Филатов С.

Рим рукоплещет!

1. Буду конником!

Я хорошо помню рассказы отца о том, как он служил на посте, развозил посылки и письма по селам… Сколько раз лошадь спасала ему жизнь! Едет отец с очередной почтой, слышит - гудят телеграфные провода: верный признак - быть бурану. Мороз лютый… И вот начинается… Метет, зги не видать. Заметет все дороги, следа и помину нет. Знал отец: самому искать бесполезно, совсем собьешься с пути и в овраг попадешь… Одна надежда - на лошадь. Отпустит, бывало, отец вожжи: выручай, мол, из беды. И ни разу не ошиблась коняга.

Любил отец петь старинные ямщицкие песни. Я с удовольствием слушал их, подпевая. Крепко заполнили мою детскую душу Сивки и Гнедки. Лет шести я начал ездить с колхозными ребятишками в ночное. Было это в Тамбовской области, в селе Лысые Горы, там и "заболел" верховой ездой.

А ездил я вовсю! Старался обязательно обогнать своих босоногих товарищей. Конечно, о седлах не было и речи. Подложишь, в лучшем случае какую-нибудь дерюжку - и скачешь, только рубашка на спине пузырем надувается… Первое время летал с лошадей, и здорово летал. Но никогда и виду не подавал, что больно. Вскарабкаюсь на спину коня - и снова вскачь. Почти все ночи проводил на пастбище.

Особенно запомнились мне годы, на Тамбовщине, в селах Сурове и Горелом. Эх, и любил же я не речке Цне, в Горелом, купать лошадей! Заберешься, бывало, совсем голый на спину коня и ну дубасить пятками по бокам, посылая его в воду, а сам вцепишься в гриву и кричишь громко от радости. Хороша была жизнь! Есть, что вспомнить. Но…

В 1937 году родители переехали в Тамбов - пришлось мне расстаться с лошадьми.

Город - не колхоз, лошадей там не было. То есть были, но недоступные для меня. Приходилось довольствоваться малым - любоваться издали и в редких случаях только погладить лошадь. Тосковал отчаянно.

Отец, как видно, понимал, что со мной творится и однажды взял меня в цирк. Там выступала конная группа Туганова. При виде красивых лошадей под седлами я пришел в дикий восторг. Таких лошадей я видел впервые. Впервые видел и такую езду. И загорелась во мне мечта стать конником, настоящим, вот таким, как эти наездники.

В антракте я уговорил отца пойти со мной в цирковую конюшню. Один запах конюшни привел меня в трепет. А лошади! Я не мог оторваться от этих красавцев в денниках.

Отец тянул меня за руку, давно прозвенел звонок к началу второго отделения, а я ничего не слышал, ничего меня больше не интересовало. Ведь здесь, рядом со мной, отделенные только решеткой стояли, переминаясь с ноги на ногу чудесные лошади. Одна из них протянула голову и вытягивала губу, выпрашивая лакомство. Я прикоснулся к бархатной губе лошади и готов был простоять около нее хоть всю ночь.

- Что, молодой человек, - обратился ко мне один из наездников группы Туганова, - любишь лошадей?

- Ничего для него на свете, кроме лошадей, не существует, ответил за меня отец, -Прямо не знаю, что с ним делать!

- Будет конником! - Рассмеялся наездник. - Ну, а ездить верхом ты умеешь?

- Умею! Только не так, как вы, а без седла. С седлом не приходилось…

- Молодец! Жаль, что завтра уезжаем из Тамбова, а то бы я тебя поучил. Люблю таких ребят! Говоришь, без седла ездишь? Значит храбрый, не боишься падать?

- Ничего он не боится, - снова не дал мне ответить отец. - Падал с лошади так, что у меня дух захватывало, а он поднимется - и опять на лошадь. Ну, пошли! - Отец буквально вытащил меня из конюшни. - Знал бы, что ты такой дурной, ни за что бы тебя в цирк не повел, - сердито говорил он, но глаза у него смеялись.

Кончалось лето… Скоро начнутся занятия, надо поступать в школу. Я пошел один, крепко сжимая в руках метрику и справку об окончании третьего класса. Директор, которому я передал документы, посмотрел на меня с улыбкой.

- В четвертый? М-да! Маловат что-то. Почему сам пришел, не с родителями?

Я ответил, что отец на работе, а мать болеет и что мне уже одиннадцать лет.

В школе я очень полюбил уроки физкультуры.

Дома тоже занимался: делал зарядку, бегал с приятелями наперегонки, боролся во дворе нашего дома.

Отец с улыбкой наблюдал за моими физкультурными упражнениями. О лошадях я с ним больше не заговаривал. Попросил его как-то отправить меня, хоть на лето, в деревню, но отец мне ответил:

- Не всегда в жизни все получается так, как хочется. Я вот тоже всю жизнь провел с лошадьми, а теперь, видишь, на другой работе. Так-то сынок. В деревню ехать тебе не к кому.

А через несколько дней принес сверток и, усмехаясь, подал его мне:

- На вот стальных коняжек. Бегай сколько хочешь!

Это был чудесный подарок. В деревне я катался на самодельных коньках, деревяшках, подбитых железной пластинкой, а эти, стальные, "коняжки" были замечательные. И вот я на катке. Сверкают огни, отраженные в ледяном зеркале катка. Играет духовой оркестр. Хорошо! После сидения за книжками особенно приятно было бегать на коньках. Бегу так, что ветер в ушах свистит, а мне чудится, что это я на коне несусь.

…Вот и школа осталась позади. В 1940 году я поступил в ремесленное училище, там я увлекся лыжным спортом. Тренером у нас был спортсмен Орлов - прекрасный лыжник. Он был уже немолодой, но легко ходил на дальние расстояния.

- У тебя есть все данные быть хорошим спортсменом, - говорил он мне. - Не горюй, что ростом не велик, зато мускулистый, ладно скроен, крепко сшит. И помни, Сережа, что каждый спортсмен, каким бы видом спорта он не занимался, должен всегда много работать над своим физическим развитием. Надо и бегать, и прыгать, и плавать, и даже в мяч играть. Не забывай и на турнике и на других спортивных снарядах работать.

Я участвовал в соревнованиях по лыжам на первенство "Трудовых резервов", а также на первенство города Тамбова среди юношей. В течение двух лет брал первенство. Но я никогда не переставал думать о верховой езде. Каким бы спортом я не занимался, дума была всегда одна: сесть на лошадь!

Все чаще и чаще вспоминал слова отца, сказанные им когда-то: "Не всегда в жизни получается так, как хочется". Но теперь, когда я стал старше, понял: от меня самого зависит, чтобы в жизни было именно так, как этого хочется! Я буду спортсменом! Хотя я уже и был чемпионом по прыжкам на лыжах среди юношей, но считал это только трамплином к настоящему спорту, а настоящий спорт был для меня конный.

2. Суровые годы.

Год 1941-й… Я работаю на машиностроительном заводе "Комсомолец" и оканчиваю ремесленное училище. Мне уже 15 лет! Был у меня друг Ванька - поверенный всех моих тайн. Их не очень много: одна из них - моя неостывшая с годами страсть к лошадям, а вторая - любовь к поэзии. Я писал стихи, и Ване часами приходилось слушать их, не мог я только приохотить Ваню к спорту. Он был ярым болельщиком, но никогда не пробовал свои силы ни в одном соревновании. А мог неплохо и на турнике работать, и на брусьях, и на кольцах. В воскресенье 22 июня мы договорились с ним пойти на стадион посмотреть футбольный матч.

- Ох, и заядлый ты спортсмен, Сережка, - смеялся он надо мной. - Все тебя интересует: и лыжи и коньки, и турник, и футбол…

Рано утром я проснулся. В комнате было много народа. И мать и отец были уже совсем одеты. Рядом с ними стоял мой дядя. У отца и у дяди были необычайно суровые лица. Я понял: что-то случилось.

- Война! - Коротко бросил отец. - Ну, я пошел, - и взял свою кепку. Мать смотрела на него и слезы полились по ее щекам. Он подошел к ней, поцеловал и вышел. Следом за ним вышел и дядя.

- В военкомат пошли, - сквозь слезы проговорила мать и бессильно опустилась на стул.

Страшное слово - война! Я вскочил и начал быстро одеваться.

- Ты-то куда? - остановила меня мать.

- На завод, в ремесленное… - И я бегом кинулся к заводу. На завод пришли все рабочие, свободные в этот день от работы.

Начался митинг.

Рядом со мной стоял Ваня. Мы невольно крепко сжали друг другу руки, понимая один другого: наше место - на фронте, вместе с отцами. Все время подходили рабочие. У всех был сурово подобранный вид. На митинге приняли решение: просить военкомат сформировать из рабочих добровольную часть и немедленно отправить на фронт. Мы с Ваней уже чувствовали себя бойцами.

Но этого заводу не разрешили. У страны была армия, на фронт пошли те рабочие, которые подлежали мобилизации, а завод должен был работать. Работать для той же армии, для страны, перейдя на новую напряженную работу фронтовых заказов. Создали отряд народного ополчения. Мы с Ваней были в числе ополченцев.

Первые дни войны… Толпы на улицах… По ночам - гулкая тишина улиц, недремлющие шаги патрулей.

Я вступил в дружину МПВО. Домой забегал очень редко. Не было времени. Работали, учились и проходили военную подготовку в отряде. Мы с Ваней окончили ремесленное училище и стали в этом же училище мастерами. Правда, мы были молоды, но все взрослые рабочие уже ушли воевать, и наиболее способную молодежь ставили мастерами. Вместе читали скупые письма наших фронтовиков: моего дяди - кавалериста и Ваниного отца - пехотинца.

Отца моего из-за болезни на фронт не взяли.

Одно письмо из госпиталя я долго носил в кармане. Дядя описывал подвиг своего командира майора Вовченко, который с саблей наголо ворвался на своем коне в занятый фашистами населенный пункт. Майор пронесся между вражескими танками, за ним на полном карьере - солдаты, воспользовавшись оторопелостью врага, наши выбили немцев и удерживали этот пункт до прихода других наших частей. В этом бою дядя был ранен.

Наконец мне исполнилось 16 лет, и я получил паспорт. Теперь я считал себя вправе обратиться к военкому и просить меня отправить добровольцем на фронт. Конечно, в военкомат мы пошли вдвоем с Ваней. Уверенности в том, что нашу просьбу удовлетворят, не было никакой. Но и убежать самим на фронт тоже нельзя. Комсомольцы, работаем мастерами… Вот если военком направит на фронт, тогда другое дело, дадут нам замену на производстве…

- Ты будешь, в какую часть проситься? - спрашивает Ваня.

- Ясно,- отвечаю, - в кавалерийскую!

- И я с тобой!

- Правильно! - ответил я, а сам подумал: « ты же никогда в жизни на лошади не сидел". - Но вслух сказал: - Ты лошадей не бойся, они умные. Будешь лошадь любить - она тебя не подведет… Я научу тебя верхом ездить.

Пришли в военкомат. К военкому целая очередь, и много таких же мальчишек, как мы. Одни выбегают из кабинета сияющими, сразу видно, что удовлетворена их просьба, а другие выходят мрачнее тучи. Ванюшка меня то и дело в бок толкает.

- Смотри, такие же, как и мы… Видишь, взял их военком, факт и нас возьмет! - И сейчас же: - Эх, видно, отказал. И нам, значит, откажет…

Надежда сменялась отчаянием, отчаяние - надеждой. Измучились вконец.

- Может, в другой раз придем? Народу будет меньше… А? - неуверенно предложил Ваня. Но тут подошла наша очередь. В кабинет мы вошли вместе. Военком смотрит на нас и улыбается.

- На фронт проситься? И оба?

Я вытянулся по всем правилам физкультурного искусства, стараясь, чтобы не дрогнул голос, ответил по-военному:

- Так точно! Сергей Филатов, 1926 года рождения. Прошу отправить добровольцем на фронт. Мы ополченцы, знаем винтовку, умеем стрелять, метать гранаты и бутылки с горючим…

Глаза военкома потеплели. Он встал со своего места, обошел стол и подошел ко мне.

- Спортсмен?

- Так точно!

- Каким видом спорта занимаешься?

- Лыжник. Очень люблю лошадей. Прошу отправить в кавалерийскую часть. У меня и отец кавалерист, - поспешно добавил я.

- Ишь ты! - сказал военком. - Я еще и согласия не дал, а ты уже и часть назначаешь… Нет, на фронт я вас не пошлю…- У меня так все и похолодело внутри, горячий комок подкатился к горлу. Прав был Ванюшка, лучше бы в другой раз прийти… А военком помолчал немного и промолвил: - Молоды для фронта, но в кавалерийское училище, оно недавно открыто в Тамбове, пожалуй, направить можно… Как, согласны?

Кавалерийское училище! Об этом даже не мечтал. Значит, буду настоящим конником…

Ваня Панин тоже согласился идти в училище. Получив направление в военкомате, ни теряя ни одной минуты, отправились в училище. Начальник училища придирчиво осмотрел нас с головы до ног.

- Ну, товарищи будущие курсанты, - улыбаясь проговорил начальник, как видно он остался доволен нашим видом, - подойдите ко мне по одному.

Ваня сделал шаг вперед. Начальник долго молча смотрел на него и неожиданно сказал:

- Придется тебе, братец, подождать с годик. Может, подрастешь, а то у меня и лошади подходящей для тебя нет. Пони не держим. - И что-то написал на выданных нам бумагах из военкомата. - Передашь, Панин, в военкомат.

Я стоял ни жив, ни мертв. Ведь Ваня был старше меня на полгода, правда, пониже немножко. Значит, и меня не примет начальник.

- Ты что стоишь, Филатов? Подойди. Ишь ты, крепыш какой, не то, что твой друг, - быть тебе кавалеристом…

Из училища мы с Ваней вышли вместе. Мне было как-то неловко перед ним. Но он держался стойко и даже сказал:

- Ничего, Сережка, жаль, что придется расстаться, но, сказать по правде, кавалерист бы из меня не вышел. Зайдём вместе в военкомат, а?

Оставить друга в такой момент я, конечно, не мог, хотя мне и очень хотелось поскорее рассказать матери о своей удаче.

В военкомате Ваня сдал направление и получил другое - в пехотное училище, куда ему надлежало явиться через три дня.

Пехотинцем Ваня стал отличным и по окончании войны остался в кадровых войсках. Детская наша дружба, несмотря на длительные расставания, крепка и по сегодняшний день.

…С первого сентября 1943 года я - курсант Второго Тамбовского Кавалерийского училища.

В училище только что прибыло новое пополнение молодых лошадей, так как прежних отправили на фронт. Лошади были с Дубовского завода, буденновской породы. Для меня, конечно, это не играло никакой роли. Что я тогда понимал! Какой породы лошадь, с какого завода? Не все ли равно! И вот я гордо веду под уздцы своего коня Букета…

- Курсант Филатов! - вдруг услышал я. - Как ведете коня?

Оказывается, даже водить коня надо было уметь.

Со всем пылом я отдался изучению конного дела. Теперь моя любовь к лошадям была не только личным моим делом, но и воинской обязанностью.

Я учился правильно сидеть в седле, менять аллюры, брать препятствия, рубить лозу. Никогда не уставал повторять движения, которые не получались и старался довести их до полного совершенства.

Командир взвода разрешал мне брать в свободное от занятий время коня и самостоятельно заниматься на манеже. Но Букет не разделял моего стремления отделывать все приемы. Это был флегматичный, неповоротливый, с большой ленцой конь. А мне хотелось иметь коня горячего.

Одно время я был уборщиком Бланкета, лошади командира эскадрона. Эта лошадь была пределом моих мечтаний. Мне разрешалось ездить на Бланкете - пылком, энергичном и очень красивом коне. По сравнению с ним недостатки Бланкета были еще виднее.

Но и Букета я сумел полностью подчинить себе, и, несмотря на природную флегматичность, он стал неплохой учебной лошадью. Я и брал препятствия на нем, и рубил лозу, но он так и остался на всю жизнь простым армейским конягой. А Бланкет впоследствии вошел в большой спорт.

Командир во время занятий давал Бланкета и другим курсантам, чтобы проверить, как прыгает курсант. Бланкет брал препятствия безукоризненно, и все ошибки всадника сразу были видны не только командиру, но и самому курсанту.

Так командир, с помощью Бланкета, поправлял будущих офицеров.

Командир взвода старший лейтенант Мартюшов заметил мою любовь к лошадям и мое желание овладеть всеми тонкостями конного дела. Однажды, наблюдая за мной во время прыжков на Бланкете, он сказал:

- Курсант Филатов, я вижу, вы не только хотите стать хорошим кавалеристом, но и пытаетесь овладеть азами конного спорта? Мечтаете небось стать спортсменом-конником?

- Так точно, товарищ старший лейтенант! Это моя давнишняя мечта. Но ведь сейчас война…

- Да, мы подготавливаем вас для больших боев. Несмотря на сложную технику в нынешней войне, кавалерия тоже сказала свое слово. Это не отмирающий род оружия, - задумчиво проговорил старший лейтенант. - А мечту о спорте не оставляйте! Кончится война, и станете, Филатов, спортсменом. По вас вижу: своего добьетесь. А вы когда-нибудь видели конно-спортивные соревнования?

- Никак нет.

- А знаете о том, что у нас в училище есть хорошие спортсмены?

- Никак нет.

- Как же! Командир нашего эскадрона капитан Смыченко, старший преподаватель техники конного дела майор Яков Савельевич Савченко - его рекорда по широтно-высоким прыжкам никто еще не побил. Любит он и высшую школу верховой езды. Есть и еще один всадник-прыгун - капитан Байдин.

- Разрешите, товарищ старший лейтенант, просить вас дать мне возможность увидеть конные соревнования? - почти умоляюще попросил я.

Старший лейтенант улыбнулся.

- Конечно, товарищ курсант. Не только увидите, но и примете участие вместе с другими курсантами… как обслуживающий персонал.

Дня соревнований я ждал, как ждут свидания с любимой девушкой. Соревновались между собой офицеры подразделений, штаба, учебного отдела. И, хотя соревнование было внутреннего порядка, на ипподроме было очень много зрителей. Тамбовцы любят этот вид спорта, и все, кто был свободен от работы, собрались, чтобы полюбоваться мастерством наших спортсменов.

Все офицеры-спортсмены были уже люди немолодые, "довоенной закалки", как определили их мы - курсанты.

А мы выносили и красили препятствия на конкурном поле, выводили лошадей и, наконец, спрятавшись в кустах, стреляли холостыми патронами из пулеметов, а также подрывали толовые шашки - создавая видимость боя.

Во время прыжков, если какой-нибудь всадник сваливал препятствие, мы ставили его на место.

Дан старт… На поле выехали участники. Я, не спуская глаз, смотрел на них и дал себе клятву, что по окончании войны стану только спортсменом-конником. Но понял я и другое: мне далеко еще до этих спортсменов. Как завороженный наблюдал я за майором Савченко, когда он показывал приемы высшей школы верховой езды. Казалось, он и лошадь - одно целое, настолько были согласованы все их движения. Конь проделывал все упражнения как будто без всякого усилия со стороны всадника.

- Ну, это ни к чему,- услышал я голос товарища. - Тоже мне, подумаешь, цирковые номера какие-то!

- Ничего ты не понимаешь, - возмущенно сказал я. - Ведь это надо так отработать лошадь! Это настоящее искусство.

- А к чему? - вновь прозвучал равнодушный голос.

Я резко повернулся: - Ты…- и не договорил. На поле выехал командир эскадрона капитан Смыченко на серой в яблоках красавице Торпеде.

Капитан Смыченко рубил лозу… Торпеда, очень резвая лошадь, ровно и быстро ходила по станкам, а шашка капитана так и мелькала над головой, и только свист воздуха говорил о силе удара. Лозы одна за другой падали на землю, и не было ни одного неудачного сруба.

Затаив дыхание, следил я за прыжками майора Савченко на Бланкете и капитана Байдина на его изумительном скакуне Ампере. Они произвели на меня неизгладимое впечатление.

Сидя в засаде, я думал: каким надо быть смелым человеком и искусным всадником, чтобы так решительно преодолевать препятствия.

Какое наслаждения вот так лететь над, казалось бы непреодолимыми препятствием, чувствовать себя в полете одним целым с конем и ощущать, как конь плавно встает после прыжка на ноги. Во время занятий мы тоже прыгали. Но какой может быть сравнение…

Я невольно приподнимался, когда всадник давал коню посыл. У меня было ощущение, что я сам на коне делаю прыжок. Я так увлекся, что забыл поставить поваленное лошадью препятствие, за что по окончании соревнований вынужден был выслушать внушение от своего командира взвода.

- Солдат, - сказал он мне,- ни при каких обстоятельствах не должен забывать о своих обязанностях. А вы, вместо того, чтобы вскочить и немедленно установить барьер, неизвестно о чем думали… Что с вами произошло?

Я честно признался, что был так потрясен блестящим выступлением конкуристов, что не мог глаз от них оторвать, стараясь уловить малейшие детали их работы.

- Что, самому захотелось участвовать в конкуре? Этому, друг, еще надо учиться.

Старший лейтенант внимательно посмотрел на меня и неожиданно предложил дополнительно со мной заниматься и тренировать меня в прыжках.

…От Балтики до Черного моря гудела земля. Никакие неудачи на фронте не могли поколебать нашу уверенность в победе. Но почему кто-то должен для меня добывать победу? А я в это время изучаю военные науки, которые, кроме конного дела давались мне с большим трудом. Нет, драться самому - и немедленно! Решил: уйду из училища.

Были у меня два друга, два Миши - наш парторг эскадрона Миша Ковалевский, двадцатичетырехлетний высокий, стройный юноша, и редактор боевого листка Миша Седов, на два года старше меня.

Написав рапорт об отчислении меня из училища на фронт, я показал его своим друзьям.

- Ты что, - удивился Миша Ковалевский. - Всему уже научился?

- Я уже достаточно хорошо освоил военную технику, хорошо рублю, стреляю. Хочу воевать. Я кавалерист, и мое место в бою - там, где все!

- Неверно ты рассуждаешь, - спокойно, но строго сказал Миша Седов. - Твое место там, где ты находишься. Из тебя готовят офицера, чтобы ты потом мог больше принести пользы. Для этого нас учат… Мы тоже хотим на фронт. Миша просил самого маршала направить его воевать, а маршал приказал ему учиться… Тебя тоже направили учиться - вот и учись!

Они встали. Слова друзей ошеломили меня. Я понял, как глубоко они переживают мой поступок.

Седов взял у меня из рук рапорт и порвал на мелкие кусочки…

В ноябре 1944 года, после окончания училища, получив звания младших лейтенантов, мы с Мишей Седовым попали на Украину в одну из кавалерийских бригад.

Миша стал работать в штабе, а я нес службу тыловика. Занимался с солдатами перед отправкой на фронт. Надо было научить людей правильно сидеть на лошади, заботиться об этом боевом друге: ведь от ухода за лошадью зависит ее поведение в бою. Были солдаты, которые до армии никогда не сидели на лошади, - с ними пришлось заниматься особенно много. Необходимо и людей и лошадей приучить к настоящей боевой обстановке.

Во время полевых занятий артиллерия, минометы, пулеметы говорили по-настоящему. Бухали орудия, завывали, свистели снаряды, мины, разрываясь там, где условно находился противник. А мы неслись на всем скаку, рубя на пути мишени - фигуры противника.

Я внимательно следил за правильной посадкой солдат на коне, за точностью удара, нанесенного "противнику", на ходу исправляя ошибки.

Занятия проходили в условиях напряженной боевой подготовки, в любое время дня и ночи.

Когда мой взвод был уже подготовлен, мы получили приказ выступить для выполнения одной операции. Шли последние месяцы войны. Наши войска упорно продвигались к Берлину. И вот, наконец, наступила долгожданная победа! Радостные и счастливые, возвращались мы в свою бригаду, удачно завершив порученную нам операцию.

3. Первые успехи.

Наша бригада готовилась к конноспортивным соревнованиям в честь Дня Победы. Я неплохо вольтижировал, джигитовал и рубил лозу. Всему этому научился в кавалерийском училище. Я горел желанием принять участие в соревнованиях, хотелось испробовать свои силы в спорте. Но моя боевая армейская лошадь не была подготовлена к спортивным выступлениям.

Меня назначили выступать в общей группе фигурной езды. Впервые мне пришлось принять участие в выездке. Начальник штаба майор Ризаев ежедневно настойчиво нас тренировал. Мы ездили группой и исполняли отдельные, не очень сложные, фигуры. Но все же в них были элементы высшей школы верховой езды. А я в них ничего не понимал. Впервые пришлось познать значение согласованности работы шенкелей с поводом.

Я хорошо управлял лошадью, выработал красивую посадку и никогда не думал, что окажусь в очень неприглядном положении во время фигурной езды. А это случилось в первые же дни тренировки. Мы делали фигуру принимания на рыси налево. Другими словами, лошадь на рыси вперед идет в сторону, перекрещивая ноги.

- Филатов! Левый шенкель туже, повод выдержи. У тебя лошадь "вываливает" плечо наружу,- услышал я окрик майора.

Я никак не мог понять, что от меня требует майор. Что такое шенкель - я хорошо знал: это внутренняя сторона ноги от колена до пятки, прикасающаяся к боку лошади, но как согласовать движение шенкеля с поводом, понять не мог.

Оказалось, при фигурной езде все зависит от шенкелей и одновременного движения рук, держащих повод. Мне надо было, чтобы лошадь не "вываливала" левое плечо, прижать левую ногу к боку лошади (усилить шенкель). Одновременно, не бросая правого повода, больше натянуть левый повод.

Хотя я и выступил на соревнованиях, но фигурная езда мне очень не понравилась.

На соревнованиях я увидел, как прыгает наш старший лейтенант Порубов на коне Пилоте. Смелость, четкость, красота - глаз не отвести! Вот это прыгун! Не хуже, пожалуй, майора Савченко. Хорошо прыгал и старший лейтенант Маругин. У него было два коня: один - хороший, а другой - изумительный.

Вот этого изумительного коня - Эльбруса - Маругин очень любил и берег, стараясь его не перегружать. Прыгал он на нем очень редко. Держал как бы в резерве "на прорыв", и если в первом туре видел, что проигрывает, то бежал в конюшню, быстро седлал своего любимца, делал проминку и уж во втором туре без призового места не оставался.

По условиям состязаний всадник имел право менять лошадей, или все выступление проводить по очереди на обоих конях.

Маругин и рубил очень красиво. Он напомнил мне капитана Смыченко.

В бригаде находились хорошие спортсмены, мне было, у кого учиться, и я еще раз решил, что стану только прыгуном. Меня никак не тянуло заниматься фигурной ездой.

В лошадь командира Порубова Пилота я положительно влюбился. Он, правда, не такой красавец, как Торпеда и Бланкет, но никогда не подводил своего всадника во время прыжка. Это был кабардинец, небольшого - всего 158 см - роста, но чрезвычайно резвый, с хорошей, гибкой подпругой.

Иногда мне старший лейтенант разрешал попрыгать на Пилоте, и я мечтал: "Эх! Если бы мне такого коня!"

Однажды в наш Изяславль прибыл Третий ордена Ленина Краснознаменный кавалерийский корпус под командованием Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Осликовского.

Среди офицеров был и Миша Седов. Его грудь украшали боевые ордена. Нашу радостную встречу омрачила только печальная весть, ее мне сообщил Седов: Миша Ковалевский не дожил до победы. В одном из боев он был тяжело ранен, конь вынес его из боя, но уже бездыханным.

- Ну, а что ты теперь, когда кончилась война, думаешь делать? - спросил меня Седов.

- Как что? Я же кавалерист - буду служить в армии, и специализироваться в спорте.

- Правильно! поддержал меня Миша. - Помнится ты всегда мечтал о конном спорте и с завистью смотрел на наших армейских спортсменов. Кстати, наверное, будут соревнования между нашим корпусом и вашей бригадой. Будешь участвовать?

На следующий день я подал рапорт по командованию: просил включить меня в состав спортсменов.

Рапорт был принят с некоторым удивлением, ибо меня никто как спортсмена не знал, да в сущности я еще им и не был. Но я так горячо обещал не посрамить чести своей бригады, что старший лейтенант Порубов поддержал мою просьбу.

- Филатов на моем Пилоте лихо прыгает, - сказал он члену судейской комиссии. - Надо в армейский спорт молодежь привлекать. Пусть растет смена нам, "старикам".

Все наши спортсмены усиленно тренировались к предстоящим соревнованиям. Я буквально не слезал с лошади. Очень нервничал: никак не мог подобрать себе подходящей лошади. Кони были обыкновенные, армейские, а у меня перед глазами так и стояли красавица Торпеда, Бланкет и, наконец, моя последняя любовь - Пилот. Перепробовал всех лошадей своего подразделения, пока не нашел более или менее чуткую лошадь.

Миша участвовать не хотел. У него не было, по его словам, "спортивной жилки". Он часто приходил в манеж и, посмеиваясь, смотрел, как я тружусь.

- А знаешь что, Сережка,- как-то сказал он мне очень серьезно, - я вот слышал, только не знаю, правда ли, что ты раньше стал ездить на лошадях, а уж потом научился ходить?

- Ну, это, положим, ты перехватил. - Так же серьезно ответил я.- Я начал ходить немножко раньше.

Наконец наступил день соревнований… На поле были поставлены препятствия, в большинстве своем тяжелые, очень массивные, с глубокой канавой, полной воды.

Имелись такие препятствия, которых теперь на конкурных полях не ставят: огненные кольца, бричка, наполненная сеном и обвязанная брезентом, причем эта бричка была высотой 1 метр 60 сантиметров и шириной около двух метров; прыгали и через поставленных в ряд лошадей. Эти препятствия вырабатывали и у всадника и у лошади большую смелость.

Состязаясь, я прыгал, джигитовал, рубил лозу. Когда я посылал лошадь на препятствие, она уверенно шла и ни разу не сделала закидки, то есть не отказывалась прыгать.

Соревнования произвели на меня неизгладимое впечатление. И хотя я не занял на них ни одного призового места, но почувствовал настоящий спортивный азарт и окончательно понял, что спорт - мое увлечение на всю жизнь.

После соревнований начальник полковой школы отметил, что я сделал все, что зависело от всадника, но… не отработал коня.

- Не горюй, лейтенант, что не занял призового места, - говорил он мне.- Сегодня был твой спортивный дебют, и ты доказал, что все данные для спортсмена-конника у тебя есть. Выступить в соревнованиях с такими прославленными ездоками - тоже надо иметь храбрость… Ну, а отрабатывать лошадь научишься, была бы охота.

Для меня это была очень большая похвала.

Командир эскадрона обещал достать мне хорошую лошадь. Но, увы, этому обещанию не суждено было сбыться.

…Шла демобилизация. Увольнялись солдаты и офицеры. Наша бригада расформировывалась. Меня вызвали в штаб и предложили демобилизоваться. Видимо, на моем лице выразилось такое отчаяние, что генерал задумался.

- Армию любишь?

- Так точно!

- А с какого ты, лейтенант, года?

- С тысяча девятьсот двадцать шестого, товарищ генерал. Мне уже девятнадцать лет.

- Уже? - Генерал испытующе посмотрел на меня, о чем-то вполголоса поговорил с начальником штаба. - Направляем тебя в гвардейский кавалерийский корпус…

4. Пилот у меня.

Однажды, обходя конюшни, я увидел кличку, написанную на деннике: Пилот. Неужели это тот самый Пилот? У меня сердце забилось. Я знал, что Порубов ушел из кавалерии, и, значит, конь… Может, мне удастся получить его? Но Пилот ли это? Лошадь в деннике чем-то только напоминала моего любимца. Она была невероятно худа, шерсть у нее висела клочьями. Нет, не мог Пилот так измениться в сравнительно небольшой срок. Прочел еще раз данные, указанные на табличке. Все сходилось. И англо-кабардинская порода и рост, и 1935 год рождения…

Вошел в денник, ласково позвал, и конь ответил мне жалобным ржанием. Он не забыл меня: ведь в последнее время я часто тренировался на нем, и мы с ним стали большими друзьями. Уборщика за лошадьми я спросил, что сделалось с конем, кто его владелец. Оказалось, Пилот после отъезда Порубова заболел тяжелой лошадиной болезнью - воздушной прикуской - другими словами, он захватывал зубами край кормушки и втягивал в себя воздух, а это приводило к мучительным коликам. Числился он за командиром подразделения.

Я немедленно направился к командиру полка и подал рапорт: ”Прошу коня Пилота передать мне”.

Командир искренне удивился, что меня мог пленить такой больной и невзрачный конь, но просьбу мою удовлетворил.

Много времени потребовалось, чтобы привести Пилота в порядок. Прежде всего надо было вылечить его от болезни. Я проводил у него в деннике чуть не все время. Чтобы Пилот не мог дотянуться до кормушки, надевал на него ошейник и коротко привязывал, во время кормления следил, чтобы он не захватывал края кормушки. И постепенно конь стал выправляться.

Наконец, его можно было начать тренировать в закрытом манеже. Я начал готовиться к моему первому по-настоящему спортивному бою - к конноспортивным соревнованиям дивизии.

Волновался ли я? Безусловно! Выступать должны были опытные армейские спортсмены “довоенной закалки”. Лошади у них были превосходные - я их видел на тренировках. Тем более мне хотелось с ними сразиться.

Пилот хотя был еще худ, но на тренировках прыгал отлично. Я в него верил…

Когда я выехал на поле, многие спортсмены не могли удержаться от иронической улыбки при виде Пилота.

- Откуда, ты, Филатов, выкопал такую “шавку” - маленькую, худую? Откажись от участия в соревнованиях, пока не поздно. Ты только выходишь на спортивную арену. Не срамись же с первого шага. Не иди на явный провал…

Я отшатнулся. Верил в Пилота, и никакие насмешки не могли меня поколебать.

Дан старт… Грозный вид был у некоторых препятствий. Особенно неприступно выглядел “крестьянский вал” - забор, сбитый из досок и жердей с остро заточенными кверху концами; за ними через полтора метра насыпан земляной вал, наверху тоже вбиты острые колья, за валом - опять забор. Все это сооружение было не очень высоким - всего 1 метр 30 сантиметров, внизу - не больше 2 с половиной метров ширины. Однако на всадника и на лошадь это производило такое впечатление, что лошадь невольно останавливалась, а у всадника не хватало смелости послать ее на прыжок. Да, эти заостренные концы невольно внушали страх. Многие спортсмены сошли с маршрута.

Наступил мой черед. Скачу… Одно препятствие, второе… Чисто берет их Пилот. Вот и “крестьянский вал”. Даю посыл - Пилот взвился птицей и перемахнул через него.

А впереди еще канава с водой. Гоп! Канава позади.

На остальных видах соревнований - джигитовке, рубке лозы - мы с Пилотом тоже не ударили лицом в грязь. Заняли второе призовое место! Мой первый спортивный бой был выигран, я был “на коне”.

Вскоре я принял участие еще в одних соревнованиях между офицерами, сержантами и целыми подразделениями. Условия были сложными: преодоление препятствий, рубка лозы, пятиборье, не современное, спортивное, а армейское, куда входили и выездка лошади, и 25-километровый марш с преодолением препятствий в строю со строго ограниченным временем, и стрельба из пистолета, и, наконец, надо было переплыть против течения 100 метров по реке Горынь. Эти соревнования чуть не стали последними в моей жизни.

Мне никогда не приходилось плавать в седле. Река Горынь - коварная. Не очень глубокая, но с ямами, и течение у нее сильное. Плыли вдоль реки против течения. Пока Пилот чувствовал под ногами дно, он смело двигался вперед. И вдруг - большой глубины яма. Он сразу погрузился в воду, а затем стал искать дно и поднялся на дыбы. Я растерялся, натянул поводья… Пилот опрокинулся, и мы очутились под водой. Поводья я потерял, а ноги из стремян освободить не могу. Место очень глубокое. Пилоту не выплыть - я болтаюсь под ним, сковываю движения. Кое-как удалось скинуть стремена, и я вынырнул. Жду: сейчас появится и Пилот. Но он не показывался. Неужели запутался в поводе? Погибнет конь! Надо нырнуть, распутать повод - спасти Пилота. Но течение отнесло меня довольно далеко…

Я был в отчаянии. Неожиданно Пилот всплыл и оказался около меня. Я сумел ухватиться за стремя. Но Пилот стремился к берегу. А я знал, что если он выйдет из воды на берег раньше условленного места, то я буду снят с соревнования. Плывя рядом с конем, я смог завладеть поводом, не дал ему плыть к берегу и заставил направиться по маршруту движения.

Всю остальную программу соревнования выполнили безукоризненно. Могли бы выиграть первое место, но из-за “купания” потеряли много времени, набрали штрафные очки и проиграли из-за этого первенство. Снова мы были на втором месте. Зато урок я получил такой, что не забуду его никогда. Если б я не растерялся, не помешал Пилоту - первое место было за нами.

В 1947 году меня направили служить в Забайкалье. Командование ходатайствовало о переводе Пилота вместе со мной.

Пилот был отличный верховой конь для спорта, и впоследствии, объезжая лошадей, я всегда стремился воспитать в них те качества, которые были так ценны в моем первом “соратнике” - Пилоте.

Где бы я на Пилоте не прыгал, в каких бы соревнованиях ни участвовал,- всюду мы занимали первое место.

Пилот никогда меня не подводил. Может быть, потому, что чувствовал, как я был в нем уверен и доверял ему. Ведь если у всадника появится хоть малейшее колебание, лошадь это сразу почувствует - свернет в сторону, закинется, станет на месте.

Всадник должен идти на прыжок смело, активно, но очень точно. Одно неверное движение туловища, неправильный посыл, резкий удар хлыста, - и можно испортить лошадь: она потеряет доверие к всаднику, и ничто не заставит ее прыгать.

Однажды с Пилотом произошел очень неприятный случай. Сразу же после приезда в Даурию, в мае 1948 года, я принял участие в соревновании. К сожалению, я не учел того, что грунт Забайкалья совершенно другой, чем на Украине. Земля на Украине мягкая, ласковая, а тут она была жестка, как асфальт. Пилот же оттренирован в прыжках на мягком грунте. Первое препятствие он по обыкновению прошел очень чисто, но при приземлении, как видно, почувствовал сильную боль. Подвожу ко второму препятствию, и вдруг… закидка. Настолько это было неожиданным, что я свалился и на себе почувствовал, что такое забайкальская земля. Сильно расшиб себе плечо, но тут же вскочил снова на Пилота и заставил его закончить маршрут.

Призового места мы, конечно, не взяли, да, сказать по правде, я только думал о том, чтобы закончить маршрут и не покалечить коня.

После этого я стал Пилота "огрунтовывать", то есть приучать к твердой забайкальской земле. Каждое утро и вечер я на нем шагал и рысил, два-три раза в неделю заставлял прыгать через низенькие барьерчики, пока не окрепли у него плечи и ноги. Потом стал увеличивать высоту прыжка, и, наконец, Пилот при прыжках перестал чувствовать боль в плечах и ногах.

В те годы не существовало определенного времени для прохождения маршрута. Теперь всадник знает, сколько времени дается ему для преодоления всех препятствий, а раньше учитывались у всадника чистота прыжка и резвость. Следовательно, чем быстрее будет пройден маршрут, тем лучше результат. Я обычно брал препятствия на очень быстром галопе. Пилот чувствовал решительность и свободу, с которой я его вел, и прыгал всегда великолепно. Мы очень верили друг другу и отлично понимали один другого.

Как командиру взвода курсантов, мне часто приходилось выступать на первенствах округа по многоборью взводов. Но тут я выступал сам за себя, без Пилота. В многоборье входило: двадцатикилометровый пеший пробег с полной солдатской выкладкой; после пробега, с хода, боевая стрельба по мишеням; на следующий день преодоление двухсотметровой штурмовой полосы с метанием в цель гранат, гимнастика на брусьях, перекладине, прыжок через коня и лазанье на руках по пятиметровому канату.

Тяжел был для кавалеристов пеший пробег, но спортивная закалка гимнаста и лыжника здорово выручала нас. Пехотинцы подсмеивались над нами.

- Ну, лейтенант, посмотрим, как будете бежать. Привыкли, небось, все на лошадках ездить,- незлобиво подшучивали они над нами. Но скоро пехотинцы увидели, что мы умеем не только ездить на лошадях.

…Стартовал каждый взвод через пять минут. Нам был дан старт пятым. Мы не сумели догнать только первый взвод и финишировали вторыми.

В общем командном зачете мы заняли второе место и с гордостью привезли грамоту своему командиру дивизии. Эти соревнования показали, что кавалерист должен быть подготовлен не только как конник, но и овладеть всем искусством военного дела, как пехотинец.

В 1950 году мне пришлось с Пилотом расстаться. Я получил приказ отправиться в Москву - в Высшую офицерскую кавалерийскую школу.

5. Москва.

Итак, я в Москве, учусь в Высшей офицерской кавалерийской школе имени Буденного. Командовал школой прославленный генерал Герой Советского Союза Осликовский.

Наша школа была настоящей кузницей офицерского состава, в которой подготавливались не только офицеры, но и спортсмены высшего класса.

Я начал усиленно тренироваться. Тщательнейшим образом отрабатывал технику удара. Рубка - большое искусство. Только тем, кто не знает, какой ценой добывается уменье опустить шашку в ту тысячную долю секунды, когда движение коня и мышечная сила руки сливаются воедино, рождая удар, подобный удару молнии, эта наука может показаться легкой. Стоит пропустить неуловимое мгновение - и лоза останется невредимой, а ухо лошади пострадает. Контролировать эти молниеносные движения во время соревнований невозможно, полагаешься только на автоматизм мышц. А он вырабатывается упорной работой.

Очень хотелось посоревноваться с сильнейшими спортсменами, но пока я был только зрителем. Лошади для соревнований у меня, как и у других слушателей, не было.

Соревнования проходили довольно часто, и я жадно следил за их блестящими результатами. Я завидовал мастерству прославленных спортсменов и видел, что мне еще очень многому надо учиться.

Особенно меня интересовал конкур. Я изучал на соревнованиях каждое движение всадника, манеру держаться в седле, положение корпуса - на разных переменах аллюра, во время самого прыжка. Старался установить, кто же наиболее сильный, у кого мне учиться. Задача эта была довольно сложная: каждый хорош, и у каждого есть что-то свое, особенное.

Прекрасно выступал сильный по троеборью и конкуру мастер спорта Валентин Мишин. Не хуже него и мастер спорта Николай Шилинков, а мастер спорта Валериан Куйбышев… Это был мастер в полном смысле этого слова.

И все же я думал: "Может быть, мне и не хватает мастерства, но если бы здесь, в Москве, был Пилот, я рискнул бы соревноваться с этими лучшими мастерами".

Выступление неоднократного чемпиона Советского Союза по высшей школе верховой езды мастера спорта Николая Александровича Ситько произвело на меня неизгладимое впечатление. Было чем любоваться, но если бы мне предложили заняться выездкой, я бы, конечно, отказался. Это не для меня. Меня этот вид спорта не привлекал. Красиво, спору нет, но мне казалось, что у меня не хватит силы воли и терпения, чтобы вот так заставить работать коня.

За год, что я проучился в Высшей офицерской кавалерийской школе, мне приходилось вместе с другими слушателями принимать участие в соревнованиях. Участвовал в рубке лозы, иногда прыгал. Хорошей лошади-прыгуна у меня не было, приходилось брать лошадь из числа тех на которых мы, слушатели ездили.

Рискнуть попросить дать мне лошадь одного из мастеров я не осмелился. Не хотелось получить отказ. Понимал: не доверят мне, начинающему спортсмену коня.

Видя мое настойчивое желание понять все тонкости искусства конного спорта, маститые спортсмены обратили на меня внимание и часто со мной беседовали, делясь своим опытом. Во время занятий ко мне особенно приглядывался Николай Александрович Ситько. Он интересовался моей спортивной жизнью и очень смеялся, когда я рассказал ему о своем малоудачном выступлении в группе фигурной езды.

- А мне кажется, - неожиданно проговорил он, - вы прирожденный наездник по высшей школе верховой езды.

Я удивленно поглядел на него и про себя подумал: "И таким мастерам, как ты свойственно ошибаться" А вслух сказал:

- Нет, меня влечет к себе конкур, троеборье. Я молод, силен, думаю, что и смелости у меня хватит, чтобы стать хорошим прыгуном. Это моя мечта еще с юности.

- Посмотрим, посмотрим, - загадочно проговорил Николай Александрович.

"И смотреть нечего,- упрямо подумал я.- Высшая школа верховой езды меня никак не привлекает. То ли дело прыгать и рубить!".

6. Начало пути.

По окончании Высшей офицерской кавалерийской школы меня направили работать в Тамбовское кавалерийское училище, в город Кирсанов, командиром курсового подразделения.

В училище среди офицерско-преподавательского состава были хорошие спортсмены: Василий Николаевич Тихонов, начальник цикла конного дела Василий Алексеевич Лобачев, майор Второв - преподаватель конного дела и, наконец, ставший моим лучшим другом Николай Сова.

Первое время в училище я был "безлошадным". Но вскоре привезли тридцать молодых лошадей, и мне предоставили возможность выбрать себе коня по вкусу. Почти все лошади отличные, и у меня буквально глаза разбегались: не знал, на какой остановить свой выбор. Василий Алексеевич Лобачев тоже зашел в конюшню и молча наблюдал, как я осматриваю лошадей.

- Как вы считаете, Василий Алексеевич, какая лучше? - спросил я его.

- Тебе, старший лейтенант на них ездить. Выбор богатый - смотри! - уклонился он от совета.

Наконец я остановился на жеребце Штемпель и еще на одной лошади. Длинные, рослые, они обладали прекрасными экстерьерными данными.

Василий Алексеевич внимательно осмотрел отобранных лошадей. Похвалил.

- Сам Сова, чемпион наш, не выбрал бы лучше!

В это время в конюшню пришел командир эскадрона, участник многих соревнований майор Скакунов.

Он подошел к нам, поглядел коней и спросил:

- Лошадок выбираешь, Сергей?

- Так точно, товарищ майор.

- Желаю тебе удачи. Кажется, неплохих взял. А вообще, подождал бы нашего чемпиона Николая Сову, скоро он вернется из отпуска. Уж этот подберет тебе лошадь такую, что вечно благодарить станешь. Как я вижу, с твоим приходом, мы обогатились еще на одного спортсмена. Так, что ли?

- Да он и сам, как видно, толк в лошадях понимает,- обращаясь к майору, проговорил Василий Алексеевич.- Видать, ярый конник.

А я смотрел еще на одного жеребца - Тевтона. Очень он мне нравился. Но я уже выбрал себе лошадь, и неудобно было сразу их менять.

В этот же день майор Скакунов уехал в отпуск, а я остался исполняющим обязанности командира эскадрона.

Под вечер ко мне явился офицер, молодой, высокий, подтянутый, и представился:

- Старший лейтенант Николай Сова, из отпуска прибыл…

Так вот каков этот Николай Сова!

Отбросив в сторону официальность, он стал рассказывать, как отдыхал на Кубани.

- Я кубанец! - сказал мне с гордостью Николай.

"Вот оно что! - подумал я.- Недаром мне говорили, что Сова знает в лошадях толк"

- А вы, старший лейтенант, откуда к нам прибыли? - поинтересовался Сова.

- О! - с уважением протянул Николай.

- Сегодня отобрал себе коней. Пойдем, посмотрите, каких выбрал.

По дороге я рассказал, что тоже спортсмен, участвовал в соревнованиях, но еще ни одной лошади самостоятельно не подготовил.

Когда я вывел лошадей, Николай одобрительно закивал головой.

- Штемпель - первоклассный коняга. Но вот эту лошадь, - он показал на вторую, - я бы брать не стал. Не очень глубокая подпруга… Пойдем-ка посмотрим, может, что лучше найдем.

Мы снова осмотрели всех молодых лошадей. Николай остановился перед Тевтоном.

- Вот этого я бы взял на твоем месте.

Впоследствии наш выбор полностью себя оправдал. Началась моя первая самостоятельная работа по выездке лошадей. С Тевтоном я начал работать немного раньше, чем со Штемпелем. Подготавливал я Тевтона на первенство молодой лошади по троеборью, особенно по конкуру, то есть на прыжки через препятствия.

Опыт кое-какой у меня был, и Тевтон скоро начал хорошо прыгать. Но когда дело дошло до манежной езды, обязательной для троеборья, то тут мне пришлось довольно трудно. Особенно не ладилось у меня с отработкой прибавленной рыси, боковых движений и других элементов манежной езды. Чувствую, что движения лошади скованны, замкнута она у меня между шенкелем и поводом, а что надо сделать, как перестроиться, понять не могу. Понял я, что если буду и дальше так работать, испорчу лошадей. Видно, без помощи товарищей мне не обойтись.

Я решил поговорить с Лобачевым. Он сразу же согласился быть моим тренером.

- Что же ты раньше об этом не говорил? А я думал, все у тебя хорошо идет. Ну, пойдем, на манеж… Разберемся на месте.

Под руководством Василия Алексеевича я продолжал "отрабатывать" Штемпеля и "дорабатывать" Тевтона.

Он сразу указал мне на мою основную ошибку. Я не отрабатывал у лошадей шаг. Шагом, как и другим естественным аллюром, лошадь движется от рождения, но у разных лошадей шаг различный. У Тевтона был шаг один, а у Штемпеля совершенно другой. Штемпель много массивнее Тевтона, с очень хорошим экстерьером, косое плечо, абсолютно правильная постановка ног. От экстерьера и энергичности лошади, в основном, и зависит шаг. Оказалось, что и от всадника, который подготавливает лошадь, тоже очень много зависит: этот естественный аллюр можно развить, а можно и затормозить - другими словами, ухудшить.

В манежной езде шаг разделяется на четыре разновидности.

Шаг свободный - это врожденный, естественный аллюр. При движении свободным шагом лошадь может вытянуть шею и голову, взмахнуть ими. Всадник ею почти не управляет. На таком шагу лошади делают проминку перед работой. После выполнения упражнений она тоже отдыхает, идя шагом - у нее расслабляется вся мышечная система.

Второй вид шага - это шаг обыкновенный, но на этом виде аллюра всадник лошадью уже управляет, хотя больших требований к ней не предъявляет. Лошадь не собрана полностью, голова у нее "по отвесу" или немного впереди. Шея выпрямлена, задние ноги идут по следу передних или незначительно их перекрывают.

Это промежуточный шаг между свободным и собранным. Собранный же шаг - это усовершенствованное упражнение для лошади. Лошадь всецело управляется всадником. Шея у нее округлена, голова "по отвесу". Лошадь становится как бы короче и выше, грациознее, шаг ее ритмичный. Следы задних ног не доходят до следов передних.

Для того чтобы Тевтон пошел собранным шагом, мне достаточно было усилить действие шенкелей и одновременно выдержать мундштучные и трензельные поводья. Тевтон, двигаясь вперед от посыла шенкелей, встречал сопротивление железа, то есть удила, немного в него упирался, а я в это время выдерживал поводья и шенкелями продолжал посылать его вперед на повод. Тевтону ничего не оставалось, как уступить! Он приподнимал голову и шею вверх, а затем сдавал в затылке и опускал голову по отвесу. Этого-то я и добивался от него.

Штемпель упрямился и упирался в повод. Мне приходилось выдерживать мундштучные поводья, а шенкелями энергично посылать его вперед. Не помогло. Тогда я толкал его шпорами и тут же подавал руки с поводьями вперед, то есть смягчал повод. Иначе от толчка шпорами Штемпель рванулся бы вперед и мог причинить себе боль, уткнувшись в железо. Когда же Штемпель упирался в повод. Я еще делал перевод поводьями, чтобы железо у него во рту было подвижным, а шенкелями одновременно посылал его вперед.

Мне приходилось видеть, как у некоторых всадников лошадь на собранном шагу "уходила" на повод, т.е. голова у нее не была в вертикальном положении. В таких случаях всадник меньше работал на мундштуке, больше на трензеле, и активнее посылал лошадь шенкелями вперед на повод, а трензельными поводьями старался приподнять голову ей выше.

Так делалось до тех пор, пока лошадь не отучалась от привычки уходить за повод.

Много времени я потратил на то, чтобы Тевтон и Штемпель правильно держали шею и голову. Теперь было достаточно выдержать мундштучные поводья, чтобы головы они держали вертикально, или, как принято говорить, "по отвесу".

На собранном шагу лошадь должна быть очень внимательной к требованиям всадника и всегда готова выполнить любое упражнение.

Я никогда не увлекался, как некоторые всадники, сильным сбором лошади на собранном шагу, так как такой сбор "скручивает" лошадь и замедляет ее продвижение вперед. Про всадников, увлекающихся таким скручиванием, говорят: "замыкает лошадь между шенкелями и поводьями". У "скрученных лошадей" собранный шаг делается похожим не на собранный, ритмичный шаг, а на шаг лошади с иноходью.

…Много надо иметь терпения, чтобы отрабатывать лошадей. Но я вошел во вкус и чувствовал особое удовлетворение, когда удавалось добиться от своих питомцев именно того, что я от них требовал.

Поработаю с Тевтоном, дам ему отдохнуть и беру Штемпеля. И так день за днем… Каждый раз начинаю с повторения вчерашнего, а затем перехожу к новому.

После собранного шага перешел к отработке шага прибавленного. При этом лошадь энергично движется вперед. Задние ноги значительно перекрывают след передних. Шея выпрямлена, голова держится по отвесу или немного впереди линии отвеса.

Многие знатоки конного спорта считают бракованной лошадь, у которой на прибавленном шагу не перекрывается след передних ног. Я никак не мог согласиться с таким утверждением. Может же по своему экстерьеру лошадь не делать этого? Конечно, может, и при этом оставаться очень энергичной, с хорошими движениями. А лошадь, у которой небольшая саблистость задних ног, обязательно перекрывает след передних, и в то же время шаг может быть вялым, неэнергичным, а, следовательно, недостаточно прибавленным.

В дальнейшей своей практике я убедился, что был совершенно прав.

Сколько раз мне приходилось видеть лошадей во время манежной езды, которые на прибавленном шагу почти не перекрывали следа передних ног, но зато были очень энергичны, с хорошим импульсом. Казалось, стоит всаднику усилить шенкеля, и лошадь еще прибавит шаг. Это, с моей точки зрения, самое ценное у лошади. Поэтому я не очень добивался от Тевтона, чтобы он обязательно перекрывал задними ногами след передних.

В большинстве случаев прибавленный шаг у лошади - природный, но иногда они, особенно флегматичные, его не имеют.

В то время как я отрабатывал Тевтона и Штемпеля, на манеже работал со своей лошадью еще один офицер. Я долго наблюдал за его попытками развить у нее прибавленный шаг и, наконец, не выдержал.

У лошади отсутствовал природный прибавленный шаг.

- Надо ее чаще посылать шенкелями вперед, как бы подталкивать, а если этого окажется недостаточно, то тронуть хлыстом и заставить энергичнее пойти вперед,- посоветовал я офицеру.

Мы применили еще один метод. Посылали ее шенкелями вперед по диагонали. Когда лошадь выносила левую диагональ, я подталкивал ее правым шенкелем, а когда она выносила правую диагональ, то я действовал левым шенкелем, заставляя ее увеличить ширину шага.

И лошадь превосходно заходила прибавленным шагом.

Со Штемпелем у меня была другая беда. Он был настолько энергичным, что, как только я переводил его на прибавленный шаг начинал торопиться. Пришлось отучать его от этого. Я заставлял Штемпеля идти только от шенкелей, мягко упираясь в повод: выдерживал его поводьями и расслаблял шенкеля. Когда он успокаивался, я снова посылал его шенкелями вперед.

Так занимался я со Штемпелем и Тевтоном из урока в урок, пока полностью не добился, чтобы на всех движениях шагом, на собранном, обыкновенном, свободном и прибавленном, лошади шли ритмично, чтобы движения их были энергичными, но без лишней торопливости.

Василий Александрович был доволен моей работой.

Недовольна была только моя жена: я почти не бывал дома. То занимаюсь с курсантами, то на манеже отрабатываю лошадей.

- Сама виновата,- полуоправдываясь говорил я ей,- вышла замуж за военного, и вдобавок спортсмена…

Когда мои лошади овладели всеми видами шага, я перешел к отработке у них прямых и боковых сгибаний на шагу. В это время мне особенно часто приходилось прибегать к консультациям Василия Алексеевича и Николая Совы.

Прямые и боковые сгибания - не природные движения у лошади, ее надо приучить к ним. Перед началом занятий я или прогонял лошадей в течение пяти-семи минут на корде, или ездил на них, чтобы они хорошо промялись. А потом я начинал работу в руках, то есть не сидя верхом, а стоя рядом с лошадью. Становился от нее слева, в правую руку брал трензельные поводья в десяти-пятнадцати сантиметрах от трензельных колец. В левой руке у меня были концы поводьев и хлыст. Мундштучные поводья оставались у лошади на шее, чтобы она привыкла к железному мундштуку, вложенному ей в рот. Правой рукой, а также прикладыванием хлыста возле левого бока возле подпруги посылал лошадь шагом вперед. Штемпель сразу понял, что я от него хочу, и охотно пошел вперед. А Тевтона пришлось заставить двинуться вперед посылом хлыста. Первые несколько уроков я не предъявлял больших требований, главное для меня было - приучить лошадей двигаться вперед от прикладывания хлыста к боку и идти рядом со мной.

- Когда же ты, наконец, выучишь своих питомцев? - спрашивала жена.

Я отмалчивался. Сам не знал, когда. Знал только одно: спешить нельзя.

После нескольких уроков на трензеле решил, что можно работать и на мундштучных поводьях вместе с трензелем. Взял в правую руку мундштучные поводья в 10-15 сантиметрах от щечных колец, разделил поводья указательным пальцем, но руку от локтя до кисти держал вертикально, причем кисть руки была наиболее подвижна, так как легким движением кисти все время действовал на мундштук, а мундштук, в свою очередь, действовал на беззубый край нижней челюсти лошади.

В левой руке держал концы трензельных поводьев и хлыст.

Легким посылом хлыста я заставлял Тевтона двинуться шагом вперед. Здесь мне надо было быть очень внимательным: следить, чтобы Тевтон от хлыста не начинал движения резко. Мне же надо было успеть вовремя смягчить руку. То есть необходимо добиваться полного взаимодействия между посылом хлыстом и движением руки с мундштуком, чтобы мягко принять Тевтона на мундштук. Действуя мундштуком на беззубый край нижней челюсти, я заставлял Тевтона открывать и закрывать рот и сдавать в затылке. Одновременно старался приподнять шею и голову Тевтону немного вверх, то есть постепенно приучал его к правильной постановке шеи и головы на всех аллюрах.

Когда Тевтон стал выполнять мое требование, я поставил его отдыхать и принялся за Штемпеля.

- Стоп, Сергей, - вдруг услышал я голос Лобачева, - ты что собираешься делать?

- Как что? - удивленно ответил я. - Разве вы не видите, что заставляю Штемпеля приподнять голову?

- А зачем тебе это надо, когда у него и так естественно высокий ход шеи. Ему не надо искусственно поднимать шею и голову. Достаточно отработать мягкость рта и установить голову по отвесу.

Но Штемпель сопротивлялся, упирался в повод.

- Пошли его хлыстом вперед, - посоветовал мне Лобачев, - а руку с мундштуком выдержи, не тяни его силой на себя. Он смело должен сам идти - тогда упрется мягко в железо, а когда ты его тянешь, ему от удил больно.

Штемпель от посыла хлыстом двинулся вперед, но, почувствовав сопротивление мундштука, невольно открыл рот, и нижняя челюсть его опустилась. Когда он закрыл рот и опустил голову, или, как мы говорим, сдал в затылок, я его тут же погладил. Во время урока я это упражнение повторял несколько раз, пока Штемпель не усвоил, что я от него требую.

Отрабатывая у него мягкость рта, я заставлял его делать повороты и сгибание затылка и шеи, то есть гимнастику. Для этого вставал впереди Штемпеля, лицом к нему, брался правой рукой за левую щечку мундштука, а левой рукой - за правую щечку. Нажимал правой рукой и этим заставлял согнуть шею и поворачивать голову лево, потом нажимал левой рукой, и Штемпель сгибал шею и поворачивал голову направо.

Все движения, которые привыкли делать Тевтон и Штемпель в руках, я повторял уже верхом. Когда они стали безотказно выполнять мои требования, я перешел к отработке у них боковых движений.

Как-то в манеж пришла моя жена и была очень удивлена, увидев, как я отрабатываю лошадей.

- Ты больше не будешь прыгать на лошадях?- спросила она.

- Почему ты решила?

- А что ты их так учишь?

Пришлось ей объяснит, что я готовлю обеих лошадей по программе троеборья, куда входят и элементы манежной езды.

Тевтон как будто понял, что у нас есть зритель, и все делал так хорошо, что я решил приучать его отбрасывать зад в сторону от стенки манежа.

Двигаясь по стенке манежа налево, я левым поводом повернул ему голову налево, а правый повод держал у него на шее, чтобы он не сваливал голову и излишне не сгибал шею влево. Левый шенкель я очень плотно держал около бока лошади - он был как бы осью сгибания,- правым шенкелем заставил Тевтона отбросить зад влево. Тевтон не послушался шенкеля, пришлось усилить его действия шпорой. Тогда Тевтон откинул зад.

Я поощрил Тевтона и все проделал сначала. Тевтон послушался уже без шпоры. Когда он стал хорошо отбрасывать налево, заставил его отбрасывать от стенки манежа зад направо.

Тевтон хорошо усвоил боковые движения, и уже на следующем уроке я стал заставлять его делать принимание в два следа. Я вел его на собранном шагу по стенке манежа, сделал заезд налево-назад с одновременным приниманием к стенке манежа. Очень внимательно следил, чтобы Тевтон двигался параллельно стенке, не выставлял плеча и бока, не опуская головы. При такой последовательности в работе (сперва я ехал налево, потом направо) Тевтон очень быстро усвоил упражнение.

Штемпель от него не отставал, и уже через несколько уроков, когда обе лошади хорошо усвоили упражнение и делали его без отказа, я перешел у приниманию в два следа от стенки манежа к центру и обратно к стенке.

Все шло хорошо, и вдруг при принимании направо Штемпель неожиданно выставил правое плечо и правый бок, а затылок свалил влево. Я сразу понял, что недостаточно плотно держу правый шенкель и не выдержал левый повод. Чтобы исправить ошибку Штемпеля, я послал его прямо, и потом правильно применил средства управления и повторил упражнение.

Особенно внимательно я следил за тем, чтобы лошади сохраняли темп движения, не замедляя шага, а также не частили. Я очень тщательно отрабатывал принимания на шагу, так как это является подготовительным упражнением для работы в два следа на рыси.

Манежной ездой предусматривается три разновидности рыси: обыкновенная, прибавленная и сокращенная.

И опять я оказался в затруднительном положении. Василий Алексеевич ушел в отпуск, и я остался без тренера. Решил попробовать сам. Теоретически знал: рысь обыкновенная - это промежуточная между прибавленной и сокращенной. Голову лошадь должна держать ближе к отвесу, шею - прямой или чуть округленной. Мышцы лошади на этом аллюре значительно расслаблены. Всадник очень немного управляет лошадью. Лошадь должна двигаться ритмично, перекрывая задними ногами следы передних. Обыкновенно на такой рыси делается проминка перед работой, а также во время езды в поле.

Такой рысью мои лошади пошли хорошо. Я не делал ошибок - и все было в порядке. После этой рыси перешел к сокращенной.

Уже само название говорило о том, что лошадь должна быть собрана, так же, как и на сокращенном шагу. Но как этого добиться?

Попробовал посылать ее шенкелями вперед на повод, заставляя задние ноги подвести под корпус, одновременно выдерживал руками поводья. Правильно! Лошадь собралась. Голову держит по отвесу, шея округлена, высшая точка сбора - затылок.

Но Штемпель и на этой рыси, так же как и на шагу немного недоступал.

Во время моих занятий на манеж часто приходил Николай Сова. Он внимательно наблюдал за мной. Его советы, поддержка очень помогали мне.

- Хорошо ты работаешь поводьями, - сказал Николай.

Штемпель шел в это время на мягком поводу. Я незаметно для постороннего глаза шевелил пальцами или кистями рук, что заставляло Штемпеля двигать ртом, благодаря чему железо во рту было подвижным и он не мог в него упираться.

- У тебя видна согласованность во всех движениях. А в этом и заключается наш "секрет", - добавил Николай Сова.

И он рассказал мне, как тренировал Дагестана, как разбирал при этой работе поводья.

Я внимательно слушал, знал: Николай все это говорит для того, чтобы я также тренировал и своих лошадей.

Я так и сделал.

Рукой работал очень мягко, легким движением кисти постоянно сдерживал поступательную энергию лошади вперед. От этого она постепенно упиралась в мундштук, но так как руку я выдерживал, то она, уступая мне, открывала рот и закрывала его, сдавая в затылке, - тогда я немедленно смягчал руку и поощрял лошадь.

Я внимательно прислушивался к советам Николая.

Когда Тевтон и Штемпель свободно стали двигаться по стенке манежа в два следа, вернулся из отпуска Василий Алексеевич.

- Как дела, Сережа? Показывай, чего ты тут без меня добился?

- Ну ладно. Теперь тебе надо переходить к работе на вольту, то есть по кругу, - сказал он, просмотрев все подготовленные мною упражнения.

Я вышел со Штемпелем на середину манежа, разобрал поводья и начал двигаться с ним по вольту налево, по ходу часовой стрелки. Прикладыванием хлыста к боку Штемпеля заставил его двинуться вперед - сначала шагом, а потом рысью. Усиль действие хлыста и заставил Штемпеля отбросить зад влево; в таком положении, с отброшенным задом, провел его несколько метров.

- Теперь поощри его и начинай вольт направо, - проговорил Василий Алексеевич. - Вообще запомни: когда едешь направо - голову держи направо, когда налево - голову держи налево. Все время сам работай.

Лошади хорошо стали делать упражнение, причем они делали его только тогда, когда я этого требовал хлыстом. Как только я убирал его, они выпрямлялись и шли по вольту без принимания.

Подготовив таким образом лошадей, я стал отрабатывать прямые и боковые сгибания уже сидя в седле.

Прежде чем приступить к отработке прямых и боковых сгибаний на рыси, я собирал лошадь, несколько метров проходил собранным шагом, после чего посылал ее сокращенной рысью. Как всегда, начал с езды налево. Повернул ей голову налево, правые поводья выдержал, чтобы ограничить лошадь от сваливания затылка вправо, левый шенкель держал очень плотно около левого бока, правым шенкелем, а иногда и шпорой, заставлял лошадь отбросить зад влево от стенки манежа. Проходил таким образом несколько метров вперед, потом прекращал работу и поощрял лошадь. Затем ехал направо, применяя средства управления в обратном порядке.

После того, как лошади стали хорошо мне подчиняться, спокойно двигаться по стенке манежа, я начал делать заезды налево и направо с одновременным приниманием к стенке манежа. Потом перешел к этому же упражнению, но в два следа с угла к центру манежа, проходил несколько метров прямо, а затем в другую сторону.

Я вел лошадь сокращенной рысью налево; проходя короткую стенку и выходя на длинную, делал принимание налево, к центру манежа. В это время лошадь у меня была несколько согнута около левого шенкеля. Двигалась она параллельно противоположной стенке манежа. Дойдя до центра, я посыла лошадь прямо, поворачивая голову и шею лошади направо, и шел с приниманием к длинной стенке манежа. Подойдя к углу, выпрямлял лошадь и шел прямо. Выйдя на длинную стенку, упражнение повторял сначала.

- Сергей, - говорил мне Василий Алексеевич, следи, чтобы лошадь не сваливала затылка и не выставляла плеча в бок. Она должна сохранять хороший ритм рыси.

Я невольно улыбнулся. Мне сразу вспомнился майор Рязаев и его требования ко мне, которые я тогда никак не мог понять. Теперь мне все было ясно и казалось невероятным, что раньше таких простых вещей не знал.

- Ты что улыбаешься? - спросил меня Василий Алексеевич.

Я рассказал ему о случае во время подготовки к моему первому выступлению в фигурной езде.

- Никак не мог понять, что значит "лошадь сваливает затылок", - смеясь говорил я. - А того не сообразил, что я сижу на спине коня и его затылок передо мной, и когда он наклоняет или поворачивает голову, то его затылок перед моими глазами как будто сваливается то направо, то налево.

- Тогда ты знал только азы манежной езды, а вот теперь ты, начав самостоятельно отрабатывать лошадей, вступил на путь настоящего спортсмена-конника. Эти лошади - начало твоего пути. Хорошо, что ты, брат, упорный. Очень ценно в тебе то, что лошадь не может вывести тебя из терпения. Ты добиваешься ее подчинения. Молодец! В работе с лошадьми нет места спешке. Терпение и терпение! Лошадь должна понять, что ты от нее требуешь. Когда она выполнила твой приказ, похвали ее, приласкай. Наказывать лошадь надо очень осторожно. Она прекрасно понимает наказание. Несправедливое наказание она запомнит и будет относиться к тебе с большим недоверием, при случае отомстит даже.

Это указание моего тренера я запомнил на всю жизнь. Часто мы беседовали с Николаем Сова.

Он любил повторять: "Ездить на лошади может научиться каждый человек, если он не трус, но стать настоящим спортсменом - конником сможет только тот, у кого сильная воля, страстная любовь к лошади и необыкновенное стремление к победе".

Наконец я приступил к отработке серпантина на рыси. Это движение лошади в два следа в одну сторону с одновременным переходом к движению в два следа в другую сторону - и так несколько раз подряд.

Я вел Тевтона сокращенной рысью от короткой стенки манежа, переменил направление по центральной линии через манеж. Прошел несколько метров прямо и сделал постановление Тевтону налево, а правым шенкелем заставил лошадь двинуться с приниманием влево. Так, с приниманием, прошел несколько метров, а затем один-два темпа прошел прямо. После этого сделал постановление налево, а правым шенкелем заставил Тевтона принимать влево.

- Браво! - похвалил нас Николай. - Тевтон-умница. Затылка не сваливает, плеча и бока не выставляет, сохраняет темп движения и двигается параллельно стенке манежа. И смотри, как он плавно переходит с одной стороны принимания к другой…

Штемпель во время принимания частил, а от действий шенкелей убегал в сторону.

- Сергей! - окликнул меня Лобачев. - Чаще выдерживай его, меньше принимай в стороны, а больше продвигайся вперед на повод.

Я немедленно последовал указанию своего тренера, и, когда Штемпель, пройдя несколько метров, стал на хороший темп рыси, я возобновил упражнение. Так я повторял несколько раз, пока Штемпель не отучился от привычки торопиться.

- Хорошо они тебе подчиняются, Сергей! - сказал Василий Алексеевич. - У вас хороший контакт, а это играет громадную роль. Посмотри на этого всадника. - И он показал мне на одного офицера, который тоже отрабатывал серпантин. - Лошадь не уступает шенкелям, не принимает в сторону, а валится на шенкель. Он, бедный, измучился, а что сделать, не знает. Ну-ка, Сергей, помоги ему.

Я предложил товарищу помочь. Он тут же спешился и охотно принял мое предложение.

Я дал лошади отдохнуть, поласкал ее, а затем начал упражнение. Лошадь снова стала валиться на мой шенкель, которым я заставлял ее откинуть зад. Я наказал ее ударом шпоры в бок. Заставил двинуться в сторону, после чего поласкал и упражнение повторил, а затем передал лошадь владельцу.

На манежной езде правильная стойка лошади, а также осаживание имеют большое значение. И за стойку и за осаживание выставляется точно такая же оценка, как и за шаг, за рысь и за все остальные упражнения. На стойке лошадь должна стоять спокойно, ровно на всех четырех ногах. Если лошадь какую-нибудь из ног отставит в сторону, то это уже считается ошибкой - и оценка снижается.

Отрабатывал я стойку при переходе с любого аллюра: с галопа, с рыси, с шага. Ехал на сокращенном галопе, выдерживал поводьями, чтобы лошадь перешла на шаг и остановилась, но одновременно шенкелями немного посылал ее вперед, чтобы она подвела задние ноги под корпус и сделала правильную стойку. Если бы я останавливал лошадь только одними поводьями, без участия шенкелей, то стойка у нее получалась бы неправильная. Как правило, лошадь остановится и немного растянется, то есть задние ноги отставит назад или же, в лучшем случае, одну из задних ног отставит назад или в сторону.

На стойке голова лошади должна быть вертикальна и шея немного округлена…

Когда мои лошади начали спокойно останавливаться и принимать стойку, я стал приучать их к осаживанию назад.

Упражнение это для лошади не трудное, но отрабатывать я его стал уже тогда, когда и Тевтон и Штемпель хорошо усвоили и средства управления, и вполне освоились с железом у них во рту, и хорошо реагировали на посыл шенкелей.

Все же я начал приучать их к осаживанию в руках. Встал лицом к лошади, в левую руку взял трензельные поводья, правой рукой приложил хлыст к боку лошади и левой рукой заставил ее сделать осаживание назад. Осаживание начал у барьера, чтобы не дать лошади отбросить в сторону зад. Тевтон как-то сразу понял и осадил на несколько шагов назад. Когда он осадил на пять-шесть шагов, я послал его, приложив к боку хлыст, вперед на повод.

Он настолько сразу хорошо стал осаживать, что я сел на него и продолжал приучать его к осаживанию под всадником.

Прошел шагом, сделал стойку, зафиксировал ее, расслабил шенкеля, но не убрал их с боков лошади, чтобы она во время осаживания не торопилась и не уходила в стороны. Выдержкой поводьев заставил Тевтона осадить. Когда он осадил на два-три шага, я его приласкал. Но когда он решил самостоятельно, раньше моего требования, осадить, то я его наказал. И в последующем все время держал шенкеля наготове, чтобы помешать его своеволию.

Штемпель заупрямился. Он не уступал при работе в руках, сопротивлялся. Пришлось взять руками за трензельные поводья, правой рукой за левый повод, левой - за правый и одновременно наступить своей ногой на венчик его передней ноги. Штемпель сразу осадил, а я его тут же приласкал. Так проделал несколько раз, и он понял, чего я от него требую. Стал хорошо осаживать, но когда я на него сел, то он опять не мог понять, чего я от него хочу. Пришлось попросить Николая мне помочь. Николай встал перед Штемпелем и наступил ему на венчик, Штемпель сразу осадил. С помощью Николая Штемпель осаживал раз семь, а потом стал осаживать только по моему требованию.

- Понял, в чем дело, - рассмеялся Николай. - А Тевтон все же умнее. - Он не удержался, чтобы не похвалить своего "крестника". - Учти, Сергей, если лошадь при осаживании сопротивляется поводу или резко осаживает, как бы убегает от повода, упражнение считается выполненным неправильно. Она должна мягко уступать действию повода, голову держать вертикально, не вытягивая ее вперед, и не уходить за повод. Ноги переставлять энергично, а не тащить их по земле волоком.

Перед тем как приступить к отработке у моих питомцев полу пируэтов на шагу, я подолгу и очень внимательно смотрел, как исполняют это упражнение Второв и Тихонов. Упражнение очень красивое. И Второв и Тихонов выполняли его с ходу, без остановки лошади. Лошади работали спокойно, не сходя с места, в то же время обеими ногами отбивали такт шага на месте. Мне больше нравилось, как ехал Второв. Он шел на лошади собранным шагом, делая полупируэт направо-правым поводом делал постановление направо, правый шенкель выдерживал около бока лошади. Левым шенкелем заставлял лошадь корпусом пойти направо и ограничивал ее от отбрасывания зада влево, правым поводом заставлял лошадь идти направо, левым удерживал лошадь от резкого поворота и излишнего сгибания вправо, а также предупреждал лошадь от сваливания затылка влево. Все это он проделывал одновременно и в полном взаимодействии.

Но сколько можно было смотреть? Надо начинать и самому.

Прежде чем приступить к выполнению полупируэта, я подготовил лошадей у стенки манежа: шел на лошади собранным шагом, несколько сократил шаг, левый шенкель выдержал около левого бока, а поводьями и правым шенкелем заставил лошадь сделать поворот налево-назад и пойти прямо. Против своего обыкновения Тевтон сразу это упражнение не выполнил. Пришлось приучать его не с ходу, а с остановки, выполняя упражнение по частям; заставил его отойти от стенки один-два шага, погладил и сделал еще два шага. Так повторял налево и направо. Когда он понял, чего я от него требую, я уже стал заставлять его выполнять все упражнение, и не только с остановки, но и с ходу.

Тевтон при повороте стоял на месте, и его осевая нога не отбивала такта шага. Тронул его правым шенкелем - не помогло, тронул шпорой - это заставило его оторвать ногу от земли, а не стоять на месте.

Штемпелю, по-видимому, так понравилось это упражнение, что он старался, еще не подойдя к точке, у которой нужно выполнить полупируэт, сделать его самостоятельно, без моего требования. За такую активность я его не наказывал, но и самовольничать не разрешал. Как только он начинал делать поворот самовольно или очень спешил выполнить упражнение, я возвращал его в исходное положение и повторял до тех пор, пока он не делал поворота только по моему приказанию.

Второв и Тихонов подошли ко мне и удивленно стали переговариваться между собой. Как видно, поразились, что Штемпель так быстро усвоил это сложное упражнение. Мне очень хотелось услышать, что они говорят. Я, не прекращая упражнения, стал прислушиваться. И вдруг Штемпель, делая поворот направо, ушел задними ногами с места в наружную сторону. Оскандалился!

- Филатов! - обратился ко мне Второв. - Ошибка-то твоя, а не Штемпеля. Ты резко принял его поводьями на себя и недостаточно выдержал наружный шенкель, в то время как внутренний шенкель, наоборот, держал очень туго. Вот и получилось у тебя обратное тому, что должно было бы быть при повороте направо.

Я был смущен. Прекрасно понял, отчего допустил такую ошибку. Мое внимание было поглощено тем, что говорят товарищи, а не лошадью. Этот маленький эпизод послужил хорошим уроком. И я никогда больше, выполняя упражнения, во время тренировки или во время выступления, не отвлекался чем-то посторонним. Все мое внимание сосредотачивалось только на лошади и на своих действиях шенкелями и поводьями.

Лида уже не упрекала меня, что мало уделяю внимания семье. Она поняла: пока я не достигну поставленной перед собой цели, до тех пор не успокоюсь. Она часто приходила в манеж вместе с Валеркой и терпеливо смотрела на наши занятия.

- Сережа, а ты успеешь подготовить лошадей к соревнованиям? - как-то спросила она меня.

- Успею! Мне остались только упражнения на галопе.

- А ты не можешь взять отпуск, чтобы работать не по утрам и вечерам, а нормально, днем?

- Нет, Лидуша, - ответил я, - ни о каком отпуске сейчас не может быть и речи. Занятия с курсантами в полном разгаре, и ради своих лошадей я срывать их не могу.

- Ну, а сорвать один раз занятия, чтобы пойти со мной в театр ты можешь?

- Конечно, - рассмеялся я. - Мне и самому давно хочется пойти в театр. Один вечер пропущу - ничего страшного. Это в начале работы не стоит пропускать занятий, а сейчас лошади у меня уже так отработаны, что вечерок отдохнуть и им полезно.

Лида обрадовалась, и вечером, поручив Валерку заботам соседки, мы отправились с ней на спектакль. В Кирсанове гастролировал областной театр. В этот день играли "Машеньку" Афиногенова. Спектакль чудесный, да и актеры играли очень хорошо.

- А ведь ты теперь, - вдруг вспомнила Лида, когда мы шли из театра, - стихов не пишешь. Жаль! Они у тебя были очень теплыми, знаешь, такие - от души!

- Это на тебя спектакль подействовал, - сказал я вполголоса и подумал, как удивительно время меняет людей. Писал вот я стихи, любил бродить по улицам, мечтать… Только мою страсть к лошадям не изменило время.

- Я знаю, о чем ты думаешь. Наверно, опять о лошадях…

И да и нет, - рассмеялся я. - А хорошо ведь погулять по переулкам после театра. Верно? Давай не пойдем сразу домой, а пересечем наискосок еще улицу, походим по ночному городу. Помнишь, как мы с тобой на Украине гуляли?

Поздно вернулись домой. Сладко спящего Валерку я перенес от соседки в его кроватку - он так и не проснулся.

- Лишь бы только войны не было! - неожиданно тихо сказала Лида. - Я так боюсь ее.

- Не будет, - остановил я жену. - К чему эти мрачные мысли? И с чего ты вообще вспомнила об этом.

- Со мной рядом, в театре, сидел молодой еще человек. Он аплодировал одной правой рукой, хлопая по ручке кресла. Левой руки не было, был только рукав, а в нем, как видно, протез. Я случайно прикоснулась и, знаешь, почувствовала что-то твердое, неживое. Это было так страшно… Мне невольно вспомнилась война. Сколько она погубила и покалечила людей!

- Успокойся, Лидуша! - я мягко обнял жену.- Уверяю тебя, что войны не будет… А если этот человек и потерял руку на войне, так он отдал ее за победу.

Лида задумалась и вдруг прибавила:

- Сереженька, а ведь это очень хорошо, что ты лошадей для спорта готовишь, а не для боев…

Придя утром в манеж, я не мог отделаться от мыслей, которые меня обуревали после разговора с женой. Вспомнился Миша Ковалевский и многие другие товарищи… Сколько унесла война молодых, полных сил жизней. Сейчас мои курсанты изучают военное дело, но никто из них не хочет войны. Многие мечтают о спортивной деятельности, о науке, многие любят армию и мечтают стать кадровыми военными, - но не для войны! Хотя уверен, что ни один из них не дрогнет, если придется оседлать коня для боя.

Вывел своих Тевтона и Штемпеля, пошлепал их по шеям и ласково произнес:

- Готовьтесь, готовьтесь к боям, но только не кровопролитным, а спортивным.

Лошади ткнулись головами в мои плечи. Они очень любили и ценили ласку.

Итак, начинаю работу с ними на галопе. Галоп-это естественный аллюр лошади. Передо мной стояла задача - усовершенствовать его и заставить лошадь под действием средств управления исполнять на галопе искусственные упражнения в виде смены ног, пируэтов и другие. Поднимал я лошадей в галоп раньше, чем приступил к отработке боковых движений на шагу и рыси. Я это делал для того, чтобы приучить их к своему весу и скоординировать движения. Я их поднимал в галоп не делая сбора. Поднимал и с шага, и с рыси, а потом и с места. Проходил на собранном шагу или рыси несколько метров по стенке манежа и, если ехал налево, правым шенкелем заставлял лошадь подняться в галоп с левой ноги.

Поднимал лошадь в галоп в углах манежа: это для нее удобнее. При подъеме внутренний (левый) шенкель держал плотно около бока лошади, чтобы ограничить ее от отбрасывания зада. Главное при подъеме-вовремя смягчить поводья, чтобы лошадь свободно могла двинуться вперед. Как только она поднималась в галоп, я тут же шенкелями посылал ее вперед, а поводья несколько выдерживал на себя. После каждого подъема я лошадь поощрял.

Теперь же, когда они хорошо держались на галопе, мне надо было переходить к отработке у лошадей сбора, а также к заездам и вольтам направо и налево.

Я поднял Тевтона в галоп с левой ноги, шенкелями послал его вперед, одновременно поводьями выдержал его, как бы часть энергии Тевтона принял на руки. От такого действия Тевтон поднял вверх голову, сдал в затылке и опустил вертикально. Пройдя в таком положении несколько метров, я его поощрил. Для того чтобы лучше приучить Тевтона, я делал частые остановки, осаживания и сразу поднимал его в галоп. Он вдруг стал задирать голову вверх и боролся с поводом. Тогда я его в шенкелях остановил, зафиксировал стойку, опустил ему голову по отвесу и с этого положения поднял в галоп. Если на собранном галопе Тевтон начинал упираться в повод, то я его больше выдерживал поводьями, делая ими перевод справа налево, в особенности трензельными, а шенкелями посылал его вперед.

На галопе я часто делал вольты и заезды; это дисциплинирует лошадь, а главное, приучает ее двигаться не только по прямому направлению, но и по кривой замкнутой линии, под воздействием средств управления.

Для того чтобы выполнить вольт налево, я левым поводом повернул Тевтону голову, правым ограничивал его от излишнего сгибания влево, а шенкелями посылал вперед.

Таким образом, поводьями направлял Тевтона, а шенкелями заставлял двигаться вперед.

Заезд налево и направо назад выполнял в таком же порядке, только Тевтон не описывал полного круга, а, описав полкруга, двигался в обратном направлении.

Отрабатывая собранный галоп, я очень часто делал переходы с галопа в рысь, в шаг, делал стойки и снова поднимал лошадь в галоп, как с правой, так и с левой ноги. Это приучало Тевтона к чувству шенкелей, а в дальнейшем к правильной смене ног на галопе, а также к движению в два следа.

Штемпель очень хорошо исполнял упражнения на галопе, лучше, чем Тевтон. Он быстрее схватывал и охотнее выполнял мои требования.

Когда лошади хорошо исполняли собранный, прибавленный галоп, я перешел к отработке контргалопа. Сделал заезд налево и, подойдя к стенке, не стал менять Тевтону ноги. Прошел на контргалопе стенку, углы манежа, сделал заезд направо, назад на контргалопе и, остановив Тевтона, приласкал его.

- Умница, а не лошадь! - похвалил Николай его.- Что тебе еще от него надо? - обратился он ко мне.- Прекрасно все понимает и выполняет.

Он еще раз проделал все сначала. Я сделал то же на Штемпеле. Когда наши лошади отлично усвоили, что от них требуется, Николай предложил:

- Они теперь хорошо держатся на заездах на контргалопе-приступим к выполнению вольтов на контргалопе. Не возражаешь?

Еще бы я стал возражать! Я был очень рад помощи. Я хорошо знал, как ревниво Николай относится к работе "крестника" - ведь он посоветовал мне взять Тевтона.

Николай шел собранным галопом налево, вышел на короткую стенку и переменил направление через манеж по центральной линии. Прошел несколько метров прямо и сделал вольт направо, не меняя Тевтону ног, то есть на контргалопе. Тевтон все это проделал легко и красиво. Николай его приласкал, дал отдохнуть.

- Ну как? - спросил он меня.

- Здорово! - ответил я. - Кстати, и Штемпель чудесно все это выполнил. Давай еще?

Мы снова сели на лошадей, но поднимали их в галоп уже с правой ноги и первый вольт делали налево. На контргалопе мы вели лошадей обоими шенкелями. Постановление их голов было вертикально в сторону движения, шеи округлены, а сами они согнуты во внутреннем боку, то есть вокруг внутреннего шенкеля.

Когда мы спешились, Николай сказал о том, что у некоторых всадников лошадь на контргалопе задними ногами не идет по следу передних, то есть отбрасывает зад.

- Знаешь почему? - по-видимому, Николай был убежден, что я не знаю. Я отвечал, что всадник должен наружным шенкелем ограничить лошадь от отбрасывания зада в сторону, одновременно меньше действовать внутренним шенкелем.

- Правильно, - согласился он и тут же добавил:- Всадник должен следить не только за правильным постановлением головы и правильным движением зада лошади, а также чтобы она при движении на контргалопе сохраняла импульс и темп галопа.

- Правильно, - согласился и я. Мы весело рассмеялись, и Николай, хлопнув меня по плечу, сказал:- Ученого учить - только портить! Сережка, из тебя будет превосходный спортсмен, попомни мое слово! Еще прославишься…

…В 1952 году были назначены соревнования по конному спорту Воронежского военного округа. Я мог участвовать в этих соревнованиях на обеих подготовленных мною лошадях. Волновался крепко. Впервые должен был показать свое мастерство не только как спортсмен, но и как всадник, подготовивший лошадей. Эти соревнования были для нас экзаменом.

На Штемпеле я соревновался в пятиборье, а на Тевтоне ехал на первенство молодой лошади. Лошади отлично работали в условиях манежа, но на поле мне удалось их очень мало потренировать, это меня несколько беспокоило. Тевтон и Штемпель неплохо прыгали, я и лозу на них рубил. И все же…

Моими соперниками были Николай Сова, Второв и много других отличных армейских спортсменов.

Василий Алексеевич несколько раз подходил ко мне перед стартом:

- Как самочувствие? - спрашивал он, поглаживая Штемпеля.

- Прекрасно! - отвечал я. Меня трогало такое отношение Лобачева.

И вот дан старт по пятиборью… Штемпель меня не подвел. Он прошел превосходно, и мы с ним заняли первое место.

- Экзамен сдан на "отлично"! - поздравляя, меня, сказал Лобачев.- Начало твоего пути удачное!

На Тевтоне-на первенство молодой лошади - я занял второе место.

В рубке лозы я занял на Тевтоне первое место.

В 1952 году было проведено первенство Советского Союза в Москве. Я не мог принять участия: хромал Штемпель, а Тевтон был очень молод. На этих соревнованиях Николай Сова стал победителем - получил золотую медаль чемпиона СССР и звание мастера спорта.

В этом же 1952 году наше училище приняло участие в седьмых всеармейских конноспортивных соревнованиях в Москве. Мы победили всех остальных участников и заняли первое место, выиграв переходящий кубок.

Когда мы вернулись после соревнований в училище, там в нашу честь был устроен настоящий праздник. Торжественно, под звуки оркестра, мы передали начальнику училища наш выигрыш-кубок. Он очень тепло поздравил нас, поблагодарил за то, что поддержали честь своего училища.

- Выражаю глубокую уверенность, что, пока в училище есть такие конники-спортсмены, этот кубок не покинет своего почетного места…

А я по-прежнему продолжал тренировать своих лошадей, очень много работал над собой, занимался на спортивных снарядах, плавал и бегал.

…Шел 1953 год. Однажды меня вызвал к себе начальник училища и приказал собираться в путь.

- Вас, - сказал он, - как лучшего армейского всадника, направляем в конноспортивную команду Центрального клуба Армии. Он только что организован. Желаю большой удачи…

Я повернулся и вышел. Мне было немного грустно расставаться с лошадьми. Я уже познал горечь разлуки с Пилотом, а теперь Тевтон и Штемпель…

Николай успокаивал как мог:

- Перед тобой открывается дорога в большой спорт, - говорил он. - Какие еще лошади у тебя будут! У тебя есть опыт, неплохие навыки. Встретишься с лучшими спортсменами, еще кое-чему научишься. Достигнутое - далеко не предел… Наше дело такое: все время учиться, совершенствоваться. И всегда сначала изучи характер лошади, а уж потом приступай к работе с ней. Шаблонов в этом деле быть не может, твори!

ИНГАС

Конноспортивная команда Центрального клуба Армии находилась в Ростове, на Ростовском ипподроме. Слова Николая Совы подтвердились. Я встретился с сильнейшими всадниками: Борисом Лиловым, Андреем Фаворским, Владимиром Рас поповым, Александром Анисимовым, Николаем Ситько, Алексеем Алеутдиновым, Яковом Савченко-тем самым Савченко, который пленил мое мальчишеское воображение, когда я был курсантом Тамбовского училища. Наблюдая за Савченко, я учился у него мастерству езды на коне.

Да, в этой команде был собран весь цвет тогдашних конников-спортсменов.

На Ростовском ипподроме всегда происходили самые большие конноспортивные соревнования, и не только по классическим видам, но и по скачкам, по стипль-чезам и всем другим конным состязаниям.

Но мне показать свое искусство сразу не довелось:

у меня не было лошади, а своей лошади мне никто не доверял.

Конечно, роль зрителя меня не устраивала, и я с нетерпением ждал того дня, часа, когда смогу приступить к тренировкам. Я волновался порядочно. Смогу ли сам выбрать лошадь или придется брать ту, что дадут?

Нет, выбирать не пришлось. За мной были закреплены два молодых табунных жеребца: Ингас и Сакс.

Ингас мне очень понравился. Это был красавец буденновской породы бурой масти с белыми носками. Как не был он похож своим характером на Штемпеля или Тевтона. Они капризничали из озорства, а этот… Этот был злой, строптивый, как, впрочем, большинство табунных лошадей. Подчиниться человеку, как видно, он считал ниже своего достоинства. С большим трудом я приучил его к себе. Но сесть на себя он никак не хотел разрешить. Стоило ему только почувствовать на себе всадника, как он поднимался на дыбы, делал "свечку" и шел на задних ногах.

Маститые спортсмены подсмеивались надо мной: "Ты что, Филатов, цирковые номера отрабатываешь?"

Но я держал себя в руках. Надо было во что бы то ни стало переломить строптивость Ингаса.

Бывало, как только Ингас пытается подняться на дыбы, я слегка освобождал поводья и резким посылом шенкелей и шпорами, а иногда, - правда, в очень редких случаях - и хлыстом заставлял его идти вперед. Когда лошадь продвигаешь, не держишь ее на месте, она, естественно, становится на четыре ноги. А от неприятного ощущения шпор хочет убежать…

У Ингаса выработался условный рефлекс: встанет на дыбы - получит болевое ощущение. Больше "свечек" он не делал и стал ходить на четырех ногах. Это была моя первая над ним победа, но в такой борьбе прошло немало времени. Характерец у него, прямо сказать, был не золотой.

Примерно через месяц после того, как я начал работать с Ингасом, это было в мае 1953 года, в Ростов приехал маршал Семен Михайлович Буденный. Маршал захотел осмотреть молодняк, выращенный конными заводами, а также лошадей конноспортивной команды.

Веду и я Ингаса. Много неприятных минут доставил он мне за один месяц работы. При всей моей неудержимой любви к лошадям я начал его недолюбливать… И здесь, на выводке, он показал свой отвратительный характер. Увидел лошадей, табунный дух в нем вспыхнул, и я еле-еле, чуть не повиснув на поводьях, сдерживал его. Надо было стать на определенном месте, где для показа комиссии останавливаются все кони, а он волоком тащит меня, и нечего думать об остановке. Неужели вот так и проволочит он меня мимо маршала и членов комиссии?.. Осталось каких-нибудь два-три метра! Оскандалюсь на всю жизнь… В это время фотокорреспондент приготовился сфотографировать комиссию во главе с Семеном Михайловичем. И вдруг Ингас совершенно неожиданно успокоился и принял такую красивую позу, что маршал сказал корреспонденту:

- Нас вы успеете фотографировать. Снимите Ингаса, посмотрите, какая прекрасная лошадь, и ведь это сын Истукана! (маршал отлично знал лошадей и помнил все родословные). - Не ожидал! Поздравляю, товарищ старший лейтенант, с таким прекрасным конем, желаю успеха в работе.

Я гордо повел Ингаса с выводки.

"Нет! - подумал я. - Уж коли маршал так лестно отозвался о тебе, то я выезжу тебя, несмотря на всю твою строптивость, чего бы это мне ни стоило…"

В этот же день у меня произошел несчастный случай. Не с Ингасом. Кроме него и Сакса, у меня была еще одна чистокровная лошадь-Гонг. Мне не терпелось посоревноваться в прыжках с лучшими конкуристами. Гонг по своим статьям был изумительный прыгун. Прыгать разрешалось только в присутствии тренера, а я, считая себя хорошим прыгуном, решил, что могу прыгать самостоятельно, и, не спросив разрешения тренера, в неположенное время решил потренировать Гонга на прыжке через препятствие, выложенное из тюков сена.

Так как мой поступок был нарушением дисциплины, то я очень спешил и препятствия с обратной стороны не осмотрел. Сделал прыжок и уже в воздухе увидел, что на земле валяется тюк сена. Гонг передними ногами врезался в этот тюк, а он был обмотан проволокой, и лошадь порезала связки путового сустава. Кровь из ноги так и хлестала. Кое-как довел ее до конюшни… Врач обработал рану, а я всю ночь просидел около покалеченного коня в деннике. Как я себя проклинал, какие зароки не давал на будущее!.. Под утро пришел тренер и сухо сказал мне:

- Идите, Филатов, отдыхайте. Теперь вы ей уже не нужны.

За нарушение дисциплины я заплатил слишком дорогой ценой. Гонг выздоровел, но как спортивный конь он из строя вышел.

Я продолжал заниматься с Ингасом. А он выкидывал все новые фокусы: поворачиваю его направо, а он идет налево, поворачиваю налево-норовит идти направо. Никакого сладу. И не знаешь, что еще у него на уме, какой он выкинет сюрприз.

Я набрался терпения - переборю! В ход пустил и ласку, и принуждение, и наказание. Постепенно, очень медленно, но упорно, добивался своего.

Ласка и наказание играют большую роль при работе с лошадью. Ласкал я Ингаса голосом, рукой, подкармливал его морковкой, сухарем, сахаром. Если он совершал грубую ошибку и его надо было наказать, то я наказывал немедленно, чтобы он понял, за что ему попало. Наказывал шенкелем, ударом шпоры и реже хлыстом. Но никогда не дергал поводьев - не "цукал", как говорят конники, ибо цуканье-слишком жестокое наказание. Это очень болезненно для рта лошади.

В дальнейшей своей спортивной жизни я убедился, как опасно наказывать лошадь во время отработки схемы езды, а тем более накануне соревнований.

Как-то один из товарищей, стремясь, чтобы лошадь правильно меняла ноги, особенно в один темп, очень часто повторял упражнение, а когда лошадь сбивалась, он её резко останавливал, наказывал шпорами. Он повторил упражнение семь раз, и только один раз лошадь делала правильно, он ее за это приласкал. Но что запомнила лошадь? Шесть наказаний или одно поощрение? Безусловно наказание… И лошадь испорчена. На соревнованиях, как только доходило до смены ног в один темп, она делала сбои, так как не была уверена, что ее опять не накажут. Всадник должен был сделать иначе:

ошиблась лошадь - не наказывать ее, а прекратить движение и повторить его потом.

Мне приходилось видеть, как некоторые всадники перед манежной ездой, особенно на соревнованиях, боятся, то лошадь в том или ином месте сделает ошибку:

неправильно отпиаффирует или сменит ноги, - и лошадь обязательно ошибалась. Я убедился: если всадник выкупает смело, уверенно, доверяет лошади, то она не подведет его.

Я твердо решил никогда не изменять правилу: работать с лошадью спокойно, настойчиво, своевременно ее поощрять, а если и наказывать, то разумно.

Как ни старался Ингас вывести меня из терпения, ему это не удавалось. - Брось, Филатов, этого коня. Тебе с ним не справиться! - говорили мне товарищи.

Для меня вопрос выездки Ингаса стал вопросом чести. Неужели отступлюсь? Окажусь беспомощным? И так на меня смотрят, как на молодого и неопытного спортсмена, да еще несчастный случай с Гонгом…

Отступить от Ингаса, когда я уже приучил его к себе? Отдать более опытному, с их точки зрения, всаднику? Нет, никогда! Я должен проверить сам себя, справлюсь ли я с этим норовистым жеребцом или нет. Если не справлюсь, то грош мне цена, перестану уважать себя.

И я еще упорнее работал с Ингасом. Отрабатывал его и в руках по вольту. Не беда, что он пытался кусать меня за руки. Часто вечерами я приходил в денник, надевал на Ингаса оголовье и часами отрабатывал у него мягкость рта. Ингас озоровал, протестовал из всех своих лошадиных сил, но, в конце концов, сдавался. А я, не обращая внимания на его капризы, держал в левой руке оба трензельных повода и как бы отзывал его на себя, а правой рукой с мундштучными поводьями отзывал от себя и немного вверх. Ингас упрямился, но все же открывал и закрывал рот и сдавал в затылке. Хорошее и полезное упражнение для отработки мягкости рта!

Занимался я с ним отдельно от общей группы. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь видел мои мучения. И потаскал же он меня по всем кустам и заборам Ростовского ипподрома! Но я был тоже упрям, сбросить меня ему ни разу не удалось…

Каждое занятие я начинал с "работы в руках", тратя на нее минут 15-20, а потом садился в седло и заставлял Ингаса повторять все уже под седлом. Как правило, каждый урок начинал с повторения пройденного, а затем переходил к отработке нового. Как только Ингас начинал хорошо исполнять новое упражнение, я занятия прекращал. Спешивался, давал ему лакомство, расседлывал, ждал, пока он полностью успокоится, а потом вел в конюшню и приводил в порядок.

Около трех месяцев я потратил на Ингаса, чтобы заставить его подчиниться. Ингас был очень способным, и я был уверен, что, если сумею отработать его, мы сможем войти с ним в большой спорт.

Ингас понял, вернее почувствовал, наконец, что воля человека сильнее его. Он уже перестал пытаться сбрасывать меня, видел, что бесполезны эти номера: я остаюсь в седле, а он получает наказание. Зато когда он шел хорошо, то получал поощрение и ласку. Между нами установился полный контакт. Мне уже не надо было все время быть на чеку, "держать ухо востро", чтобы малейшее мое невнимание не закончилось для меня плачевно. Ингас выполнял все, что я от него хотел. Подготавливал я его на троеборье, отрабатывал манежную езду-все то, чему я обучал Штемпеля и Тевтона. Он хорошо шел прибавленной рысью, делал боковые движения, принимания, пируэты и все остальные приемы.

В нашу команду приехал тренер по троеборью - замечательный, почти не знавший поражений троеборец Валериан Никанорович Куйбышев.

Валериан Никанорович пристально наблюдал за тренировкой Ингаса.

Однажды, когда я спешился, он подошел ко мне.

- Хорошо, Филатов, что у вас хватило смелости и терпения работать с таким жеребцом, как Ингас. Манежная езда идет неплохо. К какому виду соревнований вы его готовите?

Я ответил, что готовлю его для троеборья, ибо прыжки считаю своей специальностью.

В троеборье - три различных вида соревнований, на которых всадник участвует на одной и той же лошади. Обычно они проходят в течение трех дней. В первый день - соревнования по манежной езде. Во второй день проводятся полевые испытания, на них выявляется подготовленность спортсмена и лошади к пробегу по местности с преодолением препятствий. Эти испытания требуют и от всадника и от лошади большого физического напряжения и высокой технической подготовки, потому что пробег может быть свыше 10 километров по дорогам и тропинкам: стипль-чез километра на полтора или два, тут же будут стоять препятствия, иногда очень сложные;

потом кросс протяженностью километров до десяти; затем опять преодоление препятствий, и заканчиваются эти испытания скачкой километра на два. На третий день - соревнования в преодолении препятствий на конкурном поле. Вот тут и выявляется, насколько лошадь сохранила после полевых испытаний силу, работоспособность.

На конкурном поле в обязательном порядке будет наполненная водой канава, шириной до двух с половиной-трех метров. В большинстве случаев перед канавой стоит забор. Лошадь должна перепрыгнуть и не коснуться ногой ленты или рейки, ограничивающей канаву, а тем более не должна попасть ногой в воду.

Несложное, но очень каверзное препятствие для прыжков - так называемые "клавиши". Эти низкие, часто расставленные жерди опасны для всадника тем, что их надо преодолевать дробными, частыми прыжками. Конь не успевает опустить передние копыта, как перед ним вырастает новый клавиш. И часто лошади, берущие самые высокие барьеры, клавиши сбивали. (Пилот брал эти клавиши безукоризненно).

Затем всякие шлагбаумы, заборы, барьеры, чуть укрепленные в пассах. Штрафной балл давался в том случае, если препятствие падало.

На Пилоте мне приходилось брать и более сложные препятствия, ибо я на нем выступал как на лошади старшего класса. Он отлично прыгал через бричку с сеном, через огневое кольцо, через поставленных в ряд лошадей.

Ингасу предстояло прыгать через более легкие препятствия, предусмотренные программой для молодых лошадей.

Валериан Никанорович, конечно, лучше меня знал условия троеборья. Ему приходилось не один раз быть свидетелем, как хорошие спортсмены и падали во время соревнований, и сходили с дистанции. Он еще раз посмотрел на Ингаса, потом на меня и с сомнением покачал головой. Его недоверие было явным.

Самолюбие мое было ущемлено. Ведь он видит меня на манеже чуть ли не первый раз - и уже делает выводы…

Валериан Никанорович улыбнулся и проговорил:

- Не сомневаюсь, Сергей, что вы как всадник отлично проскачете, отлично попрыгаете, но… - он сделал паузу - на каком коне?

Я опешил. Что за вопрос? Я готовлю Ингаса!

- Вот здесь, Сергей, вы и ошибаетесь. Ингас прекрасный жеребец, очень эффективный, но для троеборья он не годен!

- Почему?..- начал я, но Куйбышев, не слушая моих возражений, спокойно доказывал, что Ингас по своим врожденным качествам для троеборья не подойдет. - Он буденновской породы, а для троеборья лошадь должна быть чистокровной, сухой и резвой. Ингас не сможет угнаться за чистокровными лошадьми, и в поле вы будете проигрывать…

Не согласиться с правильными доводами Валериана Никаноровича я не мог. И, сказать по правде, приуныл. К чему были все мои труды? Отказаться теперь от Ингаса было не стыдно. Он хорошо выезжен, мое самолюбие не пострадало бы. Но… я полюбил злого упрямца. Как он был красив под всадником!

Однажды неоднократный чемпион страны мастер спорта Борис Лилов попросил:

- Дай, Сергей, попробовать твоего Ингаса.

Борис - отличный всадник, и его мнение мне было интересно узнать. Он вскочил на жеребца и поехал сперва шагом, потом рысью, а затем поскакал.

До чего же хорош был Ингас! Сколько в нем грации и гордости! Вместе со мной, я это отлично видел, любовались и товарищи.

Борис подъехал к нам, соскочил с коня и погладил его по шее.

- Н-да, ребята,- обратился он к офицерам,- а ведь Филатов своего добился. Молодец! Это была большая похвала… И что же? Теперь отдать Ингаса? Нет, ни за что!

- Почему, Валериан Никанорович, его прикрепили ко мне? Ведь старший тренер знал, что я, в основном, прыгун и мне нужна лошадь, на которой я могу прыгать и участвовать в троеборье? - с горечью сказал я Куйбышеву.

- За старшего тренера я отвечать не могу. Но думаю, прикрепили его к вам, - ответил Валериан Никанорович,- не очень задумываясь, для какого вида конного спорта лошадь подходит. А во-вторых, я лично не уверен, что вы должны остаться только конкуристом или троеборцем.

Еще новость! Мне стало очень обидно от такого неверия в мои силы.

- Нет, нет, Сергей, - рассмеялся Валериан Никанорович, как видно, он понял мои мысли. - Я не считаю вас неспособным - наоборот, вы сильный спортсмен, но мне кажется…

Во время нашего разговора подошел тренер по высшей школе верховой езды мастер спорта Николай Алексеевич Ситько. Он молча слушал, а потом неожиданно сказал:

- Вот что, Сергей, переходи в мою группу. Будешь готовиться на Ингасе. Мы об этом уже говорили с Валерианом Никаноровичем.

Такое предложение ошеломило. Меня на выездку? Сразу вспомнились фигурная смена в полку на Украине и окрики майора Рязаева: "Филатов, шенкель, повод!". Признаться, о выездке я совсем и не мечтал.

- О чем задумался, Сергей? - прервал мои мысли Ситько. - По крайней мере, не расстанешься с Ингасом, да и всадник из тебя получится любо-дорого посмотреть! - Он улыбнулся и с подкупающей простотой добавил: - Можешь мне поверить, у меня глаз наметанный.

- Учтите, Филатов, - переходя на официальный тон, проговорил Куйбышев,- я Ингаса в свою группу не возьму.- Повернулся и пошел.

Я со злостью посмотрел ему вслед.

- Ну как, Сережа? И что вас всех так тянет к себе троеборье и конкур? Выездка более сложна и интереснее.

Я очень уважал Николая Алексеевича. Неоднократно видел его выступления на Ледке и не мог не отдать должного прекрасной работе лошади, но что может сравниться с необыкновенным чувством полета, когда лошадь, послушная твоему посылу, птицей взвивается над препятствием!

- Я сейчас ничего сказать не могу, Николай Алексеевич. Наш разговор слишком неожиданно…

- Ну, ну, насиловать твою волю не хочу. Подумай…

Меня одолевали сомнения… Что делать? Надо выбирать: или Ингас, или прыжки. А может быть, Куйбышев ошибается?

Интересно, какое мнение на этот счет у начальства. Его я узнал довольно скоро.

После проверки работы вашей команды начальник штаба кавалерии заявил членам комиссии:

- В команде очень мало лошадей для высшей школы верховой езды. Я считаю, что одним из лучших экземпляров для этого вида конного спорта является жеребец Ингас.

ВЫСШАЯ ШКОЛА ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ

Я перешел в группу Николая Алексеевича Ситько. С этого дня он стал моим тренером. Началась упорная, кропотливая работа…

При манежной езде лошади прививаются новые навыки, а врожденные совершенствуются.

Легкость, мягкость, энергичность, грациозность во время исполнения упражнений, а также полное послушание и подчинение воле всадника - вот главные качества, характеризующие выезженную лошадь.

Со стороны должно создаваться впечатление, что лошадь сама, без усилия всадника, проделывает все сложные фигуры.

К всаднику, выступающему по выездке, тоже предъявляются большие требования. Троеборье и конкур являются предварительной ступенью, которая облегчает овладение мастерством выездки. В этом я убедился 'на собственном опыте. Преодоление препятствий в поле, участие в стипль-чезе вырабатывают у спортсмена ловкость, смелость, особое чувство, как бы чутье, лошади. Троеборье дает навыки к выездке лошади.

Лошади, работающей по высшей школе верховой езды, очень полезно прыгать, так как прыжки усиливают мускулатуру ее бедер и ног.

Мастер спорта пятикратный чемпион Советского Союза Николай Ситько, мастер спорта неоднократный чемпион Советского Союза Антон Жагоров также прошли через троеборье, конкуры, вольтижировку, джигитовку.

Убедился, я и в том, как необходимо спортсмену-коннику ходить на лыжах, бегать на коньках, плавать, бегать, играть в волейбол, баскетбол.

Во время проведения сборов, как правило, между спортсменами устраиваются состязания по бегу на 100 и 1000 метров и другим видам легкой атлетики. Спортсмен-конник должен быть выносливым, а следовательно, хорошо физически закаленным.

Работать с лошадью может только тот человек, у которого трезвая голова и горячее сердце. Это значит, что он умеет держать себя в руках, не разрешает "предстартовой лихорадке" взять над собой верх и во время выступления становится спокойным.

Если же всадник начинает нервничать - провал ему обеспечен.

Еще одно правило, которое я заучил с первых выступлений по выездке: вырабатывать в себе глубокую, непринужденную, красивую посадку надо сразу. Точка зрения некоторых спортсменов, что на тренировках можно сидеть на лошади как угодно, а на соревнованиях показать себя во всей красе, не только ошибочна, но и вредна.

Лошадь привыкает к посадке всадника, приспосабливается к центру тяжести его корпуса. Если на выступлении всадник переменит посадку-центр тяжести корпуса уйдет с привычного для лошади места, да и шенкеля не будут там, где лошадь привыкла их ощущать. Эти перемещения будут лошадь сбивать, она начнет нервничать и, конечно, плохо выступит.

…Итак, я начал постигать все премудрости и тонкости выездки. Простые элементы - шаг, во всех его разновидностях, пируэты на шагу и рыси, боковые движения и другие, входящие в программу троеборья, - Ингас уже знал. Я еще раз, уже под руководством Николая Алексеевича, отшлифовал их и перешел на отработку классических элементов: пиаффе - то есть рыси на месте, одного из самых сложных номеров программы выступлений по выездке, пассажу - высокой ритмичной рыси, очень красивой и грациозной при исполнении. Из пассажа лошадь переходит в пиаффе и, наоборот, из пиаффе в пассаж без изменения темпа, сохраняя поступательное движение, или, как говорят конники, "импульс". Отрабатывал смену ног на галопе в два, три, четыре темпа, а также самый сложный элемент - смену ног в один темп. Трудные фигуры и пируэт на галопе, и целый ряд других очень сложных, но чрезвычайно красивых фигур.

Когда я раньше видел выступление по высшей школе верховой езды, мне никогда не приходило в голову, как много творческого труда вложено всадником в лошадь.

Теперь мне самому предстояло "отработать" Ингаса, чтобы он выполнял все эти сложные движения. Знаний у меня не было. Приходилось самому учиться. Я наблюдал за манерой езды старших товарищей, в особенности за Николаем Алексеевичем, Старался уловить малейшие тонкости в их работе. И всегда искал новые методы, новые средства выездки, помня заветы Николая Совы: "Шаблонов нет, ищи, твори!".

Николай Алексеевич внимательно следил за моей работой и поддерживал меня, если видел, что я. применяю что-то, новое, свое. Он давал мне полную инициативу. Но, если я начинал "перемудривать", Николай Алексеевич тут же указывал мне на допущенную ошибку и помогал ее исправить.

Прошло около семи месяцев, как я стал с ним работать, - теперь он был послушен, как благонравный ребенок. От своенравности, злости и упрямства Ингаса не осталось и следа.

Специалисты-конники утверждают: "чем строптивее лошадь в начале работы, тем она послушнее, если всадник сумел ее себе подчинить". Ингас полностью подтвердил это. Он четко выполнял все, что я от него требовал. Никогда не делал лишнего движения, никогда не прекращал раньше времени выполнение упражнения, за что на соревнованиях обычно ставят большие штрафные баллы.

При выездке решающую роль играет подбор железа - трензельного удила, а самое главное, мундштука. Обычно мундштук лошади подбирают смерив ей палочкой рот, но Ингасу такой подбор не годился. Мне пришлось самому идти в кузницу и с помощью кузнеца своими руками сделать мундштук, который соответствовал рту Ингаса.

У разных лошадей разные беззубые края нижней челюсти. У одних они мясистые, у других - очень нежные. Также и язык. У одних он толстый, у других - тонкий. У Ингаса беззубые края - очень нежные, а язык - толстый. Наши стандартные армейские мундштуки ему не подходили. Ему нужен был мундштук с мягким, толстым грызлом, с высокой дужкой, чтобы во время работы, особенно при сильном сборе, он мог свободно, вернее подвижно, действовать языком, - иначе рот Ингаса был бы сухим. Если дужка мундштука мала и намертво прижимает язык - значит, мундштук не соответствует языку лошади. Большое значение имеет и длина щечек мундштука. Чем нежнее беззубые края нижней челюсти лошади, тем короче должны быть щечки мундштука и толще, то есть мягче, грызла. Всадник всегда должен помнить о том, что чем строже мундштук, тем мягче должны быть движения руками.

Трензельные удила я тоже подбирал с учетом чувствительности углов рта Ингаса. Трензельные удила могут быть из двух ветвей и трензельных колец или из трех ветвей (восьмерка) и трензельных колец. Трензельные удила восьмеркой более строгие.

…Начинаю работать с Ингасом по сложным элементам высшей школы верховой езды. Как будто подготовил все. Железо в порядке, мягкость рта у лошади была мною отработана еще раньше. В галоп Ингас свободно поднимался по требованию шенкелей с правой и левой ноги и шел в мягком поводу - значит, можно отрабатывать смену, ног на галопе.

Я заранее разработал схему тренировки Ингаса. Выведя его, на манеж, сразу поехал в угол, поднял его в галоп с правой ноги, так как ехал направо, переменил направление и, подойдя к противоположному углу, выдержал левый шенкель, плотно прижав его к левому боку, а правым шенкелем, немного усилив его действие шпорой, заставил Ингаса сменить ноги справа налево.

Работать в углах манежа я начал потому, что для Ингаса это было наиболее удобно. Ингас хорошо усваивал упражнение при смене ног, когда я делал заезд направо пли налево на галопе, и при подходе к стенке манежа. Когда Ингас усвоил эти предварительные упражнения, я стал производить смену ног на галопе по прямому направлению.

Действовал я очень осторожно, не допуская никакой резкости, и разрешал Ингасу сменить ноги там, где ему будет удобнее. Резкость могла бы напугать Ингаса - поэтому я был очень внимателен, не спешил. Излишняя торопливость могла бы все испортить.

Николай Алексеевич хвалил меня за большое терпение.

- Знаешь, Сергей, - как-то сказал он мне, - ты очень правильно делаешь, что не торопишь Ингаса. Есть такие всадники, которые требуют от лошади, вопреки всякой осторожности, в самом начале работы-немедленной смены ног. Им, видишь ли, не терпится. В результате лошади делали неправильное движение и задом уходили в сторону. После того как Ингас стал производить смену ног раздельно, то есть вперед слева направо, а затем справа налево, я решил, что можно приступить к отработке смены ног через определенное количество темпов галопа.

Двигаясь на Ингасе галопом с левой, ноги, при езде налево, я произвел смену ног слева направо, потом проехал несколько темпов без смены, ног и заставил сменить ноги справа налево. Как только он это проделал, я его приласкал и дал сахару. Это упражнение я повторил несколько раз. Ингас стал делать смену ног безошибочно - тогда я начал отсчитывать определенное количество темпов. Сменил Ингасу ноги слева, направо и отсчитал семь-восемь темпов. Потом снова сменил ему ноги уже справа налево и снова отсчитал определенное количество темпов.

Когда Ингас стал свободно менять ноги на галопе через 5-6 темпов, то я уже не сомневался, что он будет так же легко производить смену ног и через четыре, три и два темпа. И не ошибся. Он отлично стал менять ноги в этих темпах.

Самое сложное было впереди: приучить Ингаса к смене ног на галопе в один темп. Вот тут-то мне понадобилось все мое уменье и терпенье, потому что выполнение этого наисложнейшего упражнения требует от всадника исключительной четкости, почти автоматизма в согласованности действий шенкелей и поводьев.

Случалось, что Ингас, меняя ноги, начинал замедлять галоп и не продвигался вперед. Тогда я с одновременной сменой ног шенкелями посылал его вперед, на повод. Часто он горячился и старался убежать от воздействия шенкелей - тогда я его успокаивал поглаживанием, голосом и вновь повторял упражнение.

Но однажды я не сдержался и допустил грубость. И очень потом об этом жалел. Мы с Ингасом работали на маленькой, неудобной площадке. Там были еще и другие всадники, и, признаться, нам они мешали. Ингас сделал несколько сбоев. Я повторил упражнение, Ингас опять ошибся. Я настаиваю, ведь он уже хорошо менял ноги, а он повторяет свою ошибку, капризничает. Я не выдержал и резко дернул левыми поводьями-другими словами, цукнул - и снова стал требовать от него смены ног справа налево. Ингас совершенно отказался выполнить мое требование. Он не выходил на левый повод, потому что я причинил ему жестокую боль в области нижней челюсти беззубого левого края.

Я спохватился. Понял, какую допустил непростительную ошибку. Надо исправлять свою оплошность. Сразу прекратил работу и дал Ингасу несколько минут отдохнуть, поласкал его. Когда я снова сел в седло, то Ингас по первому же моему требованию правильно сменил ноги. Я тут же дал ему сахару, снова приласкал, но работать больше не стал.

На следующий день Ингас меня хорошо слушался, про наказанье, как видно, забыл. Но я простить себе такую несдержанность долго не мог.

Правильной сменой ног на галопе считается, когда лошадь находится в мягком поводу, в хорошем сборе, при смене ног сохраняет темп галопа, не сокращая и резко не учащая его. Шея и голова должны быть спокойны. Задние ноги идут по следу передних. Лошадь движется прямолинейно, не раскачиваясь корпусом в стороны.

Ингас полностью отвечал всем этим условиям и через месяц работы менял ноги в один темп столько раз, сколько я хотел.

Отработку галопа в два следа я начал по стенке манежа, она являлась как бы моим помощником. При движении в два следа по стенке Ингас меньше сваливал затылок и выставлял плечо в наружную сторону.

Двигаясь собранным галопом далеко, я установил голову Ингасу налево, правым шенкелем заставил отбросить зад влево и пройти в таком положении несколько метров вперед;

- Молодец, Ингас!- похвалил я его. И повторил упражнение, в одну и другую сторону.

Ингас легко усвоил новое движение и свободно галопировал в два следа по стенке манежа.

Тогда я с угла длинной стенки манежа направил Ингаса галопом в два следа к центру манежа, в центре произвел смену ног на галопе и продолжал движение обратно к стенке манежа.

- Хорошо, хорошо, Ингас! - поощрил я умную лошадь и вновь заставил его повторить это упражнение.

Ингас быстро усвоил галоп в два следа, и я смог приступить к отработке серпантинов на галопе.

Серпантины на галопе-это движение лошади в два следа в одну сторону с одновременным переходом в другую сторону. Выполняется оно так же, как и на рыси, с той лишь разницей, что здесь при каждом переходе нужно производить смену ног.

Серпантины считаются выполненными правильно, когда лошадь сохраняет темп галопа и очень плавно переходит с одной стороны на другую.

Добиться всего этого было очень нелегко.

Двигаясь на Ингасе собранным галопом налево по короткой стенке, я менял направление через середину манежа, после этого проходил 4-5 темпов вперед и делал на галопе принимание налево, сменял Ингасу ноги слева направо и делал принимание направо. Далее сменял ему ноги справа налево и сделал несколько темпов принимания влево.

Когда - увы, не скоро - Ингас стал свободно двигаться таким движением в одну и другую сторону, я начал отсчитывать определенное количество темпов: 3 темпа влево - сменил ноги, 6 темпов вправо - сменил, 6 темпов влево - сменил и так далее.

На серпантинах Ингас должен был двигаться параллельно стенке манежа, держа голову в сторону движения. Для того, чтобы сделать переход с одной стороны на другую, я заставлял Ингаса держать голову в сторону нового движения, выдерживал внутренний шенкель (то есть тот шенкель, в какую сторону хотел двигаться), а наружным шенкелем заставлял Ингаса сменить ноги и одновременно пойти с приниманием в другую сторону.

Иногда во время движения в два следа лошадь не идет параллельно стенке манежа - она или отстает задними ногами от следа передних, или, наоборот, обгоняет. И то и другое неправильно. Зная это, я заставлял Ингаса соблюдать строгую параллельность, причем он был незначительно изогнут в том боку, в какую сторону производил принимание. Как на рыси, так и на галопе я требовал от него двигаться в одну сторону до тех пор, пока сам не переводил на другую.

С самого начала исполнения серпантинов на галопе я не разрешал Ингасу резко поворачивать голову и не помогал ему своим корпусом, так как это было бы и неправильно и очень некрасиво. Я приучал Ингаса к тому, чтобы все переходы для постороннего глаза выполнялись незаметно.

Николай Алексеевич, просмотрев работу Ингаса, одобрительно сказал:

- Ведь я говорил тебе, Сергей, ты прекрасно будешь выезжать лошадей. А ты упрямился. Теперь доволен?

- Это не то слово, Николай Алексеевич. Скажу честно, я просто увлекся выездкой. Может быть, потому, что Ингас с большой охотой и вниманием отрабатывает каждое движение. И у меня чувство большого удовлетворения, когда он исполняет именно то, что я от него требую.

- Боюсь, что Ингас и моего Ледка объездит.

- До мастерства Ледка ему еще далеко, так же как и его всаднику далеко до мастерства своего тренера, - рассмеялся я в ответ.

- Не прибедняйся, Сережа! Я и оглянуться не успею, как мой ученик не то что догонит, но, и перегонит меня… И я буду только счастлив.

Я с благодарностью пожал ему руку. Его слова, а я знал, что сказаны они от чистого сердца, вселяли в меня уверенность и вызывали еще большее желание работать с безукоризненной точностью. А работы предстояло очень много: я готовил Ингаса для большого спорта - значит, должен его подготовить по программе Большого олимпийского приза. А этой программой предусмотрены самые сложные фигуры. Одной из них являлся пируэт на галопе налево и направо.

Это такая фигура, когда лошадь задними ногами отбивает галоп на месте, а всем своим корпусом описывает круг вокруг задних ног. Сложно, что и говорить!

Кроме пируэта, есть еще и полупируэт. Он входит в программу езды по Малому призу (Сан-Георг). При исполнении пируэта лошадь описывает полный круг, а в полупируэте - полкруга.

Пируэт считается правильно выполненным тогда, когда задние ноги отбивают галоп на месте не отклоняясь в стороны. Для полного описания круга лошадь должна отбить 6-7 темпов. После выполнения пируэта и полупируэта, лошадь должна двигаться прямо, не отклоняясь в стороны от направления движения.

Николай Алексеевич мне говорил, что это упражнение очень мало лошадей исполняют правильно. Малейшая неточность всадника - и лошадь собьется. С самого начала занятий надо быть внимательным как никогда. Ледок под Николаем Алексеевичем выполнял пируэты безукоризненно. Я решил: Ледок может - сможет и Ингас. Добьюсь, сколько бы труда это мне ни стоило!

Начал я тренировать Ингаса на подготовительных упражнениях. Подготовительными упражнениями я занимался до тех пор, пока Ингас стал совершенно свободно их выполнять. Только тогда я приступил к отработке полупируэта. Сокращенным галопом двигался по стенке манежа ездой налево. Сократил галоп, выдержал поводья, усилил действие шенкелей. Левыми поводьями повернул Ингаса налево, правыми поводьями ограничил его, чтобы не резко сделал полупируэт. Левый мой шенкель находился плотно около бока Ингаса, он являлся осью сгибания, а правым шенкелем заставил Ингаса отойти корпусом от стенки и описать полукруг вокруг задних ног. Отбить на полупируэте Ингас должен был 2-3 темпа.

Когда Ингас вполне усвоил полупируэты как направо, так и налево, я был уверен, что и полный пируэт он будет делать. И не ошибся!

Двигаясь на Ингасе сокращенным галопом с левой ноги, я постепенно начал выдерживать поводья и одновременно усилил действия шенкелей. Повернул его налево, выдержал правые поводья и левый шенкель, а правым шенкелем заставил Ингаса пойти в сторону и описать своим корпусом круг, имея осью поворота левую заднюю ногу. Отсчитывал определенное количество темпов галопа вокруг задних его ног. Задние его ноги отлично отбивали темп галопа. Все шло хорошо! И полупируэт и пируэт Ингас делал без ошибок. И направо и налево. Я почему-то привык все упражнения начинать с левой езды, а уж потом переходил на правую. И при обучении пируэтам я поступил точно так же. Когда Ингас отрабатывал движения направо, то все делалось в такой же последовательности, как и налево, только она была обратной. То есть там, где действовал левый шенкель, стал действовать правый, а там, где правый, - левый. Николай Алексеевич однажды сказал мне:

- Сергей, пора переходить к следующим элементам. Долго ты затянул пируэты.

А я все еще считал, что Ингас недостаточно четко исполняет упражнение. Правда, где бы, в какой бы точке манежа я ни требовал от него исполнения, он выполнял без отказа. Решил: пожалуй, можно переходить к пассажу, не прекращая ежедневно тренировать Ингаса по известным уже ему фигурам.

Пассаж - высокая укороченная ритмичная рысь, очень красивое и грациозное движение, если оно правильно исполнено.

На пассаже лошадь находится в высшей степени сбора. Идя пассажем, лошадь как бы зависает на долю секунды в воздухе.

И хотя размеренная укороченная рысь естественна для лошади (часто можно видеть, как лошадь, гуляя на свободе, играя, идет высокой размеренной укороченной рысью, напоминающей пассаж), она под всадником пассажем не пойдет. И только всадник, умеющий выездить, и выездить правильно, сможет добиться от лошади исполнения этого грациозного движения.

Приемов для отработки пассажа очень много. Я перебрал несколько. Прежде всего лошадь для обучения пассажа должна быть безукоризненно выезжена, то есть, как говорят наездники, должна быть в хорошем, мягком поводу и чувствительных шенкелях.

Лошадь можно ставить на пассаж и с шага и с рыси. Я решил ставить с рыси.

Повел Ингаса укороченной сокращенной рысью и, как бы заставляя Ингаса остановиться, сделал некоторую полуодержку поводьями, но в это же время шенкелями послал его вперед. В этом положении он, находясь у меня в руках и не имея свободного продвижения вперед, вынужден как бы оторваться от земли, делая зависание в воздухе. Этот момент я уловил и сейчас же поощрил Ингаса.

Так мы проделывали несколько раз, пока Ингас не понял, чего я требую от него. Когда же он стал исполнять упражнение по первому моему требованию, я стал его усовершенствовать-увеличивал темпы. Но слишком не увлекался, чтобы не отбить у Ингаса желания работать.

Ингас довольно правильно исполнял пассаж передними ногами, а задними ногами работал очень вяло, отчего пассаж был неправилен и неритмичен.

В таких случаях всадник прибегает к помощнику. Помощник берет длинную палочку или бамбуковую дочку такой длины, чтобы лошадь не могла его ударить задом. И когда выезжающий ведет лошадь пассажем, помощник должен палкой или удочкой трогать задние ноги лошади. От такого прикосновения лошадь начинает энергично работать задними ногами и хорошо фиксировать их в воздухе. Это повторяется до тех пор, пока лошадь не научится хорошо пассажировать.

Однако Ингас был настолько строптив, что никакого помощника с палкой и близко к себе не подпускал. Что мне было делать? Надо же заставить Ингаса правильно фиксировать задние ноги в воздухе, поднимать их энергично, а не волочить по земле.

Прибегнул к помощи хлыста. Иду на Ингасе пассажем, перекладываю поводья в одну левую руку, а правой рукой с хлыстом касаюсь легкими ударами по крупу Ингаса. Он раздражился, обозлился на хлыст и стал выше поднимать задние ноги. Мне это только и надо было. Я его поощрил и продолжал вести его пассажем, периодически трогая хлыстом по крупу, пока пассаж Ингаса не стал совершенным. Кроме того, при прикосновении хлыстом по крупу я в это же время трогал его шпорами, давая понять, что хлыст и шпора следуют один за другим. Со временем надобность в хлысте совершенно отпала: достаточно было Ингаса тронуть шпорами, как он энергичнее исполнял пассаж.

Экзамен перед самим собой я выдержал!

…На манеже Николай Алексеевич тренировал своего Ледка. Ледок безупречно делает фигуры пассажа и переходит в пиаффе - высокую ритмичную рысь на месте. Это тот же пассаж, только лошадь не движется вперед, а отбивает рысь на месте. При переходе из пассажа в пиаффе Ледок сохранил полностью темп-не ускорил его, не замедлил, а словно продолжал одно и то же движение. Николай Алексеевич смягчил повод, шенкелями послал Ледка вперед, и он вновь пошел пассажем. Переход у него был очень плавный. Такое исполнение пиаффе, конечно, совершенно правильное.

Пиаффе-самый сложный элемент высшей верховой езды, и мне предстояло сейчас его отрабатывать. Каким же пользоваться мне методом, чтобы добиться от Ингаса выполнения?

Приемов много. Первый основатель русской школы верховой езды, прекрасный наездник своего времени, Джемс Филлис писал, что, для того чтобы поставить лошадь на пиаффе, он ее вел пассажем, а затем очень круто собирал, зажимал в шенкелях (по его выражению) до предела-останавливал лошадь на месте и в это же время давал лошади правую шпору, отчего лошадь поднимала левую переднюю ногу и правую заднюю в воздух. А затем давал левую шпору, отчего лошадь поднимала в воздух правую диагональ (правую переднюю ногу и левую заднюю).

Этот метод опасен тем, что при сильном действии шенкелей и шпор лошадь может сильно подвести задние ноги под передние - и пиаффе будет неправильным. Кроме того, темпераментная лошадь от такого воздействия начнет нервничать, и вряд ли удастся поставить ее на пиаффе…

Тщетно пытался я поставить Ингаса на пиаффе с пассажа. Сколько ни сокращал пассаж, Ингас переставал работать задними ногами. Не помогали шенкеля и шпоры.

Один из товарищей предложил себя в качестве помощника и попробовал палкой тронуть задние ноги Ингаса.

Ингас очень резко реагировал на все посторонние вмешательства, и, если бы товарищ не был хорошим спортсменом, не успел бы быстро отскочить назад, Ингас ударил бы его задней ногой. Нет, он не желал никого подпускать к себе, а тем более с палкой.

Ингас слишком был возбужден. Пришлось прекратить занятия и поехать в конюшню. Около конюшни остановились: она была закрыта. Ингас, нервничая, стал топтаться на месте. Ого! Так-так, Ингас! Прекрасно! Я погладил его, отъехал от конюшни… Повернул обратно. Конюшня заперта, и, когда подъехали вновь, Ингас снова стал как бы топтаться на месте. Я опять отъехал в сторону и вновь вернулся на это же место Ингас, словно понял, что я хочу от него. Он уже не нервничал, но, подходя к конюшне, начинал "пиаффировать". Так я стал повторять изо дня в день. Ингас пиаффировал произвольно, не находясь в поводу, и его передние ноги переплетались.

Через несколько дней я подъехал к конюшне, заставляя Ингаса идти пассажем в хорошем поводу и шенкелях, остановил его на пиаффе и после трех-четырех темпов пиаффе продвинул вперед. Так повторял изо дня в день, и Ингас стал правильно пиаффировать не только у конюшни, но и там, где я его заставлял.

Упрямой лошадью был Ингас. Выезжать его было очень трудно. Надо было учитывать буквально все: и его настроение, и обстановку. И все же я подготовил его для выступления в больших соревнованиях. Ингас, наконец, стал работать чисто, четко, безотказно…

Я поверил Ингасу так же, как раньше верил Пилоту. Я был убежден, что он меня на выступлениях не подведет. И ждал только дня соревнований, чтобы выступить и… победить!

Откровенно говоря, Николай Алексеевич и кое-кто из других спортсменов не очень доверяли Ингасу.

- Хорошо работает Ингас,- говорил Николай Алексеевич, - но учти, Сергей, одно дело-работать на манеже, а совсем другое-выступать на соревнованиях… Характер Ингаса ты лучше всех нас знаешь. Возьмет, да и откажется исполнять твои требования.

- На соревнованиях конюшен не будет, где ты тогда будешь заставлять его пиаффе делать? - подхватил Антон Жагоров.

- Ты ведь и сам, Сергей, еще ни разу не выступал в больших соревнованиях. А это штука, знаешь, какая волнительная… Придется тебе не только исполнять фигуры, но и укладываться в регламент. Я на твоем месте, так уверен в Ингасе не был бы, - сказал еще кто-то…

Из всех этих разговоров я понял одно: они в меня еще не вполне верили!

ПОБЕДА!

1954 год… На Ростовском ипподроме проходят конноспортивные соревнования на первенство Советского Союза.

Соревнования по высшей школе верховой езды шли по программе Большого олимпийского приза и по программе Малого приза Сан-Георг.

Перед соревнованиями у меня был большой разговор с Николаем Алексеевичем, а затем и с тренерским советом. Мне не рекомендовали выступать по программе Большого олимпийского приза. Не верили в меня, не верили в Ингаса. Спорить я не стал. Хорошо, буду выступать по программе Сан-Георг.

Я должен выиграть, должен доказать, что Ингас - большого класса лошадь. Начал выступление. Ингас не сделал ни одного лишнего движения. Он был очень внимателен и старательно выполнял мои требования.

Мы заняли первое место, и я получил диплом первой степени.

..Шло время. Я усиленно продолжал тренировать Ингаса. И вот в 1955 году я выступил на Ингасе уже по программе Большого олимпийского приза на соревнованиях на первенство СССР по конному спорту в Москве.

Принимали участие сильнейшие всадники, я только одно очко проиграл мастеру спорта Антону Жагорову. По условиям соревнований назначается финальная переездка. Антон Жагоров - уже опытный спортсмен. Во время переездки я проиграл ему полбалла.

Жагоров завоевал звание чемпиона Советского Союза и золотую медаль, а я стал мастером спорта и получил серебряную медаль.

Я был по-настоящему счастлив. Сбылась моя мечта!

С гордостью и необыкновенной радостью надел я на грудь этот значок. Я стал настоящим спортсменом-конником, призером Советского Союза и мастером спорта на лично выезженной лошади!

- Ну, Филатов,- подошел ко мне Валериан Никанорович Куйбышев, - теперь видишь, что я был прав? Ингас показал класс по высшей школе верховой езды, а по троеборью он бы не достиг таких результатов…

Николай Алексеевич, поздравляя меня, сказал:

- На Ингасе, ты можешь и должен стать чемпионом Советского Союза. Сегодня ты завоевал право быть членом сборной команды Советского Союза по конному спорту на международных соревнованиях. Готовься ехать в Румынию.

Но в Румынию Ингасу пришлось поехать без меня: я заболел. На Ингасе выступал мастер спорта Владимир Распопов Вернувшись с соревнований, он не мог нахвалиться Ингасом.

- Сказать по правде, - говорил он, - я без особого удовольствия согласился выступать на твоем Ингасе. Но уже с первой тренировки понял: он прекрасно выезжен. Изумительно дисциплинированный во время соревнований конь. Честь тебе и хвала, Сергей! После него тебе ни одна лошадь не страшна, любую приведешь в полный порядок…

Год 1956-й… Советский Союз приглашен принять участие в XVI Олимпийских играх. На Олимпиаду едут спортсмены всех видов спорта, едем и мы, конники Для нас это очень важно: в прошлые, XV Олимпийские игры, происходившие в 1952 году в Хельсинки, впервые Советский Союз направил на соревнования представителей конного спорта - и они проиграли с очень плачевными результатами, не заняли ни одного призового места….

После такого провала зарубежная печать отмечала, что, несмотря на высокий класс большинства советских спортсменов, конный спорт в Стране Советов не развивается и советские конники не скоро выйдут на международную арену, особенно по классу высшей школы верховой езды, так как этот вид спорта "доступен только аристократии".

Эти люди, видимо, "забыли" о том, что в нашей стране любой вид спорта доступен каждому. У нас не надо быть богатым аристократом, чтобы иметь возможность ездить на лошадях, тренироваться у лучших спортсменов-тренеров, пользоваться первоклассными манежами. Государство проявляет исключительное внимание и заботу о спортсменах. Самые лучшие лошади - в распоряжении колхозников, студентов, рабочих, офицеров и школьников, желающих заниматься конным спортом. У нас прекрасные конные заводы, принадлежащие народу, и выращенное на этих заводах конское поголовье - к услугам любого конника-спортсмена.

Почему же мы все-таки проиграли?

Проигрыш наших спортсменов-конников в Хельсинки объяснялся тем, что у нас не было тогда опыта выступления на международных соревнованиях и мы не знали программы состязания. Много было неожиданностей.

…Для участия в XVI Олимпийских играх организована сборная команда Советского Союза. В нее вошли спортсмены-конники по троеборью, конкуру и высшей школе верховой езды.

Олимпиада проходила в ноябре-декабре 1956 года в Мельбурне, а конные состязания состоялись раньше - в июне, в Стокгольме.

Сильнейшие всадники входили в сборную команду. Члены Центрального спортивного клуба Армии мастер спорта и чемпион Советского Союза Валериан Куйбышев, мастер спорта и призер личного первенства Лев Баклышкин, мастер спорта и неоднократный призер Николай Шеленков выступали по троеборью.

По конкуру выступали члены этого же клуба: мастер спорта и призер личного первенства Владимир Распопов, мастер спорта, чемпион Советского Союза и неоднократный призер Борис Лилов, мастер спорта и неоднократный призер Андрей Фаворский.

В высшей школе верховой езды должны были продемонстрировать свое искусство также члены Центрального спортивного клуба Армии: мой тренер, мастер спорта, неоднократный чемпион Советского Союза Николай Ситько с конем Скачок, мастер спорта и неоднократный призер Александр Второв с конем Репертуар и я с Ингасом.

Трудно передать мою радость и гордость, когда мне сообщили о включении в состав сборной команды Советского Союза.

Своих спортсменов я знал, мог с ними состязаться и надеяться победить, а… зарубежные всадники? С кем мне предстояло помериться силами?

Участники соревнований в Хельсинки рассказывали о зарубежных всадниках как об очень сильных противниках. Да и лошади у них, говорят, были чудесные.

Мы все подготовлены, и никаких неожиданностей в программах, казалось, быть не должно для нас. Поборемся!

Окончены все приготовительные сборы. Последние дни мы много времени отдавали тренировкам. Ингас безропотно подчинялся, выполняя все фигуры сложнейших упражнений. Да, работал он отлично. Я смело мог ехать защищать с ним честь нашего конного спорта.

Нам сшили безупречно облегающие фигуры черные фраки с золотыми пуговицами. Выступать во фраке очень удобно, чувствуешь себя в нем стройнее, он подчеркивает линию спины и правильность посадки. Труднее привыкнуть к цилиндру, но через несколько часов я уже еду в нем так, как будто всю жизнь носил это необыкновенное сооружение на голове. Правда, когда я первый раз подошел в таком костюме к Ингасу, он недоверчиво фыркнул и покосил на меня глазом.

- Ничего, - сказал я ему, - привыкай! Мы должны быть одеты не хуже тех, кого мы с тобой хотим победить.

Но что было с моими сыновьями, когда я показался им в отливающем шелком цилиндре… И Валерий, и Женя хохотали до слез.

"Бедный ты мой, - прочел я в глазах у Лиды, - вот уж поистине, чтобы быть красивым, надо страдать!"

…И вот мы в Стокгольме. На аэродроме нас встретили представители власти, корреспонденты.

На следующий день во всех газетах были помещены статьи и многочисленные наши фотографии Пресса писала, что русские всадники приехали через четыре года после XV Олимпийских игр. За эти четыре года в Советском Союзе произошли большие перемены: далеко вперед ушла промышленность, сделаны научные открытия мирового значения - и очень интересно будет узнать результаты выступлений на соревнованиях представителей удивительной Страны Советов. В темпе ли общего развития развивается у них и конный спорт?

Такие выступления газет заставили нас почувствовать еще большую ответственность в предстоящих соревнованиях.

В первый же день мы отправились осматривать город.

Я поразился, что в нем почти нет современных зданий. Древняя архитектура как бы переносила нас в средневековье. Город богат старинными памятниками. Шведы нам приветливо улыбались, крепко и дружески жали руки. Очень гостеприимный и радушный народ.

Кроме Стокгольма, мы побывали и в городе Христианцево. Это чудесный, очень живописный современный город в 650 километрах от Стокгольма Там в это время, перед началом Олимпийских игр, проходило соревнование на первенство Швеции по высшей школе верховой езды. В соревнованиях принимал участие и двукратный чемпион олимпийских игр майор Сен-Сир. Мне не терпелось увидеть лучших всадников Швеции, а особенно Сен-Сира.

Я ожидал увидеть прекрасного коня, а под майором была какая-то длинная лошадь с огромным, как бы набитым мякиной, животом и с отставленным, похожим на верблюжий, задом. Правда, подпруга у нее была очень хорошая, но весь облик производил весьма невзрачное впечатление.

И на этом коне Сен-Сир опять занял первое место! Особенного впечатления его езда на меня не произвела. Находясь в числе зрителей, я невольно ставил оценки исполняемым Сен-Сиром фигурам. Как же я был поражен, когда услышал результаты соревнований и оценки, поставленные судейской коллегией. Они намного превысили мои баллы.

Когда я вернулся в Стокгольм, Николай Ситько поинтересовался:

- Ну как, Сережа, видел, как ездит Сен-Сир? Сможешь с ним бороться?

- Думаю, что кто-нибудь из нас, а может быть, и я выиграем у Сен-Сира. Сложные фигуры, как, например, пассаж, пиаффе, смену ног на галопе, Сен-Сир выполняет плохо…

Николай рассмеялся.

- Эх ты! Вот увидишь, что прославленный майор все равно выиграет, как бы он ни ездил!

Поверить этому было невозможно. Ведь это же спорт, побеждает сильнейший… Николай Алексеевич меня просто разыгрывает.

- Почему ты так думаешь? Ведь судьи дают клятву быть беспристрастными, - возразил я. Ситько хлопнул меня по плечу.

- Увидишь, Сергей, увидишь! Но, как твой тренер, предупреждаю: ты должен ездить на "отлично".

И вот день соревнований… Выступали лучшие всадники мира, их было тридцать шесть-это только по выездке. Среди них: майор Сен-Сир, ныне покойный француз Джусон, вторая призерка Олимпийских игр датчанка баронесса Элис Хартель, баронесса Лизелотта Лизенгофф из ФРГ, чемпион мира швейцарец Гарри Шамортен.

Я выступал под номером 14. Видел, что Ингас работает отлично, и рассчитывал: буду в шестерке призеров! Но мои расчеты не оправдались. Когда были объявлены результаты соревнований, то оказалось, что я занял… 11-е место! Николай Ситько был на 15-м, а Александр Второв на 19-м месте. Общее командное место мы заняли только четвертое. Кто же был победителем? Майор Хенрик Сен-Сир, несмотря на то, что он выступал хуже, чем в Христианцеве! Второе место завоевала баронесса Элис Хартель и третье место-баронесса Лизелотта Лизенгофф; Обе баронессы-великолепные наездницы. За границей много женщин занимаются конным спортом, в основном по высшей школе верховой езды.

Все выступление снималось на кинопленку. По окончании соревнований, когда были объявлены результаты, президент Конной федерации мира принц Бернгард, супруг голландской королевы, пригласил судейскую комиссию и вместе с ней просмотрел фильм выездки. Принц возмутился оценками судей. И действительно: майор Сен-Сир очень плохо выполнил пиаффе, кинопленка беспристрастно зафиксировала грубые ошибки и нечеткую езду. Ему можно было поставить оценку не выше 3 баллов, однако он получил наивысший по тем временам балл-б! Николай Ситько на Скачке выполнил пиаффе безукоризненно и вполне был достоин наивысшего балла, а ему поставили З.!

За такое неправильное судейство все судьи были дисквалифицированы.

Принц Бернгард, человек по-настоящему любящий конный спорт, стал требовать от судей объективного ведения судейства в дальнейшем, вне зависимости от того, представитель какой страны выступает и какое занимает общественное положение.

Конечно, нам было всем очень обидно оставаться на тех местах, на которые мы попали благодаря такому судейству. Но… просмотр фильма состоялся по окончании соревнований, и о переездках нельзя было и думать.

Лично я твердо знал, что в числе сильнейшей пятерки я мог бы быть по праву. Ингас выступал много лучше всех тех, кто оказался впереди.

У меня от этих соревнований осталось какое-то неприятное чувство, чувство незаслуженной обиды. Но в то же время я еще больше захотел доказать всем этим людям, что никакая несправедливость не сможет сломить упорство советского человека в достижении поставленной перед собой цели. А цель одна - победить!

Много полезного вынес я для себя из этой моей первой поездки за границу и встречи с зарубежными всадниками. Мне очень понравились лошади, подготовленные Вилли Шульцхейс из Западной Германии. Как профессионал, он сам в соревнованиях участия не принимал, но лошади его выездки под седлом баронессы Лизенгофф и баронессы Вейганд выделялись особой красотой, плавностью и четкостью движений.

Как прежде у своих спортсменов я старался перенимать самое лучшее, так и здесь я подмечал все тонкости посадки, управления лошадью, исполнения фигур.

Итак, на этих соревнованиях, несмотря на необъективность судей, мы все же заняли четвертое командное место, а личные места были немного выше, чем на XV Олимпийских играх. Тогда наши всадники заняли по выездке 19, 27 и 28-е места.

Зарубежная печать отмечала, что выступления советских конников "неожиданно" оказались очень хорошими, заметен рост мастерства по сравнению с XV Играми. Видно, что эти годы не прошли даром и советские конники сделали очень много, писали знатоки высшей школы верховой езды, безусловно, русские что-то задумали…

Прочтя газеты, мы искренне смеялись. Что значит:

"Русские что-то задумали"? Ничего мы не задумали, кроме того, что должны выиграть, если не на XVI Олимпийских играх, то на следующих…

Соревнования в Стокгольме еще раз показали, что для победы над зарубежными всадниками нам надо еще очень много работать. Чтобы победить их, у нас есть все возможности: прекрасные отечественные породы лошадей, замечательные тренеры, хорошие манежи…

Вернувшись домой, я возобновил свои тренировки с Ингасом. Я добивался, чтобы он не только правильно, но и красиво переступал ногами, изящно нес голову. Чтобы все его движения говорили зрителю: упражнения для него совсем не трудные и исполняет он их с большим удовольствием.

В Стокгольме я обратил внимание на седловку лошадей и убедился, что наши седла для выездки негодны, их надо менять. У наших седел намного вынесены вперед крылья, и всадник почти не касается коленями лошади, отчего при смене ног на галопе, серпантинах и других упражнениях, особенно когда надо применять шенкеля, колени далеко уходили от седла. Из-за этого неудобно было работать с лошадью, да и со стороны такая поза всадника производила некрасивое впечатление. Раньше не обращал на это внимания, а вот посмотрел на седла иностранных метров выездки - и сразу подметил недостаток своих.

Кстати, у майора Сен-Сира-очень длинные шпоры, и вообще ноги у него на стременах вытянуты на длинное путлище.

Мы же всегда ездили на укороченных путлищах, отчего наша посадка во многом проигрывала. Попробовал я упустить путлища на вытянутую ногу-и сразу посадка стала более красивой. На стремя надел резинку, чтобы нога по стремени не скользила. Но тут новая беда. Когда я отпустил путлища, то наши армейские шпоры стали недостаточны. Теперь я понял, что шпоры с длинными шенкелями у зарубежных всадников - не для наказания лошади, как я сперва подумал, а для сохранения правильного положения ног, шенкелей, во время исполнения упражнений.

Конечно, для разных лошадей нужны и разные шпоры. Для лошади чувствительной и тем более горячей шпоры следует надевать мягкие, так называемые горкроты, то есть без репейка.

У нас в конном спорте и в кавалерии была запрещена цепочка, но зарубежные всадники ее употребляют, а теперь и мы стали ею пользоваться, так как она предусмотрена правилами соревнований.

Цепочка - это еще одно дополнительное средство для улучшения выездки лошади. Но применять ее надо с умом. Никогда нельзя ее подтягивать так туго, чтобы край нижней губы лошади защемлялся между щечками мундштуков и цепочкой. Она должна быть двойной, то есть сделанной из нескольких колец, собранных парно:

одно кольцо соединяется с другим, третье - с первым, четвертое - со вторым и так далее. Цепочка должна иметь совершенно плоскую, как ремешок, форму и лежать в выемке подбородка. Боясь натереть подбородок Ингаса, я подложил под нее маленький кусочек мягкой кожи.

Цепочка, усиливая действие мундштука, заставляет лошадь быть еще более внимательной. И мне пришлось самому стать особенно внимательным при работе рук. Руки должны быть очень мягкими, чувствительными, а посыл шенкелями на повод - плавным и спокойным. Резкий посыл и задержка рук с поводом неизменно причинили бы боль.

Мне приходилось видеть, как кое-кто из всадников затягивал туго цепочку, стараясь скрутить лошадь, то есть опустить ей голову. Как хотелось сказать такому всаднику: "Что делаешь? Может быть - вначале тебе и удастся придать такое положение голове лошади, но толку от этого не будет. Ведь лошадь замкнута между поводом и шенкелями, а в таком положении она не сможет правильно двигаться".

В этом же 1956 году я выступил на I Спартакиаде народов СССР. Выиграл второе место и получил серебряную медаль. Вторично опередил меня Антон Жагоров. Проигрыш такому сильному спортсмену не был уж очень позорен. Первое место я уступил с большим боем.

Среди зрителей и болельщиков был и мой первый тренер Василий Алексеевич Лобачев. После соревнований он подошел к Жагорову и спросил:

- Ну как, попался тебе трудный "орешек"? Хорош?

И Антон чистосердечно ответил:

- Да. Чемпионом он будет!

…1957 год. Соревнования на первенство по конному спорту стран народной демократии. Мои вторые международные соревнования. Они проходили в городе Лейпциге, вернее на стадионе утопающего в зелени городка Марк-Либере, рядом с Лейпцигом.

Мы посетили исторические места Лейпцига. Неизгладимое впечатление оставил зал суда, где шел суд над товарищем Димитровым. Нам включили магнитофон, и мы прослушали записанную на пленку речь Димитрова. Страстно звучали его слова, дающие отпор Герингу, обвинявшему коммунистов в поджоге рейхстага. Я закрыл глаза и видел перед собой этого неутомимого и неустрашимого борца.

Зал, где происходил суд, сейчас превращен в музей. На стендах под стеклом письма Димитрова, книги, по которым он готовился к своим выступлениям: Димитров отказался от защитника. Рядом с залом - крохотная комнатка с подвесной койкой. В нее запирали во время перерыва Димитрова. По одному входили мы в эту комнату, и невольно каждый из нас становился по стойке "смирно", отдавая честь незабвенной памяти великого человека. …Соревнования закончились для меня триумфом. И первое и второе места выиграли мы с Ингасом. Это была победа настоящая, давшая мне право быть в числе международных всадников!

ЧЕМПИОН СОВЕТСКОГО СОЮЗА

В Москве проходят конные соревнования на первенство Советского Союза. Ингас отлично подготовлен по программе Большого приза.

Выступают сильнейшие всадники, в том числе мой постоянный конкурент чемпион Антон Жагоров. Борьба предстоит не из легких! Антон тщательно готовился, не хотелось проигрывать первенства, тем более что прошлый его у меня выигрыш был таким трудным. Я очень верю в Ингаса и почти не волнуюсь. Зато мои главные болельщики, сыновья Валерий и Женя, не находят себе места. Они вместе с женой уже давно на трибунах среди зрителей.

Ингас меня не подвел! Как вкопанный остановился он перед трибунами, где находились судьи, ни разу не мотнул головой, ни разу не переступил ногами. Я приветствовал судей и по сигналу старшего судьи начал выступление. Все тридцать три фигуры Ингас выполнил четко, плавно переходя из одной в другую. Особенно был он хорош при смене ног на галопе. Это был его коронный номер.

Сбылась моя мечта. Я чемпион Советского Союза и получил первую в своей жизни золотую медаль!

На оголовье Ингаса красуется красный шелковый бант коня, занявшего первое место и давшего своему всаднику право стать чемпионом. Мне вручена алая майка чемпиона с гербом Советского Союза.

На соревнованиях присутствовал маршал Семен Михайлович Буденный. Он подозвал меня, поздравил и неожиданно произнес:

- Оказывается, Филатов, вы не только можете ломать ноги лошадям, но умеете их и выезжать. Смотри, капитан, береги Ингаса. Прекрасный конь! Я поблагодарил маршала за поздравление и обещав беречь лошадей.

Однако какая же у Буденного память: ведь он про Гонга помянул. А я-то думал, что этот несчастный случай давно всеми забыт…

Как чемпион этого года, я удостоен опустить флаг по окончании соревнований. Перед началом соревнований флаг поднимает прошлогодний чемпион. С волнением выполнил почетную традицию.

Дал себе слово и на следующих соревнованиях никому не уступать этого почетного права. Я его подниму, но постараюсь и опустить.

В порыве восторга повисли на моей шее сыновья. Майкой овладел Валерка и нес ее домой, как святыню.

- Доволен, Сережа? - спросила меня Лида.- Теперь-то всего достиг?

- Нет, Лида, это еще не предел, еще многое предстоит…

Прошел год. Наступил 1958-й… Снова соревнования на первенство СССР. Я вторично выигрываю первое место, получаю вторую в своей жизни золотую медаль, снова - звание чемпиона. На оголовье Ингаса - алеет почетный бант…

…Назначены крупнейшие международные соревнования по конному спорту в городе Висбадене в Западной Германии. Участвуют сильнейшие всадники мира. В числе сборной Советского Союза и я. Предстоит встретиться и состязаться с теми, кого я видел на XVI Олимпийских играх.

Соревнования проходили в парке. Буквально в течение одного-двух дней там были установлены переносные трибуны, вмещающие до 50 тысяч зрителей.

Со своими соперниками мы встретились как с хорошими знакомыми. Отличнейший всадник, тренер лучших лошадей, Вилли Шульцхейсен тепло поздоровался со мной, долго жал руку, хлопал по плечу.

- Виват, чемпион!

Соревнования по выездке проходили последними, однако лошади наши еще не прибыли. Это плохо: не успеют отдохнуть. Соревнования по преодолению препятствий уже шли. Как бывшему прыгуну, мне интересно было посмотреть на них. Рядом стоял Шульцхейсен. Мы разговаривали, обменивались мнениями.

- Скажите, Вилли,- спросил я его,- как вы расцениваете мое выступление в Стокгольме? Ваше мнение?

- Мое мнение? - переспросил он, а затем ответил улыбаясь:

- Вообще выступление было неплохим. Но только вы и корпус Ингаса были в Стокгольме, а шея и голова коня - в Москве.

Меня рассмешил такой ответ. Я ожидал всего, что угодно, но не это. Шутит он что ли?

- Почему вы так говорите? Не понимаю вас. Оказывается, Вилли говорил совершенно серьезно, он не думал шутить. Пояснил, что я на прибавленных аллюрах, то есть на прибавленной рыси, на прибавленном галопе, много отдаю повода, отчего голова и шея лошади сильно вытянуты. А делать так не следует: лошадь сразу теряет вид.

- На прибавленных аллюрах голова лошади должна быть в полуотвесном положении, но не вытянута,- говорил мне Вилли. - Сейчас, конечно, вам нельзя будет исправить положение головы и шеи Ингаса.

На тренировках ведущих всадников я присмотрелся к положению шеи и головы их коней. Безусловно, Вилли был прав. Необходимо мне на ходу исправлять положение. Ингас не должен проиграть своим видом лучшим лошадям.

На первой же разминке я понял, что специалист-тренер ошибся. Мне не пришлось тратить много времени, чтобы установить правильно голову Ингаса. Стоило мне только чуть-чуть укоротить цепочку и несколько выдержать поводья, усиливая одновременно шенкеля, Ингас сразу меня понял. Никакого сопротивления, никаких капризов!

Соревнования по высшей школе верховой езды рассчитаны были на три дня. В первый день ездили по программе малого приза Сан-Георг, во второй день - по программе Среднего приза и только на третий день шла программа Большого олимпийского приза.

Мы имели право не выступать в первые два дня на так называемых малых ездах: наше выступление было рассчитано на программу Большого олимпийского приза. И лошади были, в основном, подготовлены для большой езды.

Но, так как лошади опоздали и потренировать их перед ответственным выступлением у нас не было времени, мы решили воспользоваться этими малыми ездами, чтобы приучить лошадей к манежу и выступлению перед многочисленной публикой.

В первый день соревнований выступили мастер спорта Александр Второв, мастер спорта из общества "Колхозник" Украинской ССР Иван Ломов и я.

Лошади были усталые-прямо с дороги. Мы ничего от них не требовали, мы хотели только приучить их не реагировать на многочисленную публику. И, конечно, заняли весьма неприглядные места: я был на 11-м, Второв - на 27-м и Ломов - на 28-м месте.

После выступления ко мне подошел Вилли Шульцхейсен и удивленно спросил:

- Когда вы перестроили Ингаса? На манеже выступала другая лошадь, она не похожа на того Ингаса, который был в Стокгольме. Как видно, мое указание запоздало и вы еще раньше увидели свою ошибку?

- Нет, Вилли, это вы помогли мне советом.

- Но когда же вы успели? Лошади недавно приехали… Неужели за это короткое время? - изумился он.

- Именно!

- Я восхищен Ингасом - так легко усвоить! 0! - воскликнул Вилли.

Второй день соревнований прошел для нас так же, как и первый. Я-на 9-м месте, Ломов-на 19-м, Второв - на 27-м…

На малых ездах участвовало очень много всадников. Они, в основном, подготавливали своих лошадей по этим программам и добились весьма хороших результатов. Первое и второе места по малым ездам выиграл швейцарец Гарри Шамортен. Он выступал на двух лошадях и стал победителем малого и среднего приза.

Наше участие в эти два дня показало мне, что хотя лошади у нас и очень усталые, но проиграли мы не только из-за этого. Была еще весьма серьезная причина: мы не обращали внимания на эти упражнения, отдали все внимание на исполнение программы Большого приза… - там, в обязательном порядке надо улучшить работу с лошадью на шагу, рыси и боковых движениях. А то получилось, что мы знаем высшую математику, а простых дробей решить не можем.

Наши выступления в эти первые два дня многих зрителей разочаровали. Да и соперники смотрели на нас с удивлением: "Что это с вами, господа русские, случилось? То начали хорошо ездить, а то опять чуть не последние места заняли"

Все это мы видели, но знали: третий день, программа Большого олимпийского приза покажет, как умеют ездить русские.

Лошади чувствовали себя отлично. Выступления первых двух дней пошли им на пользу, послужили отличной проминкой после дороги.

Выехал я на манеж… Стойку Ингас сделал прекрасно, исполнил все тридцать три фигуры безукоризненно. Я видел: зрители тепло принимают нас. Из манежа выезжал под бурю оваций.

Ко мне подошли баронесса Лизелотта Лизенгофф и еще одна сильнейшая всадница - Вейганд. Перебивая друг друга, они стали поздравлять меня, уверяя, что я выиграл первое место. Обе дамы - в полном смысле фанатики езды по высшей школе. Они уверяли меня, что езда Ингаса была прекрасна, что они с удовольствием мне проигрывают. Пришлось поверить. Я действительно завоевал первое место. Но на следующий день должна быть переездка.

На Большой олимпийский приз ехало 16 всадников. Между сильнейшими четырьмя всадниками назначена была переездка по полной программе. Этими сильнейшими оказались: первым - я, вторым - Гарри Шамортен, третьей - Вейганд и четвертой - Лизенгофф.

На второй день Ингас снова прекрасно исполнил все упражнения, но получил меньше баллов, и по сумме баллов двух дней я выиграл второе место, проиграв первое место Гарри. Третье место заняла Вейганд и четвертое - Лизенгофф.

Немецкие газеты писали: "Русский Филатов изумил прекрасным выступлением. Но на второй день в переездке его Ингас ходил очень вяло - поэтому победа осталась за Гарри Шамортеном…

Я лично не заметил, чтобы Ингас ходил "очень вяло". Но, как бы то ни было, и второе место - это лучшее, что до сих пор могли завоевать советские конники. Седьмым был Ломов на Муаре и восьмым - Второв на Скачке.

Впервые советский спортсмен-конник вошел в тройку сильнейших всадников мира!

Я ИЩУ ЧУДО-КОНЯ

В Висбадене я обратил внимание на то, что лошади лучших всадников стали еще элегантнее, еще стройнее. Чувствовалось по всему, что зарубежные спортсмены ведут очень серьезную подготовку к XVII Олимпийским играм.

Ингас безупречно выезжен, дисциплинирован и работает так чисто, что лучшего и желать нельзя.

За шесть лет выступлений на всех соревнованиях он не допустил ни одной грубой ошибки. Он был красив, элегантен, но все же не выделялся среди коней зарубежных всадников своим видом. Но дело было даже не в этом. Я, может быть, не стал бы и думать о другой лошади, если б не заметил, что у Ингаса стали менее энергичны движения. Чувствовалась усталость…

Я часто давал ему отдыхать. Он был веселым, хорошо ел. Но несколько упражнений сделает на "отлично", а потом… что-то было не то. Я ходил как в воду опущенный.

Вызывал к нему врачей, они подолгу осматривали, выслушивали и говорили: "Здоров!" А я видел: что-то творится с моим Ингасом. Сможет ли он выступать на Олимпийских играх? Правда, до них еще два года, за это время может пройдет эта непонятная усталость, а может… Рисковать нельзя!

Итак, до Олимпийских игр оставалось еще два с половиной года. Опыт по выездке у меня уже хороший, мой тренер Николай Ситько - лучший тренер, и с его помощью я успею подготовить нового коня для выступления в Риме.

Но уж если менять Ингаса, то на такого коня, которого, как говорится, "ни в сказке сказать ни пером описать ",- чтобы равного ему не было.

Поделился я своими мыслями с Николаем Алексеевичем. Он вполне со мной согласился. Осталось дело за главным - найти отличного коня.

Каким же представлял я себе этого коня? Лошади зарубежных всадников, бесспорно, хороши, но наши, отечественные породы лошадей не уступают им по красоте и для выездки превосходны.

Лучше всего для выездки лошади буденновской породы, как Ингас, и чистокровной ахалтекинской. Основное - чтобы лошадь по своим экстерьерным данным, по природной грации и элегантности подходила для езды по высшей школе верховой езды.

Одним своим видом лошадь должна ласкать глаз зрителя. Движения у нее должны быть на всех аллюрах низкие и уж конечно без размета конечностей ног.

А голова? Ну уж конечно сухая, выразительная, с хорошо поставленными, средней величины, ушами.

Большую красоту и благородство придает лошади и длинная, но не толстая шея. Спина - прямая и мускулистая, а круп прямой. Холка - достаточно высокая, длинная и мускулистая.

Масть тоже играет большую роль. Вороные, караковые, темно-гнедые и золотисто-рыжие прекрасно выглядят на манеже.

Много я думал и о характере своего будущего коня. Я по опыту знал, как трудно работать со злыми, сильно норовистыми лошадьми. Нет, больше мучиться так, как мне пришлось с Ингасом, я не хотел.

Начались мои искания…

Я объездил почти все конные заводы, побывал чуть ли не на всех ипподромах.

Понравился мне один жеребец; пригляделся, а у него бедра и скакательные суставы не очень подвижны и энергичны - не годится!

На одном из ипподромов я увидел красавца-коня Вот этот! Подпруга хорошая, глубокая. Плечо косое, длинное - значит, будет свободно двигаться с хорошим захватом пространства. Предплечье и пясть тоже достаточно длинные - залог красивых движений. Прекрасный рост- 170 см, как раз по мне, а то бывает так: на маленькую лошадь сядет высокий всадник и выглядит Дон-Кихотом, на рослой же лошади маленький всадник с короткими шенкелями напоминает карикатуру.

Попробовал оседлать я облюбованного коня. Сел, сделал несколько шагов и почувствовал неприятную тряску: оказывается, у коня были очень крутые копыта и бабки - опять неудача!

Так и вернулся в Москву ни с чем.

- Не подберешь ты себе коня! - смеялся Николай Алексеевич. - Уж очень разборчив стал.

- Он упрямый, - говорила и Лида. - Уж если решил найти "чудо-коня", то ни на каком другом не остановится.

- Ведь я коня подбираю для Рима, - говорил я им в ответ.- И хочу к Риму так подготовиться, чтобы все поняли, что конный спорт у нас не забава, а по-настоящему серьезное дело.

АБСЕНТ

Однажды меня пригласил поехать на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку начальник Главка конных заводов РСФСР Петр Прохорович Парышев.

- Хочу показать тебе одного коня, Сергей, - сказал Петр Прохорович. - Уж если этот красавец тебя не пленит, тогда и не знаю, что ты хочешь…

- Что за конь? Откуда? Не томите, Петр Прохорович!

- Ничего я тебе заранее говорить не хочу, - улыбнулся Парышев. - Посмотришь, по вкусу придется - все о нем узнаешь…

- Скажите хоть какой породы, какого завода, - приставал я, пока мы ехали.

- Так и быть, это я скажу. Чистокровный ахалтекинец, сын рекордиста в широко-высотном прыжке Араба-Казбека, который брал препятствия в два с лишним метра. Араб в двух - трехлетнем возрасте участвовал и побеждал на гладких скачках. А в тысяча девятьсот тридцать пятом году был участником пробега Ашхабад - Москва; это четыре тысячи триста километров за восемьдесят четыре дня! Потом его подарили маршалу Буденному. Несколько лет Араб выступал в классических видах конного спорта, был очень хорошим конкуристом и рекордистом-прыгуном. А мать буланая Баккара - прекрасного происхождения.

- Родословная богатейшая. Значит, он относится к линии Мелечепа через Агишана?

- Совершенно правильно. Той самой линии, которая выделилась из старой линии знаменитого в Туркмении золотисто-буланого Бойноу тысяча восемьсот восемьдесят пятого года рождения. Вот какого коня везу я тебя смотреть!

- Кому же он принадлежит? И как его кличка? Возраст?

- Ишь ты, нетерпеливый какой,- снова рассмеялся Петр Прохорович.- Родословная родословной, а вдруг не понравится? - Он меня явно поддразнивал. - Кличка его Абсент, принадлежит он Луговскому зерносовхозу Казахской республики. А родился в тысяча девятьсот пятьдесят втором году - значит, сейчас ему шесть лет. В трехлетнем возрасте он был передан в Луговской зерносовхоз вместе со всем остальным ахалтекинским поголовьем. Недавно он прибыл на ВСХВ, где получил звание рекордиста породы и аттестат первой степени. Ну вот и проговорился! - спохватился Петр Прохорович.- Кстати, скажу тебе, что при оценке Абсента на ВСХВ мнения экспертов разошлись. Некоторые из них признали его нетипичным для породы и усомнились в его чистопородности. Но тщательная проверка происхождения жеребца, а оно хорошо прослеживается по документам, вплоть до родоначальников линии его комплекса, подтвердила, что никаких оснований сомневаться в его чистопородности нет.

Мы уже приехали на выставку, и я, не скрывая нетерпения, чуть не бегом направился туда, где стоял Абсент. Я знал, что Петр Прохорович - один из лучших знатоков лошадей, и если он привез меня, то… Неужели сбудутся мои мечты?.. …Передо мной стояло живое воплощение моего заветного желания. Лоснящийся вороной красавец, необыкновенно гармонично сложенный. Чудесная породистая голова с белой звездочкой во лбу. Горделивая лебединая шея. Стройные ноги в белых чулках. Длинный, "на отлете", с хорошим отделом хвост…

"Действительно было что-то величественное в фигуре этой лошади",- пронеслись у меня в памяти слова Толстого, написанные им о Холстомере.

Таким выглядел и Абсент. Он сразу покорил меня.

- Ну как? - улыбаясь спросил меня Петр Прохорович.- Одобряешь мой вкус? Что же ты молчишь? Может, опять не то?

- Именно то, что я искал. Спасибо, Петр Прохорович.

- Спасибо будешь говорить не мне, а Вениамину Вениаминовичу Иванову, директору зерносовхоза, если он отдаст его под твое седло.

Я попросил оседлать Абсента. Не терпелось попробовать его под седлом.

Абсент долго стоял, несколько ожирел, и когда я сел в седло, то он стал баловаться, играть. Я дал ему полную волю; пусть промнется… А затем поехал в маленький манеж выставки.

Попробовал послать Абсента вперед шенкелями. Слушается. Идет очень легко, плавно, правильно. Движения грациозные - одним словом, то, что надо! Видно, Абсент стосковался от долгого стояния и с большим удовольствием шел под моим седлом.

Я долго не мог уехать с выставки. Совсем пленил меня вороной красавец. Когда я спешился, он потянулся ко мне и ласково заржал. Я дал ему лакомства, начал его поглаживать. Он стоял, от удовольствия чуть подрагивая.

- Он уж сам, кажется, признал в тебе хозяина,- посмеялся Парышев.- Но распоряжаться я им не вправе. Проси Вениамина Вениаминовича, а для пробы бери; думаю, он возражать не станет.

Домой я приехал такой радостный, что Лида сразу гоняла:

- Понравился? Неужели нашел "чудо-коня"?

- Нашел! - радостно воскликнул я. - Он потрясающ!.. Валерка смотрел на Меня сияющими глазами.

- Папа! И я буду на нем ездить? А то на Ингасе ты ни разу не позволил мне прокатиться.

- И мне! - не отстал от брата и Женька.

- Идите обедать, династия кавалеристов Филатовых,- позвала нас Лида.- Отец опять будет в манеже пропадать целыми сутками, а вы радуетесь!

- Я вырасту - тоже буду таким, как отец,- "успокоил" Валерий мать.

- Кстати, Сергей, скажи Валерке, чтобы он не бегал все время на конюшню. А то и оглянуться не успею, как его и след простыл,- пожаловалась жена на старшего сына.

Мы жили в помещении кавалерийской школы, а значит и конюшни были под боком. Валерка очень неплохо уже ездил. Женя тоже хочет быть конником. Если я не разрешаю Жене подходить к лошадям, то он с глубоким возмущением говорит:

- Сам ездил, когда тебе еще и шести лет не было, в ночное гонял, а мне и в манеже не разрешаешь…

Ничего не остается, как разрешить и ему. Пусть ездят - растет нам смена. Но я все же говорю Валерке:

- Приготовь уроки, помоги, если надо, маме, а потом с ее разрешения иди. И помни наш уговор: учиться в школе хорошо. Принесешь "тройку" - конец езде!

- А знаешь, папа, что я сегодня прочел у Лермонтова в "Герое нашего времени"? И он взволнованно прочел:

"Конь же лихой не имеет цены.

Он и от вихря в степи не отстанет,

Он не изменит, он не обманет…"

- Здорово написал, да? - Хитрый мальчишка переводит разговор о "тройках" на другую тему.

На следующий день я попросил Николая Алексеевича поехать со мной взглянуть на Абсента. Его мнение меня интересовало. А главное, мне хотелось посмотреть на коня со стороны, как он выглядит под всадником.

Ведь бывает, что лошадь сама по себе очень хороша, а под ездоком совершенно теряется - не имеет никакого вида. Как говорят конники, "нет лошади". А случается и наоборот. Вроде ничего собой лошадь не представляет, а под всадником преображается - становится собранной, энергичной. Откуда что берется!

Николаю Алексеевичу Абсент очень понравился, да иначе и быть не могло. Изумительной красоты конь! Когда Николай сел на него, я не мог оторвать глаз: под наездником Абсент был еще лучше.

Решено: Абсент будет у меня! Уговорю Иванова! - Да,- сказал Николай Алексеевич.- В этом жеребце есть все, к чему ты стремился, Сергей. Посмотрим, каков он будет в работе. Судя по всему, характер у него покладистый. Не придется с ним мучиться, как тебе с Ингасом, а мне с моим Скачком.

Петр Прохорович дал мне официальное разрешение взять Абсента для пробы.

Через несколько месяцев нам предстояло выехать на соревнования в Гамбург. Я решил взять Абсента и посмотреть, какое впечатление он произведет на зарубежных всадников, судей и как он будет выглядеть среди других лошадей.

В Гамбурге должны были состояться соревнования по высшей школе верховой езды и конкурам - так называемое Гамбургское дерби. Это самые крупные соревнования после олимпийских игр.

Перед поездкой я занимался с Абсентом только два месяца, даже немного меньше. Отрабатывал у него простейшие элементы: шаг, рысь, боковые движения на рыси.

Он оказался уже "грамотным", так как проходил предварительную выездку в алма-атинской конноспортивной школе. Даже выступал на соревнованиях в 956 году на Спартакиаде народов СССР по Малому Призу Сан-Георг под всадником Асеновым и занял… 4-е место.

После такого неудачного выступления Абсента возвратили своему владельцу, то есть Луговскому зерносовхозу, решив, как видно, что Абсент для выступлений не годен.

Я был на этих соревнованиях. Но, сколько я сейчас не припоминал, вспомнить Абсента не мог. Видно, он не произвел тогда на меня никакого впечатления. Возможно, что он, как всякий ахалтекинец в молодом возрасте, был невзрачным, поджарым, с недостаточным ребром - поэтому и не запомнился. К сожалению, отрабатывая его по тем элементам, что он уже знал, я убедился, что в его тренировке были допущены кое-какие ошибки.

Многое надо было начинать сначала.

В работе Абсент был послушен, как ребенок. После моих трудных занятий с Ингасом тренировать Абсента казалось особенно легко.

Правда, он был очень нервный, крайне щепетильный. Наказать его шпорами нечего было и думать. Он очень бы бурно реагировал на такое наказание и долго бы его помнил. И я никогда за всю свою работу с ним не наказал его строго.

ГАМБУРГСКОЕ ДЕРБИ

В Гамбург я поехал с обеими лошадьми - Ингасом и Абсентом. На Абсенте я хотел выступать на малых ездах, он уже хорошо исполнял упражнения, а на Большой приз ехать на Ингасе. Взять призовое место на Абсенте я не рассчитывал: он еще не был подготовлен. Мне только хотелось посмотреть, какое Абсент произведет впечатление. Я делал ставку на Ингаса, рассчитывая получить Большой олимпийский приз.

Но мои расчеты не оправдались.

Дерби по высшей школе верховой езды слагалось из соревнований, которые проходили в течение нескольких дней. Надо было сделать около семи несложных езд, т. е. выступить семь раз по разным программам, в которые входили наиболее простые элементы выездки, выиграть в них-значит, получить право участия в финале по программе Большого приза.

В первый день я отъездил и на Ингасе и на Абсенте. На Ингасе занял шестое место, а на Абсенте-четвертое. Зная, что Ингас не очень хорошо выполняет эти несложные упражнения, мне не хотелось снижать его репутацию после блестящего выступления в Висбадене. Он должен, был, как всегда, блеснуть на Большом призе, исполняя сложные фигуры. И я решил больше на нем не выступать вплоть до финала. Право же выступать в финале завоюю на Абсенте. В этом была моя большая ошибка: мы не знали условий соревнований, а нас никто не предупредил.

На седьмой день соревнований, поздно вечером, в одном из чудесных гамбургских парков под свет мощных электрических ламп, который падал на манеж сверху, создавая фантастическое освещение, мы, одиннадцать всадников, вышедших в финал, должны были выполнить программу Большого олимпийского приза. Эта езда при свете была показательной для зрителей. Всаднику давалось пять минут, в течение которых он мог показать любые, по своему выбору, упражнения.

Я выехал на Ингасе. Ко мне подошел Вилли Шульцхейсен и спросил:

- Почему ты не на Абсенте? Ведь ты на нем ездил все время.

Я ответил, что несложные фигуры я исполнял на Абсенте, а в соревнованиях на Большой олимпийский приз выступаю на Ингасе.

- Но если ты и победишь,- сказал мне Вилли,- все равно призером дерби не станешь.

- Почему?

- Потому что ты на Ингасе выступал только в первый день, а потом он простоял у тебя в конюшне, а по условиям дерби ты можешь выиграть только на той лошади, на которой ездил все дни и попал в финал. Разве ты этого не знал? Баллы каждого дня складываются, и по их результатам определяется выигрыш. А у Ингаса есть баллы только за первый день и будут за последний. Так что ты идешь на верный проигрыш…- сказал мне Вилли.

Я прекрасно понимал, что ничто мне не может помочь. Ведь на Абсенте я при всем желании выступить не могу. Он совершенно не готов для выступления на Большой олимпийский приз.

Надо отдать справедливость Ингасу: в этот вечер он выступил преотлично.

Тем обиднее мне было…

И на следующий день только четыре финалиста выполняли полную программу Большого олимпийского приза. Я в финале не выступал.

В последний день четыре всадника-финалиста выступали на своих лошадях, а затем на лошадях соперников. Вместе со мной в Гамбурге выступал мастер спорта член Центрального спортивного клуба Армии Иван Калита на коне Корбей. Он все дни выступал хорошо и по суммам всех дней занял на дерби четвертое место.

Абсент произвел на всех прекрасное впечатление; он вышел в финал, заняв второе место.

Гамбургское дерби было триумфом для наших конкуристов. Член команды Центрального спортивного клуба Армии мастер спорта Эрнест Шабайло на коне Бостон занял второе место и был занесен в Книгу почета Гамбургского дерби.

В этот день по конкуру участвовало 100 всадников, и только двум из них - советскому спортсмену-коннику Эрнесту Шабайло и немецкому спортсмену Тидеману из ФРГ, выступавшему на двух лошадях, - удалось стать победителями.

По условиям дерби между ними была назначена перепрыжка шести препятствий до двух метров высотой. Надо было не только чисто пройти маршрут, но показать и наивысшую резвость. Шабайло прыгал первым и закончил маршрут очень чисто за 45 секунд. Тидеман вынужден был ехать, как принято говорить у конников, "на удар". На первом коне он сделал один повал, но на втором коне преодолел маршрут чисто за 40 секунд.

Тидеман был увенчан лавровым венком, завоевав первое и третье места. Второе место досталось Шабайло.

На этих крупнейших конных соревнованиях мира мы, заняли два вторых и одно четвертое место. Запомнился мне особенно один эпизод на этих соревнованиях, ярко говорящий о том, как сильна дружба между спортсменами вне зависимости от того, какую страну они представляют.

Все заезды в Гамбурге проходили с семи часов утра. Накануне вечером на немецком языке участникам давали схему езды на следующий день. Схемы были совершенно не похожи одна на другую, и их было так много, что мы с Иваном не успевали заучивать на память последовательность исполнения фигур. Сперва схему надо было перевести на русский язык, а затем в гостинице в своем номере мы с Иваном с карандашами в руках и с листом бумаги просиживали до двух-трех часов утра. Мы вычерчивали схемы, чтобы легче их запомнить.

В шесть часов вскакивали и отправлялись на машинах через весь Гамбург в район конюшен, а в семь часов уже были в седлах готовые к выступлению.

Измучились за все эти дни соревнований отчаянно. В предпоследний день, выиграв право быть в финале, мы, вернувшись в гостиницу, решили немного отдохнуть до того часа, когда нам нужно было явиться на стадион для получения очередного приза. Призы выдавались по результатам каждого дня.

Прилегли… Нас охватил такой крепкий сон, что мы все проспали. Нас разбудил переводчик и на машине, присланной за нами фрау Шпрингер, попечительницы всех конных школ Гамбурга, быстро отвез на стадион.

Оказалось, что церемония вручения призов уже закончилась.

Майор Сен-Сир настаивал на том, чтобы нас лишили за неявку призовых мест. Против этого горячо выступили представители команды американских конников, заявив, что если русских лишат приза, то они отдадут Русским свои призы.

Протестовали также против предложения Сен-Сира и Гарри Шамортен, и баронессы Лизелотта и Элиз, да и остальные призеры.

Судейская коллегия, посовещавшись, объективно расценила наше опоздание, поняв, до какой степени мы устали. Нам были вручены призы.

Вилли Шульцхейсен на прощание сказал нам:

- Главное - то, что в седле вы никогда не спите… Всегда добиваетесь того, что задумали.

Западная печать заявила о том, что советские конники по-настоящему вышли на международную арену конного спорта и на XVII Олимпийских играх будут серьезными конкурентами на медали.

ГОТОВЛЮСЬ К РИМУ

Теперь мне надо было получить согласие Вениамина Вениаминовича Иванова. Я написал ему письмо и просил отдать мне Абсента. Я заверял Иванова, что у Абсента-большое будущее и. я надеюсь на XVII Олимпийских играх быть на Абсенте в числе лучших всадников. Вениамин Вениаминович поверил мне, согласился отдать жеребца под мое седло и пожелал нам больших успехов.

Началась подготовка Абсента к Риму.

Учтя слабую подготовку Ингаса по малым ездам, я, начав отрабатывать Абсента по упражнениям высшей школы, не забывал обращать внимание на простые элементы: рысь, шаг, осаживание, принимание на рыси и на галопе.

Любил я на нем и "попрыгать". Он очень легко брал высокие, один метр семьдесят сантиметров, препятствия.

Николай Алексеевич удерживал меня от увлечения прыжками.

- Осторожнее, Сергей, осторожнее. Все может случиться: зашибет случайно ногу,- а тут выступать… На хромом коне не поедешь. Не советую тебе рисковать. И я не рисковал. Высокие барьеры не стал брать, а прыгал, чтобы укрепить Абсента.

Был у меня хороший помощник-коновод Володя Алексеенко, стройный, высокий… Смотря на него, я невольно вспоминал свою молодость. Вот таким же молодым, даже много моложе, и я начал службу в армии.

Володя - уже и сейчас неплохой спортсмен, выступает по троеборью и, наверное, когда-нибудь займет ведущее место в спорте.

Алексеенко был не только моим коноводом, но и хорошим помощником. Когда лошади едут на выступления, а мы, спортсмены, летим самолетами, я совершенно спокоен. С Абсентом преданный друг - Володя Алексеенко.

На тренировках он всегда внимательно наблюдает за исполнением всех упражнений, нередко делает толковые замечания.

А как холит Володя Абсента, особенно перед соревнованиями. Володя никогда не расстается с фотоаппаратом и все время фотографирует своего любимца. Но к снимкам относится очень ревниво. Сколько у него любители и даже корреспонденты газет и журналов ни выпрашивают фотографий Абсента, он никому не дает, их.

- Для чего ты собираешь фотографии? - удивлялся я.

- А разве вам не будет интересно посмотреть когда-нибудь все элементы работы с Абсентом? - отвечал мне Володя.- Ведь это, так сказать, кухня… Зачем это посторонним? Эти фотографии интересны только для вас -I для меня…

Пожалуй, он был прав.

Я очень хочу, чтобы Володя занимался выездкой. Я делюсь с ним и знаниями и опытом. Он способный ученик. Ездит прекрасно, но сам еще выездить лошадь не сумеет. Хорош Володька, когда сидит на Абсенте,- они очень подходят друг к другу. Стройные, юные, красивые… К Ингасу Володя тоже относится очень внимательно. Жалко, что срок его службы в армии заканчивается.

…Год уже как я подготавливал Абсента.

Большое уменье, чутье, а главное, терпенье требуется, чтобы подготовить лошадь для участия в соревнованиях на Большой приз. Она должна не только хорошо выступать под седлом своего хозяина, но и под другими всадниками. Правилами состязаний предусмотрена пересадка ездоков на других лошадей, попавших на призовые места.

Большее значение я придаю разбору поводьев.

При разборе поводьев трензельные поводья должны быть немного короче мундштучных. Руки надо держать как можно ниже, почти на холке. Кисти рук обращены друг к другу, ладонями наружу, расстояние между кистями рук-около 10-15 сантиметров.

При работе с Абсентом мне приходилось изменять разбор поводьев и держать поводья так, как это удобнее. Оба мундштучные повода держал в левой руке, разделив их указательным пальцем, а оба трензельных - в правой руке, также разделив их указательным пальцем.

Правую руку с трензельными поводьями держал • стоймя и немного выше левой руки. Вообще такой прием применяется для лошадей, у которых есть склонность уходить за повод, а при таком разборе поводьев правая рука заставляет лошадь поднять голову и шею вверх, а * левая рука с мундштучными поводьями - сдать в затылке и держать голову по отвесу.

Когда Абсент стал правильно держать шею и голову, я перешел на общепринятый разбор поводьев.

Абсент прекрасно поддавался выездке. У него очень грациозный пассаж, но перевести Абсента с пассажа на пиаффе мне никак не удавалось, сколько я ни пытался это сделать. Это объясняется индивидуальными особенностями Абсента: у него немного длинная поясница, и он быстро уставал на пассаже, пока я переводил его на пиаффе.

Что было делать? Я перепробовал все - ничего не помогает.

Я совершенно отчаялся. Как же так? Все идет отлично - и вдруг пиаффе?..

…Поздняя ночь - часа два или три. Дома все спят, а я сижу у стола и карандашом вычерчиваю схему движения лошади. Как же заставить Абсента выполнять пиаффе?

И вдруг простая мысль: попробую с места! Придя утром в манеж, я посоветовался с Николаем Алексеевичем. Он вполне одобрил мою мысль. Володя из конюшни приехал на Абсенте. - Ну, Володя, - сказал я, - запасайся удочками. Будешь Абсенту помогать сделать пиаффе.- И я объяснил ему, что мне от него надо. Володя побежал за удочками, а я занялся с Абсентом.

Когда Володя принес удочки, я слез с седла, разобрал поводья в левую руку, а правой держал хлыст около передних ног Абсента.

Володя слегка проводил удочкой по внутренней стороне задних ног Абсента. Ему было щекотно, и ответной реакцией на раздражение было то, что Абсент начал как бы топтаться на месте. Я его сейчас же поощрил. Потом продвинулся вместе с Абсентом на несколько шагов вперед, и снова Володя тронул его задние ноги…

Так мы проделывали ежедневно в течение месяца. После того как Абсент стал хорошо пиаффировать уже без прикосновения удочек, а только по требованию хлыста, я сел в седло и стал шенкелями требовать от Абсента пиаффировать на месте. Володя, касаясь двумя удочками передних и задних ног Абсента, помогал нам. Всю зиму мы так втроем и работали.

Как только я добился от Абсента хорошего пиаффе на месте уже без вмешательства Володи, то стал постепенно продвигать Абсента в пассаж. И, наоборот, с пассажа в пиаффе. Вскоре Абсент артистически начал пиаффировать, делал исключительно правильные, плавные переходы в темпе пассажа.

Через год Абсент полностью закончил "высшее образование". Он блестяще исполнял все тридцать три фигуры программы Большого олимпийского приза и не хуже, конечно, все упражнения программ так называемых малых езд. Я полностью учел ошибку в работе с Ингасом, и с Абсентом мне не грозила неприятность, постигшая меня на Гамбургском дерби.

У меня с Абсентом так же, как и с Ингасом, установилось полное взаимопонимание. Достаточно еле уловимого для постороннего глаза управления поводом, шенкелем или шпорой, как Абсент шел в нужном направлении и выполнял требуемые от него фигуры. Все его исполнение было не только правильным, но и красивым, изящным.

Но как бы хорошо он ни работал, я добивался еще более четкого выполнения всех движений, отшлифовывая все до мелочей. В 1959 году Министерство сельского хозяйства направило конноспортивную делегацию на выставку в город Лейпциг. Представителем классического вида конного спорта поехал и я вместе с Абсентом.

Через пять дней после нашего приезда в Лейпциг там начался большой турнир по прыжкам и выездке.

Я принял участие в этих международных состязаниях. Они шли по трем программам: на Немецкий национальный приз, на Средний приз и на Гранд-при, то есть олимпийский. Программа этого приза обязательна на олимпийских играх. Представился чудесный случай проверить Абсента.

Я выступил по всем трем программам и, к моей великой радости, выиграл у всех участников первое место. Это была прекрасная практика перед Римом и отличная проверка моего Абсента.

Корреспонденты газет Западной Германии и других стран буквально осаждали меня, просили интервью, делали всевозможные записи, фотографировали и во время выступлений, и во время отдыха Абсента, и под седлом, и без седла… Он производил ошеломляющее впечатление на всех.

АБСЕНТ ЛИДИРУЕТ

В соревнованиях на первенство СССР в конном спорте я участвовал в команде города Москвы. Мне очень хотелось выступить на Абсенте. Я просил об этом. Но защищать честь столицы доверили Ингасу-проверенному коню: ведь он за шесть лет выступлений не оставался без призовых мест. На Абсенте мне было разрешено ехать на личное первенство. Пришлось покориться, хотя чувствовалось, что Ингас опять был не совсем здоров. Я хорошо его знал, видел: что-то с ним творится. Пытался доказать врачам, говорил, что глаза у него не такие озорные, как всегда, что никогда он не дышал так тяжело. Но врачи не находили у него никаких болезней. И вот наступил день соревнований. С утра Володя привел обоих коней в полный порядок, сделал им проминку. Ингас выглядел хорошо, гордо держал голову, нетерпеливо ждал, когда сяду в седло. Он любил выступать. Перед стартом - как всегда, врачебный осмотр.

- Ну что, Филатов? Видишь, зря только волновался. Совершенно здоров твой Ингас. Как видно, стосковался в твое отсутствие - вот немного и захандрил…- сказал мне один из врачей.

Сел на Ингаса. Дан старт. Выигрываем первое командное место! И все же, как ни безупречно вел себя на манеже Ингас, как ни классически менял ноги, как ни плавно переходил из одного движения в другое, я чувствовал: конь напрягает все силы, чтобы подчиниться моей воле и не сбиться. Чтобы проверить себя и Ингаса, выступил на нем и в личном первенстве. Опять повторилось то же самое. Я слишком хорошо знал Ингаса - жеребца, "пробившего окно в Европу". Он выступал без обычного вдохновения. По личному первенству Ингас занял третье место.

Затем я выступил на личное первенство на Абсенте. Он так и рвался в бой. Многие знатоки видели его впервые на манеже и не могли удержаться - не наградить аплодисментами. Живо, энергично исполнял он все фигуры и выиграл первое место. В третий раз я стал чемпионом СССР и получил золотую медаль.

- Побил сам себя, - шутили мои друзья. - Филатов за Абсенте выиграл у Филатова на Ингасе.

Красный шелковый бант украсил оголовье моего вороного красавца, на оголовье Ингаса красовался зеленый бант - третьего призера. Последний бант в спортивной жизни Ингаса… Мои предчувствия оправдались:

Ингас был болен.

Как ни лечили его потом врачи, выступать на нем я больше не мог.

В сентябре 1959 года мы, конники, поехали в Швейцарию в город Сангаллен на отборочные предолимпийские соревнования.

Здесь произошел у меня случай, который послужил мне хорошим уроком.

Абсент в своей жизни уже дважды был отцом. В то время когда я въезжал в манеж, проходила выводка лошадей. У Абсента вдруг разгорелось отцовское чувство. Увидев кобыл и жеребят, он заржал и ринулся к ним. Я наказал его шпорами, и тут же мне был дан старт.

Я въехал на манеж и вместо стойки Абсент начал пиаффировать… Трудно было мне взять себя в руки. Но я решил: надо спокойно продолжать езду. Пусть потерял фигуру, но остальные 32 должен выполнить без сучка и задоринки. Расчет оказался правильным. Правда, в этот день я занял третье место, но вышел в финал.

На следующий день выступали четыре всадника: Гарри Шамортен, Иван Калита, я и Иван Ломов.

И вот с третьего места, проиграв Шамортену 60 баллов, Калите 21 балл, я решил вырваться на первое место.

Я все обдумал. Для проминки Абсента уехал подальше от лошадей. Хорошо его промял и, когда товарищи подали знак, что сейчас мне будет дан старт, поднял Абсента в галоп и так въехал в манеж.

Абсент работал превосходно. Я не только отыграл баллы, проигранные Шамортену и Калите, но и выиграл у Шамортена 32 балла. Но сумма баллов двух дней у Гарри была больше, и мне пришлось довольствоваться вторым местом.

Серьезным соперником был немецкий всадник Неккерман из ФРГ, но он проиграл из-за того, что не смог побороть охватившего волнения, когда лошадь сделала сбой. Он так разнервничался, что вся дальнейшая езда пошла из рук вон плохо - и он занял пятое место.

Вторая призерка XV и XVI Олимпийских игр датчанка Элис Хартель выступала на двух молодых лошадях по всем программам, кроме Большого олимпийского приза, но ни одного призового места не заняла.

В Риме она участвовать не сможет. Да, вот что значит зависеть от тренера, а не самому готовить лошадь.

Многие любители-конники, плененные красотой Абсента и Муара, лошади члена сборной нашей команды мастера спорта Ломова, просили продать им лошадей и предлагали за них очень крупные суммы денег.

Мы с Ломовым искренне смеялись и доказывали, что эти лошади - непродажные. От нас не отставали, считая, что на свете не может быть ничего, чего нельзя купить…

На этих соревнованиях я окончательно убедился в том, что Абсент - настоящий чудо-конь, имеющий право принять участие в Олимпийских играх в Риме, и у нет есть шансы победить своих соперников, и титулованных и нетитулованных. И мы будем драться за олимпийскую медаль!

Когда мне вручали выигранный приз, президент Конной федерации мира принц Бернгард сказал:

- Филатов, здесь, в Швейцарии, вы на своем коне Абсенте - второй, но в Риме будете первым!

Весь год, оставшийся до Рима, мы с Абсентом упорно трудились. Отшлифовывали буквально все до мелочи.

И вот наступил знаменательный в спорте 1960 год. Почти перед самым отъездом в Рим, в начале июля, проходили в Москве соревнования на первенство СССР по конному спорту.

Эти соревнования для меня, да и для других участников Олимпийских игр, стали генеральной репетицией перед Римом. Я в четвертый раз завоевал звание чемпиона СССР, и снова оголовье Абсента украсилось алым антом. Перед отъездом в Рим я распрощался с Ингасом. Долго гладил умную голову этой чудесной лошади.

- Мы еще встретимся с тобой, Ингас,- говорил я.- Будь спокоен. Как бы ты ни болел, тебя будут лечить лучшие врачи, и я всегда буду знать, где ты…

РИМ РУКОПЛЕЩЕТ

В августе мы вылетели в Рим. В сборной команде Советского Союза конников были представители всех видов этого спорта. Участвовали и троеборцы, и конкуристы, и мы, мастера высшей школы верховой езды.

По высшей школе верховой езды должны были выступать я и Иван Калита - оба члены Центрального спортивного клуба Армии.

Николай Алексеевич Ситько ехал с нами как тренер. Прилетели мы в Рим за десять дней до соревнований. Встретило нас горячее солнце Италии. Вступив на итальянскую землю в Риме, мы увидели, как, начиная от аэропорта, все подготовились в Италии к большому олимпийскому празднику. Все автомагистрали приведены в идеальный порядок, разбиты дополнительные газоны, приготовлены новые площадки для автомашин, которых в дни Олимпиады стало вдвое больше. Оборудованы различные спортивные сооружения, а на северной окраине Рима раскинулась вновь построенная Олимпийская деревня, предназначенная для приезжающих спортсменов. На высоких сваях стоят дома, а под домами устроены красиво оформленные беседки для отдыха - они чудесно защищают от знойного солнца.

Говорят, что еще несколько дней назад здесь шло строительство: лежали груды земли и строительного мусора, велись работы по благоустройству и озеленению этой деревни. Трудно поверить, потому что сейчас это сказочный уголок с чудесными газонами, массой изумительных цветов.

На игры в Рим съехалось очень много не только спортсменов, но и туристов, и, несмотря на наличие большого количества гостиниц, они все переполнены, и итальянцы по-настоящему волнуются, что не смогут принять всех желающих туристов.

Осмотрели мы старинный Рим-город волнующей красоты, с мраморными дворцами и узкими улочками. Отношение к нам - советским людям - со стороны местных жителей было самое благожелательное.

Перед самым отъездом из Москвы я болел тяжелой формой гриппа и, сказать по правде, не совсем еще хорошо себя чувствовал. А тут еще непривычная жара - 40 градусов в тени! За оставшиеся дни до начала соревнований мне нужно было обрести свою спортивную форму.

Утром в Олимпийской деревне я ежедневно делал зарядку, принимал прохладный душ; когда спадала жара, гулял по деревне. Перед сном - снова моцион.

А тут произошло событие, влившее в меня новые силы, бодрость и уверенность в победе.

Быстрее молнии облетела всех спортсменов и спортсменок Советского Союза радостная весть: Никита Сергеевич Хрущев обратился с Посланием к участникам Олимпийских игр. Взволнованные этим событием, мы все собрались на одной из площадок "Виладжо Олимпико"; хотелось в это время быть всем вместе, разделить с друзьями радость нахлынувших чувств.

Начался импровизированный митинг. Руководитель советской делегации тов. Романов сообщил, что Никита Сергеевич обратился к нам с Посланием. Его сообщение было прервано бурей аплодисментов. Мы поздравили друг друга.

С глубочайшим вниманием прослушали мы Послание, сердечные слова которого глубоко западали в сердце. Заключительные слова послания: "Желаю всем участникам Олимпийских игр наилучших успехов в спорте, а также в труде, учебе и личной жизни" - потонули в горячих, долго не смолкавших аплодисментах.

Я стоял, слушал и не в силах был побороть охватившего волнения. Про себя повторяю замечательные, исполненные глубочайшего смысла слова Никиты Сергеевича о том, что олимпийский огонь зажигает в сердцах людей дух товарищества, зовет к честному соревнованию, способствует взаимопониманию и укреплению дела мира. Эти слова, обращенные к нам накануне ответственных состязаний, когда предстояла упорная борьба, усилили желание победы.

Не одному мне вспомнились слова Никиты Сергеевича, сказанные на приеме в Кремле участникам Олимпийских игр в Мельбурне:

"…Вы хорошо показали свои возможности, свое мастерство, достойно защитили спортивную честь. Главное теперь - не зазнаваться. Надо укрепить моральные и физические силы, надо отрабатывать мастерство по всем видам спорта…"

Мы, конники, тогда были не на высоте. Заняли только 4-е командное место. На XVII Олимпийских играх мы должны были доказать, что за эти годы повысили свое мастерство.

Все спортсмены переживали то же, что и я. Я видел окружающие меня взволнованные лица… Говорили мало. Разве словами можно было передать обуревавшие нас мысли! Юрий Власов сказал за всех. Он сказал, что Родина ждет от нас высоких показателей - и мы, ее сыны и дочери, обязаны с честью пронести в Риме алый советский флаг с золотыми серпом и молотом!

Родина ждет! Родина верит! Мы не имеем права обмануть ее надежды…

Я чувствовал свою большую ответственность, особенно как четырехкратный чемпион Советского Союза. Не секрет, что в зарубежных капиталистических странах конный спорт является уделом аристократической знати, где от всадника требуется особое искусство не только управления лошадью, но и в посадке, осанке, которая, как считали аристократы, дается только врожденным аристократизмом.

Прилетели мы в Рим раньше, чем прибыли лошади. Они ехали поездом до Одессы, от Одессы до Неаполя плыли пароходом, а от Неаполя до Рима - снова в поезде. Дорога утомительная, и я волновался, как будет себя чувствовать Абсент.

Приехал он в хорошем состоянии. С ним ехал коновод Володя Алексеенко. В дороге они делали остановки. Володя катался на нем, чтобы он не застоялся. Такие проминки делали коноводы и другим лошадям. Так что все они прибыли в хорошей спортивной форме. Для них были приготовлены прекрасные конюшни, в которых они отдохнули несколько дней. Соревнования проходили в красивейшем уголке земного шара - в утопающей в экзотической зелени колоссального парка Виллы Боргезе. Сам парк-настоящий музей, где собраны шедевры искусства Рима. Колоссальные площади высажены дерном, единственный - недостаток - отсутствие воды.

Вилла Боргезе расположена на самой окраине, вдоль старой черты Рима. Сохранилась старая толстая кирпичная стена-внешняя черта крепости Рима. Она носит мрачное название "Стена самоубийц".

По другую сторону стены расположилось кафе. На одной из площадок парка были установлены трибуны, вмещающие свыше 50 000 человек, оборудованы стадион и манеж, где проходили конные соревнования.

Я наблюдал за ездой, тренировками лучших всадников мира и невольно прикидывал, кто же из них наиболее опасен. С кем мне особенно сильно придется бороться за медаль?..

Товарищи, провожая меня из Москвы, говорили:

- Сергей, ты должен выиграть золотую медаль! Я ответил:

- Не знаю, смогу ли завоевать золотую, но за серебряную буду драться, а если будет золотая… не откажусь…

- Ты хоть бронзовую привези. И то будет хорошо, - сказал кто-то из них.

- Нет, на бронзовой не помирюсь. Не меньше серебряной!

- Нет, - поправила меня Лида, - знаю: мечтаешь о золотой.

Она была права. Я мечтал победить всех, прославить нашу Родину, стать олимпийским чемпионом.

Я присматривался к всадникам. Да, опасных соперников было много…

Конники приехали из 29 стран, как и на XVI Игры в Стокгольме.

Первым в программе конных Олимпийских игр должен был разыгрываться Большой олимпийский приз по высшей школе верховой езды. На этот раз результат соревнований по нему не входил в зачет команд, а шел только по личному первенству, а поэтому в состязаниях принимали участие только 17 спортсменов от 10 стран: СССР, США, объединенная команда ГДР и ФРГ, Швейцария, Швеция и др. Неоднократные призеры по этому виду конного спорта спортсмены Дании и Франции в состязаниях не участвовали. Но и без них были все очень серьезные противники: майор Сен-Сир, олимпийский призер Густав Фишер, фрау Шпрингер, Неккерман, чемпион мира Гарри Шамортен, юная Патриция Гэлвин - чемпионка Панамериканских игр 1959 года, совсем недавно на своем чистокровном Рэт-Пэтрике, выезженном для нее Сен-Сиром, победившая своего тренера.

И вот мы уже во фраках и в цилиндрах. Тянем жребий: у меня восьмой номер.

Обширные трибуны заполнены многотысячными зрителями. Стараюсь успокоиться, не разрешить "предстартовой лихорадке" взять над собой верх. Знаю, что так перед соревнованиями у меня всегда бывает: волнуюсь сильно, но, сев в седло, сразу успокаиваюсь. Так должно быть и сегодня.

Абсент выглядит прекрасно. Его длинная шея, украшенная 20 косичками, обернутыми у основания гривы лейкопластырем, гордо, по-лебединому, выгнута… Он очень эффектен.

Первым выступает майор Сен-Сир. Едет он неважно. То ли лошадь плохо подготовлена, то ли всадник устарел.

Вторая-фрау Шпрингер. Это изумительная наездница, и лошадь выезжена отлично. Очень выигрывают они на манеже своим элегантным видом. Соперница серьезная… Неожиданно лошадь сделала один сбой, другой, допускает ряд ошибок. Мне не совсем понравилось, как лошадь фрау Шпрингер держала голову: слишком высоко. Может быть, это новая манера езды?

Вот на манеж выехала Патриция Гэлвин. Ей только 21 год. И всадница и лошадь выглядели грациозно. Первыми же выполненными ими фигурами я залюбовался. Ничего не скажешь - прекрасно! Патриция составляет с лошадью как бы одно целое, мастерски владеет поводьями и шенкелями. По всей вероятности, Гэлвин - претендентка на золотую медаль.

Но что это? Фигуры сложных элементов - и конь делает ошибку. Патриция села на шпоры. Видимо, сказалась и молодость всадницы, ее понятное волнение, и то, что лошадь выезжена другим всадником. Медалисткой Гэлвин не стала. Шамортен, Неккерман и Фишер выступали после меня, а они серьезнейшие противники.

Сейчас будет дан старт мне. Я уже на Абсенте. От волнения не осталось и следа. Последние приготовления:

Володя Алексеенко обтирает мне сапоги мокрой тряпкой, чтобы они были чуть влажными и лучше соприкасались с кожей Абсента. С цилиндра сдунута несуществующая пылинка. Фрак сидит как литой. Ласково поглаживаю своего четвероногого партнера. Он готов к выступлению и нетерпеливо перебирает ногами - рвется в бой!

Выехали на старт… Красавец Абсент всех покорил величавой поступью и красотой. Тепло нас встретили заполнившие трибуны зрители. Абсент поводит ушами…

Однако мне вдруг приказывают подъехать к судейской ложе, где находится и принц Бернгард.

Перед стартом судья-стартер проверял подгонку седла и особенно внимательно осматривал рты лошадей. Он должен убедиться, что всадник не привязал языка лошади и т. д. У Абсента был жесткий мундштук, и я обмотал его лейкопластырем, чтобы смягчить. Судья-стартер немедленно доложил об этом старшему судье, и меня вызвали.

Среди зрителей на трибунах были и наши товарищи, знавшие, что я намотал лейкопластырь, да еще и ваты подложил. Среди них поднялось страшное волнение.

- Ну, все! Пожалел коня, а теперь снимут Филатова с, соревнований. Зачем он только это сделал? Ничего бы с Абсентом не случилось…

Я подъехал к ложе. Нервничал порядком. Ведь я уже полностью подготовился к выступлению, а тут придется снимать мундштук, разматывать лейкопластырь, да еще на глазах многотысячных зрителей. Не все поймут в чем дело, подумают: советский спортсмен допустил какое-то жульничество.

Призвал на помощь все хладнокровие, на которое еще был способен, снял цилиндр, приветствовал судей и спросил, зачем меня вызвали.

Переводчик поинтересовался:

- Что вы там намотали на мундштук? Я доложил членам судейской коллегии, что обмотал мундштук для того, чтобы он был мягче и не беспокоил беззубый край челюсти лошади. Но, если это не разрешено, прошу мне позволить все снять. Мои слова тотчас перевели принцу Бернгарду. Он понял, что это сделано не для усиления воздействия на лошадь, а для смягчения железа. Ему понравилось гуманное отношение к коню.

- Хорошо, очень хорошо! Старт! - произнес Бернгард.

Я тут же поднял Абсента в галоп…

Как всегда во время выступления, у меня была только одна мысль, одно стремление: как можно лучше выполнить каждое упражнение по схеме манежной езды. Я внимательно следил за движениями Абсента, за четким исполнением фигур, и вдруг при смене ног в два темпа Абсент отлично сменил ноги девять раз и должен был остаться на левой диагонали, но, так как я немного слабо выдержал его правым шенкелем, он самовольно сменил диагональ вправо.

Я спокойно, легким движением шенкеля, заставил Абсента исправить ошибку. Все это произошло настолько молниеносно, что ни судьи, ни спортсмены, а тем более зрители ничего не заметили. Единственный человек, от которого ничего не могло ускользнуть, был Николай Алексеевич. Еще бы! Сам отличнейший всадник, он внимательно следил за своим учеником, и такая ошибка от него скрыться не могла. Потом он мне признался, что у него так и похолодело все внутри…

Грациозно переходил Абсент из одного аллюра в другой, от одной фигуры к другой. И все остальные тридцать две фигуры Абсент проделал отлично без всякого усилия. Манеж мы покидали под гром аплодисментов.

Не успел я спешиться, как ко мне подошел майор Сен-Сир:

- Браво, Филатов, браво! - сказал он мне и потрепал Абсента по горделиво изогнутой шее.

Уже все говорили, что Абсент лидирует.

Выступление Ивана Калиты тоже было удачным; его Муар во всех элементах езды выглядел очень эффектно.

Вечером объявили, что на следующий день, то есть 6 сентября, будут повторять езду по всей программе лучшие пять всадников, вошедшие в финал. Этими пятью всадниками были майор Сен-Сир на Этуале, Неккерман на Асбахе, Фишер на Вальде, Калита на Корбее и мы с Абсентом.

Абсент сегодня показал себя во всей красе, но допустил небольшое самовольство. Как он будет вести себя завтра? Достаточно ведь маленького сбоя, чтобы лидерство, завоеванное с таким трудом, было потеряно.

А тут еще Николай Алексеевич стал меня убеждать, чтобы я сменил железо во рту Абсента. Дело в том, что у Абсента была привычка перекидывать язык. Чтобы это устранить, я вкладывал лопаточку ему в рот. Как видно, правилами лопаточка была предусмотрена, так как судья-стартер, обратив внимание на лейкопластырь, о ней ничего не сказал.

Николай Алексеевич упорно мне доказывал, что предстоит решающая ездка. Судьи будут принимать во внимание любую мелочь, и эта лопаточка может сыграть очень плохую роль - могут снять Абсента с повторной езды.

Пожалуй, он прав. Лучше уберечь себя от неприятности. Надо с ходу перестраиваться. Я снял трензель с лопаточкой и надел трензель из двух ветвей, подогнал его с мундштуком повыше и потуже подтянул капсюль, чтобы Абсент меньше открывал рот. Это должно было ограничить его возможности перекидывать язык. Лейкопластырь с концов мундштука я тоже снял.

Перед стартом я обычно делал разминку Абсенту минут по 30-40, а тут пришлось ее увеличить до часа двадцати минут. Надо было дать Абсенту привыкнуть к новому железу.

Абсент закапризничал, но минут через тридцать освоился, стал ходить спокойнее, а к старту вел себя так, будто всегда ездил на таких трензельных удилах.

Когда судья-стартер осматривал Абсента перед стартом, то улыбнулся, заметив отсутствие лейкопластыря, но, увидя, что все железо заменено, очень удивился:

- Как должен быть прекрасно выезжен конь, чтобы всадник решился на такие изменения перед стартом!

Началось выступление… Я выступал третьим номером. Каждый из соревнующихся вкладывал в езду все свое мастерство, каждый стремился быть первым.

Абсент словно чувствовал ответственность езды. Мой верный друг и партнер ходил безукоризненно, полностью подчиняясь моей воле, и ни разу не позволил себе сделать нечеткого рисунка фигуры или самовольничать. Все было настолько четко, красиво, изящно и грациозно, что и самым придирчивым судьям мы не дали повода снизить нам балл.

Какое же я занял место? Судя по всему, первое или второе. Страстно хочу первое! Я и Абсент отдали все, что могли.

По радио объявляют, что результаты соревнований будут объявлены после контрольного просмотра кинофильма, не раньше 8 числа.

Два дня неизвестности! Мучительно долго тянулись эти дни. Мы бродили по Риму, осматривали все достопримечательности, побывали в Колизее. Арка Победы подходит к Колизею. Сохранились конюшни гладиаторов, подземные ходы…

Вот и площадка победителя. Победивший гладиатор вставал на нее, и цезарь даровал ему свободу.

Кто-то из нас произносит:

"Ликует буйный Рим… Торжественно гремит рукоплесканьями широкая арена…"

Да, вот и меня, советского спортсмена, встретили рукоплескания Рима. Но как победителя ли?..

Наконец наступило знаменательное число-день, навсегда вошедший в историю советского конного спорта.

Объявлены результаты конных соревнований по классу высшей школы верховой езды. На этот раз судьи присудили победу сильнейшему. Не то что было в Хельсинки и в Стокгольме. Как видно, сказалось то, что за последнее время советские конники стали выезжать на международные соревнования, много учились, извлекая уроки из своих ошибок, и уже имели целый ряд побед. Ко времени XVII Олимпийских игр с нами уже стали считаться.

Объявлен результат: чемпион XVII Олимпийских игр - спортсмен Советского Союза Сергей Филатов на коне Абсенте. Второе место завоевал спортсмен Швейцарии Густав Фишер. Третье место-спортсмен ФРГ Иозеф Неккерман. Четвертое место-майор Сен-Сир и пятое место - спортсмен Советского Союза - Иван Калита.

Я был несказанно счастлив тем, что мне, простому советскому человеку, удалось в таком виде спорта, который издавна слыл спортом аристократии, выиграть впервые не только в истории советского спорта, но и в истории России золотую олимпийскую медаль. 9 числа нам вручили медали. Надевая мне на шею золотую медаль, президент Конной федерации мира Бернгард сказал:

- А помнишь, Филатов, я тебе в Швейцарии говорил, что в Риме ты будешь первым?

- Благодарю вас, господин президент Конной федерации мира,- ответил я ему.- И прошу вас почаще отгадывать наши выигрыши…

Бернгард рассмеялся и произнес:

- Браво, Филатов, браво!

Зарубежная пресса широко освещала эти соревнования. Журнал "Пферд унд рейтер" (ФРГ) писал: "Советские спортсмены - просто загадка. Они ежедневно поражают и пугают нас чем-то новым, неожиданным. Они так точно и правильно исполняли программу Большого олимпийского приза по выездке, как будто только и занимались этим десятки лет. Они блестяще исполнили не только такие трудные движения, как пиаффе, пассаж и пируэты, но и продемонстрировали свое мастерство в обычной езде".

Мы, чемпионы, были на приеме в нашем посольстве в Риме, где меня как олимпийского чемпиона-конника представили генеральному секретарю Коммунистической партии Италии товарищу Пальмиро Тольятти. Он сердечно поздравил меня и остальных чемпионов, а затем сфотографировался вместе с нами, спортсменами.

ПОСЛЕ РИМА

Вот и Москва… Она радостно встречает нас. Сколько народу на аэродроме, сколько цветов! Я стараюсь увидеть в толпе дорогие лица… Первым на моей шее повис Валерка. А Женька изо всех сил пробивается через толпу встречающих. Спешу на помощь к нему, жене, но корреспонденты окружают меня кольцом. Три дня я посвятил семье.

- Сергей, - вновь спросила меня Лида, как спрашивала когда-то, - теперь ты доволен? Всего достиг? И я ей честно ответил:

- Доволен, счастлив, достиг предела своих мечтаний! Но… и это еще не все! Нет времени отдыхать, нет времени почивать на лаврах - надо укреплять достигнутый успех. Впереди еще очень много работы!

Я получил очень много поздравлений от друзей, знакомых и не знакомых мне прежде людей.

Особенно обрадовало меня письмо старого боевого друга Миши Седова. Я совершенно потерял его из виду и ничего не знал о нем в продолжение семи лет. И вот - письмо.

"…Сергей, - писал он, - поздравляю тебя с такой блестящей победой. Думаю, что отвоевать золотую медаль у таких прославленных конников, с которыми тебе пришлось состязаться, было потруднее, чем в училище учить баллистику. А? Что ты на это скажешь?.."

Да, дорогой мой друг! Ты, конечно, прав. И если бы не ты и не Миша Ковалевский, ушел бы я из училища - и неизвестно, смог бы стать спортсменом или нет…

Первый болельщик конного спорта маршал Семен Михайлович Буденный вызвал меня к себе. Я ехал взволнованный. Предстоящий разговор с героем гражданской войны не мог оставить меня спокойным.

Мне и раньше приходилось встречаться с маршалом, и всегда он поражал меня своей необыкновенной памятью. Помнит ли он мое несчастье с Гонгом? Знает ли о том, что его похвала Ингасу сыграла решающую роль в моей жизни как спортсмена? Ведь я готов был отступить от норовистого коня - и тогда не пошел бы в группу Николая Ситько и не стал бы заниматься высшей школой верховой езды.

Адъютант доложил о моем приезде, и я вошел в кабинет. Широкоплечий, не поддающийся годам человек встал из-за стола, пошел мне навстречу, обнял меня и сказал:

- Спасибо, сынок!

У меня запершило в горле… Маршал поздравил меня со званием олимпийского чемпиона, с присвоением мне звания заслуженного мастера спорта и с высокой наградой правительства-орденом Трудового Красного Знамени.

Затем спросил:

- Плохо выступили конкуристы и троеборцы. Чем ты это объяснишь?

Я не ждал такого вопроса, но ответил, что троеборцы вполне были подготовлены к состязаниям и могли завоевать если не личные золотые медали, то уж командные - наверняка. Неудача постигла ленинградского спортсмена Юрия Смыслова. Он сошел с дистанции кросса только по своей вине. Лошадь у него была в отличной форме. У него не хватило мужества перед, самым финишем заставить ее преодолеть препятствие из двух клавиш с прыжком в воду.

Они выступали ниже своих возможностей. Правда, в троеборье неплохо себя показали Мурсалимов на Сатрапе и Баклышкин, но из-за Смыслова троеборцы не только не завоевали какой-либо медали, но и не попали даже в первый десяток лучших команд.

Конкуристы встретились с сильнейшими итальянскими спортсменами и были вынуждены преодолевать весьма трудные и сложные препятствия. Многие знатоки говорили, что за 20 лет участия в конных соревнованиях они таких препятствий не видели. Динамовец Федор Мотыльков во время прыжка в тройной системе упал с коня и ушибся так сильно, что его унесли с конкурного поля на носилках.

Маршал слушал меня очень внимательно, а затем спросил и о качестве наших лошадей.

Я ответил, что причина неудачи выступлений - еще и в недостатках наших спортивных лошадей. Если для соревнований по высшей школе верховой езды мы обеспечены лошадьми сравнительно неплохо, то хороших троеборных и особенно конкурных лошадей явно недостает.

При сравнении отечественных лошадей с итальянскими сразу видно, что они уступают им в росте. Итальянские лошади относительно короткие при очень высоком росте. Благодаря этому они свободно могут брать высокие препятствия почти с места. Таких лошадей у нас нет.

Прощаясь со мной, Семен Михайлович сказал, что, хотя результаты выступления советских спортсменов за последние годы неплохие, они не могут удовлетворить. Еще очень много недостатков в классических видах спорна, мало еще мастеров и лошадей высокого класса, особенно для таких видов соревнований, как троеборье, конкуры. Мало мастеров и лошадей по выездке.

- Тебе честь и хвала, что впервые в истории отечественного конного спорта, в труднейшем виде соревнований, стал чемпионом, - пожимая мне руку, говорил маршал. - Рад, рад за высшую школу верховой езды и думаю, что и остальные спортсмены-конники подтянутся и будут на следующих соревнованиях победителями…

Приложим все силы к тому, чтобы исполнить пожелание маршала!

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

18.04.2014

Content

Филатов С.
Рим рукоплещет!

1. Буду конником!

2. Суровые годы.

3. Первые успехи.

4. Пилот у меня.

5. Москва.

6. Начало пути.

ИНГАС

ВЫСШАЯ ШКОЛА ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ

ПОБЕДА!

ЧЕМПИОН СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Я ИЩУ ЧУДО-КОНЯ

АБСЕНТ

ГАМБУРГСКОЕ ДЕРБИ

ГОТОВЛЮСЬ К РИМУ

АБСЕНТ ЛИДИРУЕТ

РИМ РУКОПЛЕЩЕТ

ПОСЛЕ РИМА