было, что он сомневался — был журнал на столе или не был, с журналом он приходил или без. Он так и не спросил про журнал: мысль о том, что кто-то из учеников украл его, не пришла ему даже в голову. В его педагогической практике такого случая не было. И он, не дожидаясь звонка, тихо вышел, и видно было, что он здорово расстроен своей забывчивостью.

А Алёша схватил сумку и помчался домой. В трамвае он вынул журнал из сумки, нашёл там свою пятёрку и долго глядел на неё. А когда он уже шёл по улице, он вспомнил вдруг, что забыл журнал в трамвае. Когда он это вспомнил, то он прямо чуть не свалился от страха. Он даже сказал «ой» или что-то в этом роде. Первая мысль, какая пришла ему в голову, — это бежать за трамваем. Но он быстро понял (он был всё-таки сообразительный!), что бежать за трамваем нет смысла, раз он уже уехал. Потом много других мыслей пришло ему в голову. Но это были всё такие незначительные мысли, что о них и говорить не стоит.

У него даже такая мысль появилась: сесть на поезд и уехать на Север. И поступить там где-нибудь на работу. Почему именно на Север, он не знал, но собирался он именно туда. То есть он даже и не собирался. Он на миг об этом подумал, а потом вспомнил о маме, бабушке, о своём отце и бросил эту затею. Потом он подумал, не пойти ли ему в бюро потерянных вещей; вполне возможно, что журнал там, но вдруг возникнет подозрение. Его наверняка задержат и привлекут к ответственности. А он не хотел привлекаться к ответственности, несмотря на то, что этого заслуживал.

Он пришёл домой и даже похудел за один вечер. А всю ночь не мог уснуть, и к утру, наверное, ещё больше похудел.

Во-первых, его мучила совесть. Весь класс остался без журнала. Пропали отметки всех друзей. Понятно его волнение. А во-вторых — пятёрка. Одна за всю жизнь — и та пропала. Нет, я понимаю его. Правда, мне не совсем понятен его отчаянный поступок, но переживания его мне совершенно понятны.

Итак, он пришёл утром в школу. Волнуется. Нервничает. В горле комок. В глаза не смотрит.

Приходит учитель. Говорит:

— Ребята! Пропал журнал. Какая-то оказия. И куда он мог деться?

Алёша молчит.

Учитель говорит:

— Я вроде бы помню, что я приходил в класс с журналом. Даже видел его на столе. Но в то же время я в этом сомневаюсь. Не мог же я его потерять по дороге, хотя я очень хорошо помню, как его взял в учительской и нёс по коридору…

Некоторые ребята говорят:

— Нет, мы помним, что журнал лежал на столе. Мы видели.

Учитель говорит:

— В таком случае, куда он делся?

Тут Алёша не выдержал. Он не мог больше сидеть и молчать. Он встал и говорит:

— Журнал, наверное, в камере потерянных вещей…

Учитель удивился и говорит:

— Где-где?

А в классе засмеялись.

Тогда Алёша, очень волнуясь, говорит:

— Нет, я вам правду говорю, он, наверное, в камере потерянных вещей… он не мог пропасть…

— В какой камере? — говорит учитель.

— Потерянных вещей, — говорит Алёша.

— Ничего не понимаю, — говорит учитель.

Тут Алёша почему-то испугался, что ему здорово влетит за это дело, если он сознается, и он говорит:

— Я просто хотел посоветовать…

Учитель посмотрел на него и печально так говорит:

— Не надо глупости говорить, слышишь?

В это время открывается дверь и в класс входит какая-то женщина и в руке держит что-то завёрнутое в газету.

— Я кондуктор, — говорит она, — прошу прощения. У меня сегодня свободный день — и вот я нашла вашу школу и класс, и в таком случае возьмите ваш журнал.

В классе сразу поднялся шум, а учитель говорит:

— Как так? Вот это номер! Каким образом наш классный журнал оказался у кондуктора? Нет, этого не может быть! Может быть, это не наш журнал?

Кондукторша лукаво улыбается и говорит:

— Нет, это ваш журнал.

Тогда учитель хватает у кондуктора журнал и быстро листает.

— Да! Да! Да! — кричит он. — Это наш журнал! Я же помню, что нёс его по коридору…

Кондукторша говорит:

— А потом забыли в трамвае?

Учитель смотрит на неё широко раскрытыми глазами. А она, широко улыбаясь, говорит:

— Ну конечно! Вы забыли его в трамвае.

Тогда учитель хватается за голову и говорит:

— Господи! Что со мной происходит. Как я мог забыть журнал в трамвае? Это ведь просто немыслимо! Хотя я помню, что нёс его по коридору… Может, мне уходить из школы? Я чувствую, мне всё труднее становится преподавать…

Кондукторша прощается с классом, и весь класс ей кричит «спасибо», и она с улыбкой уходит.

На прощанье она говорит учителю:

— В другой раз будьте внимательней.

Учитель сидит за столом, обхватив свою голову руками, в очень мрачном настроении. Потом он, подперев руками щёки, сидит и смотрит в одну точку.

Тогда встаёт Алёша и срывающимся голосом говорит:

— Я украл журнал.

Но учитель молчит.

Тогда Алёша опять говорит:

— Это я украл журнал. Поймите…

Учитель вяло говорит:

— Да… да… я понимаю тебя… этот твой благородный поступок… но это делать ни к чему… ты мне хочешь помочь… я знаю… взять вину на себя… но зачем это делать, мой милый…

Алёша чуть не плача говорит:

— Нет, я вам правду говорю…

Учитель говорит:

— Вы смотрите, он ещё настаивает… какой упорный мальчишка… нет, это удивительно благородный мальчишка… Я это ценю, милый, но… раз… такие вещи со мной случаются… нужно подумать об уходе… оставить на время преподавание…

Алёша говорит сквозь слёзы:

— Я вам… правду… говорю…

Учитель резко встаёт со своего места, хлопает по столу кулаком и кричит хрипло:

— Не надо!

После этого он вытирает слёзы платком и быстро уходит.

А как быть Алёше?

Он остаётся весь в слезах. Пробует объяснить классу, но ему никто не верит.

Он чувствует себя в сто раз хуже, чем если бы был жестоко наказан. Он не может ни есть, ни спать.

Он едет к учителю на дом. И всё ему объясняет. И он убеждает учителя. Учитель гладит его по голове и говорит:

— Это значит, что ты ещё не совсем потерянный человек и в тебе есть совесть.

И учитель провожает Алёшу до угла и читает ему нотацию.

Павел Александрович Васильев

Воробушек — мой друг

Вот это морозец! На минуту выскочил на улицу — обожгло как огнём!

Весь посёлок сизый, дома, деревья, заборы — всё обросло мшистым инеем. От крыш и до неба тянутся марлевые ленты дымов. Соседка несёт от колонки воду — над ведром клубится пар. Вода выплёскивается из ведра, но не рассыпается, а шлёпается на дорогу блинами.

— Миша! — зовёт меня мама. Я пулей влетаю в комнату. — Давай ещё раз примерим, — говорит она.

— Ну сколько можно!

— Не ворчи, не ворчи. В последний раз.

Я нехотя снимаю старый пиджак, надеваю новый. Мне его купили только вчера. Купили на вырост. Пиджак широк и длинен. Мама укорачивает его.

— Повернись!

Я поворачиваюсь и в зеркале вижу себя. Да, пиджачок явно широковат. Плечищи — во! Но я в нём не выгляжу богатырём, потому что у богатырей не бывают такие тонкие жирафьи шеи. Голова у меня как полуощипанная ромашка, лицо красное с мороза, а над головой венчик светлых всклокоченных волос. Их причёсывай не причёсывай — они всегда так вот торчат в разные стороны.

— Ну, теперь хорошо! — говорит мама, поворачивая меня. — Снимай, сейчас отпарю, и всё в порядке.

Я быстро сбрасываю с себя пиджак.

— Осторожно, — говорит мама. — Не помни рубашку. И не испачкай. Боже мой, я целое утро гладила, а он!

Но я уже не слушаю её. На ходу натягиваю пальто. Мне некогда, спешу. Сегодня такой день, что все спешат, озабочены, мчатся куда-то. Канун Нового года!

На душе тревожно и весело. Как будто опаздываешь в театр. Уже вымыл шею, оделся — и всё не можешь уйти, что-то задерживает тебя. А там, впереди, должно быть, что-то интересное, новое! И оно ждёт тебя, скорей! Скорей!

Я беру верёвку, ручную пилу и выскакиваю на улицу. До прихода электрички осталось десять минут. Выбегаю на дорогу и вижу, как от своего дома бежит Толик-Воробей.

— Скорей! — кричу я и машу ему рукой. — Скорей!

Мы бежим к платформе, я впереди, за мной Толик. Он в больших отцовских валенках, в шапке, сползающей на глаза. Уши шапки не завязаны и дружно машут.

— Скорей, скорей! — кричу я. — Ха-ха! — И на бегу взбрыкиваю ногами.

Вот и электричка. Она почти бесшумно подходит и останавливается. Распахиваются двери, и из вагонов вместе с паром вываливается толпа. Ждём, когда выйдут все. Вскакиваем в тамбур и через окна захлопнувшихся дверей смотрим на вышедших. Это всё наши, поселковые. Приехали из города, с работы. Передние уже спустились с платформы и бегут по дороге к посёлку. Это мальчишки. За ними идут группками взрослые. Разговаривают солидно, останавливаются, прикуривают.

Я вижу папу. В руках у него авоська, в ней апельсины и что-то в кулёчках. Папа опять накупил всего. Скоро в чулане некуда будет ставить, каждый день что-нибудь приносит…

— Ну как, запыхался? — спрашиваю я.

— Не, — отвечает Воробей, поправляя шапку. Она съехала ему на самый нос. Лицо у Воробушка маленькое и рябенькое. Оно совсем утонуло в заячьем меху. Носик брусниченкой. Глаза голубые, весенние. Он смотрит на меня снизу вверх и быстро-быстро моргает светленькими ресничками.

Воробушек младше меня на два года, ходит в четвёртый класс. Голос у него чирикающий.

— Ну да, не-е! — передразниваю я Воробушка. — А топор взял?

— Взял, — отвечает он и показывает мне торчащее из мешковины топорище.

— Тебе и не поднять-то его.

— Подниму.

Мы отправились за ёлками. Посёлок наш среди лесов. Леса известные, дремучие. Вот и сейчас за окном непроглядная хвойная стена, и лишь изредка в провалах мелькнёт кусок неба, просветлеет и вдруг откроется полянка, будто забором обнесённая, — закрытая сосняком.

Мы с Воробушком едем до платформы «Семьдесят восьмой километр». Это следующая остановка. Там ещё осенью наметили трассу будущей высоковольтной линии электропередачи и вдоль трассы разрешают рубить лес.

— У вас гостей много будет? — спрашиваю я Воробушка.

— Много.

— А мы уезжаем в город. Отец встретил своего товарища, вместе воевали.

— Приходи к нам, а они пусть едут.

— Нет, что ты! Нельзя!

Мне и самому очень бы хотелось пойти к Воробушку. Здесь я всех знаю, и Воробушек мой друг. Но надо ехать.

Папа очень рад этой встрече. Никогда ещё я не видел его таким весёлым.

— Это такое торжество! — говорит он. — В мирной обстановке! В Новый год за дружеским столом! Мы об этом всю войну мечтали. В окопах, грязи. Это, конечно, пережить надо, может, тогда поймёшь!

Мне срочно купили новый костюм, белую с крепким воротничком рубашку. Надо ехать!

За окном становится сумрачно. Темнота сгущается быстро. Сначала посинел снег. Чуть-чуть поалело и затухло небо. Лес ближе и теснее подступил к дороге, реже стали просветы.

— Темно, — говорю я Воробушку. — И ёлку не найдёшь. Ты не боишься?

— Нет.

— А у самого колени дрожат! Ха-ха! Сейчас выйдем — сразу кричать начнёшь: «Миша! Миша!»

— А вот и не буду!

— Будешь!

— Спорим, не буду!

— Спорим! На что спорим? Проспоришь! Только, чур, сзади не ходить.

Электричка остановилась всего на несколько секунд и ушла, пошуршав ветром. Мы одни. Вокруг пустынно. Фонарь без лампочки. На нём папаха снега. Перила, по самые поручни увязшие в снегу. Мы выходим на тропку. Она ведёт к деревне Берёзовке, что в семи километрах отсюда.

— Пошли, трусишка! — излишне громко говорю я. — Давай кричи!

Воробушек молчит. Идёт позади меня, шмыгая носом. Мне и самому жутко. Снег хрустит под ногами, как пергаментная бумага. И чем дальше мы идём, становится всё темнее и темнее. Ели всё выше. Под ними черно, вокруг стволов ямы воронками.

— А вдруг волки? — спрашиваю я. — Тогда что?

— Я их топором.

— А я их пилой буду пилить, — храбрюсь я. — Да в нашем лесу волков нёт.

Мы выходим на полянку. Ельник здесь мелкий, редкий и пушистый.

— Ну, я пришёл, — говорю я и сворачиваю с тропинки. — Хочешь, иди за мной.

— Не, — отвечает Воробушек и, не оглядываясь, идёт дальше.

Увязая в снегу, я брожу от одной ёлки к другой, наконец выбираю, разгребаю под ней снег и начинаю пилить. Прислушиваюсь. Где-то далеко-далеко в стороне постукивает топором Воробушек.

— То-лик! — кричу я. — То-ля!

Но Воробей не откликается. Упрямый! Спилив ёлку, я обвязываю её верёвкой и долго топчусь по снегу, прежде чем нахожу тропинку. Совсем темно стало.

— Толик! — кричу я снова. — Воробей!

— Еге-гей! — отзывается лес. Что-то пощёлкивает, похрустывает в ветвях.

— Воробей! — снова и снова кричу я. Но Толик не отвечает. И тогда я догадываюсь, что он ушёл. Поднимаю ёлку и бегу к железной дороге. Ещё издали слышу, что идёт электричка. Вот она где-то совсем рядом. Кажется, остановилась. И снова пошла. Звук начинает затихать. Выбегаю к платформе. Пусто!

— Уехал! — чуть не рыдаю я. — Уехал! Трус! Трус! Ты у меня ещё узнаешь! Ещё придёшь ко мне, подожди!..

Я осматриваюсь. Никого. Прислоняюсь к тёмному столбу. Холодно. Зябкие мурашки бегут по спине. Мёрзнут ноги, но ходить страшно. Я стою и всё посматриваю по сторонам. Лес тих. Изредка стрельнёт, стрельнёт, да будто проскрипит что-то.

«Никого здесь нет, ерунда всё, — успокаиваю я себя. — Ничего, не пропаду. А он у меня ещё узнает! Пожалеет ещё!»

Я стою, наверное, очень долго. И шапка, и воротник пальто покрылись инеем.

Наконец приходит электричка…

Дома меня ждут.

— Ну вот, явился! Ты где был? — сердито говорит папа. — Уже девятый час. Знаешь, что уезжаем, и где-то ходишь! Давай быстро мойся, переодевайся. Пора уходить. Живей!

Он бреется. Одна щека у него чистая, другая в мыле, и он рассматривает её в зеркало.

Я моюсь, надеваю новую белую рубашку и новый костюм. Папа осматривает меня придирчиво.

— Намочи волосы, да причеши, — говорит он. — А то ходишь, как… Смотреть стыдно!

Наконец мы выходим на улицу. По посёлку к платформе идут многие. Целыми семьями. На платформе, как в первомайский праздник, толпа. А вот и электричка появилась. Я случайно оглядываюсь и вижу сестрёнку Воробья, Наташку.

— А ты чего здесь? — спрашиваю я.

— Так.

— Толик хорошую ёлку привёз?

— Никакую.

— Как — никакую? — И мне становится смешно. «Струсил! Ай да Толик!»

— Он ещё не пришёл.

— Не пришёл? — удивлённо переспрашиваю я. — Почему не пришёл?

— Иди, иди, — говорит мне папа и подталкивает в вагон.

«Как не пришёл? — Дверь за нами захлопывается, и мы едем. — А где же он? — Я прохожу в переполненный вагон. Стою среди широких спин, воротников. — Где же Толик? Ведь он уехал. Где он? — спрашиваю сам себя. — Ведь я его звал, он не отвечал».

Я смотрю в окно. Мелькает чёрное и белое, как в испорченном телевизоре. Иногда чиркнут огни, тусклые, жёлтые.

— Ты что такой грустный? — спрашивает мама.

— Да так.

— Волнуется, — говорит папа и улыбается.

Мне становится жарко. Твёрдый, почти железный воротник новой рубашки давит мне в подбородок. Рубашка покусывает меня.

«Где же Толик?» — думаю я.

Папин товарищ живёт в районе новостроек, это за две остановки до города. Дома здесь светлые и расположены редко. Во всех домах сегодня — ни одного тёмного окна. Все разноцветные: красные, жёлтые, зелёные, как ёлочные огоньки.

Папин товарищ радостно встречает нас. Долго жмёт папе руку. Здоровается с мамой, потом со мной.

— Василь Василич, — говорит он мне. — Раздевайтесь, проходите в комнату.

Навстречу нам выходят какие-то люди, тоже здороваются, папе и маме называют свои имя-отчество, а мне говорят просто: «Здрасте!» Лишь одна тётя, бочком протолкнувшись в малогабаритную дверь, кричит мне:

— Здравствуй, моё солнышко! Какой хорошенький мальчик! Просто прелесть! А я тётя Адя. — И даёт мне руку. Я беру и не знаю, что делать. Рука мягкая, и ни один палец не шевельнётся.

Но тётя Адя уже забыла обо мне. Она что-то говорит другим и катится в соседнюю комнату.

Я долго стою один. Мужчины курят в коридоре, разговаривают о чём-то, все женщины на кухне. А я забиваюсь в угол, к приёмнику, и тихонько кручу ручку настройки. Посвистывает, трещит, гудит. Врывается музыка. Мир дышит гулко и шумно. Отживает последний час старого года. Идёт Новый год!

«Где же Толик? — думаю я. — Где же Толик? Неужели в лесу?.. Один?»

…«А поезд шёл — чик, чик, чик — в Чикаго!»

…«И в наступающем году, я надеюсь, вы будете добиваться таких же крупных надоев?» — «Конечно!»…

«Толик, ну что ж ты, Толик! Как же так?»

И я думаю, какой Толик слабый. Когда ходим за грибами, он устаёт самым первым. Он единственный из наших, кто не может переплыть речку.

И я вспоминаю, как он сегодня доверчиво смотрел на меня своими голубыми глазами, быстро-быстро моргая ресничками…

— За стол! — командует Василь Василич. — Все за стол!

Мы садимся. Радио — на полную громкость. Тишина. И вот… «Дорогие товарищи!..» Все встают. Держат рюмки в руках. С новым счастьем! С Новым годом!! И — ш-ш-ш — Москва. Красная площадь. Бом! Бом! Бом!

— Ура! — кричат все. — Ура!

Как всегда жду я, как люблю эту минуту!

— Ура! С новым счастьем, с Новым годом!

Стреляют бутылки шампанского, шипят и сыплют искры бенгальские огни. Конфетти сыплется на людей, на стол.

— Ура! — громче и дольше всех кричит тётя Адя.

А потом начинаются танцы. Тётя Адя вскакивает, роняя стулья, устремляется ко мне.

— Я с молодым человеком! — Она хватает меня и вытаскивает на середину комнаты. — Тара-ра-ра, тара-ра-ра! — Кладёт руку мне на плечо и начинает меня вертеть туда-сюда.

А я — как робот, которого учат ходить. Спотыкаюсь, тащусь за тётей Адей.

— Тра-ра-ра-ра, та-ра-ра-ра!

Наконец-то кончилось. Музыка умолкает, и я проворно прошмыгиваю в коридор.

— Что нового, молодой человек!? Ты что такой скучный? — спрашивает Василь Васильевич. Он такого же роста, как и мой папа. Но пошире в плечах, поплотнее. Виски у него начали седеть, — Как дела на учебном фронте?

— Хорошо учится, — отвечает за меня папа, берёт Василь Васильевича под руку. — А я, Вася, всё вспоминаю, как ты меня тогда раненого тащил, под Усть-Нарвой.

— Да чего там! Я тебя или ты меня… Ведь тоже не бросил бы.

Они уходят на кухню, закуривают. Василь Васильевич, попросив у папы разрешения, открывает форточку, и из неё в кухню вливается белый пар. Как будто на улице кто-то курит и выдыхает к нам в помещение.

А я возвращаюсь в комнату и забиваюсь за приёмник. Я думаю о Толике. Может быть, он бредёт сейчас нашим лесом, по пояс проваливаясь в снег? Или, скорчившись, сидит где-нибудь под ёлкой и замерзает? Мне-то хорошо здесь, а каково ему! Ведь он такой слабенький.

«Может быть, сказать папе?»

Я выхожу в коридор.

— Ну что? — спрашивает папа.

— Толик в лесу остался!

— Какой Толик? — не понимает папа.

— Воробьёв.

— Как остался?

Я рассказываю. Папа молчит, смотрит на меня. Затем тихонько хлопает меня по затылку и улыбается:

— Да что ты! Толик, наверное, давно уже дома. Он лучше тебя наш лес знает. Эх ты! — Он ершит мои волосы. — А тебе так хочется к Толику, да? Признайся?

— Нет, правда! Толик мог остаться.

— Ладно, ладно! — говорит папа. — Потерпи! Каждый день с Толиком! — И он уходит.

Я стою в растерянности. Действительно, может быть, Толик уже вернулся? Мы уехали, а он пришёл, сидит себе!

А вдруг остался, тогда что? Что тогда?

Я хорошо знаю Толика. Он может!

— Василь Васильевич, а сейчас электрички ходят? — спрашиваю я.

— Да, последняя в час ночи. А сегодня, может быть, всю ночь. Зачем тебе? Уж не домой ли захотел?

— Нет.

Я припоминаю, что от нас в город в два часа идёт поезд. А сейчас полпервого. Можно съездить и вернуться. Узнать, дома ли Толик, и обратно. Никто не заметит.

Я беру пальто, шапку и ухожу. Одеваюсь уже на улице, на бегу.

Во всей электричке я еду, наверно, один. Теперь я думаю только о том, дома ли Толик? Если дома, то я приду и скажу ему… Я скажу… Я не знаю, что я ему скажу. А если его нет дома?

Чем ближе подъезжаю к своей станции, тем тревожнее становится мне. Прилипаю лицом к стеклу, всматриваюсь в темноту. Вот и посёлок. Во всех окнах дома Воробьёвых горит свет. Значит, Толик дома! Я направляюсь к выходу. «Ну и Толик! Ну и трус! А теперь мне зададут!» Электричка замедляет ход, тише, тише. Останавливается. Раскрываются двери. Но я не выхожу. Я вижу Толикину маму. Она, озябнув, стоит у дома и напряжённо, тревожно смотрит вдаль. Она ждёт. Или мне только кажется?

Двери захлопываются. Электричка сдвигается, постепенно начинает набирать скорость.

Значит, Толика нет дома? Значит, он ещё не пришёл? Он в лесу!

Я выхожу на платформе «Семьдесят восьмой километр».

Тропка в лес, как в глубокую пещеру. Даже неба не видно над головой. Лес весь чёрный, нигде ни просвета. И кажется, что за каждым деревом притаился кто-то, молча следит за мной. Корявые ветки деревьев тянулись ко мне, будто когтистые лапы. Здесь хоть дорога чуть посветлее, что-то видно, а мне надо лезть туда, в темноту.

Электричка затихает вдали, а я всё ещё стою и озираюсь по сторонам, в нерешительности топчусь на одном месте. Может, не ходить? Страшно! Но идти надо. «Шагай, шагай!» — командую я, тихонько переставляю ноги, готовый каждую секунду броситься обратно. Не оглядываюсь, боюсь. Не зову Толика. Убирая голову в плечи, сгорбясь, прохожу под многотонными ветками ёлок. Я не могу определить, где тогда свернул с тропки. Сначала мне кажется, что в этом месте, затем — в другом.

— Толик! — начинаю тихонько звать я. — Толик! Воробей!

Полушёпотом, осторожно, как будто Толик стоит где-то рядом и сейчас откликнется мне. Теперь я уже не знаю, куда иду, от тропки или к ней. Я давно потерял ориентировку и просто бреду по лесу.

— Толик! — всё громче зову. — Воробей!

Идти по снегу так же трудно, как бежать по воде. Спотыкаюсь, падаю и снова иду. Лезу через густой хрусткий ельник.

— Толик! — зову я. — Толик! — и плачу. Ельнику, кажется, не будет конца, он будто перевит колючей проволокой, через него не продраться. Я наваливаюсь на него грудью, упираюсь изо всех сил и лезу, лезу.

Я понимаю, что заблудился.

— Помогите! — кричу я. — Помогите! — Снег, снег со всех сторон, снизу, с боков, коснёшься дерева и сверху — ух! — и ползёт, ползёт, шурша, снежная лавина. А я один! Никого кругом!

— Помогите! Толик! — кричу я. Мне не хочется замерзать здесь в лесу. Только не останавливаться, только не останавливаться! В ногах невыносимая боль, я потерял рукавицу и теперь у меня замерзает рука. Прячу её в карман и лезу, не глядя куда.

— Толик! Толик! — Мне кажется, что кто-то хватается за меня, держит. — А-а-а!

И совершенно неожиданно выхожу на поле. Далеко впереди вижу огни. Там люди, тепло. Тепло! Я осматриваюсь. Совсем рядом со мной полотно железной дороги. Я выбираюсь на него и, всхлипывая, спотыкаясь, бегу к посёлку. Это наш посёлок.

«А Толик, как же Толик? Замёрз Толик! Спасать надо! Людей звать!»

В нашем доме горит свет. Я осторожно открываю дверь и вхожу в комнату. За столом папа и Василь Васильевич. Они долго и пристально смотрят на меня. Я почему-то робею и смущённо отворачиваюсь.

— Ты где был? — строго спрашивает папа.

— За Толиком, — чуть слышно бурчу я.

— Отвечай правду!

— За Толиком, — повторяю я.

Папа хватает меня за рукав.

— Толик уже давно спит, я к нему заходил. А ты где был? Говори!

Мне стыдно Василь Васильевича, и я молчу. Толик, Толик! Мне вдруг становится так горько.

— Где ты врать научился? — говорит папа.

— Не надо! — говорит Василь Васильевич.

— Он испортил весь праздник!

— А ты узнай!.. — кричу я.

— Ну зачем так! — успокаивает Василь Васильевич папу. — Одевайся — и идём. Там нас ждут, волнуются. А мальчишка пусть спать ложится. В их возрасте это бывает.

— А всё-таки, где ты был? — спрашивает меня Василь Васильевич.

— За Толиком.

— Кто такой Толик?

— Да есть тут один дружок, — поясняет папа.

— Ну, так и что же Толик?

— В лесу остался. Когда за ёлками ходили, — говорю я.

— В лесу? — удивлённо переспрашивает Василь Васильевич. — А что же ты отцу-то не сказал?

— Я говорил.

— Говорил, — вздыхает папа. — Надо было как следует сказать, по-настоящему. — В голосе его звучит неуверенность, досада.

— Так, так… — Василь Васильевич смотрит на меня. — И ты, значит, поехал? Искать? Один в лес? Всё понятно… Пожалуй, ты прав… Ну, ложись-ка спать. Идём, — зовёт он папу.

Они уходят. В коридоре хлопает дверь.

— Что же ты так парня-то, — слышу я, как тихо, с укоризной говорит Василь Васильевич папе. Они проходят под окном. — Ведь он у тебя видишь какой… Парень-то молодец!..

Заглушая голоса, гулко скрипит под ногами промороженный снег.

Яков Ноевич Длуголенский

Два одинаковых велосипеда

Летом Женька жил на даче.

Вообще-то он предпочёл бы жить где-нибудь в другом месте, скажем, в пионерлагере, но мама говорила, что на даче воздух лучше, потому что, когда триста пионеров и школьников пройдут по территории лагеря, от пыли и гомона нечем становится дышать.

Кроме Женьки, на даче жили хозяева и артист Рымша, который глотал пинг-понговые шарики и вынимал их из Женькиного уха.

Рымша приезжал на дачу каждый понедельник — понедельник был у него выходной. И хотя в остальные дни комната Рымши была незанятой, Женьке всё равно казалось, что в ней сидит Рымша.

Однажды — это было в пятницу — Женька заглянул в комнату, зная наверняка, что Рымши нет, и — остолбенел: Рымша был! Рымша, одетый во всё чёрное, молился на электрический счётчик.

— Вы верите в бога? — оторопело спросил Женька.

— Нет, — ответил Рымша.

— Тогда… что же вы делаете?

— Молюсь.

Напуганный Женька попятился из комнаты. И пришёл в себя только дома, когда узнал от сестры, что Рымша — артист.

С тех пор он ходил за Рымшей, ожидая неизвестно чего.

Сегодня он встретил Рымшу у дома.

— Здравствуй, молодь! — сказал Рымша, разглядывая Женьку.

— Здравствуй!

— Ты куда идёшь?

— Домой.

— А я на речку. Хочешь покататься на велосипеде?

Женька хотел. Он уже совсем было сказал об этом Рымше, но вовремя вспомнил, что пора домой.

— Нет, спасибо, в другой раз… А то, знаешь…

— Знаю, — сказал Рымша и пошёл, размахивая полотенцем.

Иногда Женька говорил Рымше «вы», а иногда «ты», и Рымша на это совершенно не сердился.

В саду у клумбы стоял Рымшин велосипед. Одним плечом он упирался в дерево, другим — в крыльцо. Женька знал: если подразнить Рымшин велосипед как следует красной тряпкой, он наверняка выскочит из своей засады и бросится на Женьку…

У чудно́го артиста, который молится на электрический счётчик и умеет глотать пинг-понговые шарики, наверняка должен был быть чудной велосипед.

Совсем недавно точно такой велосипед Женька утопил в речке. До этого велосипед стоял на даче целый месяц, и мать каждый раз говорила о том, что пора бы этому велосипеду возвратиться к себе домой, но сестра поднимала брови — они у неё толстые, как беличий хвост — и говорила, что не поведёт этот велосипед к хозяину, хозяин должен прийти сам.

Хозяин не приходил.

А велосипеда уже не было.

Но об этом не хотелось вспоминать: Женька надеялся, что Игорь Петрович — приятель сестры и владелец велосипеда — ещё достанет свою машину со дна реки.

Женька вошёл в комнату.

За столом сидели мать, сестра и неизвестно откуда взявшийся Игорь Петрович.

У всех троих были кислые лица.

Но когда Женька вошёл в комнату, все трое, как по команде, улыбнулись, и он понял, что эти улыбки для него. Женька тоже выдавил из себя улыбку. Но ему было нехорошо.

— Здрасте, — сказал он.

— Здравствуй, — сказал Игорь Петрович.

— Вы приехали к нам…

— Игорь Петрович приехал за велосипедом, — сказала сестра.

— Вы приехали за велосипедом? — переспросил Женька.

— Да. Думаю, ты покатался на нём достаточно.

Тогда сказала мать:

— Что вы! Мы не разрешали ему кататься совсем! Он проехал на нём всего один раз до речки и вернулся обратно…

И хотя мать по незнанию говорила неправду, Женька, чтоб эта неправда звучала более убедительно, сказал:

— Да, это так…

— Но я вижу, ты не очень-то торопишься расстаться с моим велосипедом! — сказал Игорь Петрович и почти подмигнул. — А?

Это подмигивание почему-то обнадёжило Женьку.

Он сказал:

— Идёмте, я покажу вам…

Ему не хотелось говорить при всех о велосипеде. Он хотел говорить с Игорем Петровичем о велосипеде по-мужски: «Игорь Петрович, я буду собирать на пляже бутылки, но отработаю велосипед!»

— Я уже видел его, — сказал Игорь Петрович. — И не делай больших глаз. Он стоит у крыльца.

— Как тебе не стыдно! — сказала сестра Женьке. — Мы говорим, что ты катался всего раз, а ты…

Женька лихорадочно думал.

Ему было ясно, что сестра и Игорь Петрович не помирились.

Ему было ясно, что они меньше всего говорили здесь о велосипеде.

Ему было ясно, что велосипед им нужен для того, чтобы больше не говорить при Женьке о том, о чём они здесь говорили.

— Да, — сказал Женька, — я прокатился на нём до речки.

Велосипед Рымши стоял на том же месте.

Игорь Петрович внимательно осмотрел его.

— Что осматривать-то, — сказал Женька.

— Как тебе не стыдно, — сказала мать.

Велосипед Игоря Петровича давно покоился на дне реки. Он утонул, когда Женька с приятелями делали из него «водяную машину». Утонули понтоны, утонул велосипед, и Женька едва выплыл. Женька, когда выплывал, очень надеялся, что сестра помирится с Игорем Петровичем и тот на радостях всё простит.

— Крыло поцарапано, — сказал Игорь Петрович.

Женька промолчал. Ему было обидно за велосипед Рымши.

— Мы вам заплатим, — сказала мать.

Она вышла за Игорем Петровичем и Женькой и теперь наблюдала.

А сестра не вышла. Значит, они не помирятся.

— И сумочки с инструментами тоже нет…

Рымше они были не нужны. У Рымши всегда велосипед в порядке.

— Мы вам заплатим, — сказала мать.

Женька готов был принести сумочку — она лежала под матрацем, но боялся, что явится Рымша, и позор будет такой, что сестра больше не сможет ходить в институт.

«Воры!» — закричит Игорь Петрович. И пойдёт говорить об этом всем.

— Так-так, — сказал Игорь Петрович и повёл велосипед из сада.

Вот он сел в седло, вот уже заработал педалями.

— Он что, — облегчённо спросил Женька, — поедет в город на нём?

— Нет, — сказала мать, — до электрички.

— В электричку не пустят…

— Бог с ним! А тебе должно быть стыдно! Зачем ты ездил сейчас до реки?

— Стыдно…

— А теперь ты куда?

— Скоро буду…

Но Женька не надеялся, что скоро вернётся. Он шёл в милицию. Он шёл в милицию заявлять на себя.

На повороте ему встретился умытый Рымша. Он шёл, помахивая полотенцем, и что-то пел.

— Ты куда? — спросил его Рымша.

— Да так, — сказал Женька.

— А надолго? — спросил его Рымша.

— Не знаю.

Не очень-то скоро выпустят его из милиции…

— Ну, хорошо, — сказал Рымша. — Только не забудь, что сегодня мы смотрим загадочные картинки…

— Не забуду, — вздохнув, сказал Женька.

…В единственной комнате отделения милиции было пусто, и Женька очень удивился, так как думал увидеть здесь толпу жуликов, а рядом должны стоять вооружённые милиционеры, и на полкилометра вокруг всё должно пахнуть порохом.

— Ты куда, мальчик? — спросил Женьку младший лейтенант, который сидел за низенькой загородкой. На столе перед младшим лейтенантом лежала горка очиненных карандашей, а пепельница была набита стружкой.

— Я украл велосипед, — безнадёжно сказал Женька.

Младший лейтенант по инерции ещё продолжал очинивать последний карандаш, но потом вдруг остановился и сурово посмотрел на Женьку.

— Зачем ты это сделал?

Женька рассказал всё как было.

— Всё это хорошо, мальчик, — подумав, сказал младший лейтенант, — то есть плохо… Но сначала должно поступить заявление от потерпевшего…

— От Рымши?

— От него.

— Ладно, — сказал Женька, — я ему скажу, чтобы он написал заявление…

— Скажи, скажи, — обрадовался младший лейтенант. — Всё это, конечно, формальность, но иначе нельзя… Вдруг ты придумал…

— Я не придумал, — грустно сказал Женька.

— Я тебе верю, — успокоил младший лейтенант. — Но только пусть он напишет заявление.

Женька нашёл Рымшу, который ходил по саду, разыскивая свой велосипед.

— Женька, — сказал Рымша, — я ищу свой велосипед. Я могу поклясться, что оставил его час назад у клумбы!..

— Да, Сергей Борисович, вы оставили его у клумбы, но я, Сергей Борисович, отдал ваш велосипед…

— И надолго ты его отдал? — озабоченно спросил Рымша.

— Навсегда, наверное, — сказал Женька. — На вашем велосипеде уехал Игорь Петрович, и я не думаю, что он его вернёт…

— Но, Женька, — удивлённо сказал Рымша, — у него же есть точно такой велосипед! Почему бы ему не ехать на своём?

Запинаясь, Женька объяснил, в чём дело.

— Ну, Женька, по тебе плачет детская колония!

— Да, — сказал Женька, — я уже был в милиции.

— В милиции?

— Да, и они сказали, что вам надо писать заявление…

Несколько минут Рымша оторопело разглядывал Женьку.

— А ты помнишь, где утопил велосипед?

— Куда мы идём? — спросил Женька Рымшу, когда они вышли на улицу.

— К Коле, — сказал Рымша.

— К какому Коле?

— К спасателю.

— А-а, — сказал Женька. — Так он, значит, полезет на дно и достанет велосипед?!

— Достанет, — сказал Рымша.

— Я его знаю, — вспомнил Женька, — он всё лето ходит в шерстяном свитере.

— Потому что согреться не может: под водой холодно.

— А откуда вы его знаете?

— У-у, — сказал Рымша. — Мы старые знакомые.

…Вечером Женька и Рымша чинили и чистили основательно поржавевший велосипед.

— Я давно собирался свой перекрасить, — говорил Рымша. — Да всё руки не доходили. Так что в какой-то степени ты оказал мне услугу. Но на будущее запомни… — Тут Рымша сердито посмотрел на Женьку. — Больше перекрашивать я его не собираюсь…

Сергей Евгеньевич Вольф

Вот вам стакан воды

Когда мне грустно, я стараюсь себя развеселить. Неплохая мысль, правда?

Мне частенько бывает грустно или вообще не по себе, но вся беда в том, что я почти никогда не знаю, отчего мне грустно или не по себе. Поэтому я стараюсь развеселить себя изо всех сил, как попало. Иногда помогает, иногда нет, но я стараюсь вовсю.

Сегодня как раз прихожу из школы, а настроение у меня — не настроение, а чушь какая-то. Отчего — не знаю. Я даже есть не стал, надел свои лучшие трусики для плавания, взял ласты, маску и трубку и полез в ванную. Напустил полванны воды и улёгся туда. Лежу, шевелю тихонечко ластами, дышу через трубку, рассматриваю в маску дно ванны — и вроде легче становится. Вроде бы легче. «Скоро лето, — думаю, — укачу на дачу и буду целыми днями плавать с маской и ластами и охотиться на крупную рыбу. И позабуду обо всём на свете. Кто это там, а? Окунь? А это? Щука! Подумать только! Ну и щучища! Сейчас мы её… Не-ет, уплыла. Однако здоровая. Ну ничего, мы ещё с вами встретимся. Будьте уверены. Моё ружьё не даёт промаха».

Мне стало холодно в ванне, но я решил не подливать горячей воды, нет, так не полагается. Я вылез из ванны, тихонечко прошлёпал в комнату, достал из шкафа и надел на себя рейтузы и шерстяной свитер. Так все хорошие подводные охотники поступают, если у них нет специального костюма, — я читал.

Снова залез я в ванну. Красота! Совсем другое дело! Жарко даже! «Эй, там, на берегу! Перестаньте орать и распугивать крупную рыбу! Ага, вот она, щука! Та самая! Стоит около водорослей и меня не замечает. Сей-час мы её…»

Вдруг — звонок. Кто-то звонит к нам в квартиру. Надо же. Не могут не испортить охоту.

Соседка Виктория Михайловна стучит мне в ванную и говорит:

— Алёша! К тебе тут какая-то девочка пришла.

Девочка?! Ха-ха! Вот номер! Этого ещё не хватало!

Я отвечаю ей прямо через дыхательную трубку, не вынимая головы из воды:

— Пусть заходит в ванную. Я не моюсь. Я в костюме.

Она говорит:

— Что это такое у тебя с голосом?

Я говорю:

— Такой голос.

Она говорит:

— Хм. Странно.

А я стал смеяться под водой.

После дверь в ванную отворилась, и я услышал, как вошла эта девочка, постояла немного и потом села на табуретку. А я лежал в воде и не поднимал головы.

«Что это ещё за такая девчонка пришла? Чего ей надо?» — думал я. Одно удовольствие было лежать в воде в шерстяном свитере и рейтузах. Тепло, великолепно. Но охотиться уже было нельзя.

Я поднял голову и тут же сел и снял маску — девочка была совершенно незнакомая. Она смотрела на меня, от любопытства склонив голову набок, как будто я был редкое насекомое.

— Ты кто такая? — спросил я.

Она сказала:

— Я нашла твой… ваш… портфель.

— Что-о? — сказал я. — То есть? Как это понимать? — А сам уже вспомнил, что, когда шёл из школы домой, мне было маленько не по себе, чего-то такого мне не хватало (это, кроме паршивого настроения, я чувствовал), но я так и не догадался тогда, чего именно мне не хватало. Вот фрукт, а?

— Я нашла его в продуктовом магазине, — сказала она.

А я так и сидел в ванне.

— Точно, — сказал я и засмеялся. — Верно. Там я его и оставил. Я там сок томатный пил. Я сегодня десять копеек нашёл. Купил на переменке булочку, разломил пополам — а там десять копеек. Неплохо, а?

Она говорит:

— А я, когда мне было два года, сто рублей нашла. Мне мама рассказывала, сама-то я не помню, всё-таки десять лет назад это было. И мы поехали на дачу, нам как раз денег недоставало. А вам не холодно сидеть в воде?

— Нет, — сказал я. — Пустяки. — И тут же почувствовал, что у меня озноб прошёл по коже.

— Постой, постой, — говорю. — Ну, ты нашла портфель, открыла его, узнала, как меня зовут и фамилию… так? А где ты адрес взяла, а?

— Я пошла в вашу школу.

— Вот именно, — говорю, — пошла в школу; так мол, и так, да?.. Ваш-то портфель потерял… Ты представляешь, что они теперь обо мне думать будут?!

— Нет, — сказала она. — Я догадалась, что так нельзя. Я попросила дать мне ваш адрес, чтобы мы к вам зашли и пригласили вас в нашу школу, — я ведь в другой школе учусь, — чтобы вы поделились с нами насчёт подводной охоты.

— Врёшь, — сказал я. — Всё враньё. Ты ведь не знала, что я занимаюсь глубоководной подводной охотой! Не знала ведь?!

— Верно, — говорит. — Я совсем этого не знала, а сказала именно так, сама не знаю почему. Честное слово.

Она не врала, это было видно. Я-то думал уже, что я её поймал, а выходит — нет. Мне даже малость скучновато стало.

— Да, — говорю. — Так бывает. Бывают иногда, так сказать, совпадения. А где мой портфель, ты его в прихожей оставила?

— Нет, он у меня дома.

— Это почему же?

— Видите ли, а если вы погибли, или вас просто нет дома? Я приду к вам с портфелем, ваши смотрят: портфель есть, а вас нет — вдруг с вами что-нибудь случилось! Они бы в обморок упали.

— Да-а, — говорю. — Ну, ты голова! Я бы не сообразил. Иди подожди меня в прихожей, я сейчас буду готов.

«Ничего девчонка, — думал я, снимая мокрый подводный костюм, — довольно забавная. Надо с ней ещё поболтать, для настроения».

Я быстро переоделся, и мы вышли на улицу.

— Вот, весна, — сказала она. — Скоро лето.

— Вот именно, — говорю. — Умотаю куда-нибудь подальше, буду охотиться и ни о чём не думать.

— А в школу к нам не зайдёте? — спрашивает она. — Не расскажете насчёт подводной охоты?

— Не знаю, — говорю. — Подумаю. И называй меня, пожалуйста, на «ты», — я не старик какой-нибудь…

Она засмеялась и сказала:

— Хорошо. Так и буду. А что ты ещё делаешь, кроме подводного ныряния?

— Да так, — говорю, — разное. То да сё. Читаю. В кружки хожу — авиа и фото. Уроки ещё делаю. Иногда долго приходится сидеть: троек у меня многовато. А у тебя? — говорю.

Она вдруг ужасно смутилась, покраснела и говорит тихо:

— Я отличница.

Я свистнул, остановился и долго глядел на неё, а она отвернулась и стояла вся красная. Не понимаю, что с ней произошло. По-моему, прекрасно быть отличником, я бы так с удовольствием, только у меня ничего не выходит.

— Пошли, — сказал я. — Чудо-юдо. Ты, наверное, в десять кружков ходишь и ещё староста, а?

— Нет, я не староста. Я никто. И в кружки я не хожу. Я не умею.

— Ни в один?

— Ни в один.

— Дурочка ты несчастная, — говорю. — Там иногда знаешь как интересно бывает?

Она говорит:

— Я знаю. Я догадываюсь. Но я не умею.

— Да что ж тут уметь! — говорю. — Например, фото. Все плёнку заряжают — и ты плёнку заряжаешь. Все ставят выдержку сотую долю секунды — и ты ставишь сотую долю секунды. Допустим, снимаем окно или цветок в горшке. Все вместе. Все — клац затвором. И ты тоже — клац! И всё! Понятно?

— Понятно, — говорит. — Но я не умею.

— Совсем ты тютя, — сказал я. — Чего ж тут уметь!

Она говорит:

— Я сама не знаю. Вроде бы всё понятно, а я не умею. Плёнку-то, наверное, смогу зарядить, а вот в кружок ходить я не умею.

Я подумал немного и говорю:

— Вроде бы я тебя понимаю. Точно. Ходишь-ходишь, ходишь-ходишь в этот кружок, и иногда такая тоска найдёт. Правильно я говорю?

— Не знаю, — сказала она. — Вот мы и пришли. Я тут живу.

Домой я бежал, размахивая портфелем, и пел песню на собственную мелодию. Мелодию я сам сочинил, внезапно. Немного похожую на «А за окном то дождь, то снег». А слова я не помню, что-то вроде:

Всё в голове у меня вверх ногами.

Привет!

Тра-ля-ля!

Ура! Ура! Ура!

Что-то в этом духе.

Я летел по улице, как метеор, и даже чуть не сшиб ларёк с пивом, а какой-то дядька сказал про меня, ткнув в меня пальцем:

— Эти ещё нам покажут.

Но у меня всё равно было прекрасное настроение, хотя он меня и ткнул.

Во-первых, потому, что нашёлся портфель: любому ведь понятно, что было бы со мной в школе и дома, если бы они узнали, что я портфель потерял.

А во-вторых, потому, что у этой девчонки мне здорово понравилось. У неё по всей комнате — на шкафу, на разных полочках, на печке, на окне — стояли фрегаты, корветы, яхты, ещё какие-то незнакомые парусные лодки — много-много всего. Вся комната была в парусах. А на стене висели часы, из которых выпрыгивала кукушка. Сколько раз я слышал и читал про такие часы, а никогда не видел.

Я спросил:

— А кто делал корабли?

Она говорит:

— Да так… Они просто так стоят.

— Ага, — сказал я. — Понятно. — И не стал приставать.

Потрясающие были корабли, я их рассматривал как обалделый. Окно в комнате было открыто, в комнату залетал ветер, и паруса тихонько шевелились.

Я сказал:

— Здорово у тебя. Очень. Я бы в такой комнате жил и забот не знал! И как всё аккуратно сделано, с ума сойти можно.

Она говорит:

— Это папа делал.

А я сказал тогда:

— Годика через два-три здесь вообще места жить не будет — одни корабли.

Она засмеялась и говорит:

— Всё. Больше не будет. Он исчез.

— Кто исчез? — спросил я.

— Папа.

— Как исчез? Куда?

— Не знаю. Пропал. Исчез.

— А мама — что, тоже исчезла?

— Нет, мама не исчезла.

Паруса от ветра шевелились, я всё никак не мог прийти в себя и почти не слушал её.

Мне было так здорово, такое что-то непонятное со мной творилось, что всё во мне прыгало, и я чувствовал, что должен вот сейчас, немедленно что-то сделать. Вдруг я увидел в окно, что напротив, через улицу, стоят автоматы с газированной водой, две штуки, и тут же мне так захотелось пить, так захотелось, ну просто ужас… Я даже чуть не выпрыгнул в окно, тем более, что оно было совсем не намного выше, чем простой первый этаж, — на капельку. Само собой разумеется, я не выскочил, всё-таки неудобно, я схватил свой портфель и стал прощаться и выбежал на улицу. Смешно, но про воду я совершенно позабыл и помчался сразу домой, размахивая портфелем и напевая песню.

Когда я пришёл домой, был уже почти вечер. Мама увидела меня с портфелем и долго разглядывала, как будто ей уже звонили из школы, что меня выгнали. Потом сказала:

— Что, дорогой, тебя заставили в школе сидеть за нарушение дисциплины? Или за плохую отметку?

— Ну что ты, — говорю.

— Но ты же с портфелем! Значит, не был дома, а?

— Чепуха. Я тут к одному пареньку заскакивал. Может быть, мы теперь вместе уроки делать будем.

— Вот это очень мило, — сказала мама. — Я давно тебе это советовала. Ум хорошо, а два — лучше.

— Это верно, — сказал я. — Два ума лучше. — И ушёл в другую комнату делать уроки.

Я разложил учебники и тетрадки и просидел так часа два, но делать ничего не мог, не получалось почему-то. Вообще я даже плохо на месте сидел, будто во мне работал неспокойный моторчик: чух-чух, чух-чух, чух-чух… Он работал всё тише и тише, а потом заглох и перестал мне мешать, но с уроками всё равно ничего не получалось, и вдруг я почувствовал, что настроение у меня поганое-поганое. «С чего бы это?» — думал я.

А как, между прочим, зовут эту девчонку? Нет, я не спрашивал у неё.

А какой у неё номер школы?

А номер дома?

А квартиры?

Ничего я не знал!

Я представил себе, как она сидит дома одна, в кружки не ходит, в комнате у неё темно, окно открыто, а она сидит у окна и смотрит на улицу, и ветер шевелит паруса её кораблей. Я представил себе всё это и быстро встал, снова во мне заработал моторчик: чух-чух. Вдруг я всё сообразил, схватил папину старую кепку, его шарф и очки, надел плащ, шарф и очки спрятал под плащ, в руки взял тетрадку и выскочил на кухню.

— Куда, дорогой? — спросила мама.

— Не сходится там с тракторами, — сказал я. — Как ни бьюсь — не сходится. Может, вдвоём мы быстрее сообразим. Я к этому пареньку слетаю.

— Ну, лети, дорогой, — сказала мама. — Учись.

Я выскочил во двор, после — на улицу…

Уже стемнело совсем.

«Всё ясно, — думал я, — её окна как раз напротив автоматов с газированной водой».

Когда я подошёл к этим автоматам, я не смотрел на окна, хотя узнать меня было довольно-таки трудно: очки, шарф, кепка, плащ — ничего этого на мне днём не было. Может быть, поэтому я всё-таки не выдержал и посмотрел и тут же вздрогнул, будто меня куснуло током, — так точно я всё отгадал.

Она сидела у окна и смотрела на улицу, а в комнате было темно, и паруса кораблей, наверное, шевелились, потому что на улице ветер дул страшный. И тоже почему-то было темно, только светились лампочки в самих автоматах.

Я отвернулся и стал искать стакан, чтобы попить, сначала на одном автомате, потом на другом, но стаканов не было. Ветром их, что ли, сдуло?!

Я стал крутить головой во все стороны и вдруг увидел, что она выпрыгивает из окна и бежит через улицу ко мне. А в руках у неё — стакан.

— Возьмите стакан, — сказала она, подбегая. — Вы пить хотите?

— Да, — сказал я басом. — Пить.

Наверное, я не брал стакан, потому что она сказала:

— Вы не стесняйтесь, пожалуйста, и пейте. Здесь вечером нет стаканов. Только утром и днём. А многие идут и хотят пить.

— Вот как, — сказал я басом и немного хрипло. От волнения, что ли. — 3-занятно!

— Ну да, — сказала она. — Я, как увижу, что кто-то пить хочет, вылезаю со своим стаканом и пою человека, а потом опять в окно залезаю… Залезу и жду.

— Чего ждёшь? Чего ты ждёшь?! — заорал я, а сам схватил себя за уши и дёрнул изо всех сил, потому что почувствовал, что сейчас, вот сейчас я зареву.

— Это я, — говорю. — Не узнала, нет?

— Кто вы?

— Ну… я, Алёша… Портфель и всякое такое…

— Вас… не узнать… тебя совсем не узнать.

— Да, — говорю я. — Да. Не буду я лить, не хочу. Иди надевай быстро пальто — и пошли гулять.

— Сейчас, — сказала она, побежала через улицу, влезла в окно и тут же, в пальто уже, вылезла обратно.

— А мама где? — спросил я.

— На работе. Во вторую смену.

Мы пошли, наклоняясь вперёд, против ветра, и сразу взялись за руки, чтобы не упасть от этого сумасшедшего ветра.

Она крикнула:

— А куда мы идём?!

— Гулять! — прокричал я. — Нечего тебе сидеть у окна. Просто будем гулять.

— Ладно! — крикнула она. — Всё равно в такой вечер редко кто пьёт воду! — И тут же у какой-то тётки ветер вывернул зонтик наизнанку, и мы стали оба хохотать, хотя это было нечестно, и хохотали до самого угла, а после свернули направо, и здесь ветер был потише, и я сказал:

— Бежим вон туда. Хочешь? Я там видел однажды здоровенную собаку, она несла в зубах «авоську» с продуктами, портфель и куклу, а на ней верхом ехала девочка. Хочешь, покажу тебе это место?

— Хочу, — сказала она.

— Ну, бежим, — сказал я.

И мы помчались, и я всё время думал, как легко и красиво я бегу, как настоящий бегун.

Аделаида Александровна Котовщикова

Воздушные замки

Полынная, горькая, сухая раскинулась степь. Пышущий жаром воздух стоял над ней неподвижно. Никакого дуновения, колебания, вздоха. Только вдали, на горизонте, дрожала воздушная голубая струя.

«Глупость какая получилась, — подумала Кира. — Будто сон плохой приснился».

Валя плелась позади.

— Я во всём виновата, — произнесла она жалобно. — Ты-то ленинградка, а я всё-таки крымская…

— Могла бы и я сообразить, что легко заблудиться, — великодушно сказала Кира. — И ведь это я уговорила тебя пойти посмотреть воздушные замки.

А сама подумала: «Вот бы мама перепугалась, если б знала!»

Они с мамой отдыхали под Симферополем. Кира очень подружилась с Валей. Обеим было по тринадцати лет. К Валиной тётке, счетоводу совхоза, девочки поехали вместе.

Под лиловым от зноя небом блеснула металлическим блеском полоса воды.

— Смотри! — показала Кира.

— Сиваш это, — устало сказала Валя, — Гнилое море.

Но Кира оживилась.

— А красиво тут. Земля разноцветная.

Бледно-песочные, тёмно-рыжие берега подступали к перламутровым водам Сиваша. На жёлтом расплывались пятна изумрудно-зелёные, красноватые, бордовые. Это плотным ковром росли низкие растеньица. Кира нагнулась, сорвала стебелёк с мелкими круглыми листочками.

— Какие странные эти солеросы! Так их твоя тётя называла? И на траву непохожи.

— Тётя вернётся только завтра. Может, даже под вечер. До тех пор нас никто не хватится. И где нас будут искать? Мы даже записки не оставили, что пошли гулять.

— Но ведь мы думали, что через час-полтора вернёмся… Да доберёмся как-нибудь. Быть того не может, чтобы не добрались!

— В погребе молоко стоит холодное-холодное… — безнадёжно сказала Валя, — и арбуз громадный!

— Неплохо бы арбузика! — вздохнула Кира.

…Уезжая по делам в райцентр, Валина тётя расцеловала девочек, показала им, где в погребе стоит обед, молоко, лежат горкой арбузы. Оставила она девочек без малейших опасений: большие ведь! Могло ли ей прийти в голову, что они сразу ринутся в степь в поисках миражей? Валя рассказала Кире, что в степи часто можно увидеть мираж. Иногда над озерцами появляются целые замки, причудливые сказочные дворцы. «Ой, пойдём поглядим! — упрашивала Кира. — Я никогда в жизни не видела мираж!»

Теперь она его видела. И не один. Уже после того, как они поняли, что не знают, в какой стороне находится совхоз, и стали плутать по степи, Кира вдруг увидела впереди дом под черепичной крышей, дерево, копну сена. Она кинулась туда: «Да вон же совхоз!» Но что такое? Под домом течёт голубая полоса, она всё шире… Поднялось в воздух дерево и поплыло стоймя. Стронулась с места и копна. И вот всё бесследно растаяло.

— А я тоже сперва подумала, что правда, — сказала Валя.

И потом не раз маячили в дрожащем мареве домики, купы деревьев, то туманно, то отчётливо. Но замков не было.

Пить хотелось нестерпимо.

Но даже самой маленькой бутылки с водой они не догадались захватить!

— Искупаемся? — предложила Кира.

— Да ты что?! Тут же сплошная соль. Каждая царапина саднить будет.

Кира вздохнула:

— Да-а… соль! Оттого всё такое… седое.

Холодноватый, притушенный тон был и у пёстрых берегов, и у воды, нежно-зелёной вдали, плотно-сизой под берегом. Точно кто-то, раскрашивая степь и море, щедро подмешал в краски белил. Седой застывший налёт соли лежал на каждой травинке. Всё — почва, вода, растительность, казалось, и самый воздух — было пропитано солью.

Нечаянно Кира взяла в рот сорванную солеросинку — и во рту стало очень солоно. Да что солеросинку! Руку свою лизни — у кожи солоноватый вкус.

Кира присела на корточки у воды, опустила в неё палец. Вода была тёплая и словно бы густая. Кира вытерла палец о подол платья, и всё-таки через минуту он покрылся беловатым налётом.

Они брели под палящими лучами, уже сами не зная куда.

— Хоть бы птица какая пролетела! — пробормотала Кира.

Ничего живого не было вокруг — унылая пустота. Никто не бегал, не летал, не пел, не стрекотал. Вероятно, в земле жили суслики и полевые мыши, но и они попрятались от жары в норы.

Да и живут ли здесь суслики-то?

Вдруг Валя встрепенулась:

— Лесополоса!

Серели в стороне не то кусты, не то низкорослые деревья.

Девочки прибавили шагу, бежать они были не в силах.

— И тут обман! — мрачно проговорила Валя.

— Но всё-таки хоть не мираж, — сказала Кира.

Огромные, с добрый куст ростом, заросли чертополоха. Тени эти чертополошьи великаны не давали. Может быть, в самой гущине и была скудная тень, но забираться туда нечего и думать: исколешься, занозишься.

Перила мостика. Мостик? Значит, речка?

Что протекало в этом пологом овражке осенью и зимой — речушка ли, ручей — неизвестно.

Сейчас почва была твёрдая, морщинистая, растрескавшаяся и напоминала кожу слона.

Лишь под серединой моста притаилась жалкая лужица. Чтобы оказаться в тени, надо было забраться в эту лужицу.

Всё-таки они полезли под мостик, притулились на краю болотца.

— Если бы мы не надели белые платочки, давно бы умерли, — хрипло сказала Валя. — Замки! И зачем только я поддалась на твои уговоры!

— Сейчас что уж об этом говорить… А эти зверюшки нас не заедят? — Кира брезгливо поморщилась. — Ой, а что это они делают?

Стайка маленьких мух сновала над болотцем. Мухи опускались на воду, бегали и скользили по ней, снова взлетали и снова садились. Ни одна из мушек не села на девочек, даже не задела их ни разу.

— На коньках катаются, — с удивлением сказала Кира. — Ну точь-в-точь. Надо же!

Мушки, и правда, будто весело катались на коньках. По насыщенной солью воде они скользили, как по льду. Становились ровными рядами и все вместе быстро катились в одну сторону. На мгновение останавливались и так же согласованно, все одновременно, катились в другую. Потом направление почему-то менялось: мушиная стая неслась, скользила уже иначе. Но ни одна мушка не выбивалась из строя.

— Чудеса! — прошептала Кира. — Тренировки у них, что ли, такие? Наши бы ребята на физкультуре так здорово! Зарисовать бы, да пальцы у меня не шевелятся.

Всё-таки она развернула тетрадку. Всю дорогу Кира её тащила с заложенным в тетрадку карандашом, хотела зарисовать воздушные замки. Неловкое движение — карандаш выскользнул, упал на землю и… провалился в трещину.

— Ну-у! — Кира заглянула в трещину. Карандаша и след простыл, почва проглотила его.

— Если бы у нас были спички, — уныло проговорила Валя, — мы могли бы зажечь костёр. Чтобы нас нашли.

— А где бы мы хворост взяли?

— Мостик этот подожгли бы.

— Мостик, может, зимой нужен. Ведь зачем-то его тут построили. Да при таком солнце костра, пожалуй, и не увидишь… Пойдём. Всё равно тут тени нет.

— Мне вот-вот станет дурно. — Голос у Вали был совсем сонный. — В обморок упаду…

— Нет, уж лучше не падай. А то я буду приводить тебя в чувство водой из этого мушиного протухшего болотца. — Кира старалась говорить шутливым тоном, но смотрела на подругу с беспокойством. Помогла ей подняться.

Они поплелись дальше.

Солнце слепило глаза. Хоть бы какой ветерок подул! Опять куст чертополоха. Теперь уж не обманешь! Видим, что не дерево.

И вдруг Валя остановилась и… опустилась на землю.

— Валечка, что ты? Споткнулась?

Валя бессильно приникла к земле, прикрыла голову руками.

— Не могу больше! Шагу ступить не могу…

— Но лежать ещё хуже! Вставай! Мы выйдем на дорогу. Или кто-нибудь проедет мимо.

— Неужели ты не видишь, что никто здесь не ездит, не ходит? — с раздражением сказала Валя. — Этот край степи совсем заброшенный…

— А может, поедет кто-нибудь… Ну, возьми себя в руки! — Кира топталась над Валей, чувствуя себя совершенно одуревшей: «Да что же делать? Вот напасть-то!» — Послушай, Валечка! Встань! В каких положениях люди не падали духом! Ну, подумай! Вот тётя твоя вчера нам рассказывала про партизан. Здесь, в Крыму! Как они в горах прятались и еды совсем не было. Там и ребята среди них, может, младше нас…

— В горах — тень! — пробормотала Валя.

— И в степи были партизаны, ну, что ты говоришь? Наверно, и здесь тоже, на этом вашем чёртовом Сиваше. Им-то насколько хуже, чем нам, приходилось!

— То всё во время войны было…

— Будто, когда нет войны, можно распускаться! — Кира пыталась насильно поднять Валю, тянула её за плечи, за руки.

Всё было напрасно. Тяни не тяни. Валя совсем обмякла, валилась безвольно на землю и только твердила:

— Не могу идти… у меня нет сил…

Кира даже запыхалась. Постояла минуту в раздумье. Потом сказала решительно:

— Ну, вот что! Я побегу, может, отыщу какую-нибудь дорогу, по которой машины ходят. Буду всё время громко кричать на бегу…

— Если ты уйдёшь, я сразу умру, — твёрдо сказала Валя. — Я не могу остаться одна…

Сидя возле Вали, Кира озиралась со страхом. Какая злая степь! Местами земля совсем облысела — голая, твёрдая корка, вся в трещинах. Даже полынь отказывалась расти.

…Из окна был виден Таврический сад. У них дома в Ленинграде. Громадные ветвистые липы. Кроны раскинулись шатром, тень от них густая и такая прохладная, что её можно пить, как воду. Зимой стволы чернели на белом снегу. Издали казалось, что они вырезаны из чёрной бумаги и наклеены на белую. Будто аппликация. Падал крупный снег. Можно высунуть язык и поймать снежинку. Как это вкусно — снежинка!

А здесь не снежинки летают. Здесь мушки. Скользят, как по льду. Очень солёному. Надо спросить у преподавательницы зоологии Клавдии Петровны, зачем мушки так тренируются? В кабинете зоологии Санька Громов толкнул её, Киру. От неожиданности она уронила чучело дикой утки и страшно испугалась: ей показалось, что утиный клюв треснул. Трещина, если и была, то неглубокая — карандаш бы в неё не провалился. Дикие утки не прилетают на Сиваш. Что им тут делать, когда всё вокруг солёное? Подняв утку с полу, Кира дала Саньке тумака. А ведь Санька умный, он что-нибудь придумал бы. И он мог бы тащить Валечку на спине, а ей это не под силу. Клавдия Петровна тогда выставила из класса их обоих — и Саньку, и Киру. А вдруг она никогда больше не увидит Клавдию Петровну? Мамочка! Да что же это такое?!

Сквозь закрытые веки и то отсвечивает красным. А приоткроешь глаза — так и ослепляет белёсая, растрескавшаяся земля и море, лиловое, какое-то металлическое…

Было бы у неё длинное платье, как у женщин Индии — Кира видела в кино, — они бы обе закрылись, даже навес бы устроили над головой. Кира сняла с себя платье и накинула на Валю, чтобы у той не сделался солнечный удар. Сама осталась в трусиках, а плечи прикрыла Валиной косынкой. И сидит, как в печке — насквозь её прожигает.

Она уже отбегала то в одну сторону, то в другую, кричала и размахивала косынкой. Но совсем недалеко отбегала, чтобы всё время видеть Валю. Убежишь подальше и… вдруг не найдёшь дороги обратно? А потерять это место легко: вокруг всё такое одинаковое.

Есть уже совсем не хочется, только пить. С голоду они не умрут, без пищи человек может жить очень долго. А без воды? Через сколько дней люди, заблудившиеся в пустыне, умирают от жажды? Тётка Валина вернётся завтра, сразу поднимет тревогу… А если она задержится?

Она ли это, Кира, сидит на горячей земле, подтянув колени к подбородку? Как-то странно всё… Валя лежит под платьем тихо. Надо уткнуться лицом в свои локти, лежащие на коленях, тогда глазам темно, легче без этой яркости…

Графитно-серые сумерки окутали степь. А небо на горизонте пламенело, кроваво-красное, оранжевое. Уходило беспощадное солнце.

Кира глотнула посвежевшего воздуха, пошевелилась. Плечам и спине стало резко больно.

Валя сидела, поджав ноги.

— Как ты спала крепко! Ну, что нам делать? Пропадём! — Она всхлипнула.

— Ночью, во всяком случае, не пропадём. Хоть не изжаримся. — Кира вскочила и вскрикнула: — Уй-ю-юй! Спине как больно! Да я вся как деревянная… Вот ночью костёр был бы виден…

Глянула и замерла в удивлении. На пылающем фоне закатного неба внезапно возникли чёрные силуэты бегущих коней. Морды, крутые шеи, взлетающие копыта — всё так чётко и необыкновенно. Гривы развеваются на бегу.

— Валя! Посмотри! Красотища какая!

Валя подняла голову и прошептала испуганно:

— Табун!

А конские силуэты росли, становились всё больше…

— На нас бегут! Затопчут! — Валя стремительно поднялась на ноги, в голосе её звучал ужас.

У Киры сердце заколотилось от страха. Она заметалась, обхватила Валю, пытаясь её куда-то тащить. С плачем Валя обвисала на её руках.

Не помня себя, Кира завопила отчаянно:

— Ма-ма! Ма-а!

Прижала к себе Валю и зажмурилась. Пропали! Совсем близко где-то конский храп…

— Чего тут? — встревоженно спросил звонкий голос.

Кира открыла глаза. Морда коня над ними. На коне всадник. Плохо его видно в темноте, маячит кто-то на конской спине…

И тут Кира разревелась, как маленькая.

— Дяденька, миленький, спасите! — взмолилась она. — Мы заблудились…

Всадник что-то буркнул, неожиданно повернул круто коня. Топот копыт… Всадник исчез.

Кира растерянно огляделась. Пустая тёмная степь. Никаких коней.

Небо догорало, стало лимонным. В тишине засверкали светлячки звёзд.

Не померещился же ей всадник?

— Уехал! — вскрикнула с возмущением Валя.

Вот и Валя видела. Значит, не померещилось, не приснилось.

— А-а-а! — закричала Кира. — Эй!

— Э-э-эй! — отозвалось из темноты.

И вместе с криком замелькал огонёк. Он плясал в воздухе довольно высоко от земли. Что это?

Опять топот конских копыт. Из темноты вынырнули два коня, два всадника. Один из них держал в руках фонарь «летучая мышь».

Как уж усадили Валю на лошадиную спину, Кира не знала. Сама она еле вскарабкалась, хоть и держали её крепко чьи-то руки и тянули наверх.

…Весело горел костёр. Вода из фляжки была просто чудесная. И хлеб с брынзой на диво вкусный. Поодаль, за кустами, паслись, пофыркивая, кони. Стрекотали кузнечики. В вышине сверкали громадные яркие звёзды, и было их удивительно много.

Валя полулежала опершись на локоть, на какой-то подстилке и тоже смотрела на огонь.

— Вот тётя поразится, когда мы ей расскажем, как заблудились и чуть не погибли! — сказала она.

— В степи заблудиться недолго, — отозвался старик с клочкастыми бровями и небольшой редкой бородкой. — И совсем пропасть можно с непривычки-то! Солнце — оно не шутит.

А мальчишка нет-нет и фыркал, сразу принимал строгий вид, но потом снова лукавая ухмылка раздвигала губы.

Когда девочек осветили «летучей мышью», один из всадников протянул с удивлением:

— А здоровые какие девки! Я думал, маленькие плачут…

Эту фразу Кира слышала как в тумане и невольно запомнила. Но в тот момент ей было всё равно. А теперь, у костра, она смущённо смеялась. Такому пацанчику она кричала умоляюще: «Дяденька!»

— Тебе, Андрей, сколько лет? — спросила она. Имя уже знала, слышала, как дед называл.

— Тринадцать. В седьмой перекочевал.

Кира удивилась. Она думала, что ему и двенадцати нет: небольшой мальчонка. Но коренастый, крепкий. Как на коня-то её втаскивал!

— И мы в седьмой перешли. Ты приезжай ко мне в Ленинград! Непременно приезжай! Я тебе всё-всё покажу. Деревья знаешь какие в Таврическом саду! — Кира улыбалась во весь рот, чувствуя себя бесконечно счастливой, и вдруг зябко поёжилась: — Ой, что-то меня как будто знобит, прямо не знаю, что такое…

Старик привстал, вытянул откуда-то куртку и осторожно прикрыл Кирины плечи.

— Я и то присматриваюсь… Так ты ж совсем сгорела! Эта-то дивчина ничего, — показал он на Валю. — А тебе, дочка, похворать придётся…

Старый табунщик оказался прав: неделю пролежала Кира с высокой температурой, пришлось телеграммой вызывать маму из Симферополя. Спина у Киры была сплошь в пузырях. А потом пластами сходила кожа.

— Скажи, пожалуйста, как меня в степи обновило! — разглядывая новую тонкую кожицу, говорила Кира со смехом.

Но вставала перед глазами белёсая, растрескавшаяся земля, слепящее металлическое море, и сердце сжималось в испуге; ведь чуть не убило их знойное солнце Крымской степи.

Николай Андреевич Внуков

Отчаянный рейс

Снаружи, за замёрзшими окнами диспетчерской, глухо зарокотал двигатель автомобиля. Хлопнула дверь, и в комнату в клубах морозного пара вошёл человек в треухе и чёрном промасленном полушубке.

— Дежурный, путёвку на Уянду! — сказал он, обивая рукавицами снег с валенок. — Да побыстрее. Чтобы к утру обернуться.

— Вот твоя путёвка, Никитин, — сказал дежурный, поднимаясь из-за стола и протягивая вошедшему сложенный вдвое лист бумаги. — Только сегодня поедешь с пассажиром.

— С каким пассажиром? — вскинул голову Никитин. — Ещё не хватало!

— Вот твой пассажир, — показал диспетчер на Витальку, сжавшегося в углу. — Доставишь до самой Уянды в полном порядке и здравии. Парнишка на каникулы домой едет. К отцу.

— Да ты знаешь, какой у меня рейс? — закричал Никитин. — Отчаянный у меня рейс. Семь тонн горючего в цистерне! Да ещё по снежнику! Сам не знаю, как процарапаюсь к прииску. А ты мне ещё мальчишку! Спасибо!

— Но, но, потише, — сказал диспетчер устало. — Своим ты небось ёлку делаешь. А этому, значит, не надо? Ничего, довезёшь.

Никитин взял путёвку и оглядел Витальку с головы до ног.

— Ну что ж, собирайся, — сказал он. — Иди в машину.

Виталька подхватил свой чемодан и бросился вон из диспетчерской.

Бензовоз был похож на огромный танк, изготовившийся к бою. От радиатора несло жаром. Рифлённые ёлочкой покрышки колёс глубоко вдавались в дорожный накат.

Виталька взобрался в кабину и уютно устроился на пружинистом клеёнчатом сиденье. Чемодан он поставил между ног.

Через минуту появился Никитин, не глядя на Витальку, запустил двигатель и тронул машину с места.

Скоро посёлок исчез из виду. Осталась только белая лента дороги да высоко наметённые снежные сугробы по сторонам. Бензовоз шёл между ними, как по бесконечному ледяному туннелю.

— Из интерната? — неожиданно спросил Никитин.

— Из интерната, — ответил Виталька.

— В каком классе?

— В шестом.

— А зовут как?

— Виталий.

— Отметки-то хорошие отцу везёшь?

— Ничего, — ответил Виталий.

— Тогда молодец.

Больше он не проронил ни слова, только задумчиво глядел на дорогу, слегка поворачивая баранку руля.

Виталька тоже молчал. Водитель показался ему человеком суровым и чем-то рассерженным. С таким было неловко разговаривать. Если захочет — пусть начинает сам.

Скоро Виталька задремал, убаюканный монотонным гуденьем двигателя, а потом и вовсе заснул, откинув голову на пружинистую спинку сиденья. Во сне он видел приисковый клуб, отца в праздничном костюме и сияющую разноцветными огнями пушистую ёлку. Ёлка медленно поворачивалась на своём основании, огни её разгорались всё ярче и ровно гудели от напряжения.

— Папа, — сказал Виталька, — ведь лампочки могут перегореть! Надо их выключить!

— Не перегорят, — спокойно сказал отец. — В праздник они не перегорают…

Потом всё кончилось. Что-то треснуло, и он сунулся лбом вперёд. Уши заткнуло плотной тишиной.

— Вот проклятая! Чтоб её… эту дорогу. Кажется, втяпались.

Виталька медленно приходил в себя. Перед ним качался подбородок Никитина, заросший щетиной. Над подбородком шевелились тонкие сухие губы.

Никитин ругался свистящим шёпотом. Бензовоз стоял перед белой стеной. Воздух в кабине быстро остывал. Сквозь переднее стекло виднелась плотная снежная гора.

— Засели! Говорил я диспетчеру, что рейс отчаянный. Не поверил. Теперь вот… получай.

— Где мы? — спросил Виталька.

— На семьдесят втором километре. Видишь, сопки пошли. Ты спал часа два.

Он рванул дверцу кабины и спрыгнул на дорогу. За ним вылез Виталька. Воздух застрял в горле. Виталька прикрыл нос рукавицей и закашлялся.

— Холодно как…

— Градусов тридцать пять, — сказал Никитин. — Африка.

Они разминали ноги возле машины. Голова у Витальки ещё гудела от сна. Перед глазами мигали ёлочные огни. Придя в себя, Виталька огляделся. Дорога кончалась у подножия снежной горы. Вероятно, с вершины сопки сорвалась лавина и перегородила путь.

Виталька шагнул к завалу и пнул ногой пристывшую к дороге серую глыбу. Снег скрипнул, как высохшая земля.

— Что теперь делать? — вздохнул Виталька.

— Что, что… — Никитин обошёл вокруг бензовоза, ударил кулаком по баллону заднего колеса, заглянул под шасси. — Засели, парень, как следует… Они там, на прииске, кроют нас почём зря. Начальство поторопилось — радиограмму с автобазы отправили ещё вчера вечером. Они ждут нас сегодня. Ждут и надеются.

Витальку удивило и обрадовало, что Никитин сказал не «меня», а «нас». Значит, теперь он не просто пассажир, а человек, который в какой-то степени отвечает за срок доставки горючего на прииски. И шофёр не считает его ненужным грузом.

— Топор у нас есть в пожарном ящике, и лопату я прихватил на случай, — сказал Никитин.

Они вскарабкались на горб завала.

Бензовоз стоял на высшей точке подъёма. С обеих сторон дорога катилась вниз, опоясывая сопку нешироким карнизом. Слева, сразу за обочиной, ломаной чертой светлел край обрыва. Там, в глубине, домики между сопками. Уже смеркалось. А справа, на гладком склоне, по которому съехала на дорогу лавина, ещё тлел короткий северный день.

— Здорово, — сказал Виталька, заглядывая на другую сторону завала. — Тут и бульдозером не пробьёшься…

— Да, брат, попали мы с тобой в историю… — пробормотал Никитин.

Перехлестнувшая трассу лавина была неширокой — всего шагов десять — двенадцать. И всё же разобрать вручную такую массу мёрзлого снега было невозможно.

Никитин ходил по хрустящим, крахмальным глыбам, срывался ногами в ямы, хлопал себя рукавицами по бёдрам и думал.

Витальке хотелось спать. Ресницы склеивало морозом. Он округлил губы и выдохнул плотную струйку пара. Воздух зашелестел, как папиросная бумага. Это значило, что мороз жал под сорок.

— Дядь Никитин, — попросил он. — Дай топор. Холодюга. Хоть немножечко снег порубаю…

Они спустились к бензовозу.

— Хуже нет этих приисковых рейсов. Подзагоришь — никто не выручит. Машины здесь раз в неделю ходят и то поодиночке, — ворчал Никитин, доставая из ящика топор и лопату. — Я уж как не хотел идти в этот рейс… А вот пришлось… Нельзя же людей оставить без праздника. На, держи. Я вместе с тобой покопаю. Попробуем сделать подъезды…

Виталька прикинул топор на руке, врубил его в снег. Лезвие пошло со скрипом, точно в дерево. Никитин отогнул рукавицу, взглянул на часы.

— Скоро четыре. Столовка у них на прииске добрая. Сейчас бы пару оленьих почек с гречневой кашей да стакашка два чаю…

…Через час Витальке стало казаться, что машина остановилась перед завалом ещё вчера. Время кончалось. Время застыло поперёк дороги тяжёлым снежным сугробом. Остались только равномерные взмахи топора, которым Виталька вытёсывал белые кирпичи, да визг лопаты, въедающейся в снег. Руки ломило от напряжения. Полушубок мешал работать. Виталька сбросил его. Стало полегче.

«Сколько сейчас: шесть? семь? — думал Виталька. — И когда остановится Никитин? Надо же передохнуть».

Он ни за что не остановился бы раньше шофёра. Ему не хотелось казаться в глазах Никитина слабым. Да и не был он слабым. Он вспомнил, как весной вместе с отцом за воскресный день напилил из брёвен два кубометра чурбаков, а потом они вместе раскололи их на дрова. Вечером, после работы, они пили чай и отец одобрительно посматривал на него, а потом сказал:

— Сегодня был настоящий день. Ты у меня молодец.

…Через рубаху проступал пот, трещал на плечах ломкими корочками. Брови превратились в клочья ваты, прилепленные на лбу. Они стягивали переносье, мешали смотреть.

Наконец лопата перестала визжать.

— Идём запустим двигатель. Как бы радиатор не заморозило, — сказал Никитин.

В быстро нагревшейся кабине стало уютно. Никитин включил лампочку на приборном щитке. Пространство за стеклом кабины перестало быть огромным. Теперь у них был свой маленький человеческий мирок, заброшенный в мёртвые сопки между Индигиркой и Уяндиной. Назад по дороге — семьдесят два километра до ближайшего посёлка. А до прииска больше ста.

— Ты чего гонишь без удержу? Смотри, парень, быстро выдохнешься, — сказал Никитин.

— Это не я, это вы гоните, — улыбнулся Виталька.

— Я, я… я-то взрослый. А ты… Тебе сейчас сколько, тринадцать?

— Не, тринадцать мне в марте будет. Седьмого числа.

Никитин посмотрел на мальчика.

— Устал?

— Не. Я работать могу, не сомневайтесь.

— А я и не сомневаюсь. Я вижу. Ну, отдохни.

Шофёр откинулся в самый угол кабины, потянулся. Хрустнули колени.

— У тебя отец-то кем на прииске?

— Сменным мастером.

— На подземке или на открытых работах?

— На россыпи.

— Трудно сейчас на открытом воздухе работать.

— Конечно, — сказал Виталька. — Только он привык. Он уже четырнадцатый год на приисках.

— Так что, выходит, ты здесь и родился?

— Здесь, — сказал Виталька. — На Бурхале. А вы шофёром давно?

— Шесть лет скоро. Раньше я на такси работал в Москве.

— А сюда зачем уехали? Разве в Москве плохо?

Никитин задумался.

— По правде, надоело сидеть на одном месте, — сказал он. — Живёшь, живёшь, и земли, на которой живёшь, толком не знаешь. Захотел посмотреть. Пошёл в райком, взял путевку. Люди у нас везде нужны.

— Хорошо у нас, правда? — спросил Виталька.

— Хорошо. Если бы плохо было, я бы сразу уехал. А теперь вот прижился…

— А мне в Москву очень хочется, — мечтательно сказал Виталька. — Папа в отпуск обещал съездить показать.

— Успеешь ещё. Успеешь и в Москву, и в Ленинград, и на Чёрное море…

Несколько минут посидели молча.

— Ну, идём пошуруем, — сказал Никитин, приглушая двигатель.

Ночная темь поднималась из долины, заливала дорогу. Небо опустилось совсем низко, подмяло под себя сопки. По глыбам завала текли струйки ледяного ветра, больно стегали по щекам. Ой, как не хотелось вылезать из тёплой кабины бензовоза!

Никитин выключил лампочку на приборном щитке и включил фары. Свет пробил в сумерках овальный туннель и упёрся в белую стену, изрубленную топором. Сугроб оставался таким же высоким, как и вначале. Работы не было видно.

— Вот что, — сказал Никитин. — Сейчас будем срезать верхушку завала. Может быть, и пройдёт машина. Будем надеяться, что снег не осядет.

Снова заскрипел топор и завизжала лопата.

Наверху завала ветер гулял широко, вольно. По склону сопки ходили снежные вертуны. Мороз забирался под полушубок, обжигал тело, высекал слёзы из глаз.

Площадку разровняли быстро — снег не надо было выкидывать наверх, он сам катился по косогору в тёмную пропасть распадка и чуть слышно хлопал глубоко внизу.

Через полчаса начали прокапывать съезд по другой стороне завала. Здесь было темно, свет фар жёлтым заревом стоял над головами. Никитин кашлял и бормотал что-то вполголоса. Виталька поминутно растирал шарфом щёки, нос и подбородок. Грубая шерсть ссаживала кожу. В ссадины затекал пот, и лицо горело и мёрзло одновременно. Топорище вертелось в руках — пальцы потеряли цепкость. Он старался не отставать от шофёра, но усталость пересиливала его. Временами он даже не замечал, куда ударяет топором. Кружилась голова. «Скорее бы кончить, — тяжело стучало в висках. — Скорее… Скорее… Скорее…» Может быть, машина пробьётся, и тогда он через несколько часов увидит отца. Отец, наверное, уже ждёт. Приготовил подарок. Интересно, что? Прошлый раз он подарил ему замечательные собачьи унты, вот эти самые, что сейчас на ногах… А потом в приисковом клубе будет ёлка. И он будет сидеть рядом с отцом, разговаривать, смеяться, смотреть на танцующих… И не будет кругом этой холодной темноты, ветра, снега…

— Ну, кажется, всё… — сказал Никитин. — Зачищать много не надо. И так съедем… — Он сбросил рукавицу и ребром ладони согнал пот со лба. — Идём к машине, отдохнём малость.

Они влезли в кабину бензовоза.

Вспыхнула лампочка, подсветив снизу багровое лицо Никитина с жаркими пятнами на щеках.

— А ты, парень, молодец. Настоящий северянин. Без тебя я копался бы здесь до самого утра…

— Дядь Никитин, — сказал Виталька. — Вы обязательно приходите к нам встречать Новый год. Хорошим гостем будете. Сдадите горючее и приходите. Спросите, где Балабины живут. Вам каждый покажет. Ладно?

— Ладно, — сказал шофёр. — Только бы выдержал снег.

Он выкурил папиросу и резко отжал стартер. Машина дёрнулась. Двигатель отчётливо выговорил: «Да, так… Да, так…» — и заработал мощно и ровно.

— Попробуем нашу работу, — сказал Никитин.

Бензовоз заревел, напрягся и полез на завал. Он лез огромным чёрным бизоном, разворачивая под собой крупные глыбы снега. Люди в кабине не знали, что делается под колёсами, — впереди лежала прорытая ими гладкая, серебристо-золотая в электрических лучах дорога. Она казалась и прочной и зыбкой одновременно.

«Давай. Давай. Давай. Давай!» — в такт с двигателем колотилось сердце Витальки.

— А, проклятая!

Семитонная тяжесть обрушила какую-то пустоту в недрах сугроба, машина завалилась набок, колёса провернулись вхолостую несколько раз подряд.

— Надо было цепи… — вспомнил Никитин.

Но колёса вырвались. Машина выровнялась.

Оба вздохнули.

— Пронесло…

И тотчас зад бензовоза провалился куда-то вбок. Было слышно, как громко плеснул керосин в цистерне. Виталька полетел на Никитина, ударился лицом о его плечо, лязгнул зубами. Машина всё продолжала оседать, задирая вверх радиатор. Виталька и шофёр теперь не сидели, а лежали на задней подушке сиденья.

«Лавина ползёт!» — догадался Виталька. Перед глазами мелькнуло: дно долины, лопнувшая цистерна, вдребезги смятая кабина, чёрная кровь на снегу…

— Ой! — вскрикнул он, рывком распахнул дверцу кабины и выкатился наружу.

Никитин заглушил двигатель.

В колючей темноте они ползали под передком машины, хватались руками за обжигающий металл, пытаясь понять, что произошло.

Через пять минут всё стало ясно. Часть лавины рухнула вниз, площадка на горбе завала покосилась и едва сдерживала бензовоз, глубоко осевший задними колёсами на самом краю обрыва.

Никитин сорвал с себя меховую безрукавку и, прижавшись к горячей крышке капота, начал отстёгивать отеплитель радиатора.

— Давай! — крикнул он. — Давай, Виталька! Давай! Все тряпки под колёса. Всё барахло. Всё, что есть!

Он сунулся в кабину, выхватил лопату и начал отбрасывать снег из-под колёс. Виталька помогал ему прямо руками. Страх вышиб из его тела всю усталость.

— Ну и дела… Чуть мы с тобой не сковырнулись, — прошептал Никитин. — Ещё бы полметра, и конец…

Одежду и отеплительный кожух расстелили под машиной.

— Давай тронь помаленьку, я посмотрю, — сказал Виталий. — Подтолкну, если надо.

Он не заметил, как перешёл с шофёром на «ты». Сейчас он не чувствовал себя мальчишкой. Он был наравне с Никитиным. Он был его помощником, сменщиком и вместе с ним отвечал за машину.

Никитин сел за руль. Он зажёг папиросу и затянулся несколько раз. Потом бросил окурок.

— Давай! — махнул рукавицей Виталька.

Бензовоз с рычанием потянул под колёса кожух, приподнялся, как для прыжка, потом устало засопел и съехал обратно в прежние выбоины.

— Ещё газку! Ещё! — заорал Виталька, подставляя плечи под выпуклый зад цистерны. В этот момент он верил, что помогает машине. Изо всех сил он пытался удержать её на краю обрыва.

На этот раз колёса смешали со снегом безрукавку и поднялись выше. Сто двадцать сил ревели в двигателе. Ослепительный голубоватый свет фар резал ночь.

— Ну!.. Ну!.. Ну!.. — бормотал Виталька, всем телом налегая на холодный металл.

«Только бы выдержал снег!»

Цистерна медленно поднималась. Холодная тяжесть всё меньше давила на Виталькины плечи и, наконец, съехала с них. Двигатель на секунду затих, потом неистово рванул и вынес машину на ровное полотно дороги.

И Виталька почувствовал, что, хотя они вырвались, радоваться он не мог — не было сил.

Никитин отвалился назад и ощутил затылком заднюю подушку сиденья. Она была прохладной и мягкой. Он посидел немного с закрытыми глазами, потом снял руки с чёрного круга руля. Снял осторожно, как с клавиш рояля.

— Виталий! — окликнул Никитин, вылезая из кабины. И ещё раз: — Виталий!

Темнота давила со всех сторон. Противно дрожали колени. Тяжело переставляя ноги, он прошёл несколько шагов назад.

Две колеи, протёртые колёсами, темнели на склоне сугроба. Они поднимались на завал и кончались там, обрезанные новым оползнем. Край завала всё-таки не выдержал последнего рывка. И на самом краю, над гибельной глубиной, подвывающей ледяным ветром, стоял Виталька — маленькая фигурка среди огромной северной ночи.

— Виталь! Чего стоишь? Ведь вырвались! — Шофёр захлебнулся жгучим воздухом, подбежал к Витальке и схватил его за плечи. — Милый ты мой! Ведь вырвались, понимаешь?

— Вырвались, дядь Никитин, — как эхо отозвался Виталька.

— Идём в кабину, — сказал шофёр. — Помощник ты мой дорогой… Я у тебя сегодня обязательно буду гостем.

На Чукотке, за две тысячи километров от них, где-то между островами Большой и Малый Диомид, уже начинался новый год.

Радий Петрович Погодин

Сима из четвёртого номера

Был мальчишка высок и худ, непомерно длинные руки держал глубоко в карманах. Голова на тонкой шее всегда немного клонилась вперёд.

Ребята прозвали его Семафором.

Мальчишка недавно переехал в этот дом. Он выходил во двор в новых блестящих калошах и, высоко задирая ноги, шагал на улицу. Когда он проходил мимо ребят, то опускал голову ещё ниже.

— Ишь воображает! — злился Мишка. — Знаться не хочет… — Но гораздо чаще Мишка кричал: — Семафор, поди сюда, поговорим!

Ребята тоже кричали вдогонку мальчишке разные насмешливые, а подчас и оскорбительные слова. Мальчишка только ускорял шаг. Иногда, если ребята подходили к нему вплотную, он смотрел на них голубыми, очень большими чистыми глазами и молча краснел.

Ребята решили, что Семафор для такого хлюпика слишком хорошая кличка, и стали звать мальчишку просто Сима, а иной раз — для верности — Сима из четвёртого номера. А Мишка всё злился и ворчал при виде мальчишки:

— Надо этого гуся проучить. Ходит тут!..

Однажды Сима исчез и долго не появлялся во дворе. Прошёл месяц, два… Зима стала слабеть и хозяйничала на улице только по ночам. Днём дул с Финского залива тёплый ветер. Снег на дворе стал морщиться, посерел, превратился в мокрую грязную кашу. И вот в эти по-весеннему тёплые дни опять появился Сима. Калоши его были такие же новые, будто он и не ходил в них вовсе. Шея ещё плотнее обмотана шарфом. Под мышкой он держал чёрный альбом для рисования.

Сима посмотрел на небо, сощурился, словно отвык от света, замигал. Потом он направился в дальний угол двора, к чужой парадной.

— Эге, Сима вылез!.. — удивлённо присвистнул Мишка. — Знакомство, никак, завёл.

По лестнице, куда шёл Сима, жила Людмилка.

Сима подошёл к парадной и стал медленно прохаживаться взад-вперёд, нерешительно поглядывая в тёмный проём лестницы.

— Поджидает, — усмехнулся Круглый Толик, — Людмилку свою.

— А может быть, вовсе и не Людмилку, — вставил Кешка. — Чего ему с Людмилкой связываться?

Толик посмотрел на Кешку хитро, — мол, знаем, не маленькие, и сказал:

— Чего он тогда там делает?.. Может, воздухом дышит?..

— Может, — согласился Кешка.

Мишка слушал, как они пререкаются, и о чём-то размышлял.

— Пора действовать, — неожиданно вмешался он. — Пойдём поговорим с этим Симой.

— Пойдём, — поддержал Толик.

Мишка и Круглый Толик плечом к плечу тронулись вперёд. Кешка тоже пристроился к ним. В решительный момент оставлять товарищей нельзя, — это называется честью. К трём приятелям пристроилось ещё несколько ребят. Они шли по бокам и сзади.

Заметив надвигающуюся на него армию, Сима поднял голову, как всегда, покраснел и улыбнулся робко.

— Ты чего?.. — начал Мишка. — Чего тут?.. Ну, чё?

Сима покраснел ещё гуще. Пробормотал:

— Ничего… Хожу…

— Он, оказывается, ходит, — засмеялся Круглый Толик.

Мишка подался вперёд, заложил руки за спину, повернулся к Симе боком и заговорил медленно, угрожающе:

— Ты что, может, нас за людей не считаешь?.. Да?.. Может, ты храбрый?.. Пойдём перекинемся…

Сима обвёл всех ребят своими большущими глазами, слегка приоткрыл рот.

— А я разве вам сделал что?

— А мы тебя бить не собираемся, мы это всегда успеем… Я говорю, перекинемся пойдём один на один… Посмотрим, что ты за страус такой необыкновенный, что к нам подходить не желаешь.

— С тобой? — переспросил Сима.

Мишка выпятил губу, кивнул.

Сима посмотрел под ноги и совсем неожиданно возразил:

— Так ведь грязно очень.

Ребята дружно захохотали. А Мишка презрительно оглядел Симу с ног до головы.

— Может, тебе персидский ковёр постелить?

Сима прижал к себе чёрный альбом, потоптался на месте и попросил:

— Обождём, а… когда солнце будет?

Когда ребята насмеялись вдоволь, Мишка шагнул вперёд, рванул из Симиных рук альбом.

— Солнце ему надо… Ну-ка, дай поглядеть!

Сима побледнел, вцепился было в Мишкину руку, но его тут же оттеснили ребята.

А Мишка уже раскрыл чёрную коленкоровую обложку.

На первой странице альбома красивыми цветными буквами было выведено: «Учительнице Марии Алексеевне от Григорьева Коли».

— Подхалимством занимается… Ясно! — Миша произнёс это таким тоном, будто ничего другого и не ожидал.

— Отдайте альбом, — просил за спинами ребят Сима. Он пытался растолкать толпу, но мальчишки стояли плотно. Некоторые посмеивались, а Мишка кричал:

— Ты, подхалим, не очень, а то я и солнышка дожидаться не стану, отпущу тебе порцию макарон по шее!

— Переворачивай дальше, чего ждёшь?.. — сказал Кешка.

Дальше был нарисован парусный корабль, бригантина, как определил Мишка. Бригантина неслась на всех парусах. Нос её зарылся в кипящую густосинюю волну. На палубе у мачты, скрестив руки, стоял капитан.

— Ух, здорово!..

Ребята насели на Мишку.

Каравеллы, фрегаты, крейсеры, подводные лодки шли вперёд. Бушевали акварельные штормы, тайфуны… А на одном рисунке был даже изображён гигантский смерч. Моряки с небольшого судёнышка били по смерчу из пушки.

Кешка подпрыгивал от восторга. Он толкал Мишку под локоть, просил:

— Мишка, дай картиночку?.. Ну, Мишка же…

Все забыли, что альбом принадлежит Симе, забыли даже, что Сима стоит здесь рядом.

Мишка закрыл альбом и посмотрел через головы ребят на художника.

— Ты, подхалим Сима, слушай… Поступим по чести и по совести. Чтобы ты не подлизывался к учителям в другой раз, раздадим твои картинки всем, кто захочет. Понятно? — И, не дожидаясь ответа, закричал: — А ну, подходи!.. Красивые картинки из морской жизни!..

Листы в альбоме были связаны белой шёлковой лентой. Мишка распустил бант на обложке, скомкал первую страницу с надписью и принялся раздавать картинки.

Кешка получил четырёхтрубный крейсер «Варяг», фрегат с чёрным пиратским флагом. По палубе фрегата бегали пёстрые человечки с громадными саблями и пистолетами… Выпросил ещё обезьяну на пальме и высокую гору с белой сахарной вершиной.

Раздав все картинки, Мишка подошёл к Симе и толкнул его в грудь.

— Проваливай теперь!.. Слышишь?

Губы у Симы задрожали, он закрыл глаза руками в серых вязаных перчатках и, вздрагивая, пошёл к своей лестнице.

— За солнышком следи! — крикнул ему вдогонку Мишка.

Ребята хвастали друг перед другом трофеями. Но их веселье было неожиданно нарушено. В дверях парадной появилась Людмилка.

— Эй вы, дайте мне картинок, а то всё расскажу про вас… Зачем Симу обидели?

— Ну, что я говорил? Они друг с другом заодно, — подскочил к Кешке Круглый Толик. — Сейчас бы они пошли к учительнице под ручку… — Толик изогнулся, сделал руку кренделем и прошёл, вихляясь, несколько шагов.

Людмилка вспыхнула.

— Вовсе я с этим Симкой не знакома…

— Ну и нечего тогда нос совать! — сказал Мишка. — Пошла, говорю! — Он топнул ногой, будто собрался броситься на Людмилку.

Людмилка отскочила в сторону, поскользнулась и шлёпнулась в снежное месиво у порога лестницы. На розовом пальто с белой меховой оторочкой затемнело громадное мокрое пятно. Людмилка заревела:

— И про это т-тоже скажу-у-у… Вот увидите!..

— У, пискля! — махнул рукой Мишка. — Пошли, ребята, отсюда…

У поленницы, в излюбленном своём месте, мальчишки снова начали рассматривать рисунки. Один Мишка сидел понурясь, тёр ладошкой под носом (такая у него была привычка).

— Это какая учительница Мария Алексеевна? — бормотал он. — Может, которая по Людмилкиной лестнице живёт?..

— Придумал… Она уже третий год в школе не работает, на пенсию ушла, — беспечно возразил Круглый Толик.

Мишка посмотрел на него равнодушно.

— Где так ты умный, когда не надо… — Он поднялся, в сердцах пнул полено, на котором только что сидел, и, оборотясь к ребятам, стал отбирать картинки. — Давайте, давайте, говорю…

Кешке не хотелось расставаться с кораблями и пальмой, но он без слов отдал их Мишке. После того как ушёл Сима, ему стало не по себе.

Мишка собрал все листы, вложил их обратно в альбом.

Первая страница с посвящением была испорчена. Мишка разгладил её на колене и тоже сунул под обложку.

На другой день в небе хозяйничало солнце. Оно распустило снежную жижу и весёлыми потоками погнало её к люкам посреди двора. В водоворотах над решётками ныряли щепки, куски берёсты, раскисшая бумага, спичечные коробки. Всюду, в каждой капле воды, вспыхивали маленькие разноцветные солнца, будто рассыпанный бисер. На стенах домов гонялись друг за другом солнечные зайчики. Они прыгали ребятам на носы, щёки, вспыхивали в ребячьих глазах. Весна!

Дворничиха тётя Настя сметала с решёток мусор. Ребята проковыривали отверстия палками, и вода с шумом падала в тёмные колодцы. К обеду асфальт подсох. Только из-под поленниц продолжали бежать реки грязной воды.

Мальчишки строили из кирпичей плотину.

Мишка, прибежав из школы, повесил свою сумку на гвоздь, вбитый в большущее полено, и принялся сооружать водохранилище.

— Давайте быстрее, — надрывался он, — не то из-под поленницы вся вода убежит!

Ребята носили кирпичи, песок, щепки… и вот тут они заметили Симу.

Сима стоял неподалёку от ворот с портфелем в руках, словно раздумывал, куда ему идти — домой или к ребятам.

— А, Сима!.. — закричал Мишка. — Солнышко на небе… Сухо, смотри, — Мишка показал на большую подсохшую плешину. — Ну, что скажешь?

— Может, подушку принести? — съязвил Толик.

Ребята смеялись, наперебой предлагали свои услуги: ковёр, половики и даже солому, чтобы Симе не было жёстко. Сима немного постоял на прежнем месте и двинулся к ребятам. Разговоры тотчас смолкли.

— Давай, — просто сказал Сима.

Мишка поднялся, вытер мокрые руки об штаны, сбросил пальто.

— До первой крови или на всю силу?

— На всю силу, — не слишком громко, но очень решительно ответил Сима. Это значило, что он согласен драться до конца, пока поднимаются руки, пока пальцы сжимаются в кулак. Здесь уже не важно, течёт у тебя из носа кровь или нет. Побеждённым считается тот, кто скажет: «Хватит, сдаюсь…»

Мальчишки стали в кружок. Сима повесил свой портфель на один гвоздь с Мишкиной сумкой, снял пальто, завязал шарф вокруг шеи потуже. Толик хлопнул в ладоши и сказал: «Бем-м-м!.. Гонг!»

Мишка поднял кулаки к груди, заскакал вокруг Симы. Сима тоже выставил кулаки, но по всему было видно, что драться он не умеет. Как только Мишка приблизился, он сунул руку вперёд, пытаясь дослать Мишкину грудь, и тут же получил удар по уху.

Ребята подумали, что он заревёт, побежит жаловаться, но Сима поджал губы и замахал руками, как мельница. Он наступал. Месил кулаками воздух. Иногда его удары доставали Мишку, но тот подставляв: под них локти.

Сима получил ещё одну затрещину. Да такую, что не удержался и сел на асфальт.

— Ну, может, хватит? — спросил Мишка миролюбиво.

Сима помотал головой, поднялся и снова замолотил руками.

Зрители при драке очень переживают. Они подпрыгивают, машут руками и воображают, что этим самым помогают своему приятелю.

— Мишка, да что ты сегодня!.. Миша, дай!

— Мишка-а-а… Ну!

— Сима, это тебе не подхалимством заниматься… Миша-а!

И только один из ребят вдруг крикнул:

— Сима, держись… Сима, дай! — Это кричал Колика. — Да что ты руками-то машешь? Ты бей…

Мишка дрался без особого азарта. Среди зрителей нашлись бы готовые поклясться, что Мишка жалел Симу. Но после Кешкиного выкрика Мишка набычился и принялся молотить. Сима согнулся и только изредка выставлял руку, чтобы оттолкнуть противника.

— Атас! — вдруг крикнул Толик и первый бросился в подворотню. К поленнице торопливо шла Людмилкина мать; чуть поодаль выступала Людмилка. Заметив, что мальчишки разбегаются, Людмилкина мать прибавила шагу.

Мишка схватил своё пальто и шмыгнул в подворотню, где уже скрылись все зрители. Только Кешка не успел. Он спрятался за поленницу.

А Сима ничего не видел и не слышал. Он по-прежнему стоял согнувшись, оглохший от ударов. А так как Мишкины кулаки вдруг перестали обрушиваться на него, он, видно, решил, что противник устал, и перешёл в наступление. Первый его выпад угодил в бок Людмилкиной матери, второй — в живот.

— Ты что делаешь? — взвизгнула она. — Людочка, это он тебя в лужу толкнул?

— Не-ет, — проныла Людмилка. — Это Сима, они его били. А толкнул Мишка. Он в подворотню удрал.

Сима поднял голову, растерянно посмотрел по сторонам.

— За что они тебя били, мальчик? — спросила Людмилкина мать.

— А они меня и не били вовсе, — угрюмо ответил Сима.

— Но я же сама видела…

— Это был поединок. — Сима надел пальто, снял с гвоздя свой портфель, пошёл было прочь.

Но тут Людмилкина мать спросила:

— А это чья сумка?

— Мишкина! — выкрикнула Людмилка. — Нужно её взять. Мишка тогда сам придёт.

Тут Кешка выскочил из-за поленницы, схватил сумку и побежал к парадной.

— Беги за мной! — крикнул он Симе.

— Этот Кешка — Мишкин приятель, — заревела Людмилка.

В парадной мальчишки перевели дух, сели на ступеньку лестницы.

— Меня Кешкой зовут. Тебе не очень больно?..

— Нет, не очень…

Они ещё немного посидели, послушали, как Людина мать грозит сходить в Мишкину школу, к Мишиным родителям и даже в милицию, в отдел борьбы с безнадзорностью.

— Ты этот альбом своей учительнице подарить хотел? — спросил вдруг Кешка.

Сима отвернулся.

— Нет, Марии Алексеевне. Она на пенсии давно. Когда я заболел, она узнала и пришла. Два месяца со мной занималась… бесплатно. Я ей специально этот альбом рисовал.

Кешка свистнул. А вечером он пришёл к Мишке.

— Мишка, отдай Симе альбом. Это когда он болел, так Мария Алексеевна с ним занималась… бесплатно…

— Сам знаю, — ответил Мишка. Весь вечер он был неразговорчивым, отворачивался, старался не глядеть в глаза. Кешка знал Мишку и знал, что неспроста это. А на следующий день случилось вот что.

Ближе к вечеру Сима вышел во двор. Он по-прежнему шёл, опустив голову, и покраснел, когда к нему подскочили Мишка с Толиком. Он, наверное, думал, что опять его позовут драться: вчера никто не сдался, а ведь нужно довести до конца это дело. Но Мишка сунул ему свою красную мокрую руку.

— Ладно, Сима, мир.

— Пойдём с нами водохранилище делать, — предложил Толик. — Ты не стесняйся, дразнить не будем…

Большие Симины глаза засветились, потому что приятно человеку, когда сам Мишка смотрит на него, как на равного, и первый подаёт руку.

— Ты ему альбом отдай! — зашипел Кешка Мишке на ухо.

Мишка нахмурился и ничего не ответил.

Кирпичная плотина протекала. Вода в водохранилище не держалась. Реки норовили обежать его стороной.

Ребята замёрзли, перемазались, хотели даже пробивать в асфальте русло. Но им помешала маленькая старушка в пуховом платке.

Она подошла к Симе, придирчиво осмотрела его пальто, шарф.

— Застегнись, Коля! Ты опять простудишься… — Потом посмотрела на него ласково и добавила: — Спасибо за подарок.

Сима покраснел густо и пробормотал, стыдясь:

— Какой подарок?..

— Альбом. — Старушка оглядела ребят, словно уличая их в соучастии, и торжественно произнесла: — «Дорогой учительнице Марии Алексевне, хорошему человеку».

Сима покраснел ещё гуще. Он не знал, куда деться, он страдал.

— Я не писал такого…

— Писал, писал! — вдруг захлопал в ладоши Кешка… — Он нам этот альбом показывал, с кораблями…

Мишка встал рядом с Симой, посмотрел на старушку и сказал глуховато:

— Конечно, писал… Только он нас стесняется, — думает, мы его подхалимом дразнить будем. Чудак!

Борис Маркович Раевский

Государственный Тимка

После уроков я бегом кинулся на волейбольную площадку. Опоздаешь — займут место, потом жди.

Играем.

А рядом дом капитально ремонтировался. Точнее, он не ремонтировался, а заново строился. Ещё летом содрали с него крышу, выломали все внутренние перегородки, окна, двери, полы и потолки — в общем, как говорят строители, вынули всю «начинку», всю «требуху». Остались только старинные могучие стены толщиной, наверно, метра полтора. Будто не дом, а крепость. На эту трёхэтажную кирпичную коробку, пустую внутри, теперь надстраивали ещё два этажа.

И вот играем мы, вдруг слышим — на этой стройке шум какой-то, крики. Что случилось? Не придавило ли кого?

— Слетай-ка, — говорю Мишке из седьмого «б». — Выясни, что за скандал. Всё равно ты пока на скамье запасных…

Ну, Мишка оставил портфель, побежал туда. Вскоре вернулся, смеётся:

— Это Тимка! Опять бузу развёл…

На площадке тоже стали смеяться. Потому что Тимку у нас вся школа знает. Да что там школа! Он даже в милиции известен. Прямо-таки знаменитость. Специалист по всяким историям и скандалам.

Ребята перемигиваются, кричат мне:

— Беги, выручай дружка!

Неохота мне с площадки уходить. Я как раз на четвёртый номер переместился. Самое моё любимое место: у сетки, все мячи тебе идут. Гаси!

Но ничего не поделаешь. Надо Тимку вызволять.

— Становись, — кивнул я Мишке, а сам быстро натянул куртку, помчался на стройку.

Тимка — мой приятель. Уже давно, с пятого класса, мы дружим. Хотя, сказать по чести, дружить с Тимкой ой как трудно! Всё у него не как у людей.

Вот, например, волейбол. Пасует Тимка не ахти как и режет чаще всего в сетку. Но шумит!.. За всю команду!

— Аут!

— Сетка!

— Четвёртый удар!

Голос у него пронзительный, как милицейская сирена. У Тимки всегда голос становится противно-визгливым, когда он волнуется.

Ребята злятся. Подумаешь, «борец за справедливость»! Судья всесоюзной категории! Лучше бы кидал точнее.

А Тимка спорит, горячится. Говорит-говорит, а сам вдруг глаза прикроет и так вот, зажмурившись, дальше строчит. Потом разлепит глаза, потом опять зажмурит. Как курица. Ребят это и смешило, и раздражало. Из-за этой куриной привычки его так иногда и дразнили: «Тимка-курица».

А историй Тимкиных — не перечесть. Прямо какой-то «исторический ребёнок», как однажды сказал наш физик.

Однажды Тимку даже в милицию потащили. Пришёл милиционер в школу к директору и говорит:

— Есть у вас такой ученик — Тимофей Горелых?

— Натворил что-нибудь? — насторожился директор.

— С финкой на одного гражданина кидался.

Директора аж в краску бросило. Ну, вызвали, конечно, Тимку. Прямо с урока сняли. Милиционер спрашивает:

— Было такое? Кидался ты с финкой на гражданина Мальцева в деревне Дудинка?

— Нет, — говорит Тимка. — Не кидался.

— То есть как не кидался? Вот же заявление от гражданина Мальцева…

— Не кидался, — говорит Тимка. — А так… слегка пригрозил…

Ну, в общем, выяснилась такая история. Тимка жил в этой Дудинке летом у бабушки. Однажды вечером идёт он по дороге, видит, на обочине женщина сидит, охает, левой рукой за грудь держится.

— Вам плохо? — говорит Тимка.

— Заболела, — шепчет женщина. — В больницу бы… Однако не дойти…

А дорога пустынная, машины по ней редко ходят. Одна появилась, женщина подняла руку, но машина проскочила мимо, даже скорости не убавила. Потом грузовик мелькнул и тоже не остановился.

— Ладно! — нахмурился Тимка.

Стоит около женщины. Наконец из-за поворота «Волга» выскочила. Тимка сразу посреди дороги стал, руку, как регулировщик, поднял.

— Стой!

Машина, скрипнув тормозами, остановилась.

— Чего хулиганишь? — сердится водитель. — Сойди с дороги!

А Тимка:

— Вот женщина заболела. Свезите в больницу.

— Не по пути, — говорит водитель. — И вообще… Может, у неё заразное. Тут спецтранспорт нужен.

Хочет ехать дальше. А Тимка не уходит с дороги.

— Вы обязаны, — говорит, — отвезти. Как вам не стыдно!

— Ты меня не стыди! — рассердился водитель. — Я тебя знаю. У бабки Анфисы живёшь. Вот я ей пожалуюсь. А ну, с дороги!..

Тогда Тимка вынул из кармана перочинный ножик.

— Ты что? Убьёшь меня? — усмехается водитель. Но сам, между прочим, побледнел.

— Убивать не буду, — говорит Тимка. — А шину проколю. Из принципа проколю. Честное пионерское…

— Я жаловаться буду! — раскипятился водитель.

Но, в общем, всё-таки отвёз больную.

…Выслушали милиционер и директор эту историю, переглянулись.

— Н-да, — говорит директор. — Однако… Всё-таки… Если все будут за ножи хвататься…

— Угрожать запрещено, даже словами. А тем более холодным оружием, — говорит милиционер. — Придётся тебе проследовать…

Отвёл Тимку в отделение. Долго там беседовали с ним. В конце концов взяли слово, что больше ножом махать не будет. Отпустили…

Да мало ли подобных «подвигов» числилось за Тимкой?! У него прямо-таки талант особый: обязательно, хоть раз в неделю, да впутается в какую-нибудь историю. «Исторический ребёнок»! И совсем не все Тимкины дела оканчивались благополучно.

Однажды, на майские праздники, спускался Тимка по своей лестнице. Подошёл к четырнадцатой квартире, уже руку поднял, чтобы позвонить, — там у него дружок Володька жил, — да вспомнил, что Володька вместе с родителями на собственном «москвиче» в Ригу укатил.

Хотел дальше вниз идти, вдруг слышит: за дверью — голоса. Тихие, приглушённые голоса…

Вот номер! Кто бы это? Ведь у Володьки в квартире никого не осталось? Факт! Пустая квартира…

«Так, — подумал Тимка. — Воры…»

Прислушался. Точно — голоса. Один — грубый такой, словно из бочки. Другой — потоньше. Мигом скатился Тимка вниз, разыскал дворника.

— Быстрей! — говорит. — В четырнадцатой воры! Я на лестнице покараулю, чтобы не удрали. А вы зовите на помощь.

Сам опять на лестницу. На всякий случай на один пролёт выше поднялся, чтобы воры, если выйдут, не заметили его. Ждёт.

Вскоре пришли дворник с топором, кочегар из котельной. За ними ещё двое жильцов.

— Слышите? — шепчет Тимка и глаза по-куриному прикрывает. — Голоса… А Володька-то со своими уехал.

— Точно. Уехали, — шёпотом подтверждает дворник. — И со мной попрощались.

Прислушались. Да, голоса. И говорят тихонько, таятся, значит.

— Ломайте замок, — шепчет Тимка. — Схватим их!

Но дворник замахал рукой. Прислонился к двери. Слушает. Потом вдруг как захохочет! Гулко, на всю лестницу.

— Это ж радио! — кричит. — Выключить забыли!

И тут, как нарочно, сквозь дверь музыка загремела.

После этого Тимке на дворе прохода не было. «Великим сыщиком» его дразнили.

Да разве только в этой истории попал Тимка впросак?! А как он в люке ключи вылавливал? А как его однажды с вышки снимали?!

Поэтому-то я и поспешил с волейбольной площадки на стройку. Что там Тимка ещё выкинул?

* * *

Возле огромных ног башенного крана толпились люди. Среди них я сразу увидел Тимку, хотя ростом он был, пожалуй, меньше всех. Он суетился, махал руками и так пронзительно верещал, ну прямо петух.

Прораб — дюжий дядька в кирзовых сапогах и синей холщовой куртке, — рубя воздух рукой, сердито говорил:

— Нет, вы скажите: стройка у меня или детсад? Тут раствора нехватка, каменщики простаивают, сборного железобетона не завезли. Забот — полон рот, и ещё — здрасте — пацаны лезут…

— А деревья зачем калечить? — не слушая его, надсаживался Тимка. — В позапрошлом году ямы копали, сажали, ухаживали, поливали. И вот, пожалуйста! — Тимка ткнул пальцем в ствол тополя.

Я поглядел: кожа с тополиного бока содрана с «мясом». Висят нежные белые лохмотья.

Чем это так?

Посмотрел — на соседних тополях такие же рваные отметины и на такой же высоте. А между деревьями глубокая колея. А, понятно! Это грузовики своими бортами с металлическими запорами шаркали по деревьям.

— Неужели с переулка трудно подъехать? — кричит Тимка. — Обязательно сквер уродовать?

— Тоже мне указчик! — кипятился прораб. — «С переулка»! С переулка надо крюк делать. Что ж, я машины буду зазря гонять?

— Не зазря, а чтобы зелень не губить, — вмешался какой-то старик с палкой в тёмных очках. — Вы, товарищ, не горячитесь. Вникайте. Мальчонка дело говорит.

— Конечно, — вступилась суетливая молоденькая женщина с авоськой. — Такой чудный сквер!.. А зачем доски прямо на траву? Что, в сторонке нельзя уложить?

— Не только доски! — Чувствуя поддержку, Тимка малость успокоился, голос у него стал не таким визгливым. — Вон кирпичей груда — кусты помяли. И мусор прямо в сквер валят…

— Знаете, граждане, вы мне тут не указ. — Прораб, видно, совсем разнервничался. — На этой стройке я пока хозяин. Ясно?! Не нравится — можете жаловаться. Цветков, третий стройтрест. А пока — отойдите! Не мешайте! Не мешайте! Стёпа! Давай! Левее…

И машина с металлической ванной вместо кузова, до краёв наполненной дрожащим, похожим на студень раствором, тяжело проехала меж деревьями, царапнув одно из них.

Прораб ушёл. Толпа постепенно тоже разбрелась.

— Я это так не оставлю! — сказал высокий, похожий на слепого старик.

— Я тоже! — насупился Тимка. — Из принципа…

Домой мы шли вместе. Тимка молча потирал переносицу. Я знал: это верный признак — Тимка мыслит.

— Давай напишем жалобу, пошлём в стройтрест, — предложил я.

Тимка хмуро мотнул головой.

— Пока там получат да пока разберутся, этот деятель весь сквер разбомбит.

Мы почти дошли до дома, как вдруг Тимка остановился.

— А Валя в школе? Как думаешь? — спросил он.

Валя — это наша старшая вожатая.

— Наверно, — сказал я.

— Повернули! — Тимка хлопнул меня по плечу, и мы чуть не бегом помчались в школу.

Валю мы разыскали в столовой, рассказали ей про сквер.

— Безобразие! — возмутилась Валя.

— Факт! — Тимка в упор глядел на неё. Предлагаю: немедленно собрать ребят. Выставим заслон там, где на газон сворачивают машины. И плакат нарисуем. Похлеще: «Граждане! Здесь работает прораб Цветков. Он ломает деревья! Стыд ему и позор!» И под плакатом карикатуру.

— Ловко! — обрадовался я. — Просто здорово!

Мне даже обидно стало: почему не я придумал этот самый заслон?

Валя поджала губы, посмотрела на потолок:

— Вообще-то, конечно, здорово… Но… надо это всесторонне обдумать… Трезво взвесить…

— Так, — прищурил глаза Тимка. — Значит, испугались? Чего тут взвешивать? Просто не позволим прорабу ломать деревья. В общем, Валя, хочешь — давай организуем. Нет, — я сам подобью ребят. Из принципа.

— Постой, не кипятись, — сказала Валя. — Посиди минутку. Остынь. А я пока пойду подумаю.

— Пойдём, — сказал Тимка.

Мы вышли из школы, завернули на волейбольную площадку. Там всё ещё шло сражение. Я рассказал игрокам про Тимкин проект.

— А что?! — ребята сразу загорелись. — Даёшь!

Мы кинулись в Пионерскую комнату. Вовка Шварц — наш лучший художник — на огромном листе картона кистью размашисто написал:

«Прохожий остановись! Здесь работает знаменитый фокусник — прораб Цветков. Одной рукой строит, другой — ломает!»

А сбоку Вовка нарисовал самого Цветкова. Вовка, правда, никогда не видел прораба, рисовал по нашим подсказкам. Получился длинный дядя в высоких сапогах и синей куртке. Правой рукой он клал на стенку кирпич, а левой — сгибал дерево в дугу, вот-вот оно треснет.

Когда мы уже прибивали плакат к палке, пришла Валя.

— Ну? — ядовито спросил Тимка и прикрыл глаза. — Обдумала?

— Охранять зелёные насаждения — прямой долг пионера, — ответила Валя. — И быть грамотным, между прочим, тоже долг пионера. — Она ткнула пальцем в плакат. — После «прохожий» надо запятую. Обращение. Поправьте.

…Когда мы вшестером пришли на стройку, прораб сделал вид, будто не замечает нас.

Едва мы воткнули в землю возле искалеченных тополей палку с плакатом, сразу стала собираться публика. Люди смеялись, переговаривались, шумели.

Прораб со стены то и дело поглядывал на нас. Ему, вероятно, хотелось узнать, что написано на картоне. Но плакат был повёрнут к улице, и прораб видел только оборотную сторону.

Тогда он спустился со стены и, покуривая сигарету, словно невзначай, неторопливо прошёл мимо нашего картона.

Я видел — лицо его побелело, потом вдруг сразу побагровело.

«Пристукнет Тимку», — подумал я.

Но прораб сдержался. Повернул и так же неторопливо зашагал на свой объект. Наверно, ему очень нелегко было идти так медленно, так солидно, но он всё-таки выдержал взятый темп до конца, пока не скрылся в своей кирпичной коробке.

— Молодцы, ребята! — говорили прохожие.

— Боевые парнишки!

Люди шутили, громко отпускали всякие замечания насчёт горе-строителей. Но прораб больше не показывался.

— Похоже, решил просто не обращать на нас внимания, — шепнул я Тимке.

— Ничего. Обратит, — сказал Тимка. — Мы его допечём. Нынче не поможет — завтра придём.

И всё-таки прораб не выдержал.

Вылез из своей кирпичной крепости, подошёл к Тимке.

Я насторожился.

Прораб, сунув руки в карманы, стал перед нашим плакатом, будто только сейчас его заметил, и принялся внимательно разглядывать рисунок.

— Похоже, — вежливо одобрил он, хотя, честно говоря, портрет был вовсе не похож. — Только вот усы… А я ж без усов.

— Точно, — так же спокойно и деликатно согласился Тимка. — Но не огорчайтесь. Вовка Шварц, наш главный художник, мигом побреет вас!

В толпе засмеялись.

— И кепка вот, — говорит прораб. — У меня синяя. А тут какая-то рыжая…

— Непорядок! — подтвердил Тимка и скомандовал: — Эй, Вовка! Не забудь потом и кепочку гражданину прорабу сменить!

Так они ядовито-вежливо переговаривались, а зрители хихикали и подмигивали друг другу.

Наконец прорабу это, видимо, надоело.

— Ну, вот что, — строго сказал он. — Пошутили — и ладно. Мешаете работать. Понятно? Дуйте-ка со строительной площадки. Здесь я хозяин.

— А мы не на стройке, — говорит Тимка. — Разве сквер ваш? Укажите тогда, пожалуйста, где кончается строительная площадка? Мы охотно переместим туда карикатуру на товарища Цветкова.

В толпе снова засмеялись. А прораб так налился кровью, даже шея у него раздулась.

«Врежет он Тимке, — подумал я. — Факт, врежет».

Но тут подъехала машина с раствором. Шофёр подогнал её вплотную к толпе, высунулся, давит на сигнал, орёт: «Дорогу!»

— Через сквер проезда нет, — говорит Тимка. — И вообще… Гудеть в черте города запрещено!

— Чего?! — орёт шофёр. — Тоже мне госинспекция!

Дал газ и двинулся прямо на Тимку.

А Тимка стоит меж колеями, посреди дороги, ноги расставил, носки внутрь подвернул, кулаки сжал, как боксёр, когда к бою готовится. А сам аж побелел.

Но глаза не закрывает по-куриному! Нет, прямо в упор взглядом целится в шофёра.

«Так, наверно, он в деревне стоял, — подумал я. — Когда «Волгу» для больной задержал».

Я подошёл к Тимке и стал рядом. И ещё многие, и ребята и взрослые, сгрудились возле него.

Шофёр ругается, а потом вдруг как засмеётся! Это он наш плакат увидел!

— Так! — смеётся. — Значит, одной рукой строим, другой — ломаем? Э, — говорит, — шут с вами! — Включил заднюю передачу, пятясь, выбрался на дорогу, развернулся и укатил.

Мы видели, как вскоре он подъехал к стройке с другой стороны.

Так простояли мы до темноты: больше машин не появлялось.

На следующий день после уроков мы опять направились на стройку.

Тимка нёс наш знаменитый плакат, о котором уже знала вся школа. Усы на портрете Вовка успел «побрить» и кепку перекрасил.

Пришли мы, воткнули в землю палку с плакатом, сразу, конечно, народ сгрудился. И опять смех, шуточки насчёт прораба. А сам он наверху по своей кирпичной «крепости» ходит. То появится в проёме окна или на стене, то опять исчезнет.

«Ну, характер, — думаю. — Неужели выдержит? Неужели так и не спустится?»

Однако вскоре прораб слез вниз. Не глядя на плакат и на Тимку, прошёл мимо и, не оборачиваясь, зашагал куда-то. Шёл он ещё неторопливей, чем всегда, как на прогулке.

Честно говоря, нам даже обидно стало. Удирает! Попросту удирает! Чего ж теперь торчать возле стройки, когда прораба нет?!

А время шло. Стоять так, без дела, было муторно. И, как назло, ни одна машина не подъезжает.

Мы топтались на месте, возле плаката, и я видел: ребята изнывают от безделья. Кто-то сел на камень, кто-то вынул из портфеля книжку и, прислонившись спиной к дереву, стал читать.

— Ну, что теперь? — скучным голосом спросил один из мальчишек.

— Стоять! — твёрдо ответил Тимка. — Стоять насмерть!

Я думал, прораб ушёл куда-нибудь в трест, или на совещание, или ещё куда. А может, ему и не нужно было ни в трест, ни на совещание. Просто ушёл, чтобы только нас не видеть. Но оказалось — он хитрее.

Прошло с полчаса, вдруг видим — прораб возвращается. Идёт высокий, грузный, в своей кепочке и кирзовых сапогах, крупно, размашисто шагает, а рядом кто-то мелко-мелко вяжет шажки. Кто бы это? Кого прораб на помощь привёл?

Смотрим, а это директор нашей школы Михаил Михайлович, которого для убыстрения все у нас зовут Мих-Мих.

«Вот номер! — подумал я. — Ну, держись, Тимка!»

Мих-Мих у нас строгий. И главное, очень любит, когда тихо. И очень не любит, когда шумно.

А тут целая толпа, и все чего-то гомонят, суетятся.

Вижу я: подходит Мих-Мих, а глаза у него беспокойные и прямо в Тимку уткнулись.

«Ну, что ещё натворил?»

— Вот, — говорит прораб Мих-Миху, — полюбуйтесь на ваших удальцов! Мешают государственной стройке! — И рассказывает директору про наш «заслон».

Мих-Мих слушает, молчит.

Тимка тоже слушает и тоже молчит. И глаза по-куриному прикрывает.

— У меня срочное задание, — горячится прораб. — Двести тысяч надо освоить! Понятно? Двести тысяч целковых! Это не шуточки! А тут из-за каких-то паршивеньких кустиков такой шум-гром, прямо атомный взрыв. Да я закончу стройку, а потом снова вам эти кусточки-цветочки посажу! Нюхайте на здоровье!

— Я всё-таки не понимаю, зачем портить сквер? — спокойно говорит Мих-Мих и бородку свою дёргает. А он всегда, когда сердит, бородку дёргает, будто выщипать её хочет.

Прораб ещё пуще горячится.

— И вообще, — кричит, — что это за методы? Ну, не нравится, ну, напиши жалобу в трест, ну, в газету сообщи. А это что? Демонстрацию какую-то надумали!

Тут и Тимка не выдержал.

— Насчёт методов не знаю, — говорит, и голос у него пронзительный, как у петуха, — а тополи портить не позволим! Мы их сажали, а вы…

— А чем плохой метод? — говорит Мих-Мих и бородку щиплет. — Как видите, действенный. А это самое главное. И носит этот метод, я бы сказал, общественный характер.

Тут прораб совсем растерялся, заявил, что он будет жаловаться в райком и ещё куда-то, но Мих-Мих повернулся и ушёл.

А перед уходом украдкой подмигнул Тимке. В самом деле подмигнул! Чуть-чуть. Краешком глаза. Или это мне только показалось? Вообще-то не такой человек наш директор, чтобы ученику подмигивать.

Ну, ушёл директор, прораб у себя в «крепости» скрылся, а тут машины стали подкатывать — с раствором, с какими-то бочками, с песком. Все грузовики до единого мы завернули и в объезд пустили. Шофёры уж не очень-то и сопротивлялись.

До самого конца рабочего дня мы дежурили.

Уже в сумерках идём мы с Тимкой домой, а я говорю:

— Как бы он в самом деле не наябедничал?

Тимка промолчал. Но я-то видел, что и он встревожен. Когда уже подошли к дому, он сказал:

— А всё-таки мы его допечём. Из принципа!..

Назавтра после школы мы опять взяли плакат и пошагали на стройку.

Пришли и остановились удивлённые. Наш «заслон» больше не требовался.

Там, где через сквер меж деревьями шла глубокая колея, теперь был воткнут шест с надписью: «Проезд закрыт».

Стрелка показывала, как делать объезд. Досок, сваленных на траве, не было. Не было и кирпичей и груды строительного мусора. Когда успели всё это убрать? Ночью? Или рано утром?

— Интересно, — сказал я Тимке. — Звонил прораб в райком? Или нет?

Тимка пожал плечами.

— А может, всё наоборот? — вслух подумал я. — Может, прораба там взгрели? То-то он нынче такой паинька!

Тимка опять пожал плечами.

— А может, не звонил? Сам, так сказать, осознал?

— Во-во! Под давлением общественности! — подмигнул Тимка, и все вокруг заулыбались.

* * *

После этого случая ребята уже не очень-то смеялись над Тимкой, когда он попадал в очередную историю. А когда и посмеивались, обязательно кто-нибудь состроит серьёзное лицо и, приставив палец ко лбу, как это делала Валя, скажет:

— А всё-таки в Тимофее Горелых есть что-то такое… государственное…

С тех пор его перестали дразнить «курицей» и «историческим ребёнком», а часто звали «государственный Тимка».

Content

Виктор Владимирович Голявкин, Павел Александрович Васильев, Яков Ноевич Длуголенский, Сергей Евгеньевич Вольф, Аделаида Александровна Котовщикова, Николай Андреевич Внуков, Радий Петрович Погодин, Борис Маркович Раевский
Совесть

Виктор Владимирович Голявкин Совесть

Павел Александрович Васильев Воробушек — мой друг

Яков Ноевич Длуголенский Два одинаковых велосипеда

Сергей Евгеньевич Вольф Вот вам стакан воды

Аделаида Александровна Котовщикова Воздушные замки

Николай Андреевич Внуков Отчаянный рейс

Радий Петрович Погодин Сима из четвёртого номера

Борис Маркович Раевский Государственный Тимка