Юрий Валин

Братья и сестры по оружию. Связные из будущего

(сборник)

Выйти из боя

Контрудар из будущего

Автор убедительно просит считать все совпадения личных имен, географических названий и исторических событий не более чем случайностью.

Часть первая

Июнь

1

В один из солнечных, но прохладных дней начала лета из стеклянных дверей международного аэропорта под малопочетным номером «Ш-2» вышла высокая девушка. Двери за ее спиной с шорохом сдвинулись, отрезая путь немедленного отступления из дикой, наполовину азиатской страны. Оторваться от благовоспитанной Европы молодая пришелица не боялась. Старую добрую Европу девушка откровенно не любила, а здешний запах уже подзапылившейся зелени и плохо отрегулированных автобусных двигателей был все-таки не чужим для нее.

Девушка, щурясь, посмотрела на раннее солнце и вынула из рюкзачка темные очки.

Поджидающие клиентов бомбилы переглянулись. Опыт подсказывал, что короткостриженая блондинка не попадает ни под одну из категорий, способных выложить 100–150 зеленых за счастливую возможность с ветерком долететь до центра мегаполиса. Вообще-то таких красоток обязаны встречать. Правда, ни чемоданов, ни сумок молодая особа при себе не имела. То-то и таможенный контроль прошла быстрее всех. Значит, все-таки иностранка.

— Такси, мисс? Недорого—…произношение у труженика баранки было отнюдь не оксфордским, но понять можно.

Девушка задумчиво оглядела водителя, крутящего на пальце связку ключей с брелком, напоминающим кистень среднего размера.

— В какой отель прикажете, фройлян? — проявил знание немецкого языка таксист.

Девушка с кожей цвета странного лимонного загара неопределенно улыбнулась.

Водитель повернулся за помощью к коллегам. Те вяло приблизились. Ничего с этой туристки не заработаешь. Что за привычка с грошами по чужим странам шляться? Но поболтать хотелось. Такую «соску» не каждый день увидишь. Ляжки в джинсах, а куда там мини-юбкам, — глянешь, слюни так и капают. Может, ее все-таки встречать должны? На модельку не похожа — те плоские и на рожу, если без макияжной краски, стертые. Актриса?

— В город, сеньорита? Поедем недорого. Безопасно, сеньорита, — изрек на языке Сервантеса извозчик в белом джинсовом костюме.

Девушка улыбнулась.

— Не напрягайтесь, уважаемые. Мне на автобус, сеньоры командиры…

Мужчины проводили взглядами стройную фигуру. Наверное, все-таки нерусская. Из прибалтиек, что ли? Или из тех — потомков «первой волны»? Много сейчас княгинь липовых развелось.

За долгий день парень в белом костюме еще не раз вспомнил красивую незнакомку. Ползущие вверх цены на бензин, пробки на Сущевке и Третьем кольце, клиент, забывший недешевый мобильный, — все за этот день не вызвало эмоций. Вот, блин, бывают же такие красивые девки?! И почему тебе всегда крысы попадаются? Не внешне, так внутри, точно швабры натуральные. Дворянок поискать, что ли?

В начале третьего ночи парень утешился, сняв двух хохлушек на Ленинградском.

* * *

Катрин остановилась в средненькой гостинице на проспекте Мира. Всезнающий Интернет рекомендовал пристанище как центр молодежного туризма. По коридорам действительно шлялись группки каких-то неопределенных типов в широких штанах и мятых ветровках. В самой Европе такие экземпляры встречались почему-то значительно реже. Должно быть, в основном разъезжали по миру. Катрин сомневалась, что сможет вписаться в это глуповато-доброжелательное сообщество тусовщиков. Впрочем, девушка не собиралась здесь надолго задерживаться.

Город произвел на нее гнетущее впечатление. Бьющее в глаза обилие средств, потраченных на реконструкцию, иллюминацию и украшение столицы, подчеркивало непоправимую скорбность произошедшего. Дорогостоящий, второпях наложенный грим на лицо то ли умирающего, то ли уже испустившего дух существа. Людная Тверская. Манежная площадь, похожая на украшенный фонарями, незастроенный фундамент. Странные статуи у Александровского сада, куцая псевдоречка. Все походило на декорации старых черно-белых фильмов из жизни злобных дореволюционных угнетателей. Правда, цокающих языком от восхищения гуляк-купцов и заводчиков вокруг не было видно. Бродил нормальный народ, невзирая на запрет, сосал из бутылок пиво и, по-видимому, не обращал внимания на нелепость интерьера.

Катрин смотрела на все как будто впервые. Она хорошо знала город. Тот, старый настоящий город, ребра и позвонки которого еще проглядывали сквозь дорогую тротуарную плитку, «старинные» пластиковые фонари и вездесущие кляксы реклам.

Что умерло, то умерло.

Девушка дошла до Большого моста, посмотрела на о-очень большой храм. Идти дальше, к местам детства, расхотелось. Катрин вернулась к метро. Завтра будет тяжелый день.

Родители… Катрин ничего не могла с собой поделать — они теперь были чужими. Наверное, истинной близости никогда и не было. Но за эти годы скитаний, одиночества и встреч с самыми разными людьми и нелюдями Катрин поняла, что причина не только в ее детской, юношеской, а теперь уже и не юношеской черствости. Чувство отчуждения всегда оставалось обоюдным. Двадцать один год назад ребенка сделали по обязанности. Потом ребенок по обязанности старался уважать и слушаться породивших его. Ничего хорошего из обязанностей, помноженных на обязанности, получиться не могло.

Вот и не получилось.

Отца Катрин помнила в основном по запаху душистого трубочного табака. Отец почти не курил, но считал, что мужчина должен благоухать определенными солидными ароматами, непременно происхождением с Туманного Альбиона. Может быть, но засыпать в карманы пиджаков аккуратно отмеренные щепотки «благовоний» — довольно смешно. Впрочем, Катрин, наверное, была несправедлива. Отец постоянно пребывал в министерстве или в командировке. С задачей обеспечить семью материально он хотя и без воодушевления, но справлялся. И если бы на месте Катрин была любая другая Маша или Даша, Григорий Андреевич так же аккуратно спрашивал бы ее о делах в школе и так же размеренно, не щедро и не скупо, выдавал карманные деньги.

Вычитанную из хорошо изданных переводных книг педагогическую заботу мамы Катрин помнила намного лучше. Виктория Игоревна излишне пристально разглядывала себя со стороны. Она любила производить впечатление на мужчин и умела это делать. Только связать собственную привлекательность и принципы Макаренко в юбке не получалось даже у нее. Когда визг, истерики и попытки маман применить изощренные теории Фрейда, Юнга и Бердяева перестали производить впечатление на малолетнюю жертву, сама Катрин уже и не могла вспомнить. Должно быть, еще в первых классах школы. Девочке хватало и тупого педагогического прессинга в элитной спецшколе. Упрямства Катрин всегда было не занимать. Очень скоро Виктория Игоревна прониклась к наследнице презрительным пренебрежением. Диагноз «папина дочка» был вынесен раз и навсегда. Нет, нерегулярные вспышки бурных эмоций продолжались. Но это была уже даже не дань чувству долга, а так — следствие дурного настроения. Имея в виду себя, Виктория Игоревна всегда считала, что люди должны быть благодарны за возможность общаться с такой незаурядной женщиной, и у дочери нет ни малейших оснований считать себя исключением.

По прошествии лет Катрин поняла, что из мамы получилась бы исключительно талантливая mistress[1]. Стоило бы попробовать, только при чем здесь родная дочь?

…Катрин сидела в своем номере, пила минеральную воду, в которой не было ничего минерального, смотрела на лихорадочные огни города за окном. Родителей не выбирают. И когда родители не интересуются тобой долгие годы, с этим ничего не поделаешь. Может быть, нельзя назвать два года и два месяца «долгими годами», но Катрин успела прожить за это время несколько жизней. И за все это время родителям и в голову не пришло начать поиски.

Ну и фиг с ними! Тебя и так очень многие ищут. Хорошо хоть не под руководством Интерпола.

…Столичное небо начало сереть, огни гаснуть, а девушка все еще сидела, положив ноги на подоконник. Тяга к алкоголю давно прошла, в груди привычно пригрелась тоска, похожая на большого серого кота.

…Субботний день почти обезлюдил утренние улицы. Катрин спустилась в просторное метро, ехала, привычно пересаживаясь с линии на линию. Переходы и эскалаторы не забылись. Сонные и бодрые лица, купленные на дешевом оптовом рынке цветы, по раннему времени еще не ставшие по-настоящему плотоядными мужские взгляды. Под землей город почти не изменился, разве что на саму Катрин теперь обращали больше внимания. Видно, потеряла девушка за прошедшее время столичную заурядность. А может быть, просто так глазели, по субботам народ газеты читал неохотно, да и к сражениям с кроссвордами сонные мозги горожан еще не отмобилизовались.

Поезд остановился на стеклянном мосту. Зашипели двери, выпуская на платформу одиноких пассажиров. Катрин невольно окинула взглядом открывшуюся с длинного моста панораму. Город был залит солнечным светом. Торчали башни и башенки. Кроме привычной с детства башни университета появился десяток разнокалиберных небоскребов, торчащих из тела города искусственно выращенными папилломами. Над самой плоской горой столицы вознесся тупой штык с пришпиленным ангелом. Катрин, как и все жертвы школьного образования, относилась к Великой войне без особого интереса. Но вряд ли память о погибших миллионах стоило воплощать в столь непродуманном монументе.

Эх, город, город, куда ты делся?!

Катрин вышла из метро, прошла сквозь оранжевую стайку коммунальщиков-таджиков. Здесь уже открылись магазины, жизнь начинала бурлить. Девушка с трудом нашла нужную остановку, зато автобус подкатил сразу.

Бело-красная двадцатиэтажная громадина гордо возвышалась на изрытом гаражами и автостоянками холме. Престижный район, никаких тебе «хрущевок», девятиэтажек, о дореволюционных домах и домишках, среди которых прошло детство, и речи нет. Роскошный вид на реку. Никем не засиженное место. И неуютное.

Катрин помедлила. Внутри подъезда сидела консьержка. Едва ли она узнала бы девушку, но пропустить, наверное, пропустила бы. Только стоит ли так являться, как снег за шиворот? Где ключи твои остались, бродяжка-блондинка?

Девушка опустилась на пестро покрашенную лавочку. Идти не хотелось. Не манит тебя родной дом. Да и какой он родной?

Вспомнились стены и башни на другом холме. Ветер с гор, блеск реки. Катрин зажмурилась, сжала кулак. Широкий браслет врезался в запястье. Королевское украшение было надето сегодня специально. Девушке нужна уверенность.

Веришь амулетам, дура?

Вроде бы помогло. Катрин встала, решительно набрала код домофона.

Никто не подходил. Потом ответил незнакомый мужской голос:

— Да?

Катрин несколько опешила, но напористо потребовала:

— 43-я квартира? Я могу поговорить с Григорием Андреевичем или с Викторией Игоревной?

Домофон в замешательстве пошипел и осведомился:

— А что вы хотели? По поводу чего?

— По поводу войти и поздороваться. Я, между прочим, прописана здесь. Была по крайней мере…

Динамик пораженно задумался, потом промычал:

— Да-да, входите, пожалуйста…

Катрин по-хозяйски прошла мимо заерзавшей за стеклянной перегородкой консьержки. Подъезд был все тот же, просторный и пустой, вот только запах новостройки повыветрился.

Металлическая дверь на лестничную клетку оказалась незапертой. Катрин шагнула внутрь. Мать встретила ее в холле. На Виктории Игоревне был элегантный черный костюм со свободного покроя брюками и туфли на шпильках. Некоторое смятение и спешку выдавала только не доведенная до идеального порядка прическа. Надо признать, годы пока не могли справиться с холеной красотой профессиональной домохозяйки. Скорее, наоборот, — мама похорошела.

— Здравствуй, Катя, — Виктория Игоревна окинула дочь коротким цепким взглядом. — Хорошо ли добралась?

— Здравствуй, мама. Добралась без проблем. Автобусы сейчас ходят как часы.

Виктория Игоревна кивнула.

— Еще бы. Только это и радует.

За последние годы Виктория Игоревна явно стала сдержаннее в проявлении эмоций, но Катрин слишком хорошо знала маму, чтобы не уловить скрытое презрение. Кроссовки, автобус, вульгарная футболка — фу, дочь, повзрослев, так и не стала дамой.

— Проходи, Катя.

— Спасибо, мама, — девушка скинула кроссовки.

В дверях кухни мялся высокий молодой мужчина в светлых джинсах и белой сорочке.

— Это Виталий, — кратко отрекомендовала мама. — Пойдем в комнату.

Сорочка у Виталия была застегнута не на ту пуговицу, но подобные щекотливые подробности уже давно не заставляли краснеть молодую гостью.

Девушка села в кресло. За эти два года итальянская мебель не стала удобнее.

Виктория Игоревна опустилась в кресло напротив дочери.

Как, оказывается, просто обо всем догадаться, когда давно знаешь человека. Мама еще только укладывала узкие кисти на коленях, а Катрин уже знала, что она сейчас скажет.

— Катя, я знаю, как это ужасно для тебя прозвучит, но твой папа покинул наш мир.

Кажется, губы девушки все-таки дернулись.

Виктория Игоревна продолжала, чуть добавив в голос тщательно отмеренной скорби:

— Бедный Григорий. Это случилось прямо в рабочем кабинете. Инфаркт, «Скорая», конечно, не успела.

Катрин прикрыла глаза. Не надо. Не надо смотреть с таким любопытством, когда сообщаешь дочери о смерти отца.

— Это случилось год назад. Так неожиданно. Я была просто раздавлена. Уничтожена.

Катрин открыла глаза, прямо посмотрела на чужую красивую женщину. Слез ты не дождешься. Твоя дочь провела два года не в Санта-Барбаре.

— Он не мучился? Раз это было быстро, — голос девушки звучал чуть хрипловато, только и всего.

Виктория Игоревна откинулась в кресле.

— Странный вопрос. Разве смерть может быть легкой и без мучений? Ты все витаешь в облаках. Жизнь жестока. Ты никак не хочешь взрослеть, Катя.

— Куда торопиться? К инфаркту? Все там будем.

— У женщин вероятность инфаркта гораздо ниже, — поспешно возразила Виктория Игоревна. — Ты не знаешь…

— Конечно, знаю. Зато у нас чаще бывает рак матки, — согласилась Катрин.

Мать, совсем как раньше, поджала накрашенные губы.

— Ты по-прежнему груба, Екатерина. Я надеялась, что жизнь за границей хоть немного исправит твои манеры.

— Извини, — Катрин с трудом выговорила, — мама. Я хотела увидеть папу.

— Да, конечно. Что делать — судьба. Мне кажется, его подкосило твое исчезновение. Ты вышла замуж? Могла бы написать.

— Я не могла писать. Было слишком много работы. Меня никто не спрашивал?

Виктория Игоревна раздраженно шевельнула рукой.

— Несколько раз звонили твои однокурсники. Удивлялись, куда ты пропала. Как будто сами не поняли. Прислали из института письмо. Там у отца в бумагах лежит, я их в кладовку убрала. Несколько раз навещал какой-то странный тип. Я даже забеспокоилась. Нам только «братков» дома не хватало. Да, зимой звонил господин Загнер. Весьма воспитанный мужчина. Хотел передать тебе с оказией какой-то пакет. Я была вынуждена отказать, — ведь от тебя вестей так и не приходило. Ты всегда вела себя крайне непредусмотрительно. Ты думаешь восстанавливаться в институте?

— Вряд ли, — Катрин хотелось пойти в кабинет отца. Может быть, он сидит там и читает газету? Его и раньше по выходным было не видно и не слышно.

— Где похоронили папу?

— На Мамоновском. По Каширскому шоссе. Твой отец ведь на Даниловском рядом с матерью себе место не догадался приготовить. А сейчас там цены — квартиру продать, все равно не хватит. Кстати, мы тебя выписали. С пропиской в ДЭЗе сейчас строго. Разгул терроризма, распустили страну…

— Не страшно. Я ненадолго. Ты, мама, не говори, что я приходила, а то с ДЭЗом проблемы будут. Я скоро уеду.

— Я так и думала, — с облегчением проронила Виктория Игоревна. — Может быть, кофе выпьем?

Кофе сварил Виталий. Уйма достоинств у мужчины: и собой хорош, и руки сильные, и рецепты экзотические знает. Вот только этот ароматный напиток Катрин никогда не любила. Виктория Игоревна рассказывала о столичной жизни, в основном возмущалась жилищно-коммунальными реформами. Сразу видно — за квартиру несчастной вдове самой платить приходится.

Вот так бывает: умрет человек, а две самые близкие ему женщины сидят и думают о совершенно посторонних вещах. Одна пинает каблуками полумифического рыжего энергетика, другая давится густым напитком и мечтает о глоточке крепкого и прозрачного, градусов под пятьдесят. И только парень, занявший место покойного хозяина, ведет себя почти прилично. Варит новую порцию отравы и лишь украдкой косится на грудь внезапно объявившейся «падчерицы».

— Пойду я, — устало проговорила Катрин. — Дел много.

Мама любезно предложила еще чашечку кофе.

Катрин вышла на лестницу, спустилась на несколько пролетов вниз и села на холодные ступеньки. Из-за глухих сейфовых дверей квартир не доносилось ни звука. Разъехались по дачам, а может быть, тоже умерли. Даже лифтов не слышно.

Наличных оставалось достаточно. Деньги в родном городе тратились с трудом. Катрин поймала такси. У Кольцевой дороги остановились. Джина в магазинчике не было, в русских водках Катрин не разбиралась. Взяла «Столичную», запаянные в пленку колечки колбаски и конфет. Рюкзак сразу потяжелел. В цветочной палатке купила гвоздики.

Когда такси свернуло с шоссе, водителю пришлось петлять и десять раз переспрашивать у редких прохожих дорогу. Гвоздики на коленях Катрин почему-то пахли уксусом. Проехали дачный поселок, выбрались в неожиданно пустынные поля. Девушка увидела маковку деревянной церкви.

Из распахнутых ворот кладбища вышли три собаки. Младший песик, вислоухий подросток, радостно затрусил навстречу. Катрин выделила ему конфету.

Могилу девушка нашла быстро. Некрашеная оградка успела взяться ржавчиной. Катрин повесила рюкзак, присела на корточки и скрутила с бутылки крышку. Стаканчик сдуру взяла только один. Девушка плеснула в него водки, положила сверху конфету, поставила у деревянного креста. Ирония судьбы — отец терпеть не мог национальный напиток. Пил только на обязательных фуршетах и прочих официально-алкогольных мероприятиях.

Катрин глотала из горлышка, закусывала похожей на папье-маше колбасой. Водка, гадостная и теплая, не брала, только щеки становились влажными. Девушка вытирала лицо футболкой, жевала конфеты. «Белочка» и «Трюфеля» остались вкусными, как в детстве. Наверное, их тогда папа приносил. Катрин не помнила. Вокруг расплывался чужой, прошитый разномастными крестами мир. Пахло пыльными искусственными цветами и смрадным дыханием близкого города. Хотелось исчезнуть. Катрин снова глотала трудную водку. По аллее прошли трое рабочих с лопатами, посмотрели, но подходить не стали. Припрыгал ушастый щенок, получил еще конфету, воспитанно унес грызть куда-то в сторону.

Теплая вонючая жидкость кончилась. Катрин машинально сунула пустую бутылку в рюкзак. Зря потраченные деньги. От такого пойла только на кладбище и попадешь. Девушка отправилась искать бригадира.

Никаких проблем. Четыреста «зеленых», и через неделю можно будет проверять работу. Катрин знала, что проверять ничего не будет, — больше сюда не вернется.

Водка все-таки взяла свое. Катрин с трудом помнила, как ехала в машине. Как выходила. «Столичная» свинцово качалась в желудке, вызывая тяжесть и тупое безразличие. Опьянения девушка не чувствовала, только в горле засел гнусный привкус колбасы.

В прохладном метро стало легче. Станция была конечная, Катрин плюхнулась на пустое сиденье. Перед глазами все еще стояло открытое всем ветрам кладбище, пузатые трубы ТЭЦ на горизонте. Место для мертвых. Впрочем, отец провел всю жизнь в многомиллионном городе, и, должно быть, место последнего успокоения у него протеста не вызывало.

Вагон наполнялся. Напротив девушки уселись трое молодых курсантов в милицейской форме и сразу принялись созерцать интересную блондинку. Скоро парни не выдержали и стали перешептываться и перемигиваться. Катрин было все равно. Но она заставила себя подняться и пересесть в другой вагон. Торопиться некуда и незачем. Только ведь сорваться с резьбы и кого-нибудь избить в кровь будет стыдно. Даже в такой день.

Катрин машинально вышла из метро, не доезжая до центра. Ноги несли по забытым переулкам. Вот и стена монастыря. Раз день мертвых, то уж всех твоих мертвых вспомни. Кованые ворота кладбища стояли приоткрытыми. Последний раз девушка была здесь с отцом лет пять назад. Ничего, Катрин редко забывала дорогу. Узкие проходы между каменными плитами с венками и ангелами вывели к знакомому надгробию. Послеполуденное солнце серебрило пыль на черном мраморе. Все, как помнилось всю жизнь. Имя, даты. Пыль. Только бронзовые массивные винты кто-то вывинтил, оставив, впрочем, литую чугунную плиту с надписью лежать ровно.

Пришлось сходить на строительный рыночек. Благо он все еще располагался на старом месте.

Отвертка оказалась слишком миниатюрной для мощного крепежа, но Катрин справилась и с упрямым последним винтом. Подмела внутри невысокой оградки, положила позаимствованные веник и тряпку на место. Черный мрамор антрацитово светился в вечерней тени. Ну, вот и все, бабуля. Прости, больше внучка не придет. Свидимся в стране Вечной Охоты.

Ворота уже заперли. Звать сторожа Катрин не стала. Перебраться через двухметровый забор человеку, знакомому с замковыми стенами не понаслышке, нетрудно. Девушка спрыгнула на полоску узкого тротуара, напугав не в меру нервного водителя. «Девятка» вильнула в сторону, возмущенно тявкнула клаксоном.

Мелкая пакость девушку неожиданно развлекла. Идиотские забавы, но в такой день — в самый раз. Катрин купила жестянку с коктейлем. Джин, несмотря на красочную надпись, внутри не обнаружился, но легкий алкоголь в банке имелся.

Ночной город выглядел чуть симпатичнее. Дневные несуразности и глупости торопливых улиц сгладились. Катрин шла по пустым тротуарам. Мимо пролетали на бешеной скорости бесчисленные дорогие машины. Пришлось свернуть в переулки. Местами еще можно было узнать старые, знакомые с детства дома, но в основном район превратился в бесконечную стоматологическую выставку. Везде торчали многоэтажные и подделанные под позапрошлый век зубы-дома. Металлокерамика.

Катрин было уже не горько, противно. Пора уезжать. Не имеешь ты с этим пустым блеском огней ничего общего.

Ладно, пройдись еще чуть-чуть, чтобы никогда не пожелать вернуться. Девушка прошла мимо метро, пересекла площадь с Лениным, стоящим над плечами разноплеменных соратников. Кафетерий со сладким, приятным для детского уха названием перестал существовать. Вместо него появился японский ресторанчик. Полусырой пищи Катрин досыта напробовалась в походных условиях. Рядом, несмотря на позднее время, светился киоск с мороженым. Катрин взяла вафельный стаканчик и свернула во дворы. Хотелось в последний раз пройти мимо детского садика и школы. Места первых неравных боев с недобрым миром.

Пустынный переулок Марона-пустынника.

Слизывая с вафельной хрупкости очень даже неплохое мороженое, Катрин поняла, что вляпалась. Угораздило же вывалиться в переулок из проходного сквера прямо в середину растянувшейся стайки безбашенных молодых людей. Сине-красные шарфы и флаги, завязанные на плечах, выдавали принадлежность к самой продвинутой в патриотическом и спортивном отношении группировке подросшего поколения.

— Ой, лялька! Пойдем с нами! — заорал коренастенький тинейджер.

Катрин хотела обогнуть поклонников самой популярной в мире игры, но пацаны уже загородили путь.

— Куда торопишься, красивая? Постой с нами, покури, — предложил наголо бритый парень.

— Не курю, ребята. Устала, домой иду, — миролюбиво объяснила Катрин и постаралась плечом оттереть с дороги низкорослого фаната. Недоросток уперся.

— Да ты не торопись, — насмешливо посоветовал бритый. — Завтра отдохнешь. Поболтай с простыми парнями.

— Устала я разговаривать. День выдался тяжелым.

— Устала она! — заржали за спиной. — Это твой еб-рь устал, раз такую соску на своих двоих на хату отправил. Или ты из этих, из вафлерш дежурных?

Катрин неторопливо обернулась. Ее окружали восемь несовершеннолетних идиотов. Почти поголовно обряженные в дешевые черные куртки. Пивом от компании несло, будто от целого взвода клураканов. Переулок оставался пустым. Только вдали, у выезда на мигающую рекламными огнями магистраль, маячили фигуры прохожих.

— Чего вертишься? — ехидно поинтересовался коренастый фанат. — Мы здесь все красивые. Или ты только черножопых уважаешь? Мани-мани, да? Подстилка ты классная, сразу видно. Я б тебе впендюрил.

— Грубый ты и неласковый, — укоризненно произнесла девушка. — И губы у тебя не накрашенные.

Парни засмеялись, но расступиться никто и не подумал.

— Смелая, ноги длинные. Люблю таких, — с удовольствием заметил говорливый кабанчик.

— Пойду я, ребята? — сказала уставшая от всего Катрин.

— Мороженым хоть поделись, — ухмыльнулся бритый вожак.

— Ешь на здоровье.

Парень стаканчик не взял, лизнул из ее рук.

— Вкусно, — бритый облизнулся.

В этот момент Катрин ухватили сзади между ног.

— Здесь тоже вкусно, — сообщил деятельный гном.

— Лапы уберите, — сказала девушка.

— Ты че, дура? Мы только начали, — теперь бедра щупали несколько пар рук. Самая нетерпеливая пятерня уцепилась за застежку джинсов.

Катрин вяло стряхнула с плеча рюкзак.

— Во, сама раздевается, — удивились за спиной. — Грамотная давалка.

Катрин поморщилась и посмотрела в глаза вожаку. В последний момент парень что-то понял и открыл рот…

Поздно.

Лапы, копошащиеся у нее между ног, сорвали пружину напряженных нервов.

Жестокий удар головой в лицо в одно мгновение выключил главаря. Девушка неудержимо рванулась из нахальных рук, влепила остаток мороженого в чью-то морду, одновременно ударила локтем. Если ублюдки и готовились к сопротивлению соблазнительной блондинки, то уж точно не к такому агрессивному. Катрин без проблем удалось развернуться. Ни о каком бегстве она не помышляла. Бой воскресил яркое чувство определенности. Тоскливая пустота наполнилась.

Рюкзак упал на асфальт. Катрин двигалась с легкостью балерины. Удары находили цель с оскорбительной для медлительного мужского пола легкостью. Двое тинейджеров уже валялись на мостовой. Девушка достала ногой третьего, вбила ему желудок между легкими. Красно-синие «бойцы» мешали друг другу. Приученная к тому, что промедление равнозначно смерти, Катрин непрерывно скользила между ними, уклоняясь от нелепых замахов. Девушкой овладело непристойное наслаждение. Жестокие прикосновения — в кадык, почки, пах, нос — смывали тоску с души.

Она слегка опомнилась, — большая часть футбольной шпаны уже лежала или сидела. «Убивать мальчишек все-таки нельзя. Утихомирься».

Но стоило приостановиться, как тут же стычку подстегнули металлические щелчки и мелькнувшая сталь. Дешевые китайские «выкидухи» — три доллара за пару, но вполне могут попортить внутренние органы.

На ногах оставались четверо придурков, теперь в руках у двоих блестели короткие клинки. Пока щенки угрожающе скалились, Катрин сама прыгнула навстречу. Отшлифованный удар ногой — колено одного из уродов подломилось, он с воем повалился на тротуар. Но поддатые любители спорта были слишком уперты, чтобы отступить. В руках еще одного сверкнул нож. К тому же с асфальта поднялся недобитый коренастый.

Катрин отскочила назад, перепрыгнула через неподвижное тело, подхватила свой рюкзак. А не заняться ли оздоровительным бегом?

Не так-то это просто. Тинейджеры, сохранившие относительное здоровье, норовили замкнуть кольцо. Катрин выдернула из рюкзака отвертку. Эх, подточить бы не мешало.

В этот миг взвыла сирена, и ударили по глазам сине-желтые блики мигалки.

Ни Катрин, ни ее противники в пылу битвы не заметили патрульную машину.

— Всем стоять! — рявкнул мегафон.

— Ноги! — завопил самый смышленый фанат.

Сине-красные кинулись в разные стороны. Чувствовался немалый опыт в уклонении от встреч с органами правопорядка.

Из милицейской машины выпрыгнули крепкие мужчины в камуфляжной форме с короткими «АКСУ» в руках и на удивление резво кинулись за любителями футбола. Надо думать, машина была не просто патрульной.

В довершение фанатских неприятностей сверху, от церкви, свернула еще одна милицейская машина с включенными проблесковыми огнями.

Большую часть ночи Катрин провела в отделении милиции. От отвертки удалось незаметно избавиться еще на месте побоища. Родной язык девушка моментально забыла. Что взять с тупой иностранки? Попала в разборку хулиганов как последняя дура. На все вопросы Катрин отвечала требованием вызвать консула и посла. Про консула менты понимали, заграничный паспорт тоже видели и смотрели на заокеанскую идиотку, вздумавшую в одиночестве бродить по ночным переулкам самого читающего в мире города, с соответствующим сочувствием. Красивая, но больна-ая.

В «обезьяннике» бунтовали плененные фанаты. Милиции удалось захватить троих. Еще трое были отправлены в 1-ю Градскую, ввиду серьезных телесных повреждений. Попытки переложить вину на светловолосую иностранку юные футбольные бойцы быстро оставили. Даже до их не до конца протрезвевшего сознания дошла смехотворность подобной версии.

Часа в четыре ночи в отделение прибыл заспанный полиглот в погонах старшего лейтенанта. Обошлись без консула и международных трений. Катрин заставили подписать протокол, подтвердить отсутствие претензий, после чего отпустили.

Воздух Родины оказался слишком сладок, даже не продохнуть. Катрин была сыта по горло. В 11 часов следующего дня девушка сидела в том самом, под номером 2, международном аэропорту. На рейс она уже зарегистрировалась, прошла пограничный и таможенный контроль, до посадки в самолет оставалось минут тридцать.

— Екатерина Григорьевна? — рядом возник сухощавый мужчина средних лет.

Катрин недоуменно захлопала ресницами. Родной язык девушка вспоминать категорически не желала.

Человек вздохнул и перешел на язык международного общения:

— Мисс Катрин Бертон? Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Судя по неудачному серому костюму и еще более сомнительному английскому произношению, незнакомец носил звание не старше капитана.

2

— Мисс Катрин, прежде всего хотел бы заверить, — никакие неприятности вам не угрожают.

— Почему я должна бояться? Разве я совершила что-то незаконное?

— Ни в коем случае. Скорее столица должна выразить вам свою признательность за помощь. Впрочем, я хотел бы поговорить с вами о другом. Можно вас пригласить на чашечку кофе?

— У меня самолет через пятнадцать минут.

— Уделите мне десять из этих пятнадцати. Просто так, для очистки моей совести. Я вас очень прошу. Мне нужно будет отчитаться перед руководством.

Маленький бар находился в этом же зале.

— Вы не собираетесь меня задерживать? — прямо осведомилась Катрин.

— Нет. И, уверен, вы поймете почему. Мы в курсе вашей работы на Королевскую службу, — увидев туповато-непонимающее выражение на лице девушки, собеседник поторопился пояснить: — Ни в коем случае не собираюсь вас расспрашивать. Амнезия — неприятная вещь. Надеюсь, вы сейчас хорошо себя чувствуете?

— Что-то я не понимаю, о чем вы говорите.

— Это из-за моего акцента. Мне почему-то кажется, что за время краткого пребывания в нашей стране вы вполне освоили русский язык. Разрешите мне вернуться к родной речи, а то вы, чего доброго, на самолет опоздаете, пока я буду язык ломать. Если чего-то не поймете, не сочтите за труд переспросить.

Катрин ничего не сказала. С отвращением понюхала кофе, поставила чашечку на столик.

— Не нравится? — спросил собеседник.

— Не очень люблю кофе, — пробурчала Катрин. Бодрящий напиток теперь слишком напоминал о маменьке.

— Знаете, я тоже не люблю, — живо отреагировал сухощавый незнакомец. — У меня от него всегда изжога. Впрочем, извините, я опять отвлекся. Меня зовут Александр Александрович. Я сотрудник ГРУ. Не пугайтесь. Организация, конечно, с именем и репутацией, но конкретно наш отдел занимается сугубо научной деятельностью. Никаких шпионских скандалов, провокаций и убийств зонтиком. Наш удел — история и аналитика. Ваш покорный слуга — кандидат исторических наук. Улавливаете связь с вашим прежним местом работы?

— Нет. Ничего я не улавливаю, — решительно отрезала Катрин.

— И не надо, — Александр Александрович одобрительно кивнул. — Времени у нас мало. Имеют значение лишь ваши биометрические данные и личный опыт перемещения. Мы ничего не можем у вас требовать. Я не случайно встречаюсь с вами на нейтральной территории. Вы, естественно, знаете, что человека, ушедшего за Границу, невозможно контролировать. Я не государственную границу имею в виду, — Александр Александрович кивнул на стеклянную загородку с маячившими за ней зелеными фуражками. — Нам нужна помощь. Экстренная, чего уж там скрывать. Предлагаем вам краткую командировку — два, от силы три дня. Вы больше не имеете отношения к этой стране. У вас, Катя, достаточно денег, чтобы достойно существовать на новой родине. Вы молоды, хороши собой, и так далее. И все-таки нам нужна помощь. Всего два-три дня, я повторяю.

— А вы случайно не спятили? — сухо осведомилась Катрин.

Александр Александрович невесело улыбнулся:

— Знаете, Катя, вы далеко не первая, кто задает мне этот вопрос. Поверьте, последние три года наш отдел работает над сомнительным и действительно трудновыполнимым проектом. На данный момент финансирование практически остановлено. Собственно, проект как таковой никогда и не получал денег. Мы здесь дураки, Екатерина Григорьевна, вполне могу с вам согласиться. И все же, если остается хоть один шанс, мы попробуем.

— Знамя вам в руки, — Катрин пожала плечами, — я-то здесь при чем?

— Ни при чем, Екатерина Григорьевна. Бывшей родине нужна ваша помощь. Бывает Родина бывшей? Как думаете, Катя?

Девушка помолчала и неохотно ответила:

— Насчет Родины — черт его знает. Ничего у меня здесь не осталось, Александр Александрович. Разве что — могилы. Извините, наверное, вы меня с кем-то спутали. Я плохая патриотка.

— Собственно, Родина это и есть могилы предков. Но я не собираюсь вас уговаривать. На фотографии вы не выглядели такой красивой. Наверное, мы действительно обратились не по адресу.

У Катрин дернулись губы.

— При чем здесь красота? Раз уж начали, извольте договорить до конца. Или дальнейшее потребует подписки о неразглашении на семи листах и статуса «невыездной» на ближайшие двадцать пять лет?

— Помилуйте, Катя, какие секреты?! Информация, конечно, служебная, но вам даже «Московский комсомолец» не поверит. А Запад такими проблемами в принципе не интересуется.

— Что-то вы меня пугаете. До посадки осталось пять минут.

Александр Александрович вздохнул.

— Как бы сформулировать покороче… Катя, вам дата 22 июня 1941 года о чем-нибудь говорит?

— Война началась. Великая Отечественная, — автоматически ответила Катрин и побледнела под своим нездешним желтым загаром: — Да вы с ума сошли!

— Вы это уже говорили, — вежливо кивнул Александр Александрович. — Нам нужен связной. Срочно нужен. У нас произошел сбой. Да вы не волнуйтесь, всего два дня, и вы будете действовать достаточно далеко от места сражений. Не тыл, конечно, но и непосредственный риск невысок.

— У вас в ГРУ медкомиссию проходят? У вас, Александр Александрович, как с головой? Война давно кончилась. Зачем туда лезть? Я что, совсем на идиотку похожа? Или вы, как мальчишки, все в войнушку играете?

— Вы, Екатерина Григорьевна, на идиотку не похожи. Но и нас за психов не держите. Шанс есть, и мы его используем. Пусть и без вас. Идите, ваш рейс уже на посадку высветили.

Катрин встала, подхватила рюкзак.

— Ну, не знаю… Успеха вам нужно пожелать, наверное. Совсем вы отмороженные, уж простите за прямоту. Вы действительно на мое согласие рассчитывали? Да какие же у меня причины лезть в ту древнюю бойню?

— Никаких, — сухо согласился мужчина, глядя снизу вверх. Глаза у него были красные, должно быть, с недосыпу. — У вас нет ни малейших причин встревать. Четверть миллиона мы вам обещать не можем. Честно говоря, даже месячный оклад сержанта-контрактника и «боевые» на два дня нам выделили с трудом. В валюте сумму называть не буду — смешно. Нет у вас причин даже говорить с нами. Разве что ваш прадедушка — Григорий Павлович, погибший в сентябре сорок первого под Харьковом. Из вашей семьи погибли четверо, Екатерина Григорьевна. Но это действительно очень старая история. Счастливого пути.

Катрин секунду постояла, поморщилась.

— Вы мне билет компенсируете?

— На экономкласс добро дали, — без улыбки кивнул Александр Александрович.

— Рассказывайте, — девушка в сердцах шмякнула рюкзачок на стул.

Рассказывал капитан ГРУ в машине. Водил он свою старенькую «девятку» уверенно, но без всякой тени лихачества.

— …Ленин, Сталин, культ личности, голод и коллективизация — это не по нашему профилю, Катя. Мы люди военные. Наибольшие потери страна понесла когда? Правильно, во время войны. 7, 20, 27 или 35 миллионов? Разные методики, разные цели подсчетов, разные политики калькулировали. Не наше дело считать. Дети, женщины, блокада Ленинграда, угнанные, пленные. Должна была гибнуть армия. Мы должны были гибнуть, Катя. Мы — люди в петлицах и погонах. Произошедшее не исправишь. У нас, здесь, не исправишь. Вы знаете, что такое «эффект кальки»? Исправленное прошлое ложится в другую плоскость. Никаких парадоксов прошлого не существует. Меняется другой мир. Туда можно заглянуть в гости, полюбоваться на результаты коррекции, но тот мир так и останется другой реальностью.

— Иначе говоря, мой прадед остаться в живых не может? — спросила Катрин, разглядывая замершие в длинной пробке машины.

— Вероятность этого ничтожна. Исправленная реальность и наша, — Александр Александрович кивнул на «КамАз»-«миксер», чадящий прямо в боковое стекло «девятки», — частенько накладываются друг на друга. Но масштабы и результаты этих пересечений настолько мизерны, что не стоит рассматривать их всерьез. С другой стороны, если мы можем помочь «той» России, разве стоит от этого отказываться? Когда-нибудь позитивные результаты докатятся и до нас.

— А негативные результаты? Разве не может стать хуже?

— Неужели? Катя, мы здесь на пороге демографической катастрофы. Границы — сплошная дыра. «Освобожденные» народы лают на нас и плюются со всех сторон. Олигархи и прапорщики воруют с одинаковым воодушевлением. Народ пьет и колется. Ну, водочка — это у нас давненько. Но если вместе с героином и телевидением, сколько мы еще протянем? Так ли уж велик риск изменений к худшему на «кальке»?

— Получается? Там? — скептически спросила Катрин.

Александр Александрович неопределенно качнул головой:

— Не все, Екатерина Григорьевна, далеко не все. Но по крайней мере там Севастополь остается базой единого флота, а на Рижском взморье можно отдохнуть без загранпаспортов. Мелочь, а приятно. С другой стороны, Курильские острова давно у японцев.

Катрин хмыкнула:

— А что, кроме вас, никто ничего подправлять не пытается?

— А им «калька» зачем? У них хватает возможностей подправлять жизнь напрямую. Не видят смысла в дублях. Немцы попытались, у них, как и у нас, комплекс прошлого силен. Просчитали от тридцатого года. Вывели наверх вместо Адольфа камрада Рема[2]. Получилось еще хуже. Решили деньги в дальнейшем экономить и рейхстаг отремонтировать.

— А у нас что просчитали?

— Вы, Катя, меня слушаете? Я же говорю: денег нет. Немцам прогноз около шести миллионов евро стоил. Кто же нам даже десятую часть такой суммы даст? У нас в отделе два года назад сокращение прошло. Четырнадцать человек осталось. Двенадцать уже Там. Если операция пройдет успешно, на следующий год деньги на отдел выделят. «Точечные уколы» — на большее Там мы не способны.

* * *

Койка в переоборудованной под комнату отдыха бывшей «оружейке». Солдатское синее одеяло и подушка, способная по жесткости заменить снаряд для катапульты. Офис отдела «К» размещался в старой казарме на Пироговской. За окном глухой забор, бродили вялые солдаты-срочники с метлами и мешками для мусора. На Катрин был выписан временный пропуск, но за неделю она так ни разу им и не воспользовалась. В городе девушке делать было нечего.

Александр Александрович ночевал в соседнем кабинете. Еще был Шура, компьютерщик отдела «К». Шура был помладше и иногда бегал ночевать домой. У него имелась жена, которая иногда требовала мужского внимания. Что старший лейтенант там, в семейном гнезде, делал, Катрин и не пыталась догадываться. Товарищи офицеры в качестве самцов совершенно ни на что не годились. Работа забрала у них все.

Катрин не вникала в лишнее. Ей был выделен старый ноутбук. Читать приходилось с утра до вечера. Гигабайты документов, написанных на совершенно неудобоваримом газетно-бюрократическом языке. Ноутбук частенько зависал. Приходилось перегружаться. К словосочетаниям: мудрый товарищ Сталин, фашистские кровожадные собаки, гений большевистского ума — девушка притерпелась довольно быстро. Но вот бесконечные АБТО[3], БАП[4], ПАРБ[5] и ППГ[6] заставляли «зависать» саму Катрин. А там еще встречались райкомы, Коминтерн, комбеды и стахановцы. Наверное, большая часть сих увлекательных пыльных сведений никогда ей не понадобится, но заняться с девушкой индивидуально было некому.

В забытых архивах все представало в совершенно ином виде. Катрин всегда подозревала, что в школе ее учили какой-то не соотносящейся с реальной жизнью ерунде. Но не до такой же степени?! От некоторых документов просто оторопь брала. Неужели детство бабушки прошло в этом мире?

Катрин пила чай и отползала к своей койке. От подслеповатого экрана и ламп дневного света болела голова. В соседней комнате все еще шуршали два Александра. Катрин пыталась уяснить, что, собственно, она здесь делает, но моментально засыпала.

Четыре дня, три, два… До самой короткой в году летней ночи оставалось еще два раза забраться под колючее одеяло.

Катрин, наконец, проэкзаменовали. Александр Александрович задал два десятка вопросов. Худое лицо капитана ГРУ эмоций не отразило, но по тому, как морщился Шура, девушка поняла, что едва ли получит зачет по знанию военно-политической обстановки в Союзе Советских Социалистических Республик накануне вероломного нападения немецко-фашистских империалистов и их продажных прихвостней.

Ну и что? Другой кандидатуры в связные у группы «К» все равно не наблюдалось. Отдел, за исключением компьютерного Шуры, поголовно имел нужную подготовку и нужное здоровье для вояжей в «кальку». И все уже были в деле. Александр Александрович тоже два раза ходил Туда. Последний раз вернулся с развороченной нижней челюстью. В ноябре 1920 года в Тамбовской губернии товарищ капитан неосторожно подставился под осколок гранаты. Щека зажила, но челюсть Александр Александрович теперь мог хранить ночью в стакане. Катрин знала, что имплантаты, металл и прочие предметы небиологического происхождения не являются таким уж препятствием в Переходе. Но это был ее личный секрет, и выдавать его девушка ни под каким видом не собиралась. Тем более что мир «кальки» не имел совершенно ничего общего с миром Эльдорадо.

Углубляться в физико-философский анализ миров было некогда.

Время — 23.06.41. 15.20.

Место — проселок Второгобыч — Жечуб.

Задание — встретить мотоколонну 67-го танкового полка, проследовать вместе с ней до штаба 34-й танковой дивизии. Найти майора Васько. Передать — «Части 4-го мехкорпуса на север не выдвинутся».

Все.

Если повезет, то можно управиться и за один день. Тылы 8-го механизированного корпуса в этом районе 23–24 июня массированным авиаударам не подвергались. Неразбериха — вот главный враг. Существует теоретическая опасность попасть под пулю диверсанта или националиста. Вероятность невелика — в качестве мишени любой армейский лейтенант гораздо привлекательнее, чем даже очень красивая девушка. Естественно, забывать об осторожности ни в коем случае нельзя.

— Кстати, об осторожности, — прервала Катрин ценные, но уже начавшие повторяться наставления, — инструктаж по материальной части я где-нибудь получить могу? Я, конечно, проштудировала наставления, но «ППД» или «МП-38» хотелось бы подержать в руках и услышать слово специалиста.

Мужчины уставились на нее в негодовании.

— Вы что, Екатерина Григорьевна, вообразили? Вас для террористической деятельности посылают? Или для организации партизанского отряда? Мы вам категорически запрещаем брать в руки оружие. Информация, которую вы должны передать, важнее, чем пальба полноценного, штатно укомплектованного стрелкового полка.

— Я понимаю, Александр Александрович, и вашего майора Васько найду. Поднимать роту в контратаку или вести снайперскую стрельбу не собираюсь. Но вы можете поручиться, что я не наткнусь на дезертиров или еще на каких-нибудь неорганизованных антисоциальных типов, которым будет по барабану мой гражданский статус? Мне что, тогда возвращаться несолоно хлебавши? А если не успею?

— У дезертиров вряд ли будет «МП». У немцев пистолетов-пулеметов не так уж много, — заверил Шура.

— С «мосинкой» и «наганом» я разберусь. Но вдруг у меня заклинит гильзу в чем-нибудь более сложном… Давайте подстрахуемся. Мины там могут быть?

— Идите к черту, Катя, — в сердцах промолвил Александр Александрович. — Никаких мин. Там наши саперы практически ни одного моста не успели взорвать. «МП» вам покажут. Без «ППД» обойдетесь. Его только в музее найти можно. Сейчас уже некогда экскурсии устраивать. Лучше зубрите структуру районной комсомольской организации. Скорее уж вы на каком-нибудь младшем политруке подорветесь, чем на мине. Вы понимаете, чем обернется ваш провал, особенно если вас повяжут рядом с Васько? Операция и так практически провалена.

Катрин только пожала плечами. Что она могла поделать? За оставшиеся два дня правоверным ленинцем-сталинцем все равно не стать.

Дела группы «К» были плохи. Провалился один из ключевых агентов в 4-м мехкорпусе. В «истинной» реальности июня 41-го года этот мощнейший корпус РККА проявил необъяснимую пассивность, игнорировал приказы Генштаба и командующего 6-й армией. И сейчас попытка вывести дополнительно 900 танков на исходную позицию общего контрудара на городок Дубовиц, судя по всему, не удавалась. Агент вроде бы был только арестован, сидел под замком, но почему-то «домой» упорно не уходил.

Подробности Катрин знать не полагалось.

* * *

— Повторить сможете? — хмуро спросил старший прапорщик.

Катрин взяла тяжелый, знакомый по сотням фильмов пистолет-пулемет. Разобрала, немного повозившись с возвратной пружиной. Получилось не так уж непрофессионально.

Прапорщик еще больше нахмурился.

— Что вы мне голову морочите, девушка? В руках это оружие держали?

— Почти такое.

— В кино, что ли, снимались?

— Ага. В боевике.

— Дело хорошее, — смягчился прапорщик. — Каскадеров уважаю. Имеется желание еще что-то посмотреть?

Катрин посмотрела все, что имелось в наличии. Даже японскую «арисаку-99», которой на Западной Украине уж точно нечего было делать. Прапорщик проникся расположением к красивой сообразительной девушке. Они, не торопясь, повозились с «МГ». Немецкий ручной пулемет оказался машинкой непростой. Катрин и здесь была на высоте. Уроки Ганса не забылись. Девушке даже стало не по себе, — вдруг придется встретиться с дедушкой Ганса? Небось был такой же рыжий и щетинистый. Ну, скорей уж ты со своим прадедушкой столкнешься.

В оружейном подвале было интересно, но время поджимало. Катрин шла через узкий плац. Девушку провожали тоскливые взгляды солдат. Личный состав скучал в обнимку с неизменными метлами. Катрин с некоторым изумлением подумала, что сама уже много дней не вспоминает о сексе. Жизнь и так достаточно противна, а тут еще этот беззаветно бьющийся в рабочей лихорадке отдел «К». Так и в идеалы марксизма-ленинизма поверишь.

— Вы, Александр Александрович, с ума сошли, — убежденно заявила Катрин. — Не знаю, как насчет документов, но в этом платьице меня сразу расстреляют. Даже Особого отдела не нужно, — любой сочувствующий Советской власти сочтет своим долгом меня сдать в НКВД как классово чуждый элемент и засланную из-за растленной заграницы шпионку.

— Разве? — Смущенный капитан повесил платье на дверцу разболтанного конторского шкафа. — Мне показалось, что расцветка подходящая, неброская. От бывшей жены осталось.

Катрин посмотрела на худого мужчину с интересом. До развода супруга Александра Александровича существовала явно не на скромную капитанскую зарплату. Экие модные шелка оставила.

Экипироваться Катрин пришлось самой, благо до дешевого рынка было рукой подать. Правда, близость торжища задачу не облегчила. Представление о моде начала 40-х годов девушка получила в основном из Интернета. В отделе «К» хранились груды документации о полевой и парадной форме РККА. Стояли три шкафа, плотно набитые кителями, гимнастерками, галифе, фуражками и пилотками. Но девушек здесь одевать никогда не планировали. Для Катрин нашлась лишь парусиновая обувка. Больше всего наличие в спецгардеробе отдела легкомысленных туфелек 37-го размера изумило самих офицеров. Впрочем, удивляться было уже некогда.

Катрин шла между торговыми рядами, игнорируя призывы узкоглазых продавцов. Что за мода на все лепить этикетки? Девушка вполне согласилась бы на мешковатый хлопчатобумажный спортивный костюм с шароварами, но ничего даже относительно похожего на прилавках не имелось. Все спортивное пестрело лейблами и многочисленными современными «молниями». Катрин уже отчаялась, но неожиданно набрела на палатку с летними сарафанами фабрики «Звенигородская ударница». В самый раз — даже бирку отпарывать не придется. Отправляться в экстремальные условия прифронтовой полосы с открытыми плечами было, конечно, сущим идиотизмом. Впрочем, и вся операция продуманностью и тщательностью подготовки не отличалась. Девушка выбрала сарафанчик в приятненький бело-голубой цветочек. Еще пришлось отыскать самую простенькую косынку и самые дешевые носочки. Продавцы тщательно скрывали изумление вкусами броской зеленоглазой блондинки и пытались задрать цены.

Вернулась в казарму-офис Катрин, разозленная до предела. Раньше ей приходилось влетать в авантюры и раздетой до минимума, но в таком наряде отправляться под бомбы — это уж совсем дурой нужно быть. Несколько утешало то, что сарафанчик больше двух-трех суток не проживет. По многократно подтвержденному отделом «К» опыту, перемещенная одежда выдерживала максимум 70–80 часов. Как выходили из положения офицеры, которым нужно было раздобыть Там еще и личное оружие, пряжки для портупей, портсигары и прочие мелочи, Катрин не представляла. Вероятно, отдел «К» в некотором отношении вполне мог дать фору «Бранденбургу-800»[7].

— Хорошо получилось, — одобрил Александр Александрович.

— Вы, Катя, очень красивая, — подтвердил Шура.

Этого Катрин понять не могла: фирменные джинсы и футболка оставляли товарищей-офицеров индифферентными, а копеечный сарафан восхитил. Видно, совсем крыша у мужиков поехала на 40-х годах. В первый раз смотрели на связную как на женщину.

— Только вот—…Шура замялся, — немного откровенно…

Катрин и сама знала. Упругая грудь просвечивала сквозь ситец с неприличной дерзостью.

— Если товарищ капитан подскажет мне, где достать лифчик вековой давности, то мы этот недостаток живо ликвидируем. На рынке сплошные кружева и нейлон, — ядовито заявила девушка. — Не хватало еще, чтобы меня за буржуазный бюстгальтер расстреляли.

— А что делать? Так ходить тоже рискованно, — Александр Александрович выглядел подавленно, в основном от нежелания рассматривать предмет дискуссии.

— Жакет мне нужен. Пиджак, тужурка какая-нибудь. На рынке ничего не нашла.

— Так где же взять, если и на рынке нет? В музей обращаться поздно, — промямлил капитан.

— Хорошо, что вы меня, Александр Александрович, не на борьбу с татаро-монгольским игом снаряжаете. А то бы лапти замучались подбирать. Комсомольский инструктор может носить полувоенную форму?

— Но это же не годы военного коммунизма, — занудил капитан.

На помощь девушке неожиданно пришел Шура.

— Подбирайте, Катя, что хотите. Там уже война. Может быть, никто и внимания не обратит. Мы в подготовке столько ляпов допустили, что лишняя несуразица мало чего добавит. Шансы и так мизерные.

— Спасибо, Шура, — в сердцах поблагодарила Катрин. — Вот вы всегда подбодрите. Не то что товарищ капитан.

Отпороть с гимнастерки петлицы и пуговицы дело минутное. Новенькая одежда вмиг приобрела дезертирский вид. Офицеры в сомнении переглянулись. Катрин накинула просторную гимнастерку поверх сарафана. Подпоясаться пришлось обрезком брезентовой стропы. Результат получился настолько неоднозначным, что обсуждать его не решились.

Александр Александрович показал девушке портфель, с которым Катрин предстояло отправиться в путь. Парусиновое чудище раздулось от объемистого содержимого. В основном портфель хранил газеты: «Правда», «Комсомольская правда», «Львовский коммунар», пачку бланков, еще кое-какую комсомольскую документацию, изготовленную, как и газеты, репринтным способом. Серьезную проверку вся эта макулатура не выдержала бы. Зато комсомольскому билету уделили самое пристальное внимание. На непрофессиональный взгляд Катрин документ выглядел убедительно. Еще имелось удостоверение инструктора отдела пропаганды и агитации Сокольнического райкома ВЛКСМ и командировочное предписание.

«Может, проканает», — как выразился Шура.

Катрин в последний раз заправила свою койку синим, ставшим уже и не таким колючим одеялом. Посмотрела карту, исчерканную синими и красными стрелами. Вот этим листам цены не будет там, в 41-м. Только с такой картой шпионкой ты станешь стопроцентно, и для своих, и для немцев. Да и без карты для «своих» какая уж ты своя?

Они успели пообедать. Торопиться незачем. Колонна появится во второй половине дня. Одиноко торчать на лесной опушке целый день опасно. Шура вытащил початую бутылку водки. Пришлось немножко глотнуть «на посошок». Запили вишневым соком. Повторять инструкции мужчины не стали, — Катрин и так была набита информацией под завязку.

Девушка, не торопясь, переоделась. Александр Александрович принес портфель. И последние из отдела «К» отправились с нею в подвал. Миновали сонного часового.

В пустой комнате на полу желтел не слишком ровно намалеванный эмалевой краской квадрат. Шура включил сервер…

3

На полого поднимающемся от ручья склоне снова вспухли кусты разрывов. Немецкие минометы укладывали мины слаженно и густо. Взвод, покинувший было наскоро вырытые стрелковые ячейки, снова залег. В бинокль удавалось разглядеть, как кричит замкомвзвода, пытаясь оторвать бойцов от земли. Инстинкт заставлял красноармейцев жаться к траве, вместо того чтобы одним броском достичь спасительной опушки.

Вперед страшно, назад страшно.

На той стороне снова появилась пара танков. Донесся треск пулеметных очередей. Серые коробки «Pz»[8] попеременно выходили вперед, не давая поднять головы.

Майор Васько опустил бинокль и без выражения глянул на командира батальона. Комбат ответил неопределенным пожатием плеч. Связного он отправил вовремя. Приказ на отход боевое охранение получило, но потом выскочили те немецкие мотоциклисты, их легко положили у ручья, увлеклись, ну и…

Рассказывать незачем. Комполка и сам видел опрокинутые мотоциклы, тела немцев, валяющиеся возле них. Но теперь застрявший взвод задерживал всех. Батальон ушел далеко по просеке. У опушки остались только три танка прикрытия, мотоциклисты комендантского взвода и два штабных броневика. Да еще машина с радиостанцией, без которой командир полка и шагу не ступал.

— Прикрыть надо дураков, — пробурчал Акимов. Он, проведший бок о бок с командиром полка последние восемь месяцев, хорошо понимал молчание Васько. Эти месяцы непрерывных, не укладывающихся ни в какие нормы и наставления полевых занятий и упорной возни в танковых парках имели единственную цель — полк должен работать как часы. Вторые сутки шла война, та самая, к которой были устремлены помыслы все последнее время. Война, из-за которой батальонный комиссар Степан Иванович Акимов, член партии, человек, преданный Советской власти до мозга костей, поддерживал прямые нарушения и игнорирование директив и приказов штаба округа. Сколько раз он писал и рвал донесения в штаб КОВО[9]. Вашугин[10] бы этого не понял. Да и как понять, когда командир полка учит личный состав совсем другой войне. Учит безоглядно и яростно, опровергая большую часть теорий и наставлений, разработанных на таком верху, что лучше и не заглядывать — шею сломаешь. Враг окопался в наших рядах. Что ж ты ему верил, что ж ты ждал и надеялся, будто немцы полезут раньше, чем в бдящих органах поймут, что на самом деле творится в полку? Ладно, все позади, полк готов к бою. Готов намного лучше, чем другие части родной дивизии. Вчерашний утренний бой подтвердил это куда уж нагляднее. Скинули, утопили фашистов в реке. Полтора часа — и нет немецкого батальона. Пылают машины и танкетки на том берегу Днестра. И полк ушел от удара авиации, от артобстрела. Не оставив ничего ценного ни в казармах, ни в ангарах. Все знал Васько заранее. И знал, что позавчерашняя ночная тревога не кончится отбоем.

Загадка, откуда командир полка все знает, уже давно настолько измучила комиссара, что он твердо решил позабыть о ней. Полк готов. Одержал первую победу. Нет провокации и предательства, чего, невзирая на все доводы рассудка, так опасался Акимов до самого вчерашнего рассвета. Кругом прав товарищ Васько Николай Андреевич, член партии с 1927 года, вдовец, трезвенник и ясновидящий. Но есть отдельные недочеты и упущения. И разгильдяйство. Вчера не завелся один из бензовозов, а уж на что уделяли внимание технике обеспечения. Не меньше, чем боевым подразделениям. Пришлось тянуть на буксире, благо ни один из тягачей не подвел. И вот теперь — зазевавшийся взвод. Лейтенант глупо погиб, бойцы растерялись.

На то и война, чтобы люди гибли. И чтобы техника не выдерживала. И чтобы похоронки шли. «Если завтра война» — кинолента жизнеутверждающая, но больше для пионеров. Прав Николай, с агитацией и пропагандой мы что-то совсем не туда заехали.

Но взвод нужно срочно вытаскивать, а то полк только под Мозницами догнать удастся. Как не хочет комполка демаскировать присутствие тяжелой техники, но придется.

— Давайте сюда Мартынова, — негромко сказал Васько. — Пусть прикроет «пластунов». И не смотри на меня так, Степан Иванович, — командир полка коротко покосился на своего заместителя по политической части. — Знаю, что сержант, знаю, что молодой. Там, у немцев, только две «жестянки» и пехота. Если с ними наш мальчишка не справится, лучше нам с тобою сразу за гранаты взяться да с геройским «Ура!» на немцев рвануть.

«Тридцатьчетверка» проломила заросли опушки, плюнула сизым дымом и понеслась к ручью. Гусеницы вспарывали зеленую свежую траву. Огонь немцев усилился. Длинные и, по сути говоря, бесполезные пулеметные очереди стучали не переставая. Танк, не обращая на них внимания, двинулся к возвышенности левее. Взлетел на холмик, подмяв молодые березки. Оба «PZ» сосредоточили огонь на большой машине. «Тридцатьчетверка» не отвечала. Ствол орудия смотрел куда-то в сторону от маячивших на опушке немецких машин.

Васько ясно увидел бледные искры, высеченные очередью по броне покатой башни с номером 22. Напугать хотят, что ли? Нахалы. Вдохновленные бездействием советской машины, немецкие танки выдвинулись ниже по склону. Одна из танкеток вновь принялась обстреливать залегших красноармейцев. Новая серия мин плюхнулась ближе к русскому танку.

Давай, парень!

«Тридцатьчетверка» взревела двигателем и развернулась корпусом в сторону увлекшихся немецких машин. Выстрел. От попадания в кормовую часть легкий «PZ-I» оказался развернутым на девяносто градусов. Взвилось облако черного дыма.

Экипаж сержанта Мартынова не числился лучшим в полку, но навыки стрельбы у экипажей всех рот были отработаны на высочайшем уровне. Башня чуть двинулась, ловя новую цель. Выстрел… Еще, еще…

Второй «PZ» уже горел, а «тридцатьчетверка» быстро, как будто 76-миллиметровое орудие заряжал автомат, укладывала осколочные снаряды вдоль опушки леса, подавляя огонь немецкой пехоты.

Застрявший взвод шустро бежал к лесу, неся раненых и убитого командира. Охрипший замкомвзвода подгонял отстающих.

— На броню, и уходим по просеке! — майор Васько махнул мотоциклистам.

Запыхавшиеся стрелки, хватаясь за приваренные, вопреки всем инструкциям, скобы, полезли на броню.

Садясь в броневик, Васько сказал батальонному комиссару:

— Ты, Степан Иванович, по своей линии Мартынову благодарность объяви. А от меня — взыскание, чтобы не выеживался. Война длинная, и не всегда перед ним только «жестянки» вертеться будут. Бить мы должны всегда первыми и без театральщины. И давай догонять батальоны.

Позади бухали выстрелы. «Двадцать второй» сержанта Мартынова пятился к опушке, безостановочно обстреливая рассеявшуюся вдоль опушки пехоту немцев.

* * *

Катрин стряхнула с ноги упорных муравьев. Девушка уже около двух часов маялась, сидя у дороги. Кроме насекомых, смотреть было не на что. Только раз где-то в стороне прозудели самолеты. Рассмотреть чьи, так и не удалось. Канонада, становясь то громче, то тише, доносилась с запада и северо-запада.

Проселочная дорога оставалась пустынной, в мягкой пыли купались воробьи. Светило солнце, бездонное голубое небо куполом раскинулось над головой.

Может, не туда ты попала? Не в те времена? И не канонада это, а эхо далекой грозы? Вон солнце как палит. По прогнозу более чем полувековой давности никаких гроз не предвиделось. Или не до наблюдений за кратковременными осадками тогда было?

Нет, точно не то время. И не туда ты попала. Сидишь здесь, совершено чужая дура в идиотском сарафанчике.

Катрин поморщилась и попробовала передвинуться. Сидеть на пузатом портфеле было неудобно. Переход прошел слишком плотно и приземленно. Опять пострадала задница. Синяк будет с тарелку размером. Хорошо, что раздеваться ни перед кем не придется.

Шутить желания не было. Судя по звукам отдаленной артиллерийской стрельбы, она очутилась на том месте, куда и предполагалось забросить связную. Только где же войсковая колонна? По времени пора бы ей появиться.

Катрин находилась в зоне действия 8-го мехкорпуса РККА. Дивизии корпуса двигались на север, готовясь нанести контрудар во фланг 1-й танковой группе немцев, прорвавшейся в направлении Житомира. Координация этого удара с действиями 4-го и 15-го мехкорпусов и являлась основной целью малочисленных офицеров-агентов отдела «К». Как все это будет выглядеть на практике, Катрин оставалось до сих пор совершенно непонятно. Что могут сделать двенадцать человек, разбросанных среди частей и гарнизонов огромной массы войск, расположенной вдоль границы?

Катрин сознавала, что является совершеннейшим профаном в планировании стратегических операций. Нужно перестать гадать и просто выполнить свою крошечную задачу.

Девушка встала, прошлась вдоль дороги, невольно потерла ушибленное место. Как прикажете выполнять эту самую задачу, когда здесь одни воробьи? До села с поэтическим названием Жечуб километров шесть. Налегке да по дороге всего час пешего хода. Только являться туда, так сказать, частным порядком категорически запрещалось. В ГРУ считали, что девушке будет куда легче попасть в расположение штаба дивизии с колонной артобеспечения. Военным профи виднее. Только где эта колонна?

Напряженный слух Катрин, наконец, уловил какой-то шум на дороге. Она подхватила портфель и нырнула в заросли. Опрометчиво являться к кому попало девушка не собиралась.

Звук приближался томительно медленно. И навязчиво напоминал о страшно далеком мире. Скрипели несмазанные колеса. Катрин разглядела сквозь листву телегу, сидящих на ней людей. На первый взгляд пассажиры скрипучего экипажа никакого отношения к армии и вообще к вооруженным силам не имели.

— Эй, товарищи! Вы из Второгобыча путь держите?

Появление вооруженной пузатым портфелем девушки напугало пассажиров гужевого средства передвижения.

— Да, товарищ, — с некоторой дрожью в голосе ответил пожилой бородатый мужчина в измятом костюме. — Уходим… указание, значит, было уходить.

— Правильное указание, — согласилась Катрин. — На Жечуб едете?

— Так, — нерешительно проговорила такая же черноглазая и черноволосая, как и возница, женщина. — По большаку не можно. Червона армия с ручницами великими. Товпа страшенна.

— Не тарахти, — одернул ее муж, — то секрет.

— Правильно, товарищи. Болтун — находка для шпиона, — одобрила Катрин. Она шла рядом с медленно двигающейся телегой, поглядывала на узлы, на торчащую из-под них швейную машинку. Приоткрыв рот, на девушку глазел мальчонка лет пяти. Его старшая сестра смотрела на рослую незнакомку прямо и с вызовом. Красивая девушка вырастет, вернее, уже выросла: огромные глаза, черные тугие косы. На белой выходной кофточке комсомольский значок. К сестре жалась еще одна девчонка, помладше. Родители также с тревогой поглядывали на Катрин.

«Таким черепашьим шагом вы, товарищи иудеи, недалеко уйдете. Или техника вас в лес спихнет, или того хуже — фронт обгонит, — подумала Катрин. — К немцам вам уж точно нельзя».

— Вы бы поторопились, товарищи. В ближайшие часы здесь такая каша заварится. Не стоит вам Красной Армии мешать.

— Как мешать? — испугался мужчина. — До границы сорок верст. Сраженье там будет. Не пустят ведь германца? Или не так? Как же с пактом о ненападении? Мы читали. Разве то не провокация, не пограничный конфликт, а, товарищ?

— Сраженье будет обязательно. Только фашист, он ведь тварь скользкая, в любую щель просочится. Так что не мешайте боевым действиям. Живенько езжайте отсюда.

— Даремно мы папу залышылы. Нэ збэрэже вин дом, та сам загынэ, — с дрожью в голосе пробормотала женщина.

— Докуда нам идти, товарищ? Вы ведь знаете, скажите? — напряженно спросил мужчина. — Скажите, как советским гражданам.

Катрин посмотрела на детей.

— Чем дальше, тем лучше. Война сейчас мобильная — самолеты, танки. Вы за международным положением следите?

— А як же, — поспешно ответил возница. — Так куда нам добираться: на Тернополь или надежнее на Жмеринку?

Катрин посмотрела в робкие черные глаза бородатого отца семейства.

— Я вам как советским людям скажу: столицу нашей социалистической Родины мы никому не отдадим.

Давненько Катрин не приходилось видеть такого ужаса в человеческом взгляде.

«Не поверят, — с досадой подумала она, — „настучат“ как на паникершу, и поделом».

— Шо то робыться? — пролепетала черноглазая женщина. — Яков, ты розумиешь, шо пани каже?

— За что вы нам гибель сулите? — тихо спросил возница. — Что у нас за судьба такая?

— Сопли подберите, — грубо проговорила Катрин. — День-два у вас еще есть. Довезете семейство до станции, сажайте на поезд. Телегу продайте или бросьте, а сами… Как совесть подскажет…

Катрин похлопала лошадь по тощему крупу. По старой памяти девушка испытывала слабость к клячам.

— Ускоряйтесь, товарищи. По-стахановски…

— Может, тебя подвезти? — спросила черноокая девушка. — Тебе ведь в Жечуб?

— Спасибо, за мной машина придет. Можно тебя на секундочку?

Девушка спрыгнула с телеги и пошла рядом с Катрин.

— Тебя как зовут?

— Дора.

— Понимаешь, Дора, меня по тревоге подняли. Схватила вот, — Катрин подергала себя за ворот гимнастерки. — Значок на блузке остался. Мне в штаб ехать, неудобно, инструктор все-таки. Не выручишь?

— А я? — дернулась черноокая девушка.

— Я тебе расписку напишу. И потом… Вы поосторожнее. На националистов можете наткнуться. Сейчас всякая шваль с оружием повылазила. А ты еще и со значком…

— Я не боюсь! — вскинула нос Дора.

— Не будь дурой. Глупо умирать — непростительное пижонство. Война будет долгой, — Катрин поспешно раскрыла портфель, принялась царапать карандашом на бланке с печатью.

Дора неохотно отвинтила значок.

«Комсомольский значок принят у тов. Фабелинской Д. Я. для нужд действующей армии. Инструктор райкома ВЛКСМ». Катрин украсила дивный документ красивой росписью.

— Счастливо, товарищ Дора. Торопитесь, здесь в ближайшее дни бои начнутся…

Скрип телеги, ускорившейся на целых полметра в минуту, стих вдалеке. Катрин проковыряла дырку в гимнастерке, привинтила значок и с чувством исполненного долга уселась на портфель. Рубиновый флажок вызывал сложные чувства. Ладно, не будем трогать чужие идеологические принципы. Здесь за такой значок пристрелить запросто могут, а значит, носить его не так уж стыдно.

Колонна появилась только часа через полтора. Рычание двигателей девушка услышала издалека. По дороге промчались два мотоцикла с колясками. Катрин разглядела торчащие стволы пулеметов, запыленные каски бойцов, лица, скрытые большими очками. За мотоциклистами проскочил танк. Скорость движения несколько озадачила девушку. Ладно, мотоциклы, но и «БТ-7»[11] едва ли уступал юрким тарахтелкам в скорости. Сидящую в кустах Катрин окутало густым облаком пыли. Ни хрена себе — дождалась. За танком на такой же приличной скорости потянулась длинная вереница «ЗИС-5» и полуторок, крытых брезентом.

Раздумывать было некогда. Катрин, прижимая к себе портфель, бросилась к дороге. Задержала дыхание, чтобы не наглотаться пыли, поднявшейся до небес, и запрыгнула на подножку грузовика.

— Куда?! — взвизгнул усатый техник-интендант 2-го ранга. — Не положено, гражданка!

Катрин бухнула ему на колени портфель.

— Назад! — завопил техник-интендант, хватаясь за кобуру «нагана».

— Столкните ее, под арест попадем! — закричал водитель и, цепляясь за баранку, потянулся ударить девушку в лицо.

— Сидеть! — заорала Катрин. — Ты у меня сам под трибунал пойдешь, чмо необученное.

Девушка свободной рукой выдернула из кармана гимнастерки свое удостоверение, сунула под нос командиру.

— Развели анархию, товарищ техник-интендант. Думаете, раз война, так и управы на вас нет? Мне в штаб дивизии, срочно. Дело первостепенной важности.

— У всех первостепенной, — пробормотал техник, пытаясь разглядеть прыгающее перед носом удостоверение.

— У меня важнее, — партия приказала. — Катрин на всякий случай убрала удостоверение, а то еще вычитает товарищ с двумя кубиками что-нибудь не то. — Мне еще из Жечуба возвращаться. Главное — штаб дивизии на месте застать.

— Сначала я вас в Особый отдел сдам.

— Сделайте одолжение. Мне как раз туда нужно. Ты, товарищ техник-интендант 2-го ранга, как будто не советский человек. Тебе что, моего удостоверения недостаточно? Поддержал бы девушку, пока я под колеса не слетела.

Действительно, грузовик трясло немилосердно.

Техник нерешительно ухватил Катрин за локоть.

— Что ты меня будто кисейную барышню держишь? — засмеялась она. — Лучше я в кузове посижу.

— Сорветесь, — пообещал водитель.

— У меня двадцать прыжков с парашютом. — Катрин ухватилась за борт. Закинула длинную ногу.

— Не положено! — с опозданием закричал техник.

— Портфель мой держи, — ответила девушка, перебираясь в кузов. Действительно, сорваться было проще простого. Со слегка ушедшим в пятки сердцем Катрин уселась на брезенте. Под многострадальной задницей оказались жесткие снарядные ящики. Держаться неудобно. С полуторки, шедшей следом, вовсю глазели. Акробатический этюд явно произвел впечатление.

Катрин вытерла косынкой лицо. Мимо промелькнул пруд. Колонна уже вошла на окраины большого села. Промелькнул пост с пулеметом, наскоро зарытые в землю противотанковые пушки, загнанный во двор и замаскированный ветвями броневик. Снова машины, прицепы, снующие между плетней красноармейцы.

Колонна начала притормаживать.

Катрин заколотила по кабине:

— Где Особый отдел? Давай туда!

Из кабины донесся неразборчивый, но явно неласковый и сугубо отрицательный ответ.

Девушка и сама знала, что отделяться от колонны и развозить ее по селу никто не будет. И не надо.

— Портфель давай. Ничего не знаете, разъезжаете здесь, как махновцы. Я вот доведу до кого надо…

Наглость — второе счастье.

Катрин, держа портфель под мышкой, спрыгнула с подножки и с независимым видом отправилась в обратную сторону. На нее поглядывали, но без особых подозрений. Во-первых, на улице мелькали местные жители, а во-вторых, все военные были заняты делом. Девушка проскочила между грузовиками бесконечной колонны, нырнула в проулок. Как бы штаб дивизии отыскать? Спрашивать не будешь, останавливаться и высматривать — тоже не лучшая идея.

Жечуб оказался селом зажиточным. Из-за заборов свисали ветви яблонь и слив, аккуратно мощенные улицы повели девушку к центру села, где над крышами домов торчала колокольня. Еще выше кружилась стая голубей. Мирная картина. И куда только органы смотрят? Даже птичек не реквизировали. Шпионы, наверное, шляются табунами.

Катрин вышла на улицу, сплошь заставленную техникой. Запахи бензина, навоза и новенькой амуниции густо смешались с ароматом свежесваренного борща. Стрелковая рота, усевшись вдоль зеленых заборов, поглощала поздний обед. Звякая ложками, красноармейцы провожали взглядами девушку. «Чего уставились, ну, порвался немножко сарафан», — подумала Катрин, глотая слюну. Есть хотелось ощутимо. Пить еще сильнее. «И не мечтай».

Девушка протиснулась мимо тягача с гаубицей, непонятно что делающих на сельской улице. «Ворошиловец»[12] ужасающе вонял соляркой. У Катрин запершило в горле.

Они что, офигели? Обед по расписанию, забитые улицы, никакой маскировки? Люфтваффе уже отменили? Здесь даже зениток нет.

Зенитки все-таки были. Катрин завернула за угол и увидела установленный на машине пулемет «ДШК». Боец рядом, задрав голову, обозревал в бинокль безоблачное небо. Из дома напротив вышла группа командиров. Мелькнули шпалы на петлицах. На всякий случай Катрин деловито направилась в другую сторону. Так и действительно в Особый отдел загремишь.

Девушка миновала цепочку бойцов, рысцой несущих куда-то ящики с патронами. Впереди улицу почти перегородила пожарная машина. Вот черт! Ну и мешанина в этом Жечубе. Пора заканчивать блуждания вслепую.

Катрин увидела младшего политрука с танками на петлицах и живо преградила ему путь.

— Товарищ политрук, где я могу найти политотдел 64-го танкового полка?

Юный политработник настороженно оглядел девушку. Катрин без слов достала удостоверение.

— Зачем вам политотдел полка? — по-прежнему настороженно спросил политрук. — Здесь гражданским быть не положено. Обратитесь в райком, товарищ инструктор. В расположении частей вам делать нечего.

— Что значит «делать нечего», товарищ танкист? Мы, все как один, должны встать на защиту Родины. А в расположении 64-го полка остались комсомольские документы строгой отчетности. Вы понимаете, что произойдет, если они хоть на час попадут в руки немцев? — Катрин страстно прижала к себе портфель.

— Политотдел полка не допустит такой ошибки, — заверил младший политрук. — Мы тут не щи лаптем хлебаем, девушка. Пойдемте. Я провожу вас во временную комендатуру. Там вам помогут—…парень вежливо пропустил девушку впереди себя.

«Ох, сейчас мне помогут», — подумала Катрин, покорно поворачивая назад.

Они успели дойти до знакомого перекрестка, как вдруг раздался истошный вопль:

— Воздух!!!

Все накрыла волна грохота. Катрин так и не поняла, что ее оглушило сначала: рев двигателей или взрывы.

Над домами промелькнули две тени. Пара «Ме-109»[13], поливая улицы пулеметным огнем, прошла на бреющем полете над Жечубом от края до края. Вряд ли неприцельные очереди нанесли серьезный урон бойцам, в основном прикрытым стенами домов и деревьями. Но психологический шок оказался потрясающим.

Мельком Катрин увидела побледневшее лицо политрука. Парень, остолбенев, смотрел на пулевые отверстия в давно не крашенных серых досках забора.

На улицах мгновенно воцарился хаос. Бежали красноармейцы, кричали командиры. Водители большинства автомашин и тракторов пытались одновременно завести двигатели. Громко кричал раненый. Где-то на окраине слышались все новые и новые взрывы.

Вслед самолетам с опозданием ударил пулемет. Трещали винтовочные выстрелы. Из-за забора, сквозь рев автомобильного двигателя, слышался отборный мат. Полуторка, груженная катушками с телефонным кабелем, разворачиваясь, завалила сарай и застряла в досках задними колесами. Теперь какой-то капитан пытался заставить испуганного водителя заглушить мотор.

— Куда стреляют? Десант? — напряженно спросил политрук, стараясь разглядеть, что происходит дальше по улице.

— Это наша система ПВО, — пробормотала Катрин. — Ты бы лучше присел…

Гудение в высоте нарастало.

Девушка плюхнулась в бурьян у забора. Миг — и пулеметные очереди заглушил рев моторов. Прямо посреди дороги запрыгали фонтанчики пыли. «Как в кино», — с ужасом подумала Катрин, вжимаясь носом в лебеду.

Рев едва не зацепившего колокольню «Мессершмитта» смолк так же неожиданно, как появился. За углом дома бессмысленно бил в небо «ДШК». Поднимался дым от бортов грузовика с распахнутыми дверцами. Люди, лежащие по улице, начали поднимать головы.

— Да куда ж крупнокалиберный стреляет? — с досадой спросил младший политрук. Парень так и не лег, только еще заметнее побледнел.

— Десант отражает, — Катрин выплюнула горькую лебеду. — Ты чего столбом стоял? Пулю раньше всех поймать хочешь?

— Пойдемте, — мрачно сказал парень и поднял портфель Катрин.

— А что, уже отбой воздушной тревоги был? — осведомилась девушка, поднимаясь на колени. Следовать в штаб под конвоем ей страшно не хотелось.

— Был. Наверное, был, — политрук поправил фуражку. Пальцы у него вздрагивали.

«У него первый налет. А у меня аж второй, — с довольно глупым удовлетворением подумала Катрин. — У меня шок полегче. Скоро привыкну».

Они успели повернуть на знакомую девушке улицу. Стояла машина с пулеметом. На зенитчиков орал злой и встрепанный старший лейтенант. У крыльца толпились командиры, громко и возбужденно переговариваясь. Для большей части личного состава налет оказался первой встречей с противником.

Кто снова закричал «Воздух!», Катрин так и не поняла. Командиры, стоящие впереди, задрали головы. Со стороны солнца, оставаясь почти невидимым, падало звено «Ju-87»[14]. В какой-то момент в уши вонзился ужасающий вой. И эти сирены, эти хищные очертания круто несущихся к земле бомбардировщиков, шасси, вытянутые, словно когтистые лапы птеродактиля, нагоняли какой-то первобытный ужас. Большинство людей завороженно смотрели на несущуюся с неба завывающую смерть.

Катрин схватила себя за расстегнутый ворот гимнастерки. Нет, клык-талисман хранился в облупленном сейфе отдела «К». Все равно помогло.

— Ложись! — Катрин рванула политрука за рукав, увлекая под колеса грузовика зенитчиков. Очень хотелось поглубже заползти под воняющую бензином ненадежную защиту, как будто она поможет. На голую ногу девушки больно наступил сапог спрыгнувшего с машины красноармейца.

— Ой, гад! — завопила Катрин, не слыша сама себя в выматывающем душу вое.

— Куда? — рванулся следом за удирающими пулеметчиками младший политрук. Катрин удержала его за ремень.

Вой сверху плавно сменил тон. Самолеты с торжествующим ревом один за другим выходили из пике. Тонкий сверлящий свист падающих бомб…

Земля подпрыгнула, ударила в лицо. Катрин показалось, что она оглохла, ослепла и разучилась дышать.

Первая серия бомб легла совсем рядом, следующие ближе к восточной окраине села. Под грохот удаляющихся разрывов Катрин подняла голову. Пробки в ушах потихоньку рассасывались. Снаружи все еще гудели самолетные моторы, стучали пулеметные очереди. Политрук лежал рядом, двумя руками удерживая на затылке фуражку. В легких жгло от едкой тротиловой вони. Пулемет сыпал тяжелым горохом, казалось, прямо по голове. Катрин поняла, что, собственно, так и есть — бил пулемет на машине, под которой девушка отлеживалась с младшим политруком.

Девушка толкнула соседа локтем и прокричала:

— Тебя как зовут?

— Василий, — ответил, приподнимая голову, парень. Глаза темнели на меловом лице.

— Слышь, Василий, — Катрин ткнула большим пальцем вверх, — народ бьется. Может, выйдем, взглянем?

Дом на противоположной стороне улицы горел. Заборы, снесенные взрывной волной, целыми пролетами разлетелись по изменившейся до неузнаваемости улице. Два дома превратились в груду развалин. Торчали ветви поваленных яблонь, ярко блестели осколки вылетевшего из дома зеркала.

Старший лейтенант, несколько минут назад ругавший нерадивых зенитчиков, стоял за пулеметом. «ДШК», задрав ствол к солнцу, бил в сторону мелькавших в клубах дыма истребителей. Верткие остроносые силуэты снова и снова проходили над улицами, забитыми незамаскированной техникой тылов дивизии. Столбов черного дыма от горевших машин и тракторов поднималось не меньше десятка.

Катрин запрыгнула в кузов грузовика.

— Пошла вон! — не оборачиваясь, прокричал старший лейтенант. Его плечи тряслись в нескончаемой судороге пулемета. На кончике ствола плясал оранжевый веселый тюльпан.

В грохоте девушка не расслышала нелестных слов, но легко догадалась.

— Щас разберусь, — Катрин принялась отдирать хитрую защелку, прикрепляющую короб с запасной лентой к борту грузовика.

«ДШК» захлебнулся, доев ленту. Девушка, наконец, освободила короб с патронами, но ее опередил младший политрук. Старлей-зенитчик кинул пустую коробку на пол. Подхватил из рук незваного помощника полный короб, обдирая пальцы, заправил ленту. Молчание пулемета, издевательское жужжание ведущих свою безнаказанную круговерть истребителей вонзалось в сознание всех троих, как раскаленный гвоздь. Должно быть, старший лейтенант с пушками на петлицах понимал лучше других, что вряд ли пулемет достанет истребители на дистанции свыше двух километров. Но не отвечать врагу было еще хуже. Когда пулемет продолжил свою дробь, не только трое в кузове, но и десятки бойцов и командиров вокруг вздохнули свободнее.

Пулемет успел высадить еще ленту. Катрин опустила бинокль.

— Ушли…

Старший лейтенант и сам видел. От замолкшего пулемета пахло раскаленной сталью и порохом. Знакомый запах.

— Не расстраивайтесь, товарищ старший лейтенант. В следующий раз попадете.

— А?! — громко произнес старлей. Как и все, он порядком оглох. — Вы что здесь делаете?

— Веду наблюдение, — Катрин повесила бинокль на пулеметную турель. Под тонкими подошвами тапочек катались гильзы. В глазах все еще мелькали неуловимые силуэты самолетов с черно-белыми крестами.

Политрук спрыгнул с кузова вслед за девушкой. По улице, перепрыгивая через поваленные заборы, пробежали санитары с носилками.

— Где же наша авиация? — с недоуменной тоской спросил политрук. — Есть же у нас истребители?

— Фронт длинный. Наша авиация прикрывает стратегические участки. А нам придется надеяться на себя, — дипломатично предположила Катрин.

Младший политрук диковато посмотрел на нее. Очевидно, всерьез предполагал, что эскадрильи сталинских соколов обязаны затмить небо от тайги до британских морей.

Куда делись советские истребители, девушка примерно представляла, а вот что здесь делают немецкие бомбардировщики? По расписанию отдела «К» никаких активных действий люфтваффе в районе Жечуба не предполагалось. Или это пассивные действия?

— Пойдем, Вася. Запросто могут снова налететь.

Младший политрук решительно отряхнул фуражку.

— Ты извини, я к своему взводу пойду. Хотел в отдел пропаганды заскочить. Бойцы о газетах спрашивали. Да уж не до новостей сейчас. Должно быть, вот-вот команда на марш последует. А ты туда двигай, я старшего политрука из вашего 64-го у колодца на окраине видел, когда мы сюда втягивались. И машины штабные там тоже вроде стояли. Счастливо, товарищ инструктор.

— И тебе счастливо, товарищ младший политический руководитель. — Катрин смотрела, как бежит, придерживая полевую сумку и кобуру с «наганом», юный Вася, фамилию которого она так и не узнала. Мальчишка, верящий в коммунизм и вездесущих сталинских соколов.

* * *

До штаба дивизии майор Васько добрался на мотоцикле. Следы налета пикировщиков виднелись еще на подступах к селу. Сползший в кювет «БТ-5», сгоревшие полуторки, разбросанные искореженные обломки противотанковой пушки. И тела, выложенные в ряд вдоль дороги. Майор знал, что убитых будет много. И очень редко они будут лежать с бережно прикрытыми лицами. У страны много лиц. И пока еще много танков. Но соотношение будет меняться. И он, Васько, здесь для того, чтобы отдать сотни танков и тысячи жизней как можно дороже. Хотя бы одну советскую машину на какой-нибудь паршивый «Т-II». Нет, его полк обойдется немцам подороже.

Ты меняла, майор Васько. Торгаш.

Да, и поэтому танк тебе сейчас ценнее людей. И бойцы, и машины обречены. Но танк, заправленный, с полным боекомплектом, дороже одной жизни, потому что непременно спасет сотни других. Выиграть время. И ударить. Ударить больно. Танки. Даже такие устаревшие, почти выработавшие свой моторесурс, как вот этот подбитый «БТ-5», могут больно кусать немцев.

Майор Васько слишком много знал. Он знал, что сейчас на него будет кричать и материть за опоздание начштаба дивизии. Но с должности не снимет. Снять без приказа комкора никто не решится. А генерал-лейтенант сейчас на правом фланге корпуса, и ему не до опоздавшего полка. Опаздывают все дивизии. Опаздывают выполнить один приказ и уже получают другой. Приказы, приказы, приказы… Танки выжигают горючее, глохнут от неисправностей в двигателях, вязнут в многокилометровых пробках…

Этой ночью 64-й танковый полк майора Васько не выполнит сразу несколько приказов. Командира полка должны будут снять завтра. Но завтра будет поздно. Корпус всеми своими дивизиями нанесет контрудар.

Со вчерашнего дня майор Васько был спокоен. Он знал, что война начнется, и она началась. Вчерашний полностью уничтоженный батальон мотопехоты и сильно потрепанный мотоциклетный батальон немцев — только начало работы.

Сейчас 64-й полк укрыт в рощах на южном фланге сосредоточенной у Жечуба дивизии. За полтора дня полк потерял двенадцать человек ранеными и убитыми. Все машины, вплоть до хлебовозки, исправны и готовы к маршу. Горючего на три заправки. Полк усилен двумя десятками старых «Т-35»[15]. И еще, по странному стечению обстоятельств, зенитно-артиллерийский дивизион полка едва ли не превосходит по мощи все вместе взятые средства ПВО дивизии. И еще, майор Васько глянул на хранящего непроницаемый вид помощника начальника оперативного отдела корпуса майора Семаху, — пока тебе верят.

Начальник штаба дивизии выдохся. Действительно, запасы мата тоже не беспредельны. Эстафета перешла к заместителю по политической части. В общем-то правильные слова о стойкости, бдительности и неукоснительном выполнении приказов майор Васько слушал с нетерпением. Минуты текли. За остаток дня и ночь предстояло сделать многое.

* * *

Катрин сидела на лавочке и внимательно читала дурацкий циркуляр по усилению атеистической работы среди сельской молодежи. Газета была бы интересней, но здесь чтение старой прессы вызвало бы небеспочвенные подозрения. А так, работает человек с документами — значит, при деле. Для убедительности девушка черкала карандашом среди машинописных строк.

Еще часок — и тебя точно возьмут за попу.

Ближе к штабу подойти нельзя, и так помог сумбур, воцарившийся в селе после бомбежки. Красноармейцы больше следили за воздухом, чем за потенциальными диверсантами. У штабных машин сновали командиры и бойцы комендантской роты. То и дело подъезжали грузовики и мотоциклы. За время, проведенное за компьютером, Катрин приблизительно ознакомилась с техническим оснащением РККА, но все равно количество двух— и трехколесных стрекочущих агрегатов удивляло. Кто б мог подумать, что байкеры у Сталина в такой чести? В танковой дивизии насчитывалось больше сотни мотоциклов.

Вот еще прострекотали. Стоп! Похож. На зрение девушка не жаловалась. Звания отсюда, конечно, не разглядеть. Но похож. Среднего роста командир в хорошо подогнанном танковом комбинезоне неуловимо отличался от окружающих. Может быть, сосредоточенностью. И прямой спиной. Ни возбуждения предбоевой суетой, ни скованности и растерянности человека, в первый раз оказавшегося под бомбами. Нет, кратковременную панику она видела только во время налета. Сейчас все занимались своей воинской работой. По крайней мере здесь, в штабе дивизии. Кадровые войска советских ударных механизированных корпусов все еще оставались уверенными в своих силах.

Но если человек, чью спину видела Катрин, действительно тот, кого она ищет, то он должен быть уверен в другом.

Девушка подскочила, прошлась вдоль лавочки. Только спокойнее. Застегнуть портфель, сосредоточиться. Сколько он там пробудет? Если он — действительно майор Васько. А вдруг его вызвали, чтобы арестовать? Катрин хоть и отдаленно, но представляла, по какому тонкому лезвию идут внедренные в 41-й год офицеры отдела «К».

* * *

Майор Васько без эмоций выслушал очередной приказ. Уже четвертый за сегодня и седьмой за два дня войны. Рубеж: село Груда — Красна Ярына, выйти туда к 23.00. Бесполезно. Артиллерийский полк не успеет. Развернуть бы его сразу на Квасно. Сколько бы тонн горючего сохранили. И потери от завтрашних бомбежек сократились бы втрое. Руки у тебя коротки, майор. Не достучался ты до 34-го гаубичного.

В кратком обсуждении предстоящего марша Васько принимал мало участия. Его полк пойдет другим маршрутом. Оправдания изменению маршрута придумаем завтра. Если эти оправдания еще будут кому-то нужны.

Отпустили. Майор с облегчением вышел из душной штабной палатки. Завтра будет еще жарче. Он наскоро переговорил с комполка мотострелков и начальником связи дивизии. Никаких изменений — командиры настроены решительно. Рядом мотористы возились с дизелем радиостанции. Еще не знают, что сейчас опять придется грузиться.

Сержант завел мотоцикл, едва увидев командира. Васько одобрительно кивнул. Хорошо, что хоть кого-то не надо ежеминутно подгонять, подталкивая в шею. Да и вообще, на своих, полковых, пока пенять не приходилось.

— Давай, Петров, двигаем обратно. Поужинать успеем.

Мотоцикл с автоматчиками сопровождения уже вырулил к КПП. Майор запрыгнул в коляску, сержант лихо газанул. Привычно меняя фуражку на танковый шлем, Васько увидел часовых, пытающихся оттеснить странную девицу с нелепым толстым портфелем. Гражданка попалась настойчивая, нырнула под штык, чуть не опрокинула второго бойца, кинулась прямо под мотоцикл. Звонко заорала:

— Товарищ майор!

Сержант с трудом избежал столкновения, мотоцикл подпрыгнул на разбитой гусеницами дороге.

— Зеваешь, Петров, — поморщился Васько.

Промелькнуло злое лицо девицы, красивая шея, открытая анархистски распахнутым воротом гимнастерки. Черт-те что у них здесь делается. Развели коммунистическую дисциплину.

— Твою мать, майор! Тюнинг тебе в — …громко пожелала девчонка.

Пьяная, что ли? Особому отделу нечем заняться. Майор оглянулся. Девица с яростным выражением на загорелом лице показывала оттопыренный средний палец.

На скорость реакции майор Васько не жаловался, но на этот раз до него дошло только метров через сто.

— Стоп, Петров. Давай назад…

* * *

Штабной автобус, две «эмки» и вся остальная техника штаба полка походила на еще одну рощу у опушки леса. Более тщательно замаскированного подразделения в дивизии просто не существовало.

Ближе майор Васько девушку не пустил. Разговаривали под дикой грушей на обочине полевой дороги. Мотоцикл с сержантом ждал в десяти метрах впереди, даже не заглушив двигатель. Под треск мотора Катрин назвала пароль, передала краткое сообщение. В течение нескольких секунд лицо майора не выражало абсолютно ничего. Потом он коротко спросил:

— Почему Тарасов арестован?

— Понятия не имею. И отдел не имеет сведений.

Васько поморщился.

— В отделе знают, что без поддержки 4-го корпуса операция теряет стратегический смысл. Зная причины задержания подполковника Тарасова, мы могли бы его вытащить. Связь со штабом армии устойчивая, и там есть к кому обратиться.

Катрин молчала. О деталях происходящего уровнем выше этой полевой дороги она не имела ни малейшего понятия.

Майор глянул в ее удостоверение:

— Какое у вас звание, Екатерина Григорьевна? Имею в виду — Там.

— Сержант—…с некоторым колебанием ответила Катрин. Хрен его знает, можно ли считать себя на службе, если ни разу не получала жалованья?

— Товарищ сержант, в силу сложившихся обстоятельств поступаете в мое распоряжение. Ответственность беру на себя.

— Есть в ваше распоряжение, — в шоке ответила Катрин.

«Откуда только знание устава у тебя, дура?»

— В лицо Тарасова узнаете?

— Так точно, — девушка неоднократно видела на фотографиях в отделе круглощекого подполковника, агента отдела «К» в 12-й дивизии.

— Выясните подробности его ареста, доложите мне. Радиста и сопровождающего ждите здесь. В штаб 4-го корпуса они вас доставят. Лейтенанта можете максимально использовать, парень надежный. Его в корпусе знают. Попробуйте действовать через начальника артиллерии. Очень коммуникабельный товарищ, — в голосе Васько промелькнуло легкое презрение, едва ли не единственное проявление человеческих эмоций за время разговора. — Документы у вас останутся прежними. Единственное, что я могу успеть сделать, — командировочное предписание за печатью дивизии. Задание выполнить до 4.30. Желаю успеха.

— Товарищ майор, — остановила Васько слегка опомнившаяся девушка, — мне нужна одежда.

Командир полка с недоумением окинул ее взглядом с ног до головы. Просвечивающие сквозь истончившийся ситец ноги волновали майора мало.

— Рост? Размер ноги?

— 180, 37, — отрапортовала Катрин.

— Танковый комбинезон устроит?

— Вполне, товарищ майор.

Васько кивнул.

— С обувью не помогу. В полку таких размеров нет.

— Ясно, товарищ майор. Личное оружие?

Майор в первый раз взглянул ей в глаза.

— В любые столкновения ввязываться категорически запрещаю. Немцев здесь пока нет. Оружие вам не понадобится.

— Здесь и авиационных налетов не должно быть. Жечуб порядком пострадал.

— Знаю. Это случайность. Аэродром в Лидовцах удалось прикрыть от вчерашних немецких налетов. Наша авиация успешно действует в районе Владимир-Львовский. Вероятно, поэтому немцы ударили по незащищенному Жечубу.

— Могут быть еще подобные случайности.

Васько молча расстегнул кобуру. Протягивая «наган» рукояткой вперед, сухо сказал:

— Сорвете операцию, пойдете под трибунал.

— Так точно. Патроны—…напомнила Катрин.

Майор выгреб из кармашка в кобуре запасные патроны, высыпал в ладонь девушки и, не прощаясь, быстро пошел к мотоциклу.

Ошеломленная Катрин плюхнулась на портфель. Мотоцикл сурового Васько умчался. Над головой шелестела глянцевитыми листочками груша. Солнце медленно склонялось к горизонту. Если не считать отдаленного урчания канонады, ничто не напоминало о войне. Но завтра будет не так. И ночью… «Во что ты ввязываешься? Разве ты на это подписывалась? Да ты просто не в состоянии выполнять такие задания. Одно дело быть связной… Ты что, Штирлиц? — Катрин тупо сжимала в ладони патроны. — Васько — не майор, а рельс какой-то бесчувственный. Куда девку посылает? А ты, неполноценная, зачем револьвер выпросила? И вправду воевать собралась?»

Девушка высыпала патроны в подол, сдавила ладонями виски. «Может, уйти прямо сейчас? Задание ты честно выполнила. А дальше что от тебя толку?»

Катрин вспомнила о вое самолетов над селом, о разрыве бомб, о телах у дороги. Озверелое лицо старлея-зенитчика. Увидела страницы учебника истории с казенными, равнодушными, а по сути такими жуткими фразами.

Подол сарафана стал похож на голубенькую марлю. Шов разошелся, но это уже не имело значения. Гимнастерка еще держалась. Катрин пересыпала в нагрудный карман патроны. «Наган» спрятала за пазуху. Довольно корявое оружие, так просто не извлечешь.

Полуторка резко затормозила, подняв облако пыли. «И здесь Шумахеры водятся», — подумала Катрин. Из кабины лихо выскочил лейтенант, подбежал, четко козырнул:

— Лейтенант Любимов. Поступаю в ваше распоряжение, товарищ инструктор.

— Почему задержались? — сурово спросила Катрин, разглядывая румяного юного парнишку со значком снайпера на гимнастерке. Майор мог бы выделить в сопровождение кого-нибудь попредставительнее. Росту в делегате связи было от силы метр шестьдесят, а веса наверняка поменьше, чем в мешке картошки. Как его только ветром не сдувает?

От вопроса высоченной инструкторши лейтенант еще больше зарумянился.

— Запчасти перегружали. Машин свободных не было.

«Может, мне снять с мальчишки сапоги да и отпустить? — подумала Катрин. — Нет, за что я его так позорить буду?»

— Рацию проверили? Тогда поехали, — девушка взяла запечатанный пакет. — Дорогу знаете?

— Так точно. И водитель знает—…лейтенант открыл перед девушкой дверь кабины, но Катрин кинула портфель в кузов.

— Я с ветерком…

Лейтенант смущенно попытался помочь, просвечивающий сарафан вогнал его в совсем уж помидорный румянец.

Грузовик рванулся с места. На девушку выжидающе смотрел боец с топориками на петлицах. Рядом стоял заботливо прикрытый шинелью ящик рации.

— Здравствуйте, товарищ ефрейтор. К работе готовы?

— Так точно, товарищ инструктор, — бойко отрапортовал красноармеец. — Вот, вам приказано передать…

В свертке, кроме серого комбинезона, был новенький командирский ремень и пилотка.

— Прекрасно. Как зовут?

— Ефрейтор Сопычев, старший радист саперной роты. Откомандирован в распоряжение лейтенанта Любимова.

— Значит, временно и в мое, — Катрин оглянулась по сторонам.

Машина резво неслась по дороге. Проселок оставался безлюдным. Солнце уже садилось, и полуторка пролетала сквозь длинные тени ветвей. В животе стало как-то тревожно. Возможно, от голода.

— Вы, Сопычев, понаблюдайте пока, как там сзади. Мало ли что, вдруг немецкие мотоциклисты просочились.

— Да откуда здесь немцы? Мы ведь пока в тылу…

— Наблюдайте, Сопычев. Внимательно. Мне себя в порядок привести необходимо.

— Понял, — проронил догадливый Сопычев и, прихватив винтовку, перебрался к заднему борту.

Катрин торопливо переоделась. Занятие, учитывая скачущую козлом полуторку, небезопасное. Избежать заноз и синяков в общем-то удалось. Девушка затянула ремень, переложила «наган» во внутренний карман и вздохнула с облегчением. Штанины комбинезона оказались длинноватыми, пришлось подвернуть. — Сопычев, вам сухой паек выдали?

Вскрывать банку тушенки пришлось отомкнутым от винтовки штыком. Ефрейтор заикнулся, в том смысле, что так штык использовать не положено. В ответ голодная Катрин заявила, что опытному бойцу необходимо носить с собой карманный нож. Из банки уже удалось выковырять добрую половину содержимого, когда машина остановилась на окраине села. Из кабины высунулся лейтенант.

— Крименцы. Тут наши стояли из разведбата. А сейчас пусто.

Катрин с трудом пропихнула в себя кусок волокнистой говядины.

— Нам объезд искать некогда. Давайте здесь не маячить. Проскочим, пока не стемнело. Главное — энергичненько.

Почти тут же девушка раскаялась в своем неосмотрительном указании. По пустынной улице полуторка неслась так, как будто под капот вместо сорока лошадиных сил запихнули все сто двадцать. На перекрестке водитель чудом увернулся от черной груды металла. Сожженная «эмка» еще источала дым и резкий запах гари.

Первых выстрелов Катрин не услышала. От пробитого борта отлетела щепка. Сопычев суетливо вскинул винтовку, выпалил куда-то в сторону мелькавших домов. Полуторка еще прибавила ходу, громыхая всеми частями и оставляя за собой пыльный шлейф, вырвалась за околицу. Вслед хлопнула пара выстрелов.

— Ты куда стрелял, Сопычев? — прокричала Катрин.

— Блеснуло что-то. За окном навроде, — ефрейтор сосредоточенно щелкнул затвором, досылая новый патрон.

— Вы, товарищ ефрейтор, поосторожнее. Подстрелите местного педагога или старушку какую-нибудь.

— Что ж, в нас палят, а мы, выходит, молчать должны? Все они здесь — белохохлы, только и ждут момента в спину бабахнуть, — уверенно заявил ефрейтор.

Машина остановилась. Из кабины высунулся лейтенант. Фуражка лихо съехала на ухо, в руке «наган».

— Все целы?

— Все, все, — успокоила Катрин. — Вы тоже стреляли?

— Да я и разглядеть ничего не успел. В кого стрелять-то?

— В белохохлов.

— В кого?!

— Поехали, потом разберемся.

До штаба корпуса добрались уже в темноте. Снова танки, артиллерия, десятки автомашин, стоящие практически без маскировки. Катрин знала, что до утра вся эта армада стронется с места в новом многокилометровом марше, опять заведомо запаздывающем и поэтому бессмысленном.

Машина миновала два контрольно-пропускных пункта. В торопливых и коротких вспышках фонариков проверки Катрин в своем комбинезоне и пилотке подозрений не вызывала. Документы посмотрели только у старшего по машине. Собственно, у девушки теперь имелось почти самое настоящее командировочное предписание за подписью командующего 4-м мехкорпусом. Ну, пока не понадобилось, тем лучше.

Машина остановилась у зарослей на берегу мелкого ручейка. Очевидно, где-то недалеко был коровник. Густо несло навозом и свежей, измолотой гусеницами зеленью. Катрин и лейтенант отошли от машины и устроили совет.

— Вы, товарищ инструктор, здесь ждите. А то вопросов не оберемся. Время горячее, женщин здесь мало, — извиняющимся тоном предложил Любимов.

— Согласна. Тем более вид у меня—…Катрин развела руками.

— Вид как раз боевой, — лейтенант зачем-то одернул собственную гимнастерку, поправил кобуру и полевую сумку. — Но… как-то непривычно. В платье, я имею в виду, было… У вас в Москве… Наверное, в смысле…

— Лейтенант, вы не задерживаетесь? — сочувственно поинтересовалась Катрин. — Задание у нас срочное, идите быстрее. И не волнуйтесь.

— Есть, — с облегчением проронил парень и стремительно исчез в темноте.

Катрин вернулась к машине. Наказала Сопычеву проверить рацию и отдыхать. Ефрейтор заверил, что рация работает как часы, и предложил товарищу инструктору взять шинель, поскольку уже холодно и к тому же комары налетают. От шинели Катрин отказалась и села в кабину. Водитель дремал, подсунув пилотку под щеку.

— Отдыхайте, отдыхайте, — девушка неловко уселась в тесной кабине, — я только хотела спросить, как там у нас с бензином?

— Виноват, задремал. Как в субботу тревогу объявили, так толком спать и не пришлось. А с бензином у нас порядок. В полку полностью заправились.

— Ну и спите тогда. Пока время есть.

Ждать было тяжело. Катрин прошлась вокруг машины. Канонада вроде бы поутихла, отдалилась на север и юго-восток. На противоположном возвышенном берегу ручейка рычали моторы, слышались команды, перемежаемые непременными связующими словосочетаниями. Там формировалась колонна.

Потом шум постепенно стих. Колонна двинулась на север. К утру штаб корпуса должен очутиться гораздо ближе ко Львову.

Дурь какая, — ты знаешь все события на неделю вперед и не имеешь понятия, что творится под носом сию минуту.

Катрин смотрела на звезды. Слишком высокие и мелкие. Дрянь, а не звезды.

Сколько времени прошло? От пропавшего лейтенанта ни слуху ни духу.

Девушка заглянула в кузов к Сопычеву. Ефрейтор безмятежно сопел, уютно устроившись в углу у рации. Но бдительности не утратил, подскочил, стоило тронуть за плечо. Часов у него тоже не было.

— Не беспокойтесь, товарищ инструктор. До утра обстановка прояснится. Лейтенант Любимов — командир надежный, я с ним уже в двух командировках бывал. Глядишь, еще позавтракать в полку успеем.

Насчет завтрака Катрин как раз была уверена в прямо противоположном. К утру подразделения 64-го полка должны очутиться в пригородах Львова. Если у Васько нет планов, категорически идущих вразрез с исторической действительностью.

Ждать дальше стало невмоготу.

— Сопычев, остаетесь за старшего. Если лейтенант вернется, ждите меня минут тридцать. Если появятся проверенные новости, сразу передавайте в полк.

Катрин взяла помятое ведро, поправила пилотку и направилась через ручей.

Штаб свертывался. Мимо девушки проехали крытые машины, звякающие чем-то металлическим и легким. Следом прогромыхал тягач с противотанковой пушкой на прицепе. Потные красноармейцы грузили тюки с так и не развернутой маскировочной сетью. Какой-то майор громогласно искал сержанта Георгадзе. Мелькали лучи фонариков. На Катрин никто не обращал внимания. Девушка торопливо шла среди всей этой суеты. Сам черт здесь ногу сломит. Где здесь кого найдешь? Совершенно бессмысленная затея.

Катрин вышла в пологую лощину. Большая, похожая на сдутый аэростат палатка лежала на земле. Вокруг второй, такой же, но еще растянутой на кольях, суетились бойцы. Несколько «эмок» ровной шеренгой выстроились под охраной двух броневиков, развернувших пушечные башни в разные стороны. Мимо девушки рысцою пробежала цепочка автоматчиков с новенькими ППШ.

Из палатки вышли несколько старших командиров. Впереди шел генерал-лейтенант. Мелькнуло задумчивое толстогубое лицо сына церковного старосты. Нарочито старомодные круглые очки. Кобура маленького браунинга на боку.

Катрин запнулась. Несмотря на темноту, знакомое по сотням фотографий лицо командующего 4-м мехкорпусом не узнать было сложно. Тем более если знаешь дальнейшую биографию спасителя Москвы зимой 41–42 гг. и идейного, последовательного борца с большевистской Москвой начиная с 1943 года.

Девушка глупо стояла с пустым ведром. До сих пор она не сталкивалась лицом к лицу с личностями, оставившими следы, или, чего уж там, натуральные грязные лужи в истории.

Генерал-лейтенант прошел менее чем в десяти метрах от девушки. Бригадный комиссар, идущий рядом, что-то негромко говорил комкору.

А может… того? Привести в исполнение будущий приговор Военной коллегии Верховного суда прямо сейчас? Не будет никакой РОА[16], не будет позора этого человека, так упорно пробившегося из рядовых до генерал-лейтенанта. «Наган» редко дает осечки. Даже можно успеть смыться.

«Все ты просчитала, арифмометр недоделанный? А что будет с отступлением растрепанного корпуса? С Киевским котлом и тем же контрнаступлением под Москвой? Слишком сложно».

Катрин навсегда запомнила одновременно и умное, и по-крестьянски грубое губастое лицо, складки кожи на затылке, старушечьи дужки очков…

«Наган» остался в тепле за пазухой. Теперь уже поздно. Командир корпуса сел в «эмку». Хлопнула дверь машины.

— Танкист, ты что столбом застыл? Почему с ведром?

Катрин обернулась. Перед ней стоял грузный майор с орденом Красного Знамени на груди.

— Что ты здесь делаешь, твою мать, спрашиваю?! — В темноте майор, наконец, пригляделся к лицу «танкиста», к светлым волосам. К тому же свободный комбинезон с маскировкой некоторых достоинств девушки справиться явно не мог.

— Вот б…! — вырвалось у орденоносца.

— Никак нет! — обозлилась Катрин. — Инструктор Мезина. Согласно мобилизационному плану, доставила автомашину номер «12–34». Требуется промыть фильтры.

— Какие фильтры?! Совсем спятили? С каких это пор по мобилизации девки вместе с машинами в части прибывают?

— Не девки, товарищ майор, а комсомолки. По решению собрания бригады имени Прасковьи Ангелиной, все девушки как одна решили лично передать машины в действующую армию.

— Чушь какая! Не до вас, немцы рядом. Сдайте автомобиль немедленно и отправляйтесь в тыл.

— Не могу, товарищ майор. Обязана сдать машину в 12-ю дивизию под личную роспись подполковнику Тарасову. Они наши шефы.

— Какие шефы?! Иди, сдай машину, дура, и чтобы я тебя больше не видел. Под арест пойдешь.

— За что, товарищ майор? — заканючила зарвавшаяся Катрин. — Я вас очень прошу, подскажите, как найти подполковника Тарасова. Меня же без его расписки из комсомола исключат.

— Уезжайте отсюда, девушка, — застонал майор. — 12-я уже подо Львовом должна быть. И Тарасова твоего нет.

— А где же он? Ну-у, товарищ майор, — подбавила слезности в голосе Катрин.

— Арестован Тарасов, поняла? В Камарах на дивизионной гауптвахте сидит.

— Как в Камарах?! — изумилась Катрин. — Там же немцы.

— Нет там никаких немцев! — снова зарычал майор. — Утром по крайней мере не было. А если и подойдут, вашего драгоценного Тарасова вместе с остальными арестованными эвакуируют. Нашел время самоуправством заниматься. Видно, ваших машин не дождался, принялся у семей партактива транспорт отбирать. Анархист, — майор грустно покачал головой, — а ведь лучший в корпусе артиллерист был. Уходите, девушка, я убедительно вас прошу. Не до романтических игр сейчас. Война не прогулка.

«Это уж точно», — подумала Катрин, бренча ведром и рысцой возвращаясь к машине. Вокруг валялись пустые ящики, забытые колья от палаток. Почти все штабные подразделения уже снялись. Девушка поскользнулась на луже чего-то липкого. «Вот, наверняка фильтры промывали».

Еще и замочив ноги при форсировании превратившегося в проезжую канаву ручья, Катрин выскочила к машине. Все были на ногах.

— Куда вы пропали? — нетерпеливо проговорил лейтенант. — Я все узнал. Подполковник Тарасов арестован за превышение служебных полномочий…

— И скучает на нарах в Камарах, так? — Катрин злобно затрясла ногами, пытаясь отряхнуть налипшую грязь. — Доложили?

— Нет, ждали вас. Шифровать?

Короткая радиограмма, ушедшая в штаб 34-го танкового полка, прямым текстом гласила: «Превышение должностных. „Обезьянник“ дивизии».

Ответ был получен через четыре минуты: «Приказ будет в течение часа. Зона выхода проблемная. Немедленно окажите помощь транспортом».

Катрин, стиснув зубы, глянула на лейтенанта. Любимов, вставший на цыпочки и подсвечивающий радиограмму фонариком, выглядел растерянным.

— Камары западнее Жечуба километров на шестьдесят. Наших там быть не может.

— Карту давай.

Катрин водила узким лучом фонарика по бумажному полю, испещренному знакомыми названиями. Без синих и красных стрел, отмечающих удары и контрудары приграничных сражений, карта выглядела невинно голой. Общее положение частей на утро 24 июня девушка помнила. Но эти дурацкие Камары? Крошечное местечко, в районе которого и боев-то не было. Дислоцировавшиеся там артиллерийский полк и отдельный полк связи выступили еще 21 числа. Остались ли там тыловые подразделения? Хрен его знает.

— Ушли наверняка, — убежденно прошептал лейтенант. — Нечего там нашим делать. Немцы правее Камаров прорвались крупными силами. Я в штабе сам слышал.

— В радиограмме приказ. Думаешь, майор Васько обстановку хуже нас знает?

— Нет, конечно, — с некоторым испугом запротестовал лейтенант. — Товарищ майор никогда не ошибается. В полку об этом все до последнего человека знают. Должно быть, обстановка изменилась. Пора нам в наступление переходить. С севера, наверное, наши нажали. Там у нас три, а то и четыре корпуса. Такая сила—…Любимов сконфуженно умолк.

— Это не военная тайна, — вздохнула Катрин. О реальных действиях советских корпусов севернее Львова она знала лучше лейтенанта, но огорчать парня не собиралась. — Нажали наши — не нажали… Приказ выполнять будем?

— Так точно, товарищ инструктор, — вдохновленный скорыми победами лейтенант был готов к самым решительным действиям.

— Тогда чего мы здесь сопли жуем? — мрачно осведомилась Катрин. Ее не оставляли мрачные предчувствия. «Не в ту вы сторону людей ведете, товарищ инструктор».

Сопычев, растопырившись, удерживал винтовку, рацию, свой вещмешок и портфель товарища инструктора. Катрин приходилось удерживать только себя любимую, что тоже было нелегко. Непривязанное второпях ведро громыхало по всему кузову. Полуторка вырулила на проселок и развила поистине самоубийственную скорость. О том, есть ли в Камарах немцы или нет, девушка беспокоиться перестала. Судя по гонке, живыми туда все равно добраться не суждено.

На больших наручных часах лейтенанта Любимова зеленовато светились стрелки. Давно перевалило за полночь. Начинался третий день войны.

4

Стрелять еще никто не решался, но негодующая толпа все росла. Нетерпеливые сигналы клаксонов, крики и мат, ржание лошадей, мычание коров, всхлипывание и визг женщин слились в сплошную какофонию. Ни пройти, ни проехать невозможно. Шоссе наглухо перегораживали два вставших бок о бок «Т-26». Перекресток дорог с одной стороны подпирало болотце, с другой высился густой сосновый лес. Пробка у заблокированного пересечения выросла уже до километровой длины. Грузовики, танки, повозки с беженцами, велосипеды, навьюченные узлами и корзинами, легковые машины и сотни людей перемешались в единую массу. Блестели штыки утомленной бесконечным ночным маршем пехоты, в рассветном сумраке белели женские платки и рубашки подростков. Над кузовом одной из полуторок виднелось благородное пианино цвета слоновой кости… Шоссе стояло.

Пересекая его, прошли танковые роты, потом бензовозы и угловатые полевые мастерские, потом снова танки и машины с мотострелками. Артдивизион, снова грузовики с боеприпасами и бочками с горючим. Шли быстро, соблюдая уставные дистанции, как на параде.

Полковник сунул в кобуру «ТТ», рукояткой которого пытался достучаться в наглухо задраенный люк. Танки, блокировавшие перекресток, оставались безмолвными. Приказывать и угрожать арестом немой броне было бессмысленно. Оставалось бессильно наблюдать.

— Сволочи, — сказал полковник, — как будто они одни воюют. Безобразие. Особистов бы сюда.

— Морду бы набить за такое, — согласился стоящий рядом артиллерийский майор. — Но идут как, сукины дети?! Как по линейке. Только трибуны с флагами не хватает.

— Мне бы столько техники, я бы тоже… как по линейке, — зло произнес полковник и пнул сапогом покрытую росой броню. — У меня две трети полка на своих двоих маршируют. Растянулись, мать их… А тут еще эти бабы с фикусами.

— А что, 34-я дивизия прямо на северо-восток двинулась? Корпус ведь у Золыча концентрируется? — осторожно поинтересовался майор.

— Хрен его знает. У меня самого указаний — уже в планшет не помещаются. Приказ, понимаешь, у «трактористов»?! Железяки чертовы, — полковник в сердцах снова грохнул сапогом по башне. — Когда пройдут, сучьи дети?

Шоссе пересекали тяжелые десятиметровые «линкоры» «Т-35»…

Нарушая приказ и избегая забитых перепутавшимися частями и беженцами дорог, 64-й танковый полк двигался напрямую к Бродно. Во второй половине дня и остальные части корпуса получат приказ развернуться туда же. Но до этого им придется сделать лишних 200 километров и пробиться через охваченный волнениями Львов. Своевольный 64-й будет там на день раньше. Сбережет горючее и матчасть. Пока рации майора Васько работали только на прием.

* * *

Июньская ночь промелькнула, едва начавшись. Катрин успела немного подремать, предварительно укротив проклятое ведро. Отдыхать в скачущем по полевым дорогам грузовике оказалось занятием непростым. Ходу полуторка не снижала. Николаич, как не по уставу величал водителя лейтенант, оказался истинным профессионалом. И откуда такие берутся без ралли, кольцевых гонок и журнала «Автопилот»? Катрин неритмично подлетала на жестких досках кузова. В животе что-то екало. Возможно, запитая невкусной водой тушенка. Но все равно глаза закрывались. День выдался тяжелым и длинным. Неправдоподобным. До сих пор не верилось в реальность происходящего. Девушка на миг отключалась, тут же открывала глаза. Звезды туманились, летели над головой.

* * *

Городок Камары затаился в речной долине. Речушка издали казалась совсем крошечной, зато на этой, восточной, стороне раскинулись обширные заливные луга. Светать по-настоящему еще не начало. Над городком висел ночной сумрак, но уже призрачный, ненастоящий, грозящий вот-вот превратиться в раннее утро.

Катрин поежилась. Под утро воздух стал прохладен. Но дело, конечно, не только в этом, — городок, лежащий в долине, вполне мог принадлежать и другому миру. Другим временам. Только телеграфные столбы портили иллюзию.

Ну, хорошее пиво в трактире тебе здесь наверняка не предложат.

Грузовик стоял в кустах у дороги. Бинокля не имелось. Сколько ни напрягай глаза, ничего не рассмотришь.

— Тихо все, — с сомнением произнес лейтенант, — наверное, немцев нет. Севернее прошли. Не может же быть прорыв по всей границе?

— Прорыв — понятие относительное. Война нынче мобильная, — изрекла банальность девушка. — Если немцы в городе и появились, отсюда мы это не узнаем.

— Поехали, товарищ инструктор, — сказал Николаич, — если что, развернемся. Они сонные и глаза продрать не успеют.

— Ездите вы классно, — Катрин вздохнула, — только пулемет, он ведь такая быстрая сволочь.

— Все равно ехать нужно, — лейтенант вынул «наган», проверил. — Разведку бы послать, — он глянул на не проявляющего особой активности ефрейтора. — Жаль, времени мало. Поехали. Комендатура с «губой» на противоположном берегу реки располагается. Я там как-то побывал. Пакет передавал, — почему-то торопливо добавил он, глянув в сторону девушки.

Забираясь в кузов, Катрин невесело ухмыльнулась. Война идет, премся прямо на немцев, а мальчишка боится, как бы не подумали, что он на гауптвахте сидел. Большое дело — на нарах валяться.

Полуторка рванулась вниз по дороге. Вокруг светлело прямо на глазах, — летнему утру не терпелось вступить в свои права. Стоило ли делать глупости в самом начале долгого лучезарного дня? Ехать в город Катрин ужасно не хотелось. Обойти бы, развернуться. Ладно, ты уйдешь в свое время, хватит и минуты. А эти люди? Вон Сопычева аж пот прошиб. Лейтенант, наверное, еще и влюбиться ни разу не успел. А у мобилизованного Николаича, должно быть, уже и детишки есть. Спросить не успела. Не первой молодости мужик, а машину водит, словно отмороженный тинейджер. Интересно, сколько у него наследников?

Дети, дети… Какие к черту дети, когда приказ есть. Выполняйте, сержант.

Размышляя о том, что лично она совершенно не создана для выполнения приказов, Катрин достала «наган». Дивное оружие, потренироваться бы его перезаряжать. Она давненько не имела дела с револьверами.

Увидев, что комсомольский инструктор проверяет оружие, Сопычев перемкнул штык в боевое положение. Девушка глянула на его сосредоточенные манипуляции со сложным чувством. В эру бронированных гусеничных монстров и пикирующих бомбардировщиков тыкать в брюхо человеку граненую сталь казалось дикой несуразицей. По крайней мере для Катрин исторические эпохи делились четко. Хотя… Она вспомнила некоторые невеселые факты из собственной биографии.

— Товарищ Сопычев, у вас еще консервы есть?

— Так точно, еще банка. Достать?

— Пока не надо. Но штык вы берегите. А то голодными останемся.

Сопычев напряженно глядел на командиршу. И, судя по всему, не очень понимал ее.

«Что-то с юмором моим стало», — самокритично подумала девушка.

Промелькнули первые дома. Грузовик резко затормозил. У распахнутой калитки стояла бабушка с двумя козами. Напуганные козы, мемекая, тянули лохматую веревку, норовя удрать во двор. Бабулька подслеповато щурилась на пыльную машину.

— Гражданка, фашисты в городе есть?

— Що, сынку, кажешь? — Бабка уцепилась за калитку. — Куди вам потрибно ихаты?

— Говорю, власть какая в городе? — повысил голос Любимов.

— Звычайна влада. Як завжды. А що? Що-нэбудь трапылось?

— Германцев в городе нет? — спросила с кузова Катрин.

— Та вы що? Який гэрманець? Цэ скильки рокив тому було, — хозяйка коз перекрестилась.

— Значит, в городе Советская власть? А не врете, гражданка? — с угрозой спросил Сопычев. — За ложные сведения знаете, что бывает?

— Яка, Радянська! Я ж кажу — як звычайно. Що вы даремно лаетэся ни свит ни зоря? Лаеться вин, як той собака. Изжайтэ, куды ихалы, — бабка замахала сухой лапкой.

— Вы, гражданочка, извините, нам только—…начал лейтенант, но бабка неожиданно тонко и громко закричала:

— Так проижджайтэ вы, бисовы диты, щоб вас чорты зжерлы. Жужжать отут и жужжать. Спокоя ниякого нэма. Лаються щэ. Ни сорому, ни совисти…

Басом загавкала собака в соседнем дворе. Ее поддержала другая псина.

— Оставь ее, лейтенант. Едем, — болезненно сморщилась Катрин.

Грузовик газанул, дернулся вперед. Катрин, держась за крышу кабины, смотрела, как вслед полуторке яростно грозит старушка.

— Вот вражина, — сказал Сопычев.

Тут Катрин готова была с ним согласиться.

Городок был пуст. Закрытые ставни, серые заборы, дома, погруженные в рассветную дремоту. Ни единого человека. Только ветви деревьев, тоже кажущиеся серыми в рассветном воздухе, покачиваясь, тянулись из-за заборов.

Грузовик резко повернул, едва не выскочив на тротуар. Катрин качнулась к борту, уцепилась крепче. Проскочили мимо двухэтажной школы, почты. Девушка по-прежнему не замечала ни единой живой души. Мелькнула нелепая мысль: может быть, все эвакуировались? Осталась бабка с козами да собаки на страже. Как же, все здесь, сидят по домам, ждут указаний новой власти. Или старой — это как повернется. А мотор полуторки еще и всех случайных прохожих отпугивает. И понятно, никакая серьезная власть так ошалело носиться не будет.

Машина выскочила на мощеную площадь, кажущуюся из-за своей пустынности гораздо больше, чем на самом деле. Пролетел мимо какой-то странный дом, бугрящийся изобильной лепниной от тротуара до самой крыши. Улица сузилась, старые дома теперь выстроились с обеих сторон, заставляя снижать ход. За домами высился шпиль костела. Полуторка уже выскочила к реке, перелетела горбатый каменный мост и повернула налево. Не успела Катрин удивиться тому, что в крошечных Камарах существует настоящая, выложенная камнем набережная, как эта набережная осталась позади. Машина со скрипом и лязгом затормозила. Девушка с трудом удержалась на ногах.

Мощеная площадка перед низкими воротами, глухая стена, уходящая вдоль заросшего берега речушки. Крыльцо красного кирпича, двери с казенной вывеской. «В/Ч № 57068. Комендатура». За зарешеченными окнами никакого движения.

Из кабины выглянул напряженный лейтенант Любимов.

— Проверим? — Не дожидаясь ответа, он спрыгнул на землю.

«Может, не надо? Хватит с нас фанатизма», — подумала Катрин, выпрыгивая из машины.

Совсем рассвело. Пахло бензином и свежей зеленью. Вдоль забора ветерок небрежно перебирал листы каких-то документов. Тихо. Мертво…

— Глядите в оба, — приказал лейтенант бойцам. Николаич завозился в кабине, разворачивая длинную винтовку. Сопычев уже давно взял оружие на изготовку. Над бортом торчал только курносый нос и штык.

— Пойдемте, товарищ Мезина, — прошептал Любимов. — Вы сзади идите, если что — сразу к машине. Портфель вам зачем?

— Будем протокол писать, — ответила Катрин. Она видела, как парень переложил «наган» из руки в руку, чтобы вытереть вспотевшую ладонь. Нервничает. А кто не нервничает? Самой не по себе. Свой револьвер девушка засунула за ремень сзади. Зачем захватила портфель, и сама не знала. Надо думать — для представительности, — вошла в роль.

Они успели сделать несколько шагов к крыльцу, как дверь распахнулась. Выглянул узколицый милиционер.

— Вы из Львова, товарищи? Заходите, мы здесь, можно сказать, на осадном положении. Как обстановка на дорогах?

— А что, немцев нет? — несколько разочарованно спросил лейтенант Любимов, опуская «наган».

— Немцев? — удивился милиционер. — У нас спокойно. Вот только ни во Львов, ни в Дрогобыч дозвониться не можем. Связь прервана. Проходите — расскажете. Обстановка сложная, приказов не получаем.

— Обстановка везде сложная, — сказал лейтенант, поднимаясь по ступенькам. — Но ничего, товарищ сержант, разберемся. Арестованных с гауптвахты эвакуировали?

— Не всех, товарищ лейтенант. Проходите — все доложим по порядку, — милиционер кинул взгляд на машину, улыбнулся Катрин. Галантно придержал дверь, пропуская вперед.

Катрин стало тревожно. Что это он лыбится, как будто кофе и диван предлагать собрался? И говорит как-то слишком четко.

— Вы, товарищ, мне дверь не держите. Не старое время, и я вам не барышня. Проходите. — Катрин едва ли не грудью впихнула милиционера впереди себя.

Короткий коридор, в котором раньше дежурил часовой. Свет не горел. Идущий впереди Любимов уверенно свернул, дернул ручку двери. «Ну да, он же здесь бывал», — вспомнила Катрин. А почему у милиционера кобура расстегнута?

— Руки в гору! — скомандовали впереди.

В открытой двери Катрин увидела двух милиционеров и какого-то штатского в очках. Все трое направляли винтовки на вошедшего лейтенанта.

— Тихо, пташка, — сержант, резко обернувшись, схватил девушку за руки. — Не вертися…

Катрин не принадлежала к числу тех девиц, которых можно «поиметь», угрожая словами. Лапы у милиционера оказались липкими, и чувствовать их на своих запястьях было противно. Избавиться от захвата не составляло труда, но Катрин решила потерпеть. Так сказать, до выяснения обстоятельств.

— Подывыться, яка компания, — тихо рассмеялся сержант, входя в комнату. Пленницу он вел за руки, словно невесту. — Нэ зрозумииш — чи то дивка, чи то солдатик, алэ очи блещуть, як драгоценни каминня. Там ще двое краснопузых воякив на машини розсилыся..

— Гарна компания, — пробормотал пузатый милиционер, приближаясь к лейтенанту, — ворохнись тильки, москалэнок сопливый, — толстяк потянулся к кобуре Любимова.

Лейтенант, бледный как снег, смотрел в дула винтовок.

Ой, сейчас сорвется.

— Товарищи, да вы же не понимаете! У нас ведь полномочия. Мы же документы секретные везем. И ценности—…Катрин тряхнула портфелем: — Посмотрите, товарищи…

— Давай сюды, — повернулся пузатый, отвлекаясь от лейтенантской кобуры.

Портфель плюхнулся на пол.

— Тяжелый, — виновато пролепетала Катрин. — Простите, дяденьки милиционеры…

Насчет дяденек был, конечно, перебор, но все равно подействовало. Все глянули на зеленоглазую дурочку, потом на портфель…

Чего еще желать?

Катрин рванула руки так, что практически отшвырнула псевдосержанта себе за спину. Колено врезалось в лицо толстому… Он еще валится на пол… Через него!

Катрин снесла табуретки, чуть не развалила письменный стол, перекатившись по его крышке. Брызнули в стороны карандаши и чернильницы. «Наган» уже в руке…

Уйти от неуклюжих винтовочных стволов несложно. Не бойцы. Главное — не дать выстрелить…

И сама не стреляла… Безжалостный удар-тычок стволом револьвера в глаз. «Наган» не стилет, череп не пробьет. Но и так хватит.

Бросив «наган», Катрин перехватила винтовку очкастого хлюпика. Толкнула назад, тут же рванула на себя. Очкастый отпустил с легкостью. Детский сад, да и только.

Девушка развернулась. Толстый «милиционер» уже поднялся на колени, тянул с пола винтовку. Медлительный боров. Раньше худеть было нужно…

Катрин от души залепила прикладом в испуганную рожу. Знакомый хруст костей… еще поворот… очкастенький пытался увернуться, но приклад трехлинейки достал его по затылку.

Если, пока ты здесь вертишься, тебя не подстрелили, значит, «сержант» чем-то увлекся.

«Сержанта» оседлал лейтенант Любимов. Как это удалось щуплому невысокому парню, Катрин не поняла. Противники боролись за револьвер, и силы РККА явно побеждали.

— Не стреляй! — Катрин перескочила через бесчувственное тело толстяка, коротко и сильно ударила придавленного Любимовым противника прикладом в висок. Звук получился тошнотворный, — как будто горшок с холодцом треснул. Лейтенант отшатнулся, тут же подскочил на ноги. Завертелся с «наганом», ища врагов.

— Цыц, стрелять не вздумай, — предупредила девушка, поспешно прыгая по обломкам мебели в поисках собственного личного оружия. Револьвер нашелся в ногах одного из «ментов». Тот стоял на коленях, зажимая лицо ладонями. Из-под пальцев струился алый ручеек.

— Почему не стрелять? — тяжело дыша, спросил лейтенант.

— Их здесь может быть много, — объяснила Катрин, бегло оглядывая поле боя.

— Диверсанты? Немецкая разведка?

— Сейчас попробуем узнать. Глянь в окно, что с нашими?

Быстро и легко двигаясь по разгромленной комнате, Катрин склонялась над телами. «Сержант» и толстый были готовы. Винтовка, оказывается, очень даже опасна с обоих концов.

— У машины все спокойно, — хрипло доложил от окна Любимов. Он начал отходить от горячки рукопашной и теперь с ужасом смотрел на убитых и деловитую девушку.

— Не пялься. Мертвяков не видел? Допросить нужно, — зло прошептала Катрин.

Одноглазый тихо завыл. Катрин кинула на него быстрый взгляд. Все равно придется.

— В окно смотри, лейтенант.

Любимов отвернулся к окну. Вздрогнул, услышав тяжелый удар. Вой раненого оборвался.

Катрин положила изгаженную винтовку. Сняла со шкафа графин с желтоватой водой, вылила на голову штатскому. Тот застонал, заскреб руками. Девушка присела, схватив за лацканы пиджака, посадила пленного спиной к стене. Тот громко застонал. Без слетевших очков пленник был похож на пожилого мальчишку.

— Его надо в Особый отдел сдать, — тихо сказал Любимов.

— Счассс, — сквозь зубы процедила Катрин и тряхнула пленного. — Говори!

— Що говорить? Вы мэнэ вбылы, — простонал тот.

— Еще нет. Говори: кто? зачем? сколько?

— Ничого не скажу. Москали клятые. Каты!

— Я тебе уши отрежу, потом пальцы. А потом яйца. Или наоборот. Яйца тебе, видимо, не слишком нужны.

— Режь, коммуняка. Хай живэ нэзалэжна Украина!

Катрин врезала ему по скуле. Пленник неожиданно отключился. Девушка выругалась и принялась осторожно похлопывать хлипкого мужчину по щекам. Сзади на нее смотрел лейтенант. Катрин лопатками чувствовала его ужас и отвращение.

— Не стой, оружие собери…

Пленный, наконец, открыл глаза. Мутно взглянул на девушку:

— Що?

— Ты кто?

— Учитель я. Ты хто? — Мужчина едва ворочал языком. Глаза снова начали закатываться.

— Задержанные где? — Катрин придерживала его за пиджак, но встряхнуть боялась. И так готов сомлеть. Нужно было бережнее по затылку стукать.

— Мы их нимцям здамо, нэхай розбыраються, — прошептал пленный.

— В камерах посмотреть нужно, может, так и сидят, — сдавленно проговорил лейтенант Любимов. Две винтовки висели у него на плече, третью, ту, что в крови, он держал за ствол, как ядовитую гадюку. Похоже, лейтенанта мутило.

Катрин выпрямилась.

— Брезгуешь, да? — с ненавистью прошипела она. — Головы разбивать — это тебе не из танка постреливать. А что они сделали бы со мной, ты подумал? Ты еще про права человека вспомни и презумпцию невиновности. Не та война. Да это еще и не война. Так — разногласия с селянами. Тащи оружие в машину, бери Сопычева, и пошли камеры осматривать. Катрин вырвала из рук парня грязную винтовку. — Живее, товарищ танкист.

Лейтенант четко повернулся через левое плечо. Широко перешагнул труп «сержанта».

Катрин слышала, как за дверью Любимова вырвало.

Ей и самой было нехорошо. Длительные перерывы в подобной «работе» подпортили квалификацию. Катрин вытерла измазанный кровью, серой «кашей» и прилипшими волосами приклад о брюки лежащего в проходе тела. К горлу подкатило. Бросить бы винтовку, стволов хватает, да не время слабость показывать. Девушка сгребла в карман пару лежащих у телефона обойм. Нашла свою пилотку. Нетерпеливыми рывками расстегнула ремень «сержанта», сняла кобуру «нагана».

По коридору протопали шаги. В дверном проеме возник Сопычев.

— Товарищ инструктор—…ефрейтор онемел, увидев склонившуюся над трупом девушку.

— Ефрейтор, вы сюда полюбоваться зашли? — ласково осведомилась Катрин, засовывая за пояс кобуру.

— Никак нет, — пролепетал радист, озирая тела в разгромленной комнате. — В городе вроде бы моторы слышны.

— Вроде или слышны? — прошипела Катрин.

— Слышны, — глухо сказал из коридора лейтенант, — скорее всего, мотоциклы.

— Живее, — Катрин перепрыгнула через труп. — Где камеры?

Они выскочили во внутренний двор. Небольшой плац… Гаражи… Машина с открытым капотом… Любимов решительно бросился к приземистому строению, похожему на барак или конюшню. Катрин озиралась по сторонам. Тихо, зарешеченные окна глядят со всех сторон. Лейтенант толкнул дверь. Заперто.

— Сопычев!

Ефрейтор ударил в дверь прикладом. Грохнуло на весь двор. Катрин присела спиной к стене, выставила винтовку. Если сейчас начнут палить, окажемся как на ладони. Дверь не поддавалась. Теперь лейтенант и Сопычев лупили в нее прикладами вместе. Замок держался.

— В сторону, — скомандовала Катрин. Уперла винтовочное дуло в замочную скважину. «Сейчас сама заполучишь рикошет в глупый лоб».

Обошлось. Зато отдача чуть не вырвала винтовку из рук.

— Вперед…

Мужчины дружно навалились плечами. Дверь, жалобно скрежетнув, распахнулась. Передернув затвор, Катрин заскочила в темный коридор. Пустующий стол дежурного, двери направо, двери налево. Тишина. Некогда искать.

— Тарасов? Есть Тарасов? — заорала Катрин во все горло.

— А кто стрелял? — поинтересовался бас из-за двери под грубо намалеванным номером «5».

— Кто надо, тот и стрелял. Мне нужен Тарасов.

— Что за проблемы? Интим не предлагать. Нашли время, — пробурчал тот же голос.

— Что происходит? Когда кормить будут? — закричали с другого конца коридора. Послышались еще голоса.

Катрин подскочила к пятой камере. Утренний свет вовнутрь почти не попадал. Электрическая лампа не горела.

— Отойти к свету! Живо!

— Настойчивая какая, — удивился бас. — Ты меня еще жениться заставь.

— К окну! Или стреляю, — Катрин вскинула винтовку.

— Вот черт, — пробормотали внутри, и широкоплечая фигура отступила под зарешеченное окошко.

Две шпалы в петлицах, рост, телосложение, лицо… Подполковник похудел, но узнать можно.

— Какого хрена, товарищ Тарасов?! Что вы здесь спектакль устраиваете? Немцы на подходе.

— Ну, извините. Обленился я тут, — зло проговорил подполковник.

Лейтенант двинул в гулкую дверь прикладом.

— Не стоит, — спокойно сказал Тарасов. — Дверь крепкая, а ключи у дежурного, в ящике стола.

Катрин метнулась к столу, выдернула ящик, высыпала содержимое на стол. Среди карандашей, скрепок и ластиков зазвенела связка ключей.

— Там номерочки, — посоветовал подполковник, — вы не торопитесь.

Когда девушка отперла дверь, Тарасов шагнул, окинул цепким взглядом освободителей и ловко выхватил из-за пояса девушки кобуру с «наганом».

— Благодарю, мадмуазель. Ключи…

Катрин отдала ключи, и подполковник зашагал по коридору. Был он широкоплеч, плотен, двигался вроде бы неторопливо и в то же время угрожающе быстро.

Глядя, как он отпирает дверь камеры, Катрин крепче стиснула винтовку. Куда его черт понес? Сваливать бы побыстрее.

Когда дверь отворилась, внутри завизжали. Тарасов шагнул внутрь. Сухо хлопнули два выстрела. С «наганом» в руке подполковник вышел в коридор, принялся отпирать дверь на противоположной стороне. На миг Катрин увидела его сосредоточено-спокойное лицо. «Что же он делает? Всех, что ли, в расход?» — в панике подумала девушка.

— Чухрай, на выход.

Из камеры выскочил старший лейтенант.

— Есть приказ, товарищ подполковник?

— Есть, — нетерпеливо ответила Катрин. — По крайней мере на товарища подполковника.

— Отлично, — без тени сомнения пробасил Тарасов. — Старший лейтенант Чухрай, поступаете в мое распоряжение. Немцев в городе еще нет?

— Слышны мотоциклы. Возможно, немецкие, — отрапортовал лейтенант Любимов.

— Значит, за вещами заскочить не успеем, — с некоторым удовлетворением отметил подполковник. — Тогда бегом марш…

Лейтенант Любимов выскочил из здания комендатуры первым и замер. Машины не было. Лейтенант в растерянности повернулся к товарищам и в это время услышал тихий свист. Полуторка стояла у самого ручья. Как водитель умудрился загнать туда машину, было непонятно, но с моста полуторку было совершенно незаметно.

Николаич высунулся из кабины.

— Немцы! Мотоциклисты на ту сторону проскочили.

— Много? — деловито спросил подполковник.

— Три или четыре мотоциклетки.

— Это разведка. Можем проскочить. В машину! — скомандовал Тарасов, запрыгивая в кабину.

Старший лейтенант хотел подсадить Катрин, но девушка молнией оказалась в кузове.

— А вы спортсменка, отлично тренированы, — одобрительно произнес старлей, присаживаясь рядом. Полуторка стартовала, и непривычный к такому сокрушительному стилю вождения офицер немедленно ушиб локоть. — Ух, — сказал старший лейтенант, — вот и для нас война начинается. А вы, товарищ спортсменка, мне винтовочку не уступите? Мне все-таки, исходя из здравого смысла, оружие иметь положено.

Катрин хотела высказаться в том смысле, что распоясанным арестантам оружие как раз доверять не рекомендуется. Но припомнила кое-что из собственного богатого опыта и молча передала винтовку.

— Благодарю. Доверие постараюсь оправдать, — серьезно пообещал старлей, проверяя затвор.

— Тогда уж и патроны возьмите, — пробурчала Катрин, — а то оправдывать нечем будет. Она сунула обоймы старлею и встала у кабины рядом с Любимовым.

Мост машина уже проскочила, летела по узким улицам. Город оставался все так же пуст. К отнюдь не плавному движению грузовика девушка слегка приноровилась. Пилотку сдувало, пришлось сунуть ее за ремень.

— Вы бы сели, товарищ инструктор. Зачем мишень увеличивать? — не глядя, сказал лейтенант Любимов. Он, сжимая винтовку, всматривался вперед. Образ молодого командира так и рвался на плакат. Тем более что в нарисованном виде товарищ лейтенант приобрел бы нужные габариты.

«Циничны вы, товарищ инструктор».

Садиться Катрин не стала. Борта у полуторки отнюдь не бронированы, а так хоть врага можно будет заранее узреть.

Машина благополучно миновала центр города. Вот уже и окраины. С немцами одинокая полуторка благополучно разминулась…

* * *

Танковые колонны двигались практически безостановочно. Только неповоротливые «Т-35» пришлось дозаправлять. Неожиданностей не было. Налет, вернее попытку налета, предпринятую парой «мессеров», зенитный дивизион отразил. Сбитый истребитель рухнул в дубовую рощу. Столб дыма еще был заметен. О том, что уцелевший самолет наведет бомбардировщики, майор Васько не слишком беспокоился. Целей, в отличие от самолетов, немцам хватало. В данный момент на подступах ко Львову скопилось множество механизированных частей Красной Армии. Некоторые колонны неизбежно должны столкнуться на улицах города. Полностью предотвратить последствия катастрофически опаздывающих приказов Ставки и штаба фронта отделу «К» не удалось. Не получилось и подавить в зародыше выступление националистической «пятой колонны» в самом городе. Несмотря на изобилие агентурных данных и попытки координировать свои действия с армейскими частями, войска НКВД потеряли контроль над несколькими районами Львова. Стрельба началась в центре и в районе железнодорожного вокзала. Впрочем, мятежники утеряли эффект неожиданности, и скоро очаги националистического сопротивления будут изолированы и подавлены.

Хуже было то, что 4-й мехкорпус оставался на месте. Вернее, делал вялые попытки преградить путь небольшим группам прорвавшихся немецких войск. К месту сосредоточения для контрудара части 4-го корпуса явно не успевали.

Исправить ситуацию ни майор Васько, ни люди отдела «К», законспирированные в штабе 6-й армии, не имели возможности. Рации полка работали только на прием. Обнадеживающих новостей не было.

Майор Васько нашел глазами свой танк. «КВ» под номером «05» замыкал штабную колонну. Скоро придет срок пересесть в сорокатрехтонного бронированного зверя. Нет, еще не так скоро, как хотелось бы. Командир полка говорил мало. Знание будущего давило чудовищно тяжким грузом. Майор желал, хотел, торопил развязку. Было страшно ошибиться в самом конце трехлетней подготовки.

Из радийной машины высунулся капитан, командир роты связи.

— Радиограмма. Код «Байконур»…

Командир полка, сдерживая шаг, пошел к «ГАЗ-3» с высокой антенной…

* * *

Катрин сидела на крыше грузовика и чистила «наган». Кровь на стволе запеклась и поддавалась с трудом. Помогала позаимствованная у Николаича ветошь. Девушка тщательно полировала револьвер. Если вдуматься, музейная вещь. Модели больше ста лет. Правда, именно этот экземпляр помоложе. Под пятиконечной звездой стояли цифры 1938. Почти на полвека старше своей временной владелицы. Стрельнуть так и не пришлось. Воспользовалась оружием ты, комсомолка, по-варварски. Шокированный лейтенант воспоминаниями о тебе будет пугать внуков.

Скоро придется передать оружие настоящему владельцу. Не майору Васько, понятно, комполка уже что-нибудь себе в кобуру сунул. Майору, собственно, личное оружие только по форме одежды полагается. Танки, артиллерийские и минометные батареи, роты мотострелков — вот чем стреляет командир полка. Придется «наган» вручить Николаичу как приз за мастерское вождение. Хотя рядовому револьвер не положен, еще неприятности на мужика накличешь.

Катрин пока сунула «наган» за ремень. Солнышко пробивалось сквозь листву, полуторка отдыхала, прячась в зарослях у просеки. Тишь да благодать. Только на севере едва слышно погромыхивало. Чухрай и Любимов сидели на опушке наблюдателями. Николаич посапывал в кабине.

А товарищ подполковник вместе с доблестным радиоефрейтором вот уже сорок минут сидели в сторонке у рации. Видимо, Юстас по Алексу соскучился.

Наконец, подполковник Тарасов поднялся на ноги. Сопычев принялся шустро сворачивать радиостанцию.

Подполковник махнул девушке. Катрин без особой охоты спрыгнула с грузовика. Ну не любила она, когда вот так властно машут. Товарищ Мезина, может, и сучка, но хвостом никогда не виляла. И вообще, миссия выполнена. Пора бы и в обратный путь.

— Почему сразу не доложили? — требовательно спросил подполковник.

— О чем именно? — кротко поинтересовалась Катрин.

— О вашей ведомственной принадлежности. Почему я должен был разгадывать ребусы? «КГМ — немедленно возвращаться на базу». Дураком выгляжу.

— Никак нет. Доложить не имела возможности ввиду присутствия третьих лиц. И потом вы не спрашивали.

Подполковник покачал головой:

— Совсем спятили. Девочку посылать…

— Я справилась, товарищ подполковник.

— Угу. Благодарю от лица Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Мы сейчас уедем, а вы возвращайтесь.

— А вы куда, товарищ Тарасов?

— В пяти километрах отсюда поляна подходящая. Меня «ераплан» подхватит. К войскам успею, пусть в «кальке» не беспокоятся.

— Разрешите проводить. Доложу, что видела своими глазами. Да и товарищам командирам, — Катрин кивнула в сторону опушки, — понятнее будет.

— Усложняешь все, девочка. Ладно, поехали. У меня еще пара вопросов к тебе…

Раскачиваясь и кренясь, полуторка выползла на просеку. Чухрая подполковник посадил в кабину, а сам трясся рядом с девушкой. Тарасов интимно шептал Катрин в самое ухо, и со стороны все это здорово смахивало на флирт. По крайней мере и Сопычев, и лейтенант старательно пялились в стороны.

— Вы, мадмуазель комсомольский инструктор, пожалуйста, мне ремень свой уступите. А то я как-то заранее на окруженца стал похож. Дурака свалял. Из-за случайности все сорваться могло. Хотел два грузовика реквизировать, да слишком поторопился наших чекистов со счета списать.

Оправдания подполковника Катрин были ни к чему. Она молча сняла ремень.

Тарасов надел кобуру с револьвером и с явным облегчением подпоясался.

— И еще вопросик. Вы уж простите мужскую глупость, — совершенно случайно не помните, кто в прошлом году чемпионом России по футболу стал? — подполковник жалобно смотрел на девушку. — Любопытство мучит, ну прямо ужасно.

— Увы. Понятия не имею. Была в командировке. В очень дальнем зарубежье.

— Ну вот—…Тарасов не скрывал разочарования.

— Но сейчас ЦСКА лидирует, — вспомнила Катрин заголовок, случайно прочитанный в метро.

— И на том спасибо, — вздохнул подполковник. — Ты сразу возвращайся. Я парням скажу, что идешь на связь с корректировщиками. Только не тяни. Немецкая разведка здесь вовсю шурует…

Поляна оказалась шириной с футбольное поле. Но самолету и этого хватило. Действительно, такой «ераплан» с полпинка взлетит.

«По-2», стрекоча, как большая швейная машинка, пробежал по траве и, едва не зацепив шасси крайние кусты, взмыл вверх. Самолетик был перегружен, — подполковник забрал с собой Чухрая. Старший лейтенант без документов и с сомнительной историей своего освобождения с гауптвахты, скорее всего, оказался бы верной добычей первого же контрольно-пропускного пункта. Кроме того, Чухрай, по мнению подполковника, был отличным сапером и в операции мог пригодиться.

Катрин проводила самолетик взглядом. Летают же люди на таких хрупких штуковинах.

«По-2» развернулся над рощей и взял курс на север.

— Прощаться будем? — сумрачно спросил Любимов. — Пора вам идти, товарищ инструктор.

— Пора, наверное, — рассеянно согласилась Катрин. Как-то не верилось, что на этой футбольной поляне ее краткий боевой путь закончится.

— Счастливого пути, товарищ инструктор, — браво пожелал Сопычев. — Если что, в гости заезжайте.

— Обязательно, — пробормотала Катрин, раздумывая, передавать или нет «наган» Николаичу, оставшемуся с машиной у затененной высокими тополями дороги.

Хлопнул выстрел.

Катрин резко обернулась.

Легкий на помине Николаич отчаянно махал рукой и винтовкой, указывая на противоположный край поля.

Катрин увидела три мотоцикла, неторопливо сворачивающих с проселочной дороги. Треск мотоциклетных двигателей казался эхом улетевшего самолета.

Девушка упала на землю. Попались, да еще как глупо. Немцы, очевидно, заметили взлетающий самолет, завернули полюбопытствовать. Да и хрен бы с ними. Вы-то трое чего зазевались?

С мотоцикла протрещала короткая очередь. Предупреждение: не дергайтесь, для вас, руский золдатен, война окончена.

— Бежим! — прошептал лейтенант.

— Застрелят же! — заскулил Сопычев. — Мы ведь как на ладони. Пулемет…

— Заткнись! — рявкнула Катрин. — Врозь, лейтенант. Короткими перебежками…

Сопычев, не дожидаясь дальнейших приказаний, подскочил и кинулся бежать. Уходя влево, метнулся лейтенант, невысокий, прыгучий, как заяц. Катрин приготовилась последовать примеру старших товарищей, но тут увидела оставленную ефрейтором винтовку.

Через секунду она уже мчалась по полю, сжимая в руке длинную трехлинейку. На кой черт ей неуклюжая винтовка, девушка объяснить не смогла бы. Вероятно, сказывалась приобретенная за годы скитаний жадность к оружию.

На полном ходу, не жалея локтей и коленей, Катрин рухнула на землю, проехалась по инерции, тут же перекатилась в сторону. Вовремя. Над головой просвистела очередь. Не пулемет, конечно. Стреляли из автомата, скорее для острастки.

Тапочки скользили по траве. Катрин заставляла себя падать чаще. Иногда видела впереди себя спины. То увенчанную фуражкой, то с фляжкой на заднице. Ничего бегают, хорошая в РККА физподготовка. Самой девушке мешала винтовка. Еще этот дурацкий штык. Оглядываться на немцев было некогда.

Двигатели за спиной тарахтели все громче. Мотоциклы по высокой траве не могли развить настоящую скорость, но все равно нагоняли беглецов. Катрин слышала перекликающиеся голоса. Весело сволочам. До тополей оставалось рукой подать. Да что толку? Катрин задыхалась.

Первым дороги достиг ловкий лейтенант. Припал на колено, затаив дыхание, вскинул винтовку. Выстрел, второй… Любимов не зря носил значок снайпера. Взвыл двигатель опрокинувшегося мотоцикла. Водителя лейтенант застрелил, еще один немец закричал, раненный в руку. Мотоциклы остановились, и с них открыли яростный огонь.

Последние метры Катрин проползла под свистящими над самой головой пулями. Перевалилась в мелкий кювет, развернулась. Она задыхалась, пот заливал глаза. Душила злость. Гоняли как зайца перепуганного. Поймала в прорезь прицела серую фигурку с карабином в руках. Выстрелила. Попала или нет, не поняла, но немец исчез. Катрин выстрелила еще два раза, по мотоциклу, из-за которого вели огонь.

— Там еще машины! — закричал лейтенант. Он залег за другим стволом и редкими выстрелами не давал поднять головы немцам у мотоциклов.

Катрин и сама видела. На той стороне, на опушке, появился грузовик, еще какая-то приземистая машина. И еще мотоциклы. Девушка огляделась. От ближайшей рощи они отрезаны. Сзади поле, за ним лесок. Минут за сорок можно добежать. Да только кто даст им эти минуты?

Из-за перевернутого мотоцикла выглянул немец. Катрин выстрелила. Немец спрятался, а на голову девушки посыпалась кора с тополя. Автоматчик патронов не жалел. Девушка такой роскоши себе позволить не могла. В магазине винтовки оставался единственный патрон. Еще «наган». Если посчастливится, можно попробовать в деле знаменитый русский штык. Но вряд ли немцы согласятся участвовать в эксперименте.

— Катя! — Лейтенант махал рукой. По дороге летела полуторка. Николаич решился подобрать своих. Учитывая полную незащищенность машины, попытка отчаянная. — Быстрее! — снова закричал лейтенант.

Немцы тоже заметили полуторку. Огонь усилился. Издали ударил пулемет. На дорогу летели сбитые пулями листья.

Лейтенант, как подброшенный пружиной, метнулся к машине. Если грузовик и притормозил, то чисто символически. Любимов с кошачьей ловкостью запрыгнул в кузов. Катрин выпустила последний патрон в сторону немцев. Вставать-выпрямляться под пули тупо и категорично не хотелось. Даже колени не разгибались.

Катрин прыгнула прямо на пролетающий борт. Чертова трехлинейка на плече помешала, девушка чуть не сорвалась. Лейтенант рванул ее за ворот комбинезона. Катрин перевалилась через борт, словно ошеломленная камбала, плюхнулась на дно кузова. Затылок стукнулся обо что-то мягкое. Это оказалась ляжка каким-то образом очутившегося в кузове Сопычева. Ефрейтор лежал, прикрыв голову руками. Катрин обессиленно ткнула его локтем и прохрипела:

— Ты, сука, когда в следующий раз винтовку бросать будешь, не забудь патроны оставить.

— Потом разберемся! — рявкнул стоящий на коленях у заднего борта лейтенант. — Они нам колесо пробили.

Машина шла все еще быстро, но уже неуверенно рыская из стороны в сторону. Водителю стоило большого труда сохранять управление.

Катрин принялась расстегивать подсумки ефрейтора и забирать патроны. Действовала без церемоний, будто обирала труп. Сопычев, впрочем, признаков жизни и вправду не проявлял. Должно быть, уверенно считал себя покойником. Основания у него были: если бы у Катрин имелась свободная секундочка, пожалуй, пристрелила бы козла трусливого.

Лейтенант прав — это потом. Катрин зарядила винтовку и принялась отсоединять дурацкий штык.

— Кажется, нет никого, — сказал Любимов и чихнул. За полуторкой тянулся шлейф пыли. Разлохмаченная покрышка этому грязному и демаскирующему делу весьма способствовала.

Грузовик свернул с дороги. Ложбина, ответвление неглубокого оврага, показалась Николаичу подходящей. Собственно, выбирать было не из чего.

— Сопычев, поможешь с колесом. И смотри—…лейтенант добавил выражение, которое Катрин от воспитанного командира услышать не ожидала.

Она выпрыгнула вслед за Любимовым, они вскарабкались на склон балки и повалились на траву. Дорога пуста. Пока везло. Машина уковыляла от места перестрелки не так уж далеко. Оставалось надеяться, что у немцев имеются более важные дела, чем гоняться за отдельными грузовиками.

— Попить бы, — прошептал лейтенант.

— Точно, пива холодненького, — с искренним вожделением ответила девушка.

— А вы правда пиво пьете? — поразился Любимов.

— Почему это должно кого-то шокировать? Осуждения пивоварения и пивопотребления со стороны партии вроде бы не было. Или я что-то пропустила?

— Да нет. Я так… Просто странно, что такая девушка, из Москвы… И пиво… Вас на комсомольских собраниях не очень…?

— Во-первых, я на комсомольских собраниях нечасто бываю. Все как-то по командировкам. Во-вторых, времена меняются, а пиво и необходимость делать реальные дела остаются. А в-третьих, ты уже вроде на «ты» перешел. Передумал?

— Да нет, — лейтенант смутился. — Как-то в запарке вышло. Потом, подумал, обидишься. Я, честно говоря, не знаю, какое у тебя звание. На комсомольского работника ты не очень похожа.

— Правда? — не слишком огорчилась Катрин. — Ну, тогда, не вдаваясь в подробности, — сержант я.

— Госбезопасность? — шепотом спросил Любимов.

— Вроде того, но не совсем, — исчерпывающе ответила девушка и глянула вниз. Водитель торопливо ставил запаску. Рядом суетливо копошился Сопычев.

— А ефрейтор-то твой слабоват оказался, — заметила Катрин, опираясь подбородком на теплый приклад винтовки.

Лейтенант фыркнул.

— Какой он мой?! Он вообще оказался не наш, не советский. В часть вернемся, под суд пойдет. Война третий день идет, а он уже винтовку бросает. И откуда такое чучело взялось? Полк позорит.

— Знаешь, он, должно быть, не один такой, — осторожно заметила Катрин. — Фронт длинный, трусов и паникеров хватает.

— Ну что за пессимизм, Катерина? Мы с тобой вон сколько врагов положили. А наш полк? Мы ведь 22-го только начали. Сейчас подготовим контрудар и дадим фашистам жару.

— Ваш полк — это конечно. Только мы с тобой не всех фрицев добили.

Лейтенант тоже услышал треск мотоциклетных двигателей. На гребень дороги выскочили два мотоцикла. Остановились. Рыжий немец поднялся в коляске и принялся обозревать округу в бинокль.

Катрин и лейтенант уткнулись в траву. Девушка туже натянула пилотку на светлые волосы.

— Не заметит, — прошептал Любимов.

— Оттуда — нет. А если ближе подкатят? Следы от колес запросто засечь могут, — пробормотала Катрин, не отрывая взгляда от рыжего немца.

Помоложе будет, а так вылитый Ганс. Только вместо легкого пулемета «Миними» древний автомат. И какой мудак эту войну придумал?

— Отобьемся, — прошептал лейтенант. — Надо было гранат взять.

— И пару танков, — согласилась Катрин. — Если вся шайка, что на поляне была, на нас выкатится, без бронетехники не справимся.

Немец плюхнулся на сиденье, мотоциклы развернулись и укатили за гребень холма.

— Фу, прямо отлегло, — прошептал Любимов, вытирая пот.

— А я думала, пальнешь. Уж очень хорошо фриц стоял. Ну, прямо как в тире.

— Да. Я думал, ты не выдержишь, — засмеялся парень. — Очень задумчивые у тебя глаза стали.

— Не в глазах наша сила. Скорее уж в терпении, — нудно известила Катрин.

— Быстроты у тебя тоже хватает. Как ты тех провокаторов, в комендатуре… Я и оглянуться не успел.

— Лучше бы ты и не оглядывался. Видела я, какое милое впечатления произвела.

— Да это я так, — смутился лейтенант, — от неожиданности. Нас хорошо учили рукопашному бою.

— Знаешь, меня тоже не раз тошнило. Война, если вдуматься, вообще сплошная тошниловка.

Они замолчали, прислушиваясь. Моторов не слышно. Звенел высоко в небе жаворонок. Солнце припекало плечи и шею. Катрин подумала, что уже трое суток не мылась. Захотелось отодвинуться подальше от парня.

— Ну что, они там закончили? — прошептал Любимов.

— Подождем, как бы на немцев не наткнуться.

Катрин вдыхала запах оружейной смазки и пороховой гари от затвора винтовки, аромат зреющих трав и полевых цветов, смотрела на залитые ярким солнцем поляны и далекие рощицы. Задворки великой империи. Вернее, — ее прихожая. Война за войной. Что здесь делают парни вроде лейтенанта? Освобождают или завоевывают землю, жители которой встречают «всяк входящего» цветами и улыбками, а провожают выстрелами в спину? Знатная страна, благородная, древняя. Как в борделе, пропускающая через себя толпы завоевателей, но вечно помнит о своей «незалежности». Тильки дайтэ волю, и будэмо плевать на всех, говорить на поэтично-песенном языке и устраивать попсовые, с серпантином «революции». От то красивэ життя будэ. Оперетка. Галиция — одно слово.

Только люди здесь гибли всерьез.

Катрин скривилась и принялась проверять патроны. Лежать жарко. «Наган», который пришлось за неимением кобуры снова переложить за пазуху, давил грудь.

Из балки выполз Сопычев.

— Поменяли колесо, товарищ командир. Все в порядке. Можно ехать.

Глаза у ефрейтора были честные и преданные, будто у карликового пуделя, нагадившего на подушку.

* * *

Жужжание воздушного боя отдалилось. Майора Васько круговерть в небе больше не интересовала. Советские истребители растрепали строй «Юнкерсов» и теперь горели один за другим в круговерти с «Мессершмиттами». Опыта не хватало. Еще не хватало тактического умения, слетанности и координации звеньев. Это уже не исправить. Да и не умел это делать танкист Васько. Он умел вести свои колонны. Для середины дня результаты были неплохими. Один «БТ» потерян. И еще две машины. Машины разбиты бомбами. В танке вышел из строя двигатель. Сейчас с него снимали боеприпасы и все нужное-полезное. Механики работали споро. Все отрабатывалось не раз и не два. Дежурные мастерские — «летучки» сновали вдоль колонны. Забитые фильтры двигателей меняли в считаные минуты. Чертова пыль.

Майор глянул на часы. Передовая разведывательно-дозорная группа уже должна выходить к железнодорожному разъезду. Там перекресток с большаком, идущим от Бересто на Львов. Наверняка пробка.

Мотоциклы разведчиков остановились у садика с завалившимся плетнем. Железнодорожный разъезд был невелик: несколько домиков и длинный обветшавший склад. Зато людей на рельсах копошились сотни. Короткий пандус забит машинами. Один эшелон разгружался, другой эшелон торопливо грузили, перебрасывая из машин свежесколоченные ящики. Прицепленные в хвосте плацкартные вагоны уже были заполнены женщинами и детьми семей львовского облОНО. Доставившие эвакуированных людей автобусы не отъезжали, мешая разгрузке тракторов и орудий гаубичного дивизиона. Рев тягачей, мат и крики военных, истерические свистки паровоза смешались воедино с криками и плачем детей, напуганных начавшейся еще в городе стрельбой и суетой.

У мотоциклов разведроты остановился бронеавтомобиль с удлиненной антенной мощной радиостанции. К нему бросился лейтенант-разведчик. Из грузовика выпрыгивали бойцы комендантского взвода. Сзади подходили танки охранения.

Через пять минут головной дозор 64-го полка в буквальном смысле атаковал разъезд. Группы вооруженных бойцов, пробивая дорогу среди бестолково двигающихся и толпящихся красноармейцев и гражданских, направились к паровозу, к конторе начальника станции и к самому переезду. Расчет ручного пулемета занял позицию на крыше склада. Три танка, не щадя заборов и фруктовых деревьев, обогнули разъезд и наглухо перегородили дорогу на Бересто. Несколько регулировщиков с красными флажками, не обращая внимания на толпу и крики, пробились на другую сторону переезда. Сопровождающие их разведчики с еще одним пулеметом залегли на высоте, которую огибала уходящая на северо-восток дорога.

К разъезду подошла прикрывавшая головную колонну батарея ПВО.

Проезд был закрыт: два эшелона, грузовики и автобусы, тяжелые орудия и прицепы, сцепленные с тягачами. Масса растерянных, злых, дезорганизованных людей, которых убедить в чем-то просто невозможно.

Эшелон с эвакуирующимися и с недогруженными платформами тронулся под истошный гудок паровоза. Люди, заметавшиеся между поездами, в панике закричали. Кто-то упал, кто-то повис на поручнях, пытаясь запрыгнуть на ходу. Проклятия в адрес машиниста, визг. Под колеса никто не попал, но поразительно, сколько шума могут создать почти две сотни перепуганных женщин и детей. Машинист в столпотворении виноват не был: его, в присутствии начальника эшелона, просто вынудили убрать эшелон подальше от переезда. Угроза оружием старшему по званию в военное время чревата трибуналом. Впрочем, наглые молчаливые бойцы не угрожали, — просто демонстративно держали оружие в боевом положении. Второй, артиллерийский эшелон так просто убрать с переезда не получилось. К паровозу часовые артдивизиона разведчиков-танкистов не подпустили, грозя открыть огонь согласно уставу караульной службы. Зато машины на самом переезде удалось полностью растащить. Применять легкое насилие и угрозы танкисты не стеснялись.

К разъезду подходил головной батальон полка. Разведчики попробовали еще раз прорваться к паровозу. Охрана всерьез защелкала затворами. На помощь часовым пришли офицеры дивизиона. Лейтенанту-разведчику пришлось ретироваться. Но передышки артиллеристы не получили. Бешено заорал майор — командир дивизиона. Захлопали выстрелы в воздух. Поздно: «КВ», разворачивая башню орудием назад, шел прямо на эшелон. Протарахтела предупредительная очередь с крыши склада. Толкаясь и падая, кинулись в стороны от состава люди. На опустевшее пространство, прямо под вагон, метнулся кто-то из разведчиков, расцепил сцепку. В следующую минуту громада тяжелого танка неторопливо протаранила платформу, со скрежетом спихнула вагон с рельсов, поволокла дальше. Танк старался отодвинуть вагон в сторону, но платформа упрямилась, ползла поперек дороги. Гусеницы «КВ» превратили настил переезда в деревянное, жеваное крошево. Наконец, край вагона зацепил угол сарая, развернулся, освобождая проезд. Танк деловито подтолкнул несчастную платформу еще дальше, как спичечную коробку, завалил сарайчик. Пестро-белым облаком разлетелись ошалевшие куры. Застыла на крыльце дома пораженная зрелищем мгновенного разорения хозяйка дома. «КВ» взревел и пошел вперед по дороге. Через развороченный переезд с трудом перебрались мотоциклы. Опережая подходящую колонну, подскочила полуторка саперов. Застучали топоры, наскоро приводя в порядок настил. Подбежавший с «наганом» в руке разъяренный командир дивизиона отскочил от «неловко» вырулившего броневика. Через рельсы двинулся взвод легких танков, и переорать их рев было невозможно.

64-й танковый продолжил марш по графику.

* * *

— …Бес попутал, скомандовали, я рванулся, а винтовка зацепилась, — ныл Сопычев, свесившись с кузова и заглядывая в кабину к лейтенанту. Грузовик петлял между полянами, выбирая едва заметные колеи и стараясь удалиться от места встречи с немцами.

Катрин с отвращением косилась на унизительно оттопыренный зад ефрейтора. Сопычев вымаливал право носить оружие с такой страстностью, что девушка даже удивилась. Прямо сектант какой-то воинствующий. Может, и впрямь — затмение на него нашло? Бывает ведь. Но все равно слушать противно. Хотелось пнуть в зад, чтобы умолк. А еще больше хотелось отобрать фляжку. Катрин так и не успела попить, а теперь просить воду у рассопливившегося радиста не хотелось. Что отвечал лейтенант опозорившемуся подчиненному, девушка не слышала. Судя по всему, ничего утешительного ефрейтору обещано не было. Сопычев сел у борта, подобрал штык и принялся пристраивать его за ремнем. Надо думать, был переведен в «легковооруженную» пехоту.

«Пора мне покинуть это транспортное средство, — подумала Катрин, отворачиваясь от убитой горем рожи ефрейтора. — Что я здесь от жажды и пыли загибаюсь? Выполнила все и даже больше. Нужно возвращаться. Душ, обед, пиво, хотя бы „Очаковское“».

Солнце пекло прямо в макушку. На спине комбинезон промок от пота. Пыль скрипела на зубах, густо пудрила шею и волосы. Пыли стало больше. За машиной тянулся длинный шлейф. Катрин пригляделась. В пыли мутно взблескивало металлом.

Мотоциклы…

— Дай фляжку! — рыкнула Катрин ефрейтору и забарабанила по кабине: — Командир, немцы на хвосте.

Грузовик прибавил ходу. Все вокруг тряслось, звенело, жужжало, но даже Катрин, далекой от тактики и стратегии автогонок, было ясно, что уйти от быстрых мотоциклов не удастся.

Лейтенант высунулся из кабины, проорал:

— Не оторвемся. Будет удобный рубеж, займем оборону, готовьтесь.

Катрин кивнула, еще раз глотнула из фляжки. Вода теплая, и алюминием от нее прет, но все равно полегчало. Девушка кинула фляжку скорчившемуся у борта ефрейтору. Промелькнувшая было мысль дать ему «наган» была явно нелепой, стоило взглянуть на помертвевшее остроносое лицо. Штыком обойдется, штрафник.

Магазин трехлинейки был полон. Катрин было приложилась, но тратить пулю передумала. Мотоциклы приблизились, но и сейчас невозможно разглядеть, сколько их там. Вот сволочи, и охота им пылью дышать? Валили бы по своим оккупационным делам.

Девушка сплюнула в клубящуюся за бортом пыль. Что у тебя за судьба такая? Было ведь уже нечто похожее: грузовик, погоня. Только в Африке, как ни странно, пыли было поменьше. Да и грузовичок тамошний хрен прострелишь. Мельчаем.

Катрин сунула пилотку за ремень, машинально отряхнула волосы. Как коротко ни стрижешься, а надо бы еще короче.

Из кабины на миг вынырнул Любимов.

— Сейчас… мост…

Катрин привстала, кинув взгляд вперед, сообразила. Мост через узкую речушку. Перед ним то ли брошенные, то ли сожженные машины. Рубеж лучше не представится. Водная преграда, как-никак.

Только машины помешают.

Не успев сообразить, что она, собственно, делает, Катрин кувыркнулась через борт.

«Вот дура».

Полет показался длинным, будто из стратосферы прыгнула. Приземление — убийственным. Девушку закрутило по жесткой земле, понесло. Несмотря на знания и подготовку, руки и ноги не сломала чудом. Когда лягушачьи кувыркания прекратились, Катрин оказалась стоящей в собачьей позе. Голова находилась в опасной близости с бампером брошенной на обочине машины. Полуторка стояла с распахнутыми дверцами, вокруг валялись нанизанные на проволоку связки каких-то запчастей. Еще один грузовик замер в пяти метрах впереди. «ЗИС-5» с фанерной будкой, из которой кишками сползали полуразвернутые рулоны светлой ткани. Машины-укрытия рядом — это хорошо, но вот вырвавшаяся из рук винтовка валялась на середине дороги.

Катрин юркнула под днище грузовика. Полуторка с товарищами по оружию уже проскочила деревянный мост. В стрекоте и пыли приближались немецкие мотоциклы. Густая завеса прикрыла десантировавшуюся девушку, но та же пыль не давала как следует вздохнуть. Катрин глотнула густой взвеси. Не хватало еще раскашляться.

Она видела, как затормозил на той стороне Николаич. Уловила даже движения выпрыгивающего с винтовкой из кабины лейтенанта.

Если он не успеет, останешься ты, как крыса, под этой вонючей машиной.

Немецкие мотоциклы трещали уже рядом. Катрин уловила обрывки громкой непонятной фразы. Взвела курок «нагана». Револьвер казался теплым, даже потным и сидел в ладони неудобно.

«Сбегай, поменяй на „беретту“».

Немцы увидели оставленный на той стороне грузовик и притормозили. Сквозь треск двигателей слышались голоса. Все это происходило метрах в тридцати от Катрин, и девушка злилась, что не понимает ни слова. Пыль чуть осела, и она разглядела сначала мотоциклистов, потом свою винтовку. Немцев было пятеро, мотоциклов два, возможно, старые знакомые. То-то на тот берег сразу не суются. Подрастеряли наглость.

Катрин глянула на винтовку и чуть не заскулила от разочарования. Всего каких-то метров десять, а не подберешься. Из трехлинейки сняла бы пару фрицев, и мяукнуть бы не успели.

Немец поднялся, поднес к глазам бинокль. Точно, тот самый. Несмотря на каску, Катрин узнала рыжего родственника покойного Ганса.

С того берега не стреляли. Понятно, этого астронома с биноклем хлопнешь, а остальные головы не дадут поднять.

Рыжий ничего не разглядел, опустил бинокль и закричал:

— Русский солдат! Сдавайсь! Комиссар нет. Война плохо. Жить корошо. Выходи.

— Выходи, подлый трус, — пробормотала Катрин про себя, прицеливаясь и прикидывая, попадет или нет.

— Иду! — тоненько-тоненько взвизгнули на той стороне.

Голос Катрин не узнала. Мелькнула мысль о какой-то странной хитрости.

И тут же она увидела Сопычева. Радист удивительно быстро, на полусогнутых ногах бежал к мосту. Несмотря на согбенное положение, он умудрялся высоко держать поднятые руки. В одной был зажат штык, в другой красноармейская книжка.

— Них шиссен! — тонко и высоко голосил ефрейтор. — Я ценный! Радио знаю! Не стреляйте!

Вид Сопычева был странен и пугающ. Небывалая поза и скорость передвижения, нечеловечески визгливый голос поражали.

«Да разве ты могла ехать с таким гоблином в одной машине?»

Одновременно захлопали выстрелы с обеих сторон. Почему стреляли лейтенант с Николаичем, девушка вполне понимала. Почему принялись палить немцы? Возможно, их тоже напугал этот обезьяний бег. Или они заподозрили в дурацком штыке и рыжеватой книжице коварную уловку большевистского фанатика? Или просто мстили за подстреленных в недавней стычке товарищей?

Стреляли много и часто. Короткие и длинные очереди «МП-38», резкие хлопки карабинов. Немцы разбежались вокруг своих драндулетов, стреляли с колена, коротко привставая из-за укрытия. Один из мотоциклистов удобно залег на пригорочке. С того берега отвечали реже, но одна винтовка высаживала обойму за обоймой, словно автомат. Николаич старается. Это же ему не баранку крутить. Куда гонит?

Катрин чувствовала себя дура дурой. Отсюда стрелять — только себя раскроешь. Выползешь — одного-двух подстрелишь, а куда потом с голой дороги деваться?

Перед мостом замер подстреленный с двух сторон Сопычев. Брать пример с этого вороха тряпья ни в коем случае не хотелось.

Пуля звякнула о металл. Угодили в машину, под которой лежала девушка. Не хватало еще под пулю товарищей попасться.

Немцы тоже решили поостеречься. Правда, их больше волновала судьба собственной техники. Один из мотоциклистов ухватил свою машину за руль, собираясь убрать ее подальше от большевистских пуль. Свой «Цундапп»[17] он поволок под защиту брошенной машины, прямо на прячущуюся девушку.

«На ловца и хряк бежит», — подумала Катрин, поспешно пятясь. Немец сопел, толкая тяжелый агрегат. С носа и из-под каски капал пот. Винтовка заброшена за спину, коробка противогаза по заду похлопывает, трудолюбивый оккупант попался.

Катрин морщилась. Придется нашуметь, хлопнуть «бурлака». Был бы привычный нож-«лепесток» — обошлась бы без шума. Правда, на ремне фрица висел штык. Как там с застежкой?

Немец затолкал мотоцикл в тень грузовика, с облегчением выпрямился. Прячущаяся за кузовом девушка слышала его тяжелое дыхание. Пахнуло горячим мужским потом. Соберется ли мотоциклист толкать вторую машину или просто вернется к своим товарищам, Катрин дожидаться не стала. Скользнула за спину немцу, обхватила рукой за горло и подбородок, поймала другой рукой рукоять штыка. Немец в первое мгновение замер, парализованный и беззащитный, как курица. Вот только высвободить штык не получалось. Фриц, приходя в себя, уцепился за руку, зажимающую его рот, и даже попытался кинуть невидимого противника через себя. Знакомая с такими фокусами Катрин не пустила, опрокинула мужчину к себе. Заваливаясь в ее объятиях, мотоциклист попробовал ударить головой. Собственно, девушка была готова и к этому, но уж больно здоровая башка у немца в каске оказалась. От соприкосновения с «тяжелым тупым предметом» уклониться не удалось, — аж из глаз искры полетели. Катрин зашипела, готовая отпустить тяжелое тело и без изысков всадить в него пулю из «нагана». В этот миг штык поддался и вышел из ножен. Похожий на обоюдоострый кинжал, он был длинноват для привычного девушке ножа. Отрепетированный удар в печень не получился. Фриц отчаянно затрепыхался, пытаясь укусить руку, зажимающую рот. Катрин удерживала его надежно и с повторным ударом не сплоховала. Враг обмяк. Не удержав отяжелевшее тело, девушка и сама плюхнулась на задницу. Шепотом матерясь, заерзала, оттаскивая труп за грузовик. Тяжеленный хряк.

Несколько секунд борьбы показались получасом. Все так же хлопали выстрелы. Левую щеку саднило. «Понадевают касок, козлы».

Катрин торопливо сняла с немца винтовку. Покойник лежал, изумленно разглядывая голубое небо. Девушка щелкнула затвором. Опустошила два подсумка на поясе трупа и поползла под машину.

«Отряд не заметил потери бойца». Автоматчик еще набивал патронами магазин. Трое остальных немцев стреляли, не давая поднять головы залегшему на противоположном берегу немногочисленному противнику. Мотоциклисты расположились уверенно, как будто за ними танковая дивизия стоит. Может быть, действительно ждут подкрепления?

Катрин решила не затягивать. Один из мотоциклистов оглянулся, ища взглядом запропастившегося товарища. Катрин поймала смутное лицо в прорезь прицела. Неплохие у фашистов винтовки. Голова немца коротко мотнулась, каска слетела, и мотоциклист распластался, убитый наповал. Его товарищи всполошились. Развернуться к внезапно появившемуся противнику они не успели. Катрин выстрелила в автоматчика. Тот выронил оружие, со стоном схватился за левое плечо.

В девушку начали стрелять. Догадаться, где прячется противник, мотоциклистам труда не составило, — кроме как за машинами, скрыться коварному русскому, собственно говоря, негде. Взвизгнула, отскочив рикошетом от колесного диска, пуля. Катрин торопливо попятилась. Фрицев осталось двое, но эти вполне могут зажать. Теперь не только толком не прицелишься, но и из-за грузовика не высунешься.

Один из немцев прополз по дороге ближе, приподнялся на коленях и кинул гранату. В кузов граната не попала, стукнула по крыше кабины и упала перед машиной. Девушка успела увидеть «колотушку» на деревянной ручке и уткнуться носом в землю.

Грохнуло не так уж сильно, но осколки густо застучали по машине. Кашляя от дыма и пыли, Катрин дотянулась до покойника. Едва не содрав сапог, рванула торчащую из короткого голенища такую же «колотушку». Отвинтила крышечку, дернула выпавший на шнурке шарик и изо всех сил швырнула гранату в сторону немцев.

Немец упавшую гранату увидел и, не дожидаясь взрыва, кинулся назад. Несколько секунд у него оставалось. Но торопился он зря, стоило мотоциклисту приподняться, с того берега щелкнул меткий выстрел. Лейтенант Любимов подтверждал свое звание снайпера.

Грохнула граната.

Катрин судорожно чихнула. Последнее время девушка стала необычайно чувствительна к химии. Вонь аммонала и пыль рассеялась. Оставшийся в одиночестве немец, сидя на корточках, растерянно крутил головой. Девушка подвела мушку к висящим на его шее мотоциклетным очкам. Словно почувствовав, что сейчас получит пулю, немец бросил свой карабин и задрал руки над головой.

Катрин не в первый раз удивило, с какой готовностью люди отказываются от свободы и достойной смерти. Неужели настолько счастливы в нынешней жизни? Вот дерьмо. Ты-то где свое милосердие потеряла? Не можешь пожалеть этого тридцатилетнего мужика. Сидит, будто в штаны наложил, руки, как физкультурник, тянет. Может, у него родители, жена, дети?

Она с трудом заставила себя не нажать на спуск. Лейтенант не поймет, — он парень правильный. Сначала допрос снимет, потом отправит одурманенного фашистской пропагандой солдата в лагерь на перековку. Скорее всего, там камрад и загнется от холода, вшей и недоедания. Ну, фриц, сам выбрал.

Держа винтовку на изготовку, Катрин вышла из-за машины.

— Найн наци, — громко залопотал немец, увидев врага. — Майн фатер дер коммунист. Интернационал, ферштейн?

— Ферштейн, ферштейн, — пробормотала Катрин. В таких пределах язык Гете она вполне понимала. — Отец у тебя коммунист, мать проститутка, а сам ты не местный. Может, тебе еще денег на обратную дорогу выдать?

Разглядев фигуру с винтовкой, немец примолк, очевидно пораженный принадлежностью русского танкиста к женскому полу. Наблюдая за ним краем глаза, девушка разобралась с остальными. Двое убиты наповал. Автоматчик лежал в луже крови, зажимая простреленное плечо. Серое пыльное лицо, вокруг глаз светлые овалы, оставленные поднятыми на каску очками. Рыжих волос под шлемом не видно. Раненый следил за Катрин мутным от боли и ненависти взглядом.

«Сын коммуниста» снова залопотал. Что-то о доблестной фройлян, о женском милосердии и Гаагской конвенции.

— Пошел в жопу со своей конвенцией, — искренне посоветовала Катрин и указала стволом винтовки на пояс пленного. — Разоружайся. Найн арсенал, ферштейн?

Пленный начал дергать свои пряжки и выдергивать из-за ремня гранаты с таким энтузиазмом, словно собирался разоблачиться до сугубо мирного нудистского состояния.

Держа под прицелом разоблачающегося немца, Катрин чувствовала себя глупо. Где лейтенант с Николаичем застряли? Катрин глянула на ту сторону. Лейтенант Любимов зигзагом, как положено по боевому уставу, бежал к мосту. Молодец, однако. Осторожный.

Уловив движение, Катрин дернулась, выстрелила, почти не глядя. Пуля пробила грудь раненому автоматчику, голова немца со стуком коснулась земли. Окровавленная ладонь бессильно выпустила рукоятку «парабеллума». И как он, почти не шевелясь, умудрился достать пистолет?

Когда девушка щелкнула затвором, разоружившийся немец с ужасом всхлипнул, задрал руки еще выше и зажмурился.

— Что случилось? — прохрипел запыхавшийся Любимов.

— Да тут проявил героизм один… истый ариец, — пробормотала Катрин. — Что вы так долго?

— Николаича ранили, — ответил лейтенант, оглядывая слегка ошалевшим взглядом поле боя. — В госпиталь его надо быстрее доставить.

— Так поехали. А то еще немцы появятся.

— Пленный, документы, трофеи, — это как? — взгляд Любимова прыгал. Парень никак не мог сосредоточиться.

— Понятно, все заберем. Не дергайся. Сначала фрица связать нужно.

Мародерствовать лейтенант еще не научился. Предоставив ему выводить из строя вражескую технику, Катрин быстренько собрала все нужное и полезное. Большое дело — навык. Лазить по карманам трупов занятие, конечно, неприятное, но и к нему привыкаешь. Катрин поглядывала на сапоги. Но тут уж не повезло, — все оккупанты были мужчинами немаленькими и обувь изящнее 42-го размера не носили. Большую часть оружия и подсумков девушка навесила на пленного. Тот покорно нагибал голову и со связанными руками вполне заменял ишака. Катрин остановилась у рыжего. Блестела полоска крови из угла губ. Прикрытые глаза обиженно отвернулись от убийцы. Сейчас Катрин не могла бы сказать, похож он или нет на покойного Ганса. Наверное, нет. Галун на погонах и воротнике — унтер-офицер. Катрин вынула документы, запасные обоймы. Кровь на рукоятке пистолета уже подсохла и с трудом оттерлась о штаны покойного. Все-таки — похож. И подбородок такой же крепкий. Катрин не могла отделаться от ощущения, что все можно было изменить. Зачем войны вообще нужны?

Девушка оглянулась, ища, чем бы прикрыть лицо рыжего пришельца. Ничего подходящего не увидела. Да и времени нет.

— Товарищ лейтенант, идемте.

Лязг и стук оборвался, Любимов закончил мстить «Цундаппам». На трупы немцев лейтенанту, по правде говоря, очень не хотелось оглядываться.

— Шнель, шнель! — рыкнула на пленного Катрин. Навьюченный немец покорно перешел на тяжеловатую рысцу. — Вперед, камрад! — подбодрила его девушка.

Двигаясь бегом за сопящим немцем, Любимов обернулся.

— Надо бы сжечь машины.

— На дымок не только пожарники нагрянуть могут, а мотоциклы после тебя только палеонтолог соберет.

— Кто?

— Ученый, что ископаемых ящеров по одной косточке собирает.

— Зачем?

— Партия такую задачу поставила. Чтоб, если ящеры оживут, встретить их надлежащим калибром.

— Шутишь все, — слегка обиделся лейтенант.

Они перебежали через мост и остановились у лежащего ничком Сопычева.

— Документы забрать нужно, — Любимов собрался с духом, перевернул ефрейтора. На лице покойника застыло то самое истово-безумное выражение, что так напугало немцев.

— Может быть, он с ума сошел? — предположил лейтенант, высвобождая из мертвых пальцев красноармейскую книжку. — Что мне теперь в донесении о потерях писать?

— Напиши, пропал без вести. Вон, на лицо посмотри. Явно — пропал.

Любимов хмыкнул:

— Как же, пропал. Документы — вот они.

— Документы здесь, а боец пропал? — предположила Катрин.

— Ты научишь. Пошли быстрее.

Николаич был ранен в бедро и голень. Автоматная очередь достала его в момент переползания к лучшему укрытию. Ползал по-пластунски Николаич значительно хуже, чем водил машину.

— Ничего, — сказала Катрин. — До врачей доберемся, быстро на ноги поставят. Нынче медицина и не такие чудеса творит.

Вообще-то дела были не так хороши: кость задета, и сильно. Несмотря на жгут, кровь все сочилась. Николаич лежал с серым лицом и изо всех сил старался не стонать.

Водителя подняли в кузов. Пришлось развязать руки немцу. Фриц сопел, старательно поддерживал раненого за плечи. Николаич заскрежетал зубами и вырубился. Катрин сказала торопливо закрывающему борт лейтенанту:

— Давай быстрее. Крови потерял много. Быстро и осторожно. Сама знаю, что так не получится, но постарайся…

Немец тянул руки, напоминая, чтобы его связали. Катрин поспешно стянула ему руки за спиной и занялась Николаичем. Перевязочных пакетов хватало, но на ходу бинтовать было страшно неудобно. Катрин стукалась о борт всеми мягкими и немягкими частями тела. Ее жалких знаний об оказании первой помощи здесь было явно недостаточно. Девушка резала штыком окровавленные галифе, накладывала бинт поверх еще более неумелых повязок, сделанных лейтенантом. Получалось плохо, зато толсто.

Николаич если и приходил в себя, то очень на короткое время. Лейтенант гнал по проселку, машину кидало так, что и здоровым сидеть несладко. Катрин вытерла липкие руки своим бывшим сарафаном. Промедол бы мужику вколоть или еще что-нибудь антишоковое.

Немец глазел исподлобья. Наверное, думал, когда за него комиссары возьмутся.

Катрин прикрыла глаза. Попить бы. В кузове творился бардак: оружие, боеприпасы, шинель Сопычева, рация, коричневые обертки немецких пакетов первой помощи. Где здесь флягу найдешь? Сил нет. Девушка притянула поближе винтовку. Вяло проверила затвор. День бесконечный. Солнце палит, как на юге, спасу нет. Если немец сиганет за борт, так и хрен с ним.

Очнулась от стона Николаича. Раненый шевелил потрескавшимися губами, хотел пить. Очумевшая от короткого забытья девушка принялась ползать среди оружия. Нашла флягу. Николаич, глотал, обливаясь. Все так же прыгала по пустому проселку полуторка, все так же трясся у заднего борта скорчившийся немец. Сколько времени прошло? Катрин соображала с большим трудом. Проклятое солнце висело на том же месте. Раненый лежал, закрыв глаза. Вода на гимнастерке уже высохла. Нужно было с какого-нибудь убитого часы снять, или этот день никогда не кончится. Катрин посмотрела на пленного. С него часы снять, что ли? Противно…

* * *

Танковые роты тщательно, как будто собираясь оставаться здесь надолго, маскировались. Майор Васько вывел полк на несколько километров восточнее Золоча. Еще одно нарушение приказа командования корпуса, но и это проскочит. 64-й полк вышел на исходные намного раньше остальных частей дивизии. Немецкие колонны 1-й танковой группы уже проскочили на восток, вклинились в тыл 6-й армии. Можно сесть немцам на хвост, трепать, не давая развить успех. Только пока подобные действия не входят в планы штаба армии. Собственно, ни штаб, ни командующий армией еще не знают о масштабах немецкого прорыва. О выходе немцев на рубежи восточнее Львова станет известно только ночью.

Об этом знал майор Васько. Но ни он, ни остальные офицеры отдела «К» не собирались ловить прорвавшиеся немецкие танки.

Батальоны полка приводили себя в порядок. Подходили отставшие роты и отдельные машины. Только-только втягивался с дороги в лес батальон тяжелых танков. «Т-З5» со своими максимальными 30 км/час могли соревноваться только с тихоходными артиллерийскими тягачами.

Отдых. К шоссе, вдоль которого прорвались немцы, командир полка выслал разведчиков и саперов. Васько ждал вестей из 4-го мехкорпуса. Еще ждал подхода своей дивизии и всего корпуса. Группировка, готовящая контрудар, хоть и медленно, но концентрировалась на исходных.

В 16.32 на связь вышел подполковник Тарасов. Командование над своим полком он принял, но большая часть корпуса уже вошла во Львов. Ударные части корпуса оказались втянутыми в беспорядочные перестрелки с националистическими группами, засевшими на чердаках и в подвалах.

* * *

У села Щурица полуторка вышла к большаку. Катрин издали увидела запруженную повозками, людьми и машинами дорогу. Движение казалось одинаково напряженным в обе стороны. И к городу, и от города шли беженцы, гнали стада, двигались отставшие от своих частей подразделения, отдельные армейские машины и даже единичные танки. Вдоль обочины тянулась длинная цепочка уставших до полного безразличия пехотинцев.

Катрин знаком приказала немцу лечь и не высовываться. Их полуторка с трудом втерлась в тесный поток. Кто-то ругался, истошно сигналила легковая машина. Лейтенант не обращал внимания. Они пристроились за тяжелогруженым грузовиком. Грузовик еле полз, стреляя удушливыми черными выхлопами. Обогнать его было невозможно, да и бесполезно, — насколько могла видеть Катрин, впереди тянулась сплошная колонна из перемешавшихся телег, тягачей и машин.

Девушка машинально взглянула на небо. За последние часы они только раз видели прошедшие далеко на севере самолеты. Должно быть, у немцев на данный момент были цели поважнее, чем эта мешанина на дороге.

Николаич что-то пробормотал. Катрин нагнулась ниже.

— Далеко еще? Нога болит невозможно.

— Чуть-чуть осталось. Держись. Скоро укольчик сделают, полегчает, — девушка вытряхнула из фляги остатки воды, протерла клочком сарафана осунувшееся лицо водителя.

Пригрозив немцу пустой посудиной, чтобы не шевелился, Катрин перегнулась к кабине.

— Долго еще? Какого-нибудь объезда нет?

— До города километров пять осталось. Объезжать еще дольше будет. Воды там нет? — прохрипел Любимов. Лицо у него было напряженное. Волосы слиплись от пота.

— Извини. Ни капли не осталось, все Николаичу отдала. Надо было у немцев фляги взять.

— Зато мы у них автомат взяли. В полку похвастаю. Если дотяну. Водитель из меня, честно говоря, хреновый. Я больше на «бэтээшке» да на мотоцикле учился.

— Да ты чего? — удивилась Катрин. — Отлично ведешь. Не такой, конечно, гонщик, как Николаич, но вполне.

— Льстите, товарищ инструктор. Ты лучше немца проверь. Скоро КПП будет.

Пробиться до КПП оказалось сложно. Огромная пробка встала у первых домишек пригорода. Любимов запрыгнул в кузов, глянул в трофейный бинокль.

— Ничего себе, километр еще, а уже не двигаемся.

— Давай придумай что-нибудь, — нервно сказала Катрин. — Нам загорать некогда. Раны нужно бы почистить. Так и до заражения недалеко.

— Да понимаю, — лейтенант с досадой махнул вперед биноклем. — Если крутанем, так нарушение режима движения припаяют. Не знаю, как ты, а я могу запросто на «губе» оказаться.

— «Губа» — дело житейское, командир полка тебя вытащит. Зато Николаич сможет на своих двоих победу отпраздновать, — Катрин понизила голос: — Сам понимаешь.

— Понимаю, если что, потребую, чтобы тебя по соседству заперли. В порядке комсомольской солидарности.

— Запросто. Хоть в одну камеру.

Последнего Любимов не слышал. Хлопнула дверь кабины, и полуторка, непрерывно сигналя, вывернула из колонны. Вслед послышался мат чуть не угодивших под колеса красноармейцев. Грузовик перевалил через глубокий кювет. Застонал и потерял сознание Николаич. Катрин старалась его поддержать, но и сама колотилась о борт. Связанный немец пытался упереться ногами, ящик рации настойчиво наезжал ему на голову.

Любимов напрямую, по полю, объехал сад. Грузовик сломал забор, переехал грядки с огурцами. Едва не обрывая цепь, яростно лаял черный пес. Полуторка проехала через тесный дворик, оборвала бельевые веревки и, снеся хилые ворота, оказалась на зеленой улочке. Лейтенант радостно повернул направо.

Захлопали выстрелы.

Катрин слышала, как мгновенно заглох двигатель. Любимов высунулся из кабины и заорал:

— Вы что, озверели?! По своим стреляете?

— Свои на КПП отмечаются. Руки вверх!

— Сейчас, товарищ сержант, подниму. Особенно если представитесь как положено.

Катрин осторожно высунулась.

Машину и лейтенанта держали под прицелом четверо бойцов. Сержант безо всяких шуток целился в грудь Любимова из ухоженного «ППД».

— Вы, товарищ сержант, спокойнее. Я выполняю задание командования. А у вас в руках боевое оружие.

— Будьте добры поднять руки вверх, товарищ лейтенант. У нас тоже задание. Не подчинитесь, буду стрелять, — сержант в фуражке с синим верхом и малиновым околышем[18] был настроен серьезно.

— А в немцев ты стрелять не пробовал? — вкрадчиво спросил Любимов. — Может, ты их и не видел?

Катрин сдернула с себя пилотку и резко поднялась на ноги.

— Как вам не стыдно спорить, товарищ лейтенант! У нас каждая минута на счету, а вы вступаете в пустые пререкания и не даете бойцам выполнять свои обязанности. А вы, товарищ сержант, прежде чем наставлять оружие на командира Красной Армии, могли бы проверить автомобиль. Вдруг здесь немецкие диверсанты скрываются? Вызовите старшего по команде. Мы возвращаемся с боевого задания. У нас тут раненый и пленный. Не думаю, что в штабе одобрят, если мы с вами будем тянуть резину. Общее дело делаем. Или мы с вами не советские люди, не коммунисты? Проверяйте нас и не задерживайте.

Катрин выпятила грудь с комсомольским значком.

Мужчины дружно и слегка ошалело уставились на значок.

Неизвестно, чем бы закончилось выяснение отношений, если бы из переулка не выскочил мотоцикл с коляской. Сидящий в коляске боец направил ствол «дегтярева» в живот девушке. Водитель мотоцикла ловко вскинул автоматическую винтовку. Сидящий за ним командир требовательно спросил:

— Что у тебя происходит, Жигунов?

— Пытались скрытно проникнуть в город, — отрапортовал сержант. — Якобы возвращаются с задания. Говорят, имеют раненого и пленного.

— Якобы, да говорят, — поморщился старший лейтенант, неохотно вставая с седла мотоцикла. — Четче, Жигунов. Документы проверил?

— Никак нет. Не успел, вступили в пререкания.

— Если так возиться будешь, они с тобой и в половую связь вступят, — старший лейтенант глянул на девушку.

— Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант, — Любимов спрыгнул с подножки и лихо кинул руку к фуражке. — По заданию командира полка был отправлен делегатом связи. Под своей командой имел трех человек. На обратном пути столкнулись с разведкой немцев. В бою уничтожили четырех мотоциклистов. Один взят в плен. Два «Цундаппа» выведены из строя. Потери: один красноармеец убит, водитель тяжело ранен. Следуем в госпиталь, потом в штаб дивизии. Вот мои документы…

— Немцы, говорите? Жигунов, осмотри с бойцами машину. А разве немцев у границы не остановили? Панику наводите, товарищ лейтенант?

— Никак нет, — Любимов расстегнул полевую сумку и вытащил стопку немецких документов. — Вот, товарищ старший лейтенант, изъяты у трупов, согласно инструкции. Наверно, просочились на стыке наших частей. Вот документы моего раненого водителя. А это убитого ефрейтора Сопычева. Отвлек на себя внимание немцев, пал как герой. Буду добиваться представления к награде.

— Ну да, — старший лейтенант НКВД, не выпуская из рук стопку документов, снова взглянул на молчащую девушку. — А что у вас в танковых войсках такие красавицы делают?

— Товарищ старший лейтенант! Смотрите, — сержант, обыскивающий машину, держал немецкий пистолет-пулемет. — В кабине лежал.

— Товарищ старший лейтенант, здесь раненый и этот, — солдат, забравшийся в кузов, поднял за шиворот послушного немца.

— Так, — чекист секунду помолчал, — пленный, значит? И оружие.

— Так точно, трофеи, — Любимов обреченно показал, — вот документы пленного.

— Хорошо, товарищ лейтенант. Согласно приказу, немца и оружие мы забираем.

— Товарищ старший лейтенант, — взмолился Любимов, — мне в штаб дивизии…

— Не время для споров, лейтенант. Боец Ефремов, проводите лейтенанта до комендатуры. Пусть свяжутся с кем положено. Счастливо, товарищ лейтенант. Выполняйте приказ.

Бойцы ловко сгрузили немца. Старший лейтенант собственноручно проверил, как связан пленник, и подтолкнул его к мотоциклу.

— До госпиталя нам как добраться? — грустно спросил Любимов.

— Жигунов, объясни, — приказал чекист, садясь за руль мотоцикла. Немца усадили в коляску. Автомат старший лейтенант повесил на шею. Немецкие винтовки держал усевшийся сзади пулеметчик.

На ограбленного Любимова было смешно и жалко смотреть.

* * *

В госпитале Катрин так достала измученного врача своими просьбами и требованиями, что он в конце концов согласился включить раненого в первую партию эвакуации в глубокий тыл. Зачем-то предложил девушке пройти в процедурную. Катрин в некотором изумлении отказалась. В госпитале раненых уже хватало. Что это военврачу вздумалось девок рассматривать? До войны не нагляделся?

Катрин завернула в туалет. Напилась холодной воды до неприличного бульканья в животе. Наполнила из-под рычащего от напора воды крана фляжку. Умылась. В коридоре ее ждал такой же умытый и посвежевший Любимов. Под старинными каменными сводами госпиталя было прохладно и тихо. Сюда, в торец длинного высокого коридора, запах карболки и боли не доходил. Найти бы какую-нибудь пустую палату и «поболеть» часа хотя бы два.

— Пошли, что ли?

Мимо торопливо прошел санитар. Оглянулся на девушку.

— Чего это медики меня так разглядывают? Здесь вообще, что ли, баб не бывает? Нет, я же санитарок сама видела.

— Ты, Катя, на себя в зеркало смотрела?

— Сейчас? Нет. Чего там интересного?

— Ну, не знаю. Может быть, стоит взглянуть правде в глаза, товарищ инструктор?

Катрин вернулась в туалет. Мутное зеркало висело почему-то в межоконном проеме. Ни фига себе! Левый глаз девушки окружал лиловый синяк. Широкий, смачный, такие рисовали в черно-белых комедиях на заре кинематографа. Не веря своим глазам, Катрин потрогала пальцем. Ушиб практически не чувствовался. Черт знает что. Ужасные у фашистов каски. Хорошо, что без рогов.

Любимов с интересом посмотрел на девушку. Особого смущения не увидел. Разве что пилотка сдвинута пониже.

— Фигня. Позор немецко-фашистским захватчикам. Хорошо хоть не болит, — пробурчала Катрин.

— Хорошо, — согласился лейтенант. Перед ним стояло создание в широком распоясанном комбинезоне, испятнанном кровью и машинным маслом, в грязных, уже не просящих, а требующих «каши» тапочках. Ядовито светился сквозь синяк изумрудный глаз. Пилотка непонятно как держалась на небрежно приглаженных светлых прядях волос.

Любимов смущенно кашлянул.

— Вам бы, Катя, в порядок себя привести. Переобуться…

— После комендатуры. Я и так задерживаюсь.

Действительно, пора и честь знать. Всех мотоциклистов все равно не перестреляешь, а в отделе доклада ждут. Хотя зачем им доклад? Наверное, уже все результаты по факту просчитали.

Боец, осуществлявший роль то ли проводника, то ли конвоира, нервно прохаживался возле полуторки. Вообще, во дворе гарнизонного госпиталя царила нервная обстановка. У ворот устанавливали второй станковый пулемет. Только что прибывший санитарный автобус разгружали бегом, невзирая на стоны и жалобы раненых.

— Долго вы, товарищ лейтенант. Слышите? Опять началось. Не добили утром националистических бандитов. В спину стреляют, сволочи, — боец НКВД так сжимал свою самозарядную винтовку, как будто собирался немедленно вступить в рукопашную схватку.

Дело, впрочем, явно осложнялось. Слышалась близкая перестрелка, можно было различить не только треск винтовочных выстрелов, но и пулеметные очереди, разрывы гранат. Затем грохнуло так, что окна зазвенели.

— Может, немцы прорвались? — спросил побледневший боец. — Вы ведь мотоциклистов недалеко видели?

— Те уже никуда не торопятся. Не наводи панику, — строго сказал Любимов. — Ты чекист или из банно-прачечного отряда? Поехали в комендатуру, приказ никто не отменял.

— Так точно — «чекист», — Ефремов замялся, — только бой идет как раз в той стороне.

— Бой, товарищ боец, это когда применяются танки, артиллерия и авиация. А это — так… плановое выявление диверсантов и вражеских шпионов.

— Зачистка, — подсказала Катрин.

— Вот товарищ инструктор, и та понимает. Смелее, товарищ Ефремов. Показывайте дорогу. Я во Львове всего два раза бывал.

— Мне вас приказано в комендатуру проводить, а не под пули вести. Мне отвечать, если вас вдруг ранят или убьют, — заупрямился боец.

— Так что, нам теперь всю войну при госпитале сидеть?! Мне засветло в полк вернуться необходимо. Объедем опасный квартал, заскочим в комендатуру, получите свою отметку и свободны. Или мне о вашем поведении докладную писать? — наседал потерявший терпение лейтенант.

Часовые подняли шлагбаум, и грузовик вывернул на пустую улицу. Катрин сидела на шинели в опустевшем кузове. Девушка подняла одинокую трехлинейку, на которую не польстились чекисты. Нашелся еще ремень с подсумками, принадлежавший Николаичу. Всего три обоймы. Перед своим ранением водитель патронов не жалел. Может, и кончилась для него война. Отрезать ногу запросто могут. Зато живой останется.

Катрин отпихнула ногой собственный никчемный портфель и без зазрения совести залезла в вещмешок покойного ефрейтора. Сопычев был хорьком запасливым. Катрин нашла зачерствевший хлеб, банку консервов, уйму катушек ниток, сапожный нож, сахар, четыре пачки папирос и две пары кальсон. Только патронов не нашла. Ладно, к долгим боевым действиям девушка все равно не готовилась. Оставалось отметиться в комендатуре, дабы не подводить Любимова. В нынешней суматохе «липа» с инструктором должна проскочить. Проводить лейтенанта, зайти в пустой дворик и через минуту оказаться дома. Дом — понятие шаткое. Но у лейтенанта на четыре года вперед вообще никакого дома не предвидится. Да и четыре долгих года — это если Любимову очень-очень повезет.

Девушка вздохнула и перетянула себя солдатским ремнем. Под комбинезоном остались трофейный штык и «наган». Афишировать арсенал перед визитом в комендатуру не стоило.

Полуторка осторожно пробиралась по притихшим улицам. Вокруг высились старые красивые дома. Город недобро затаился. Кое-где блестели на тротуаре выбитые стекла, ветер гнал по мостовой бумаги и мусор. Сильно пахло дымом. Бой в районе комендатуры вроде бы стих. Одиночные выстрелы доносились со всех сторон, где-то настойчиво и бесконечно бил пулемет. Но все это вдалеке. Здесь только тишина, нарушаемая урчанием двигателя полуторки да побрякиванием шаткого корпуса машины на камнях древней мостовой.

Все это напоминало другой город. Там тоже пахло гарью.

На перекрестке лежал человек. Катрин увидела седой, коротко стриженный затылок, неловко торчащий локоть, светлый пыльник в пятнах крови.

Трупы, везде трупы. Катрин села спиной к кабине. Откуда начнут стрелять, все равно не заметишь, а смотреть на затаившийся в страхе и надежде город тяжело. Несколько дней здесь будут отлавливать и расстреливать высунувшихся раньше времени желто-голубых, потом станут охотиться на не успевших уйти «советских», потом придет черед евреев. Ими будут заниматься с особым тщанием и удовольствием. Ясное дело, — мало кто из жидов сможет отстреливаться до последнего патрона. А за сопливых и слезливых жидовок и жиденят, подумать только, новая власть даже приплачивать будет. Хиба поганый час для щирого украинця?

«Война — дерьмо. А то, что творится под прикрытием этого дерьма, непонятно даже как назвать. Людишек здешних не переделать. Может, пора подумать о себе, нелюбимой? Чего сюда поперлась? Помочь, как просили, помогла, можно было и сваливать. Еще вчера…»

Рычание множества двигателей, шум и крики заставили Катрин подняться. Полуторка остановилась на перекрестке. По широкой улице медленно двигалась колонна военной техники. Очередная безумная смесь бронетехники, тягачей с противотанковыми пушками, грузовиков с боеприпасами, мотострелками, минометами и еще сотнями тонн груза, которые будут брошены или уничтожены в ближайшие дни и недели.

Катрин знала цифры, знала практически неизбежный сценарий летнего разгрома Красной Армии. Все равно не верилось, что вся эта сила, все эти лучшие в мире танки, миллионы одетых, кормленых, обученных бойцов и командиров не устоят перед наглым, самонадеянным врагом.

Катастрофа. Еще не бывшие в бою, но уже обреченные, намотавшие за три дня войны на свои гусеницы сотни километров танки. Уходящий в ничто моторесурс, сжигаемые тонны горючего. И люди, на глазах теряющие уверенность…

Не все, конечно, не все. Битва за Западную Украину еще только начиналась.

А пока нужно пересечь забитую войсками улицу Соборную.

— Ничего, проскочим, — сказал Любимов, озирая вереницу машин. — Экая силища. Только порядка нет. Бардак…

Катрин промолчала. У нее были основания полагать, что не любой бардак является синонимом беспорядка и хаоса. Бывают бардаки вполне аккуратные, с роскошной мебелью и прекрасным постельным бельем. Видали мы такие. Но вдаваться в дискуссию не стоило. Девушка вскрыла банку консервов. Жуя мясо с крошащимся хлебом, лейтенант покачал головой.

— Столько бронетехники, а я машину так и не получил.

— Зато мы немцев уже постреляли, а они в броне только парятся, — прочавкала Катрин.

— На танке я бы их больше уложил. Я все-таки танкист. А так, честно говоря, мотоциклистов в основном ты валила. Вы бы посмотрели, товарищ Ефремов, как наши комсомолки стрелять умеют.

Конвоир мрачно молчал. Ему не терпелось вернуться в родную роту.

— Нервничать не надо, — сказала Катрин, запивая мясо госпитальной водой. — А стрелять мы все умеем. Фашист ничем не тверже свиньи, простреливается запросто.

— О! По коням! — скомандовал лейтенант.

В колонне заглох один из «ЗИСов». Образовалась щель, в которую, сигналя, втиснулся грузовик с быстро сориентировавшимся лейтенантом Любимовым за рулем. Со всех сторон полуторку обматерили, но и лейтенант, и Катрин за эти дни совершенно свыклись с массовым употреблением ненормативной лексики.

Снова потянулись пустые улицы, промелькнуло слева здание театра. Машина вывернула на Валовую. Ефремов, до сих пор не слишком уверенно руководящий движением подконвойных, обрадовался знакомым местам.

— Вот тут направо, у аптеки налево, там еще фонари чудные…

Машина повернула направо. Впереди булыжную мостовую перегораживала невысокая баррикада из ящиков, досок и останков громадной ржавой кровати.

Катрин захотелось заорать, чтобы не вздумали останавливаться. Баррикад она по личному опыту терпеть не могла. Но лейтенант уже тормозил. С ходу прорываться через свалку рухляди на мостовой и рисковать покрышками он не хотел, задний ход давать не было оснований. Проще раскидать доски. За минуту можно управиться. Ефремов высунулся, стоя на подножке, вытянул шею.

— Утром проезжали, здесь ничего…

Катрин едва успела ухватить винтовку. Выстрелы ударили сверху, казалось, со всех сторон. Девушку спасло только то, что она, не раздумывая, перевалилась за борт. Ахнула, упав на горбатые камни. Вокруг звенели стекла, взвизгивали, рикошетя от мостовой, пули. Ефремов отпустил дверцу кабины, неуверенно сделал шаг, другой… Выронил винтовку и взялся за живот. Еще одна пуля попала ему в голову, сбив фуражку с синим верхом. Боец рухнул на камни. С другой стороны из кабины вывалился лейтенант. Закрывая двумя руками голову, слепо пополз в сторону.

— Куда, твою мать?! — закричала Катрин. — Сюда ползи.

Любимов послушно повернул на голос. Из-под его пальцев текла кровь.

— Замри, — скомандовала девушка.

Они скорчились за задним колесом грузовика. Полуторка вздрагивала от попадающих в нее пуль. Катрин различила длинные очереди пулемета и хлопки двух-трех винтовок, помогающих дьявольской машинке. Стреляли все-таки не со всех сторон, — только с верхнего этажа и с чердака трехэтажного дома. Внизу висела красивая, старорежимного вида вывеска аптеки.

— Мне череп прострелили, — прохрипел лейтенант.

— Лапы убери, посмотрю.

Любимов разжал вздрагивающие руки.

Катрин с облегчением увидела глубокую царапину на правой стороне лба. Кровь в основном текла из полуотодранного уха.

— Мозги на месте, — девушка выдернула из кармана остаток немецкого бинта, — глаз протри. Слипнется. И винтовку бери, пока из нас действительно мозги не вышибли.

Сволочной пулемет умолк. Должно быть, с перезарядкой возились. Хлопнул винтовочный выстрел. Пуля взвизгнула в полутора метрах от ноги лейтенанта.

— Двигаться нужно, сидим, как мишени на стрельбище, — Любимов прижимал ко лбу скомканный бинт и приходил в себя.

— Точно. Придется тебе меня прикрыть, — Катрин торопливо возилась, перевешивая ножны со штыком на пояс и проверяя «наган». — Только в меня не попади сослепу.

— С ума сошла?! В рукопашную собралась? Да ты знаешь, сколько их там может быть?

— Все мои. Если кого ты подстрелишь, я не обижусь.

— Я пойду…

— Сиди. Я клинком привыкла махать. Справлюсь. Жаль, гранат нет.

Стукнули еще два выстрела. В кабине полуторки что-то жалобно зазвякало.

— Возьми, — Любимов выцарапал откуда-то с живота из-под гимнастерки утаенный от чекистов «парабеллум».

Катрин предпочла бы второй «наган», но привередничать было некогда. Надолго ли умолк пулемет, девушка не имела ни малейшего представления.

— Прикрывай!

Лейтенант кивнул неузнаваемой, наполовину красной головой, сморщился, и, на миг поднявшись над бортом машины, выстрелил. В ответ немедленно затрещали выстрелы. Кажется, сразу три.

Катрин метнулась сзади машины, вмиг пролетела три метра до стены дома. По девушке не стреляли, то ли не заметили, то ли просто опоздали. Катрин вжалась спиной в дверь подъезда. Мертвая зона. Дверь заперта. Покрашенные коричневой краской резные завитушки врезались между лопаток.

Любимов прополз чуть вперед, высунулся из-за капота, выстрелил. Ему ответили с опозданием.

Не профи.

Вдохновленная этим, девушка двинулась вдоль стены. Метрах в трех замер убитый Ефремов. Кровь аккуратными струйками заполняла впадины между камнями. Самозарядная винтовка так и манила взгляд Катрин. С такой машинкой можно и повоевать, не то что эти самопалы времен Первой мировой. Но жадность сейчас неуместна. Если тебя до сих пор не заметили, то уж вояж за «СВТ»[19] точно привлечет внимание. Катрин кралась вдоль стены. «Парабеллум» оттягивал руку. С противоположной стороны улицы на девушку смотрели десятки окон. Заходящее солнце блестело в стеклах, и Катрин не оставляло ощущение, что за нею кто-то следит.

Сейчас какой-нибудь престарелый петлюровец как врежет картечью из двустволки.

Ступать было больно. Осколки стекол врезались в пятки сквозь истончившиеся до прозрачности подошвы тапочек. Большой палец любознательно торчал из дыры. Так и в йога превратишься. Стрельба прекратилась. Лейтенант экономил патроны. Над аптекой тоже выжидали. Стрельба в других районах города, взрывы на окраинах казались безмерно далекими. Куда слышнее был ехидный скрип стекол под ногами.

Вот и угол дома с аптекой. Катрин хотела обойти его с тыла. Выбивать аптечную, наверняка не фанерную дверь или бить витрину нежелательно. Шума будет много. Во двор вели крепкие ворота и калитка. Заперто. Придется через верх. Катрин засунула пистолет за ремень, подпрыгнула.

Любимов очень вовремя выстрелил по чердачному окну. Оттуда начали палить в ответ. Катрин подтянулась, и в это время загрохотал пулемет. Сидя верхом на заборе, девушка оглядела двор. Куча угля, старый велосипед, сараи. Катрин соскользнула с забора.

Вдоль стены тянулась низкая пристройка — вход в подвал. Над ним балкон. Девушка запрыгнула на покатый черепичный скат подвального входа, оттуда без труда дотянулась до балкона. Витые прутья ограды балкона заскрипели, но выдержали. Катрин закинула ногу, колено уперлось во что-то ужасно неудобное. Давя стон, девушка выпрямилась.

Наверху гремел пулемет. Теперь он бил короткими очередями. Надо думать, патроны у «аптекарей» тоже были в дефиците.

Катрин прислонилась к стене спиной, перевела дух. Пора переходить к активным действиям. Потрогала ручку двери. Заперто. Куркули осторожные. Дождавшись очередной перестрелки, стукнула рукояткой пистолета по стеклу. Кажется, зазвенело громче пулемета. Отодвинув щеколду, Катрин скользнула вовнутрь.

После хоть и угасающего, но яркого солнечного света оказалась в смутной полутьме. Громоздкая мебель, чехлы на стульях, низко опущенный к столу абажур. Бу-бу-бу — глухо проговорил пулемет наверху. Катрин двинулась вперед.

Коридор. Глаза привыкли к темноте. В поисках лестниц наверх Катрин скользила по мягкой ковровой дорожке. Тумбочка. Тускло мерцает старый телефонный аппарат. Темный прямоугольник зеркала. Еще дверь. Тихо. Вешалка. Группка пальто и плащей. Призрак казненных через повешенье…

Входная дверь. Опять заперто. Катрин осторожно повернула защелку. Клацнуло, как будто затвором. На лестнице пахло прохладой и влажной уборкой. Наверху короткая строчка пулемета простучала громче. Дверь на чердак открыта. Но до чердака есть еще эти… стрелки-охотники на третьем этаже. В последние минуты винтовочных выстрелов девушка что-то не слышала.

Ступала Катрин совершенно бесшумно. Еще бы, все равно что босиком. Только бы они никаких гвоздей здесь не накидали.

Площадка третьего этажа. Две двери. Куда? Налево? Направо? Дальше деревянная лестница на чердак. Темнеет распахнутый люк. Туда?

Дверь с правой стороны с грохотом распахнулась. Катрин машинально присела. На лестницу вывалились две фигуры. Мелькнул винтовочный ствол… Девушка вскинула «парабеллум». Грохнуло как из пушки. Вспышка выстрела порядком ослепила и саму Катрин. Она нажала на спуск еще два раза, целясь чуть ниже, и откатилась к лестнице.

Кто-то стонал. Из глубины квартиры выстрелили. Пуля стукнула в стену высоко над головой. В квартире закричали. Слов девушка не разобрала. Что-то со звоном опрокинулось. Катрин различила два тела, лежащие в дверях. Верхнее шевелилось. Катрин выстрелила не раздумывая. Донесся громкий вздох. Из квартиры начали торопливо стрелять. Над головой снова ожил пулемет. Катрин скорчилась на холодных ступеньках, в бок давили ножны штыка. Сверху сыпалась пыль и известь.

Человек, поспешно высадивший обойму в сторону лестницы, снова закричал. Ему, кажется, ответили. Катрин выдернула из-за спины «наган». Не поднимаясь, доползла до двери. Локти разъезжались в липком. Прячась за неподвижными телами, Катрин выстрелила в темноту за дверью сразу из двух стволов. И тут же прыгнула вперед. Под ногами спружинила забаррикадировавшая дверной проем плоть. Девушка откатилась в сторону, сшибла ореховую тумбочку. Сверху, прямо на голову, упал телефонный аппарат. Блин. Плюс телефонизация всей страны…

В дальней комнате что-то происходило. В коридор под углом падал дневной свет, и Катрин видела гильзы на ковровой дорожке, приоткрытую в конце коридора дверь, белеющий унитаз за нею. В коридор, словно кукушка из часов, выскочил человек, не целясь выстрелил из короткого карабина. Девушка ответила ему из «нагана», — не попала, обозлившись, швырнула по направлению унитаза увесистый телефонный аппарат. Швырять средство связи занятой револьвером рукой — дело неумное. До туалета телефон не долетел, звеня и бренча, покатился по коридору. На эту провокацию осажденные немедленно ответили стрельбой. «Да сколько же их там?!» — изумилась Катрин. Как минимум трое стреляли одновременно. «Больше без гранат из дому не выйду. И вообще, самое время отправляться восвояси к химическому пиву».

Вместо того, чтобы последовать этой, совершенно разумной мысли, девушка поднялась и, крадучись, двинулась вперед, стараясь держать на прицеле дверной проем, из которого так шустро выскакивал человек-кукушка.

Она слышала обрывки нервных фраз, но говорили на украинском, и девушка никак не могла уловить суть. Все же по тону она почти догадалась.

Когда трое мужчин одновременно выскочили в коридор, Катрин, упав на одно колено, открыла стрельбу первой. Стрелять пришлось почти в упор. Из бандеровцев, не ожидавших, что противник окажется так близко, выстрелить успел только один. В прижавшуюся к стене девушку пуля карабина не попала, зато лихорадочно плюющиеся огнем стволы в руках Катрин находили цель безошибочно. Но три конвульсивно дергающиеся фигуры никак не желали падать. Курок «нагана» клацнул вхолостую. Катрин попятилась от неуязвимых силуэтов. И тогда они начали валиться на пол. Задыхаясь, Катрин поняла, что враги не падали только из-за тесноты — коридор был слишком узок для трех крупных мужчин. Девушка не успела рассмотреть сползающие на ковровую дорожку тела и разбитый унитаз за превращенной в решето дверью. В коридоре потемнело — на Катрин рванулся четвертый националист. Грузный, пожилой. Страшное, ненавидящее лицо с седыми отвислыми усами.

— Дерьмо собаче. Москали вошивы! — В занесенной руке сверкнула сабля.

Катрин вскинула «парабеллум». С левой руки она стреляла похуже. Но здесь не промахнешься: ствол пистолета почти упирался в широкую грудь. Щелк — фишка затвора нелепо застыла в верхнем положении — осечка.

— Задушу, сосунок! — сабля зацепила провод, сшибла лампочку, хлопнувшую игрушечным выстрелом.

Катрин успела отпрыгнуть. Престарелый бандеровец действовал не слишком резво.

— Шкодливый комунячий кобель! — зарычал старик, напирая.

Девушка швырнула ему в грудь «парабеллум», выхватила штык.

— Мэрзотник! — прорычал усатый.

Свистнула сабля. Катрин уклонилась. Ударила пяткой в слоновье колено. Свалить такого великана было сложно, но старик покачнулся. Девушка, яростно шипя, прыгнула прямо на широкую грудь. Ударить саблей неповоротливый поборник незалежной опоздал. Катрин, впиваясь ногтями, обхватила большую лысую голову, запрокинула назад, одновременно вонзила штык под подбородок.

В последний момент старик рассмотрел девушку. В глазах мелькнуло удивление. И в тот же миг благородная седина усов окрасилась кровью.

Катрин отскочила. Рука усача вяло приподнялась, но полоснуть саблей не хватило сил. Большое тело завалилось назад. Печально брякнул клинок.

«Давненько меня не пытались именно зарубить, — Катрин лихорадочно вталкивала в барабан „нагана“ патроны. Руки тряслись. — Ненавижу револьверы. И старость ненавижу. Дурь одна. И я дура».

Катрин перешагнула через еще хрипящего усача, подняла «парабеллум». Теперь затвор послушно встал на место. В обойме оставалось еще два патрона. Не оружие, а чистый фашизм. Девушка выдернула из-под тел старый кавалерийский карабин. Кто-то из сгрудившихся в узком коридоре людей еще дышал. Пробитые легкие судорожно ловили воздух. Под эти ужасные хрипы Катрин перешагнула через тела. Держа наготове карабин, заглянула в комнату. Пусто. Перевернутые стулья, составленные к стене горшки с цветами, большой портрет Тараса Шевченко, висящий между книжными шкафами. Пододвинутый к окну стол. Распотрошенные пачки патронов. На улице почему-то стреляли активнее. Нервно огрызался пулемет на чердаке. Девушка поспешно сгребла со стола патроны. С отяжелевшими карманами выскочила в коридор.

На лестничной клетке поскользнулась и чуть не загремела вниз. Черт, кровищи! Горестно подумала о себе: «После тебя, сержант, как на бойне». Карабин тоже лип к рукам.

На улице, судя по пальбе, шел форменный бой.

Катрин на цыпочках поднялась по лестнице. На чердаке клубился жаркий пороховой воздух, в слуховое окно падал сноп рыжего закатного солнца. Блестела россыпь гильз. Пулеметчики почему-то переместились к другому окну.

Пригибаясь, девушка прокралась между пыльными столбами, обошла корзину со старыми игрушками. Подслеповатый заяц укоризненно смотрел на пришелицу единственным глазом.

У окна возились двое.

— Швыдче! Швыдче! — пробормотал один. Пулемет выдал короткую очередь и захлебнулся. Мужчина яростно задергал затвор старого «браунинга». — Пся крев! — пискляво выругался другой, звеня пулеметной лентой.

Катрин прислонила к балке карабин, вытащила из-за пояса «наган». Негромко сказала:

— Кончайте бал. Москали пришли.

Пулеметчик дернулся, словно ошпаренный, обернулся. Его товарищ взвизгнул. Катрин дважды выстрелила. Большой бандеровец повалился без звука. Тот, что щуплее, жалобно вскрикнул, поворачиваясь, опустился на колени. Лучше бы не поворачивался, — совсем мальчишка — усишки едва пробились. Сопляк.

Стиснув зубы, Катрин выстрелила еще два раза.

На улице действительно шел бой. Десятка полтора разномастно одетых мужчин с двухцветными повязками на рукавах отступали по направлению к Соборной площади. Очевидно, их и прикрывали пулеметчики с чердака. На отступающих наседал взвод красноармейцев, поддержанный броневиком. Юркий «ФАИ»[20] щедро поливал пулеметными очередями улицу. Огонь бронеавтомобиль вел практически неприцельный, по-видимому, считая основной задачей напугать всю округу и не оставить ни единого целого окна. Тем не менее повстанцы несли потери. Раненый мужчина в светлом, перехваченном ремнем пиджаке пытался отползти к тротуару. Еще один вис на плечах собратьев по оружию. Да, удрать от шустрой бронированной черепахи, вооруженной пулеметом, — дело сложное.

Катрин с тревогой глянула на свою полуторку. Лейтенанта не было видно. Или затаился, или его все-таки подстрелили.

«Жовто-блакитны» попробовали выломать дверь двухэтажного дома, чтобы укрыться внутри. Дверь не поддалась. От метких выстрелов красноармейцев упали еще двое. Повстанец в фуражке выбил прикладом окно в полуподвал, начал вышибать сапогом остатки переплета. Остальные залегли прямо на мостовой, отчаянно отстреливаясь.

«Ну уж нет, — подумала Катрин, — сейчас засядете здесь, а мне ночевать на чердаке придется?»

Националисты были видны как на ладони. Девушка прижала к плечу приклад пулемета. «Браунинг» выдал скупую очередь и заткнулся, патрон опять перекосило. Но и этого хватило. Один из повстанцев упал. Остальных поразило поведение изменившего национальным интересам пулемета. Завертели головами. От пули со стороны красноармейцев ткнулся в мостовую еще один «двухцветный».

Повстанцы начали бросать винтовки и поднимать руки. Поскольку делали они это лежа, оставались сомнения, заметят ли капитуляцию красноармейцы. Бронеавтомобиль, правда, строчить из своего «ДТ» прекратил. Националисты начали осторожно подниматься и тянуть руки выше. Человек в фуражке прислонил винтовку к стене. Неторопливо вытащил из кармана брюк небольшой револьвер, поднес к виску. Катрин видела, как дрогнула его рука. Человек кинул ненавидящий взгляд на столпившихся с поднятыми руками повстанцев и вдруг бросился бежать.

— Стой, гад! — заорал кто-то из подошедших ближе красноармейцев. — Стрелять будем!

Бандеровец метался из стороны в сторону. Застучали выстрелы, с беглеца слетела фуражка, но сам он, резко меняя направление, несся по брусчатке. Сейчас скроется за замершей посреди мостовой полуторкой.

«Лихой, однако», — с уважением подумала Катрин, поднимая карабин. Выстрелить не успела. Из-за капота грузовика поднялась окровавленная голова Любимова. Он прицелился из «нагана». Бандеровец заметил лейтенанта, метнулся в сторону, поднимая свой кургузый револьверчик. Стукнул выстрел «нагана». Беглец споткнулся и покатился по мостовой. Когда он замер, широко раскинув руки, его голова почти касалась сапога убитого Ефремова.

«Безумие какое-то. Чекисты, „бандеры“, политруки, гитлеровцы, беженцы. И никакого просвета впереди. Совсем больной мир». Катрин машинально вытащила из пулемета затвор, зашвырнула в дальний угол чердака. Посмотрела на лежащие у окна тела. «Это будет длиться бесконечно. Каждый уверен, что прав. У каждого Родина, Фатерлянд, нэнька Украйна. И у меня Родина. Недобрая, вороватая, своя. Все равно Родина. Еще немножко, товарищ сержант».

Катрин нагнулась и принялась стягивать с убитого парнишки короткие сапоги. Размер вроде бы подходил.

Держаться на ногах Любимову было тяжело. Пуля, чиркнувшая по лбу и подпортившая ухо, порядком контузила лейтенанта.

— Плывет все, — пожаловался парень. — Стрелял как во сне. Дом-то едва видел. Как ты там справилась?

— Да, горожане, аптекари. Они и норм ГТО ни разу не сдавали, — пробормотала Катрин, осторожно накладывая пластырь на рассеченное ухо.

Любимов зашипел от боли.

— Терпите, товарищ лейтенант. А то ваш слуховой аппарат совсем отвалится.

Они сидели в аптеке. Бойцы комендатуры взломали дверь, обыскали дом. Забрали оружие и погрузили в подошедший грузовик убитых. Вопросов девушке никто не задавал. Катрин выбралась из дома проверенным путем через балкон и на глаза злым бойцам не попалась. Теперь на углу торчал патруль с пулеметом.

Катрин полазила по полкам, нашла склянку с нашатырным спиртом. Любимов вдохнул, отшатнулся.

— Да это хуже боевых газов!

— Зато в мозгу просветлеет. Бери пузырек. Тебе в госпиталь надо.

— Какой госпиталь? Поспать бы часа два, — лейтенант с трудом поднялся. — Машину завести, пока не стемнело.

На улице смеркалось. Отдельных беспорядочных выстрелов вокруг комендатуры, в районе старого замка и в центральной части города стало меньше. Но на северной окраине Львова слышались непрерывная пальба и взрывы. Небо там озарялось широким заревом.

Лейтенант возился с радиатором. Катрин подсвечивала ему тусклым фонариком. Плечо девушки оттягивала тяжелая самозарядная винтовка, унаследованная от павшего в перестрелке с националистами чекиста. Отмечаться в комендатуре теперь не было никакой нужды, да Любимов, похоже, и забыл про формальности. Катрин смотрела на едва видимые в быстро сгущающейся темноте пятна крови на камнях булыжной мостовой. Может, хватит? Пора домой. Хватит Галиции. Хватит убивать. Под комбинезоном все чесалось. Невыносимо хотелось принять душ.

Лишившаяся фар и лобового стекла полуторка, наконец, завелась. Довольный Любимов послал девушку взять воды про запас. Радиатор подтекал. Волоча помятую и воняющую бензином канистру, Катрин твердо решила проводить лейтенанта до полка и немедленно «эвакуироваться» самой. Глупо, конечно. Чужой парень, ростом — метр с кепкой. Смешно просто. А вроде уже не чужой. Жалко будет, если не доедет. Заснет, вырубится прямо за рулем со своим сотрясением мозга. Ладно, доведем парня до родной части.

Сидеть на простреленном сиденье было неудобно. Катрин ерзала, пока лейтенант не посоветовал подложить старую замасленную гимнастерку, лежавшую под сиденьем. Девушка уселась на липкий ком. Все равно комбинезон грязный. Ночной ветер врывался в кабину, бил по лицу запахами ночи и войны. Грузовик, неуверенно петляя по незнакомым улицам, двигался к северо-восточной окраине города. А на севере все шире разгорались пожары.

* * *

— Даю пять минут, — сказал подполковник Тарасов.

Колонна опять встала. Здесь, в пригородах, разрозненные группы националистов оказывали особенно упорное сопротивление. И грузовики, и тягачи артдивизионов были слишком уязвимы. Командир полка не желал терять ни одной машины.

Из углового дома, прячущегося в тени деревьев, все еще стреляли. Попятившиеся из-под пуль машины забили узкую улицу, не давая подойти танкам. По дому вели огонь сразу несколько пулеметов, но оттуда все еще стучали винтовочные выстрелы. Время уходило. Два легких танка обошли затор по соседней улочке и, проломив заборы, выползли прямо на угол. Передний «ОТ-26»[21] качнулся на узких гусеницах и плюнул огненной струей. Загорелись деревья. Второй выстрел угодил щедрой дозой огня прямо в окно. Крики прорвались сквозь треск пламени и выстрелы. Через несколько секунд дом пылал, словно сложенный из спичек. Несколько пулеметных очередей в огонь, и танкетки тронулись вперед.

Время, время! Отделу «К», как и всей Красной Армии, катастрофически не хватало времени…

5

Майор Васько лежал на заднем сиденье «эмки», высунув босые ноги наружу. Сиденье было коротковато, но командир полка привык к подобному отдыху. Сон накатывал неуловимыми мгновениями и тут же уходил. Майор не знал, можно ли подобное назвать бессонницей? Он привык к этому болезненному состоянию, длящемуся уже много месяцев. Судя по тому, что Васько до сих пор не спятил и был способен к напряженной работе, организм все-таки успевал отдыхать.

Не открывая глаз, майор слушал отдаленный гул артиллерии. К вечеру канонада поутихла. И немцы, и разрозненные части Красной Армии пытались передохнуть и привести себя в порядок. К западу и северу от Львова продолжали оказывать сопротивление попавшие в окружение остатки 6-го и 27-го советских стрелковых корпусов. На востоке у Бродно прорвавшимся немцам преградили дорогу 15-й и 22-й мехкорпуса. «Калька» начинала оказывать свое воздействие. Но единого фронта у Бродно еще не было. Советские войска никак не могли разобраться в собственных перепутавшихся частях. Связь между корпусами по-прежнему отсутствовала. Армейская разведка в основном бездействовала. В свою очередь передовые подразделения 1-й танковой группы немцев, оторвавшиеся от тыловых подразделений, нуждались в пополнении горючим и боеприпасами. Крошечная пауза в самом начале долгой войны.

Посреди этой паузы в нескольких километрах от шоссе Львов — Бродно затаился полк майора Васько. Дальше к юго-западу концентрировались остальные войска 8-го мехкорпуса. Ближе ко Львову группировались растрепанные, но выполнившие приказ дивизии 4-го мехкорпуса. О странном приказе, приведшем корпус сюда, лучше всех знал подполковник Тарасов. Рискованная игра в фальшивые, но очень похожие на настоящие директивы и приказы входила в решающую стадию.

Майор Васько открыл глаза, посмотрел в темный потолок машины. К отдаленной артиллерийской перестрелке прибавились более близкие разрывы. Серия, вторая… Работали ночные бомбардировщики. Советские или немецкие — не имело значения. На шоссе до самых пригородов не должно быть ни одной организованной части РККА. Беженцы, хаотично отступающие ошметки стрелковых дивизий, — их майор в расчет не принимал. Неизбежная помеха. Из-за нее сейчас невозможно заминировать шоссе. Впрочем, приближающиеся к Бродно немцы выйдут на дорогу восточнее.

Майор постарался отключиться. Случайные бомбардировщики его не интересовали. В расположении полка соблюдалась строжайшая светомаскировка. Для того чтобы заблудившийся бомбовоз вывалил груз на темные рощи, требовалось удивительное стечение обстоятельств. А в удивительное офицер отдела «К» не верил.

* * *

Катрин спала, привалившись щекой к стеклу дверцы кабины. Щека расплющилась, из приоткрытого рта тянулась тоненькая ниточка слюны. Девушка давным-давно так не уставала. Ей снился безлюдный берег лесной реки. Камышовые заросли, у которых прячутся хищные безмолвные щуки. Ветер с гор раскачивал ветви прибрежных ив. Потом все начало беззвучно вздрагивать, дергаться. Катрин испугалась, что тихий мир исчезнет, но не проснулась. Просто все потемнело и исчезло.

Машину сильно встряхивало. Катрин сглотнула слюну, теперь она упиралась в стекло лбом, но все равно не просыпалась. Только колени надежнее сжали винтовку.

Когда вернувшийся Любимов распахнул дверцу кабины, девушка, не успев открыть глаза, машинально вскинула револьвер.

— Тихо, тихо. Это я, — сказал лейтенант, предупреждающе поднимая ладони.

— Извини, заснула.

— Неудивительно. Я думал, хоть из машины выйдешь, когда бомбить начали.

— Бомбили? — вяло удивилась Катрин.

— Артиллеристов разнесло. Говорят, наши соколы и бомбили. Черт его в темноте разберет. Вперед не двинемся, пока машины не растащат. Может, поспим?

— Давай. Я в кузов. Здесь не вытянешься.

— В танке ты не сидела. Долго отдыхать не будем. Тронемся, как только дивизион двинется вперед…

Рядом заржала лошадь. Катрин поправила сползшую с поясницы шинель и поняла, что видит собственные ноги. Сапоги были чуть великоваты, но ходить можно.

Девушка села и выглянула за борт. Мимо двигались телеги. Бородатый возница безразлично глянул на Катрин. На телеге среди вещей лежали закутанные в одеяла, почти неотличимые от узлов дети. За телегой шла усталая, едва передвигающая копытами корова. Поскрипывали колеса, тускло блестел таз для варенья. Над шоссе висела туманная предутренняя дымка. Пахло росой и гарью.

Катрин неловко спрыгнула с машины. После вчерашнего бурного дня мускулы казались деревянными. Дальше по шоссе замерли серые, едва видимые в дымке силуэты машин. Катрин закинула на плечо винтовку, поеживаясь, отправилась в кусты. На обратном пути срезала подходящую веточку. Хорошо, когда не успеваешь слишком привыкнуть к настоящей зубной щетке. Быстренько почистив зубы, девушка прополоскала рот. Воды мало, вместо умывания пришлось просто протереть лицо влажным кусочком бинта.

Над шоссе стояла тишина. Телеги проехали. В армейских машинах спали или просто бросили технику еще ночью. Впрочем, раз телеги ушли, можно двигаться дальше и на полуживой полуторке.

Любимов подскочил, стоило постучать по голенищу сапога.

— Черт, утро уже!

— Не переживай. Если совсем не спать, толку тоже не будет.

Пока лейтенант заводил не желающую просыпаться полуторку, Катрин приготовила «завтрак». Из съестного оставались только сахар и пара поломанных сухарей. Исстрадавшийся грузовик наконец затарахтел. Любимов запихнул в рот горсть хрустящей смеси, торопливо запил из фляжки.

Торопились зря. Буквально метров через сто шоссе перегородил развернувшийся поперек проезда «Газ». Несколько бойцов начали сбрасывать прямо на обочину ящики со снарядами. Их торопил лейтенант с пушками на петлицах.

Любимов высунулся из кабины:

— Вы что, места получше найти не могли? Проезд перегородили. Сваливаете прямо в канаву. Как отсюда забирать боеприпасы будете?

— Приказано немедленно разгрузиться. Пока немцы не налетели. Проезжайте, не задерживайтесь, — огрызнулся лейтенант-артиллерист.

— Как же я проеду? Я ведь не на велосипеде, — удивился Любимов.

— Сейчас разгрузимся и отъедем. Давайте быстрее! — поторопил лейтенант своих бойцов.

— А снаряды? — не понял Любимов.

Артиллерист промолчал. Бойцы подтаскивали к заднему борту тяжелые ящики.

— Лейтенант, вы вообще понимаете, что делаете? — повысил голос Любимов.

Артиллерист, не поворачивая головы, пробурчал что-то себе под нос. Очевидно, нецензурное.

— Где ваш командир, где замполит? — Полный негодования Любимов соскочил на дорогу.

— Вам какое дело, лейтенант? Заняться нечем? — окрысился артиллерист.

— Не забывайтесь, товарищ лейтенант! — рявкнула из кабины Катрин. — Вы разговариваете с полномочным делегатом связи штаба корпуса.

— Нужно — тогда с командиром дивизиона разговаривайте. У меня приказ, — лейтенант-артиллерист слегка подтянулся, но отвечал, мягко говоря, с неприязнью. — А замполит еще вечером уехал.

Любимов быстро пошел вперед. Катрин вылезла на подножку, ненавязчиво прислонила к ноге «СВТ».

— Вы бы, товарищи бойцы, пока перекурили. А то как бы все обратно грузить не пришлось.

Лейтенант покосился на непонятную девицу, но возражать не стал. Очевидно, у него и самого оставались сомнения в целесообразности вываливания боезапаса в придорожную канаву. Бойцы отошли шагов на десять, сели на откос. Вид у них был замученный. Новенькое обмундирование выглядело грязным и засаленным, как будто война шла уже не первый месяц.

Катрин хмыкнула, вспомнив о собственном внешнем виде.

Дальше по дороге гудели двигатели. Несколько грузовиков пытались развернуться. Между ними ворочался горбатый тягач. Темнели остовы сгоревших машин. Один из грузовиков уткнулся бампером в канаву. Стояло несколько 122-мм орудий. Между всей этой беспорядочно стоящей и тыкающейся в разные стороны техникой можно было протиснуться с большим трудом. Зачем дивизион растопырился посреди шоссе, девушка догадаться не могла. Чуть дальше виднелась сосновая роща. По другую сторону шоссе стоял полузакрытый туманом хутор. Там бы пушкарям и остановиться.

К Катрин неуверенно подошел лейтенант.

— А вы, — артиллерист замялся, — товарищ, извините, из какого корпуса?

— Из 8-го. Я прикомандирована ЦК комсомола для связи и выяснения обстановки, — охотно отозвалась девушка. — По постановлению сверху, как смежный специалист.

— Понятно, — кивнул ничего не понявший лейтенант. — А во Львове, не знаете, что происходит? Говорят, немецкий десант в городе?

— Националистическая агентура выступила, но ее уже добивают.

— Да? — В голосе лейтенанта сквозило и облегчение, и недоверие. — Вроде бы даже танки применяли?

— А что ж, неужели жалеть этих белогвардейцев хохляцких, когда они в спину с чердаков бьют? По законам военного времени с ними и обошлись. Какие сомнения?

— Да я не к тому, что сомневаюсь в чем-то. Общую обстановку до нас совсем не доводят. Как дивизион сформирован, еще и трех месяцев не прошло. Личный состав неоднородный. Всякое болтать начинают.

— Пресекайте, товарищ лейтенант, безо всякой жалости. На то вы и командир Красной Армии. Я вместо вас следить за дисциплиной не буду. Я хоть и комсомольский работник, но по другой части. Хотя, если наблюдать, как вы лихо боезапас в канаву сваливаете, поневоле задумаешься.

— Да я что? Приказ, — лейтенант потупился, неопределенно махнул рукой куда-то по дороге, — у меня командир есть.

— Повезло, — Катрин хмыкнула, — будет на кого сослаться, когда до Москвы отступим.

— До какой Москвы? — вскинулся лейтенант. — Я сам из Серпухова. Не бывать там немцам. На старой границе насмерть встанем.

— Там тоже командиры будут. А если нет, всегда на низкий боевой дух бойцов «неоднородного состава» сослаться можно, — негромко сказала Катрин.

— Вы хоть и из ЦК, а так говорить не смейте, — у лейтенанта даже челюсть выпятилась. — Мы за Родину насмерть встанем, где прикажут.

— Верю. Только у тебя на петлицах пушки или у меня что-то со зрением? Снаряды свалили, орудия побросаете. На хрена ты Родине без пушки с боекомплектом нужен? В штыковую пойдешь? Так хоть винтовку у бойца отбери.

— Так приказ же! — почти выкрикнул артиллерист. — Вывести личный состав. Ночью пятерых убило, тягач разбомбило. В двух других тягачах горючки километров на тридцать. На одном «СТЗ»[22] далеко не уйдем. Разбомбят ведь засветло.

— Тогда конечно. Тогда да. Тогда ты, лейтенант, добежишь до своего Серпухова. Там дадут тебе новенькую 122-мм дуру. В Серпухове их мно-ого. В ножки тебе дома поклонятся за то, что привел гостей из Европы.

Казалось, лейтенант сейчас схватится за кобуру.

Катрин спрыгнула на землю, закинула за спину винтовку:

— Пойдем.

— Куда?

— Снаряды загрузим. Если уж решили драпать налегке, то хоть в нормальном месте сложите. Может, пригодятся кому.

Катрин съехала по скользкой от росы траве вниз, уцепилась за ручку ящика. Блин, тяжеленный какой. У бойцов эта работа получалась лучше. Девушку попытались оттеснить, но она упорно помогала и не заметила, как подбежал Любимов.

— Товарищ Мезина, они уходят и матчасть бросают! Их майор меня послал и уже укатил. Сволочь тыловая. «В связи со сложившейся обстановкой». Авиации, гад, боится.

— Не ругайся. У майора небось семья в Караганде. Шутка ли, в такую даль драпать придется, — Катрин покосилась на сопящего от натуги лейтенанта-артиллериста.

Большая часть ящиков вернулась в машину. Правда, бойцы начали растерянно переглядываться.

— Может, свяжешься с комполка? Он недалеко.

Любимов несколько смутился.

— Я на танковой рации могу. А на полковой не очень. У вас, лейтенант, радисты остались?

— Радисты есть. Связи нет вторые сутки, — пробурчал артиллерист.

— Попробуйте на нашей. Радиста нашего… Смертью храбрых. Да не возитесь. Немцы кофе попьют, действительно бомбануть могут, — намекнула Катрин.

Оба лейтенанта рысью убыли искать радиста.

Катрин тянула ящик в паре с рослым бойцом. Красноармеец поглядывал на нее, но молчал.

— Я тебя возбуждаю или еще чего?

— Комбез у вас…

— Ну да, кровь, — Катрин похлопала по штыку на поясе. — Вчера с немецкими мотоциклистами познакомились. Ничего парни были, приветливые. Там и лежат, суки. А за вид извините. Переодеться не во что.

— Работает? — нетерпеливо спросил Любимов.

— Не могу знать, — пробормотал младший сержант, не поднимая головы. — У нас не такая модель была.

— Да ты чего, Ковальчук? — изумился лейтенант-артиллерист. — У нас такие же аппараты.

— Не включается, — мрачно сказал радист, трогая ручки настройки.

— Позвольте мне посмотреть, товарищ Ковальчук, — вежливо сказал только что подошедший к машине капитан.

Катрин с некоторым изумлением смотрела, как неуклюже капитан лезет в кузов. Кобура болталась на худой заднице, как нечто совершенно противопоказанное этому тощему существу в новенькой форме и сидящей на ушах фуражке. Хрустящая от новизны полевая сумка путалась в коленях. Любимов подхватил капитана под локоть, помог.

— Благодарю, — капитан поправил очки и представился: — Капитан Рац Николай Ефремович. Исполняю обязанности начальника штаба дивизиона, — он отдельно кивнул сидящей на заднем борту Катрин. — В чем дело, товарищ Ковальчук?

— Не надо включать, товарищ капитан, — угрюмо и убежденно заявил младший сержант. — Немец запеленгует в два счета. Пришлет бомбовозы, все погибнем.

— Вы не правы, голубчик, сейчас работает столько радиопередатчиков, вряд ли их все пеленгуют, поэтому логично предположить, что—…укоризненно начал капитан.

— Голубчик?! — взорвался поначалу обомлевший Любимов. — Ты что, сука, тут мудрить вздумал? Думаешь на гауптвахте отсидеться? Видели мы эти гауптвахты. Слазь, я тебя по закону военного времени, — лейтенант без шуток рванул кобуру.

Сержант шарахнулся к борту.

— Э-э, — капитан Рац тоже явно не ожидал такого резкого развития событий.

Любимов стряхнул руку пытающегося его остановить артиллериста, ткнул дуло «нагана» в лицо побледневшему радисту.

— Слазь, с предателями разговор короткий!

— Лейтенант, сейчас каждый человек на счету, — вмешалась в приобретающий катастрофический характер разговор Катрин. — В бою сможет искупить. Я с него глаз не спущу…

Рация заработала.

— Позывные? — хрипло спросил несчастный Ковальчук.

— Я только старые знаю, — поморщился Любимов. — Попробуем?

— Подождите—…сказала Катрин.

— …Ельцин, Горбачев, ножки Буша, Паша Грачев, Герат, Грозный, одноногий Басаев, БМП, Калашников, 9 мая… Николай Андреевич, ответьте. Вызывает ЕГМ—…радист бубнил с профессиональной монотонностью.

Слегка остывший Любимов совещался с офицерами-артиллеристами. Катрин показала ему глазами, чтобы «наган» спрятал. Большая часть машин уже двинулась под защиту рощи. Тягач буксировал туда же уже второе орудие. Один «СТЗ» заводиться не желал, и с него сливали остатки горючего. Верхушки деревьев начали розоветь. Сидя в обнимку с винтовкой, Катрин с тоской думала о том, что те дни в июне были ясными и солнечными. По крайней мере здесь, у Львова.

Николай Андреевич ответил только часа через полтора. Превратившаяся в машину радиосвязи полуторка уже стояла под сенью сосен. Уставший Ковальчук поманил Катрин. Сухой голос майора Васько девушка сразу узнала, но ей пришлось ответить, как имя-отчество Горбачева и сколько Шереметьевых под Москвой. Ответы Васько удовлетворили, и Катрин передала связь лейтенанту Любимову.

Приказ был короток: «Развернуться, замаскироваться. Ждать связных с дальнейшими указаниями».

Катрин охраняла изнуренного предчувствием трибунала Ковальчука и старалась не задремать. Радист бы и сам никуда не делся. Все желающие, включая командира дивизиона, замполита и большую часть офицеров, уже «выводили личный состав». Уменьшившийся на две трети дивизион занял позиции на опушке рощи. Кроме четырех 122-мм орудий, в дивизионе сохранились 25-мм зенитное орудие, счетверенная пулеметная установка и два станковых пулемета. Катрин осознавала, что ей никогда не понять происходящее. Люди, только что готовые бросить все и бежать, окапывались, преувеличенно бодро переговаривались, готовясь к бою.

Катрин взяла Ковальчука, и они принялись зарываться. В саперных работах девушка была не сильна, пришлось слушать опытного младшего сержанта.

На шоссе темнели сгоревшие машины да так и не оживший тягач. Но пустовало шоссе недолго. Потянулись телеги, отдельные машины, потом поток отступающих усилился. Артиллеристы создали что-то вроде контрольно-пропускного пункта. Руководил там приободрившийся Любимов. Работая попеременно с радистом лопатой, Катрин поглядывала на деятельность лейтенанта. Неплохо у него получалось, уверенно. В Берлин войдет со звездочками покрупнее лейтенантских. Хотя до звездочек и погон еще воевать и воевать. Сказать, что погоны носить будет, — не поверит. Доживет? Катрин с яростью вонзила лопату в песчаную, засыпанную сосновыми иголками землю.

— Очень правильная тактика, — одобрительно закивал подошедший капитан. — Устраиваться необходимо так, будто до Страшного суда здесь воевать собираемся. Тогда вышеназванный суд подольше не наступит. Только вы бы, товарищ Ковальчук, побольше даме помогали.

Катрин сунула лопату что-то пробурчавшему в свое оправдание младшему сержанту. Капитан, похоже, хотел о чем-то ее спросить.

Рац протер очки.

— Как думаете, сегодня облачность будет умеренной?

— Весьма. Настолько, что ее совсем не будет. Вы что-то хотели узнать, товарищ капитан?

— Да. Я не совсем понимаю, какая у вас должность или звание. Но вы не могли бы откровенно мне объяснить, ваш командир полка действительно пришлет помощь? Так получилось, что под моей командой оказались люди…

Катрин в общих чертах представляла, что собирается предпринимать Васько, но это была не ее тайна.

— Товарищ капитан, я хорошо знаю командира 64-го полка. Уверена, он предпримет все для того, чтобы фашисты понесли на нашем участке наибольший урон.

— То есть не видать нам прикрытия, — догадался капитан. — Я не знаток пулеметов, но весьма сомневаюсь, что единственный «максим» способен прикрыть несколько крупнокалиберных орудий. Жаль будет глупо погибнуть. Мы бы могли принести пользу.

— Уважаемый Николай Ефремович, категорически вас уверяю — о бесполезных потерях речь не идет. Майор Васько самый расчетливый командир, которого я знаю.

— Надеюсь, вы знаете многих. Вид у вас очень… боевитый. Орудия у нас скученно стоят. Нужно бы рассредоточить. Ставить на прямую наводку. Я по танкам никогда не стрелял, понимаете?

— Что же здесь непонятного? — сказала Катрин, удивившаяся, что капитан вообще по кому-то стрелял. — Вы только не говорите об этом вслух. Бойцы будут увереннее себя чувствовать. А насчет танков — думаю, командир полка нас бы предупредил. Хотя готовым нужно быть ко всему.

— Вот и я думаю, — согласился капитан Рац. — Попробуем предусмотреть все. Задача маловыполнимая, но крайне актуальная.

Людей на опушке между тем прибавлялось. Мимо прошел лейтенант-пограничник — обе кисти у него были перевязаны, как будто лейтенант надел грязно-белые варежки. С пограничником были человек шесть обтрепанных, осунувшихся бойцов. Последним шел жуликоватого вида боец, несущий на плече ручной пулемет. Несмотря на явную усталость, он подмигнул девушке.

Еще одна группа бойцов окапывалась на другой стороне шоссе, на подступах к хутору. Но большая часть проходящих мимо машин и прочего транспорта после КПП не задерживалась, уходя дальше на Бродно. Куда они двигаются, Катрин не понимала. О том, что Бродно захвачено немцами, наверняка уже знали во Львове.

Окончательно рассвело. Блестела и сверкала росой трава.

* * *

Командир корпуса вскрыл пакет, начал читать. Бригадный комиссар и начальник штаба следили, как меняется лицо генерал-лейтенанта.

— Приказано создать еще одну ударную группу, — командир корпуса снова перечитал лаконичные пункты приказа. — Группа создается на основе 64-го танкового полка. Ему придается 2-й зенитно-артиллерийский дивизион, разведбат, два батальона 7-й мотострелковой дивизии, 26-й автотранспортный. И почти вся, без управления, 34-я танковая. Командиром группы назначен майор Васько. Направление удара будет уточнено позже.

— Почему Васько? Он в корпусе без году неделя. Звание — майор, — начальник штаба в недоумении развел руками. — Зачем силы корпуса дробить? Удар на Бродно отменяется?

— Нет. Сроки те же. Завтра утром ударим. Если все успеют подтянуться. Черт с ним, с Васько. Нам с тобой приказано срочно прибыть в штаб армии. Маршрут указан. Заботятся о нас с тобой, Александр Васильевич.

Начальник штаба глянул в приказ.

— Это что за кругосветное путешествие нам назначили? Мы завтра и к утру не вернемся.

— Позовите летчика, доставившего приказ, — велел комкор.

Молодой старший лейтенант четко бросил руку к кожаному летному шлему. Бригадный комиссар хмыкнул — такому орлу на истребителе немцев бить, а не на «У-2» бумаги возить.

— Штаб армии на прежнем месте? — спросил комкор.

— Так точно, — летчик чуть шире раскрыл свои удивительно ясные голубые глаза. — Вам шифровку должны были направить, товарищ генерал-лейтенант.

Комкор кивнул. Связь работала чудовищно плохо. С утра радисты потеряли не только штаб армии, но и связь с большинством дивизий корпуса.

— Хорошо, старший лейтенант. По пути немцев не видели?

— Только мелкие группы. Зато «мессеров» в воздухе полно. Я начальнику оперативного отдела все подробно изложил. Будете двигаться в штаб армии, осторожнее, товарищ генерал-лейтенант.

— Без ваших подсказок обойдемся, товарищ лейтенант. Примите расписку и можете быть свободны.

Летчик, придерживая планшет, выскочил в дверь.

— Распустились, — комкор с чувством шлепнул пакет со сломанными печатями на стол. — Поднимай охрану, начштаба…

— Получается, мы большую часть ПВО передаем этой новой группе, — задумчиво произнес бригадный комиссар. — Сами с чем останемся?

— Толку от твоих зениток, только ворон разгоняют. Где наши «соколы»? Пакеты возят?

Бригадный комиссар промолчал.

— Ты вот что мне скажи, — продолжил комкор, — зачем приказано этой группе столько пехоты передать? Для обороны позиция неудачная. Да и что они такими силами сделать могут?

— Приказ есть приказ. Доедете до штаба армии, там вам свою задумку объяснят. Кстати, ты помнишь, как лихо этот Васько на дивизионных учениях выступил? Может, поэтому его и выдвинули?

— Из молодых да новых, — согласился комкор. — Ты, комиссар, подтягивай части, подтягивай. Сейчас бомбежки начнутся, ты понимаешь. Какие здесь на хрен сроки? Какие 6.00? Завтра к полудню бы собраться. И по новой ударной группе приказ отдай. А то и здесь затянем…

* * *

Разведчиков-мотоциклистов было всего пятеро. Это все, что мог выделить майор Васько. Правда, парни видные — в свободных комбинезонах защитного цвета, с кинжалами на поясах. У двоих автоматы, на коляске мотоцикла закреплен ручной пулемет. Катрин смотрела, как разговаривает командир разведчиков с капитаном Рацем и Любимовым, передает им пакет. Чуть позже Любимов рысцой приблизился к сидящей на краю свежевырытой стрелковой ячейки девушке.

— Тебе пакет.

Катрин распечатала конверт без подписи.

«Уходить немедленно».

Лейтенант, дисциплинированно не заглядывающий в записку, спросил:

— Что-то срочное?

— Не особенно. Командир полка напоминает о деталях. Как дела у тебя?

Лейтенант чуть обиженно отодвинулся.

— Какие дела? Порядок стараемся поддерживать. Всех беженцев, раненых и всю шушеру направляем на юг, на Каменец. Другие организовываются. Вон, уже почти рота готова. Есть чем пушки прикрыть. Люди подрастерялись, бывает. Со связью везде плохо. Но ничего, вот окопаемся. Приказ — прикрыть шоссе, ждать дальнейших распоряжений. Чего тут непонятного?

— Да ты не обижайся, — Катрин помахала листком с лаконичным указанием, — дай лучше спички.

Она сожгла записку. Любимов посмотрел на пепел, спросил:

— Пока с нами останешься? Или как?

— Пока обстановка не прояснится, остаюсь. Рано еще мне идти.

Честно говоря, в том, что рано, Катрин была не очень уверена. Но вот так просто встать и уйти за сосны? Пиво в другом мире чересчур горчить будет.

Движение на дороге становилось интенсивнее. Все больше появлялось машин. Группы неразличимых с опушки людей и повозок упорно двигались на восток. Катрин надеялась, что большая часть этих уходящих от войны людей через пару километров свернет к югу. Те, кто рискнет двинуться на Бродно, очень скоро попадут под гусеницы вражеских танков.

— А вам какие-нибудь указания по поводу перекрестка, — Катрин ткнула пальцем за спину в сторону невидимой развилки, — и нашей маскировки комполка давал?

— На перекресток отделение выслали. Чтобы людей заворачивали. А насчет маскировки… сама видишь: спрятали все, что могли. Васько тебе что, нас контролировать поручил? Он меня когда в полк отзовет? — подозрительно спросил Любимов.

— Ничего я не знаю. Просто догадалась. Я вообще часто догадываюсь, что дальше будет.

Лейтенант посмотрел в ее зеленые глаза и неуверенно спросил:

— А разве можно об этом говорить?

— Да брось. Я здесь не дату фронтового наступления выдаю. Что контрудар готовится, ты и сам знаешь.

— Пора уже. Четвертый день отступаем. Авиация подойдет, ударим всей мощью…

— Все не так оптимистично. Насчет отсутствия авиации ты уже понял. Только слепой не заметит. Немцы в Бродно и прорываются к Луцку. Прорыв широкий, наши мехкорпуса, скорее всего, его не закроют.

— Как ты можешь говорить такое?! Если временные неудачи…

— Да не ори ты. Я же не бойцам рассказываю, а тебе. Ты в панику не ударишься. А соображать станешь лучше.

— Ладно. Ну, прорыв. Видно, немцы здесь кулак собрали. Дальше, на что они надеются? Неужели к Житомиру прорваться?

— Могут и дальше. Ты глаза не выкатывай. Не на политинформации сидим. В Прибалтике и Белоруссии дела не лучше. Войска оттуда перебросить не успеют. Авиацию тоже.

— Ты это к чему? — потемнел Любимов.

— Это все, что у нас есть, — Катрин кивнула на медленно двигающиеся по шоссе фигуры. — Контрудар нужен, и он будет. Но ты в полк не рвись. Дивизион полку очень даже пригодится. Не так много пушек осталось.

— Ты мне не намекай. Я танкист и в танке должен воевать. А приказ я выполню. Дивизион мы прикроем.

— Я об этом и говорю, — согласилась Катрин. — Главное, чтобы нас с воздуха не достали. И люди были увереннее. Слово ободряющее сказать, пожрать чтобы было, вода… Ты понимаешь…

— Я уже думал. Политрук приблудился, вроде ничего парень. Пусть языком поработает. Насчет довольствия хуже. Во Львове, говорят, пекарни не работают. Да и далеко. Про полевые пункты питания тоже никто не слышал.

— Проще нужно к проблемам подходить, и люди к тебе потянутся, — заверила Катрин. — Давай карту. Людей, а тем более бойцов, кормить нужно. Кроме шуток, лейтенант.

— Как бы нас за мародерство…

— «Как бы» — было раньше и будет потом. А пока райком комсомола в моем лице за все ответит. Подбери мне пару толковых бойцов и водителя…

* * *

— Стой, — сказала Катрин.

Новый водитель многострадальной полуторки, разведчик из присланных Васько, притормозил. Машина уже въехала на окраину поселка с многообещающим названием Чоткое. Судя по карте, это был ближайший населенный пункт от обосновавшегося у шоссе усиленного дивизиона. Крошечный хуторок у дороги решили приберечь на крайний случай. «Заготовительную» команду, кроме девушки и разведчика-водителя, составляли двое бойцов и старшина. Эти трое прибились из разбомбленной где-то у Самовора зенитной батареи. Зенитчики двигались с каких-то непонятных учебных сборов. Боекомплект у батареи отсутствовал в принципе. «Мессершмитты» утюжили зенитчиков, не торопясь, поджигая машины, как на полигоне. Потом зенитчики, вместе с единственным уцелевшим орудием, окружным путем попали во Львов, оттуда были отправлены в Бродно, где якобы формировался зенитно-артиллерийский дивизион. Снарядами зенитчики запасались самостоятельно на складах у Пивденых казарм. С бензином им так не повезло. Остатки батареи застряли на шоссе и в итоге слились со сводным отрядом, возглавленным капитаном Рацем.

Катрин выпрыгнула из машины, перемахнула через плетень. Хата стояла аккуратненькая, свежепобеленная. Девушка энергично потерла ладонью стену. Из кузова смотрели бойцы. Катрин с тяжелой винтовкой и белой ладонью перебралась через забор. «Сейчас я точно клоуном стану».

— У кого, товарищи, зеркальце имеется? На секундочку…

Красноармейцы смотрели молча. Понятное дело, — подсадили в команду спятившую девку. Старшина кривовато улыбнулся. «Счас как дам прикладом», — подумала чувствующая себя дурой Катрин.

— У меня зеркало есть, — неожиданно сказал, высовываясь из кабины, разведчик.

Катрин критически осмотрела свою рожу. Умыться, конечно, не помешало бы. Синяк слегка пожелтел, но никуда не делся. Девушка подмазала глаз белым. Стало страшновато, но не так позорно.

— Старшина, вашим бойцам привести себя в порядок не требуется? Не будем пугать мирных граждан.

Зенитчики неуверенно зашевелились. Катрин стоять над душой не стала, привычно запрыгнула на простреленное сиденье. Улыбнулась.

— Спасибо.

— Не за что, — водитель бережно спрятал зеркальце. — Куда дальше?

— Думаю, магазин у них в центре, верно?

— А денег у нас хватит? Или как?

— Деньги есть. Но в основном придется «или как», — Катрин высунулась. — Старшина, вы мой портфельчик не передадите?

Девушка приняла пухлое, за время скитаний окончательно потерявшее вид чудище. Утвердила вместилище бюрократии на коленях.

— Поехали, не торопясь, чинно, осторожно. Мы не махновцы какие-нибудь. Честные заготовители…

В Чотком еще держалась мирная жизнь. Смотрели вслед потрепанной полуторке немногочисленные прохожие. Лаяли из-за заборов собаки. Засвистел с крыши сарая рыжий мальчишка. Машина выехала на центральную площадь. Два магазинчика, здание поселкового совета с пустым флагштоком. Скособочилось похожее на дровяной склад, с большим замком на двери, строение. Свеженькая вывеска «Клуб» еще висела над зарешеченным окном.

Грузовик остановился у магазинчика с вывеской «Продовольчі товари».

— Винтовку мою сохрани и по сторонам смотри, — прижимая к себе неудобный портфель, девушка выбралась из кабины.

— Товарищ старшина, со мной. Остальным не забывать о бдительности.

С другой стороны площади на машину смотрели женщины, собравшиеся у поселкового совета.

— Вы, товарищ старшина, сохраняйте солидный вид. И говорите что-нибудь серьезное, типа: «Торг в данном случае неуместен».

Старшина поправил кобуру и промолчал.

Катрин тронула дверь. Заперто.

Девушка обернулась к женщинам.

— Где заведующий?

Женщины пошушукались, и самая смелая крикнула:

— Так вин до Львиву поихав. За вказаниями.

— За какими еще указаниями? Почему без разрешения? Где продавцы? — начальственно вопросила Катрин.

— Та вона до хаты побигла.

— Что значит до хаты? Рабочий день кончился? Немедленно вызвать сюда! — Катрин отодвинула рукав, глянула на несуществующие часы. — Даю пять минут. Иначе будем считать отсутствие на рабочем месте саботажем. И злостной профанацией, — для убедительности добавила Катрин.

Одна из теток небыстрой рысью двинулась по улице.

— Часы есть? — шепотом спросила девушка. — Через пять минут дверь вышибаем к свиньям собачьим.

— Часы есть. А если милиция? Доложат, нам мало не покажется.

— Милицию мобилизуем на охрану народного достояния. Того, что останется, — Катрин смерила взглядом невеликое строение магазинчика. — Если вообще что-нибудь останется. Армейские и правоохранительные структуры обязаны работать в тесном контакте.

Старшина покрутил головой. У него имелись сомнения в целесообразности тесных контактов с другими «силовыми» ведомствами.

Катрин подозревала, что, кроме их побитой машины, никаких других признаков государственной власти в Чотком, при всем желании, обнаружить не удастся.

Обсудить эту проблему они не успели. По улице торопилась пухлая молодая женщина.

— Який саботаж? Та хто ж такое сказав? Кому такая думка прыйшла?

Последние шаги пышка проделала медленнее, с сомнением разглядывая грязную непонятную девушку и пропыленного старшину. Глянула на лишенную фар, зияющую свежими пулевыми пробоинами полуторку.

— Почему на рабочем месте отсутствуете? — немедленно взяла инициативу на себя Катрин.

— А що? Уж и пообидаты нельзя?

— Рано обедаете. Видно, устаете на работе. Открывайте. Накладные — к проверке.

Продавщица в ужасе заозиралась. Приблизившиеся к магазину женщины кидаться на выручку не рвались.

— Та зачем накладные? Заведующего подождите, — пролепетала толстушка.

— Не отягощайте, гражданка, — внушительно произнес старшина.

Продавщица обреченно вытащила из-под передника связку ключей.

В магазине пахло мешковиной и чаем.

— Не густо, — сухо проронила Катрин, оглядывая практически пустые полки. — Где накладные?

Дверь распахнулась. В магазин решительно вошел усатый мужчина в сером полувоенном костюме.

— В чем дело, товарищи?

— Представьтесь! — отрывисто гаркнула Катрин.

— Зампредседателя поссовета Иващенко Тарас Иванович. А в чем собственно дело?

— Секретарь особой ревизионной комиссии Мезина, — Катрин небрежно козырнула. — Обязаны присутствовать, товарищ Иващенко. Секретарь партийной организации и зав бытовым сектором, как я понимаю, ответственные мероприятия игнорируют? Время военное, ждать не будем. Накладные на стол, — девушка по-хозяйски раскрыла портфель и вынула чистый бланк.

— А какие у вас полномочия? — не очень уверенно осведомился Иващенко.

— Что значит какие? — возмутилась Катрин. — Вы директиву за номером 008 получили?

— Э-э… связь плохо работает.

— Плохо работает ваш поселковый совет. Связистов ждете? Не до вас сейчас. Фронт рядом. Справляйтесь своими силами, не маленькие. Директива 008 — «О временном перераспределении мясных продуктов и хлебобулочных изделий». В связи с создавшимся сложным положением, вам понятно?

— Да. В смысле…

— Где ваши накладные, где планы по распределению?

— Так мы же не получили…

— Как? Значит, у вас ничего не готово? — Катрин удивленно подняла брови. «Штукатурка» вокруг левого глаза пострадала, но товарищу Иващенко было уже не до внешнего печального вида нагрянувших непонятно откуда представителей.

— Мы же не знали…

— Собирайтесь, поедете с нами. И вы, и торговый работник, — Катрин встала и принялась деловито упаковывать портфель.

— Товарищ, — взмолился не на шутку испуганный Иващенко, — мы готовы. Скажите только, что от нас требуется?

— Нам ждать некогда. Сейчас магазин опечатаем и едем. О семье не беспокойтесь, государство к ней претензий иметь не будет.

Продавщица громко всхлипнула и, прижав к лицу передник, заплакала.

— Товарищи! Товарищи, так же нельзя! Я готов ответить, но если мы уедем, кто директиву выполнять будет? — зампредседателя умоляюще посмотрел на старшину. — Товарищ, ведь дело прежде всего, так?

— Не торгуйтесь, гражданин Иващенко, — мрачно молвил старшина. — Время нынче не то.

Продавщица громко хлюпала носом. Заместитель председателя умоляюще смотрел на представителей армии.

— За двадцать минут справитесь? — задумчиво спросила Катрин.

— Да раньше уложимся. Только скажите, что нужно, товарищ Мозина.

— Мезина, — строго поправила Катрин. — Значит, так, — она заглянула в портфель. — Консервов мясных — 50 кг, круп — 100 кг…

Дослушав список до конца, продавщица забыла всхлипывать и ахнула:

— Та дэ ж мы стильки знайдэмо?!

Катрин равнодушно пожала плечами.

— В штабе тыла объясните.

Через тридцать минут машина была загружена. Бойцам пришлось заехать домой к торговому работнику. Часть продуктового ассортимента почему-то хранилась на сеновале и в подвале частного домовладения.

Катрин тщательно перечислила все полученное на комсомольском бланке. Очевидно, она делала что-то не по правилам. Гражданин Иващенко, несколько осмелевший в отсутствие старшины, смотрел с ненавистью.

— Отольются вам селянские слезы. Найдется и на вас управа.

Катрин подняла голову:

— Претензии?

— Какие к вам, к кавалеристам, претензии? Пока ваша сила. Немцев-то тесаками рубать будете? — прошипел зампредседателя, кивая на штык на поясе девушки.

— Рубали уже. Надо будет, еще порубаем, — Катрин разборчиво подписалась.

— Ну, рубайте, рубайте. Буденовцы… Немцы уже от вас, оборванцев, обосрались.

— Не горячитесь, Тарас Иванович. Всему свое время. — Катрин сложила расписку, встала. — Это вам, товарищ Иващенко, от Советской власти. Не забудьте в сейф спрятать. А это от меня лично—…девушка двинула коленом в пах представителю местной администрации. — Рановато осмелел, козел. Мы еще вернемся, и Магаданом ты не отделаешься. — Катрин, схватив за жирный загривок, крепко приложила Тараса Ивановича усатой рожей о крышку стола. Мебель отозвалась гулким стуком. — Счастливого пути можете нам не желать. Не нуждаемся…

Прихватив два новых ведра, девушка вышла. Бойцы уже сидели в машине. Катрин закинула последние приобретения в кузов, забралась в кабину.

— Поехали.

— Ага—…разведчик в изумлении смотрел на дверь магазина.

Товарищ Иващенко не выдержал и все-таки выполз проводить «особую ревизионную комиссию». Стоял зампредседателя с трудом, цепляясь за косяк. Расплющенный нос обильно кровоточил. Губы шевелились, но в урчании двигателя проклятий было не расслышать.

— Ничего. Жаловаться не будет. Сомнения в боеспособности Красной Армии выразил, сукин сын…

* * *

Биплан скользил над лесом, едва не цепляя колесами верхушки деревьев. Ни изяществом, ни быстротой «По-2» похвастаться не мог. Извилистый маршрут, скорость 145 км/ч. Иногда пилоту, летавшему и на «Су» и на «МиГах»[23], казалось, что он едет на велосипеде. Но так было даже лучше. Наверняка на «Як-1»[24] или даже на «И-16»[25] летчик мог бы вести успешные бои. Но одна, две, десять сбитых машин люфтваффе не были сейчас так важны, как пакеты с приказами, доставляемые тихоходным «кукурузником». Полчаса назад самолет взлетел с пшеничного поля у штаба 4-го мехкорпуса. Доставленный туда приказ тоже был фальшивым. Теперь командиры корпусов в полном недоумении по окружному маршруту двигались к штабу армии, где их никто не ждал. Радиосвязь в зоне работы штабов по-прежнему оставалась отвратительной. «Глушилки», созданные с таким трудом, оправдывали себя. Вредительство чистой воды.

В этот короткий отрезок времени дивизии корпусов двигались по инерции. Руководство спешно создаваемыми ударными группами велось на местах. Изредка доходящие указания из штаба армии практически полностью игнорировались. Причем не только группа майора Васько действовала на свой страх и риск, но и куда более многочисленная группировка, возглавляемая корпусным комиссаром Пелого, готовила контрудар, сообразуясь лишь с текущей обстановкой. В данный момент севернее прорвавшегося немецкого клина собирался кулак из 9-го и 19-го мехкорпусов. На координацию с ними сил отдела «К» не хватило.

Тем не менее «калька» проявлялась все четче.

«По-2» нырнул ниже, прожужжал над оврагом, напугав отбившихся от батальона красноармейцев. Самолет летел над полем, пилот вертел головой, опасаясь быть застигнутым немецкими истребителями. Было бы глупо выйти из игры из-за очереди какого-нибудь древнего «МГ-17»[26].

* * *

Каша подгорела, куски тушенки в ней никто не удосужился размешать, хлеб заменяло залежавшееся, с прогорклым привкусом несливочного масла, печенье, но все равно было вкусно. «Блокаду я бы не пережила», — подумала Катрин, набивая рот. Есть приходилось одной ложкой на двоих. Любимов энергично жевал рядом. На поверхности крепкого чая в котелке плавала пленка жира.

— Говорят, в Монголии в чай специально кладут масло и жир, — задумчиво произнес лейтенант. — Для экономии времени, что ли?

— Они чай еще и солят.

— Ты что, и там была?

— Да нет. Читала где-то, — Катрин сунула парню ложку.

После обильной еды клонило в сон. Костры уже затушили. За полдня так и не было налетов. Немцы летали часто, но «Юнкерсы» проходили стороной. Шли на восток — на Кременец, Тернополь и еще дальше, за речные переправы. Странно — шоссе представляло доступную цель. Поток машин возрос. Любимов рассказал, что большая часть отступающих уходит на юг. Весть о том, что шоссе перерезано западнее Бродно, уже распространилась.

— Как думаешь, Львов удержим? — прошептал Любимов.

— Еще несколько дней, — коротко ответила Катрин, вытягиваясь на спине.

— Не может быть, — пробормотал лейтенант.

— Не веришь, чего спрашиваешь? — проворчала Катрин.

В старой реальности Львов был оставлен 30 июня. Действия отдела «К» вряд ли могли надолго оттянуть этот срок. Насколько понимала Катрин, такая задача и не ставилась. Черт с ним, со Львовом. Город и пребывание в нем девушке совершенно не понравились.

— А контрнаступление? Ведь должны же фашистов отбросить? — не унимался Любимов.

— Я тебе что — Жуков или Тимошенко? Генеральского чина не имею. Начальство прикажет — завтра Берлин штурмовать побежим. Нам о близких делах думать надо бы. О насущных…

— Чего думать? И так делаем все что нужно, — обиделся лейтенант. — Вот сейчас чай допью, пойду на КПП.

— Да я ни к этому. Там и без тебя справятся. Отдохни лучше. До ночи вряд ли что случится. Слышишь, где бабахает?

Канонада усилилась. Теперь ее слышно было и на западе, и на севере, и на северо-востоке.

— Слышу, — неохотно ответил Любимов. — Ребята бьются, а мы тут сидим. Да еще народ болтает — окружение, окружение.

— Как посмотреть. Мы на своей земле. Значит, это фрицы в «котел» влезли.

Лейтенант облизал ложку:

— Я тоже так думаю. Но народ разный. Некоторые словно из Африки сбежали. Дикие. О дисциплине и понятия не имеют.

— В Африке о дисциплине тоже знают. Правда, не все.

Любимов подозрительно прищурился:

— Скажешь, была?

— А то, — Катрин показала почерневшие от въевшейся пыли запястья, — разве не заметно, что негритянка? Искупаться бы, товарищ лейтенант…

Торопливо подошел чернявый политрук. Неодобрительно посмотрел на разлегшуюся девушку, но замечание делать не стал.

— На шоссе каких-то подозрительных задержали. Пойдем, Женя, посмотрим.

Любимов тут же подскочил, деловито одернул портупею.

— Ты бы винтовку себе нашел… Женя—…сказала вслед Катрин.

Зря сказала. Политрук с удивлением обернулся. Любимов только нервно поправил фуражку.

Катрин лежала, закрыв глаза пилоткой. Мимо кто-то прошел, но смотреть и вообще ворочаться не было ни сил, ни желания. Солнце пригревало. Над головой шуршали сосновые ветки. Отдаленный гул орудий стал привычным. Только фон. Думать о том, как это выглядит вблизи, категорически не хотелось. Катрин устала. Сильно устала. Ныла спина. Ныло все, что способно ныть. И как-то уже не верилось, что бывает другая жизнь. С холодильниками, полными пива, гостиничными прохладными номерами, людными улицами, флиртом…

А почему в этом магазинчике в Чотком не могла бы затеряться бутылочка пива? Пусть и просроченного. Эх, внимательнее нужно с накладными работать, товарищ инспектор.

— …Она, что ли?

— Кто ж еще? Будить будем?

Зашептались тише.

Катрин стянула с лица пилотку.

— В чем дело, товарищи бойцы? Вы бы лучше за воздухом наблюдали, чем меня рассматривать.

— Так точно. За воздухом ведется тщательное наблюдение. Мы на минутку, — старшина-зенитчик неловко улыбнулся. — Мы… Бойцы, значит… вот—…он протянул на ладони пластиковую пудреницу. — Может, лицо подправите, или что. Вы не думайте — честно купили. Женщин едет много…

— Благодарю. Истинно рыцарский подарок, — серьезно сказала Катрин, принимая пудреницу. — И зеркальце есть. Спасибо. А то с этими фашистами совсем человеческий облик потеряешь.

— Вы не думайте, товарищ Мезина, — поспешно проговорил второй боец. — Это не только за раздобытые вами харчи. Красивую девушку всегда приятно видеть. В хорошем смысле.

— Настоящих мужчин тоже приятно встретить. В самом хорошем смысле, — заверила Катрин. — Насчет харчей не благодарите. Сама знаю: когда в животе урчит, стреляется как-то нервно. Вы уж там побеспокойтесь, чтобы нам на голову поменьше всякой дряни сыпалось.

— Эх, был бы дивизион в полном составе, мы б их, как ворон, валили! Наглые, гады. Но мы им еще покажем, главное — снаряды теперь есть…

Зенитчики пригласили Катрин заходить к ним и вежливо откланялись.

Улыбаясь, девушка закинула на плечо винтовку, подняла посуду, оставленную увлекающимся Любимовым, и направилась на поиски воды.

Роща изменилась. Поредела, частично вырубленная, частично раздавленная гусеницами тягача и колесами машин. Кроме стрелковых ячеек и щелей, появились неглубокие траншеи. Уже оборудованы основные и запасные позиции тяжелых орудий. Катрин прошла мимо тщательно уложенных и замаскированных ящиков с боеприпасами. Сосновые ветви прикрывали не только технику, но и окопы. Виднелись даже маскировочные сети. Красноармейцев тоже стало значительно больше. Теперь позиции сводного отряда продолжались и по другую сторону шоссе. Огороды и дворовые постройки хутора порядком пострадали. У КП[27], оборудованного возле поваленной сосны, мелькали офицерские фуражки. Но командовал по-прежнему капитан Рац. Катрин подальше обошла командный пункт, углубилась в рощу. На артиллерийских позициях распоряжался лейтенант из Серпухова. Слушая уверенный голос, Катрин поняла, что ничего не знает об этой войне. Вернее, не знает ее сути. Движение корпусов, дивизий и целых армий она видела на бумаге. Но как действует вот такое почти трехтонное чудище со 122-мм жерлом? Репера[28], поправки на смещение, веер, КНП, ПНП[29]… Катрин стало тоскливо. Очень сложно. Убивать людей можно гораздо проще. И не с таким размахом.

Машины, снова машины. Чудовищно вонючий и облезлый гражданский бензовоз. Вот и водовозка. Тоже гражданская, наверное, мобилизованная с какого-нибудь заводика. На подножке сидел хмурый мужик в черном измятом пиджаке и хромовых сапогах в гармошку.

— Вода чистая? Умыться можно? — спросила Катрин.

— Не можно. То войскове. Для армии.

— А я кто?

— Ты курва гулящая, — сказал мужик, не глядя.

Катрин молча смотрела на него. Шофер глянул исподлобья и быстро залез в кабину. Девушка обошла машину, открутила вентиль. Вода пахла железом и бензином. Катрин без всякого удовольствия сполоснула руки. Плескать на лицо подозрительную жидкость не хотелось. К колодцу на хутор сходить, что ли? Катрин чувствовала себя лишней. Мимо торопливо прошли двое потных бойцов. С катушки, повизгивая, сползал телефонный кабель. Вот и надежная связь появляется. Проверенная временем, как в 1905 году.

* * *

Налет начался в самом конце дня. Прямо с заката, из солнца выскочили две продолговатые и ширококрылые туши «Юнкерсов». За ними шла еще пара бомбардировщиков. Налетел рев двигателей. На шоссе одни машины останавливались, другие прибавляли скорости. Люди, и гражданские, и военные, сотней брызг кинулись в стороны от дороги. Бомбардировщики шли дерзко, на предельно низкой высоте. Упали первые бомбы. Шоссе начало исчезать в клубах разрывов.

Все это длилось несколько секунд. Самолеты промелькнули, уходя дальше по шоссе, искать более достойную цель. Вслед ударил один из счетверенных пулеметов. Смысла в этом было мало. «Юнкерсы» уже исчезли. Над шоссе поднимались дымные столбы. С опушки рощи Катрин видела лежащие фигурки, бьющуюся в оглоблях раненую лошадь. Но ничего еще не кончилось. Пара истребителей сопровождения подчищала за большими машинами. Свист и рев двигателей смешался с треском пулеметов. «Мессершмитты-109» неслись еще ниже бомбардировщиков. Со стороны казалось, что быстрые тени почти цепляют крыши машин. Пулеметные строчки тянулись к шоссе, к бортам машин, к бегущим и лежащим телам.

Катрин обняла ствол сосны, прижалась плотнее. Замаскированную технику и позиции в роще немцы не замечали, но все равно было жутко. Несколько очередей зенитных пулеметов с земли «Ме-109» тоже не заметили, а может быть, просто проигнорировали. Взмыв выше, истребители пошли на разворот. Катрин слышала команды в роще, слышала далекие крики на шоссе. Горели четыре или пять машин. Одна взорвалась, исчезнув в багрово-оранжевой вспышке и черном облаке дыма.

Истребители возвращались. Остроносые, верткие, одновременно и четкие, и размыто-серые. Теперь по ним с земли велся сосредоточенный огонь. Катрин слышала густой пулеметный рокот счетверенных установок, отрывистый и частый лай 25-мм зенитного автомата.

Катрин ничего не понимала в организации ПВО. Но когда один из «мессеров» задрал нос и задымил, девушка просто завизжала от восторга. В роще кричали все, кто видел подбитый самолет. Даже треск пулеметов не мог заглушить этой радости. Прямо на глазах, в одну секунду, ощущение полного бессилия исчезло. Каждый чувствовал себя причастным к этой маленькой победе.

Подбитый истребитель все задирал нос, пытаясь набрать высоту. Но вот самолет выбросил облачко дыма, свалился на крыло. От машины что-то отвалилось, и «Мессершмитт», кувыркаясь, полетел к земле.

Катрин не видела, где он упал. Где-то в стороне обобранного Чоткого. Привет товарищу Иващенко.

* * *

В приготовлении ужина Катрин приняла некоторое участие. Пусть и весьма скромное, но каша на этот раз не подгорела. Разросшийся до двух сотен бойцов, отряд уничтожил почти всю провизию. Еще бы и не хватило, если бы девушка не уговорила капитана Раца организовать краткую экспедицию на шоссе. Минометчик-татарин ловко освежевал убитую лошадь. Мясная добавка получилась приличной. Если у кого-то из личного состава и оставались предубеждения к конине, то в сумерках продукт проскочил на «ура». Готовить ужин пришлось чуть ли не за два километра от позиций. Маскировку соблюдали усиленно. Катрин порядком оттянула себе руку, перетаскивая горячее ведро к командному пункту. Озабоченные товарищи командиры поужинали, не вникая, что там в котелках. За день обстановка еще больше осложнилась. Из обрывочных сведений стало понятно, что контратаки стрелковых дивизий у Бродно противник отразил без особого напряжения. К городу подтянулись свежие части 12-й танковой дивизии немцев. Южнее советские войска особой активности не проявляли.

Катрин посмотрела на склонившихся над картой молодых лейтенантов, на ставшего еще больше похожим на директора местечковой школы капитана Раца. Выясняли, что еще можно сделать за ночь. У командования маленького отряда наибольшее беспокойство вызывала неопределенность. От майора Васько новостей не поступало. С какой стороны может появиться противник, оставалось совершенно неизвестно.

Когда ничего не знаешь, нужно лечь и отдохнуть. По крайне мере, Катрин решила действовать согласно этому примитивному принципу. Винтовка здорово натерла плечо. И вообще, за день девушка устала до полусмерти.

Родной грузовик она нашла с трудом. За день роща изменилась до неузнаваемости. В кузове подозрительно шептались. Катрин запрыгнула на колесо. Прямо на разостланной шинели белели луковицы, горка печенья, криво нарезанный маленький шматочек сала. Один из разведчиков попытался спрятать флягу.

— Значит, недокармливает вас командование? Ужин постный был? — спросила Катрин, забираясь в кузов.

— Никак нет, товарищ инструктор. Это мы так — сон разогнать.

— Угу. И вы, товарищ Ковальчук, сон разгоняете? Или от рации прячетесь?

— В три часа заступаю, — хмуро ответил радист. — Вы не ругайтесь, товарищ инструктор, насчет утреннего. Я повторял то, что командир взвода связи говорил.

— Мудак твой командир. Поймаем, под трибунал пойдет. Что там у тебя? — Катрин выдернула из руки разведчика флягу.

В нос шибануло спиртом.

— Спирт? Точно? — подозрительно спросила Катрин.

— Медицинский, для лечебных целей, — уныло пояснил разведчик.

Катрин обвела глазами ждущих приговора бойцов.

— На четверых многовато будет. Разливай на пятерых.

Старший разведчик быстро набулькал в кружки. Девушке выделили посудину получше.

— Вообще, алкоголь — яд, — сказала Катрин. — Так что не злоупотребляйте. Из тебя, Ковальчук, если забудешь рацию включить, лично душу вытрясу.

— Да это так, случайность, — пробормотал радист, с нетерпением заглядывая в кружку.

— Разводить не нужно? — прошептал разведчик. — Крепковато будет.

— Что там разводить, на донышке? — Катрин качнула кружку. — Давайте — за зенитчиков. И чтоб нам завтра не сплоховать…

Спирт обжег гортань. Ничего, не крепче королевского джина. Катрин с трудом вздохнула, сунула в рот кусочек сала.

— Жуем, и отдыхать, кто не занят. День будет длинный…

* * *

Сумерки сгустились. Вокруг ревели двигатели. Приказы отданы, связь между частями работает безупречно. Командир 2-й ударной группы майор Васько ждал, когда головной батальон вытянется в походную колонну. В темноте это займет чуть больше времени, но его полк справится. К команде «Вперед!» они готовились долго. И тем не менее сердце майора болезненно дергалось. Таблетку бы пососать. Две минуты сейчас — не время. Это завтра днем этих минут будет чудовищно не хватать.

6

Катрин заворочалась под шинелью. Гул канонады приближался и нарастал. Казалось, можно расслышать отдельные разрывы. Девушка села в кузове, потерла лицо. Мимо машины пробежали бойцы. Было еще темно. Артиллерийская стрельба доносилась с северо-востока, со стороны Бродно.

Катрин проверила оружие и спрыгнула на землю. Началось…

Приказ перекрыть шоссе поступил в 3.15. Мотоциклисты-разведчики и грузовик с десятком бойцов тут же умчались в сторону Львова. Через шестнадцать километров, у поворота на Куликовы Буськи, разведчики наглухо закрыли движение по шоссе, остановив беженцев и остатки отходящих тыловых частей. Почти в это же время бойцы отряда капитана Раца увидели головной дозор 2-й Ударной группы. В дозоре, кроме бронемашин, легких танков и мотоциклистов, шли два «Т-34», оснащенные саперным оборудованием. Навешанные на боевые машины бульдозерные «отвалы», хоть и были изготовлены в полковых мастерских, вполне могли бы соперничать с оборудованием мирных строительных тракторов.

Дозор, не останавливаясь, ушел вперед. Показалась первая колонна Ударной группы. Техника шла со скоростью 35 км/ч — максимум того, что могли выжать двигатели тягачей и старых танков. Все равно, с КП артиллерийского дивизиона казалось, что это слаженное движение, настойчивое и быстрое, не похоже ни на что, увиденное за первые тяжелые дни войны. Даже на первый взгляд странная смесь бронетехники, грузовиков с мотопехотой, противотанковых орудий, зенитных установок и всего прочего подчинялась сложным внутренним законам. Здесь царили порядок и уверенность. Призрачное безостановочное мелькание во тьме июньской ночи сотен машин, монолитный гул двигателей производили почти мистическое впечатление. Катрин почувствовала, как холодеет в груди. Впервые она видела силы Красной Армии, поражающие воображение не только многочисленностью и бесконечностью. Исчезла аморфность и расплывчатость. Двигалась не масса вязкой пассивной резины, но сталь, способная расколоть другую сталь.

От колонны отделились несколько машин. Катрин увидела вышедшего из броневика майора Васько. С ним был батальонный комиссар с распухшей полевой сумкой через плечо. Их сопровождали несколько автоматчиков и радист с неизменной рацией за плечами. Катрин подумала, не смыться ли подальше? Вряд ли Васько будет счастлив, увидев ее. Но майор уже глянул в ее сторону и, кажется, узнал, хотя девушка стояла метрах в пятидесяти от КП.

Васько пожал руку капитану Рацу.

— Спасибо, товарищ капитан, шоссе вы прикрыли. Взял бы вас с собой, ваши пушки нужны как воздух. Но лишних тягачей нет. Заберу у вас всех стрелков, грузовики, зенитные средства. Не обессудьте. Собирайте все, что можете, товарищ капитан, и уходите на Золоч. Времени мало. Немцы шоссе перережут через пару часов.

— Товарищ майор, дивизион готов к бою, — капитан Рац выглядел совершенно обескураженным.

— Что делать, капитан, — Васько говорил спокойно. — Мы уходим. Без прикрытия пехоты, вы сами понимаете—…майор глянул на лейтенанта-пограничника. — Товарищ лейтенант, вы человек опытный, поможете личному составу дивизиона напрямую выйти к Золочу.

— Товарищ майор, — пограничник был готов спорить.

— Лейтенант, успеете, — жестко прервал его Васько. — Мне стрелки нужны и танкисты. Уверен, вы будете воевать достойно. Потом, когда подлечитесь, — майор кивнул на забинтованные руки пограничника. — Сейчас мы немцев зубами грызть не собираемся. Поработайте головой, выведите людей. Есть опасность оказаться в «котле». Готовьте пехоту…

Два лейтенанта, влившиеся накануне вечером со своими людьми в отряд капитана Раца, побежали в рощу поднимать людей. За ними быстро пошел батальонный комиссар.

— Готовьтесь к отходу. Не затягивайте, — приказал Васько капитану Рацу и лейтенанту. — Организованно и грамотно вывести людей — большое дело. Успеха вам.

Офицеры козырнули и пошли к позициям гаубиц. Оба выглядели одинаково расстроенными.

— Товарищ майор, — к Васько обратился дождавшийся своей очереди лейтенант Любимов.

— А, лейтенант, — Васько пожал ему руку. — Благодарю за отлично выполненное задание. Значит, так, — оставлю мотоцикл. Веди наблюдение, дождешься немцев — пулей ко мне. Доложишь. Ни во что не ввязывайся. Главное — время засеки. Думаю, часа полтора-два у тебя еще есть. Только наблюдение, понял? А сейчас отойди-ка на минутку.

Васько сделал несколько шагов в сторону от автоматчиков охраны, поманил девушку. Катрин терпеть не могла, когда ее вот так подзывали, но сейчас проявлять характер было нелепо.

— Что за бабские фокусы? — Голос майора звучал тихо, девушка едва слышала его в неумолчном гуле моторов. — Сделала дело, дай другим спокойно работать, — Васько смотрел на нее чуть ли не с отвращением. — Во-первых, верни мне личное оружие.

Катрин молча отдала «наган».

— Хорошо. Во-вторых, доходишь вон до тех деревьев и исчезаешь. Понятно?

— Так точно, — Катрин повернулась через левое плечо.

— Стой. Винтовку оставь.

Катрин сняла с плеча «СВТ».

— Штык сдавать?

— Зачем? Иди, метелка, пока не выпорол, — майор принял тяжелую самозарядку. — Привет нашим передавай.

Идя к кустам, девушка оглянулась. Худощавый майор в танковом комбинезоне пристально смотрел ей вслед.

Катрин вошла в кусты, сделала несколько шагов и резко присела, прижавшись спиной к сосновому стволу. Машинально подняла рукав комбинезона, нащупала горошинку под кожей. Раздавливать не стала. Черт его знает почему. Наверное, из дурацкого чувства противоречия.

Через пару минут Катрин выглянула из-за ствола. Из рощи выезжали грузовики с бойцами сводной роты. Васько уже садился в броневик, ждал только своего комиссара. У опустевшего КП торчал одинокий лейтенант Любимов. Конфискованная у девушки винтовка висела теперь у него за спиной.

Перепрыгивая через опустевшие окопы, Катрин пошла в рощу. Торопливо грузились машины. Все были заняты делом. Совещались артиллеристы и пограничник, выясняя, кто и как будет двигаться. Кроме единственного исправного тягача, в распоряжение дивизиона были оставлены только три повозки. Матерясь, забрасывали в кузов ящики со снарядами знакомые девушке зенитчики. Счетверенные установки уже ушли. Остальные машины, одна за другой, торопливо выходили на шоссе. Там проходил уже арьергард Ударной группы.

Рядом с Катрин притормозила полуторка.

— Товарищ комсомолка, ваше имущество?

Катрин узнала свою машину. С кузова протягивали портфель и шинель.

Портфель Катрин похоронила на дне стрелковой ячейки. Прикопала штыком. Как-никак комсомольская документация. Больше никаких дел не осталось. «Отнесу шинель лейтенанту, а то еще замерзнет ночью. Попрощаюсь и отвалю», — подумала она.

На опушке невысокий артиллерист возился со станковым пулеметом. Катрин с удивлением посмотрела на его мучения. Стрелки почему-то оставили «максим». Очевидно, в тяжелом стрелковом оружии Ударная группа майора Васько не нуждалась.

Любимов торчал там же, у шоссе. Он разговаривал с бойцом-мотоциклистом. Кажется, решали, где укрыть мотоцикл.

Короткий свист. Взрыв. Девушка машинально присела. У шоссе вспух дым разрыва. Еще один. Катрин зашарила взглядом по едва начавшему розоветь небу. Никаких самолетов. Разрывы на шоссе продолжались, вспухая почти в середине колонны арьергарда Ударной группы. Несколько танков развернули башни. Блеснули вспышки первых выстрелов. Вот, Катрин, наконец, заметила. На зеленом поле, по ту сторону шоссе, у зубчатой кромки рощи, виднелись маленькие темные коробочки. Немецкие танки. Десяток точек, медленно двигающихся перед ними, оказались немецкими мотоциклами.

На шоссе уже что-то горело. Колонна продолжала движение, благо ширина дороги позволяла. Танки отстреливались на ходу. Советских танков даже на беглый взгляд было в несколько раз больше, чем немецких, но боевые машины, скованные приказом, уходили от боя.

Затарахтел двигатель мотоцикла. Любимов запрыгнул в седло, мотоцикл круто развернулся и рванулся вслед колонне.

«Вот и попрощались», — подумала Катрин.

Танковая перестрелка участилась. И тут догоняющему колонну мотоциклу не повезло. Шальной снаряд разорвался на обочине. Мотоцикл вильнул и на полной скорости слетел с шоссе. Катрин с замершим сердцем смотрела, как переворачивается трехколесная машина. Хотя до места катастрофы было метров шестьсот, она разглядела, как бешено крутятся в воздухе колеса.

Тяжелая от росы трава путалась под ногам. Катрин бежала напрямик. Без оружия и груза двигаться было легко. Только чужие сапоги ерзали на ногах. Снаряд рванул, казалось, в двух шагах. Девушка шарахнулась, полетела на траву. По спине забарабанили комья земли. Катрин побежала дальше. При беглом взгляде назад показалось, что серые немецкие «коробочки» гораздо ближе. Советских машин она уже не видела, но они должны быть где-то рядом. Ведь не по одинокой фигурке стреляют танки? За насыпью шоссе девушку едва ли можно было разглядеть.

Мотоцикл Катрин чуть не проскочила. С возвышенности, от рощи, все выглядело по-иному. Мотоцикл лежал на боку. Ближе к дороге распростерся боец-водитель. Упав на колени, девушка повернула тяжелую в каске голову бойца. Прищуренные глаза незряче глянули на нее. Катрин сунула пальцы под ворот гимнастерки. Пульс на теплой шее не прощупывался. А где Любимов? Катрин выпрямилась и тут же пригнулась. Над головой что-то свистнуло. Пулемет? Лейтенант на четвереньках выползал на шоссе. Фуражки на нем не было, перепрыгнувшая на грудь «СВТ» торчала как лопата. Гимнастерка на правом боку окровавлена. Девушка, пригибаясь, догнала Любимова:

— Куда? Ранен?

— Полк уходит, — прохрипел Любимов. Глаза у него были отсутствующие. По лбу текла кровь.

Катрин потянула лейтенанта за ремень в кювет.

— Очнись. Ушла колонна. Не догонишь. Кровь откуда?

— Хрен знает. Сейчас мотоцикл на колеса поставим…

— Сдурел!!! Шоссе под огнем. Отходим…

Голос девушки перекрыл низкий дробный грохот.

Орудия капитана Раца открыли огонь. Первый снаряд лег слишком близко. Поправка. Высокий столб земли и огня взлетел среди немецких машин. Капитан скомандовал беглый огонь. Малочисленные расчеты, конечно, не могли вести огонь в нужном темпе. И опыта не хватало. Из 5–6 максимальных выстрелов в минуту орудия давали едва ли половину. И все же огонь трех гаубиц, почти по-минометному задравших стволы, заставил немцев попятиться. Снарядов у батареи хватало.

Катрин с лейтенантом бежали к роще. Любимова мотало из стороны в сторону. Он едва перебирал ногами. Девушка тянула лейтенанта за рукав. Над головой шелестели двадцатикилограммовые снаряды гаубиц.

Сапоги лейтенанта запутались в траве, он упал, не сдержав стона. Катрин торопливо сняла с него винтовку, глянула назад. Немцев не видно, вообще ничего не видно. Зато грохотало со всех сторон. Они находились в пологой низине. Девушке было ужасно неуютно. И страшно.

— Пойдем, лейтенант. Недалеко осталось…

— Сейчас, Катя, сейчас, — дышать лейтенанту было больно.

Катрин помогла ему встать, и они пошли-побрели к грохочущей роще.

* * *

Сложности. Майор Васько был недоволен. Немцы вышли к шоссе слишком рано. Арьергарду приходилось уходить с боем. Оторваться от легких и быстрых немецких танков не удавалось. Достаточно было бы развернуть танковую роту, чтобы уничтожить зарвавшихся фрицев. Но это еще больше затянет дело. Появится авиация. Придется оставлять заслон.

— Товарищ майор, «Ангара» передает, немцы отстали и разворачиваются. По ним артиллерия огонь ведет! — прокричал радист.

— Пусть 24-й догоняет. Не отвлекаться.

О том, кто прикрыл огнем тыловое охранение, майор Васько просто не стал думать. Совсем рассвело. Скоро немцы поймут, что происходит.

* * *

Катрин удержала едва не упавшего в траншею лейтенанта. Любимов без сил опустился на сосновые лапы, маскирующие свежую землю.

— Что там у тебя? — прохрипела Катрин.

На боку лейтенанта кровоточила глубокая рваная царапина. Вокруг нее багровел огромный кровоподтек.

— Наверное, ребро сломано. Или два, — Катрин распечатывала последний немецкий бинт.

— Даже ранить по-человечески не могли, — простонал Любимов.

— Дурак, — пробурчала девушка, жалея, что вчера так бездарно потратила спирт. Промыть разодранный бок было нечем.

Тишина звенела в ушах. Гаубицы прекратили стрелять.

— Один танк мы точно подбили, — с удовлетворением констатировал капитан Рац, опуская бинокль. — И мотоциклеток около пяти штук. Пора выполнять указание командования…

Исправный тягач с частью личного состава и одним орудием ушел еще до начала боя. Хоть одну гаубицу из дивизиона удастся сохранить. Остальным артиллеристам придется отступать только с личным оружием.

На правом фланге захлопали винтовочные выстрелы, издали протарахтел «МГ»[30]. Немецкая мотопехота уже просочилась на хутор. Из-за грушевых деревьев выскочила верткая танкетка.

— Так-с, переходим на прямую наводку! — тонким голосом, но очень громко скомандовал капитан. — Передавай: приготовиться к отражению атаки противника на огневые позиции батарей.

Телефонист заорал в трубку, а капитан Рац принялся возиться с непослушной застежкой кобуры «нагана».

— Что ж ты прямо по кости?! — простонал Любимов.

— Молчи, такое и дите стерпит, — отрезала Катрин. Она прилепила на рану листы подорожника и теперь пыталась понадежнее прихватить их скудным бинтом.

— Знахарство какое-то, — стонал лейтенант.

— Молчи! Слышишь?

В роще трещали выстрелы. Пулеметная очередь.

— Немцы? Да откуда? — не поверил Любимов.

— Оттуда…

Грохнула гаубица, яростней затрещали в ответ пулеметные очереди.

— Пошли, — сказала Катрин, подхватывая винтовку.

Лейтенант перестал стонать, морщась, поднялся на ноги. Портупею ему пришлось держать в руке.

— Живенько, лейтенант. А то вляпаемся. — Катрин, пригибаясь, побежала вперед.

Деревья отчасти заслоняли дорогу. Девушка слышала только, что стреляют на той стороне рощи все чаще. Снова грохнула гаубица. Почти сразу же выстрелила вторая.

Проскочив редкую опушку, Катрин разглядела по ту сторону шоссе хутор и перебегающих за плетнями немцев. Взвод пехоты прикрывали два легких «PZ-I». С самого хутора строчил пулемет.

Оглушающе выстрелила гаубица. Снаряд разорвался где-то по ту сторону хуторка. Немцы залегли, но тут же двинулись вперед.

После грохота гаубицы девушка едва услышала треск винтовочного выстрела. Стрелял щупленький красноармеец из вырытого ночью пулеметного гнезда. Рядом задрал нос «максим». Катрин махнула лейтенанту, пригибаясь, проскочила расстояние до окопа, спрыгнула. Красноармеец с перепугу попытался направить на нее винтовку, но девушка быстро отвела ствол трехлинейки своей «СВТ».

— Свои. Ты что тут круговую оборону занял? Что с пулеметом?

Красноармеец зло пихнул пулемет.

— Не стреляет, сука! Хрен его знает. Я дальномерщик, а не Анка-пулеметчица.

— Лейтенант, займись, — Катрин удобнее уперлась локтями, прицелилась. «СВТ» с готовностью реабилитировала себя за излишнюю тяжесть. Со второго выстрела девушка заставила замереть упорно подползавшего к шоссе немца. Рядом с Катрин размеренно стрелял щупленький дальномерщик. Немцы залегли, стреляя в сторону рощи. Засевших поодаль в неплохо замаскированном пулеметном гнезде стрелков пока не замечали.

Дальше вдоль шоссе дела шли хуже. Несмотря на разрозненную стрельбу со стороны рощи, немцы подобрались к дороге, засели в кювете. Редкие выстрелы гаубиц их уже не пугали. Артиллеристам капитана Раца удалось разнести один из сараев хутора. Но пулемет все еще бил откуда-то оттуда, и обе танкетки, смело маневрируя, вели огонь по роще. Пехота перед шоссе накапливалась, готовясь к броску на другую сторону.

— Отходить нужно, — рассудительно заявил красноармеец, заправляя в винтовку новую обойму. — Нет у нас прикрытия. Хоть бы миномет какой.

— Куда отходить? За рощей поле. До следующего леска километра два. Танки нас постреляют, — пробормотала Катрин.

Немцы с ближнего фланга отползли левее и скрылись за дорожной насыпью. Отсюда их было не достать.

— Лейтенант, что там у тебя? — спросила Катрин у тяжело сопящего и звякающего металлом Любимова.

— Что-что… лента старая, растянутая, да еще набита криво. А я, между прочим, тоже у Чапаева не служил…

— Другую ленту возьми.

— Думаешь, здесь выбор есть? Одна-единственная.

Противно свистнуло, еще раз… В роще зазвенели два взрыва. С сосен посыпались ветви.

Немцы подтянули минометы.

«Драпать нужно. Теперь все. Хотя нас здесь, возможно, не заметят», — подумала Катрин.

От хутора нагло двинулись танкетки. Советские гаубицы уже несколько минут молчали.

— Слышишь, лейтенант, ты заканчивай с пулеметом. Через пять минут он нам и даром не нужен будет.

— Готово, — Любимов заправил ленту, повел стволом «максима».

Мины равномерно сыпались на рощу. Оттуда тянуло дымом.

Немцы удивительно организованно атаковали. Оба танка поднялись на шоссе, за ними замелькали фигуры пехотинцев. Катрин срезала крайнего…

Не поверишь своим глазам… Будто в комбинированной съемке. Только что на шоссе стояли две шеститонные машины. Сейчас осталась одна. Второй «PZ-I», превратившийся в груду металла, очень похожую на сплющенную консервную банку, оказался метров на двадцать за шоссе. Башня кувыркалась по земле еще дальше. Прямое попадание осколочно-фугасного снаряда сработало как чудовищная кувалда.

Кажется, немцы даже не успели понять, что случилось. С фланга по ним ударил пулемет лейтенанта Любимова. Очередь в полусотню патронов легла удачно. Немцы падали, но рассмотреть результаты по-настоящему Катрин не успела. Покрытие дороги вздыбилось. Запоздавший выстрел второй гаубицы вырвал из шоссе огромный кусок.

Когда дым осел, стали видны бегущие к хутору немцы. Уцелевший танк пятился туда же. Лейтенант дал очередь вслед отступающим. Пулемет сожрал десяток патронов и умолк. Катрин хотела прокомментировать работу детища Х. Максима[31], но тут рядом взорвалась мина. На хуторе сидел кто-то глазастый и работу фланкирующего пулемета оценил.

С визгом шлепнулась вторая мина. За шиворот комбинезона посыпался песок.

— Уходить нужно! — проорала Катрин.

— Убьет! — закричал в ответ лейтенант.

— Аккуратно кидает, может, в ритм войдем…

Они подождали разрывов следующей серии. Катрин показалось, что она прыгает прямо в осколки. Дым, сверху все сыпался и сыпался песок. Выпрыгивая из окопа, девушка запомнила свежую яркую царапину на щите пулемета.

— …и три, и четыре, и—…Катрин бросила считать. С неба со свистом неслась смерть. Носом в землю… Поглубже бы… Разрыв. Свист осколков… Сейчас войдут в тело… Девушка втискивалась сильнее в спасительную землю. Еще взрыв. Снова смертельный визг крошечных зазубренных кусочков металла. Вперед—…И раз, и два, и три…

Катрин катилась по усыпанной хвоей земле. Винтовка зацепилась за корень, вырвалась. Девушка чуть опомнилась. Мины рвались за спиной. Катрин автоматически продула затвор. «СВТ» оружие мощное, но к загрязнению крайне чувствительное.

Где Любимов и этот… дально… дальномер?

Катрин яростно замотала головой. В ушах звенит, ничего не соображаешь, от пота как мышь мокрая. Какая сволочь этот миномет выдумала?

Лейтенант вывалился из-за сосен, держась за бок. Еле выговорил:

— Ну, ты и бегаешь…

Следовавший за Любимовым и так же задыхающийся от бега красноармеец оперся о винтовку. Минометы наконец прекратили свое мерзкое подвывание.

— Разве вас дождешься. Пошли к капитану, — с некоторым стыдом пробормотала девушка.

— Быстрее, товарищи. Быстрее, — повторял капитан Рац.

Стонала раненая лошадь. Пристрелить ее было некогда. Артиллеристы возились с замком гаубицы, выводили орудие из строя. Две уцелевшие повозки с ранеными уже ушли из рощи. Раненых было восемь человек. Почти все серьезно. Одна из немецких мин угодила прямо на огневую.

Лейтенант-пограничник кивнул Любимову.

— Это вы из пулемета? Здорово. Жаль, больше не удержимся. Людей — раз-два и обчелся.

Действительно, из артиллеристов, не считая раненых, уцелели шесть человек. Плюс еще двое возниц, пограничник и отставший от полка Любимов. Ну и «комсомольский инструктор».

— Не ждите. Бегом! — скомандовал пограничник.

Капитан Рац хотел что-то сказать, но махнул рукой и потрусил к опушке. Лейтенант Любимов подобрал винтовку и кривобоко побежал следом. Катрин оглянулась на артиллеристов, пограничник подпихнул девушку локтем.

— Не задерживай, красавица.

У опушки их догнали артиллеристы.

— Хрен теперь постреляют, — пропыхтел грузный старшина.

— Вперед, не задерживайтесь, — торопил пограничник.

Катрин с сомнением посмотрела на широкое поле. Повозки еще и середины не достигли.

— Товарищ лейтенант, прикрыть бы нужно.

— Людей нет.

— Я останусь.

— Еще чего.

— Пощелкают словно куропаток. А я, если что, оторвусь. Я быстро бегаю.

— Так точно, я видел. Спортсменка, — вмешался маленький дальномерщик. — И стреляет, дай бог. Я с ней останусь. Догоним.

— И я, — заикнулся Любимов.

— Ковыляй себе потихонечку, однобокий, — сказала Катрин и вопросительно посмотрела на пограничника.

— Когда мы будем на середине, отходите, — пограничник сморщился, — мне бы руки…

Катрин лежала за деревом. В глубине рощи плакала и никак не хотела умирать лошадь.

— Пристрелить надо было, — сказал маленький артиллерист.

— Надо бы, — вздохнула Катрин. — У тебя, кстати, как с патронами?

— Обойм пять еще есть. А у тебя?

— Маловато. Надо бы на позиции взять.

— Да, мужикам они уж без надобности, — согласился красноармеец. — Вон тоже лежит кто-то.

Катрин разглядела тело за поваленной сосной.

— Сползаю. Следи…

Красноармейца убило в спину. Катрин перевернула труп. Этот не с батареи. На петлицах пехотные эмблемы. Катрин торопливо переложила в свои подсумки обоймы, сняла с ремня две «лимонки». Забрала документы. Перебежала обратно.

— Взяла? — спросил дальномерщик. — А я покойников боюсь. Прямо аж смотреть не могу.

— А ты назад смотри. Где там наши?

Горстка бойцов добралась до середины поля. Повозки с ранеными подбирались к защите леса.

— Немцы вроде еще не очухались, — сказала Катрин. — Давай так: отходишь шагов на сто, ложишься. Я мимо тебя. И так далее…

Дальномерщик живо дернул в поле. Катрин слушала. Устало стонала лошадь, дым рассеялся. Немцев не было. Девушка оглянулась — маленький красноармеец, стоя в траве на одном колене, махнул рукой.

Катрин побежала. Изуродованная роща осталась за спиной. Несмотря на то что девушка только что пристально всматривалась в безлюдную череду поломанных и уцелевших стволов, моментально возникло ощущение — кто-то целится в спину. Прямо между лопаток. Сейчас, сейчас…

Мимо промелькнул держащий винтовку на изготовку красноармеец. Катрин начала считать шаги, сбилась, пробежала еще немного, упала на колени. «СВТ» водило в руках так, что трудно было удержать на мушке опушку рощи.

Перебежка, отдых, снова перебежка. Сидеть в траве посреди открытого пространства было до жути неуютно. «Я лес люблю. И горы, — подумала Катрин. — На хер пошли эти окультуренные луга». Комбинезон на коленях промок от обильной росы. Девушка с воодушевлением поднялась в очередную перебежку.

Вот и опушка. На траве отчетливо виднелись следы тележных колес.

— Грамотно отходили, — сказал лейтенант-пограничник. По лбу его тек пот, и офицер, морщась, размазывал его тыльной стороной перевязанной кисти. — Теперь дальше. Не останавливаться.

Катрин и сама знала, что останавливаться рано. Она помогла пограничнику поправить фуражку, тому в своих «варежках» справиться было трудно. «Как он в сортир ходит?» — мимолетно удивилась Катрин. На нее смотрел обессиленно привалившийся к стволу Любимов. Лицо меловое. Лейтенанта мучили поломанные ребра.

Повозки, поскрипывая, тащились по просеке. Катрин шла впереди. Смотреть на раненых было трудно. Один из артиллеристов с развороченным осколками животом доживал последние минуты.

— А бои, товарищи, идут ожесточенные, — озабоченно произнес капитан Рац. — Слышите, как работает артиллерия? А наш дивизион… Профукали.

— Что могли, сделали, товарищ капитан, — зло ответил пограничник. — Я, может, от всей заставы один остался. Хрен безрукий. Что, мне теперь в омут головой или плеваться в сторону немцев? Зарастет кожа, я им покажу, кто в лесу хозяин. А пока — выйдем, выводы сделаем, и по новой. Главное, правильные выводы сделать. Получат, бл—…он покосился на Катрин. — Извините, вырвалось.

— Да я и не слышала ничего, — успокоила его девушка, прислушиваясь к звукам яростной и близкой артиллерийской канонады.

Грохотало на северо-востоке. Эхом звучали орудия на западе.

* * *

— Не ждите. Пусть «Дон» продвигается! — приказал Васько.

Немецкий заслон перед Куликовыми Буськами был сбит с ходу. Танки добивали фашистов, пытавшихся отойти за реку на Падех. Буг в этом месте был не широк, но переправляться вброд танковые пулеметы не давали. Мост горел, немецкие машины, успевшие проскочить за ту сторону, пылали на дороге. Бойцы разведбата вылавливали немцев, разбежавшихся по дворам. Колонны 2-й Ударной группы, не снижая скорости, двигались через задымленное село.

Майор Васько с ненавистью окинул взглядом чистое небо. Отдаленный гул артиллерии майора не волновал. Он и так знал, что 1-я Ударная группа, возглавляемая корпусным комиссаром Пелого, начала наступление на Бродно.

* * *

— Лесом ближе, но лошади не пройдут. Так что идем до железной дороги. Ее наши наверняка удерживают—…забинтованная лапа пограничника закрывала едва ли не половину листа карты.

Катрин смотрела из-за спины Любимова. Карту держал капитан Рац. Девушка с решением пограничника была совершенно согласна. Немцев сейчас прижали у Бродно. Напороться на их разведку шансов немного.

Шли по просеке. Наверху прогудели самолеты, но чьи, никто не рассмотрел. Катрин с беспокойством почувствовала, что начинает натирать левую ногу. Обувь все-таки чужая. Тем более что от когда-то белых носочков остались одни ободки-оборочки вокруг щиколоток.

Один из раненых умер. Его решили похоронить у села.

К железной дороге вышли около одиннадцати дня. Пограничник прислушался и заявил, что где-то рядом дорога. На карте она почему-то обозначена не была. Катрин ничего, кроме непрерывно бухающих на северо-востоке орудий, не слышала. Пограничник взял с собой двоих бойцов и ушел на разведку.

Катрин сидела под деревом, слушала птичий щебет, хриплое стонущее дыхание раненых и думала, что бы такое сделать с ногой? Скоро на нее не ступишь.

Кряхтя, рядом присел Любимов:

— Чего хромаешь?

— Плохая у бандеровцев обувь, — пробурчала Катрин. — А как твои ребра?

— Срастаются, — скривился лейтенант. — Вот только хожу распоясанный, словно арестант.

Ремень с кобурой Любимов по-прежнему носил в руке. Девушка хотела ему посоветовать носить револьвер на бедрах под гимнастеркой, но тут прибежал один из бойцов, ушедших с пограничником. Дорога действительно была рядом, и по ней шли советские машины.

Через полчаса раненых загрузили в пустой грузовик, шедший в Подкомно на склад артснабжения. Катрин помогала поднимать бесчувственные тела. Сколько из раненых доедет до госпиталя живыми, гадать было страшно.

Катрин вытерла руки о траву, потом о пыльные листья. Лесная дорога, после того как по ней прошли танки, стала широкой. В обе стороны двигались машины. Части 8-го мехкорпуса нанесли контрудар, и батареям, и батальонам требовалось непрерывное снабжение. Лейтенанты совещались с капитаном Рацем. Капитан уводил своих артиллеристов на поиски последней гаубицы дивизиона. Тягач под командой знакомого девушке уроженца города Серпухова ушел куда-то к Золочу. Лейтенант-пограничник хотел найти санбат. В госпиталь он идти не желал, считая, что тогда отправят в тыл надолго. Любимов колебался, уверяя, что бок не так уж и болит. Катрин оттянула его за локоть в сторону, зашептала:

— Не дури. Много ты, кривобокий, навоюешь? Вон, пограничник мужик серьезный, понимает.

— Да засядешь там, у врачей, потом не отпустят, — сомневался Любимов.

— На себя посмотри, — разозлилась Катрин. — Рожа как мел, того и гляди в обморок хлопнешься. Я тебя немного провожу, а потом по делам…

Лейтенант через силу ухмыльнулся.

— Не знаю, о чем ты с комполка говорила, но, похоже, ты сама себе хозяйка…

Катрин попрощалась с капитаном Рацем, пожелала удачи. Потом пожала руку щупленькому дальномерщику.

— У меня невеста на тебя похожа, — сказал красноармеец. — Только ростом поскромнее. Стреляет тоже хорошо. Всегда меня в тире перестреливала. Вот вернусь, расскажу, как первый раз фашистов щелкали.

Артиллеристы двинулись на Золоч. Лейтенантам нужно было в другую сторону. Тыловые подразделения 10-й танковой дивизии располагались вроде бы у Вишневицев. Пограничник остановил машину, водители его почему-то слушались безоговорочно. В кузове утомленные офицеры тут же устроились подремать. Катрин разулась, осмотрела стертую пятку. Надо бы заклеить, но ничего похожего на пластырь под рукой не было. Девушка с трудом заставила себя обуться. Пора уходить, пока окончательно в одноногую обузу не превратилась. Славная компания: безрукий, кривобокий и одноногая.

Катрин смотрела на пристроившегося в неловкой позе Любимова. Торопятся парни вернуться в строй. Если им сказать, что впереди четыре года, — не поверят. И правильно, человек не должен знать, что его впереди ждет. Отдел «К», наверное, все-таки не тем занимается. Противоестественно так жить.

Машина выехала из леса. Было жарко. Катрин расстегнула еще одну пуговицу комбинезона. Что там под ним творилось, лучше не задумываться. Гимнастерка расползлась под мышками и на спине. Теперь даже рубищем не назовешь — липкие лохмотья.

Вокруг тянулись поля, засеянные рожью. Голубело отвратительно чистое небо. Катрин передернула плечами. К бомбардировщикам привыкнуть невозможно. И к минометам, пожалуй, тоже.

Машина начала притормаживать. Впереди блестела узкая, местами исчезающая среди камыша полоска реки. У круглого блюдца пруда раскинулось небольшое село. Даже издали было видно, что у въезда в село выстроился хвост из машин.

Грузовик пристроился за новеньким «ЗИСом» и остановился. Водитель высунулся из кабины.

— Там мосточек. Никак на ем застрял хто…

Пограничник уже перевалился через борт.

— Пойду гляну.

Катрин посмотрела на небо, на мирные хаты и сады. Никаких зениток. Кроме хвоста грузовиков, и никаких войск не видно. Водители вышли из машин, разминая ноги. Пикап с красным крестом съехал с дороги в тень тополей.

Черт, невозможно представить, что голубое небо способно выглядеть столь отталкивающе.

Не торопясь подошел пограничник.

— На мосту танк застрял. «Т-28». Вредительство какое-то. Мост под телеги делался. Полуторку со скрипом выдерживает. А тут тонн двадцать пять. Гусеница провалилась…

— Двадцать восемь тонн, — прохрипел Любимов. Позу он сохранял все ту же, неестественно напряженную.

— Ты чего? — обеспокоенно спросила Катрин.

— Присохло, — жалобно пробормотал лейтенант. — Перевязать бы…

— Чего молчишь? Скромность тебя, лейтенант, погубит.

Катрин старалась не хромать. Сапог тер уже как будто по оголенной кости. В пикапе сидел сержант с «глистой и рюмкой»[32] на петлицах и сосредоточенно вскрывал банку консервов.

— Товарищ сержант. У нас тут раненый. Нужны перевязочные пакеты, пластырь, обезболивающее, грамм пятьдесят спирта.

Сержант-медик и водитель с недоумением уставились на грязную девушку.

— Обратитесь в санроту. Я медикаменты не выдаю, — сказал сержант и погрузил ложку в жирную свинину.

Запах мяса, лаврового листа и свежего хлеба так и лез в ноздри.

— А ну, встать! — зловеще прошипела Катрин. — Вы как с комсомольским работником разговариваете, товарищ младший командир? Что, была команда на принятие пищи? Вы на этом основании отказываете в оказании первой помощи раненому командиру? С Особым отделом давно не общались?

Сержант торопливо выбрался из машины.

— Да я же с готовностью. Но я не санинструктор. Я дизелистами командую.

— Это не оправдание. Командует он! В трибунале командовать будете, сержант. В последний раз спрашиваю — медикаменты есть?

Сержант обреченно полез под сиденье, вытащил замызганную сумку с красным крестом:

— Где раненый?

Катрин возмутилась.

— Да кто тебе, «дизелисту», живого человека доверит? Ты руки с начала войны не мыл. Давай сюда, — Катрин заглянула в сумку, сунула покорному сержанту явно лишние в комплекте первой помощи клещи и кривую отвертку. На дне сумки вроде бы имелись бинты и пузырьки. — Спирт?

— Спирта нет. Хоть убейте. Кто мне его доверит?

Катрин глянула. Действительно, такому и дизель зря доверяют.

— Перекись водорода есть, — нерешительно вмешался водитель.

Банка оказалась здоровенная, не меньше литра.

— Ладно, отвратительно вы укомплектованы. Нужно будет командованию доложить. Безобразие, — Катрин вытащила из ножен штык. Откромсала половину буханки, разрезала пополам, щедро загребла из банки тушенки…

— А—…жалобно начал сержант.

— Молчите. Еще боец Красной Армии. Ни первую помощь оказать не можете, ни с товарищами продовольствием поделиться. Сумку заберете через полчаса…

«Бутерброд» получился толстенный — нести неудобно. Другую руку занимала склянка с лекарством. На одном плече болталась санитарная сумка, на другом винтовка. Выглядела девушка столь интригующе, что из машин вовсю пялились водители.

Пограничник заставил водителя отъехать от дороги. Машина стояла под старой горбатой ветлой. Рядом на бугорке торчал то ли лодочный сарай, то ли старый амбар. Квакали лягушки из близкой реки. Лейтенант-пограничник искренне обрадовался хлебу с тушенкой и тут же начал руководить водителем. Пока они накрывали «стол» в тени сарая, Катрин помогла Любимову спуститься с кузова. Лейтенанту было не до еды, каждое движение причиняло боль. Он тяжело опирался о плечо девушки. Катрин и самой было несладко. Сапог так тер пятку, что хотелось немедленно разуться.

В обнимку они уковыляли за сарай. Лейтенант неловко сел-упал на траву. Катрин, невзирая на боль, рывком стащила с себя сапог. Была готова вылить из него литр крови, но ничего подобного. На пятке всего лишь образовалась ярко-розовая проплешина.

Девушка босиком спустилась к близкой реке, вымыла руки. Неторопливо текла спокойная прохладная вода, лягушки продолжали распевать свои песни. Катрин вернулась к сараю. Любимов, не дыша, медленно-медленно тянул с себя присохшую гимнастерку.

Следующие двадцать минут Катрин ругала немцев, Гитлера, лейтенанта, себя и всю советскую медицину. В выражениях девушка не стеснялась. Так было легче самой и, отчасти, лейтенанту. Наконец, вспухшие царапины были обработаны, поврежденные ребра туго стянуты всеми имеющимися бинтами. Любимов охал, но не ругался. Противопоставить обильному международно-непарламентскому лексикону Катрин молодому лейтенанту все равно было нечего.

Катрин промыла остатками перекиси свою пятку, заклеила обрывком грязноватого пластыря. Большую часть рулона дизелисты-медики, очевидно, извели в качестве замены электроизоляции.

Любимов слушал канонаду на севере.

— Что там происходит? Бродим как слепые. Двадцатый век на дворе. Изобрели бы что-нибудь, чтоб не только слышно, но и видно было.

— Наизобретали уже, — пробурчала девушка. — Называется — телевидение. В каждом доме электронный ящик будет стоять. Народ за уши не оттащишь.

— Да ладно, — не поверил Любимов. — Такой прибор только для правительственных и военных целей нужен.

— Для правительства в первую очередь. Оно всегда там такое красивое, фотогеничное. А еще телевизор нужен для правильного понимания новостей, фильмов, «мыльных опер» и футбола.

— Оперы и по радио хорошо слушать. А футбол? Это какого же размера ящик нужен?

— Футбол у нас средненький. Поместится.

— А здорово было бы. Кино — прямо дома. «Волга-Волга», «Три мушкетера»… Жаль, не доживем до такой сказки.

— Доживешь.

— Наверное, в клубах ящики поставят…

— Везде поставят. За деньги, правда. Пенсионерам скидка…

— Почему пенсионерам? — удивился лейтенант. — Они что, отдельно смотреть будут?

— Отстань, — взмолилась Катрин. — После войны будешь смотреть телевизор. С вот такущим экраном, — она развела руки во всю ширь. — Пятьдесят программ. И футбол, и хоккей, и пленумы ЦК, и порнуха…

— Что?

— Обедать, говорю, пойдем, товарищ лейтенант.

Лейтенант-пограничник и водитель терпеливо дожидались спутников. Импровизированный стол украшал тщательно разделенный «бутерброд», кроме того, у водителя нашлась банка рыбных консервов и с десяток видавших виды карамелек. Запивали пиршество колодезной водой.

— Вот уж никогда не думал, что действительно из дамских рук есть буду, — невесело произнес пограничник. В своих «варежках» он с трудом мог удерживать ложку, а уж с такими деликатными вещами, как маленькие ломтики хлеба, справиться совсем не мог. Катрин вкладывала кусочки ему в рот, лейтенант жевал. Свои клешни держал разведенными, бинт от пропитавшей его грязи и ожоговой мази стал серо-желтым.

— Сладкая жизнь, — сказал пограничник, разгрызая карамельку, — девушки, река, хорошая погода. Пикник. А что-то каверзно на душе.

— Подлечиться нужно. А там снова на фронт, — утешил его повеселевший после перевязки Любимов.

— Понятное дело. Я не про это. Сидим мы как-то… легко. Вам-то хорошо. А я, если что, прямиком в плен. Даже пулю в висок не пустишь, — лейтенант прижал локтем бесполезную кобуру с «наганом». — Эх, надо было ноги тренировать. Несут — ничего, не жалуюсь. А стрелять не обучены.

— Зубы у тебя тоже ничего, — Катрин вытащила из кармана комбинезона порядком набившую бедро «лимонку». — Кольцо выдернешь, а швырнуть и забинтованной лапой можно.

— Спасибо. Швырять придется под ноги. Можно и зубами.

— Но-но, дешево отделаться хочешь. Тебе еще до Берлина тащиться. Воюй, — Катрин достала и вторую гранату.

— Честное слово, никогда мне девушки подарков не делали, — серьезно заявил пограничник. — Я бы на вас, Екатерина, после войны женился. Характер советский, выдержка железная. О внешности я не говорю, вам бы в кино сниматься.

— Ой, я счас краснеть начну, — пробурчала Катрин.

— Скромная, заботливая. А кругозор какой! Языки иностранные знаете. И русский особенно… Откуда комсомольский работник такие термины знать может?

— Что, так слышно было?

— Ну, на той стороне реки, может быть, и нет, а нам очень даже отчетливо.

— Засмущали вы меня. Пойду я умоюсь. Вы, пока на мне не женились, здесь посидите, пожалуйста.

Сбрасывая комбинезон, Катрин воровато поглядывала по сторонам. Вот неймется тебе, подождать не можешь. Разоблачилась под носом у товарищей по оружию. Девушка вынырнула из заскорузлого комбинезона и принялась стягивать с себя остатки гимнастерки. Распавшаяся на отдельные куски бывшая форменная рубашка местами просто прилипла к телу. С ненавистью отдирая от себя ветхие клочки, Катрин зашла по колено в воду. Уф, хорошо как! Пряча почти незагорелую, сияющую попку, девушка погрузилась, проплыла несколько метров, окунулась с головой. Хотелось бы хоть каплю шампуня.

«И фен, и так далее… Ты и вправду до Берлина дойти собралась?»

Ноги вязли в илистом дне, но выходить из прохлады все равно не хотелось. Катрин повернула к берегу. Храбрые лягушки неохотно уступили дорогу, глазели с неодобрением.

Катрин ступила в комбинезон, начала натягивать. Грязная грубая ткань царапала кожу. Хуже, чем кольчугу на голое тело напяливать. Катрин дернулась — на нее смотрел Любимов.

— Ты чего? — возмутилась девушка, с некоторым опозданием поворачиваясь спиной. — Эротики в жизни не хватает? Вылупился…

— Я это… думал, умываешься, — лейтенант выглядел искренне ошарашенным, и Катрин смилостивилась.

— Думай, глядя в другую сторону, — потребовала она, извиваясь в попытках засунуть руки в рукава.

Любимов торопливо отвернулся, охнул от боли в боку.

Катрин, наконец, втиснулась в рукава, с облегчением начала застегивать ремень.

— Катя, а ты—…нерешительно начал лейтенант.

— Если ты насчет отсутствия моего нижнего белья, то это трагическое стечение обстоятельств. Следствие вероломного нападения немецко-фашистских захватчиков.

— Да нет. Извини, у тебя правда на руке наколка? Ты что, оттуда?

— Откуда? С зоны, что ли? Нет. Вряд ли там так рисуют.

— Можно посмотреть?

— Ты, Любимов, наверное, выздоровел, если искусством интересуешься. У меня не Третьяковка. — Катрин без особой охоты закатала рукав.

Лейтенант смотрел, смотрел, потом глаза его начали обморочно расширяться.

— Тихо, — девушка придержала его за гимнастерку.

— Засасывает, — озадаченно прошептал Любимов. — Никогда такого не видел. Там правда сказочный замок и феи есть?

— Там все что хочешь имеется, — вздохнула Катрин. — Ты чего пришел? Спинку мне потереть?

— С мостом глухо. Думаем в объезд двинуть. Километров тридцать, но, наверное, быстрее будет…

Катрин с предчувствием пытки обулась. Мокрый пластырь держался плохо. Вот дура, — сначала надо было водные процедуры проводить, потом лечение.

Лейтенант обернулся на далекое жужжание. Отсюда, от реки, открывалась широкая панорама. Едва различимые самолеты шли на запад. Вроде бы бомбардировщики, но чьи — не разглядишь.

— Поехали, пока кто-нибудь из них сюда не завернул, — сказала Катрин. Она чувствовала некоторую вину за несвоевременное купание.

— Значит, объедем через Темчино, — сказал лейтенант, аккуратно пристраивая на плечо винтовку. — Водитель вроде дорогу знает. Нужно вернуться до просеки и дальше вдоль опушки…

Водитель уже завел машину. Пограничник что-то ему говорил. Катрин окинула взглядом гостеприимный берег, сельскую улочку. По-прежнему курили у машин водители. От леса спускалась колонна машин. Вроде даже танки. Куда в «пробку» прутся? Сейчас придется им навстречу ехать, пылью дышать.

Странно…

Шедший впереди Любимов замер. Медленно-медленно повернулся. Катрин увидела его недоуменные, неверящие глаза. Поняла сама.

— Немцы!

Пограничник резко обернулся на ее крик. Водитель, не расслышав, смотрел с удивлением.

Все происходило мучительно медленно.

Катрин скинула с плеча винтовку. Еще оставалась доля сомнений, хотя она видела высокие морды «Опелей»[33], длинный полугусеничный тягач. Возглавлял колонну «PZ-II»[34] с оторванным левым «крылом». На броне сидели несколько фрицев. Катрин показалось, что палец потянул спуск раньше, чем глаза определили характерную форму глубоких немецких касок.

Даже сквозь гул приближающихся двигателей «СВТ» выстрелила удивительно громко.

Пограничник с матом выдернул из кабины замешкавшегося водителя. Любимов, припав на колено, целился из трехлинейки. Катрин выпускала по танку пулю за пулей. Из-за башни, вскинув руки, выпрямился и упал один из пехотинцев. Остальные прыгали на землю.

И почти сразу же немцы открыли огонь. Очередь автоматической пушки прошила полуторку, от которой едва успели отбежать лейтенант и водитель. Из немецких грузовиков, остановившихся на взгорке, выпрыгивала пехота, рассыпалась по склону. Меняя обойму, Катрин успела удивиться тому, как много немцев помещаются в одну машину. «T-III»[35], волочивший на буксире еще один «PZ-II», ушел с дороги в сторону, развернул башню и выстрелил по стоящим на сельской улице русским грузовикам.

— Уходим! Уходим! — орал пограничник. Полуторка уже горела, выбрасывая почти невидимые в солнечном свете оранжевые языки пламени. Катрин выстрелила еще раз, дернула за сапог Любимова. — Отходи, убьют!

Немцы вели густой огонь с полутора сотен метров. В основном били по селу, по улице. Но пули часто свистели и над головами отползающих назад, к лодочному сараю, девушки и лейтенанта. Водитель придержал дверь, и Катрин с Любимовым укрылись внутри.

— Во попали, — пробормотал, морщась, лейтенант-пограничник. Он задел о дверь машины обожженными ладонями и теперь едва не подпрыгивал от боли. — Откуда сволочи взялись? Мы же в тылу.

— В каком, на хрен, тылу? — Любимов лихорадочно заталкивал в винтовку обойму. — Их там не меньше батальона.

— Не психуй. Еще наорешься, — пробормотала Катрин. Она смотрела в щель между досками. Немцы стреляли по селу. Их полуторка разгорелась. От нее теперь валили клубы черного дыма. Больше всего Катрин нервировала уверенность немцев. Они действовали спокойно, деловито. Девушка видела, как расчет устанавливает станковый «МГ». Рядом сидел командир расчета, внимательно разглядывал село в бинокль.

— Все машины сожгли, гады, — сообщил пограничник, наблюдавший за улицей. — Один «ЗИС» пытался вырваться, так прямым попаданием кабину снесло. Моста отсюда не видно…

— Товарищ лейтенант, нас-то они не засекли? — спросил водитель, в пятый раз проверяя затвор винтовки.

— Черт его знает, — неохотно пробурчал лейтенант. — Они пока селом заняты. Да ты прекрати затвором клацать, а то шарахнешь мне в спину.

— Да вы шо, — несмотря на страх, обиделся красноармеец, — я присягу не порушу.

— Иди ты к черту, Егор, — засмеялся пограничник, — я не про присягу, а про неосторожность. Дернется палец… Мало ли…

Катрин их почти не слушала. Только мимоходом удивилась, что вот лейтенант знает, как зовут водителя, с которым и знаком-то меньше двух часов. А она не знает даже фамилии пограничника, с которым идет от самой батареи. Почти день знакомы…

Немцы прекратили огонь. Вперед выдвинулся «PZ-II», к нему стянулся взвод пехоты.

— Слышишь, лейтенант, на том берегу вроде бы наши саперы были? — спросил отдышавшийся Любимов. — Что-то молчат…

— Не вижу никого. Хаты отсюда мост закрывают. А так никакого движения. Одни мы остались, что ли?

— Сейчас немцы в село войдут и доложат, — сказала Катрин.

Немцы, под прикрытием танка, вошли в село. На улице горел десяток машин.

«PZ-II» прошел вдоль домов, аккуратно подминая заборы, кусты смородины и мальвы. Пехотинцы цепочкой двигались за ним. Пощелкивали редкие выстрелы — это в одной из горящих машин рвались патроны.

— Нам бы сюда пулемет, — мрачно проговорил пограничник. — Мы бы этих «камрадов»… Мост им, считай, целеньким достался. Не через Днепр, конечно, переправа, но все равно…

Грохнуло. Пограничник и сидящий рядом с ним Любимов ахнули в один голос. В селе мгновенно и часто застучало: длинные пулеметные очереди, трескотня винтовок…

— Во дают! — в восторге крикнул лейтенант.

Катрин не выдержала, скомандовала водителю:

— Понаблюдай, Егор! — и, перепрыгивая через упавшие с просевшей крыши доски, перебежала к офицерам.

Замерший на сельской улице «PZ-II» дымил. Выбросив густой клуб дыма, открылся люк, показался танкист. Не вылез — повис на броне. Пехотинцы пятились, стреляя вдоль улицы, в сторону невидимого моста. Оттуда гремели длинные очереди. Еще несколько немцев упали. Остальные спрятались за углом хаты. Видно было, как машет офицер, указывая в сторону соседних дворов.

— «Т-28» бьет, прямо с моста, — радостно сообщил Любимов. — Слышите, у пулеметов звук какой глухой? Точно, танковые.

— А саперы-то с ним. Вон, смотри, где клуня, — пограничник потыкал грязной клешней на тот берег, но Катрин ничего не разглядела.

Снова бухнула 76-мм пушка советского танка. Хата, за которой прятались немцы, скрылась в дыму и пыли. Не успело осесть облако, как из дыма выскочили с десяток отступающих немцев. Они бросились удирать прямо по улице. Задние волокли раненого.

Видя, как мелькают они в дыму горящих машин, Катрин ощутила приступ непреодолимой ненависти.

На девушку глянул Любимов.

— Давай, лейтенант! — хрипло выкрикнула Катрин. — В дыму не заметят.

Она вышибла ногой дряхлые доски в выходящей к реке стене. Обдирая руки, протиснулась в дыру, проломила крапивные заросли. Теперь улицу не заслоняли ивовые кусты. Катрин упала на одно колено. Бегущие немцы были видны как на ладони. Рядом с девушкой присел Любимов.

— Поехали, — выдохнула Катрин.

«СВТ» слала пулю за пулей. Лейтенант со своей трехлинейкой почти не отставал. Немцы падали один за другим. До крайних хат не добрался ни один. Катрин смотрела на усеянную телами и горящими машинами улицу. Слабо шевелился только раненый, лежащий между своими павшими спасателями. Добить бы и его, но магазин «СВТ» опустел. Девушка вслед за лейтенантом нырнула в пролом.

— Черт! Лихо вы их, как в кино, — сказал пограничник.

Катрин меняла магазин. Снаружи загрохали орудия. «T-III» обстреливал центр села и невидимый мост. Неподвижная танкетка поддерживала, выкладывая свои 20-мм снаряды по зарослям на противоположном берегу.

— Ни хрена они не видят, — проронил Любимов. — И рассказать некому, — лейтенант злорадно хихикнул.

— Товарищ лейтенант, — тревожно прошептал водитель, — кажись, сюда идут.

Любимов и пограничник кинулись к щелям у двери. К сараю бегом направлялись трое немцев.

— Отсюда не только нам хорошо видно, — сказала Катрин. — НП[36] хороший. Уходить нужно.

— Куда? — резонно поинтересовался пограничник. — Пока до того берега доберемся, подстрелят раз двадцать, да и поздно драпать.

Немцы были шагах в пятидесяти.

— Не стрелять, — прошептала Катрин, прислоняя свою «СВТ» к стене.

— Как—…заикнулся было пограничник, но видевший Катрин в деле Любимов махнул ему, и лейтенанты притихли в углу. Красноармеец, выставив винтовку, затаился у другой стены.

Вынув из ножен штык, Катрин встряхнула руками, на секунду расслабилась. Она стояла спиной к стене, справа от двери. Глухие шаги приближающихся немцев, озабоченное сопение. Непонятная хриплая команда. Один немец, тяжело дыша, присел на колено, вглядываясь в берег вдоль камышовых зарослей.

«Не получится. Снаружи останется, гад», — подумала Катрин. Глубоко вдохнула запах старой, перепревшей соломы, солнечных пыльных лучей, бьющих в прорехи крыши…

Немец ударил прикладом карабина в дверь, она распахнулась.

— Wer hier? Komm heraus[37]—…явно для проформы скомандовал немец и шагнул за порог.

Левой рукой Катрин ударила сверху, выбивая оружие. Еще полшага, клинок штыка коротко полоснул немца по горлу. Девушка откинула еще стоявшего на ногах солдата себе за спину. Дверь закрыться не успела. Катрин шагнула на солнце, отвела от груди автоматный ствол, обхватила за шею унтер-офицера. Штык снизу-вверх вошел в грудную клетку. Прижимая немца к себе, девушка отступила в тень сарая.

— Mein Gott, — прошептал унтер, в ужасе глядя в зеленые глаза убийцы. Колени немца подогнулись. Катрин вырвала штык из тела. Обернулась. Первый немец перестал хрипеть. Добивший его ударом в висок пограничник с омерзением вытирал о солому сапог.

Оставшийся у сарая немец завертел головой. Движение у двери он не уловил, но тишина в сарае казалась странной.

— Hans, was mit Ihnen? Was innen?[38] — тревожно крикнул он.

Катрин стиснула зубы. Ох, не те языки ты учила. Заманить бы козла.

Немец сделал нерешительный шаг к двери.

— Hans?! — солдат попятился, вскинул винтовку. Пуля прошила доски рядом с локтем девушки.

Немец побежал.

— Стреляй, лейтенант, — спокойно сказала Катрин. От ее пинка дверь распахнулась. Любимов выстрелил. Немец каким-то приветственным жестом вскинул руки, упал. Далеко отлетела винтовка.

Если винтовочный выстрел и был заглушен очередью танкового пулемета, то уж упавшего в пятнадцати метрах от сарая солдата немцы заметили.

— Теперь нам достанется, — сказал пограничник, — ложитесь.

— У меня патронов мало, — Любимов на четвереньках пополз к лежащим немцам.

Следующие несколько минут стоял кромешный ад. По сараю били два пулемета, несколько автоматчиков, не говоря уже о десятках карабинов и винтовок. Даже «PZ-II» выдал очередь из своего двадцатимиллиметрового орудия по ветхому строению. Катрин с товарищами спасло только то, что земляной пол сарая опускался в сторону реки, образуя крошечный бруствер. Девушка лежала, уткнувшись головой в бок покойного унтер-офицера. Труп дергался от попадающих в него пуль. На спину и голову Катрин сыпались жерди и пласты соломы с остатков кровли.

Сарай устоял. Обстрел стих почти так же внезапно, как начался. Все-таки немцы исключительно дисциплинированная нация. Катрин раскопала винтовку из-под прелой соломы и щепок. Продула затвор и поползла к стене. Доски превратились в дуршлаг. Тонкие лучики, врывающиеся в пулевые отверстия, раскрасили комбинезон девушки в солнечный камуфляж.

— Все живы? — кашляя, спросил пограничник.

Живы были все, только бедный Егор, похоже, потерял дар речи.

— Уходите немедленно, — сказала Катрин.

— Да ты—…начал пограничник.

— Заткнись, лейтенант, — отрезала девушка. — Раненые сейчас права голоса не имеют. В воду и вдоль камышей. Я прикрою.

— Катя, ты нас за свиней считаешь? — громко спросил Любимов.

— Нет. Вы советские воины. Понимаете целесообразность и необходимость такого решения.

— Не выдумывай, — проворчал пограничник.

— Заткнись. Некогда спорить! — нетерпеливо рявкнула Катрин. — Любимов, ты откомандирован в мое распоряжение. Приказ комполка не отменял. У меня задание. Не мешай выполнять. Понял?

Немецкая цепь осторожно приближалась.

— Убирайтесь немедленно. Автомат только оставь, — Катрин сама перекатилась к лейтенанту.

Пограничник заворчал.

— Приказ, лейтенант, — прохрипел Любимов. — Идем к воде…

Первым в дыру протиснулся водитель, за ним, матерясь сквозь зубы, выполз пограничник.

— Спасибо, — прошептала Катрин, выдирая из рук лейтенанта автомат.

— Катя…

— Молчи, лейтенант, — Катрин выхватила из кармана его галифе запасные магазины. — У меня действительно задание. Только попробуйте не прорваться. Вам еще до мая 45-го воевать, — девушка без шуток подтолкнула ногой Любимова к дыре. — Быстрее!

Лейтенант исчез в проломе. Катрин подождала несколько секунд. Дольше тянуть нельзя, — сквозь многочисленные щели она уже видела движение перед сараем.

«МП-38» забился в руках. Катрин стреляла сквозь стену, практически не целясь. Длинная очередь заглушила все. Девушка видела только появляющиеся в досках новые дыры. Опустевший автомат умолк.

Нырнув за труп, Катрин вставила новый магазин. Палили со всех сторон. Над головой свистели пули, щепки… Не поднимаясь, она положила ствол на мертвеца и в два приема опустошила обойму. Тело немца дергалось от попадающих в него пуль.

«От снаряда мертвяк меня не спасет», — тоскливо подумала Катрин. Руки машинально вставили в пистолет-пулемет следующий магазин.

У дверей одна за другой взорвались две гранаты. Дверь рухнула. Кашляя, девушка высадила в дверной проем весь магазин. Экономить патроны было глупо.

За дверью орали, кто-то стонал. Катрин мимолетно удивилась собственной меткости.

— Rückwörts! Vorsichtiger![39]

Смысл Катрин уловила. Приподняв голову, увидела отползающих немцев. Девушка живо перекатилась ближе к стене, больно поцарапав руку. Над ухом свистнула пуля, но стреляли так, наугад. Зато теперь в щель было видно все. Компанию убитому Любимовым фрицу составили еще двое. Немцы действительно отходили, зато от дороги тащили пулемет. Ну уж нет. Не обращая внимания на постукивающие в доски пули, девушка ухватила за ноги унтера, оттащила к дальней стене сарая. Попутно углядела за ремнем трупа гранаты. Но сейчас было некогда, девушка перекатилась к щели справа от двери. Пулеметчики укрепили треногу «МГ». Катрин прицелилась из «СВТ». Два быстрых выстрела — немцы повалились. Катрин метнулась в другой угол сарая, торопливо выпустила в дверной проем автоматную очередь…

Она вела бой еще минут пятнадцать. Стреляла, пряталась в «мясной» окоп, снова кидалась к щелям и проломам. Тело действовало быстрее мыслей. Действовало правильно, раз Катрин все еще могла стрелять. Непонятно откуда взявшаяся кровь упорно заливала левый глаз. В краткой паузе между бросками через доски Катрин обнаружила на своей голове немецкую каску. Когда сняла ее с превратившегося в отбивную унтер-офицера, вспомнить не могла. Подсознательно прислушивалась к звукам боя у моста. Саперы и застрявший «Т-28» еще держались. Это помогало. Только патроны кончались. Сарай в два приема завалился окончательно. Но под балками и досками оставалось достаточно места, чтобы двигаться и стрелять. На коленях и локтях комбинезон превратился в клочья, но девушка неутомимо ныряла и ползала в завале. Глохла от непрерывных выстрелов. Неподвижный неисправный «PZ-II» со своей позиции мог бить только по одной стороне развалин. Туда, в крошево разлетающихся обломков, Катрин не совалась. В танке зажигательных снарядов не оказалось, поэтому доски лишь неохотно дымились. Несколько раз немцы подползали так близко, что девушке приходилось выбираться из деревянных катакомб к самой воде. Рвались гранаты. Катрин в ответ швыряла свои. У «благодетеля»-унтера их нашлось пять штук. Немцы отходили. Девушка снова заползала в лабиринт обломков, находила в дровяном хаосе щели, стреляла, стреляла. Каким чудом ее саму не находили пули, понять было невозможно. Катрин пребывала в полном безумии. В том самом, в которое впал весь мир вокруг.

Сгорбившись за балкой, Катрин ошеломленно опустила винтовку на колени. Затвор открыт. Подсумки пусты. Где-то под завалом похоронен немецкий «маузер», но его уже не найти. Все. Ударила пулеметная очередь, девушка даже не пригнулась. Все. Бой окончен. Осталась граната. Катрин машинально отвинтила колпачок, с силой дернула шарик. Досчитала до трех и изо всех сил отправила гранату в сторону немцев. Все. Все.

Катрин скинула со вспотевшей головы тяжелую каску. У моста бил и бил пулемет обреченного танка. А твоя война окончена. Расстегивая ремень с опустевшими подсумками и уже ненужным штыком, девушка взглянула наверх. Голубое небо густо заволокло дымом. Все. С тобой все. Дышать было трудно. Дым смешивался с запахом раздавленной крапивы. Обломанные ногти нащупали «перчинку» под кожей…

* * *

Северо-западнее Львова 2-я Ударная группа майора Васько соединилась с частями 4-го мехкорпуса. Танковый полк, почти в полном составе 81-я Калужская моторизованная дивизия, два отдельных зенитно-артиллерийских дивизиона, истребительно-противотанковый дивизион, — подполковник Тарасов собрал все, что смог и счел нужным. Со стороны города наступление поддерживали огнем два артиллерийских полка. Во второй половине дня объединенная Ударная группа сбила заслоны 68-й пехотной дивизии немцев. Уничтожила на марше застигнутую врасплох колонну 1-й горнострелковой дивизии и стремительно развила наступление вдоль шоссе. Истребители «И-16» из остатков корпусной авиации гибли в воздухе, но не подпускали к советским колоннам немецкие бомбардировщики. К 22 часам ударная группа вышла к государственной границе на стыке Рава-Русского и Перемышльского УРов[40], где в долговременных укреплениях еще держались упрямые стрелковые советские дивизии. При поддержке 152-миллиметровых орудий 209-го артиллерийского полка, расходующих последние снаряды боекомплекта, Ударная группа с ходу прорвала оборону не успевших опомниться немцев и вышла в тыл 17-й немецкой армии.

7

Фокстерьер Флокс деятельно обнюхал куст, поставил личную метку. Пора домой. Хозяйка всегда поворачивала к дому, чуть-чуть не доходя до пешеходного моста через реку. Туда с собаками было нельзя. Флокс понятия не имел, почему нельзя и почему мост носит странное название «Новоандреевский», впрочем, это юного фокстерьера и не интересовало. Он и так знал, что жить собакам на Фрунзенской набережной сложно и опасно. Хорошо, что рядом с их домом есть вот этот сквер, хоть и загаженный бензоколонкой. Ничего, в пятницу можно будет поехать на дачу. Флокс задумался о том, как хорошо на даче, и чуть не пропустил очередной нужный кустик.

В следующий миг бедный фокстерьер взвизгнул, его хозяйка пискнула, — прямо перед ними неизвестно откуда возникла темная оборванная фигура. На миг блеснула короткая, уходящая в крону липы радуга. И дико выглядящая в городских сумерках радуга, и производящая еще более дикое впечатление фигура бомжа перепугали Флокса и впечатлительную женщину. Одинаково возмущенно поскуливая, они устремились прочь, к родному подъезду…

Пошатываясь, Катрин прошла по недавно подстриженной траве, села на бордюр. Мимо, раздраженно сверкнув фарами, промчался «БМВ». Больше ни прохожих, ни машин не было. Дальше по набережной блистал огнями плавучий ресторан. С другой стороны, на скамейках под рахитичными липами, смеялись юные любители «Клинского». Мигнул светофор, по набережной с торжествующим ревом промчалось полдюжины мотоциклистов.

Через сорок минут рыдающую девушку подобрал подруливший на своей «девятке» Александр Александрович.

* * *

Пить Катрин не могла. Совершенно. Не только кристалловскую «Праздничную», но и кофе. «Аква-минерале» тоже показалась на удивление противной. Девушка налила из-под крана в кружку отдающей хлоркой воды. Гадость, но сейчас в самый раз. Двигалась девушка с трудом — едва ли не большую часть тела залепил лейкопластырь. Все остальное покрывал слой «антисинячного» геля. Левую бровь пришлось зашивать.

Трое мужчин приняли еще по чуть-чуть горькой, и Александр Александрович продолжил свой рассказ. Компьютерный Шура намазал девушке еще один бутерброд.

…Киев немцы взяли только в первых числах декабря. Под Ельней фронт устоял, с него в феврале 42-го началось советское наступление, не принесшее, впрочем, ощутимых успехов. На севере фронт стабилизировался по линии Кингисепп — Луга — Старая Русса. Только на юге «калька» не дала видимых результатов. Летом 42-го немцы взяли Харьков, но смогли удержать лишь до конца ноября. Однако южнее все шло своим чередом: прорыв к Сталинграду и на Кавказ, разгром в Крыму…

Цифры, слова, слова.

…Катрин тупо слушала сравнение военных и гражданских потерь, о сохраненных миллионах жизней, о заводах, активах и пассивах.

Подполковник Тарасов погиб 30 июня 41-го года. Его бронемашина была уничтожена прямым попаданием 25-кг авиабомбы.

Майор Васько был убит 18 сентября 41-го года. Его танки вместе с десантниками 3-й воздушно-десантной бригады и остатками зенитных дивизионов до конца удерживали Люблинский аэродром. Кроме чудом эвакуированных в конце августа раненых, из Особой ударной группы выжили лишь несколько человек польских ополченцев.

Из двенадцати офицеров отдела «К» домой вернулись двое. Майор Ветров умер от множественных ранений в живот. А голубоглазый капитан Вдовенко пил водку, баюкал простреленную руку и молчал. Его «По-2» был сбит и сгорел на рассвете 27 июня.

* * *

— На восьмое билет заказан. Бухгалтерия подтвердила. Оклад получили? — Александр Александрович с интересом раскрыл толстый журнал с рекламой бытовой электроники. На койке Катрин лежал добрый десяток подобных изданий.

— Оклад? — Девушка хмыкнула. — А как же. Как раз хватит вам бутылку приличного джина поставить.

— Да ну его. Елками пахнет. Лучше водочки. Отдел все равно расформировывают. «В связи с потерей более пятидесяти процентов личного состава».

— Александр Александрович, вы не зря все это устроили? — в лоб спросила Катрин.

— По разным оценкам, наши действия сохранили от 800 тысяч до 1,5 миллионов жизней. Математика, Катя, — страшная сила. Хотя по-настоящему просчитать, насколько пересеклись «кальки», у нас нет возможности. Но, если хотите, могу дать прочитать воспоминания участника люблинского «повстання». Правда, на польском языке.

— Спасибо, не надо. Дайте лучше справочку. О судьбе Любимова Евгения, на 22.06.41 лейтенант 2-го батальона 68-го танкового полка.

— Катя, уверены, что вам нужно знать? Считайте, три эпохи с тех времен прошло.

— Вы что, мою трепетную девичью душу от потрясений ограждаете? Нескромно напомню, что я на этой неделе носом землю рыла под минометным обстрелом.

— Не так все просто, Катя. Узнавать о судьбе товарищей, когда ты моложе них на 60–70 лет, — занятие тяжкое. Я, знаете ли, совершил такую же ошибку. Да ладно, знаю я, какая вы, Екатерина Григорьевна, упрямая. «Пробьем» вашего Любимова.

Листочек с полосатой (картридж принтера кончался) распечаткой. Любимов Евгений Михайлович. 1921 года рождения. Харьковское танковое училище… 68-й танковый полк, орден Красной Звезды за Житомир. Ранение. Ельня, ранение. 109-я танковая бригада, Воронеж, орден Отечественной войны I степени. Капитан. Харьков, ранение, 238-я стрелковая дивизия, Курско-Белгородский выступ, орден Александра Невского, Сумы, тернопольский прорыв, Львов. Ранение, второй орден Красной Звезды. Майор, 68-я отдельная танковая гвардейская бригада, штурм Кенигсберга, третий орден Красной Звезды. Подполковник. Зееловские высоты, Берлин, ранение, орден Отечественной войны II степени. В 1947 году уволен в запас по состоянию здоровья. С 1948 года и по настоящее время — НИИ № 1274. Заместитель директора по технической части. Адрес…

— Насколько понимаю, это в нашей «кальке»? — спросила Катрин.

— Совпадение, — пожал плечами Александр Александрович, — но встречаться лично настоятельно не советую.

— И не собираюсь. Пару бойцов из комендантской роты организуйте и машину. Желательно военную. Технику одну доставить…

Александр Александрович глянул на фотографию, изумился.

— Куда ему такую громадину?! 50 дюймов? Половину комнаты загромоздит.

— Захочет, на балкон выставит. Не завидуйте.

— Что мне завидовать? Я, Катя, перевожусь. Так сказать, к смежникам. В отдел «2К». Мне телевизор смотреть некогда будет. Но все равно, «ящик» слишком большой.

— Я обещала еще больше, — болезненно улыбнулась Катрин. — У богатых свои причуды.

* * *

Ночью «богатой» девушке снова снился визг мин, толчки приклада в плечо, танковые гусеницы, колонны машин. Сентябрьское дождливое небо незнакомого Люблина, замерший без горючего и снарядов «КВ», зенитки, бьющие прямой наводкой… Разрушенный, выгоревший за три месяца дочерна город. Знакомые и незнакомые лица последних бойцов Особой ударной группы. Снилась «калька»…

Часть вторая

Два дня крымского лета

1. Курорт

— Первый сектор. Зона ответственности: монастырь — Гора — Черная речка. Основной удар немцы наносят севернее. Главное направление — Федюхины высоты, — Сан Саныч показал куда-то в сторону дальних шиферных и металлочерепичных дачных крыш.

— Помню, — Катя слизнула с губ сладкий сок. Ранние крымские персики, невзирая на скромные размеры, были чудо как вкусны. — Оборону с нашей стороны прорвали между левым флангом 386-й сд[41] и 8-й бригадой морпехов. Около шести часов утра это приключилось. Направление — высота 111,0 и хутор Дергачи. Кстати, во что этот замечательный хутор сейчас превратился? Это за теми дачами или за следующими?

— Катерина, — угрожающе напомнил майор, — тебе эти дурацкие Дергачи совершенно ни к чему. Вон, — Юхарина балка, вот берег. Все. Дальше ты не сунешься. Ни в монастырь, ни в балку Бермана, ни, упаси тебя бог, к Горе. Хватаешь объект, тащишь его к городу. К вокзалу не сворачивать — там жарко и тесно будет. Ты меня слышишь или нет?

— А как же, товарищ майор. У вокзала мне делать нечего. В монастырь я бы, конечно, заглянула, но он вроде тогда неработающим был. Какой интерес? — Катерина покосилась на едва видимые кресты Георгиевского монастыря. — Ты не беспокойся, Сан Саныч. Район наших действий микроскопический. Я все усвоила. Жаль, до города не удалось напрямую прогуляться, но я так понимаю, в 42-м здесь частных владений с заборами поменьше было.

— Зато минных полей хватало. И немецкие самолеты по головам ходили. Это тебе не просторы Львовщины. Здесь все сразу и много. Ты в курсе. Лучше вам к утру уже в городе быть. Отсидитесь где-нибудь. В холодке.

— Посидим, — Катя запустила персиковой косточкой в плещущее далекое внизу море. Майор и наконец оторвавшийся от окуляров бинокля старший лейтенант суперкомпьютерных войск Шура глубокомысленно проследили за полетом.

Откомандированная из столицы группа ГРУ в полном составе проводила оперативное совещание, устроившись на вершине одного из самых живописных мест Крыма. Высокий мыс именовался Феленк-Бурун, он же мыс Георгиевский. Было у местечка и еще три-четыре, может быть, и более известных названия, но в данном случае топонимика не имела значения. Товарищей офицеров и товарища сержанта интересовал район западнее Феленк-Буруна. От позиций «БС-18/1»[42], хоть и перестроенных в 1944 году, мало что осталось, тем не менее объект считался военным и символически охранялся колючей проволокой. Лезть туда не имело смысла. Зато рекогносцировочная группа побывала на бывшем выносном посту гидрографической службы. Здесь сохранились две оплывшие лунки блиндажей, вполне угадывался ход сообщения и ровик НП. Любознательный Шура выковырял из цепкой травы какую-то железяку непонятного предназначения. Ну, железа в 42-м будет предостаточно, а то, что пост Манипуляторного отряда № 1 оказался в относительной неприкосновенности, было просто замечательно. Кате впервые удалось заранее побывать непосредственно на точке назначения Прыжка.

Итак: сроки операции. Начало — в 23 ч. 30 мин. 28 июня 1942 г. Завершение — в 22 ч. 10 мин. 29 июня 1942 г. Резервное время — до 4 ч. 30 мин. 30 июня — тогда сработает таймер автоматики. Задача — эвакуация на Кавказское побережье краснофлотца Чоботко Леонида Львовича, 1923 года рождения. Родился в городе Мариуполь, до войны успел окончить первый курс Киевского университета. Маршрут эвакуации — пост гидрографической службы Феленк-Бурун — Юхарина балка — Камышовая бухта. Средство эвакуации морем — КАТЩ[43]-155 «Чкаловец».

«Чкаловец» уйдет в 22 ч. Один из последних кораблей, покинувших осажденный город, и один из немногих, добравшихся до Новороссийска без особых происшествий.

Приказы не обсуждаются. Катя принципы единоначалия сомнениям не подвергала. Нужно, чтобы этот краснофлотец-вычислитель исчез из обреченного города, — значит, нужно. Вы, Екатерина Григорьевна, изволите служить по контракту, и свои собственные соображения, не относящиеся непосредственно к выполнению задания, можете засунуть куда подальше. Соблаговолили вам объяснить, почему этого тов. Чоботко Л. Л. нельзя выдернуть из пекла пораньше, и будьте довольны. Ну, не смогли в отделе вычислить, где искомый краснофлотец находился до конца июня. ПОР[44] большой, частей и подразделений уйма, документы по перемещению личного состава сохранились, мягко говоря, не полностью. Понятно, по довоенным документам никакого Чоботко в Манипуляторном отряде № 1 не числилось. Где и когда студент был мобилизован в армию, выяснить опять же не удалось. Имелись сведения о его безоблачном мариупольском детстве и о поступлении на механико-математический факультет. Изъять юного студента прямо из киевской аудитории почему-то было признано преждевременным. Требовалось, чтобы он войны нюхнул, что ли?

Катя лишних вопросов не задавала. Поучаствовав, хотя и не на первых ролях, в дюжине разработок отдела «К», товарищ сержант усвоила, что планирование подобных операций сродни гаданию на кофейной гуще. Ничто и никогда не происходило так, как рассчитывалось группой планирования операций. Собственно, по этой причине большинство прожектов отдела отклонялось еще на стадии теоретической разработки. Но сейчас и время точное, и место — лучших условий не придумаешь. Прыгнем туда-сюда, мигом вернемся.

Дурные предчувствия. Как всегда перед Прыжком. И Сан Саныч это отлично понимает, сам ходил.

Катя смотрела, как юркий катер выволок в бухту за мысом надувной «банан» с отдыхающими. Желтый поплавок-аттракцион лихо скакал по легкой ряби. Доносился едва слышный визг седоков.

— Слышь, Шурик, гони сюда бинокль, — пробормотала Катя. — Тебе оптику дали не для того, чтобы на полуголых телок пялиться.

— Так куда еще смотреть? — меланхолично заметил старлей и покосился на высоко открытые летним платьем загорелые бедра тов. сержанта. — Ты же со мной на пляж не прогуляешься?

— Вот еще! Ты фото горячо любимой жены вынь и хоть в оптический прицел на него любуйся. Ишь, курортное настроение проявилось. Вот закинешь меня своей шарманкой непонятно куда, тебя премии лишат, тогда тебе Ольга живо зрение подкорректирует.

— Ты нелепому женскому толкованию точную науку не подвергай, — обиделся Шура. — Станцию я лично проверил. Понадежнее, чем стационар, сработает. А бинокль вы мне сами всучили, что ж мне теперь, «Юнкерсы» высматривать? Здесь-то их точно не уловишь.

— Давай оптику сюда, — сказал Сан Саныч. — И пойди прогуляйся, осмотрись еще раз на предмет помех. А то будет как в тот раз, когда дежурный «очень вовремя» СВЧ-печку включил.

— Какие здесь печки? — пробурчал Шура, но бинокль начальству отдал и побрел по тропинке, с тоской поглядывая на голубой простор моря. В отличие от остальных членов опергруппы, компьютерщик окунуться в воды самого Черного моря еще не успел.

Майор сунул бинокль Катерине. Девушка откусила половину персика и принялась разглядывать монастырь. Рабочие во дворе вяло возились у циркулярки, возрождалась старинная обитель не слишком быстрыми темпами, хотя туристы среди досок и куч гравия исправно шлялись.

— Ну? — прервал молчание майор.

— Как-то невразумительно получается. Ксивы вроде имеются, маршрут как на ладони. Вот и думаю: что такое нелепое приключится? Может, этот тральщик не из Камышовой бухты уходит? Или наш Чоботко с гранатами и полундрой героически в контратаку кинется? Мне ему тогда что, руки крутить?

— Вряд ли, Катя. Если и выйдет нелепость, то иного характера. Насчет тральщика все точно — восемь свидетельств, все достоверные. Да и штурман их до победы дожил, в шестидесятых две тетради пространных воспоминаний написал. Насчет полундры, сама понимаешь. Клиент наш не из самых геройских.

— Ну, мало ли как бывает.

Майор промолчал.

Катерина разглядывала скалу, одиноко торчащую в бухте. Действительно — Монах. Правильно прозвали. Экий мрачно согбенный столб. И солнце июньское этого прибрежного Монаха не согревает.

— Товарищ майор, вы мне ничего не надумали сказать? А то вид у вас больно мнущийся.

— Прекрати. Что я тебе еще забыл сказать? Что скотство самонадеянную девицу в пекло совать? Это мы уже обсуждали.

— Ну вот, какая же я девица? Я вдова. Пожилая, можно сказать, тертая жизнью особа. Совершеннолетняя. Хватит тебе, как стыдливому сутенеру, морщиться. Не в первый раз.

— Все-таки идиотка ты, Григорьевна. И язык у тебя вечно в вонючем кураре перемазан. Я бы тебя куда-нибудь в трудармию определил этак на месячишко. Или к станку, детали точить. Для перевоспитания.

— К станку меня нельзя. Я в согнутой позе немедленно анархией заражаюсь. А вообще-то, я бы куда-нибудь на лесоповал сгоняла. Нет таких задумок? Я чащу люблю, там птички-грибочки, чудный запах свежих опилок. Правда, Сан Саныч, почему мы непременно в самую горечь суемся? Нельзя ли в 45-й, а? Я бы прошлась по Унтер-ден-Линден. На рейхстаг бы взглянула. Сквозь рамку фаустпатрона.

— Не смеши. Там наши своевременно на совесть пошуршали, подчистили. Нет пока заказов на 45-й. А про горечь ты забудь. Не твое дело. У тебя конкретная задача.

— Угу. Слушай, а не было мыслишки чуточку события подправить? Допустим, эту злосчастную 386-ю стрелковую оттянуть, а ее участок закрыть 25-й Чапаевской? За Гору уцепиться, от Балаклавы части заранее отвести, оседлать Ялтинское шоссе…

— Сержант!

Катя заткнулась.

Майор сделал вдох-другой и абсолютно спокойным тоном произнес:

— Я говорил — не твое дело? Говорил или нет? Ты у меня в кабинете папку видела? Нет у нас сил и возможности корректировать-переигрывать. Там все нужно менять, начиная от Турецкого вала и Ишуньских позиций. Если про непосредственно здешние обстоятельства говорить… Не дрогнет 386-я, фрицы прорвутся через 388-ю. В IV секторе чем закрываться? У Килен-площадки и электростанции чем десант в Северную бухту сбрасывать? Как без артиллерии работать? В конце июня сюда боеприпасов меньше 100 тонн в сутки доставляли. А требовалось 600. Всю схему действий флота нужно менять. А в воздухе? Ну, что фельдмаршал посоветует? Откровения свыше снизошли?

— Я молчу, — пробормотала Катя.

— Вот и молчи. Здесь не твоя удачливость нужна, а логистики и стратеги гениальные. Не нам чета. Не можем мы все просчитать даже серьезными машинами. Понимаешь?

— Понимаю, — покорно проронила сержант и принялась протирать линзы бинокля.

— Хорошо, если понимаешь. Я тебя знаю. Будешь материться, норовить в морду всем подряд заехать, но по заданию сработаешь. Если тебя хорошенько поскрести, внутри ты вполне военный человек. Даже рассудительный, прости меня господи. Иначе я бы тебя не отправлял. И наплевать мне было бы на твой контракт безумный.

— Э, контракт-то здесь при чем?

— При том, — майор посмотрел на часы. — Вот, рабочий день уже двадцать минут назад закончился. Говорю тебе, как один отдыхающий другому, ты там поразумнее действуй. Никому не нужно, чтобы ты пулю или осколок словила. Подчеркиваю, никому. Понятно?

— Ну, в общих чертах.

Сан Саныч вздохнул:

— Тебе бы, Катя, научиться улавливать нюансы. Действительно, не девочка уже. Я тут был на одном юбилейном мероприятии. В соседнем родственном отделе. Естественно, и про тебя вспомнили. Ты личность на Фрунзенской известная. Особенно, уж прости, твои длинные ножки в управлении славятся. В общем, очередной раз обсудили твои несомненные достоинства. И один старый знакомый в очень узком кругу сболтнул про твой контракт. Кое-какие детали, о которых я раньше не знал.

Катя удивилась.

— Что ты загадочность разводишь? О чем это ты таком не знал? Если мне не изменяет память, мы лично с вами, товарищ майор, условия моего второго контракта и оговаривали.

— Так точно. Только мы беседовали о ликвидации той нехорошей организации, которая твоего мужа убила. А о первопричинах охоты за тобой я, естественно, — ни ухом ни рылом. Не по моей части такие подробности. И о твоих личных мотивах я не знал. Думал, просто расквитаться хочешь.

Катя подбросила на ладони персик.

— А если не только расплатиться? Что, тогда условия контракта подлежат изменению?

— Тьфу! Я же не об этом говорю, Катерина. У нас сейчас так, курортная беседа. Непосредственно к службе отношения не имеющая. Я, честное слово, замучился — спрашивать или нет? Личный у меня интерес, внеслужебный. Ты уж прости, что ногами в душу лезу.

— Так уж лезь быстрее. Что ты вокруг топчешься?

Майор вздохнул.

— Ты меня не смущай. Философский вопрос у меня. Я вполне понимаю — за близкого человека отомстить. Деньги, хоть какие-никакие, — тоже понимаю. Хотя ты, выходит, куда состоятельнее, чем мне представлялось. Ну, авантюризм — знакомое дело. Но так с ума сходить, так пропадать из-за влюбленности трехгодичной давности?

— Я, Сан Саныч, не пропадаю. Вовсе наоборот. Я сначала сама не осознавала. Действительно, мало ли романтических приключений в жизни случается? Но я этого человека люблю. Как только осознала, сразу в жизни смысл появился. Цель заимела. И как-то сразу на все наплевать стало. Даже погоны ваши дурацкие нацепила. Вон, на службу вовремя являюсь.

— Это да. Потрясающей дисциплинированности ты военнослужащая. — Майор машинально подправил журнал, подложенный на камень, дабы не испачкать светлые джинсы. — Хорошо, странность твоего выбора объекта воздыхания я принципиально опущу. Я вроде тебя два года знаю, а как об этом узнал — в полном шоке. Ладно, мне все равно не понять. Но, Кать, то, что время идет, что тот человек вряд ли тебя дожидается, тебя не смущает?

— Не-а. Я же влюбленная. По самые уши. Время мне — по фигу. Вот отыщу, в глаза взгляну, тогда опомнюсь. Я перед собой очень честная.

— Хм.

— Ты про мужа? Он знал. Еще до свадьбы нашей смешной-полоумной. Классный он мужик был. Жаль, познакомиться вам не довелось. Я с ним крепко дружила.

— Это с мужем-то? Катерина, ты — идеологическая бомба. Если бы у нас в отделе хоть какой-нибудь замполит водился, выперли бы тебя в две минуты. А я бы на Сахалине вечным майором пенсии дожидался.

— Сахалин — тоже русская земля, — девушка улыбнулась. — Сан Саныч, ты не завидуй. И ты когда-нибудь сумасшедшим чувством по башке схлопочешь.

— Нет уж, я уже старенький. К тому же я еще и развод не оформил. Я уж лучше каким-нибудь спокойным делом займусь. Вроде шахмат и кактусоводства.

— Конечно. Ты старенький. Это у меня мамаша молодая, опять замуж выскочила. И опять по большой и искренней плотской любви. Четвертый брак — он лучший самый. Берите пример, товарищ начальник отдела.

— Обязательно. То-то ты с маман своей отношения не поддерживаешь.

Катя поморщилась.

— Что мне молодоженов смущать? Позвонила я им как-то. Далека я от простого бабского счастья. Иные интересы. Ты, Сан Саныч, излишне на негативе концентрируешься. У нас ведь вся жизнь впереди. Имеются у меня подозрения, что через пару лет с несовместимостью металлов и Прыжков научатся справляться. Возглавишь задание лично, сразу на мир другими глазами взглянешь. Жизнерадостно.

Майор, заимевший после единственного Прыжка десяток штифтов в обе ноги, глянул печально. Не верил, хотя и знал, что подчиненная интуитивно чувствует Переходы куда тоньше академика Белостоцкого со всеми его вековыми теоретическими исследованиями.

Катя сунула начальнику мятый персик:

— Пошли, на пляж заскочим. Окунем Шурика и еще раз снизу на берег взглянем.

— Поехали. — Майор встал, отряхнул джинсы, — в штатском начальник отдела ходить не привык. Подобрав журнал, Александр Александрович глянул на пеструю страницу: — Смотри-ка, опять насчет Керченского пролива бодаться начали. Сто тридцать третий раунд переговоров. Тоже не хотят господа хохлы нюансы улавливать.

Офицер и девушка вместе взглянули на желто-голубой флажок, развевающийся над тентом летнего кафе у автостоянки.

— Думаешь, будет и третья оборона? — с сомнением спросила Катя.

— Вот уж не знаю. Мы с тобой исключительно прошлым занимаемся и «кальку» слегка подправляем. Я тебе всего лишь о нюансах напоминаю.

— Так я вся внимание.

— Пойдешь, с этим Чоботко будь попроще. Удастся усадить на «Чкаловца», замечательно. Не удастся, выпрыгивай с багажом. Заодно новый таймер испытаешь. Только рогом не упирайся. Сочтешь, что багаж неадекватен, пусть на месте остается. Расслабленным.

— Даже так? — удивилась Катя.

— Что-то вроде того. Я тебе ничего не говорил, ты и так девушка догадливая. По «классике» с Чоботко не должно пройти. Любой иной результат будет считаться положительным.

Они спустились к белой «четверке». Водитель-прапорщик, позаимствованный в городской комендатуре, закончил курить и, застегивая яркую гавайку, неохотно двинулся к раскаленной машине.

— Сан Саныч, — сказала Катя в спину начальнику, — я нюансы начала улавливать, но еще не все подряд. До конца не врубилась, если честно.

— Нечего тут врубаться, — майор не обернулся. — Паренек там талантливый. На кого он начнет работать? Догадываешься? Польза от талантов неоценимая, а вред еще заметнее. Пусть или на нашу советскую Родину трудится, или отдыхает. Как геройски павший в борьбе с фашистами.

Катя кивнула. В любом случае судьба краснофлотца изменится на два дня раньше даты, отведенной ему историей «классики».

Проблема в том, что единственным документом за военный период, упоминающим Чоботко Л. Л., был список пленных, взятых 28-й легкопехотной дивизией немцев. Датировался скорбный список 3 июля все того же черного 1942 года.

* * *

Ах, крымское лето! Россыпи дачных огней на ближних и дальних склонах, на просторе долины. Звезды тщились отразить подобную пестроту в небе, но получалось тускло. От Лермонтовского санатория доносилось задорное подвывание Галки Гайдучки:

Все будет зашибись! Я это чую, чую!

Зашибись! Все будет зашибись!

Благословенна летняя крымская земля.

Уже переодетая Катя на заднем сиденье «четверки» хрустела яблоком и машинально шевелила пальцами ног, привыкая к грубоватым ботинкам. Обычная история — вроде и разнашиваешь, и приноравливаешься, а все равно как будто чугунные колодки нацепила. Ладно, люди в таких «ортопедках» всю войну прошагали, пару дней как-нибудь перетопчемся.

Подошел майор:

— Да сколько можно жевать? Тоже мне — голодающее дитя Поволжья. Смотри, вывернет в самый неподходящий момент. И вообще, не за грибами идешь.

— Ясное дело. Только мутит нас всех не от Перехода, а от нервов. Я специально проверяла.

— Как же, когда я Прыгал, меня так свернуло, вспомнить стыдно. Хорошо еще, на месте назначения это болезненное состояние только на руку сыграло, — глянули, как мне хреново поутру, сразу поняли, что свой человек. Но ты бы поостереглась.

— Ну, люблю я фрукты. Одно яблочко всего. Даже если дырку заработаю, вы же мне перитонит подчистите, а?

— Покаркай еще, — майор отобрал яблоко, запустил в сторону обрыва. — Давай проверяйся.

— Хоть жвачки дайте, — Катя со вздохом встала.

Мятная свежесть наполнила рот. Девушка покрутилась перед командиром. Сан Саныч проверил застиранный танковый комбинезон — оригинал 40-х годов, извлеченный из запасов отдела и специально подготовленный к экспериментальной выездной экспедиции. Ткань пропитали какой-то огнестойкой хренотенью, — по замыслу химия должна была укрепить «ха-бэ», позволить комбезу пережить Прыжок и продержаться еще сутки-двое. Кроме пропитки, пришлось поменять пуговицы и крючки, — металлическая фурнитура имела неприятную особенность прожигать ткань. Жесткий ворот комбинезона порядком тер шею, но девушку больше беспокоила обувь. Носки, по понятным причинам, ничем пропитывать не стали, — если расползутся, потертости обеспечены.

Сан Саныч подергал обрезок брезентовой стропы, стягивающей талию агента.

— Удобно?

— Когда не трясете, вполне.

— Документы?

Катя расстегнула нагрудный карман. Майор в темноте перещупал красноармейскую книжку, комсомольский билет и остальную заготовленную макулатуру.

— Вот черт, на своей земле, а словно за линией фронта работаем.

«Незалежные» пограничники помешать операции вроде бы не должны, но прапорщик-водитель на всякий случай присматривал за округой, устроившись на крыше дачной халупы. Из домика, извиваясь, выползал и подергивался силовой кабель, — Шурик в последний раз проверял аппаратуру.

— Ну как, товарищ майор, годна? — поинтересовалась Катя.

Сан Саныч неохотно вернул потрепанную пилотку.

— Насколько я могу нащупать, все в порядке. Таймер, случаем, не забыла?

Катя за шнурок вытянула из ворота комбинезона цилиндрик «смертного» медальона, в который вмонтировали электронный чип.

— Нижнее белье к проверке готовить?

— Неужели нацепила? — скорбно поинтересовался начальник. — Вот событие-то.

Катя ухмыльнулась.

— Я, товарищ майор, девушка распущенная и беспринципная, но устав свято блюду.

Мужские просторные трусы и спортивную майку товарищ сержант ушивала собственноручно. Не совсем по уставу получилось, но пристойненько.

— Дурища ты принципиальная, — проворчал майор и взъерошил светлые волосы подчиненной. — Жвачку сплюнь немедленно. Благоухаешь слишком не по-нашему.

Катя выплюнула резинку и тщательно заткнула за пояс пилотку.

— Пошли, а?

— Еще три минуты, — Сан Саныч в очередной раз глянул на светящийся циферблат часов. — Катерина, глянь-ка на меня.

— Ну?

Глаза у светловолосого сержанта были огромными. Красивыми. В темноте не разглядеть их пронзительную изумрудность, но майор и так знал.

— Катя, лично прошу, — не нужно ничего стрелково-снайперского.

— Вот еще, я ж в приказе расписывалась. Все помню.

— Угу. Ты мне сейчас скажи.

— Да не буду я этих немцев стрелять. Надоели. Разве что румын какой попадется. Или итальянец. Ой, люблю экзотику, спасу нет. Да не смотрите вы на меня так. Я же с этим умником Чоботко буду носиться, а не за пулеметом полеживать. Какая уж там стрельба?

Врала Екатерина Григорьевна Мезина. И начальник знал, что она врет. Разными они были — красивая девушка и тощий майор с дважды перебитыми ногами. Только та война, раз коснувшись, никого от своей ярости не отпускала.

— Да ладно, Сан Саныч, все будет нормально, — смущенно проговорила Катя. — Выдерну я этого Львовича из обороны — и домой. Кстати, если я его по башке слегка задену, это гениальному мозгу не повредит? Он же вроде математик?

— Не знаю, Катя. Честное слово, не знаю. В досье его таланты никак не характеризовались. Шура вроде бы об этом типе стороной слышал. Эй, старлей, ты там не задремал?

— Готово все, — сумрачно отозвался из тени у дома компьютерщик. — Наш Лео Чоботко в Штатах после войны занимался теорией заданных атомарных структур. Один из родоначальников. Сейчас эта фигня нанотехнологиями зовется. Надежа и опора современной науки. Хотя я, может, и путаю насчет родоначальника. Информация закрытая. Давайте стартовать. Напряжение здесь прыгает, — натуральная кенгурятина.

— Товарищ старший лейтенант, — вкрадчиво произнес Сан Саныч, — вы меня в чем заверяли? В чем клялись?

— Так безглючно проскочим, — заверил Шура. — Я оба стабилизатора подключил. Набирайте Москву, синхронизируемся, и вперед. Кать, ты там без сложностей давай. Мне на пляж охота.

Катя, не особо скрываясь, сплюнула через левое плечо и вступила в «рамку».

2. Утро

— Твою…! — Катя окунулась с головой. Вода, как всегда ночью, была слишком плотной, пугающе черной. При всей любви девушки к водным процедурам нежданное ныряние восторга не вызвало.

Сержант вынырнула, отплевываясь. Ботинки немедленно потянули вниз, но Катерина держалась на воде уверенно. Так — вода соленая, по крайней мере — море. Берег — вон он, темную громаду не заметить мудрено. Сквозь плеск воды и собственное судорожное дыхание девушка расслышала очередь. Вон они, трассеры, — далеко справа. Крупнокалиберный. Значит, война все-таки идет. Экая сволочь Шурик, обещал «погрешность два-три метра». Надавать бы ему по печени. А если и с временными координатами сбой? Понятно, не античные времена, но вполне может приключиться май месяц. Экая водичка прохладная. К примеру, май 44-го? Тогда все наоборот получается?

А, чтоб они сдохли со своей чувствительной техникой!

Катя плыла не торопясь, всматриваясь в очертания берега и пытаясь отыскать ориентиры. Берег вроде бы тот самый, круча обрыва сейчас казалась непомерно высокой, во тьме деталей не разглядишь. В ушах перекатывался гул канонады, громыхало в глубине полуострова. Изредка сквозь низкий бас артиллерии доносился треск близких пулеметных очередей. Порой вроде бы виднелось зарево, разрывы или пожары — не разглядеть, половину мира заслонял обрыв.

Должно быть, прошло не менее получаса. Катя наконец зацепилась взглядом за стопроцентно знакомые очертания скал, мигом все встало на свои места. Ага, вон там, за утесами, прячется скала Монах, за ней и монастырь. А эта высотища и есть западный склон Феленк-Буруна. Ого, придется поплавать.

Плыла спокойно, размеренно, старясь не плескаться. На берегу должны быть свои, но им, своим, стало быть, дать очередь по всплескам особых усилий не составит. Катя пока старалась держаться подальше от обрыва, хотя пора было сворачивать. На пляж придется выбираться осторожно, дабы не подстрелили с перепугу.

Сержант с пару минут полежала на спине, отдыхая. К тяжести ботинок приноровилась, комбинезон мешал в меру. Вот что с документами, лучше пока не думать. И луна внушала беспокойство, судя по положению, полночь уже миновала. Все-таки напортачили со временем. Еще ничего, могла бы и подальше от берега оказаться.

Размеренные движения брасса. Громада обрыва потихоньку надвинулась, накрыла. Катя держала наискось, там пляж с каким-то романтическим названием. Не запомнилось. Всегда так, к операции вроде готовишься тщательно, а в голове одна ерунда ненужная остается. Хотя к чему сейчас мирное название пляжа?

Грохот обрушился уже в тени берега. Катя окунулась с головой, низкий буравящий уши звук отскакивал от стены обрыва, впивался в уши. Грохотало слева, батарея «БС-18/1» открыла огонь.

Катя чуть приободрилась. Камни с обрыва на голову все-таки не сыпались. Девушка выбралась на уступ камня, огляделась. Двигаться следовало левее, там по крайней мере виднелся проход между прибрежными скалами. Холодно, черт бы его побрал. Залпы 152-мм орудий по-прежнему сотрясали тьму над морем. Ладно, похоже, что с датой порядок. Будем считать, что сейчас ровно 3 часа ночи. С батареи засекли моторные шхуны с немецким десантом (если верить донесению, 12 штук), эти шли к мысу Херсонес и были замечены на траверзе Феленк-Бурун. Сейчас большую часть из них батарея потопит. Оно и чувствуется, вон как слаженно работают.

Сержант перебралась на сухие камни, волны сюда не докатывались. Запрокинула голову. Обрыв нависал устрашающей громадой. Ветерок донес запахи полыни и гари. Батарея умолкла, лишь с небесной высоты доносился отдаленный стук винтовочных выстрелов и длинные пулеметные очереди. Обрыв искажал звуки, но до перестрелки километров пять-шесть. Можно считать, на место прибыл агент отдела «К». Выносной пост где-то наверху, прямо над головой. Остается влезть и представиться.

Взбиралась Катя долго. Сначала ошиблась, выбрав тупиковую тропинку. Потом нужная, вроде бы натоптанная дорожка превратилась в такой головокружительный подъем, что пришлось вспоминать навыки скалолазания. Помогали безмолвные, но прочувствованные обращения к обормоту Шурику. Катя надеялась, что, несмотря на временную разницу между «кальками», старлей вдоволь наикается.

Отдаленная стрельба стала слышнее. В нос лезли резкие запахи дыма, выжженного зноем и исковерканного взрывами камня. Катя старалась хрипеть тише. Вниз она уже давно благоразумно не оглядывалась. До моря было о-го-го как далеко.

Голоса она, как ни странно, услышала первой.

— Я иду, значит, с батареи, чую, шарудят. Вот прямо туточки.

— Да кто здесь шуршать будет? Как тропинку подорвали, так и кошак здесь не взберется.

— Может, не кошак? Может, они разведку пустили? С тех шхун в самый раз. Давай гранату скатим?

— Товарищи, не нужно гранату, — вполголоса отозвалась замершая в расщелине Катя. — Я здесь одна и…

— Стой! Кто идет?! — рявкнули сверху. Лязгнули затворы.

— Стою, — пробормотала Катя. — Я вообще не шла, а лезла.

— На свет — живо!

— Так хоть руку дайте. Или приклад. Уступ высокий…

— Щас… прямо прикладом.

За шиворот все-таки ухватили, — комбинезон затрещал, и Катя оказалась наверху.

— Точно, баба, — сказал боец в матросских брюках и выгоревшей защитной гимнастерке. — Белявая. Точно, немцы подослали.

Катя, сидя на жестком камне и пытаясь перевести дух, отпихнула норовящий ткнуться ей в лоб автоматный ствол.

— Да иди ты… Бухтят тут во все горло, как на митинге. От воды слышно. Говоруны херовы.

— Ну-ка, — второй боец, тот, что в обтрепанной форменке, легко поставил высокую девушку на ноги, — кто такая?

— Рядовая Мезина. Посыльная из штаба ГКО[45]. У вас здесь пост Манипуляторного отряда № 1? Приказ у меня, — Катя похлопала по нагрудному карману комбинезона.

— Так що, горком уже на подлодку перенесли? — насмешливо поинтересовался автоматчик. — То-то ты така мокренька.

— В воду сверзилась, — объяснила девушка. — Сказали — вдоль берега безопаснее, да где там. Ноги едва не переломала.

— Сейчас командиру басни рассказывать будешь, — пообещал моряк. — Шагай, пусть разбираются.

— Стой, Степан, — обеспокоился автоматчик. — А обыскивать? Що, если у нее шпалер припрятан?

— А в морду? — поинтересовалась Катя. — Тоже, какой обыскун шустрый. Нету у меня ничего, кроме приказа. — Для убедительности девушка потрясла обвисшими штанинами комбинезона.

— Лейтенант и обыщет, и проверит, если надо, и просушит, — заверил моряк, не спуская с девушки взгляда. Винтовку он держал так, что Катя определенно опасалась в случае резкого движения схлопотать по ребрам прикладом.

Пошли по тропинке вдоль обрыва. Катя на всякий случай обессиленно покачивалась. Машинально поглядывала на восток, — там все шире разгоралась перестрелка, взлетали и гасли ракеты и пунктиры трассеров. Севернее все плотнее грохотали орудия.

— Побежишь — шлепну, — негромко произнес моряк.

— Мне к вам приказано. Потом еще вернуться затемно нужно.

— Нужно — вернешься, — пообещал конвоир.

— А у вас там, в ГКО, светленьких богато? — поинтересовался, оборачиваясь, автоматчик. — Я бы на охрану мигом заступил.

Вот он пост. Два блиндажа, глубокий ход сообщения, все знакомо. Только сейчас в прикрытом маскосетью ровике стоит дальномер и стереотруба.

Оттуда высунулись наблюдатели.

— Степан, никак подкрепление прислали? Для поднятия боевого духа?

Моряк, не отвечая, прошел мимо, деликатно стукнул в щелястую дверь блиндажа.

— Товарищ лейтенант, тут такое дело…

В блиндаже было тихо, наконец высунулся молодой офицер в накинутом на плечи кителе с нашивками техника.

— Вот, товарищ лейтенант, девушку на обрыве отловили, — с непонятным смущением доложил боец. — Мокрая, и невнятно объясняет свое присутствие.

— Почему невнятно?! — возмутилась Катя. — У меня приказ для командира Манипуляторного поста. Вы командиром будете?

— Допустим, — хрипло сказал лейтенант и принялся медленно застегивать китель.

Отдавать честь было сложно — пилотку Катя благополучно утопила. Пришлось вытянуть руки по швам и отрапортовать:

— Посыльная по штабу ГКО рядовая Мезина. Вам приказ. — Не успевшая подсохнуть посыльная извлекла из кармана пачку слипшихся документов, не без труда выбрала свернутый вчетверо листок.

— Вы как шли, боец Мезина? — с удивлением спросил лейтенант.

— Так сказали, что низом безопаснее, — жалобно призналась Катя. — А как стрельба началась, так я в воду свалилась. От внезапности.

— А это что за тряпочка? — лейтенант двумя пальцами держал мокрый листок.

— Приказ, товарищ лейтенант. О срочном откомандировании в штаб.

— Кого? Меня? Зачем я в ГКО понадобился?

— Не могу знать. Там, вообще-то, вроде не вас вызывают, а бойца какого-то. Мне приказано проводить немедленно.

— Так ты, проводница, его утопишь, — насмешливо произнесли за ее спиной.

Немногочисленный личный состав поста потихоньку подтягивался к гостье.

— Отставить болтовню, Михайлов, — приказал лейтенант и с сомнением оглядел бумагу. — Ну и что я тут разберу? Посылают черт знает кого.

— Никакая она не посыльная, лейтенант, — негромко сказал коренастый крепыш с немецким автоматом на груди. — Сам на нее глянь.

— Чего это я не посыльная? — оскорбилась Катя. — Вот документы. Вот пропуск в штаб. Меня сам товарищ Корисов Алексей Борисович знает.

— Так, пошли к свету, — с досадой проронил лейтенант. — Корец — со мной. Наблюдателям бдительность не терять. Остальным — отдыхать. С рассветом и у нас начнется.

Крепыш подтолкнул Катю в спину:

— Двигай, ундина морская. Сейчас разберемся, откуда приплыла.

В блиндаже было тесно и душно. Тускло коптила «летучая мышь». На койке сидела женщина с двумя кубиками[46] на петлицах, явно медицинской службы.

Игнорируя Катю и крепыша, медичка проникновенно взглянула на лейтенанта.

— Надолго это, Володя?

— Сейчас разберемся, — сдержанно ответил лейтенант и сел ближе к лампе. Пока он разбирал промытые документы, крепыш, занявший место у входа, насмешливо рассматривал «посыльную». Военфельдшер тоже смотрела. С неприязнью.

Катя начала нервничать. Все шло наперекосяк. Нельзя сказать, что документы сделаны безукоризненно, но должны были проскочить. В сухом виде по крайней мере. Сейчас кто его знает, — этот драный автоматчик какой-то чересчур бдительный. Лейтенанту явно свидание обломали. Взъестся сейчас. И вообще, унизительно стоять и горбиться, чтобы макушкой в потолок не упираться.

Самое поганое, что краснофлотца Чоботко на здешнем посту что-то не наблюдалось. Не мог же гений измениться до полной неузнаваемости? Возможно, дрыхнет где-нибудь. Люди измотаны, немец не ослабляет нажим с 7-го числа. Или часовым стоит наш Чоботко?

— Да, дела, — лейтенант силился прочесть бумаги. — Вот приказ. Только здесь шифровальщик нужен. Размыло все. «Срочно откомандировать красно-фло-флот-ца Новотовко…» Шоротовко? Ничего не разберу. Но у нас таких все равно нет.

Катя молчала. Пусть сами расшифруют. Естественнее получится.

— Вы прямо в штаб позвоните, — посоветовал крепыш. — Пусть прояснят. Девица сомнительная. Для верности лучше выяснить.

Лейтенант кивнул и без особого воодушевления взялся за телефон.

Лампа дрогнула. В гул канонады вплелись резкие ноты.

— Вон как навалились, — пробормотал лейтенант. — Это уже в центре. Кажется, из шестиствольных лупит. Денек еще тот будет. — Он принялся крутить ручку телефона.

За связь Катя была спокойна. Коммутатор ГКО разнесло бомбой еще 27-го. Восстановить его еще не успели.

Линия шла через «БС-18/1». Пока лейтенант Володя соединялся, пока добивался дежурного по ГКО, пока выяснилось, что связи нет, Катя совсем измаялась. Торчать согнутой было утомительно. Крепыш с автоматом на коленях присел у входа. Медичка причесывалась, бросая на «посыльную» ледяные взгляды. Катю подмывало двинуть кривоногому охраннику каблуком в лоб, отобрать автомат и спросить, куда Чоботко дели? Вполне могло бы и получиться, но бить своих как-то не хотелось. Лейтенант наверняка дернется, придется ему руку сломать. Да и медицинского визга будет предостаточно…

— Нет связи с ГКО. — Лейтенант положил трубку. — Да ты сядь, пловчиха. Что будем делать — как там тебя, — Мезикина?

— Мезина, товарищ лейтенант. Давайте вашего краснофлотца, и я его отведу. Если я подозрительная, потому что мокрая, так дайте провожатого. Доведет до батареи, потом дальше переправят. Меня командир взвода со свету сживет. Сержант Жуков, он знаете какой строгий.

— Нет у меня лишних людей, чтобы девиц провожать, — буркнул лейтенант. — Да в этом чудном приказе и не разберешь ничего. Кто вам там понадобился?

— Так давайте разберем. У меня зрение хорошее…

— Постой, лейтенант, — вмешался крепыш. — Брешет она все. Явилась со специально размытыми документами. И без оружия.

— У меня «наган» был. Утопила вместе с противогазом, — с досадой объяснила Катя.

— Понятное дело, — крепыш с готовностью ухмыльнулся. — А винтовку еще раньше потеряла?

— Винтовку в штабе оставила. Она тяжелая…

— Помолчите, Мезина, — сказал лейтенант. — Давай, Корец, — что еще усмотрел?

— Ботинки старого образца, но не шибко ношеные. Комбинезон — я такие только у танкистов видел, да и то еще до войны в Одессе.

— Комбинезон мне вместо гимнастерки выдали. Спалили ее, а моего размера у старшины не было.

— Размера не было, а комбинезон по фигуре подогнать умудрилась? — ласково проговорил крепыш. Потянулся, пощупал рукав: — Точно, товарищ лейтенант, — не наша ткань. У нас помягче. И пуговицы, гляньте, какие.

— Так, — лейтенант нехорошо глянул на посыльную. — Что еще, Корец?

— Да много чего еще. Низом она шла, а у батареи не задержали. Там же мины поставлены. Винтовка ей тяжела, а посмотрите, как двигается. Спортсменка, пусть я очки нацеплю, если не разрядница. И еще… Красивая больно. Вы бы такую кралю в связные определили?

— Так меня из расчета перевели, — возмутилась Катя. — Свели из двух в один расчет. Снарядов все равно в обрез. Мы прямо у ГКО стояли. Освободившихся номеров на охрану штаба поставили. Вот и бегаю.

— Из чего стреляла, спортсменка?

— «З1-К»[47]. Автомат. Только я не стреляла. Ящики таскала. У нас расчет опытный был. Одна я из новобранцев. Мы с «Осетией» прибыли, всего месяц здесь. А сама из Москвы. В Краснодар к тетке эвакуировались. Там меня мобилизовали. Я добровольно. Комсомолка. Там все написано.

— Про тебя, значит? — Лейтенант ткнул пальцем в подсыхающую газетную вырезку. — «Приказ № 0058 от 26 марта „О призыве в войска ПВО девушек-комсомолок“». Быстро ты на фронт попала.

— Я письменно требовала отправить, — мрачно пояснила Катя.

Лейтенант переглянулся с врачихой, пожал плечами:

— С «Осетии», выходит? Ну и кто тебя, такую неопытную, посыльной гоняет? У вас там, видно, совсем голову потеряли.

Коренастый вдруг поднялся, шагнул к столу. Потрогал разбухший комсомольский билет:

— Комсомолка, значит? Доброволец? Зенитчица? Ну-ка, ладони покажи.

— Ты что, чекист, что ли? — с угрозой процедила Катя. — Вы, лейтенант, приказ выполняйте. Отправляйте-ка меня с краснофлотцем в штаб. Можете под конвоем вести и автоматами в спину тыкать, только до рассвета нам в городе нужно быть.

— Ты еще покомандуй, боец Мезина. Корец у нас хоть и не чекист, но в УГРО поработал, — спокойно пояснил лейтенант. — Ну-ка, руки предъяви.

Мозолистые лапы Кореца ухватили девушку за запястья, потянули к свету. Катя яростно фыркнула, из последних сил сдерживаясь, чтобы не двинуть бойца коленом в пах.

Ладони агента отдела «К» хотя порядком пострадали во время восхождения по обрыву, но, видимо, недостаточно заскорузли.

— Так, — с удовлетворением констатировал Корец. — Может, ты в штабе и бывала, но уж точно ящики к 37-миллиметровкам не таскала. Белоручка немецкая.

— Ты мои пальцы потрогай, Шерлок Холмс хренов, — заворчала Катя.

— Физкультурница, я и говорю. Ой, не наша ты физкультурница, — ласково произнес Корец. Его мозолистые пальцы, как наручниками, сжали запястья «посыльной».

— К обрыву ее вывести! — Докторша двумя руками сжимала «ТТ», ствол пистолета прыгал, целя то в лампу на столе, то в правое ухо шпионке. — Выводи ее сразу!

— Спокойно, Мотя, — лейтенант поправил китель и принялся складывать документ. — Давайте без суеты. Задержана до выяснения. Корец, ты ей руки свяжи да пристрой где-нибудь. С КП придут, тогда и отправим. К обрыву поставить никогда не поздно. Мотя, ты ее пощупай, пожалуйста. Может, у нее финочка припрятана или еще что.

Руки Кати оказались стянутыми за спиной брезентовым ремнем. Корец крепко придерживал, темноволосая Мотя неумело ощупывала складки комбинезона, даже ворот проверила. Глянула с ненавистью:

— Ни черта у нее нету! Проститутка фашистская.

— Сама-то ты—…не выдержала Катя, — эскулап коечный. В санбате заняться нечем?

Бац! — пощечина была хилая, но обидная.

— Хватит базара, Мотя, — сказал лейтенант. — Выводи задержанную, Корец. Да скажи бойцам, чтобы без безобразий. Может, она в штабе полезной окажется.

— Сейчас, — боец заскорузлым ногтем зацепил шнурок на шее фальшивой посыльной, снял медальон, едва не оторвав Кате ухо. Раскрутил восьмигранный пластиковый цилиндрик: — Бывает, яд прячут, а то и марафет.

Раскрутив вкладыш, мужчины склонились к лампе.

— Ага… Екатерина Григорьевна… номер почты… сообщить — Москва, Б… Бабьегородский, д. 5.

— Все гады продумали, — прошипела фельдшер Мотя. — К обрыву бы ее сразу. Еще и красивую подослали. Небось с люэсом.

— Сама ты дура трипперная! — в сердцах фыркнула Катя. — Вы, товарищ лейтенант, перед командованием ответите. По всей строгости. За такие ошибки знаете что бывает? Вы бы хоть до штаба дозвонились, что ли. И медальон мне верните, раз там яду с марафетом не отыскалось.

— Дозвонюсь. И отвечу. — Лейтенант похлопал по трубке обшарпанного телефонного аппарата. — А пугать меня не надо. Мы здесь пуганые.

— Разные, конечно, накладки бывают, — пробормотал Корец, напяливая шнурок с медальоном на шею задержанной. — Ничего, посидишь, комсомолка, не развалишься.

— Сидеть — не бегать, — уже спокойно сказала Катя. — Но вы хоть того бойца в штаб откомандируйте. Еще и ему отвечать придется.

— Кого откомандировывать? — Лейтенант хлопнул ладонью по бумагам. — Это же портянка жеваная, а не приказ. Ни строчки не разберешь. Нет у нас никаких Новотко-Шоротко. Некого откомандировывать.

— Так вы разберитесь, — взмолилась Катя. — У него в фамилии первая «чэ». Я слышала. Ведь за делом, наверное, человека вызывают.

— Чоротко у нас тоже нет, — лейтенант, теряя терпение, вглядывался в серый текст. — Слышишь, госпожа-товарищ Мезина? Не пойму, какой смысл нас дурить, фальшивого бойца искать?

— Так может, Чекотко? Или Чеботков?

— Может, Чоботко? — неуверенно произнес Корец.

— Это еще кто такой? — с недоумением спросил лейтенант.

— Так третьего дня нам из отряда прислали вычислителем. Вместо Борьки. Точно — Чоботко. Ленчиком звали. Он у нас полдня просидел, потом они со Степаном за ужином пошли, и парнишку осколком срезало.

Катя онемела.

— Ага, вспомнил, — наморщил лоб лейтенант. — Значит, немцы поэтому за него и зацепились? Наверное, документы к гансам попали. Откомандировать, значит, того, кого нет? Не очень-то изощренно, а? Все, — сунь ее пока отдыхать в «лисью нору». Пусть в штабе разбираются.

* * *

Катя лежала на тощей подстилке сена. Ниша-нора была узкой, за шиворот все время сыпалась пыль. Снаряды рвались вроде бы неблизко, но камень и земля передавали сотрясение. Сейчас по центру советской обороны сосредоточенно били восемь дивизионов реактивных минометов — около 150 установок. Это не считая ствольной артиллерии. Такой артподготовки ПОР еще не знал.

Плохо. От снаряда никаким Прыжком не увернешься. Да и вернуться без ноги или руки, а то и с разодранным животом — радость сомнительная.

Нет, не плохо! Это совсем плохо. Обделались всем отделом. Вот так операция! Тело отыскать и эвакуировать, что ли? Так его ведь и не найдешь теперь. Да и Прыгать с мертвецом — ошалеешь. Послежизненная активность — вещь загадочная. Неугасшее сознание такие наводки даст, что…

Козлы! Вот сука этот Корец, на совесть связал. Ментяра чертов!

Катя попеременно шевелила то кистями, то ступнями, стараясь не дать затечь рукам и ногам. Экая глупость. Полностью провалились. Похоже, первый раз отдел так лоханулся. И ты, товарищ сержант, виновата. Ну, не только ты. Не оправдалось упование на обычную фронтовую неразбериху. Вот попадешь на такого Кореца — и амба. Никакая импровизация не поможет. Воин, конечно, молодец, только уж очень не вовремя.

С другой стороны, какой смысл здесь разлеживаться? Заданию все равно конец. Можно уходить прямо сейчас. Конечно, возвращаться стреноженной по ногам и рукам стыдновато. Всласть посмеются коллеги. Но задание-то провалено стопроцентно. Как же это получилось?

Возможна путаница? Вдруг краснофлотец Чоботко проявил малодушие и осознанно перебежал к немцам? А свои документы честно погибшему краснофлотцу подсунул? Здесь, конечно, еще не передовая, но всякое могло получиться. Лейтенант Володя и бдительный Корец такой некрасивый поступок могли все-таки проморгать. Они незаменимого гениального Ленчика и помнят-то слабо. Привыкнуть не успели — убит парень. Бывает. Или наоборот? Неужели кто-то к немцам по документам Чоботко попал? Нет, фотографии экспертизу прошли. Ушастый студентик и господин в дорогом пальто на фото, снятых в 60-х, один и тот же череп на шее таскали. Вряд ли экспертиза ошиблась. А где ошиблись? Мог позже в плен попасть? Или три дня назад не убили, только ранили? Контузия?

Канонада на северной окраине и в центре обороны слилась в сплошной гнетущий гул. Немцы уже форсировали Северную бухту, зацепились в районе Воловьей балки. Упорно атакуют в IV и III секторах. Скоро здесь начнется.

Сквозь дыры в брезенте, завешивающем лаз в нору, заметно светлело небо.

Как же его найти? На эксгумации настаивать глупо, сразу к обрыву поставят. Да и кто знает, где его прикопали. Не до почестей сейчас. Куда они донесение о потерях должны отправить? В Манипуляторный отряд? В штаб сектора? Можно попробовать узнать…

Поздно. Катя хоть и ждала, но сунулась щекой в камень, — серия 105-миллиметровых легла метрах в пятистах. Немцы начали артподготовку по I и II секторам.

Пора драпать. Пусть счастье улыбнется бойцам морской пехоты и Приморской армии, но сержант Мезина постарается умереть попозже и в другом месте.

— Подъем! — Лапа Кореца ухватила «посыльную» за ремень, стягивающий щиколотки, и выволокла из каменной норы. — Заспалась? Вставай, в штаб отправим. Давай копыта развяжу…

Катя не без труда выпрямилась. Снаряды рвались где-то в стороне балки Бермана, но все равно здорово хотелось пригнуться.

Из блиндажа вышел лейтенант, за ним выбралась докторша. Лейтенант ей что-то тихо сказал, поправил каску на молодой женщине. Военфельдшер Мотя умоляюще смотрела ему в глаза.

— Так, Окунев, проводишь товарища военфельдшера и задержанную до монастыря. С задержанной поосторожнее. Сдашь ее коменданту госпиталя, вот сопроводительная записка и ее документы. Пусть в город отправят. Сам останешься, проверишь, чтобы наших эвакуировали нормально. Задача ясна?

— Так точно, — солдатик молодцевато подправил на плече винтовку.

Катя дернула носом. Конвойного ей выделили неубедительного: и по возрасту сопляк, и ростом не задался, приклад ему под коленку тычется. На тощей шее грязная повязка, похоже, чирьи. Всего и гордости — тельняшка в расстегнутом вороте.

— Давайте, пока всерьез не началось, — напутствовал лейтенант.

— Володь—…всхлипнула врачиха.

— Свяжусь, — буркнул лейтенант. Ему было явно неудобно.

— Давай, доброволка, — Корец подпихнул пленницу. — Может, выпутаешься. Счастливо.

— Мерси за пожелание, — сказала Катя. — Может, руки мне спереди свяжешь? А то я нос разобью.

— Ничего. Ты вон какая зеленоглазая. И без носа кого хочешь охмуришь.

— Ну, ладно. Будь жив.

* * *

Фельдшер Мотя все оглядывалась. Рядовой Окунев и Катя делали вид, что не слышат сдержанных всхлипываний. Катя смотрела на бесконечное море и в очередной раз удивлялась странности мироздания: вот лейтенантик, парень спокойный и симпатичный, но ничего такого особенного. А эта Мотя — дамочка довольно видная. Лицо правильное, жгучая брюнетка. Юбка новая, сапоги яловые, даже губы подмазаны. К тому же военфельдшер — это вам не ерунда какая-нибудь, по «кубикам» натуральный лейтенант. Ей бы с полковниками дружбу водить. А тут по лейтенантику Володе страдает. А ведь даже на беглый взгляд видно, что постарше лет на пять.

— Низом пойдем, — буркнула Мотя и звучно высморкалась. — Там, если накрывать начнут, залечь можно. Окунев, ты за сучкой в оба глаза приглядывай.

— Пригляжу, — посулил боец. И взял винтовку на руку.

— Что на меня смотреть? — буркнула Катя. — Пошли быстрее. Там, на высотах, круто заворачивается.

Боец и докторша одновременно глянули на север, — со стороны Золотой балки и Федюхиных высот доносился грохот яростного боя. С приморской, относительно тихой полоской не сравнить.

— Радуешься, бляхудра белобрысая?! — Мотя вдруг заскребла ногтями по кобуре, с неожиданной силой пихнула «диверсантку» к обрыву. — Никогда вам здесь не пройти, шакалы фашистские!

Катя с изумлением увидела знакомый ствол «ТТ». Он снова прыгал, но теперь в опасной близости от ее груди.

— Товарищ младший лейтенант! — обеспокоенно проговорил Окунев. — Пусть в штабе разберутся.

— Сами мы разберемся! — Губы докторши некрасиво поджались. — Может, я последний день живу! Может, меня разорвет сегодня! Что, я должна одним воздухом с этой шлюхой продажной дышать?!

— Давай стреляй, — пробормотала Катя. — В последний день как своих не пострелять? Может, фрицы испугаются.

Мотя закусила губу, ее большой палец с явным усилием взвел курок пистолета.

Мысль Прыгнуть в последний момент почему-то не возникла. Катя лишь представила, как тело само делает шаг вперед, пытаясь уравновесить толчок в грудь маленького 7,62-миллиметрового кусочка металла. Потом тело полетит вниз, слабо перебирая ногами. Долго будет лететь.

— Товарищ военфельдшер, что я лейтенанту доложу? — пискнул Окунев.

Мотя резко опустила пистолет.

— Так веди эту сволочь, что встал столбом?!

Боец пихнул Катю прикладом.

— Вперед, предательница!

Катя успела глянуть на море, — первые лучи солнца уже показались из дымки горизонта. Она сплюнула в это безразличное сияние, за что схлопотала еще один тычок прикладом.

— Поосторожнее, личное оружие разобьешь, фурункул боевитый.

— Вот стервоза, а? — изумился Окунев. — Еще подначивает.

— Веди, или я ее точно пристрелю, — Мотя неумело, но длинно выматерилась.

Спустились с отрога. Катя цеплялась штанинами комбинезона за колючие кусты. Идти со связанными руками было неудобно. Пора кончать с этим цирком. Комбинезон на спине промок от пота, — на обрыве на миг стало по-настоящему жутко. Всегда подозревала: эти врачихи хуже любого СМЕРШа.

В небе снова загудело, — к городу шли бомбардировщики.

Тропинка с вершины вывела к узкой балке, склон которой зарос густыми кустами, щедро прореженными старыми и свежими воронками. За гребнем легла серия гаубичных снарядов. Конвоиры и подконвойная присели.

— Прямо по дороге бьют, — обеспокоенно пробормотал Окунев. — Как бы не накрыло.

— Иди-иди! — прикрикнула строгая Мотя. — Поднимаемся к дороге.

— Тут три тропинки, куда поднимаемся? — поинтересовалась Катя.

— Между воронками.

— Тут везде воронки.

— Фашистка тупая! — Окунев шагнул вперед.

В небе угрожающе засвистело. Все пригнулись, Катя зацепила носком ботинка ступню Окунева, боец растопырил руки и плюхнулся на каменистую тропинку. Катя наступила на винтовку, одновременно без снисхождения заехала конвоиру ногой по почкам. Бедняга замер, парализованный болью. Катя развернулась, увидела потрясенное лицо Моти. Рука военфельдшерицы лишь тянулась к кобуре. За склоном грохнул разрыв. Мотя пригнулась, развернулась и кинулась бежать. Довольно резво. Катя настигла ее только у кустов, ударила по ногам. Полетев на землю, Мотя наконец оторвала руку от кобуры, распростерлась, прикрывая ладонями голову в каске.

— Лежать, тварь! — рявкнула Катя, плюхнулась рядом, порядком отбив копчик, и занялась мазохистской процедурой освобождения рук. Фокус знакомый, опробованный и в экстремальных условиях, но от этого не менее мучительный. Катя уже продевала стянутые руки под коленями, когда военфельдшерица приподняла голову.

— Лежать, пристрелю!

Мотя, не оглядываясь, поползла прочь, ощупью ловя съехавшую на поясницу кобуру.

Поздновато. Брезентовый ремень — все-таки не наручники. Катя с почти свободными руками прыгнула за медичкой. В небе угрожающе засвистело, Катя упала, дернула за сапог как раз надумавшую вскочить Мотю. 105-миллиметровый снаряд разорвался на гребне высоты. Земля дрогнула, ударила в нос. На кусты и лежащих женщин посыпались мелкие камни и обломанные ветки.

Катя, ругаясь и не слыша сама себя, вывернула руку врачихи, выдернула из кобуры пистолет.

— Да лежи ты спокойно, венерологичка фигова!

Катя, сунув «ТТ» за пояс, переждала очередной свист — рвануло у невидимой дороги, — и встала на колени. Опасаться пули в голову не приходилось: Окунев слабо ворочался на земле, остался там, где его сбила взбунтовавшаяся подконвойная.

— Эй, фельдшерица, вставай. Кажется, нашего охранника зацепило, — Катя для убедительности постучала стволом пистолета по бедру врачихи. Мотя одернула юбку и поднялась на четвереньки.

— Задницу выше! Окажешь первую помощь.

— Здесь стреляй, сволочь, — Мотя придушенно всхлипнула.

— Да успею я тебя расстрелять. Бойцу помоги.

Женщины выпутались из колючих ветвей, пригибаясь под приближающимся свистом, побежали к лежащему солдату. Снова грохнуло у дороги.

Окуневу осколком разворотило ключицу. Боец лежал бессильно, на тощих мальчишечьих щеках блестели влажные дорожки. Глянул — глаза бесцветные, прозрачные.

— Меня убило.

— Нет еще! — рявкнула Катя. — Рукой только не маши, повредило ее. Сейчас тебя доктор перевяжет.

— У меня пакета нет, — тупо пробормотала Мотя и принялась поправлять каску.

— Кобыла ты гулящая, а не военфельдшер! — Катя старалась не смотреть на широкую рану, на синевато-белый торчащий осколок кости. — Белье хоть чистое? Рви давай.

— У меня пакет есть, — выдохнул мальчишка. — В кармане…

Катя нашарила пакет первой помощи.

— Работай!

Надо отдать должное, бинтовала Мотя уверенно. Боец от первых же прикосновений отключился, белоснежный бинт на глазах пропитывался красным. Младший лейтенант умело пристроила руку раненого, даже закрепила ремнем.

— Умеешь, — одобрила Катя, подбирая подсумки бойца.

— Только в затылок не стреляй, — прошептала военврач, склоняясь к раненому.

— О макияже заботишься? Ты это брось, — Катя вынула из-за пояса пистолет. — Держи свой шпалер. Только убедительно прошу, в меня больше не целься. У меня нервы не железные.

Мотя изумленно моргнула, явно ожидая подвоха, потянулась к пистолету.

— Да проверь ты обойму. Не до розыгрышей сейчас. Короче, я вам не какая-то пошлая лазутчица. К немцам никакого отношения не имею. — Катя подобрала винтовку и с некоторым опозданием пригнулась, у дороги вновь рвануло. — В общем, так, сейчас берем Окуня, волочим вот туда — к тому кустарнику. Там гребень высотки прикрывает, и вообще поуютнее. Потом ты мальчика в санбат доставляешь, а я по своим делам отправляюсь. Мне очень некогда. Задача ясна?

Раненого оказалось сподручнее волочить одной Кате. Взяла, как ребенка, весу в бедняге Окуневе было — одни ботинки да чирьи. Мальчишка застонал и снова потерял сознание. Кате мешала винтовка, но отдавать оружие товарищу военфельдшеру было опрометчиво. У Моти тараканов в голове предостаточно, даром что «ТТ» кое-как в кобуру запихала.

До непролазных кустов у ската высотки добрались быстро. Катя положила раненого у скалы.

— Ну вот, товарищ Мотя, перекури и дальше сама волочи. Ты дама крепкая, а до монастыря здесь недалеко, — Катя прислушалась к пулеметной стрельбе в Золотой балке. — Уже продвинулись, сволочи. Да, документы не забыть бы. — Девушка полезла в карман бойца. Окунев постанывал, но глаз не открывал.

— Мародерство есть, так? — громким шепотом спросили из кустов.

Катя вскинула взгляд. Из чащи выглядывала отвратная рожа в чужой каске, утыканной веточками. Рядом торчала вторая, не менее противная физиономия, — этот держал женщин на прицеле автомата.

— Немцы! — охнула Мотя.

— Да уж не румыны, — прошептала Катя и искательно улыбнулась.

Немец тоже улыбнулся.

— Ком, фройляйн, ком, девушек, сюда ползать, — поманил пальцем.

— Слушаюсь, камрад, герр офицер, — Катя подняла руки. — Мы сдаемся. Сталин — капут. Хай живе господарь Гитлер. Нихт шиссен.

— Ком, ком, — манил фриц. Второй тоже ухмыльнулся. Катя заметила, что он, не опуская автомата, локтем нащупывает рукоять ножа на поясе.

— Герр офицер, не убивайте. Мы нихт коммунисты.

Немцы перекинулись короткими фразами. Автоматчик брезгливо улыбался.

Катя в очередной раз раскаялась, что не удосужилась подучить немецкий. Английский — второй родной, испанский — вполне прилично, а из этого гавканья — десяток слов. Впрочем, и так понятно. Даже трахать не будут. Недосуг гадам.

Немец продолжал приветливо улыбаться и манить грязным пальчиком. Совсем за идиоток держит.

— Да-да, герр офицер, мы очень согласные. Мы откормленные, — вдохновилась Катя и без особой стыдливости провела по комбинезону под грудью. — Моя камрад еще лучше. — Катя потянулась к врачихе, поддернула юбку с круглых коленок.

Мотя отпихнула наглую руку, с ужасом глядя в ствол автомата.

— Я — никогда, я — член партии, пусть сразу стреляют…

— Молчи. Нашла время откровенничать, — Катя обернулась к немцам, искательно улыбаясь и удерживая врачиху за талию, попыталась расстегнуть ей гимнастерку. — Она очень сладкая. Герр офицер не пожалеет. Истинный фантастиш.

Немцы снова брезгливо переглянулись.

Катя чувствовала, как бешено колотится сердце у Моти. Да не дергайся ты, пламенная партийка.

— Я с ними не буду… никогда не буду.

Кобуру на спине военфельдшерицы, наконец, удалось расстегнуть, Катя нащупала рукоятку «ТТ».

— Битте, герр офицер, — Катя отшатнулась-откатилась, одновременно с силой отпихнув врачиху в другую сторону.

Затвор передернуть… патрон в ствол…

Автоматная очередь хлестнула над головой.

С левой руки Катя стреляла неважно, — автоматчика зацепила в горло. Вторая пуля ушла в «молоко». Третья в плечо «переводчика», — выронил карабин, отшатнулся в глубь зарослей.

Четвертый патрон в «ТТ» перекосило.

Бросив пистолет, Катя зацепила за ремень винтовку и влетела в кусты. Что-то заорал немец. Дебри были такой густоты, что девушка катилась по ним, как по клубкам колючей проволоки. Хлопнул выстрел. Катя, передергивая затвор «мосинки», свалилась на ползущего немца, успела заметить третьего, — сидел у рации, в аккуратно вырубленном среди шиповника «гнезде». Вел стволом «парабеллума»… Катя соскользнула за подраненного немца, как за бруствер, заставила заорать от боли, вскинуться. Два резких хлопка, — фриц-герой невольно принял в себя девятимиллиметровые пули. Дрогнув, обмяк. Катя одной рукой вскинула поверх ремней и сухарной сумки громоздкую «мосинку». День был невезучий, — пуля вышибла крошку в сантиметре над каской радиста. Мать его! И это с трех метров?! Прыгнула, — «парабеллум» плюнул навстречу. Катя едва успела почувствовать толчок и жгучую боль. Ударила по руке прикладом, выбивая пистолет. Упрямый фриц уцепился за винтовку. Да держи, — «мосинку» девушка уступила, ударила врага в лицо. Два раза. Хватило.

Развлечениями, вроде бокса, Екатерина Григорьевна Мезина никогда не увлекалась. Было время другие удары подучить. Полезные. Должно быть у современной девушки хобби?

Немец с уже неживым удивлением смотрел в голубое крымское небо. Нос у него стал поросячьим, кровь из сплюснутых ноздрей текла густыми сгустками. В наушниках что-то шуршало, волновалось. Подбирая «парабеллум», Катя хотела сплюнуть, но тут сзади ударила длиннющая автоматная очередь. Девушка распласталась на земле.

Тьфу, это товарищ военфельдшер душу отводит. Катя, кряхтя, поднялась, — правый бок жгло, исцарапанная грудь пылала, — как всегда, боль наваливалась с некоторой отсрочкой.

Выбираться из зарослей сержанту отдела «К» пришлось на четвереньках, — фрицы здесь натуральный крысиный ход проделали. С шага узкий лаз не заметишь. Должно быть, не первый день сидят корректировщики, если судить по упаковкам от сухпая. В расщелину подняться — вся дорога как на ладони и часть балки Бермана прекрасно просматривается.

Мотя упорно и бессмысленно дергала затвор автомата:

— Заело.

— Магазин пустой. — Катя мельком глянула на немца. От головы унтера уцелела одна откатившаяся каска. Два десятка пуль и не такой фарш сотворят. — Товарищ военфельдшер, оставь ты трофейное оружие. Лучше глянь, как там меня зацепило?

Бормоча ругательства, Катя стянула с плеч комбинезон, задрала майку.

— Это щепка, — профессиональным голосом вынесла диагноз Мотя. Ухватила крепкими ногтями. Катя с опозданием взвыла. Перед ее носом помахали длинной окровавленной щепкой.

— Ага, все-таки мы товарищу Окуневу личное оружие испортили, — признала, отдуваясь, Катя.

— Надо бы антисептиком обработать, — пробормотала докторша, пялясь на татуировку на плече «посыльной». — Нагноение начнется. И с грудью у тебя что?

С грудью было так себе: майка в драную розовую крапинку, как будто зарядом мелкой дроби угостили. Проклятые кусты, должно быть, какой-то татарский националист специально вырастил.

— Нагноиться не успеет, — буркнула Катя, натягивая майку и комбинезон. — Не стой статуей, товарищ Мотя. Пистоль подбери, перезаряди, да валим отсюда поскорее.

— Ты из тюрьмы, да?

— Наоборот. Из органов. Только это секрет. Хватит языками чесать. Тебе еще Окуня волочить.

— Товарищи, я никого не выдам, — неожиданно прохрипел раненый, не открывая глаз. — Только можно мне укольчик какой-нибудь? Больно до невозможности. И хоть гранату дайте. Я в плен не хочу.

— Лежи спокойно, отдыхай, — Катя вновь полезла в кусты. Запасные обоймы к «парабеллуму», три гранаты, нож с пояса немца. Рацию разбить, затворы — вон. Окуневская винтовка пусть валяется, вон как ей вдрызг приклад расщепило.

Матеря вражеские кусты, сержант отдела «К» выбралась на свободу. Безрукая Мотя все еще возилась с пистолетом. Пришлось отобрать «ТТ», выбить перекошенную гильзу:

— Чистить оружие нужно, товарищ военфельдшер. Хоть изредка. И желательно в боевой обстановке патрон в стволе иметь.

— Не положено, — огрызнулась упрямая врачиха. — И вообще я пистолета боюсь.

— Так выбрось его. И сразу лапы вверх задирай. А то фрицы подстрелят ненароком.

— Я не смерти боюсь! У меня, если хочешь знать, цианид уже давно зашит, — растрепанная молодая женщина тряхнула ворот гимнастерки. — Я в партии с 40-го года. А ты мне перед фашистами юбку заворачивала.

— Ну ты, Мотя, даешь. Яд приготовила, а ляжку боишься оголить. От ляжек твоих прямая польза, — Катя кивнула на унтера с разнесенным черепом. — До победы уже поменьше гадов положить придется. Чего стесняться-то?

— Меня стошнит сейчас, — неуверенно заявила врачиха.

— Так отвернись, — Катя вспомнила о главном, принялась снимать с запястья мертвеца часы. Заодно забрала с ремня унтер-офицера подсумки к автомату, — эти были порядком забрызганы. Перестаралась товарищ младший лейтенант с изничтожением оккупанта.

— Ты это зачем? Часы? — сдавленно спросила врачиха. — Мародерство ведь.

— Часы — прибор необходимый в военном деле. Ты не стой. Вперед давай. Пока обстрел прекратился. Держи, пригодятся. — Катя кинула растерянной Моте два серых немецких пакета первой помощи.

На черном циферблате «Zenitha» — 5.03. Еще держится 386-я стрелковая в центре, и обе бригады морской пехоты на флангах стрелков намертво вцепились в высоты. Еще почти час в резерве.

Две гранаты за пояс, одну подбитой рыбе.

— Держись, товарищ Окунь. Будь жив.

На ходу подгоняя автоматный ремень, Катя зарысила по тропинке. Для начала заскочить на батарею, — там нашего незаменимого Чоботко могут припомнить…

— Стой! — завопила спохватившаяся врачиха. — Помоги бойца донести.

— Я на задании. Извини.

— Ты обязана! Мне одной не дотащить. Я приказываю как старшая по званию!

— Иди ты в задницу, — Катя на миг обернулась. — Я потом сама на гауптвахту явлюсь. После войны. Честное слово.

— Стой! Бойца из-за тебя ранили.

— Я помню. Чудеса чудесно исцелять не умею. Задание у меня.

— Сука ты! Беги-беги, подлюка. Только если ты своего парня ищешь, то не найдешь. Не туда бежишь.

Катя резко обернулась.

— Повтори?

Фельдшерица демонстративно наклонилась к раненому, попыталась ухватить под мышки. Бедняга Окунев застонал и обмяк.

Катя мигом оказалась рядом.

— Говори, коза крашеная. Если брешешь, могу и больно сделать…

— Не брешу, — военфельдшер глянула из-под слипшихся кудряшек челки. — Помню я твоего мордатого. Осколочное стопы у него.

— Ну? Куда делся?

— Помоги. Хоть до дороги. Там рядом будет.

— Помогу. Только говори. Очень важно.

Вместе подняли обеспамятевшего Окуня. Катя перехватила парнишку на руки.

— Твоего с НП батареи притащили, — поспешно сказала Мотя. — Я, конечно, запомнила. Володечка же там. Этот твой тоже… круглолицый такой, все и стонал и шутить пыжился. Ему каблук вместе с подметкой так чистенько срезало. Ну и пяточную кость порядком зацепило. Ничего страшного. Ну, может быть, стопу придется ампутировать.

— Ага, пустяки. Так куда он делся?

— Мезина, хоть до дороги бойца донеси, — взмолилась докторша. — Я же не осилю, у меня спина слабая. Ты вон какая подготовленная.

Катя не ответила, — лезть на склон было и так тяжело. К городу опять прошли «Юнкерсы». Сегодня их день. Стервячий.

Ого, так вот откуда дымом несло. С каменистого ската открылась дорога, вернее то, что от нее осталось среди сотен воронок. Ближе всего лежала перевернутая бочка-водовозка. Должно быть, давно разбило, — обломки густо припудрила светлая пыль. Дальше остовов машин и телег было больше. Неторопливо тлела перевернутая полуторка. Скособочившись в воронку, стоял еще один грузовик с распахнутыми дверцами. У кювета лежало что-то несуразно-пугающее, — Катя с трудом опознала припудренную пылью, раздувшуюся на жаре лошадиную тушу.

— Черт, да где он, монастырь-то?

— Тут рядом, отсюда не видно. За взгорком. Пять минут.

— Врешь.

— Ну, десять минут. Хоть до поворота дотащи.

— Вот ты, Мотя, приставучая. Ты почему ночью про Чоботко не сказала?

— Оно мне надо? Я, может, попрощаться зашла, а вы лезете…

— Вот дура. Сидела бы в своем госпитале. Или там заняться нечем? Выдра напомаженная.

— Пасть заткни! — взорвалась докторша. — Что вы все понимаете?! Я свой долг до конца выполню. А попрощаться я по-человечески должна. И пусть меня красивой запомнит. Люблю я его. Понятно?

— Не ори. Лучше автомат мне поправь. Ты, Мотя, сдержаннее должна быть, раз партийная.

— Не смей меня Мотей называть! Не терплю! Я Володечке позволяла. А ты не смей! Урка долговязая.

— Ого. И как вас именовать? Товарищем лейтенантом медицинско-фельдшерской службы с венерическим уклоном?

— Военврач Танкова. Матильда Захаровна. Так по документам.

Смеяться у Кати сил уже не было, только с шага сбилась и чуть в воронку не съехала.

— Тьфу, понарыли фрицы.

— А нечего ухмыляться. Неси давай.

— Несу. А ты давно Матильдой заделалась?

— В Ленинграде. Когда училась. Муж дразнил.

— Ничего себе. У нас и муж имеется?

— И двое детей! — с вызовом изрекла медицинская Матильда, поправляя съезжающую на нос каску. — Я от Володечки не скрывала. Что, завидно?

— Да не то чтобы очень. У меня муж погиб.

— Война, — вздохнула Мотя-Матильда. — А мой воюет. На флоте.

Они наконец выбрались на дорогу. Впереди торчала уткнувшаяся колесом в воронку трехтонка. Мотор еще постукивал.

— Это, кажется, пограничников машина. Они к нам частенько заезжали. Шофер такой усатый, — докторша завертела головой. — Куда он делся?

— Слушай, — Катя перевела дух, пытаясь удержать непомерно отяжелевшего Окуня, — ты машину водить умеешь?

— Я?! — изумилась Мотя-Матильда.

— Понятно. Давай-ка попробуем цивилизованную механизацию применить.

С машинами Катя не слишком-то дружила. В Москве водить авто считала чистым безумием. Но были когда-то и иные времена. Домик в лесу, пустынное шоссе до ближайшего городка. Один водитель на десять километров, да и тот безупречно аккуратный. Заграница, одним словом. Владела тогда будущий сержант Мезина подержанным, но тщательно ухоженным джипом-«индейцем». В университет ездила. Недолго, правда.

Сейчас, запрыгивая на продавленное, в каплях крови и осколках разбитого лобового стекла, сиденье, Катя мельком глянула на часы.

5.32. Не выдерживает сейчас 386-я. Слишком много у них парней необстрелянных, без опыта. Маршевое пополнение, недавно перебросили с Кавказа. А здесь, под непрерывным обстрелом и бомбежками, дрогнули. Попятятся на Гору и дальше, к Английскому редуту Виктория. На плечах нашей пехоты немцы взлетят на Гору, развернутся, втащат пушки. Тщетно комдив 386-й будет пытаться ударить во фланг. Последний резерв — химическая и разведрота уцепятся за гребень, но будет поздно.

Трехтонка не подвела. Правда, с коробкой передач разобраться до конца не удалось, но машина выползла из воронки. Катя выпрыгнула из кабины.

— Послушай, Мезина, кузов, кажется, минами гружен, — неуверенно сказала Мотя-Матильда.

— Ничего, поместимся.

— Так рванет же.

— Пусть уж сразу, — брякнула Катя, глядя на мучающегося Окунева.

Боец пришел в себя и даже пытался помочь женщинам поднять его в кузов.

— Ой, вы только осторожнее!

— Мы нежно-нежно, — пообещала Катя.

Нежно не получилось. Снова потерял сознание мальчишка. Его уложили среди ящиков. Груза было немного — шесть ящиков 82-миллиметровых мин, столько же с патронами.

— Я бойца перевяжу, — сказала Мотя, оценивая пропитавшуюся кровью гимнастерку раненого. Бинта среди красных лохмотьев уже не было видно.

— В госпитале. В кабину прыгай! — приказала Катя.

«ЗИС» медленно полз среди воронок. Пытаясь разобраться с проклятой коробкой передач, Катя прорычала:

— Матильда Захаровна, живо говори, куда мой Чоботко делся? Мне он позарез нужен.

— Да откуда я знаю, куда он делся? У нас тогда более-менее спокойно было. Оказали первую помощь и отправили в город. Уж куда его сдали, я знать не могу. Там в очереди на эвакуацию несколько тысяч скопилось. Слушай, ты не знаешь, когда корабли придут? Может, у вас там точные сведенья имеются? От нас, из монастыря, уже третий день раненых не вывозят. Транспорта нет. Не знаешь, когда приказ будет?

— Я флотом не командую. Откуда мне знать?

Катя знала. В монастыре сейчас расположены 356-й и 76-й «ППГ» Приморской армии. Около пятисот раненых. Эвакуировать их некому и некуда. Кораблей не будет.

— Послушай, Мотя. Ты уж прости, что так называю, привыкла как-то. Не обижайся. Я сейчас все равно исчезну. Подскажи, как найти этого Чоботко? Он действительно очень нужен. Не мне. Я, слава богу, никаких личных чувств к этому круглолицему не испытываю. Он командованию потребовался. По очень важному поводу. Можешь помочь?

— Ну, может быть, — пробормотала Мотя, борясь со своею непослушной каской, трясло машину зверски. — Ты вроде бы своя, советская. Немцев вон как… порвала. Хотя личность ты очень сомнительная.

— Да неужели?

— Точно, — Матильда Захаровна насупилась. — Ты наверняка из уголовников. Я вот думаю, ночью ты нас, наверное, втихую подушить могла?

— Я своих не душу.

— Ладно. Сейчас многие воры и осужденные за Родину кровь проливают. Использует вас командование и правильно делает. Вашего Чоботко я по книге учета могу посмотреть. У нас документация очень даже налажена.

Открылось море, постройки монастыря, привольно раскинувшись несколькими ярусами, спускались к обрыву. На повороте что-то под капотом зверски заскрипело. Катя с перепугу изо всех сил вцепилась в эбонитовую баранку. Запросто могли с откоса слететь. Обошлось.

Трехтонка проскочила мимо гнезда разбитого счетверенного пулемета, мимо что-то заоравшего часового, вкатилась во двор.

Под стеной лежала длинная шеренга накрытых простынями и шинелями тел. Ближайших накрыть не успели, — плоть, бледная и желтоватая, в корках запекшейся крови и обмытая, в тельняшках и выгоревших гимнастерках, обутая и босая.

Эти отмучались.

Катя отвернулась и заорала пожилому щетинистому санитару:

— Помоги спустить!

Санитар безмолвно подхватил заскорузлые носилки, подошел. Самокрутку из зубов так и не вынул. Лицо черное, отсутствующее, словно сто лет мертвых и полумертвых по монастырскому двору таскал. Забыл, когда спал, человек.

Сняли Окунева. Почувствовавшая себя на своем месте Мотя скомандовала, куда тащить, бодро ухватилась за носилки.

— Ты про Ленчика не забудь. Глянь в бумажки, — напомнила Катя, забираясь в кабину. — Я сейчас вернусь.

Военфельдшер обернулась, что-то крикнула, но «ЗИС» уже сдавал задним ходом.

Машина вылетела наверх. Проклятая коробка опять бастовала. Катя не без труда свернула с дороги. Наезженная колея вела куда-то в сторону Золотой балки. Направление нужное, вот только как бы в воронку не влететь.

Катю остановили минут через десять.

— Куда прешь! Простреливается!

— Так разгружай! В рот пароход! — завопила Катя, высовываясь из кабины прямо на капот. — Мне ждать некогда.

Траншеи тянулись по обратной стороне высоты. «Колючка». Замаскированный дзот. Стрелковые ячейки. Впереди, ближе к северу, громыхало и громыхало. Кажется, даже утреннее небо стало серым.

— Мины? Туда сворачивай, — к машине подошел худощавый капитан.

— Товарищ капитан, — взмолилась Катя. — Дайте здесь сгрузиться. Мне в госпиталь ехать. Срочно.

— Это что еще за явление? — удивился капитан, глядя на светловолосую, измазанную подсохшей кровью девушку. — Почему на нашей машине?

— Рядовая Мезина, — поспешно доложила Катя. — Из монастыря раненых вожу. Машину разбило, а тут ваша. Водитель ваш — того. Раненые ждут. Разгрузите, а?

— Туда давай, — капитан махнул рукой. — Раз в монастырь, у нас двоих захвати. Только что зацепило.

Катя помогла сгрузить боеприпасы у ниши, вырубленной в скале.

— Что так мало? — прокряхтел немолодой сержант.

— Не успела налепить побольше, — огрызнулась Катя. — Где ваши раненые?

— Постой, — капитан ухватил за рукав. — Ты откуда такая?

— Вчера была из зенитного прикрытия отдела «К».

— Это что такое?

— У штаба ГКО стояли. Только накрылась наша стучалка. Теперь вот на машине трясусь.

— Понятно. А это откуда? — Капитан ткнул пальцем в автоматные подсумки на ремне девушки.

— Кавалер подарил. Ему уже без надобности, — не стрелок.

— У вас там дела лихие, — покачал головой капитан, внимательно всматриваясь в чумазую девушку. — На машину сажают необученных, пистолетами-пулеметами одаривают. Анархия.

— Да вы что, товарищ капитан, — если нужно, возьмите. Вы ж на переднем крае, — Катя сдернула с пояса подсумки. — Мне эта тяжеленная железка в кабине мешает. А насчет шоферства моего, — я разве напрашивалась? Раз такая обстановка — села за баранку. У вас, кстати, шофера нет? Он бы вам обратно машину пригнал. В госпитале-то совсем транспорта нет.

— Лишних людей и у меня нет. Гансы того и гляди полезут…

— Воздух!!!

Часы шли. 6.48. Катя лежала, почти уткнувшись носом в циферблат «Zenitha». Тиканья не слышала. Разлепляла ресницы, — секундная стрелка бежала, вздрагивая и дергаясь вместе с содрогавшейся землей. Уши залепил плотный звон. Должно быть, слегка оглушило. И к лучшему, — вой пикировавших самолетов пробирал до самых нервов. Вроде не первый раз под бомбами, а все равно…

6.52. Четыре минуты. Как четыре года. Будь она проклята, VIII авиагруппа[48]. Вот суки!

«Штуки»[49], отбомбившись, ушли. Вслед им еще бил одинокий счетверенный — звук выстрелов пробивался в уши, как сквозь вату. Капитан что-то беззвучно говорил, три или четыре зуба у него были стальными, блестящими.

— А?

— Каску, говорю, зря не носишь, — капитан снял руку с девичьей шеи: все время светловолосую гостью в стенку ячейки вжимал, как будто Катя под бомбы вздумала бы выскакивать.

— Потеряла я каску, — пробормотала девушка, отряхивая волосы.

— Ну, так езжай ищи, — капитан глянул на оседавшие за высоткой столбы пыли. — Давай-давай. «Лаптежники» по Мраморной балке разгрузились. Сейчас могут и к нам завернуть. С утра у нас что-то скучновато было, не то что там, — капитан кивнул в сторону города.

— Ага, я поехала. Раненых давайте.

Двоих подняли в кузов. Катя передала сержанту автомат и, мгновение поколебавшись, высунулась из кабины.

— Товарищ капитан, можно на секунду?

— Что еще, ездовая зенитчица?

— Я по дороге у Николаевки одного вашего раненого командира подобрала. Вы ведь из 456-го[50]?

— Это кто из наших там оказался?

— Да я разве спрашивала. Он вроде к вам ехал. В общем, говорил, дела лихие. В центре наши пятятся. З86-я не выдержала. И фланги поползли. Немцы через Северную бухту перебрались. В общем, скоро приказ отходить будет.

— Ты языком-то не мели, рядовая. Слухи всякие разносишь. Мы здесь до морковкина заговенья держаться можем.

— У вас еще сутки тихо будет. А Гору сдают. Приказ об отходе вот-вот поступит. Только я не об этом. Тот ваш товарищ говорил, что если не удержимся, он бы лично вперед рванул. За Балаклаву. К партизанам пробиваться.

— Ну-ка выйди сюда, — негромко приказал капитан. — Ты откуда такая умная-знающая? К самодеятельности зовешь, панику наводишь? Драпать, значит, мысли имеются? Как тараканы, в разные стороны? За такую полу-умность знаешь как отвечать придется?

— Знаю, товарищ капитан, — Катя невесело улыбнулась. — Мы ведь тоже почти пограничники, за рубежами смотрим. По-разному тактические решения толковать можно. Кто скажет, «как тараканы», кто — «в контратаку на прорыв». За спиной море, там окапываться нам затруднительно.

— Ну-ка выйди, боец! — гаркнул капитан.

Но Катя уже дала задний ход. «ЗИС», переваливаясь на ухабах, начал разворачиваться. Катя еще видела разъяренное лицо капитана. Стоять они будут. Вот так. Приказа № 227[51] в армии еще нет, а в этом полку он уже есть. Еще неделю будут в окружении драться. Им заградотряды не нужны.

Ладно, хоть по машине стрелять не начали. Зато по кабине отчаянно забарабанил раненный в лицо боец. Второму было все равно — лежал без сознания с оторванной ногой.

7.22. Немцы пробились между левым флангом 386-й стрелковой дивизии и 8-й бригадой морской пехоты. Ожесточенный бой между высотой 111,0 и хутором Дергачи. Резервы из остатков 25-й Чапаевской стрелковой дивизии пытаются ликвидировать прорыв.

— Разгружайте! — Катя вывалилась из кабины. Только бы машина не заглохла.

— Сделаем, — санитар стянул с носилок мертвое тело, уложил в шеренгу у ограды и побрел к машине, волоча носилки. — Сейчас подмогу кликну. Что там на высотах?

— Дерутся наши. Где бы мне военфельдшера Танкову найти?

— Так здесь, в приемо-сортировочном, — санитар ткнул рукой.

Длинное здание. Что здесь было раньше? Трапезная? Кельи? Сейчас здесь ад. Лежка человеческой боли.

Не смотреть. Катя отстраненно переступала через лежащих, шла по коридору. Есть поставленная задача. Сержант выполняет. Стон коридора, запах полужизни-полусмерти ничего не меняет. Сержант на войне.

Мотя нашлась у тесной ординаторской. Представительная, в белом халате, сразу прибавившая десяток лет. Разговаривала с красивым стариком, держащим окровавленные руки растопыренными. Дед породистый, гвардейский. Похоже, еще при Мукдене полевые госпитали развертывал.

Мотя обернулась, глянула строго.

— Я еще не успела. Занята.

— Время, — Катя глянула в очки старика. — Товарищ начальник, дайте ей пять минут.

— Не дам. Я как раз говорил вашей знакомой, что если она рискнет исчезнуть хоть на минуту, ею займется трибунал. А вы, барышня, не знаю вашего звания, извольте немедленно покинуть госпиталь. Не мешайте работе, — голос у старикана был скрипучий, но интонации непреклонные. Полковник, наверное.

— Уйду. Но мне сведенья нужны. Особой важности.

— Обратитесь к комиссару. Он где-то здесь бегал.

— Матильда Захаровна в курсе. У нее минуту займет…

— Барышня, выйдите-ка вон!

— Иду. Доктор, там у меня трехтонка. Могу в город вывезти раненых. Только я сама их отберу.

— Что?! — Тут доктор изумился. — Черт знает что такое?! Танкова, вызовите охрану. Кто там у нас есть?

— Зови, Матильда. Только в этот херов журнал загляни. Я профессору два слова наедине скажу. — Катя поправила за ремнем колотушки гранат.

Мотя попятилась.

— Вали отсюда, корова блудливая! — гаркнула на нее Катя.

Товарищ военфельдшер исчезла.

— Да вы, барышня, буйная, — с некоторым интересом проговорил доктор. — Бомбой в меня швырнете? Здесь, если вы не изволили заметить, раненые кругом.

— Простите, — пробормотала Катя. — Привычка у меня дурная — оружие щупать. Времени объясняться, честное слово, нет.

— Понимаю, у вас задание. Срочное.

— Это тоже. Я что хочу сказать… Немцы прорвались. Бой на Горе идет. И на Корабельной стороне фрицы крепко зацепились.

— Ну и? — Старик совершенно спокойно приподнял бровь.

— Наши отходят к городу и к Херсонесу. Через сутки или двое немцы будут здесь. Сколько я могу посадить в трехтонку?

— Глупости не говорите, барышня. У нас здесь почти пять сотен раненых. Не считая личного состава двух госпиталей. Обещали эвакуировать морем…

— Доктор—…Катя смотрела в старческий острый кадык, туда, где из-под халата торчал грязный воротничок кителя. Кто он все-таки по званию?

— Глупо, — проскрипел доктор и вдруг ухватил Катю за комбинезон и свирепым рывком втянул в ординаторскую. — Валюша, покиньте-ка нас на минутку. Живенько!

Миниатюрная женщина, возившаяся у кипятящихся инструментов, испуганно выскочила за дверь.

— Вы мне весь госпиталь всполошите, — злобно зашипел старик. — Нам еще паники не хватало. Что там происходит? Говорите немедленно.

— Я сказала. Я из штаба. Немцы прорвались. Согласно приказу командующего Северо-Кавказским фронтом, эвакуации не будет. Приказ такой товарища Буденного. Слышали, да?

— При чем здесь приказ? У меня раненые. Я понимаю — «До последнего патрона, до последней капли крови». Но раненые драться не могут, — старик блеснул очками в сторону двери. — Их необходимо посадить на корабли, вывезти в тыл и лечить. Как, черт бы вас побрал, иначе? Понимаете?

— Понимаю. Возьму тех, кто сможет самостоятельно дойти от машины до борта корабля. Тех, кто не может стрелять. Тех, кого немцы расстреляют без колебаний. Тех, кто доживет до Новороссийска в тесноте без медицинской помощи. Попробую их посадить на корабль.

Доктор глянул надменно:

— Отберете и попробуете? Барышня, знаете, кто вы такая?

— Знаю. Сука я. Не возражаю. Не могу я предложить ничего лучшего.

Доктор покачал головой.

— Насколько я понимаю, иных вариантов действительно может и не быть. Хорошо. Сейчас подготовят документы и начнут погрузку. Что там еще у вас?

— Ничего. Мотька сама справку найдет.

— Замечательно, — доктор дернулся к двери, но обернулся. — Послушайте, почему? Почему бросили? Почему даже раненых?

— Не бросили. Флот не может подойти. Его топят. Прорвутся подлодки, катера и самолеты. Сделают все, что могут. Но здесь остаются тысячи. Вы человек военный.

— Значит, миноносцы на раненых не меняют? Вот так-то. Согласно приказу бывшего полного кавалера Святого Георгия? Что ж, вы ординаторскую покиньте, сестрам работать нужно, — доктор вышел.

Катя шагнула в гудящий одним непрерывным стоном коридор, прислонилась спиной к обшарпанной, когда-то побеленной стенке и опустилась на корточки. Рядом неровно всхрапывал пробитой грудью рослый моряк. Вздрагивала восковая, грязная рука. Вздрагивала синими крыльями чайка татуировки.

Катя старалась смотреть только на носы своих ботинок. Держатся еще. Вид, конечно, не парадный, но держатся. И комбез неплох. Пропитка помогает, что ли?

Только не думать, не смотреть.

— Эй, красивая, не горюй.

На Катю смотрел раненый, лежащий у противоположной стены коридора. Правая рука в угловатой толстой повязке, уцелевшая лапа прижимает к груди мятую бескозырку. Торчит гипсовая кукла-нога. Улыбнулся бескровными губами:

— Ох, Егор, прикинь, глазки-то какие. У вас в туманах разве такую красоту обнаружишь?

— Товарищ, девушка явно питерская, — прохрипел боец, с головой, сплошь замотанной бинтами, из-под которых блестел единственный глаз. — Интеллигентное изящество у девушки. Но вот слезы — это лишнее. И так сыростью от моря тянет.

— Я не плачу, — сказала Катя, яростно сморгнув. — Тут дух лекарственный, глаза режет.

— Да, дух тут не куртуазный, — согласился тот, что с бескозыркой. — Мы сами с трудом притерпелись. Так что, плоховато там на высотах?

— Деремся, — сказала Катя.

— Да ладно тебе, зеленоглазая. Мы слышали, что ты дивизионному Титанычу говорила. Значит, пятимся? Да ты не бойся, мы в истерике кататься не начнем, силенок маловато. Конец обороне, видать, скоро?

Катя лишь на миг опустила ресницы.

— Спасибо, что без агитации, — прохрипел питерец Егор из-под бинтов. — Я сам политрук, слово ценю. Ну, вы там все-таки, кого сможете, эвакуируйте.

— Давай, двигай, ленинградка, — поддержал моряк. Только ты это… гранаткой не поделишься? А то у нас на двоих полторы руки — натуральная полундра. Братва, вон, винтарь оставила, — он показал глазами на винтовку, стоящую в изголовье. — Да нам с такой мортирой теперь развернуться трудновато.

Катя нащупала под комбинезоном «парабеллум», сунула в горячую ладонь.

— Вот это дело, — оживился матрос. — Ох, зеленоглазая, вот это успокоила. Что ж я такую богиню раньше не встретил?

— Ребята, вы только поразумнее, — прошептала Катя. — Жизнь, она по-разному повернуться может.

— Да ты не беспокойся, — прохрипел Егор. — Я присмотрю. С умом распорядимся. Сейчас силенок поднакопим, глядишь, на свежий воздух выползем.

— Давайте, — Катя сунула под бок одноглазому немецкую «колотушку». — Только вы уж без суеты. А то за кого нам после войны замуж выходить?

— Ого, ловлю на слове, — обрадовался матрос. — Давай, сразу выбирай. Кого осчастливишь?

— Вот жук, — прохрипел Егор. — И здесь ловчишь. Кто меня, такого кота в мешке, выбирать станет?

— Ничего, в бинтах даже загадочней, — улыбнулась Катя. — Ладно, после победы решим. Держитесь, парни.

Катя автоматически дошагала до выхода. На дворе жгло злое солнце. В машину грузили кряхтящих и ругающихся раненых. Рядом дивизионный врач Титаныч злым тихим голосом отчитывал покрасневшую Мотю.

— Ваша подруга, изволите видеть, настаивает на отправке рядового Окунева.

— В виде исключения, доктор, — пробормотала Катя.

Титаныч глянул на нее:

— Окунев — не ходячий.

— Виновата. Он вроде как родственник.

Доктор зыркнул на Мотю.

— Что стоите, Танкова? Хотели грузить, так грузите. Только поживее. Документы и сумку не забудьте.

Мотя-Матильда засеменила в корпус, а доктор осуждающе сказал Кате:

— Что-то вы, срочная барышня из органов, расслабились. Сопли нам здесь ни к чему.

— Солнце яркое, — пробурчала Катя, усиленно смаргивая.

— Что вы хотите, июль на дворе. Так, Танкову я отправляю с вами. В качестве сопровождающего.

— Спасибо.

— Не за что. У вашей подруги супруг — капитан 2-го ранга. Обстоятельство, в данном случае, отягощающее. Уж спровадьте ее подальше. Я Николая Ивановича лично знаю. Рассудительный и достойный врач. В отличие от некоторых взбалмошных особ.

— Понимаю. Спасибо. Извините, вас как зовут? По имени-отчеству?

— Какое это имеет значение? — удивился старик. — Положим, зовут меня Ричард Титович Рябинский.

— У меня мужа Ричардом звали.

— Поздравляю, — дивизионный врач хмыкнул. — Знаете, барышня, убирались бы вы отсюда побыстрее. Отвлекаете.

— Есть убраться.

Катя запрыгнула на колесо, ухватилась за борт «ЗИСа». Двенадцать человек бурчат, ворочаются, освобождая место носилкам с Окуневым. Мальчишка бледный, как бумага, но в сознании. Глянул на «посыльную-диверсантку» с суеверным ужасом. Ничего, потерпит, — перебинтовать его успели.

— Товарищи бойцы! Внимание сюда. Сержант отдельного эвакуационного отдела Мезина. Временно принимаю командование над вверенным мне личным составом. Требую терпения, спокойствия и осознания серьезности ситуации. На ухабах не орать, материться шепотом. Панические настроения давить или пережевывать самостоятельно. Пересадка на плавсредство пройдет в строго назначенное время. По поводу пописать-попить, уколоться и забыться, обращаться к заместителю по медицинской части военфельдшеру Танковой. Вопросов нет? Нет. Поехали.

8.44. Немцы успели перебросить на берег Северной бухты подкрепление. По Воловьей балке прорвались на гору Суздальскую. Одновременно атакуют через Инкерман и по шоссе мимо Шампанстроя. Наши части IV сектора обороны медленно отходят. В III секторе остатки 345-й стрелковой и двух бригад морской пехоты, в районе Инкерманского болота ведут бой в полуокружении. В Лабораторной балке гаубичная батарея Чапаевской дивизии занимает позиции для стрельбы прямой наводкой.

3. Полдень

— Где он?

— ДК ремонтников. — Мотя сидела насупившаяся, прижимая к груди свернутую шинель, в кузов сунуть не успела. — Туда в убежище раненые переведены из эвакопункта, разбомбленного на Бастионной. Там твой Чоботко. Я говорила, осколочное стопы у него.

— Замечательно. В смысле, что нашелся наш краснофлотец, замечательно. — Катя пыталась вести машину мягче, дорога была сплошь изрыта, а «ЗИС» слушался руля так себе. — ДК ремонтников — это тот, что на Карантинной? Придется нам туда заскочить по-быстренькому.

— Ты же командовать взялась, — не без яда заметила Мотя. — С какой это стати ты сержантом объявилась?

— Я раньше из скромности не признавалась. Чтобы тебя не нервировать. Теперь пришлось, у нас пассажиры и со шпалами на петлицах имеются.

— Это у них на позициях шпалы были, — поджала губы Мотя. — Здесь различие одно, характер поражения и тщательность первичной санобработки. Ты рули нормально. Как нарочно трясешь. Люди все-таки.

— Блин! Я же первый раз за рулем этой «антилопы». Хочешь, сама веди, — Катя, бормоча ругательства, объехала вдребезги разбитый санитарный автобус.

— Материшься, — с осуждением проронила военфельдшер. — Ты же, наверное, образованная. Или вам в «органах» матюгаться разрешается?

— Нам в «органах» все разрешается. Кроме того, чтоб задание не выполнить. Ты в этом подвальном госпитале бывала?

— Была как-то. Давно, еще в прошлом году. Там нормальное бомбоубежище тогда было. Мы на концерт ходили, и вдруг налет объявили. Пришлось прятаться.

— С мужем ходила? Или с Володечкой?

— Ни с тем и ни с другим, — злобно ответила Мотя. — Тебе-то какое дело?

— Никакого. Просто удивляюсь, как это ты все успеваешь. И дети у тебя, и романов целая куча.

— Что ж, я про войну и на минуту забыть не могу?!

— Можешь-можешь. Не ори. Я сама девушка распущенных нравов.

— Не смей про Володечку так думать! Баранку держи, — кидает так, что зубы клацают. Растрясет раненых до кровотечений, что я сделаю?

— Я стараюсь. Ты зачем Окуня повезла? Он, по-моему, не слишком транспортабельный.

— Ему операция нужна. Сложная, в ППГ не сделать, — угрюмо сказала Мотя. — Ричард Титаныч сам его смотрел. Может, до Новороссийска довезем. Володечка с поста мальчишку специально отправил. Окуневу, кажется, еще и шестнадцати нет. Добровольцем пошел, дурачок.

— Я и смотрю, сопляк совсем, — Катя вздохнула. — Значит, как нам к Матросскому бульвару выскочить? Я город неважно знаю.

По кабине забарабанили, и из кузова многоголосо заорали:

— Воздух!

Катя распахнула дверцу кабины. Со стороны моря, в слепящем солнечном свете, заходило несколько самолетов. Сержант Мезина плюхнулась на сиденье.

— Останавливаться не будем. Все равно мы нашу калеченую гвардию высадить не можем. Да затяни ты, наконец, ремешок каски, мать твою!

Мыслей не было, ничего не было, только руль неудобный да клубы пыли, летящие в лишенную лобового стекла кабину. Катя сосредоточилась на воронках, слева-справа, зевнешь, кувыркнется трехтонка. Как в спарринге: удар, удар — не среагируешь — конец. Дорогу заволокло дымом и пылью. Катя чудом увернулась от возникшего перед капотом разбитого трактора. Вверху ревели моторы, «штуки» отрабатывали по высоте чуть правее, но дороге тоже доставалось. Вой сирен пикировщиков лопался во взрывах бомб. Катя пригибалась к рулю, Мотя, держась за каску, сползла на пол кабины. Машину тряхнуло, корма поднялась в воздух, показалось, перевернется. Устояли. Катя отвернула от глубокой воронки, проскочила клубы дыма, успела мельком разглядеть полузасыпанное каменной крошкой тело в форменке. Переднее колесо подскочило на живом или мертвом. Еще воронка, какие-то ящики, растянутая драными сухими кишками маскосеть, плита от миномета. Осыпавшаяся на дорогу ограда из ракушечника. Мимо промелькнул остов дома. Еще труп в выгоревшей добела защитной форме. Грохот бомб отдалился. Катя расслышала лязг кузова и звуки близкой стрельбы. Пулеметы, хлопки мин. Должно быть, Николаевка. Бой идет восточнее.

Бампер сшиб что-то относительно легкое, отлетевшее с хрустом. Справа горел дом. Бежали несколько бойцов. Последний, без винтовки, придерживал перебитую руку. Катя прибавила газа, обогнала бойцов, протиснулась между двумя разбитыми машинами. Из кузова изрешеченной полуторки свешивался полуголый человек. С бритого черепа часто капала кровь.

— Катя, остановись, — дрожащим голосом попросила Мотя. — Посмотрим, у нас, наверное, всех поубивало.

— Позже. Сейчас встанем, — прикончат.

10.12. Гора Суздальская — хутор Дергачи — хутор № 29, — противник пытается окружить 8-ю бригаду морской пехоты. Высота 74,0–57,5, отметка 111, 7-я бригада морской пехоты сдерживает противника, прорывающегося к серпантину Ялтинского шоссе. Дорога Чертова балка — Дергачи, — батальонная колонна немцев попадает в огненный мешок частей 25-й Чапаевской дивизии. Погода — штиль. Непрерывный артиллерийский огонь и бомбоудары немцев. Наша авиация (два «Ил-2» и три «И-16») вылетала на штурмовку противника.

Пришлось встать. Разбитую дорогу пересекали тягачи с 122-миллиметровыми пушками. Батарея уходила к Казачьей бухте. Значит, боезапас исчерпан. Оттягивают орудия подальше от прорыва.

Катя, облокотившись на руль, смотрела, как потрепанный «Коминтерн»[52], надрываясь, выволакивает восьмитонное орудие. Гусеницы обрушили бруствер траншеи, вырытой у развалин домика. Пригород.

— Ну, что стоим? — Мотя выглянула на затянутое дымом небо. — Объезжай их как-нибудь.

— Вы, Матильда Матреновна, успокойтесь. Сейчас последний протащится, и двинемся. А если немец прилетит, нам что здесь, что на сто метров вперед, без разницы.

— Гады, прямо по головам ходят. Куда наши зенитчики смотрят?

— Да все туда же, — пробормотала Катя. — Нынче зенитчики, как я, на посылках. Нечем фрицев сбивать.

— Слушай, я в кузов гляну. Побило ведь всех там.

— Сейчас хоть в каком-то укрытии встанем, посмотришь.

Остановились у белого домика. Одна стена стояла как новенькая, остальные рухнули, из-под ракушечника торчала режущая глаз своим сиянием никелированная спинка кровати.

Катя вместе со слабосильной Мотей стащили с машины убитого. Лейтенанту-артиллеристу осколок угодил точно в затылок. Остальные были целы, только сержанту с ампутированной кистью распороло щеку. Пока военфельдшер, сурово поджав губы, бинтовала бойца, Катя оттащила убитого в крошечный палисадник под сломанную сливу. Сложила руки на забинтованной груди, забрала из кармана галифе увесистый сверток. «Наган», орден Красной Звезды, медаль «За оборону Одессы», трофейный кожаный портсигар.

— Награды мне отдайте, — сказал из кузова смуглый капитан. — Из нашего полка парень.

Катя передала сверток, только «наган» сунула под комбинезон. Капитан попытался спрятать награды, правая сторона тела слушалась плохо. Контузия у него сильная, правый глаз оставался прищуренным, из уха неторопливо сочился красный ручеек.

— Мотя, с ухом товарищу капитану сделай что-нибудь, — Катя оторвала от борта расщепленную осколком занозистую щепку. — Так, товарищи раненые. До города добрались. Кто тут обстановку знает? Задача такая — заехать на Карантинную. Дом культуры ремонтников. Кто знает, как проехать по-быстрому?

— Туда разве проедешь? — угрюмо откликнулся старший лейтенант. — Там все разбомбили еще в начале месяца.

— Понятно. А как поближе и побезопаснее подъехать?

Заговорили сразу несколько.

— Эй, не в таксо катаемся, — сердито сказала Катя. — Без трепа, маршрут поточнее давайте.

— Лучше мимо Старого кладбища, — парнишка со сплошь забинтованным торсом уверенно ткнул вперед сбитыми пальцами. — Вот дальше вряд ли.

Сапер с челюстно-лицевой согласно махнул рукой.

Катя хлопнула по борту.

— Ну и ладненько. Там недалеко. Ты, боец, переползи к кабине поближе, штурманские обязанности на себя возьмешь. Вы не нервничайте, все по расписанию пойдет.

— Сержант, мы что, еще раненых брать будем? — подозрительно спросил старший лейтенант.

— Вряд ли. Нам посадочный талон на эвакуацию подтвердить нужно, — Катя отвернулась от неприятного старлея. — Как там Окунь, не сомлел?

— Он только в себя пришел, — ответил парнишка-штурман.

— Тоже правильно. Что на этих гадов летучих смотреть? Доедем, с корабля с ними попрощаешься. Ты приободрись, товарищ Рыба. Плечо у тебя ерундово зацепило. Главное, будет повод чирьяки залечить.

Мальчишка смотрел прозрачно, но вроде попытался улыбнуться:

— Попить бы, товарищ девушка.

— Докатим до этого ДК дурацкого, военфельдшер вам квасу изыщет. Там всем наливают.

11.43. В районе высот Карагач — Балаклавское шоссе противник упорно и безуспешно атакует силами 72-й пехотной дивизии. 28-я легкопехотная дивизия немцев безуспешно атакует на стыке 388-й стрелковой дивизии и 9-й бригады морской пехоты. Непрерывные атаки с воздуха. Танки и пехота противника закрепляются на Горе и разворачиваются в направлении хутора Дергачи.

По руинам Катя ездить не умела. Комбинезон на спине промок от пота. Да что же это такое? Честное слово, проще по-пластунски ползать. В кузове не выдерживали, уже трижды начинали колотить по кабине.

Кажется, все. Уперлись в завал. Впереди рухнувшая стена. Дальше, прямо поперек улицы, торчал какой-то прицеп непонятного предназначения. Катя сдала назад, остановила машину под сомнительным прикрытием стены, — верхние этажи дома темнели копотью. Должно быть, выгорели еще зимой. После некоторого колебания выключила двигатель. Сколько бензина в баке, по «слепому» датчику догадаться трудно. А такими темпами до Камышовой бухты еще добираться и добираться. Если вообще удастся туда пробиться.

— Ты что? — Мотя смотрела непонимающе.

— Я пешочком прогуляюсь, — Катя встала на подножку.

— Кто тебя за руль, дуру, посадил? — простонал старший лейтенант.

— Никто. Я сама села. Подменить хочешь?

Личный состав выглядел паршиво. Растрясло. Окунев опять отключился. У капитана шла носом кровь.

— Привал, товарищи. Карантинная — это туда, так? ДК стоит ближе к бухте?

Измученный парнишка-штурман кивнул.

— Ты куда собралась? Это еще далеко, квартала четыре, — простонал старлей.

— Доскачу.

— «Лаптежники» опять ноют, — гнусаво сообщил капитан, пытаясь утереть кровь на щетинистом подбородке.

— Доскачу. Товарищ Мотя — за старшего. Вы — за комиссара. Ждите.

— В кого ты такая наглая?! — заорал вслед старлей.

— В Цуцика. Родственничек у меня такой, — Катя уже бежала к завалу.

«Наган» норовил провалиться в трусы, граната вертелась за поясом. Ботинки разболтались, видимо, шнурки начали сдавать. Еще немецкий нож норовил выпрыгнуть из кармана. В остальном ничего. Бегать сержант отдела «К» умела.

У перекрестка пришлось залечь. «Штуки», одна за другой, пикировали, метя куда-то в район Наваринской, но бомбы падали и гораздо ближе. Катя перекатилась к поваленной чугунной тумбе. Может, хоть голову защитит. Вой наваливался, почти расплющивал по кирпичам. Хотелось зажать уши. Пятисоткилограммовые сотрясали мир. Катя прикрывала голову руками, кашляла. Или думала, что кашляет. Жалко себя было. Нечестно. Вот ножом или пистолетом. Ладно, пусть автоматом. Но вот так, с неба, в пыль все живое? Нехорошо. Город чем провинился, он ведь красивый. Был. Да, в общем, еще и будет. Даже с чужими, двухцветными флагами, неплох. Ой, как близко! Вот сволочное дело. Это мы где загораем? Тут же от этой Карантинной, может, и не осталось ничего.

В прошлом-будущем город Катя успела объехать не торопясь. Конечно, от довоенного мало что там осталось. Так, общие ориентиры. Сан Саныч показывал, стараясь не отвлекаться на ненужные древности. Сан Саныч всегда все знает. Катя и сама неплохо ориентировалась в любой местности. Только не под бомбами.

Вроде бы подзатихло. Рева в воздухе уже не слышно. Или окончательно оглохла? Что-то ноги поднимать задницу совсем не хотят. Снова грохнуло. Кажется, это снаряд, и он подальше упал. Катя сплюнула густую красно-белую пыль, провела по волосам. Ну, стала пепельной шатенкой. Нет, нужно каску подобрать. И вставать нужно. Эта тумба уже стала родной.

Снова грохнуло. Порыв дымного ветра вынес из-под тумбы газетный лист. «Защитник Родины», многотиражный орган. «Товарищи черноморцы, пришел час, когда мы все как один должны встать…»

Золотые слова. Хоть мы и не черноморцы, пора вставать, — Катя отпихнула газету и воздвигла себя на четвереньки.

Бег — он успокаивающий. Оздоравливающий. Тонизирующий. Цуцик это здорово понимает. Ему только дай по лесу побегать. Воздух там звенящий, ручьи прозрачные.

Сержант Мезина не оглядываясь пробежала мимо разбитого зенитного орудия. 85-миллиметровка уткнула длинный хобот в остатки киоска «Соки. Воды». Среди разбросанных взрывом гильз и мешков с песком ничком лежал боец. Над подсыхающей лужей крови уже вились мухи.

Это Карантинная или нет? Вроде похожа. Значит, нужно туда.

Что-то кричали с противоположной стороны улицы, там бежала цепочка бойцов, волокли «станкач». Катя только махнула рукой. Война у нас, товарищи, немножко разная.

Да где этот клуб? Улица достаточно широкая, проход и проезд имеются, но не бегать же по ней взад-вперед?

Впереди валялось какое-то барахло, раскрытый чемодан, тряпье. Катя перепрыгнула, мимоходом удивившись количеству рассыпанных запонок. Ну и коллекционер драпал.

Да где же эти ударники-ремонтники культурно отдыхали? Катя, задыхаясь, остановилась. Вокруг невзрачные домишки, впереди виднеются строения казенно-припортового характера. Разрыв за домами заставил присесть.

У, какие мы прыткие! Оказывается, на Карантинной еще и гражданское население уцелело. Сухенькая тетка, появившаяся, как из-под земли, суетливо впихивала в чемодан рассыпавшееся тряпье.

— Стоять! — Катя, отдуваясь, подошла. — Гражданка, вы что это мародерством увлекаетесь?

— Это мое, я тут посеяла, — тетка начала отползать, волоча за собой рубашку.

— Пофасонить с запонками, значит, любите? Так, вот это, — Катя ткнула пальцем в чемодан, — собрать, сохранить, по освобождении города сдать в комендатуру. Ясно? Теперь немедленно укажите, где здесь ДК ремонтников?

— А на що тебе? Часом не диверсанткой германской будешь? — Собирательница запонок была явно не робкого десятка.

— Точно. Сейчас буду народные бубны гвоздиком дырявить. Там госпиталь. У меня братец подраненный. Попрощаться бы нужно.

Тетка фыркнула:

— Знаю я таких братцев. Вон он «Ремонтник», на углу. Вход в убежище со двора. Только опоздала ты. Пораненных еще с утра увезли. Грузить, надо думать, будут.

— Точно увезли?

— Так иди, проверь. Только лучше тикай живее. Немец, говорят, уже в городе. Сдали нас флотские, очком сыграли.

Катя сплюнула.

— Да вас сдавать, в рубашках запутаешься. В погреб ныряй, дура старая, пока снаряд не прилетел.

Никогда не догадаешься, что здесь центр культуры располагался, — здание низкое, вытянутое, без окон. Правда, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что когда-то наглядная агитация висела. Свалившийся щит «Комсомолка! Сдай норму ГСО[53]!» стоял, аккуратно прислоненный к стене. Хороший призыв, хотя несколько запоздавший.

Катя влетела во двор. Какой здесь госпиталь может быть?

Госпиталь тем не менее здесь явно был. Валялись упаковки от лекарств, бурые бинты, среди покоробленной картонной агитации красовался новенький, на удивление кривой костыль. Тяжелая дверь в бомбоубежище стояла распахнутой, оттуда тянуло гнойным духом войны.

Идиотизм какой-то. Катя присела на чурбан. Где его теперь искать? Что за человек неуловимый? Еще пятку ему оторвало.

Над крышами пронесся «Мессершмитт». Катя только глянула вслед. Оборзели, метров сто, не выше, летают.

Куда могли отправить Чоботко? На корабль погрузить? Вряд ли. Кораблей, можно сказать, не было. Значит, на Херсонесе, или в Камышовой, или в Стрелецкой? Может, еще удастся нащупать? А Мотя с ранеными? А, черт, хоть бы намек какой-нибудь, где этого гения искать?

Катя подошла к двери. Канцелярия у них должна быть. Может, остался кто-нибудь. Ступеньки вели вниз, девушка запуталась в драном одеяле, ухватилась за стену. О фонарике или спичках не озаботилась, товарищ сержант. Не рассчитывала в катакомбах шарить. Впрочем, стоило вступить в коридор, впереди забрезжил желтоватый свет. Ага, керосиновая лампа. И голоса.

Катя не слишком уверенно шла по длинному проходу. Слева стояли двухъярусные койки со смятыми матрацами. Духом от них шибало соответствующим, хотя сержант вроде уже принюхалась. Койки все тянулись и тянулись. Впереди кто-то невнятно матерился. Что это за госпиталь такой, прямолинейный прямокишковый? Катя прошла уже третью «летучую мышь», когда слева возникло ответвление. Те же койки, но дальняя часть комнаты терялась в темноте. На столе, прямо на бумагах, стояла лампа, котелки, вокруг сидели три человека.

— Эй, товарищи, кто тут из дежурных?

— Ну, я, — повернулся крепкий боец с забинтованной рукой. — Сестрицу, никак, бог нам в помощь занес? Присаживайся, милости просим.

— Куда отсюда раненых отправили? — спросила Катя, косясь на раненого, странно покачивающегося у койки. Должно быть, контуженый.

— Подыхать их отправили. А мы, значит, и здесь околеть согласны. Да ты садись. По голосу слышу — не жидовка. Значит, садись.

Запах спирта Катя уже уловила. Да хрен бы с ними, лишь бы сказали, куда раненых повезли. Вроде еще не в хлам назюзюкались.

— Куда повезли? На Херсонес? В Стрелецкую?

— Да сядь, говорю! Гансы уже в городе. Отбегалась, комсомолка. Хлебни давай, — Катю ухватили за руку.

— Я не очень комсомолка, — сказала Катя, ненавязчиво освобождая запястье.

Здоровяк хохотнул.

— Соображаешь. Нынче разговор другой пошел. Немец в политике разбирается. Хватит тебе с гранатами бегать.

Он облапил девушку за талию.

Катя поморщилась и вполсилы вмяла его мордой в котелок. Раскачивающегося «контуженого» пнула в живот, куклой повалился на нары. Третий отскочил в темноту, заверещал:

— Я списанный. Вчистую списанный!

«Летучая мышь» на столе покачнулась, пришлось ее хватать. Здоровяк было дернулся. Пришлось еще врезать.

— Ты что, сука?! — И больной, и здоровой рукой ухватился за лицо.

Катя прижала его стриженый наголо затылок к своему животу, надавила на шею чуть выше кадыка.

— Куда раненых повезли?

— Да я откуда знаю?! Ох, х-р-р-р-р, пусти!

Сержант Мезина дала утерявшему боевой дух военнослужащему глотнуть воздуха:

— До трех считаю. Куда повезли?

— Не знаю! Нам места не хватило. Хр-р-р-р! Ой, студент, ты же слышал куда. Скажи, хр…

— Так в Стрелецкую бухту их отправили. Транспорт на Кавказ, говорят, подойдет, — испуганно сказали из темноты.

— Блин, сколько вас там, подпольщиков? — злобно проговорила Катя, не выпуская толстое горло. — На свет, живо! Доложите обстановку исчерпывающе.

В темноте застучали костыли, на койке заворочался «контуженый».

Появился из тени и Списанный:

— Сестрица, а что ты такая борзая?

Катя увидела лицо, заросшее коростой. То ли горел, то ли экзема какая-то приключилась. Но дело не в этом — очень уж ласково не задетый болячкой рот улыбался. Катя, стоя вполоборота и придерживая за горло здоровяка, напряглась.

— Слышь, кадра, иди-ка на шконку, телятина. — Списанный неторопливо поднял руку с «наганом».

— Мочи ее, Хамса! У нее «семерка» за пазухой, — прохрипел здоровяк.

Катя резко его выпустила, нырнула к полу, одновременно сделав резкое движение рукой. Лампа опрокинулась, хлопнул выстрел, но чуть раньше Списанный заработал в лоб колотушкой образца 1924 года[54]. Охнув, отшатнулся. Катя подсекла ему ноги. Вместе повалились, через мгновение девушка встала с ножом в руке.

— Хорошие фрицы ножички делают. Куда тут ножны отлетели, мать их…?

На нее смотрели, еще не поняв. Вдруг здоровяк подскочил с опрокинутого табурета, кинулся в коридор.

— Счас-с—…процедила Катя.

Куда он хотел удрать по длинному коридору? Собственно, и из дверного проема выскочить не успел. Пуля, она быстрая.

Катя сунула револьвер за пояс. Что-то коллекция «наганов» образовывается, словно у безвременно почившего товарища Котовского.

— Еще буйные имеются?

Контуженый что-то булькнул, перло сивухой от него так, будто с разбомбленного спиртзавода чудом спасся.

— Товарищ, вы, наверное, неправильно поняли, — дрожащим голосом сказал тот, что на костылях. — Я к этим сомнительным личностям никакого отношения не имею. Товарищ, я здесь случайно…

Катя процедила сквозь стиснутые зубы:

— Ну-ка, на свет выйди.

Раненый, болезненно повисая на костылях, приковылял из-под защиты коек.

— Чоботко Леонид Львович? Что ж вы так, голубчик? — Катя села на стол и принялась рассеянно просматривать бумаги с печатями.

— Я же ничего такого—…пробормотал, потрясенный осведомленностью страшной бабы, человечек.

Непохож. Исхудал, уже никакой круглолицести. Довольно свежая нижняя рубашка заправлена в защитные штаны, правая штанина обрезана, ступня в гипсе. Но уши все те же — характерно крупные, по-детски розовые.

— Итак, Чоботко Леонид Львович. Год и место рождения? Где учился? Последнее место службы?

— 1923 года, Мариуполь. Киевский университет. Краснофлотец, ППС[55] № —…докладывает четко, но в глазах опасение нашкодившего спаниеля.

— И что же мы, Леонид Львович, в пропахшем карболкой и дерьмом бункере скучаем?

— В первую очередь эвакуации не попал. Жду—…ушастый инвалид поколебался и продолжил: — Как комсомолец, я счел своим долгом…

— Ясненько. Краснофлотец-комсомолец. Умница. Впрочем, не важно. Я как раз тебя эвакуировать явилась. Чтобы, значит, ни один геройски раненный комсомолец не попал в руки фашистских гадов. Сейчас на кораблик отправимся. Подлечат тебя на Кавказе. Все будет чудненько.

— По-потопят ведь немцы, — заикаясь, пробормотал будущий гений. — Не пропустят. Нельзя мне эвакуироваться. Я не транс… не транс…

— Да ладно. Самый натуральный транс. Я их видела. А насчет транспортабельности — ты просто не подозреваешь о своих внутренних резервах. Сейчас ты у меня так запрыгаешь, что сам удивишься.

— У меня нога раздроблена. Вопрос об ампутации решается…

Катя кивнула. Что с ним, с гением, говорить?

Гнала безжалостно. Скакал на костылях, ругался, кажется, всхлипывал. Проявлять сочувствие и гуманизм Кате было некогда. Даже если бы было оно, сочувствие. Два раза попадали под обстрел. Лежали среди разбитого забора, Ленчик прикрывал руками стриженое темя, кисти, торчащие из слишком коротких рукавов второпях прихваченной форменки, вздрагивали. Катя думала, что недавно сама так тряслась. Сейчас — противно смотреть. Немец, сука, лупил как по часам. В конце переулка грохнул очередной 150-миллиметровый, с глухим вздохом обрушился фасад двухэтажного дома. Катя выползла на мостовую, подобрала каску. На пропотевшей подкладке подшлемника химическим карандашом было выведено — Иванов И. Самая, значит, русская каска. Голова сразу стала тяжелой, можно надеяться, более умной. Катя потуже затянула ремень под подбородком.

— А мне? — заорал Ленчик, прижимаясь щекой к ноздреватой поверхности ракушечника.

— А ты что, бескозырку потерял? — удивилась Катя. — Жалость какая, как же ты без моряцкой гордости?

Чуть стихло, двинулись дальше. Чоботко далеко выкидывал костыли, грязновато-белые палки стучали по обсыпанной пылью и листьями мостовой. Хрипел будущий гений, как загнанная лошадь.

— Не могу больше!

— Еще немного, еще чуть-чуть. Не позорь интеллигенцию.

Под следующий обстрел попали уже у кладбища. Ползти вдоль стены Ленчику было трудно, и костыли мешали, и изнемог вконец. Впереди, над бухтой, встали в «карусель» «Юнкерсы». Десятка три — заходили один за другим, с воем срываясь в пике, гадили черными точками бомб. Катя, придерживая каску, смотрела завороженно, — над открытым кладбищем все было видно, как в театре. Значит, 1500 самолето-вылетов за день? Господи, да тут от полусотни с ума сойдешь.

Дальше у забора лежали несколько бойцов, один из краснофлотцев все оглядывался, жестами предлагая двигаться вперед. Катя отрицательно мотала каской. Поднадзорному требовалось полежать. Вдруг бойцы закричали, поднимаясь на колени, — один из «лаптежников» выпал из строя, оставляя заметный дымный след, потянул в сторону Мекензиевых гор. Бойцы вскочили, побежали вдоль забора.

— Вот так, блин! — с чувством проронила Катя, провожая взглядом дымящийся «Ю-87». — Эй, товарищ комсомолец, двинули вперед.

— Не могу. Сдохну сейчас, — прохрипел Ленчик, не поднимая головы.

— Не дури. Смотри, наши уже уходят. Немцы по квадратам бьют, следующий наш будет.

Подействовало, проскакал до угла. Катя, поддерживая за плечи, помогла форсировать кирпичный завал. Здесь повалились вместе, единственная нога краснофлотца Чоботко совсем уж не держала.

— Три минуты, — Катя постучала по черному циферблату. — Отдыхай и вперед.

— Не могу. Хоть стреляй на месте.

— Машина уйдет. Тогда до Камышовой гавани скакать козлом будешь.

Ленчик застонал и уткнулся мокрым лицом в рукав.

Козлом он так и не заскакал, зато попахивал хуже любого козлика. Катя терпеть не могла запахи несимпатичных мужчин. Краснофлотец Чоботко цеплялся за шею, жалобно хрипел-сипел в ухо. Катя хрипела еще громче, тяжел был сидящий верхом гений. Все-таки кормили их в госпитале не так уж плохо. Приходилось все время перехватывать мужские ноги под коленями. Вот он звериный оскал войны, — в мирной жизни хоть и изредка, но вас, товарищ сержант, на руках носили, а здесь все наоборот. Еще вещмешок и костыли мешают.

— Переждем!

— Не ерзай, — Катя сгорбилась сильнее, удерживая на спине полуживую ношу.

Грохнуло где-то за домом. Посыпались ветви каштана и осколки камней. «Нет, залечь не могу», — подумала Катя. «Потом не встану. Фиг с ним. — Хоть на спине вроде бронежилета. Стукнуло бы его, что ли? Ну, нет у меня сил дристунов таскать. Я ж не в секции тяжелой атлетики качалась».

Под эти малодушные мысли доковыляли до знакомого прицепа. Перебираясь через завал, Катя с огромным облегчением увидела родной «ЗИС». Навстречу, придерживая санитарную сумку, спешила Мотя. Тут сержант Мезина не выдержала — позорно растянулась на мостовой. Мешок-гений жалобно завопил. Ногу ему, понимаешь ли, ушибло.

Вместе с Мотей заволокли гения под защиту стены. Помог сапер с разбитой челюстью, самостоятельно двигаться он, в общем-то, мог.

Личный состав, кое-как устроившийся под стеной, смотрел, как хлебает Катя воду.

— Здоровая вы девушка. Полагаю, разрядница, — сказал капитан, неловко опирающийся на локоть. — А этот товарищ боец откуда?

— Попутчик, — пробулькала Катя, на миг опуская треснутую фаянсовую кружку с роскошным изображением алого мака на боку. Вода отдавала ржавчиной, но допить то, что оставалось в ведре, было бы пределом мечтаний. Катя поставила кружку. — Смотрю, вы обжились?

Раненые лежали в тени. Даже Окунева на носилках пристроили в мятых лопухах. Мотя, раздобывшая воду, заодно приволокла и четыре буханки хлеба из разбитой за углом машины.

— Устроиться мы, конечно, устроились, — едко откликнулся старший лейтенант. — Только у нас, товарищ руководящий сержант, знаете ли, постреливают. Немец словно с цепи сорвался.

— Намек понимаю, — Катя обтерла серой от пыли рукой рот. — Предлагаете передислоцироваться? Поддерживаю, однако имеются некоторые вопросы технического порядка. Мы эвакуируемся из Камышовой бухты. Там имущества и техники полно. Соответственно, фриц интересуется и лезет. Стоит нам туда спешить? Посадка у нас вечером.

Решили подождать. Если обстрел не возобновится, оставаться на месте до шести часов. Если немцы начнут долбить снова, выбираться на окраину и ждать там.

14.35. Подразделения 388-й стрелковой дивизии отходят. 7-я бригада морской пехоты отходит на рубеж казармы БРО — Английское кладбище. 8-я бригада, потеряв до 80 процентов личного состава, отходит к Английскому редуту Виктория. Связь с подразделениями, соседями и штабом армии потеряна. Авиация противника продолжает массированные налеты группами самолетов по 30–120 штук. На участке обороны Балаклавы относительная тишина.

Катя лежала, прикрыв глаза ладонью. Солнце жгло, тень под стеной неудержимо уползала. Юг, чтоб ему… Немцы бомбили где-то у Стрелецкой бухты и Дачи Пятницкого. В тревожном затишье над городом стал слышен треск пулеметов и выстрелы батареи, огрызающихся у Корабельной стороны. С востока доносился единый тяжелый гул, немецкие минометы и ствольная артиллерия все еще работали по центру обороны.

Гнусно как-то. Не нужно об этом думать, но все равно гнусно. Нашла сокровище, называется. Да будь он хоть самим Леонардо, там, в клубном подземелье, самое время было ствол «нагана» ему в затылок сунуть. Он ведь даже не гад — так, полугадина слабовольная. Нет, так думать нельзя. Каждый может оступиться, дрогнуть. Осознает, загладит, реабилитируется. Гений, ежа ему в… Как же он умудрился фрицам из 28-й легкопехотной попасться? Они же вдоль моря наступали. Гений, блин, парадоксов друг. Хайло ушастое.

— Нашла, значит? — рядом присела Мотя.

Катя покосилась, вид у военфельдшера растрепанный, но уверенный. Рукав белого халата по локоть в саже. Куда это она лазила? Надо думать, ведро раздобывала.

— Куда он денется, красавец. Как он? Продышался?

— Лежит. Укол просит. Говорит, нога огнем горит.

— Хрен ему. Обойдется. Как остальные?

— Нормально. У стрелка со «сквозным» температура подскочила. Слушай, что ты парня так? Мы ведь ехали, а твой под обстрелом полз. Он же раненый.

Катя фыркнула:

— Полз? Блин, я, в принципе, верховую езду люблю, но не в должности кобылы.

— Ладно тебе. Он же вроде парень знакомый. Симпатичный.

— Во как? — Катя села. — Послушай, Матильда Матреновна, а не до хрена ли у тебя симпатичных знакомых? Я сама в связях не шибко разборчива, но ты уж совсем. Это я тебе по дружбе говорю, как беспартийная комсомолка семейному коммунисту. Эта круглая харя тебе мила? Очень хорошо. Я тебе сейчас поручение дам, как проверенному человеку. Ты пистолет вычистила?

Мотя заметно побледнела.

— Ты что? Я же военфельдшер, у меня специализация…

— Примолкни. Слушай внимательно. Прибудете в Новороссийск, лично передашь краснофлотца Чоботко в госпиталь. И сопроводительную записку передашь. В Особый отдел. Я сейчас накорябаю.

— Так ты же сама разве не…

— Мало ли как может повернуться. У меня этот хорек ушастый — не единственное задание. Сдашь его лично. Для этого пистолетом махать, понятно, не требуется, но бдительность не теряй.

— Сдам, — жалобно сказала Мотя. — Мне же их всех сдавать. И пакет передам. А что он такого натворил?

— Не твоего ума дело. Но к немцам он попасть не должен. Иди, пистолет чисти.

— Я своего не могу, — с ужасом прошептала Мотя.

— Да? А кто мне над обрывом «ТТ» в рожу тыкал?

— Я сгоряча.

— Вот и хорошо. Значит, остыла и в нем дырку с перепугу делать не будешь. Пусть живет. Только подальше от немцев. Ясно?

Потрясенная Мотя отошла. Конвоир она, конечно, еще тот. Но записку передаст. Большевистскую бдительность розовыми мужскими ушами не притупишь. Катя вытащила из прихваченного в подземелье вещмешка смятые листы с лиловыми госпитальными печатями. Заодно извлекла три банки тушенки и фляжку. Поманила Мотю.

— Подкорми личный состав. Фляга — спирт. На корабле может пригодиться. А сейчас мне царапины протри. Жжет грудь, прямо тоска.

— Откуда спирт? — Военфельдшер деловито взвесила флягу.

— Твой мордатенький ногу лечил. С местными главврачами.

— Вовсе он не мой. Он у Володечки служил.

— Ладно-ладно. Давай мне помощь оказывай, пока время есть.

Отошли от машины, уселись на сломанной ветви тополя. Царапины на груди покраснели, комбинезон натер, майка пострадавшую кожу не слишком спасала. Мотя энергично обработала царапины сначала спиртом, потом йодом.

— Как забор красишь, — прошипела Катя.

— Терпи, я осторожно. Что у тебя за майка? Из бумаги, что ли?

Майка действительно начала светиться насквозь. Резерв у перемещенной хлопчатобумажной ткани был все-таки маловат. Катя принялась застегиваться.

— Скромная какая, — фыркнула Мотя. — Наколку сделала, орет, как пьянчуга. Еще меня стыдила. У самой-то… Кто такой твой Цуцик? Кличка-то воровская.

Катя моргнула, потом сообразила.

— Не смеши, Матильда Захаровна. Цуцик, он и есть цуцик. Собака. Он меня, обормот, дома ждет. Он — хаски. Порода такая.

— Цирковая, что ли?

— Да какая там цирковая. Вроде лайки. Пушистый, и глаза красивые. По лесу обожает гонять…

Невдалеке рвануло. Немец опять взялся класть 150-миллиметровые.

Катя рывком встала.

— Думаю, сворачиваться пора. За город вырулим, безопаснее будет.

Грузились долго. Товарищ военфельдшер хоть и старалась, но не сильно-то помогала. Больше приходилось надеяться на сапера, да еще Ленчика приставили у борта, — у будущего гения хоть руки были здоровы.

— Держись, брат Окунь, — Катя задвигала носилки. — Дело к вечеру, полегче будет.

Мальчишка согласно замычал, кусая губы. От боли прозрачные глаза совсем белеть стали.

Мотор Катя завела с помощью сапера. Боец мог только мычать, но руками тыкал доходчиво. «ЗИС» исправно затарахтел. Катя с опаской глянула на сомнительный датчик уровня бензина. Не хватало еще, чтобы в последний момент горючки не хватило.

— Эй, экипаж, двигаемся. Товарищ военфельдшер, в кузове прокатишься? Мне сапер дорогу покажет.

Мотя открыла рот, но тут сообразила, глянула на пытающегося пристроить ногу Чоботко. Потрогала кобуру, опять съехавшую на попу.

Запутаться Катя не успела. Лишь у виадука сделали крюк, объезжая пылающие дома. Сапер тыкал пальцем в поворот, но Катя и сама соображала, как к Рудольфовой слободе выбраться. Вывернули к скверу, тут наперерез кинулись трое бойцов.

— Эй, братва, подбросьте чуток.

Катя притормозила. На подножку запрыгнул старшина со скрещенными пушками на петлицах. Еще двое красноармейцев повисли с другой стороны.

— Ого, рулишь, сестрица? — Старшина пытался утереть закопченное лицо. — А мы, выходит, тикаем. Приказ отвести орудия был. Снарядов — ноль. Только тронулись, «Юнкерсы» навалились. Оба орудия вдребезги. Комбат погиб. Вроде у хутора Пятницкого дивизион сосредотачивается. Что осталось. Вы не туда?

— Мы к Камышовой, висите пока по дороге.

— Добро, — старшина задрал голову. — Вот суки, опять разворачиваются. Чтоб им… Извини, подруга.

Катя в двух словах выразила свое мнение о немецких пикировщиках.

Сапер издал одобрительное мычание. Старшина засмеялся.

— Конкретно загибаешь. Но вообще-то, дела паршивые. Немцы прут, уже к вокзалу прорываются. С танками лезут, гадюки. Да вы не смотрите, мы эвакуацию прикроем. Только бы снарядов подбросили.

Артиллеристы спрыгнули, когда «ЗИС» с ранеными увяз в мешанине повозок и машин. Впереди устрашающе рычал трактор с прицепом и полковой пушкой. На обочине чадил разбитый бензовоз. Со стороны Николаевки доносился шум боя.

Сапер все поглядывал туда.

— Не прорвутся, — сказала Катя. — Сейчас точно не прорвутся.

Сапер яростно стукнул себя по колену, принялся показывать на пальцах.

— Говорю, не прорвется немец. Эвакуируем вас, — пробормотала Катя.

Говорить сапер не мог, но взгляд над засохшими в черной корке бинтами был понятен.

— Уйдете морем, точно говорю, — упорно заявила Катя, останавливаясь, чтобы не уткнуться бампером в зад полуторке, ковылявшей на спущенных скатах. Из ее кузова отстраненно смотрел раненый моряк, крепко ухватившийся за ствол «ДШК».

Вдоль дороги все гуще стояла техника и распряженные повозки. Метался военинженер 2-го ранга, стояли 122-мм орудия, похожие на брошенных обиженных слонов. Впереди была Камышовая бухта, там что-то чадно горело. Высокие столбы черного дыма стелились над берегом.

— Мы пока в сторонку, — пробормотала Катя, сворачивая с дороги. Трехтонка перевалила через кювет. В кузове сообща застонали. Катя, стиснув зубы, провела машину мимо пирамиды пустых ящиков. «ЗИС» взобрался на пригорок и скатился в лощину. Остановились у зарослей диких маслин.

— Передых, — сказала Катя, глуша мотор.

16.28. Во втором секторе обороны противник, отбросив левый фланг 7-й бригады морской пехоты, выходит на серпантин Ялтинского шоссе. Бригада с боем отходит на высоты Карагач и к Максимовой Даче. Остатки 386-й сд занимают оборону по южному гребню Килен-балки. В верховьях Лабораторной балки батарея 99-го гаубичного полка, имеющая по десять бетонобойных снарядов на орудие, ведет бой с пехотой и танками противника. На участке обороны Балаклавы относительная тишина.

От бутерброда с толстым слоем тушенки Катя отказалась, хотя в желудке щипало. Нечего чужой паек хавать. Тем более напоследок можно случайный осколок в живот схлопотать. Подлечить, может, и подлечат, но…

Личный состав перекусывал, мрачно обсуждая обстановку на передовой. Шум боя был слышен даже здесь, у бухты. Вчера еще Камышовая была глубоким тылом. Катя лежала под чахлым деревцем, смотрела на прыгающих кузнечиков. Остается последнее, но немаловажное, — прорваться на борт «Чкаловца». Вроде все было продумано, только план на одну персону рассчитан. Тринадцать человек, понятно, несколько иное дело. Ну, как-нибудь. Хотя тринадцать — число так себе. Фу, на суеверия потянуло.

— Катерина, а как дальше? — рядом присела Мотя. — Мы же на эвакуаторный пункт должны прибыть. Еще непонятно, куда нас на посадку определят.

— Матильда, ты видишь, что творится? Не до нас сейчас. Подойдет корабль, сядем. Ты бы пока сообразила, где нам еще воды раздобыть.

— Катя, — осторожно сказала военфельдшер, — ты нас специальным приказом отправлять будешь? Это из-за Чоботко?

— Угу, особым распоряжением командующего. Хорошо бы, ежели так. Только на общих основаниях плыть придется. Так что готовь народ.

— Кать, а вдруг нас потопят? — прошептала Мотя. — Немцы же над бухтой так и висят, — военфельдшер замолчала. К женщинам ковылял Чоботко.

— Товарищ, — парень явно не знал, как именовать Катю. — Товарищ старший по команде, разрешите вопрос задать. — Чоботко кинул выразительный взгляд на военфельдшера.

Мотя поджала губы и отошла.

— Чего тебе? — неприветливо сказала Катя, поправляя ножны с трофейным ножом.

— Скажите, могу я узнать, за что я арестован?

— Вы, Леонид Львович, не арестованы. Вы задержаны. Будете переправлены в тыл на излечение. Полагаю, если проявите благоразумие и чувство ответственности, вам будет предоставлена возможность принести стране большую пользу. Доучитесь, и вперед — поднимать советскую науку. Ну, или совместите учебу и научную работу. Там люди опытные, разберутся.

— Понятно, — кажется, Ленчику полегчало. — Спасибо за доверие, товарищ.

— Не за что. Ваше дело не мной рассматривалось, я лишь эвакуацию осуществляю. Если сочтут нужным, я вас и подальше спроважу. С превеликой готовностью.

Бывший краснофлотец Чоботко вздрогнул, не удержался, глянул на нож.

— Товарищ, я же все осознаю. Приложу все силы. Стране нужны усовершенствованные акустические системы, и я…

— Вам виднее, что там нужно, — буркнула Катя. — Слышала я, что речь идет об этих, как их… молекулярных уровнях и тех, что еще поменьше. Там всякие устройства, которые сами собой размножаются. Полагаю, в первую очередь ими и займетесь.

— Ах, этим… Но, послушайте, я же мало что помню. Это так, эпизод. Случай. Наш отдел специализировался…

— На чем Родина прикажет, на том и будете специализироваться. Что значит — «эпизод»? Вы микроустройствами занимались или нет?

— Несомненно. В какой-то мере. Когда Константин Сергеевич был заведующим лабораторией, я, как подчиненный, был обязан. Но после того, как направление не было утверждено…

Катя сгребла одноногого говоруна за ворот форменки.

— Ты, светоч науки, чем последние два года занимался?

— После начала войны установкой датчиков акустического слежения. Мастерские Южморзавода. Изделие № 28, дробь…

— На хер твою дробь! До войны?

— Учился. На механико-математическом. Я в культсекторе факультета был и…

— Микроэлементами когда занимался?!

— Да не занимался я ими! До войны помогал Константину Сергеевичу приводить в порядок его бумаги. У него со зрением проблемы. Мне отказать было неудобно. Он же руководил лабораторией. Теория микростроительства — его пунктик. Но, если нужно, я основные постулаты могу вспомнить.

— Понятно, — Катя заставила себя выпустить форменку перепуганного Ленчика. — Этот Константин Сергеевич в эвакуации? Умер? Убит?

— Почему убит? Я его, кажется, в мае встречал в городе. Или в апреле. Он зимой приходил в лабораторию, помогал техникам. Но с его-то зрением… Его из-за близорукости с Южморзавода и поперли.

— Так он в городе?

— Был. Весной еще был. Я ему горохового концентрата передал. Я…

— Адрес?

— Обрезной переулок. У него там домик частный. По-моему, № 4. Но старик же…

— Фамилия?

— Константин Сергеевич Процюковский. Там персики во дворе. Он в погребе от обстрелов обычно отсиживается…

— Дом № 4? Точно? Где этот Обрезной? Район?

— Да то почти в Инкермане, — отозвался от машины парнишка с забинтованной грудью. — Там, товарищ сержант, должно быть, уже немцы.

Выяснилось, что весь личный состав смотрит на беседующих. Катя осознала, что слегка повысила голос. Нет, нужно отучиваться орать по любому поводу.

Все продолжали смотреть на поднимающуюся Катю.

На часах 16.55. Пять часов осталось. Отбросим один на погрузку. Четыре часа. Можно успеть.

— Мотя, рот закрой. В запас воды непременно раздобудь. Сапер, на секунду.

Катя постучала по указателю топлива.

— На сколько хватит?

Сапер оценил. Отрицательно скрестил руки. По жесту понятно: до города может и дотянуть трехтонка.

Слить откуда-то? Время потеряешь. А если не вернешься?

— Ладненько. — Катя спрыгнула на землю. — Буду опаздывать, заводи сам. Здесь рядышком, доведешь.

Сапер показал рукой в сторону стрельбы. Там снова бомбили, но даже сквозь взрывы отчетливо доносились пулеметные очереди.

— Не прорвутся, — твердо сказала Катя. — Наши цепляются, как могут. Держи, на всякий случай.

Сапер пренебрежительно махнул рукой, но «наган» взял.

— Ладно, я тебе для спокойствия гаубицу прикачу, — заверила Катя и выскочила к раненым.

— Так, — посадка у нас в 21.30 на КАТЩ-152. Тральщик будет забирать особый груз и вас захватит. Мотя, иди сюда, — Катя поспешно нацарапала несколько слов на клочке бумаги. — Любыми средствами прорвешься к капитану. Покажешь. Но я успею.

К дороге Катя выскочила напрямую. Хорошо, каску прихватить не забыла, — хоть и тяжелая, зараза, но зато не сразу заметно, что женщина.

У поворота к Камышовой уже выстроилось оцепление. Старший лейтенант, матерясь, махал автоматом, останавливая всех подряд, кроме машин с ранеными и имуществом. Собирали сводную роту.

17.15. Наша линия обороны удерживается двумя батальонами 7-й бригады, сборными частями и остатками 25-й сд и 79-й бригады на рубеже: высота 113,2 — Английское кладбище — безымянная высота севернее хутора Дергачи — Троицкая балка. Непрерывные авиаудары немцев. Принято решение на сокращение линии фронта.

У поворота на поселок Омегу Катя удачно запрыгнула в кузов какой-то бешеной полуторки. Упираясь каблуками в одни ящики, каской в другие, сержант отдела «К» смотрела в дымное небо. Там почти сплошной чередой проносились немецкие самолеты. Одни шли к бухтам, другие, уже опустевшие, торопились вернуться на аэродром. Казалось, полуторка несется едва ли медленнее «лаптежников». Ящик с гранатами норовил запрыгнуть девушке на живот. Так Катю в жизни еще не трясло. У города машина свернула к передовой. Катя забарабанила по кабине, заорала в высунувшуюся конопатую физиономию:

— Притормози на секунду!

Изумленный водила вроде бы притормозил. Катя спрыгнула, ядром влетела в кусты акации. Ошеломленно помотала башкой в каске. Разрывы в переулке мигом привели в чувство. Самое время пробежаться.

Улицы в развалинах, дым горящих домов. Запах расщепленных деревьев, едкой, ни на что не похожей, сладковатой и удушливой гари тола. Катя механически падала при близких разрывах, вскакивала, пыталась поймать ритм движения. Нет, это хорошо, когда утречком с Цуциком по лесной дорожке бежишь. В постели темп тоже неплох, — там товарищ Мезина любила собственный ритм устанавливать. Партнеры обычно не возражали. Далековато это все. Нет, сучья нация эти фашисты. Еще Вагнера любят. Может, у Вагнера нет ритма?

Лежа у развалин сарая и вжимаясь каской в колоду, Катя пыталась вспомнить. Совершенно точно ходили вместе с Ричардом на «Золото Рейна». Свой брючный костюм помнила. А музыку? Хрен его знает. А ведь покойный муж специально билеты брал, — знал слабость жены к разным мифологическим сюжетам. Нет, не вспомнить этих нибелунгов и их дурацкое кольцо. Вот белое калифорнийское вино помнилось. Попить бы.

Общее направление Катя выдерживала. Как выразился однажды Сан Саныч, «по товарищу сержанту можно компас калибровать». У спуска к бульвару девушку попробовал перехватить измотанный майор. Его бойцы пытались завести полуторку. Катя уклонилась, перепрыгнула через поваленный столб и нырнула во двор. Потом, возле горящей школы, девушке что-то кричали тащившие «сорокапятку». Катя лишь махнула рукой и скатилась, порвав комбинезон, с насыпи.

Вдребезги разнесенная водокачка. Пустые окопы. Окраина.

Впереди, судя по всему, из двухэтажного дома, короткими очередями бил пулемет. Ему отвечали — слышно было, как пули стучат по фронтону. Сыпались осколки старенькой лепнины. Левее двухэтажного дома горели какие-то халупы, корчились, треща ветвями, яблони.

Так, припрыгала. Разбитая улочка сворачивала, уходила в лощину. Впереди, метров через сто, тянулась траншея, торчали бревна разбитого прямым попаданием дзота. Очевидно, там, в траншее, никого не было. Стрельба шла только из двухэтажного дома. Отвечали по нему из-за изгиба улочки и из садика, притулившегося на склоне. Выходит, из траншеи наших выбили, и они зацепились за домик. Передовая группа немцев прощупывает сопротивление, сейчас наведет артиллерию и… Хотя для артиллерийской поддержки слишком близко.

Катя залегла на гребне узенькой низинки, тропинка перебегала дальше, взбиралась к улочке. Немцы запросто попрут низом, выйдут во фланг пулеметчикам. Должно быть, наши это понимают. Отойдут скоро.

Нехорошо. Надо думать, вот он — Обрезной переулок. Дальше все равно уже ничего нет. Зады домов неплохо просматриваются — садики изрядно проредило. Но номера домов, понятно, не разглядишь. Да и смысл какой? Наверняка Константин Сергеевич, пусть и старый мухомор, убрался от греха подальше. Вообще, идиотская идея была — бежать и проверять.

В низинке показались несколько немцев. Перебегали осторожно, задирая головы.

Ладно, вот пугнем фрицев и сваливаем. Катя принялась скручивать с гранаты колпачок.

Пугнули, и весьма круто. Из-за кустов, подпустив немцев шагов на пятьдесят, резанул пулемет. Очередь уложила двух фрицев, остальные кинулись удирать, но особенно расползтись им было некуда. Пулемет давал жару, да еще Катина граната хлопнулась вниз, секанула осколками. Уцелевшие немцы уползали за поворот низины. Пулемет умолк. Катя оползла кусты сирени — у «максима» возились двое. Торчала задница с брезентовой кобурой «нагана».

— Эй, товарищи, это Обрезной переулок?

Бойцы обернулись. Старший, заросший седой щетиной, оскалился:

— Охренела, девка?

Тот, что помоложе, кавказец в гимнастерке с разодранным воротом, хватая коробки с лентами, прохрипел:

— Э-э, дэвушка, что здесь дэлаешь? Уходи быстрэй!.

— Тикаем, — старший дернул пулемет.

Пригибаясь, побежали вдоль гребня. Сзади хлопнуло негромким взрывом, свистнули осколки. Бойцы и Катя попадали на землю.

— Вот гадюка, — пробормотал старший боец. — И минуты не дал.

Снова хлопнул разрыв. 50-миллиметровый миномет клал мины кучно, вплотную к кустам, из-за которых только что бил пулемет.

Катя забрала две коробки с лентами. Бойцы волокли пулемет. Старший прохрипел:

— Здесь пока встанем. Гриша, разворачивай.

Катя, отдуваясь, пробормотала:

— А если по нашей стороне полезут?

— Встретим. Там еще в сараях кто-то из наших сидит. Поддержит с фланга. Ты давай вали отсюда. Нашла где бегать.

— Щас дальше побегу. Так это Обрезной переулок? Мне нужен номер четвертый…

— Да ты ошалела? Нам откуда знать? Ты что, телеграммы разносишь?

— Номэрация от цэнтра, — заметил жгучий Гриша, пытаясь заглянуть под каску девушки. — Ты откуда будэшь, э?

— Посыльная — связная из штаба ГКО, — Катя глянула на лежащего чуть дальше по гребню убитого бойца. — Ваш?

— Наш. Говорю же, тот собачий миномет нам житья не дает. Тикай отсюда. С кем здесь связываться? Мы последние.

Катя кивнула и поползла к трупу. Автомат, подсумок с запасным диском, заодно отцепила с пояса лимонку. Немец продолжал аккуратно забрасывать минами кусты сирени. Осколки взвизгивали вроде бы в вышине, но подниматься совершенно не хотелось. Катя отползла обратно к пулемету.

— Ты чего это, воевать собралась? — удивился старший пулеметчик. — Брось, мы сейчас отходить будем.

— Так я мигом, — Катя спешно проверила диски. Один был почти пустой. Пришлось оставить. — Туда, на улочку, немцы просочились?

— Нет пока. Наши их прижимают, — пулеметчик кивнул в сторону двухэтажного дома. — Ты куда?

— Да я счас—…Катя скатилась в низинку. Пулеметчики что-то закричали вслед, но девушка уже ползла, энергично работая локтями и коленями.

Благополучно выбралась наверх, протиснулась сквозь забор и мальвы. Дворик крошечный, над крышей посвистывают пули. Из двухэтажного дома снова начал крыть пулемет по дальнему концу переулка. Катя, повесив «ППШ» на шею, проломила ногой заборчик между дворами. Никого, понятно, нет, только курица, выглянувшая из разбитого курятника, с кудахтаньем скрылась в своей цитадели. Экое разумное пернатое. Низенькая дверь в дом была заперта. На ступеньке валялось пестрое, истоптанное одеяло. Катя на четвереньках приблизилась к калитке. Улица простреливалась с обеих сторон. Прижимаясь к столбу забора, сержант дотянулась до почтового ящика. Вот гадюка — крепко привязанный проволокой ящик поддаваться не хотел. Вжимая голову в плечи и слушая отвратительный свист пуль, Катя ящик все-таки отодрала. Облезлая надпись — Обрезной, 8.

Здорово.

Перебравшись еще через два заборчика, Катя заподозрила, что попала точно по адресу. Под навесом громоздилась целая коллекция ржавых шестеренок, стояли тиски — по виду времен еще Первой обороны города. Над тисками на двух бечевках зачем-то висела огромная линза в латунной оправе. Сортир тоже вызывал уважение — над крышей, крытой ржавым металлом, покачивался покосившийся флюгер, и крутилась еще какая-то штуковина смутного метеорологического назначения. Катя глянула на дверь дома — там красовался огромный навесной замок. Наверное, тоже из музея.

Все правильно. Человек с образованием под пулями и минами сидеть не станет. Здесь только курицы да сержанты отдела «К» имеют глупость находиться. Хотя курице эвакуироваться некуда. Разве что в котелок какой-нибудь. Глянем в погребе, как рекомендовал гений, который, оказывается, вовсе и не гений, и «тикаем-сваливаем».

Ушки на дверях погреба были, а замок отсутствовал. Дверь круглая, толстая. Дно от бочки, что ли, приспособили? У Кати промелькнула совершенно неуместная мысль: «Жил-был в норе под землей хоббит».

Девушка аккуратно стукнула прикладом автомата в дверь.

— Константин Сергеевич, вы дома?

Стукнуть пришлось раз и еще раз.

За дверью наконец забормотали. Звякнул засов.

Плешивый. Лицо вытянутое. Не слишком аккуратные усы оттеняют старческий румянец. Тужурка с какими-то форменными пуговицами. Гимназическую форму он донашивает, что ли? Экий сухонький. Смотрит, как дитя изумленное. Маразм у дедули, однако.

— Константин Сергеевич, в такое время в подвалах сидеть опрометчиво. Запросто могут гранату кинуть.

— Вы же, душа моя, ручными бомбами не швыряетесь, — старик нашарил в нагрудном кармане очки, нацепил.

Катя сообразила, что ни о каком маразме речь не идет, — близорукость у дедушки каких-то запредельных диоптрий.

— Константин Сергеевич, а нельзя ли мне войти на минутку? — Катя осторожно уперлась старику в грудь.

— Виноват, — старец посторонился. — Совершенно деморализован неожиданным визитом. Признаться, ожидал чего угодно, но…

— Уж не германских ли посланников ждете? Они здесь, в конце переулка, топчутся. — Катя, спустившись по каменным ступенькам, принялась озираться. Подвал был довольно просторный, но густо завешанный полками с какими-то склянками и бутылями. Судя по всему, явно не компоты. На примостившемся между полками столике горела коптилка, лежал клубок веревки и что-то похожее на недовязанную вершу.

— Я, душа моя, немцев не жду, — довольно строго сказал старикан. — Я, видите ли, разошелся во взглядах на мировой порядок с Германией еще в 1913 году. Жду я Машеньку, это моя соседка. Мы с ней наладили взаимовыгодный обмен, и она…

— Отсутствует ваша Машенька. Замок у нее висит. Полагаю, покинула место боевых действий. Наверху, знаете ли, немножко стреляют.

— Я, душа моя, слепой, а не глухой, — старик глянул на автомат, висящий на груди девушки. — Вы, я полагаю, имеете отношение к армии? Вот это чем бьют, такие разрывы негромкие?

— Немецкий 50-миллиметровый миномет образца 1936 года. Константин Сергеевич, нельзя ли сразу к делу перейти? Справки по вооружению я вам потом предоставлю.

— Так переходите к делу, — старик развел руками. — Я жду, а вы молчите. Не могу же я быть невежливым. Вы присядьте, вот табурет.

— Я постою, — Катя облизнула пересохшие губы. — Как я понимаю, Константин Сергеевич Процюковский? Занимались исследованиями в различных областях?

— Занимался и занимаюсь. Никаких циркуляров, запрещающих мыслить, не получал. Если вы опять по поводу моей благонадежности и происхождения…

— Да мне на ваше происхождение… Пардон, Константин Сергеевич, это я запыхавшись. Жарко наверху. У меня такой вопрос: вы теорией самовоспроизводящихся микромашин занимались?

— Не отрицаю. Пытался предоставить материалы в научный совет, но наткнулся на абсолютное непонимание. Даже слушать не стали.

— Ну что вы, кое-что до научного совета все-таки дошло. Хоть и с опозданием. Есть предложение вам немедленно эвакуироваться.

— Из-за микростроительства? — Старик изумленно моргнул сквозь свои «рыбьи» линзы. — Вы серьезно?

— Константин Сергеевич, есть мнение, что ваш творческий потенциал еще далеко не исчерпан. — Катя очень старалась не сорваться на крик. — Пойдемте, а?

— Не поздновато ли? И вообще, могу я взглянуть на ваши документы?

Катя сунула красноармейскую книжку и комсомольский билет. Наверху стрельба усилилась. Снова долбил миномет. Старик, согнувшись у коптилки, водил носом по строкам комсомольского билета. Катя перекинула ремень автомата через плечо. Сейчас придется хватать научную мумию в охапку и волочить насильно.

— Здесь указано, что вы, Екатерина Григорьевна, являетесь военнослужащей и комсомолкой. У вас насчет меня никакого мандата не имеется?

— Не имеется. Не успели. Простите великодушно. Идемте, Константин Сергеевич.

Старик протянул документы.

— У меня есть подозрение, что вы, Екатерина Григорьевна, обязаны меня живым немцам не оставлять? Так?

— Мозги — оружие посильнее миномета. Вы же ученый, товарищ Процюковский. Отлично умеете считать и делать выводы.

— Знаете, душа моя, давайте вы меня прямо здесь расстреляете? Здесь хотя бы мух меньше.

Катя зарычала:

— Дедуля, я тебя живым выдернуть хочу. Можешь верить или не верить. Я тебя сейчас под мышку ухвачу и на корабль засуну.

— Нет, на подобное я категорически не согласен! Это, душа моя, унизительно. Вы дама, к тому же вроде бы хорошенькая. Совершенно не нужно меня тащить под мышкой.

— Прекрасно! Я сегодня уже уйму мужиков перетаскала. В большинстве своем раненых, а не упертых, но все равно. Пойдемте, Константин Сергеевич. Вас на Кавказ вывезут, там и дело вам найдется.

— Все из-за моей теории самосовершенствования на нижних уровнях? — Старик изумленно покачал плешивой головой. — Нет, лестно, честное слово. Только поздно, душа моя. Мне семьдесят девять лет, поздно и смешно мне под снарядами бегать. Вы бы сами уходили, душа моя. Немцы, как я понимаю, к комсомолкам крайне дурно относятся. Делайте свое дело и бегите на свой корабль.

— Дед, твою… Мне нужно, чтобы ты живой был. Не хочу я старым грибам мозги вышибать. Неприлично это. А с вашей стороны крайне неприлично отказываться. Я здесь бегаю, понимаешь, одинокая и беззащитная. Проводили бы, что ли?

Старикан хмыкнул:

— Это другое дело. Против такого довода мне возразить нечего. Куда мы отступаем?

— В Камышовую гавань. И время поджимает. Рысцой придется.

Старик уставился на Катю.

— Вы, душа моя, как себе это представляете? Я на Филлипида[56] похож? Вы мне бессовестно льстите. Я до Северной гавани еще доберусь. Но что до Камышовой, что до Афин, — увы, вряд ли.

Старик был прав. До бухты километров двадцать, в городе машину перехватить трудно будет.

— Сообразим что-нибудь. Транспорт найдем, — пробормотала Катя, прислушиваясь к стрельбе. Пулемет работал чуть ли не в соседнем дворе.

— У меня свой транспорт есть, — скромно заявил старикан. — Вы сядете на раму, а я покручу педали…

Катя уставилась на пристроенный у ступенек велосипед.

Наверху грохнул близкий пушечный выстрел. Со свода подвала посыпалась пыль.

— Наверняка трехдюймовка, — Константин Сергеевич задрал голову. — Послушайте, кажется, мы опоздали.

Катя вытолкнула наверх велосипед. Стоило открыть дверь, как в уши ударил близкий пулеметный треск. Бил явно «МГ». Двор или два от домишки № 4.

Катя скатилась обратно.

— Константин Сергеевич, вы приготовьтесь, но наверх пока не показывайтесь. Проблемка одна, я чуть осмотрюсь…

На улицу не высунешься. Уходить нужно через низинку. Катя стояла на коленях рядом с грудой хвороста, изображающего заднюю границу дворика. До возведения здесь настоящего забора руки у уважаемого Константина Сергеевича за почти восемьдесят лет, видимо, так и не дошли. Катя попыталась представить, как перекидывает через колючую преграду велосипед и престарелого исследователя. Хрен его знает, велосипед, может, и выдержит. Но внизу точно подстрелят. И старого мухомора, и вас, товарищ сержант. Еще хорошо, если свои из «максима» не положат. По низинке шагов тридцать, все по открытому. Пока научный антиквариат прочухается, пока велосипед подберет…

Наискось через низинку ударил «МГ». Было видно, как строчки косят траву по гребню. Прямо из соседнего двора чешет, сука. Ладно, раз уж все равно зажали…

Катя перебежала дворик, прижалась спиной к стене сарайчика. За ним слышались голоса немцев. Вот черт! Сержант вытащила из кармана увесистое тельце «Ф-1». Как нарочно, из подвала все-таки выбрался старый мухомор. В сером длинном пыльнике, и парусиновый портфель под мышкой. Принялся возиться у двери подвала.

Катя услышала треск досок в двух шагах от себя, через забор лезли немцы. Пришлось отложить гранату.

Когда передний, рослый ефрейтор с винтовкой наперевес перебрался через ограду, Катя уже стояла за углом наготове. Крепко ударила по щиколотке ногой, немец с проклятием повалился на рассохшуюся бочку. Второй, оседлавший заборчик, успел только вскинуть голову, нож вонзился ему под подбородок. Катя, не оглядываясь, прыгнула на спину ефрейтору. Тот упрямо пытался встать, хотя клинок уже от уха до уха вскрыл горло. Девушка скатилась с ефрейтора под защиту стены сарайчика, подобрала гранату. Немец на заборчике повис, нелепо зацепившись сапогом, пальцы, упершиеся в землю, подергивались.

Константин Сергеевич смотрел, замерев у двери подвала. Глаза за толстыми линзами совсем уж будто у кальмара стали.

Выдергивая чеку, Катя яростно кивнула в сторону задней ограды. Старикан, догадливо потрусил туда, толкая велосипед за рогатый руль.

Из соседнего двора вопросительно заорали. Швыряя гранату, Катя успела заметить возящихся у кургузого миномета немцев. Обер-фельдфебель смотрел прямо в ее сторону. С опозданием вскинул автомат. Катя юркнула за сарай. Во дворе грохнуло. Катя вскочила, выпустила длинную очередь в дым и в кого-то шевелящегося на земле. Метнулась в угол двора, туда, где у сортира возился старикан.

— Здесь калиточка—…начал объяснять Константин Сергеевич.

Катя ногой вышибла мудрено соединенный и держащийся на каких-то веревочках щит. Высунулась во весь рост, всадила остаток диска в доски и мальвы соседнего заборчика. Швырнула автомат, толкнула вниз велосипед, обхватив старика и рявкнув: «Руки!», покатилась на дно низинки, стараясь уберечь подконвойного от слишком тяжких ударов и толчков. Константин Сергеевич только хекал. Кубарем влетели в лопухи. Катя выпустила старика.

— Наверх, живо!

Старик, придерживая очки, шустро проковылял до склона, полез вверх. Катя, волоча проклятый велосипед, догнала, подпихнула в зад пыльника. Откуда-то по ним стреляли, — пули глухо стучали в склон. Наверху Катя сбила с ног замешкавшегося деда, поползли, свалились в крошечную выемку. Недалеко над сухой травой неподвижно торчали стоптанные каблуки сапог. Катя приподняла голову, глянула, этот, как его, Гриша с Кавказа. Шаг до ровика не дошел, раскинулся, спина осколками изодрана. Над головой все свистели пули.

— Ползем, Константин Сергеевич.

Дед неуклюже, но старательно полз следом. Свалились в ровик. Старик посмотрел на убитого. Катя не успела остановить, Константин Сергеевич лег животом на землю, дотянулся, потрогал шею бойца.

— Наповал, однако. Что дальше делаем, товарищ эвакуирующий?

— Сейчас дух переведем, я ваш хренов агрегат вытащу, и полезем дальше.

— Это не «агрегат», как вы изволили выразиться, а «Дукс». Велосипед потрясающей надежности…

— Фиг с ним, пусть «Дукс». Там, за насыпью, можно будет на колеса поставить—…Катя замолчала, выдирая из-под комбинезона «наган».

В ровик сполз давешний щетинистый пулеметчик.

— Я так и думал, — это ты, оторва безмозглая. Не берет тебя ничего. А что за хрыч старый?

— Ты осторожнее. Товарищ Константин Сергеевич до последнего работу на научном посту вел. Теперь эвакуируется.

— Именно, — старикан поправил очки.

— Да мне один хрен, — пулеметчик обтер затвор винтовки. — Только поздновато вы эвакуируетесь. Вон, девка, глянь на ту сторону.

Катя осторожно выглянула, за домишками в конце переулка ворочалась приземистая туша «Штуги»[57].

— Наших из дома с первого выстрела сбил, — злобно проговорил пулеметчик. — А нас еще раньше миной накрыло. Эх, пропадаем. Хоть бы пушчонку какую наши подтянули. Куда все делись?

— Отходят наши, — Катя пыталась сплюнуть, пить хотелось невыносимо. — Давай к насыпи. Здесь все одно кончено.

— Э нет, я здесь еще поползаю. Гансы за домиками перекуривают, вылезут, хоть одного из минометчиков, но сниму.

— Мы их с Константином Сергеевичем пугнули. Не будут они спешить.

— Именно, — согласился дед, глядя на нож на поясе девушки.

— Боец, давай помоги нам до насыпи доковылять, — продолжила Катя. — Потом отходи. Я тебе как сержант указание даю.

Пулеметчик, бывший вдвое старше Кати, глянул с сомнением, но возражать не стал.

Через насыпь перебрались благополучно. Пулеметчик ушел к редкой цепочке бойцов, занимавших оборону вдоль улицы.

* * *

— Вы знаете, год назад я пришел к выводу, что мое увлечение воздухоплаваньем было ошибкой, — сказал Константин Сергеевич.

— Я к подобному выводу пришла даже раньше. Человечеству следовало ограничиться воздушными змеями, — просипела Катя. Она легкой рысцой следовала рядом с велосипедом.

Немцы снова бомбили Корабельную слободу. Отчетливо доносились завывания пикирующих «штук».

— Знаете, мне все-таки неудобно, — сказал старик. — Давайте поменяемся.

— Крутите-крутите. Устану, передохнем.

Вертел педали Константин Сергеевич вполне исправно. Даже удивительно живо для восьмидесяти лет.

— Давно воюете, Екатерина? — осведомился дед.

— Как сказать. Я вроде с перерывами воюю.

Катя предпочла бы сохранить дыхание, но разговор следовало поддерживать. Деду не по себе, вполне можно его понять.

— Осмелюсь спросить — там, у моего обиталища, вы почему за кинжал взялись? Автомату не доверяете? Бросили казенное оружие. Не накажут?

— Он был чужой. К тому же без боеприпасов. И вообще тащить вас, велосипед и автомат мне трудно. Велосипед в данный момент показался мне ценнее. Что до моих малоинтеллигентных занятий с ножичком, то следовало сохранять тишину. Оккупанты, знаете ли, весьма шустро соображают.

— Разумно, — одобрил после краткого размышления ученый хрыч. — Значит, вы успеваете мыслить и действовать логично? Эту способность спорт развил или от рождения такими обладаете?

— Дедушка, вы бы помолчали, — угрожающе прохрипела Катя. — Честное слово, я от жажды подыхаю, да и бегать туда-сюда притомилась, а вы с разговорами.

Константин Сергеевич остановил велосипед, отстегнул портфель, прикрепленный к самодельному багажнику, и извлек квадратную бутыль со слегка мутноватым содержимым. Молча протянул. Катя выдернула пробку, принюхалась. Пахло приятно, легким брожением. Бражка молодая, что ли? А, плевать, — от обезвоживания все одно спасет.

На вкус жидкость была чудесно прохладной, чуть кисловатой. Алкоголя не чувствовалось.

— Что это? — осведомилась Катя, одним глотком выдув половину содержимого.

— Чайный китайский гриб. Замечательно способствует восстановлению сил. Нормализует пищеварение.

Катя поперхнулась, мигом почувствовав, как бурлит в пустом желудке.

— Нормализует, а не улучшает, — великодушно успокоил Константин Сергеевич.

— Я думала, вы документы в портфеле прихватили, а вы тонизирующее таскаете. Подстрелили бы нас на задах вашей фазенды, и валялись бы мы рядом с вашим грибом.

— Вот сейчас вы толком не подумали, Екатерина Григорьевна. В моем возрасте лекарства являются вещью привычной и хотя бы поэтому необходимой. А документы я прихватил. Всю папочку по моим идеям микростроительства. Мало ли что со мной, старым пнем, случится, так записи мои вы доставите куда нужно. Правильно я понимаю?

— Правильно. Но вообще-то, мне кажется, вы живьем гораздо полезнее будете.

— Спасибо, душа моя. Откровенны вы по-современному. По-коммунистически.

Дедок попался ничего себе. Когда пережидали третий или четвертый артналет, Константин Сергеевич, пытаясь перекричать взрывы, поинтересовался:

— Так значит, говорите, идеи микростроительства вызвали интерес на самом верху?

Катя, у которой что-то говорить не было сил, кивнула.

— Интересно, и кто же поверил в такую фантастику? — Константин Сергеевич тщетно пытался протереть свои линзы. Сверху на голову сыпалась труха и жухлые листья каштана.

— Поверили, — Катя лежала, пытаясь не смотреть на часы. Время летело с просто угрожающей скоростью. Можно и не успеть. Пробьются они на погрузку самостоятельно или нет? — Вы, Константин Сергеевич, поймите. Сейчас в стране война, хаос и все такое. Но ваши идеи непременно найдут применение. Вы уж будьте понастойчивее, не стесняйтесь.

— Да почему мне собственно стесняться? Я славы первооткрывателя не жажду. Никогда не скрывал, что мысль о самокопирующихся микромеханизмах я позаимствовал у Бори Житкова[58]. Знаете такого литератора? У него был замечательный рассказ. Я лишь развил мысль в, так сказать, наукообразном русле. Замечательный человек был Борис Степанович. Как же вы его в детстве не читали?

— Пойдемте, товарищ теоретик, — Катя, придерживая порванную штанину комбинезона, встала. — Немцы чуть поутихли, а нас с вами ждут.

На выезде повезло: Кате, размахивая «наганом», удалось остановить полуторку. Старика бойцы взяли в кузов и кое-как усадили на дальномер. Катя провисела на подножке. Водитель гнал как бешеный. Когда проскочивший на бреющем полете «Мессершмитт» прошелся по дороге из пулеметов, Катя чуть не слетела с машины. Мускулы, пусть и тренированные, слушаться сержанта уже не желали.

С машины слезли у самого оцепления. Без своего двухколесного друга Константин Сергеевич как-то сразу потерял уверенность. Велосипеда старику было очень жаль. Катя отобрала портфель. Кое-как доковыляли до укромной лощинки. Увидев раненых и раздолбанный грузовик, Константин Сергеевич остановился.

— Послушайте, Екатерина, разве… Я полагал…

Катя, которой хотелось исключительно упасть и немножко посидеть, пробормотала:

— Вы на персональную субмарину надеялись? В другой раз. Сейчас будем изыскивать романтическую шхуну. Вы бы отдохнули, дедушка.

20.31. В IV секторе — остатки 95-й, 345-й сд, 138-й и 79-й стрелковых бригад, 2-го полка морской пехоты занимают оборону, — берег Северной бухты — Камчатка — Английский редут Виктория. III сектор — остатки частей и подразделений 25-й Чапаевской дивизии, 138-й стрелковой бригады, 3-го полка морской пехоты, — редут Виктория — Английское кладбище. Сектор II — остатки 386-й сд, 142-й стрелковой бригады, 7-й бригады морской пехоты. Рубеж — Английское кладбище — Хомутовая балка. Сектор I — 9-я бригада морской пехоты, остатки 388-й сд, боеспособная 109-я стрелковая дивизия. Рубеж — высота 85,2 — Балаклавское шоссе — безымянная высота восточнее Георгиевского монастыря.

4. Вечер — ночь

21.19. Ввиду прорыва фронта и создавшейся угрозы принято решение: Военному совету ПОРа перейти на запасной флагманский командный пункт на 35-ю батарею. Туда же перевести Военный совет Приморской армии и Береговой обороны. Отвести на мыс Херсонес тыловые службы армии и флота.

Немецкие войска начинают перегруппировку с целью нанесения удара в районах Золотая балка — хутор Дергачи — Килен-балка.

Совсем паршиво. Катя покосилась на сапера. Боец сидел откинувшись, повязка, давно спекшаяся в твердую маску крови и пыли, сейчас казалась посмертной маской.

До этого загрузились. Завелись без проблем. Катя к ножному стартеру вполне приноровилась. Вырулили к дороге. В небе было относительно чисто, немецкие пилоты, похоже, порядком притомились и отправились пить кофе. Возможно, поэтому на дороге было не протолкнуться. Машины пытались идти в обе стороны. Катя кое-как вывела свою колымагу к повороту на хутор Меркуша. Справа уже открылась вода неширокой бухты. Еще чуть-чуть, там временные пирсы.

Уперлись. Оцепление стояло плотное. Поворот к пирсам был перекрыт. Дальше дымились разбомбленные машины, огромный дымный столб поднимался у бухты. Проскочить было нельзя. На глазах Кати полковой комиссар, руководивший оцеплением, приказал стрелять поверх крыши «эмки», пытавшейся проскочить между машинами. Надо думать, и по их машине врежут без колебаний. Кате, с ее и так чуть живым «госпиталем», соваться под автоматные очереди было никак невозможно.

Машин скопились десятки. К полковому комиссару то и дело подбегали какие-то люди, в военной форме и в штатском, трясли бумагами. Кого-то пропускали, кому-то комиссар возвращал бумаги и отправлял ждать. Особо настойчивых автоматчики без церемоний отпихивали прикладами. Приказано было рассредоточиться, замаскироваться и ждать указаний.

Катя спрыгнула на землю и отправилась прояснять обстановку. Обратилась не к озверевшему полковому комиссару, а к возящемуся рядом и явно имеющему отношение к начальству технику-интенданту второго ранга.

— Товарищ майор, у меня раненые. Сколько ждать-то? Пункт питания развернут будет?

— Ждите. Сколько нужно, столько и ждите.

— Откуда? — окликнул полковой комиссар.

— Из 76-го ППГ, — с готовностью откликнулась Катя. — Кормить будут? Раненые же.

— Вы почему здесь? Вам указано к Херсонесу везти.

— Не знаю, товарищ подполковник. Приказали сюда. Сейчас наши еще подъедут.

— Отгоните машину и ждите. Стемнеет, покормят.

— Есть ждать.

Полковой комиссар уже отвернулся, к нему подошел капитан-лейтенант береговой обороны с растрепанной картой.

Катя отогнала машину чуть левее. Впереди автоматчики ковыряли неглубокую траншею.

Торчать неподвижно под открытым небом было страшно. От города по-прежнему доносилась канонада.

— Слушай, налетят ведь, а? — Катя поерзала на продавленном сиденье.

Сапер, осторожно повернув голову, жестом показал, что нужно слушать воздух.

Катя морщилась: слушай не слушай, а деться здесь некуда. Вперед бы проскочить. Времени в обрез. Вернее, времени уже совсем нет.

— Мотя, давай сюда.

Военфельдшер спрыгнула из кузова.

— Что, не пускают? У нас нервничают раненые.

— Угу. Давай-ка те ящики к машине перенесем.

— Зачем?

— Ну, обещают покормить. Столы импровизированные устроим. Раз уж все равно ждать.

Автоматчики на двух женщин, отволокших к машине пустые ящики из-под мин, внимания не обратили.

— Садись, Матрена Матильдовна к нашим в кузов, проверь, что да как, пока время имеется. Как там Окунь?

— Да оперировать бы его быстрее. Мается, боюсь, пока до Новороссийска дойдем…

— Ничего, он жилистый. Дотянет.

Катя запрыгнула в машину. У Окуня особого выбора нет. И у вас, товарищ сержант, тоже нет выбора. У «Чкаловца» особый груз, у пирса он не задержится. Осталось полчаса. Придется прорываться. Вот будет номер, если свои пристрелят.

Катя завела двигатель. Сапер посмотрел с недоумением.

— Может, выйдешь? Свежим воздухом подышишь?

— Воздух!!!

Катя увидела, как попрыгали в свою мелкую траншею автоматчики. Все вокруг мгновенно ожило. Штабной фургон, сдавая задним ходом, налетел на «эмку», из полуторки начали выпрыгивать и разбегаться женщины и штатские мужчины с противогазами через плечо. Из-за развалин рыбачьего сарая навстречу самолетам ударил одинокий «ДШК».

Над берегом промелькнул «Ме-109». «Лаптежники» шли ближе к морю. Катя, нахлобучивая каску, вывалилась из кабины. Ящик был легенький, она рванула к траншее. Навстречу выглянул изумленный автоматчик.

— Тикай! Щас рванет! — Катя спихнула в недорытую канавку ящик. Слева из ровика что-то завопил, яростно грозя кулаком, полковой комиссар.

Катя влетела в кабину, не успев сесть, дала газу. Замечательная все-таки машина «ЗИС-5». Не сплоховал — дернул вперед. В кузове завопили раненые. Грузовик полетел прямо к траншее. В последний момент кто-то метнулся прямо из-под капота. Еще газу… Катя испугалась, что не попадет. Нет, правое колесо проскочило точно по ящику. Тряхнуло изрядно, Катя чуть язык себе не прикусила. О раненых было лучше не думать. Кажется, вслед дали очередь. «ЗИС» уже проломил кусты, выскочил на дорогу. Катя чуть не смяла чью-то повозку, лошадь рванулась от грузовика. На противоположный берег бухты нагло, парами, пикировали «лаптежники». Надрывался зенитный «ДШК».

Вот он пирс, деревянный, наскоро залатанный. Отъезжает разгрузившаяся машина. Цепочка оцепления сдерживает толпу в сотню людей. Стоит, опираясь на палочку, бледный полковник, его поддерживает какая-то женщина в мятой шляпке. И «Чкаловец» здесь. Вот она, бывшая рыболовецкая парусно-моторная шхуна Крымгосрыбтреста, совершенно не похожая ни на какой тральщик.

— Раненые на погрузку! С дороги! — заорала Катя в отсутствующее лобовое стекло. Вряд ли услышали, — рвались бомбы, ревели пикирующие самолеты.

Навстречу выскочил старшина, замахал автоматом. В ответ Катя нажала на клаксон. «ЗИС» влетел на хлипкий помост, кто-то с перепугу прыгнул в воду. Угрожающе приближался борт «Чкаловца», люди и ящики, сгрудившиеся на краю пирса. Какой-то командир вскинул автомат, очередь ударила по кабине, полетели щепки от деревянной крыши.

Катя ударила по тормозам. Вылетела на подножку:

— Чего встал? Ну, стреляй! Раненых на погрузку, срочно. Согласно приказу командующего. Ну?! Эй, на «Чкаловце», принимай!

Бледный от ярости старший лейтенант с автоматом подскочил, за ворот комбинезона сдернул на доски пирса. Катя чуть не брякнулась на колени.

— Ты-ы, сука! Пристрелю! — орал ей в лицо лейтенант.

Каска с Кати свалилась. Сзади топотали по пирсу, набегали. Сейчас повяжут.

Старший лейтенант слегка изменился в лице, — осознал, почему боец такой обросший и зеленоглазый.

Катя двинула его под дых, выхватила из рук автомат. Вспрыгнула на капот.

— Раненые к погрузке! Назад! — очередь поверх голов.

Автоматчики шарахнулись. Старший лейтенант согнулся у колеса, прохрипел:

— Берите ее, мать вашу…

Катя повела стволом «ППШ».

— Не подходить! Раненых к погрузке. На «Чкаловце»! Кто капитан? Код — 12–740! Принимайте.

Что значили эти цифры, Катя понятия не имела. Сан Саныч из архивов информацию извлек. Архивы у смежников весьма обширные и глубокие.

На пирс, оттесняя растерянных автоматчиков, двигались десятки людей. Вот кто-то побежал к судну.

— Старлей, сейчас полезут, — с ужасом выдохнула Катя. — Разворачивай своих.

Старший лейтенант с трудом выпрямился.

— Игнашенко, огонь поверх голов!

Автоматчики развернулись к берегу, защелкали затворами.

Катя, стоя на капоте, глянула в кузов своего «ЗИСа». Смотрят, полумертвые и одуревшие от боли. Мотя бледнее своего грязного халата. Старикан соображает, высчитывает — что все это значит? Не так он эвакуацию представлял. Одному Окуню все равно — отключился, бедолага.

— Что расселись? С машины, и на борт, живо! Капитан ждет.

Первым сообразил талантливый Чоботко, перекинул костыли, полез из машины. За ним нерешительно зашевелились другие.

На пирсе напирала толпа, протарахтели очереди, но было поздно. Бегущие смяли редкую цепочку автоматчиков. Устремились к судну. Катя спрыгнула на настил.

— Назад! Погрузка раненых!

Отпихнула грузного капитана-техника, ударила прикладом кого-то в полувоенном френче. Напирали, обезумевшие, запаниковавшие, теряющие разум. Катя отловила за воротник летнего пальто кудлатую блондинку, швырнула обратно на толпу.

— Назад! Только раненые!

Рядом растопыривал руки и матерился старший лейтенант.

Катя задрала ствол «ППШ», жала спуск до тех пор, пока автомат не захлебнулся опустевшим диском. Гильзы сыпались на головы и фуражки. Толпа чуть отхлынула, из-под ног людей выбрался сержант-автоматчик, с хриплым матом принялся пинать сапогами всех подряд.

— Уходит, — сказал капитан-техник и принялся одергивать китель. — Пойдемте, товарищи. Запаниковали, стыдно.

«Чкаловец» отрабатывал двигателем назад, отходил от причала. Катя видела своих, сгрудившихся на баке. Вот цепляется за пулеметную станину ворчливый старлей, вот Мотя-Матильда хлопочет над кем-то, лежащим на палубе. Тесновато у них. Большая часть палубы завалена ящиками. Часть груза осталась на пирсе. Ну, ладно.

У Кати выдернули из рук автомат.

— Дура ты бешеная! — прохрипел старший лейтенант, разогнуться он толком так и не мог. — Под трибунал пойдешь.

— Пойду, — согласилась Катя. — Сейчас машину отгоню, и арестовывайте.

— Да кому ты, прошмандовка, нужна, — скривился старший лейтенант. — Машину убирай живее. Дура ты дура.

— Прости, старлей, — сказала Катя. — Честное слово, прости.

Народ, прорвавшийся на пирс, медленно уходил назад. Белокурая тетка переругивалась с помятыми автоматчиками. Открылась дверь кабины «ЗИСа», старшего лейтенанта похлопали по плечу, — сапер протягивал трофейную сигарету.

Старший лейтенант посмотрел в серо-бурую маску.

— Эх, ты-то чего сидел? Лез бы на борт, раз уж случай улыбнулся.

Сапер махнул рукой. Все посмотрели на бухту. На северном берегу пылало не меньше десятка машин. «Чкаловец» уходил полным ходом.

— Зря, — сказала Катя саперу. — Тебе бы подлечиться, вернулся бы сюда, бил бы гадов в полную силу. Таких толковых мужиков у нас вечно не хватает.

— Панику не разводи, — строго заметил старлей, дымя сигаретой. — Всех раненых вывезут. Машину срочно убирайте.

Катя поднялась на подножку.

— Блин!

В кузове, с портфелем на коленях, сидел Константин Сергеевич. Лежащий рядом Окунь хлопал белыми глазами.

— Дедуля, что же вы? — убито проговорила Катя. — Вы же такой шустрый энциклопедист.

— Не настолько шустрый, чтобы плыть с такой тяжестью на душе, — мрачно ответил старик. — В восемьдесят лет, знаете ли, стыдно спасаться, работая локтями. И потом, вы изволили приказ дать — раненых к погрузке. А я, если это еще заметно, живой и совершенно не задетый. Вот юношу действительно жаль.

— Не ожидала я такого шкурничества от личного состава, — пробормотала Катя.

— Ну, Екатерина Григорьевна, это вы напрасно. Вы бойцов так растрясли, им бы себя донести. Мы с докторшей помогали товарищам спуститься, потом она их на борт вела. Порывалась вернуться, но ситуация… Собственно, я вряд ли мог помочь с носилками.

— Машину убрать! — заорал старший лейтенант. — Он с автоматчиками складывал брошенные у края пирса драгоценные ящики.

«ЗИС» заглох, едва отъехали от пирса. Втроем спустили на песок носилки. Окуневу было худо — когда приходил в сознание, смотрел смутно и жалобно. Сапер тыкал пальцем в сторону берега, призывал тащить к врачам.

— Да чем они помогут? — Катя яростно пыталась пристроить на место отодранный почти до колена лоскут комбинезона. — Напоить мы его и сами сможем, а операционная на берегу так себе. Ты сам-то что думаешь делать?

Сапер похлопал себя по плечу, по поясу, махнул в сторону передовой.

Катя кивнула.

— Я с тобой. Оружие изыщем. Мне охота румына какого-нибудь щелкнуть. Я вроде как обещала. Только сначала старца нашего и Окуня устроим. Есть у меня предложение…

30.07.1942 г. 2 ч. 28 мин. В 2.00 в потерне командно-дальномерного поста 35-й батареи вступил в строй радиоцентр последнего КП Приморского оборонительного района. За прошедшие сутки подводными лодками Л-23, Щ-209, Л-4 и М-31 доставлено 160 тонн боеприпасов. В Казачьей бухте, на базе истребительного батальона ВВС ЧФ, сформирован батальон морской пехоты. В Камышовой бухте из химических и спецчастей флота сформирован батальон морской пехоты. Из курсов младших лейтенантов, из зенитного батальона и 191-го запасного полка сформированы три батальона резерва. Резерв занял оборону в районе Юхариной балки и на подходе к Камышовой бухте.

— Чушь! Уж простите, душа моя. Полная чушь. Вы, случаем, не контужены?

— Ну, почему сразу — дура? Вы же Уэллса «Машину времени» читали? Что-то вроде этого.

— Уэллса я, несомненно, читал. Вымысел это, душа моя. Увлекательный вымысел. И «Война миров», и «Освобожденный мир». К счастью, таких сокрушительных бомб еще не выдумали.

— Еще выдумают. Можете поверить. И проверить. В конце концов, я предлагаю вам эксперимент, — сердито шептала Катя. — Что это вы на восьмидесятом году жизни таким сомневающимся стали? В микроскопические устройства верите, а в элементарный прыжок между реальностями нет?

— Действительно, — Константин Сергеевич почесал плешь. — Некая непоследовательность прослеживается.

Они сидели у неглубокого окопчика, куда опустили носилки. Окунев, которому Катя вколола какое-то сомнительное обезболивающее, выпрошенное у изнемогающего госпитального врача, впал в забытье. Сапер тоже спал. Они с Катей съели на двоих котелок наваристого супа. Гуща досталась сержанту отдела «К». Жижу выцедил сапер. Заливать в себя бульон ему было так сложно и больно, что вымотался до полусмерти. Так и заснул, пытаясь покурить.

— Значит, рискнете? — Катя продула затвор «СВТ», — разобранные части винтовки лежали на вещмешке, и девушка возилась с ними практически на ощупь. — Да вы, Константин Сергеевич, не беспокойтесь. Это совершенно безболезненно. Только ноги держите расслабленными, а то тряхнуть может. Да, и очечки придется оставить. Обожжетесь. Не переживайте, вас там встретят. Вы же не к чужим отправляетесь. Я здесь прослежу, чтобы вы стартовали уверенно…

— Катя, а вы, душа моя, часом не обманываете старого дурака? Сами-то вы как? А то я возьму грех на душу, покину вас в затруднительных обстоятельствах.

— Хм, у вас сугубо идеалистические представления о будущем. Умирать мы там все равно очень не любим. А уйти я сама могу в любой момент. Подшлифую задание и уйду. У меня, как вы изволили заметить, спортивные способности. Умею с места Прыгать. За это и деньги платят.

— Кому вы это говорите, Катя? Или, думаете, дожив до восьмидесяти, я не знаю, на что способен за деньги человек, а на что нет? Перестаньте, ради бога.

— Ну, не только за деньги. Ладно, потом это как-нибудь обсудим. Вы, главное, в момент Перехода ни о чем конкретном не думайте. Считайте медленно и сосредоточенно. Только не баранов, а просто цифры. Интегралы какие-нибудь посчитайте. А то помехи иной раз приключаются.

— Понимаю. Только интегралы не считают, а исчисляют.

— Да, пожалуйста, хоть вычленяйте. Только о дурном не думайте. И о своем домике не думайте.

— Вот, зря я все-таки дверь в подвал запирал. Соседка придет, а меня нет…

— Тьфу! Оставьте вы эти муки совести. Нечего мелочиться. Я у вашей соседки вместе с фрицами ни в чем не повинную курицу ухлопала. Потом в Гринпис зайду, повинюсь.

— Зря вы так, Екатерина Григорьевна. Вот, к примеру, когда у нас на Екатерининской строилось Морское собрание, возникла любопытная дилемма. Я тогда имел честь состоять инженером при городском совете. И что вы думаете, решили мы соединить здание с Морской библиотекой…

Тьму за бухтой озаряли вспышки — немцы вели беспокоящий огонь по Рудольфовой слободе.

З.40. Задачи, поставленные командующим 11-й немецкой армией на утро 30 июня: З0-й армейский корпус — наступать в направлении хутор Максимовича — Французское кладбище, далее продвигаться на запад, с целью не допустить отхода советских войск на Херсонесский полуостров. 170-я пехотная дивизия — наступать в направлении Херсонесский маяк — береговая батарея № 35. 72-я пехотная дивизия — высоты Карагач — ветряк ЦАГИ. 18-я румынская пехотная дивизия — направление Английское кладбище — Зеленая горка. 132-я и 50-я пехотные дивизии — Лабораторное шоссе — редут Виктория. 24-я и 22-я пехотные дивизии — Северная бухта. 1-я румынская горнострелковая дивизия — сосредоточиться во втором эшелоне. 4-я горнострелковая румынская дивизия — в резерве.

— Вставай, братишка. Двигать пора, — Катя тронула за плечо сапера. Тот дернулся, застонал, принялся трогать кончиками пальцев корку под челюстью. Глянул на пустой ровик. — В санитарную машину их отправили, — объяснила Катя. — Пусть Окуню еще укольчик ширанут. Дед там, на подхвате остался. Может, и ты к медикам? Какой из тебя вояка?

Сапер жестом показал, что вояка из него очень даже нормальный, и, издавая неясные звуки, принялся натягивать сапоги. Короткая ночь принесла относительную прохладу.

— Ладно, поплелись, — сказала Катя. — Э, ты это брось, стволы я потащу. Все-таки я здоровая, хоть материться могу. На позициях вручу. В торжественной обстановке.

8.00–12.00. Противник, при поддержке танков, прорвал оборону 9-й бригады морской пехоты в районе высоты 101,6.

14.30. Противник вышел на рубеж хутор Максимовича — Николаевка — юго-западные скаты Хомутовой балки.

16.00. Противник вышел на рубеж Юхарина балка — хутор Отрадный. Силами до дивизии, при поддержке танков, наступает в направлении железнодорожного вокзала.

Катя выколупывала патроны из пулеметной ленты. Бывший хозяин ленты лежал, уткнувшись щекой в белый крымский камень. Фляжку с парня Катя сняла в первую очередь. Воды — глотка на два. Траншея тянулась в обе стороны, народу, уже равнодушного к жажде, в нем хватало, но фляжек не наблюдалось. Ладно, хоть патронами запаслись. Сержант Мезина переступила через убитого и принялась набивать запасные обоймы. «СВТ» пока не подводила, только делать зарубки на прикладе было некогда. Впереди, метрах в пятидесяти от траншеи, чадил подбитый «штуг». Подожгли самоходку каким-то чудом. Бутылок с «горючкой» не было уже с утра. Вообще ничего не было, кроме дыма и жажды. Нет — вот патроны были. А артиллерии своей не было. Понятно, что снарядов мало, но хоть как-то подбодрили бы. Символически.

По траншее прошел старшина, морячок с мятым ведром, одарил выуженной из ведра «РГД».

— Держись, зенитчица. Макушку не высовывай. Сейчас полезут.

Катя сунула гранату в нишу к двум ее подружкам.

— Ты бы лучше воды приволок. Я уж матюгаться не могу.

— Ничего. Стемнеет, в контратаку смотаемся. На хуторе напьешься.

С чего они взяли про контратаку? В траншее десяток человек, гребень, может, и удержим, но в атаку идти… Смешно. Кто такой слух пустил?

Пальцы дрожали. Странно, когда стреляешь, не дрожат, а так в рамку патрон едва вдавливаешь. Сейчас пойдут. Это даже хорошо. Значит, обстрела не будет, и «штуки» стороной пройдут. А валить серые фигурки — одно удовольствие.

Сапера убило еще до полудня. Осколок в лоб — не везло ему с головой. И имени не узнала, видимо, документы с Мотей уплыли. Даже сколько ему лет, не узнала. Только и запомнилось — маска пыльная, запекшаяся, да жесты доходчивые. Ладно, может, в архиве? Поищем. Если день этот кончится.

22.30–24.00. К исходу дня противник на рубеже: Южная бухта — железнодорожный вокзал — восточная оконечность Юхариной балки — хутор Бермана — высота 205,2, восточнее бывшего Георгиевского монастыря. Силами 109-й сд и 142-й бригады, усиленными батальонами резерва и сборными подразделениями, выдвинутыми от бухт Казачья и Камышовая, нанесен контрудар в направлении Золотая балка — совхоз «Благодать». Правый фланг — 1-я румынская горно-стрелковая бригада и левый фланг — 28-я легкопехотная дивизия немцев оттеснены к совхозу «Благодать». Авиация ПОРа произвела 48 вылетов и совершила бомбометание по позициям противника севернее Балаклавы. Авиация ЧФ, базировавшаяся на Кавказе, произвела 56 самолето-вылетов и нанесла бомбовый удар по боевым порядкам противника.

Катя стреляла по вспышкам. За развалины зацепились, впереди простиралась Золотая балка. Туда, понятно, не доскачешь, но и так неплохо. «МГ», за которым лежал старшина, лупил длинными очередями. Патронов и ствола жалеть нечего — все с собой не унесешь. Отступать придется, немцы прочухаются, накроют минометами. Но пока можно, «СВТ» заставила угаснуть еще одну вспышку. Немцы отползали. Короткого внезапного удара здесь не ждали. Теперь за развалинами хутора пылали тупорылые машины, кто-то корчился в лужах горящего бензина. Своих там нет. Это еще кто отползает? Лежать! В свете огня видно, как дернулся, замер. Слева помогал неизвестно откуда взявшийся «максим», резал немцев с фланга. Но настоящая заваруха справа, там, вдоль берега невидимого моря, идет бой. Трассеры и вспышки взрывов видны даже отсюда. Туда, под Балаклаву, бьет последними снарядами 122-миллиметровая батарея от Юхариной балки, туда выпускает остатки боекомплекта почти родная сержанту Мезиной «БС-18/1». Туда с урчанием высоко в небе проходят тяжелые снаряды 35-й береговой батареи.

109-я стрелковая пробилась за Балаклаву и штурмует последние траншеи немцев.

* * *

Через много лет (через двенадцать или шестьдесят шесть, — отсчитывать можно по-разному) на пляже, куда спускались восемьсот знаменитых ступенек от сияющего новыми крышами монастыря, лежали трое человечков. Вернее, человечков было двое, загорелые мальчик и девочка, оболтусы лет десяти, в одинаковых шортах цвета хаки. Впрочем, и без шорт было видно, что это близнецы, даже волосы после купания у обоих были встрепаны одинаково. С ними лежала молодая женщина. Немногочисленные отдыхающие мужского пола поглядывали на нее с интересом. Что и говорить, эффектная дамочка. Мамаша или сестра?

На взгляды любопытствующих троица внимания не обращала. Близнецы определенно знали, что их мама самая красивая. Да к тому же разговор шел куда как серьезный.

— Почему так получилось? — спросил мальчик. — Что скорректировало «классику»?

— Понятия не имею, — женщина оперлась подбородком о запястье, унизанное серебряными браслетами. — Уж точно не мое скромное присутствие. Я, как вы поняли, туда-сюда без особого толку металась. Даже вмешательством на тактическом уровне это не назовешь. «Калька» — штука мудреная и малопредсказуемая. В общем-то, изменения потом и не пересчитывали.

— Они же не все погибли? — прошептала девочка, отчаянно смаргивая.

— Не все, — подтвердила мама. — Часть все-таки эвакуировалась. Кто-то пережил плен. И в горы бойцы прорвались.

— Многие прорвались, — упрямо уточнил мальчик. — Я читал. В горы ушли взводами и даже ротами. Потом вместе с партизанами воевали долго. В горах даже аэродром постоянный построили.

— Угу. Но сколько в горы пробилось бойцов из ПОРа, никто так и не знает, — пробормотала мама. — Война шла, не до подсчетов было.

— Все равно, — девчонка была еще поупрямей братца. — Главное, они прошли. Так лучше.

— В «кальке» не бывает лучше. Бывает только так, как было. Я вам уже объясняла сто раз. Ничего нельзя исправить и улучшить. Другой поток. Хотя потоки, конечно, иногда сливаются. Но, все равно, слово «лучше» здесь неуместно. Что лучше? То, что на Херсонесе до 12-го числа организованно отбивались? То, что командиров никто не отзывал? То, что командующий с войсками до конца остался и погиб? Или то, что 28-ю легкопехотную полностью размазали о балаклавские предгорья? А укрепрайон? Могли бы его удержать? Там ведь такие мощные укрепления были. Сейчас крохи от них остались, уже не разглядишь. Ведь в 44-м все пришлось брать обратно с боем.

Мальчик кивнул.

— Да, мы понимаем. Но ведь катера и подлодки еще приходили. Людей забирали. И на берегу дрались до конца.

— Эх, чуть-чуть бы еще! — Девчонка стукнула кулаком по гальке. — Зацепились бы мы. Хреновы фрицы!

Мама глянула укоризненно. Зеленоглазые отпрыски, несмотря на едва уловимый акцент, по-русски говорили замечательно. Даже чересчур. Имелись подозрения, что уж девица нежная вовсю ненормативной лексикой балуется. Но подловить не удавалось. В общем-то, детишки выросли не здесь. От рождения два языка были для них родными. Но та война осталась для них своей. В далеких лесах валунам-«танкам» от каменных «гранат» крепко доставалось, да и в коридорах замка немало «эсэсовских диверсантов» было уничтожено.

Гостила женщина с детьми на теплой крымской земле. По делу гостила.

— Мам, ты так и не узнала, как его звали? — Девочка перевернулась на спину, крепко зажмурившись, подставила лицо солнцу.

— Нет, — мама пристроила панамку на глаза наследницы. — Пробивали мы по архивам не раз. Саперов в укрепрайоне хватало. Но я его и так помню. Да и вы помнить будете. Как и всех других.

— Чего тут говорить, — мальчик принялся подбрасывать на ладони камешки. — Мам, в полной дивизии более десяти тысяч человек. А здесь столько дивизий полегло. Я умом понимаю, а представить не могу. У нас в битве при Кэкстоне с обеих сторон две тысячи погибло. И до сих пор с ужасом о том кровавом дне народ рассказывает.

— Знаешь, когда лично тебя убивают, подсчетов арифметических не ведешь, — заметила мама. — У нас дома все чуть по-другому. Там настоящая победа — без крови все решить.

— Мам, ну а что с этим, как его… Ленчиком-Вончиком? Не посадили его в лагерь?

— Нет, не посадили. И не нужно его обзывать. Нормальный гражданин. Прожил долгую, небесполезную для страны жизнь. Десятки рацпредложений и изобретений имеет. Какие-то хитроумные фломастеры изобрел. То ли чтобы сами стирались на фаянсе, то ли, наоборот, нестирающиеся.

— А дедушка?

— Ну, Константин Сергеевич — иное дело. Жаль, что только до восьмидесяти четырех дотянул. Идей он напророчил уйму, до сих пор в них разбираются. Насчет микро-суперумных роботов я ничего не понимаю, но этот подарок частично от него, — светловолосая женщина постучала ногтем по узенькому мобильному телефону. — Обещают скоро такие аккумуляторы в продажу запустить. Хорошая вещь, даже вы аппарат пока не замучили…

— А ты когда ушла?

— Да еще сутки проползала. Потом уж совсем… прищучили. Но это так, подробности. Сомнительное занятие все эти коррекции. Прыгаешь не в свое время, а когда уходишь, то приходится именно своих бросать. Нужно или всех вытаскивать, или… В общем, спорный это момент. Хорошо, что ваша мама сейчас иными делами занимается. Ладно, хватит об этом. Вы минералку будете или я допью, пока холодная?

— О, Анька со своим папой идет, — девочка вскочила и попыталась пнуть брата. — Пошли!

Братец пинок хладнокровно и уверенно парировал, поднялся, подтягивая шорты.

— Мам, мы купаться.

Дети с завываниями влетели в воду, восьмилетняя девчонка в резвости близнецам почти не уступала.

Светлоглазый молодой человек сел рядом с женщиной и стянул тельняшку:

— Уф, ну и печет сегодня.

— Нам, людям северным, нравится, — женщина смотрела на звездчатый шрам на плече парня. — Честное слово, набил бы ты себе рисунок какой. У меня на руке дырка совсем и не заметна.

— Нет уж, — сухощавый мужчина улыбнулся. — Разорюсь я такими крутыми шедеврами себя украшать. Да и не нужна мне слава. Вон, на тебя половина пляжа глазеет. Я скромный. Жене, между прочим, я и такой нравлюсь.

— Эх, всегда ты подкаблучником был. Ладно, выкладывай, товарищ прапорщик, что там слышно? Звонил Сан Саныч? Все действительно так серьезно?

* * *

Но это будет потом. Пока у сержанта Мезиной была одна проблема — ногу не подвернуть и две пары коробок с лентами «МГ» не уронить. Бежали-отступали бойцы от заваленных немецкими трупами развалин. В желудке плескались добрых три литра замечательной, отбитой у врага крымской воды, тяжелая фляжка колотила по заднице, и это было здорово. Жаль, ни одного румына так под руку и не подвернулось. Взлетали трассеры к перепуганным угасшим звездам. Старшина заорал:

— Держись, зенитчица. Немножко осталось.

За Балаклавой гремел бой, а за спиной начали рваться мины.

Часть третья

Еще немного о Прыжках на время

I

Дышать было трудно. Со стороны бухты медленно плыли клубы черного дыма, там горели взорванные склады. Утро первого июля выдалось безветренным, и покинутый город тонул в горькой вони взрывчатки и сгоревших бумаг, сладковатом смраде разложения, гари многочисленных пожаров. На высотах вокруг города еще трещали пулеметные очереди, перестукивали винтовочные выстрелы. Но операция «Лов осетра» подходила к концу. И некий генерал готовился отметить свое производство в чин генерал-фельдмаршала.

Сквозь проломленную крышу дома заглядывало жаркое крымское солнце, временами заволакиваемое густыми клубами дыма. Хотелось пить. Девушка в продранном на бедре и коленях танковом комбинезоне встряхнула флягу, еще почти половина воды осталась.

Со двора пахло жутко. Труп убитой осколком бомбы пожилой женщины пролежал за соседним забором, должно быть, дня два. В последние дни в городе стало не до соблюдения санитарных норм. Казалось, развалины некогда белого города полностью вымерли.

В небе проплыла шестерка «Ю-87», — на Херсонес. Отбомбятся, не торопясь, на уцелевших зенитных орудиях ни единого снаряда.

Девушка снова потрясла флягу. Нечего экономить. Напиться вволю и сваливать. Все, что могла, сделала.

Девушку звали Екатерина Мезина. Правда, куда чаще высокая девятнадцатилетняя блондинка привыкла отзываться на европеизированное имя Катрин. Так ее называли немногочисленные друзья, да и начальство. Впрочем, сейчас Екатерина-Катя-Катрин оставалась немыслимо далеко и от друзей, и тем более от командования. Хотя о командовании и стоило бы вспомнить, — тов. Мезина имела звание сержанта и уже сутки назад была обязана завершить операцию и доложить об успешном возвращении.

Действительно, пора возвращаться.

Вот так всегда. «Вход — полушка, выход — рубль». Уйти трудно. Никак не привыкнешь. Каждый раз мнится, что ты опять дезертир трусливый. Приказ приказом, а все равно. И служишь ты не в РККА, а в МО РФ, и торчать здесь глупо, — ничем ты сданному городу-крепости не поможешь. Приказ выполнен, раненый «объект-субъект» благополучно загружен на борт тральщика. Тральщик дойдет до Новороссийска обязательно, так и по «первому» варианту получалось, так и по «кальке» просчитали. Возникшие в ходе операции форс-мажорные обстоятельства подчищены. Все? Или нет? Каковы отдаленные результаты вмешательства, фиг его знает. Сержанты-контрактники — они не историки, не прорицатели, не астрологи, им платят, они людей из-под бомб вытаскивают. Сомнительная, конечно, и малодостойная, но работа.

Катя посмотрела на винтовку. «СВТ-40» с аккуратно прикрытым тряпочкой затвором лежала на рухнувшей балке. К самозарядке Токарева девушка питала слабость еще по давешним временам. Хорошее оружие, хотя многие бойцы его нецензурно поминают. Ну, им, конечно, виднее — они местные. А для мимолетной гостьи из будущего сопредельного мира «ствол» в самый раз. И искать не пришлось, самозарядка сама под руку подвернулась. Хотя, если в отделе узнают, шуму не оберешься. Приказ был строгий: «Обойтись без „ура“, „полундры“ и штыковых атак». Справедливо, если к остаткам гарнизона ПОРа прибавить еще один «штык», вряд ли такое пополнение сыграет заметную роль в боевых действиях. Гордыней страдаете, тов. сержант. И глупостью. С другой стороны…

С другой стороны, кое-что удалось сделать для личного успокоения.

Винтовка лежала тяжелая, надежная, готовая загавкать, куда прикажут. На темном прикладе четыре ровные старательные зарубки, это от прежнего хозяина осталось. «Своих» фрицев Катя не считала. Хотя не зря подсумки пояс двое суток оттягивали. Вчера девушка поработала. Скорее всего, фрицы из 70-й пехотной подвернулись. Ну, с тем, как немцам под Балаклавой наши во время прорыва вломили, не сравнить, но все-таки…

Теперь все. Кто из 142-й дивизии и сводных батальонов прорвался, тому еще воевать и воевать. На Херсонесе еще держатся, и, видимо, крепко держаться будут. Остальным или вечная слава, или…

Утром Катя видела первую колонну пленных, провели их немцы по Ялтинскому шоссе. Каждому своя судьба. Это уж как повернется. Бывает, случай судьбу решает, бывает, человек случаю шанса не дает. Сержант Мезина осуждать и оправдывать не бралась. Сама два раза в плену прокуковала. Пусть это и до службы случилось, и война там была своя, личная. Вспоминалось о тех случаях с отвращением, но спокойно. Понятно, хорошенькой девушке мгновенного расстрела не видать. Поразвлеклись. Ну, да хвастать они уже не будут. Кровь, она любое унижение смывает. Правда, забыть о таких вещах трудновато.

Впрочем, воспоминаниям Катя предаваться не любила. Дело прошлое. Сейчас всей 11-й немецкой армии глотки перерезать не удастся. Сержант вполне удовлетворилась бы и горлом новоиспеченного генерал-фельдмаршала. Можно даже не резать, а просто башку ему прострелить. Но поди до этого «фона» дотянись.

Пока дотягивались немцы. На рассвете группа, уходящая от Юхариной балки к городу, наткнулась на них. Выползший на склон откуда ни возьмись «Ханомаг»[59] из двух пулеметов врезал так, что пришлось удирать без оглядки. Старшину убило наповал, сигнальщик Леша и контуженый пулеметчик нырнули обратно в траншею, а Кате пришлось скатиться в воронку. Чертов БТР не успокаивался, все норовил достать, двигаясь по склону и наматывая на гусеницы обрывки колючей проволоки. Пришлось перебегать в траншею. Кое-как отсиделась в полуразрушенной «лисьей норе». Соваться ближе немцы все-таки не решились.

До окраины Катя добралась в одиночестве. Развалины пустовали, немцы в эту часть города еще не проникли. Мертвый город. Ни души, только птицы потихоньку оживали, переговаривались в иссеченных осколками кронах тополей.

Утром, передохнув в развалинах, Катя познакомилась с любознательным обер-лейтенантом. Вздумал разглядывать завоеванный город прямо с машины. Ну, стрельнула в «туриста». Интересно, фрицы бинокль отмоют или побрезгуют? У обера почему-то половина мозгов из каски прямо на оптику вылетела. В общем, глупый обер-лейтенант Кате не понравился. А фрицы огорчились. На тот домик, что сержант спешно покинула, боеприпасов извели с полвагона. Если в денежном исчислении, то еще на одного обер-недоумка потянет.

За полдень уже перевалило.

Осталось четыре обоймы. В принципе, можно и еще патронов найти. Только незачем. Кончено дело. Нет обороны. Лишь на Херсонесе отбиваются. Что там творится, лучше не думать. Пора вам, тов. сержант. Вас оплачиваемые войны в других веках ждут.

Недалеко, за зданием пожарной части, захлопали винтовочные выстрелы, с опозданием им ответил треск автоматных очередей, принялся спешить-захлебываться «МГ». Ну вот, дождалась. Подхватив оружие, девушка скользнула под уцелевшие стропила. Рядом со слуховым окном зияла дыра, и вид отсюда, со второго этажа, открывался отличный. Переулок рядом с пожарной частью как на ладони. Стояла брошенная полуторка, вокруг белели пачки рассыпанных типографских бланков. Посреди мостовой одиноко валялся помятый молочный бидон.

Из-за пожарной части выбежали трое бойцов. Вернее, бежали двое, а третьего волокли под руки. Раненый пытался ковылять, неловко поджимая забинтованную ногу, но больше мешал, чем помогал товарищам. Из-за угла выскочили еще двое красноармейцев и лейтенант с двумя пухлыми полевыми сумками через плечо. Один из бойцов, отбежав, пригнулся у забора, обернулся и вскинул автомат. Стоило из-за угла показаться немцам, короткая очередь «ППШ» заставила преследователей попрятаться обратно. Красноармеец дожидаться не стал и бегом рванул догонять товарищей. Из-за угла вылетели сразу две гранаты, — постукивая длинными ручками, покатились по мостовой. Красноармеец с «ППШ» оглянулся, пробежал еще с десяток шагов, лишь потом упал, постарался надежнее уткнуться под выступ бордюра и прикрыл рыжую ушастую голову руками.

«Грамотный», — с одобрением подумала Катя, на всякий случай пригибаясь. На улице сдвоенно хлопнуло, взвизгнули по булыжной мостовой осколки.

После разрыва гранат из-за угла, словно чертики из бутылки, высыпали немцы. Сразу же залегли и принялись палить вдоль улицы. «Вот суки, тоже грамотные», — уже безо всякого одобрения подумала Катя. Долговязый фриц утвердил на сошках пулемет, и стало совсем весело. «МГ» тарахтел, как припадочная швейная машинка. Автоматчика, прикрывавшего отход товарищей, мигом прижало к мостовой. Красноармеец, пытаясь вжаться в горячие камни, еще огрызался короткими очередями, но дело было — швах. Неожиданно стукнули выстрелы и с другой стороны. С чердака Кате не было видно, но девушка сообразила: отошедшие бойцы засели за обгоревшей палаткой «Соки. Воды» и пытались отвлечь на себя проклятый пулемет. Самое время вмешаться, — долговязый пулеметчик был уже на прицеле. Катя привычно потянула спуск. Выстрел «СВТ» в тарахтении очередей затерялся, зато пулеметчик вскинулся, с роковым опозданием догадавшись, что здесь он оказался совершенно зря. Прошившая каску 7,62-мм пуля заставила немца обмякнуть на мостовой. Лязгнул, упав, пулемет, тяжелая лента змеей извернулась на камнях. К пулемету тут же потянулся унтер-фельдфебель с погонами связиста. Катя всадила унтеру пулю в грудь и начала расстреливать остальных немцев. Позиция была удачной, ухоженная «СВТ» работала, как часы. Снайпера, конечно, заметили. От стропил полетели первые щепки, но к тому времени, когда обойма «СВТ» кончилась, уцелевшие немцы уже поспешно отползли за угол.

Катя скатилась по прохладной, пахнущей кошками и гарью лестнице. В четырехквартирном подъезде, должно быть, никто не жил еще со времен первого штурма города. Очень хорошо, сейчас немцы дадут прикурить.

Приготовив на всякий случай «эфку», девушка метнулась в темноту квартиры первого этажа. Тьфу, здесь не только кошки гадили. Катя выпрыгнула в заранее присмотренное окно и чуть не столкнулась с укрывшимся за углом дома красноармейцем-автоматчиком. Тот вскинул толстый кожух «ППШ».

— Я те пальну, — обиделась девушка.

— Ты, что ли, с крыши садила? — прохрипел боец, тыча стволом вверх.

— Нет, бля, там ударная коммунистическая бригада в засаде застоялась. Чо встал? Рвем отсюда, — пробормотала Катя, запихивая в карман комбинезона гранату. — Живее, рыжий…

Остальных бойцов они догнали через минуту. Все пятеро, включая лейтенанта, дышали, как загнанные лошади. Раненый висел мешком, из последних сил цепляясь за плечи товарищей.

— Что там, Паша? — прохрипел лейтенант, вталкивая в карабин новую обойму.

— Сейчас полезут, — ответил автоматчик и мотнул подбородком в сторону Кати, — вот девушка помогла. Снайпер она. Как начала щелкать…

— Да мы видели, — высокий боец в разодранной гимнастерке, из-под которой виднелась грязная тельняшка, глянул на девушку. — Вы, мадмуазель, откуда будете?

— Оттуда. Вы что, как трамваи, по улицам носитесь? Заблудились?

— Нам к Херсонесу, — с трудом выговорил лейтенант. — Покажешь?

— Бля, вы же в другую сторону чешете. Да если так по улице и дальше ковылять, то недалеко уйдете, фрицы посвежее будут, — девушка ткнула пальцем за спину, где уже затарахтели два пулемета, обстреливая оставленную «снайперскую» позицию. — Сейчас гансы сообразят, что зря боезапас жгут, и по следу вжучат.

— Нам к Херсонесу нужно, — упрямо повторил лейтенант. — А ночи ждать… ночи здесь нам ждать нельзя.

Катрин кивнула:

— Я понимаю. Только сейчас туда не проскочить. Поворачивать придется, да где там, вы немцев взбаламутили. Нужно дух перевести. Не возражаете, товарищ лейтенант? Мы же сейчас на улице как племенной хрен на ровном месте. Полчаса роли ведь не сыграют?

— Если б мы знали, девушка, про те полчаса, раньше бы отходить начали, — лейтенант стиснул челюсти. — Куда ни сунься, везде фрицы. Ладно, где здесь перекурить можно? Мы эту часть города совсем не знаем.

Рыжий сторожил у ворот. Остальные обессиленно привалились к стене и наблюдали, как девушка занимается окном. Высокий матрос сунулся было помочь, но Катя кратко и исчерпывающе его послала. В кармане комбинезона нашлись рабочие рукавицы, и с треснутым стеклом она справилась бесшумно. Под точным ударом приклада лопнула петля решетки.

— Да ты, видать, девица из деловых, — подал голос раненый. Он сидел, прислонившись спиной к стене из ракушечника, и все пытался отереть запекшиеся губы.

— Война учит, — Катя напряглась и отогнула решетку. — Давайте, сюда немцы в последнюю очередь сунутся.

— Зато захапать нас здесь — все равно что за той бульбой до погреба смотаться, — заметил высокий матрос.

— Не болтай, — оборвал лейтенант. — Полезли. Раненого поднимайте.

Овощной магазин закрылся еще в 41-м, но неистребимый запах подгнившей картошки, землистой моркови и прочей сельскохозяйственной продукции все еще стоял в подсобном помещении. От бочек в углу так шибало тухлой капустой, что слезы наворачивались.

— Ну и форшмак, — проронил чернявый матрос. — Мамой клянусь, здесь химическое оружие прятали. Надо было эти бочки на немцев скатить.

— Отдохни, Гриша, — устало приказал лейтенант. — Сюда не сунутся. Курите, сейчас дальше двинемся.

Закурили только двое: нескладный солдат, с на диво обшарпанной винтовкой, и крепыш, подпоясанный немецким ремнем с пустыми подсумками от «МР-40». Раненый лежал, закрыв глаза. Катя лазила по углам, подсвечивая себе электрическим фонариком.

— Девушка, да вы присядьте, — попросил лейтенант. — Как пройти к Херсонесу, объясните? Или вы к нам присоединитесь? Я от Рудольфовой слободы дорогу представляю, а отсюда… Нам бы проводник из местных не помешал.

— Сейчас, — Катя выбралась из-за груды пустых ящиков, поставила на стол две трехлитровые банки с соком. — Вроде персиковый. Может, не испортился?

— От то дело, — оживился Гриша, — без понтов и в самое яблочко. — Морячок вытянул из ножен немецкий штык.

Катя своим ножом поддела ржавую крышку второй банки.

Сок больше походил на разведенное варенье, — сладкий и густой, но бойцы пили с наслаждением.

— Мне оставьте, — попросил рыжий автоматчик Паша, сидевший у заколоченной витрины и наблюдавший за улицей сквозь щели в досках.

— Тебе в первую очередь, — заверил моряк. — Ты со своей тарахтелкой здорово помог. Ну и барышне, конечно, отдельный поклон. Правильно я говорю, товарищ лейтенант?

— Правильно, — сказал лейтенант и исподлобья посмотрел на девушку.

«Стесняется, — поняла Катя. — Он же не старше меня. Наверное, из последнего пополнения. Ремни еще новенькие, кобура даже блестит. Вляпался парнишка. Все они вляпались. А раненый… ох, ну и дерьмо эта война».

— Товарищ лейтенант, вы не из 142-й бригады будете?

— Возможно, — осторожно ответил лейтенант. — Мы встречались или просто так интересуетесь?

— Просто так спросила. Вы, товарищ лейтенант, не беспокойтесь, — я ничего выпытывать не собираюсь. У вас военная тайна, а я по другому ведомству прохожу.

— Это по какому же? — живо заинтересовался Гриша-морячок. — На сансестричку не похожа. Честно, из снайперов будешь? Среди связисток я таких красавиц не встречал. Без трепа, запомнил бы влет.

— Ты из Одессы, что ли? — без особого интереса спросила Катя.

— А то не заметно, — обиделся моряк. — Я, шоб вы знали, коренной одессит, с Дачи Ковалевского. Известный район, санаторный. Георгий Половец меня именуют. Не слыхали? — Боец повел плечом, демонстрируя чудом уцелевшую на разодранной гимнастерке медаль «За отвагу».

— Ты, Половец, что с Дачи, пока сок пей, — Катя повернулась к лейтенанту. — Меня Екатериной зовут. Работаю по комсомольской линии. Полагаю, лишних вопросов задавать друг другу не следует. Мне скоро идти будет нужно. Вам карту оставлю, — девушка задрала штанину комбинезона, вытащила из-за голенища сапога сложенную карту и включила фонарик.

Лейтенант придвинулся так поспешно, что фуражка на нос съехала.

Катя вздохнула. Еще надеется парень. Если он из 142-й бригады, то на войне меньше недели. Нашивок за ранения нет, медалей нет, точно, прямо из училища сюда загремел. Не спецназ, не разведка, на петлицах пушечки, как ему отсюда уйти? Эх, парни, парни…

— Вот Камышовая бухта. Вот мыс Херсонес. Обозначений нет, но вот здесь 35-я батарея. Вот мыс Фиолент. Ты мне, товарищ лейтенант, ничего не говори, я человек без документов, личность случайная. Но куда был приказ отходить, я знаю. Мы с вами сейчас вот здесь отдыхаем. Немцы уже вот сюда вышли.

— Но наши закрепились, — пробормотал лейтенант, жадно вглядываясь в карту. — Батарея держится, и аэродром за нами. Удар отвлекающий на Балаклаву произвели. Растянули немцев. Все согласно приказу. Силы есть. Боец Гершкин, смените Пашу. Пусть на карту глянет…

Рыжий автоматчик склонился над картой.

— В Камышовую я два раза ездил. На машине, но и пехом разберемся. Можно просочиться, пока немцы не осмотрелись. Нам только бы из города выбраться. А там, подальше от дороги, проскочим…

— Через поселок идти тоже нельзя, — вставил Половец. — Немцы высоту наверняка оседлали. Эту, как ее, Рудольфову слободу обойдем.

Катрин отодвинулась. Ничем не поможешь. Последние катера ушли ночью. Этой ночью придут на рейд, но к берегу подойти не смогут. На Херсонесском полуострове около тридцати тысяч человек. Доплыть и быть подобранными на рейде катерами шансов почти ноль. Может, сейчас и чуть лучше обстановка, но…

— Перевязать? — Катя присела у раненого.

— Что уж там, — глаза бойца лихорадочно блестели, — если б в медсанбат… Не стоит последний пакет тратить. А за вашу заботу спасибо, комсомолка.

Солдату было под сорок. Видать, не из слишком идейных. Небось на политинформациях спит сидя.

— Попьешь? — Катя взболтала остатки сока в баллоне.

— Шибко сладко, — поморщился боец. — Сглотнуть не могу. Водички бы…

Катя сняла с ремня флягу:

— Пей — вода отборная-родниковая, с немецкой ротной кухни.

— Себе оставь, — раненый смотрел без стеснения. — Что ж тебя, такую красивую, под немцев оставили? Не дело девушкам партизанить, с винтовками бегать.

— Ты воду пей, пока время есть, — Катя всунула фляжку в мозолистые пальцы. — А о себе я уж как-нибудь сама позабочусь. Ты, видать, механик?

— Шофер, — пробормотал боец, осторожно открывая флягу.

— Ну вот, шофер — профессия достойная. Я и сама пробовала. Но есть и другие специальности. Кому-то нужно и с винтовкой управляться. И с финкой.

— Была бы ты моей дочерью, я бы тебе ума-разума добавил. Вожжами, — заметил раненый, с блаженством прикладываясь к фляге. — Не тому вас, девок, учат.

Катя хмыкнула.

— Я сама кого хочешь выпорю. И тебя могла бы кое-чему научить, доведись встретиться в другой обстановке. Раз уж действительно не сподобился моим папашей стать.

— Ну, ты и бесстыжая, — улыбнулся раненый.

— О чем шутки шутим? — Рядом присел Половец. — Тебе, Михалыч, видно, полегчало, раз девушек охмуряешь. Ты силы береги, сейчас дальше рванем. К вечеру у Камышовой нужно быть. Просочимся. Эх, напрасно я этой бухтой только с моря любовался. Пропетлял бы, товарищей в два счета доставил. Та шо там, — времени еще от горла. Метнемся мигом.

— Отбегался я, Жора, — спокойно заметил раненый. — Без меня петлять будете.

— Ой, это я оглох, или шо? Как в кузове своей колымаги биндюжной нас укатывать, так завсегда. А ежели ножками, то отбегался? Вы гляньте на него…

Катя резко встала, шагнула к столу.

— Решили?

— Проскочим, — сказал лейтенант. — Время двигаться. Уже, считайте, полдня прошло.

— Понятно, — девушка разгрузила карманы, выложив на карту две гранаты, начатую плитку шоколада, вытащила из-за пазухи «вальтер». — Забирайте, мне уже вряд ли понадобится. С вами не пойду, своим делом пора заняться.

— Ясно. За карту огромное спасибо, — лейтенант решительно протянул руку. — Успеха вам, Екатерина.

Сжимая молодую ладонь, сержант отдела «К» не выдержала.

— Лейтенант, не ходили бы вы на Херсонес.

— То есть как? — удивился лейтенант и попытался освободить ладонь. — Приказ есть приказ. Сдаваться мы не собираемся.

Его руку девушка не выпустила, и вырваться из ее узкой, но крепкой ладони было непросто.

— Лейтенант, я доказать ничего не могу. Да если и расскажу, как на Херсонесе получится, ты мне не поверишь и, наверное, будешь прав. Сам подумай.

Лейтенант с силой вырвал ладонь, принялся деловито складывать карту.

— За карту, товарищ комсомолка, спасибо. Остальное… Паника — последнее дело. Мы присягу принимали. До последней капли крови и так далее. Да что говорить, товарищи бойцы и так грамотные. Не первый день воюют. В плен мы не пойдем.

Катя на секунду зажмурилась и постаралась говорить спокойно:

— О сдаче я ни полслова не сказала. Есть приказ: «В случае невозможности эвакуации пробиваться в горы к партизанам». Как наши через Балаклаву. Вы просто этот приказ не слышали.

— На Херсонесе вся армия, — спокойно возразил лейтенант. — Эвакуация будет организована. Там аэродром. Ночью эскадра подойдет.

Девушка кивнула. Ее тянуло заорать, но голос прозвучал сдержанно:

— Аэродром под обстрелом и без прикрытия с воздуха. Зенитки без боезапаса. Ночью последние «Дугласы» взлетели. Полоса разбита. Эскадра—…Катя повернулась к Половцу: — Жора, ты тельняшку не только для форса носишь?

— Обижаете. Черное море как свои пять пальцев знаю. Мы на нашем «Шаумяне»…

— Верю, — девушка ткнула пальцем в сторону бухты. — По-твоему, эсминец сможет к берегу подойти? Сможет людей принять под обстрелом и бомбами? На Херсонесе один пирс остался, и тот разрушенный. Ну?

— К берегу трудно. Но братки постараются, наизнанку вывернутся. Катерами и шлюпками подберут. На флоте своих не бросают.

Катя кивнула:

— Не о том речь. У нас последняя бухта осталась. Командование сделает все, что может, но…

Лейтенант ухватил ее за плечо так, что затрещал комбинезон.

— Прекратить панику! Нас не бросят!

Девушка сделала короткое непонятное движение, и лейтенант отлетел к бочкам.

— Не лапь меня, лейтенант, — злобно процедила Катя. — Не люблю. Не придет эскадра. Поздно уже. Корабли потопят, и толку не будет. Флот для прикрытия будущего наступления нужен.

Лейтенант яростно дернул кобуру. Новенький жесткий ремешок поддался не сразу.

Девушка выставила ладонь.

— Не суетись. Погорячились, но смысла выводить меня в расход нет. И в Особый отдел сдавать тоже некуда. Ночью на рейд к Херсонесу подойдут катера. Несколько подлодок сквозь мины пройдут, тоже на рейде встанут. Постараются забрать раненых и комсостав. Только там такая неразбериха будет, что… лучше нам не видеть. С рассвета немцы нажмут танками и артиллерией, припрут к берегу. Мы контратаковать будем, прорваться попытаемся. Снарядов нет, гранат нет. Сверху «лаптежники» и «мессеры». Дальше догадаешься?

— Флот поможет! — прорычал лейтенант, стискивая рукоять «ТТ» так, что в полутьме побелели костяшки пальцев.

— Корабли будут нужны, чтобы Крым отбивать, чтобы десанты поддерживать. Что толку, если весь флот сейчас на дно бомбами пустят? Война не кончилась.

— Приказ — отойти на Херсонес. Мы его выполним, — почти спокойно сказал лейтенант.

Катя крутанулась на каблуке.

— Ах, мать вашу! В дышло, в гузку, шпагатом через рот, в раскоп по самые… Бульда упертая, чтоб вас…

Бойцы ошеломленно слушали четырехколенные загибы, лейтенант все нашаривал и не мог попасть в кобуру пистолетом.

Девушка наконец задохнулась и, скорчившись на корточках, уткнула лицо в колени.

— Ну ты, Катерина, сильна, — с уважением проговорил Половец и, присев рядом, погладил по плечу. — Это ж в каком райкоме так кошерно политучеба поставлена? Я так разумею, мне было бы нехило знания подтянуть. Отстал от жизни. Ты только так не убивайся. Мы фортуну обымаем нежно, но крепко. И лейтенант у нас правильный…

— Иди ты на хер, Жора Санаторный, — Катя стряхнула мужскую руку и вытерла слезы. — Вы на меня, мужики, не смотрите. У вас своя правда, а я, действительно, по другому ведомству. Война такое екорное дерьмо, — никогда не знаешь, где с костлявой поздороваешься.

— Товарищ лейтенант, — неуверенно произнес боец, подпоясанный немецким ремнем. — Я еще в батальоне слыхал, вроде действительно приказ есть — если отрезали, в горы к партизанам пробиваться.

— Я когда в последний раз за боеприпасами ездил, тоже слышал, — хрипло поддержал его Михалыч. — Ты, лейтенант, подумай. К берегу всей армией жаться какой смысл? За два дня раскромсают с воздуха.

Лейтенант неуверенно огляделся.

— Порядок есть порядок, приказ должен быть перед строем до личного состава доведен. Паша, что скажешь?

— Я, товарищ лейтенант, в последний раз в строю стоял дней пять назад, — ответил рыжий автоматчик. — Нам теперь, что на мыс пробиваться, что в горы, — все едино. Но так думаю: на мысу войск и без нас полно. Что ж нам, у раненых место на корабле отнимать? Да и в море потопят, не дай бог. Я плаваю, как топор.

— Нужно было учиться, спортом заниматься, — пробормотал лейтенант. — Товарищ Катя, — приказ на прорыв в горы действительно был?

— Лейтенант, у меня ни мандата, ни удостоверения нет, только комсомольский билет. — Девушка встала. — Приказ был, за подписью Петрова и Октябрьского. Доказать не могу. Поверишь на слово?

Лейтенант посмотрел во влажные, зеленые глаза и, кивнув, отвел взгляд.

— Вы меня, товарищ Екатерина, за пистолет извините. Паникеров и диверсантов вокруг много. Приходится быть настороже. Вы обстановку лучше нас знаете. Где у немцев позиции будут пожиже?

* * *

В 16.30 Катя вывела маленький отряд на окраину города. За последние три дня девушке пришлось здесь порядком покрутиться, и местность стала почти родной. Улицы, вымершие и опустевшие, казались декорацией какого-то жуткого спектакля. Сладковатый запах разложения и горького дыма плотно стоял над оставленным городом-крепостью. Немцев на улицах еще не было. Изредка звучали выстрелы. Несколько раз бойцы слышали треск мотоциклетных двигателей. У виадука по маленькому отряду начал долбить пулемет, пришлось двинуться в обход.

Остановились в небольшом домике у разрушенного молокозавода. Впереди путь преграждала Балаклавская дорога. По дороге деловито сновали немецкие машины, к городу подтягивались резервы.

— Совсем обнаглели, сволочи! Врезать бы по ним сейчас, — возмутился Половец.

— Уцелело бы хоть одно орудие с батареи, врезали бы, — сухо откликнулся лейтенант. — Сейчас у нас другая задача. Как через дорогу перескочить? По линии комсомола какие-нибудь идеи будут?

Катя высказала свою точку зрения. Прорываться через дорогу следовало часов в восемь. Темноты дожидаться незачем, скорее всего, к этому времени вдоль дороги появятся посты. Прорываться за Балаклаву будет стремиться не только группа лейтенанта.

— А как через дорогу? Засветло вмиг засекут, — сказал рыжий автоматчик. — Фрицев что тараканов.

— Не засекут. Я отвлеку. Вы под шумок вон туда, на склон. С той стороны солнце будет бить. Тех, кто на дороге, ослепит. Тем более немцы станут в другую сторону пялиться. Наверху позиции оставленные, там аккуратненько до темноты отсидитесь. Потом старайтесь подальше от берега идти. Там немцы поспокойнее.

— Это что ж делается? — мрачно поинтересовался Половец. — Девушка нас прикрывать останется? Екатерина, ты за кого нас держишь? За фраеров нестроевых?

— Заглохни, орел черноморский! — Девушка наставила на матроса грязный палец. — Я тебя, «правым бортом — пли, левым — пли!», не учу. Гранаты швырять и «полундру» кричать вы лучше меня умеете. Здесь надо тихо. Без звяка, без бряка, на животе. Вам далеко идти. А я пошумлю и отступлю. Мне все равно в другую сторону. Я с вами и так завозилась. Насчет солнца и шума поняли? Раньше дернете или позже, заметят. Перевалите через склон и сразу на пузо. Иначе с других высот вас мигом засекут. Тем более что здесь шумно будет, а с высот это в одном секторе наблюдения получится.

— Ну и тщательно вас в комсомоле учат, — покачал рыжей головой автоматчик.

— Учат нас учат, никак не научат, — сквозь зубы процедила Катя. — Я вам втираю, как по писаному, но, возможно, на случайность напоретесь. Сами соображайте. Только не спешите. От пули даже заяц не ускачет.

— Мы не зайцы, — сказал лейтенант. — Мы сюда вернемся по-любому. Вы, Катя, говорите, — нам совет профессионального человека не помешает. Как нам потом мимо Балаклавы пройти?

— Я в том районе, вообще-то, не была. К каменоломням не сворачивайте. Ориентир — «железка». Там местами виноградники сохранились. Не торопитесь, главное — ночью за первую линию укреплений выбраться. Дальше чуть легче будет. До рассвета не успеете, замрите на месте. Хоть под самым носом у фрицев, но не шевелитесь. И вообще, товарищи пехотинцы-автоматчики-пушкари, движение только ночью. В горах то же самое. К селам не подходить: татары или сами в вас палить начнут, или вмиг немцам настучат. Окурки, дерьмо, огрызки и старые портянки прячьте под дерн или хотя бы под камни. К людям не подходить ни под каким видом. Поблизости партизан, скорее всего, вы не найдете.

— То есть как не найдем? — растерянно спросил долговязый боец.

— Так и не найдете, — девушка глянула мрачно. — Такая сейчас обстановка сложилась. С нашими армейскими, что в горы пробились, встретиться можете. И на «ряженых» наткнуться вполне вероятно. На себя надейтесь. Вы на разведывательно-диверсионную группу тянете. Мозги только перестройте. Ну, на немцев или румын наскочите, здесь мне сказать нечего. Драться вы лучше меня умеете.

— Ясно, — заключил Половец. — Да, товарищ лейтенант? Измыслим что-нибудь. Нам бы только в горы вырваться. А там создадим первый горно-морской отряд имени Освобождения Одессы.

— Болтун ты, Половец, — сказал лейтенант. — Отдыхайте пока. Часа три у нас есть.

— Только сначала соберитесь. Может, в доме жратва есть. И главное — все фляжки наполните. Лучше и другую посуду с собой взять, вода для вас в ближайшие дни поважнее жратвы будет, — посоветовала девушка.

— Ценная мысль, мерси, — Половец направился на кухню. — Осмотрим закрома родины.

Катя сменила наблюдателя во дворе. По шоссе все шли немцы. Заглох огромный полугусеничный грузовик, и было слышно, как ругается водитель. С запада, со стороны Херсонеса, доносилась канонада.

Из дома вышел лейтенант. Пригибаясь, проскочил под горбатой старой яблоней, присел у невысокого забора рядом с девушкой. Поставил карабин между колен.

— Могу сменить вас, Катя. Вам тоже отдохнуть требуется.

Девушка качнула светловолосой головой.

— Я ночью отдохну. У меня по плану длительная передышка предусмотрена. Вы, товарищ командир, сами отдохните. Или не доверяете?

— Куда уж больше доверять? — Лейтенант вздохнул и вытащил из кармана помятую пачку роскошных «Посольских». — Я закурю, не возражаете?

— Да ради бога. Ветер от дороги, не учуют. Только я думала, вы не курите.

— Хорошие папиросы подарили, — лейтенант смущенно улыбнулся. — Дай, думаю, попробую. Оно конечно вредно, но непосредственно в сложившейся обстановке…

Катя посмотрела на него и неожиданно попросила:

— Не угостите?

— Пожалуйста. Только я думал, и вы не балуетесь. Вы же вроде спортсменка, и вообще…

— Я редко курю. У меня муж сигары любил. И мне запах хорошего табака нравился.

— Сигары? Хм, виноват, — лейтенант чиркнул спичкой.

Катя выпустила струйку дыма и сказала, глядя на немцев на дороге:

— У меня муж погиб. Еще до войны. Я, лейтенант, старая тетенька.

— Какая же вы старая? — удивился лейтенант. — Вы, хоть и в копоти, а видно, что красивая. Очень красивая. Вы не обижайтесь, но прямо скажу — преступление таких девушек на диверсии посылать. Война кончится, совсем красивых людей в стране не останется.

— Ладно тебе, — Катя улыбнулась. — Останешься жив, дети у тебя очень красивые будут. Ты, главное, выживи. До Берлина еще далеко. А женщины — ерунда, любую подкоптить, куда симпатичнее меня станет.

— Вы, Катя, преувеличиваете. В смысле, приуменьшаете. Я красивых девушек видел. Я из Ростова.

— А я из Москвы. Так что уж поверь, женщин после войны тебе хватит. Еще привередничать будешь.

— Мне много не нужно. Одной хватит. Но верной.

Катя кивнула.

— Ты, лейтенант, умный. Я без шуток говорю. Прости, что с вами не иду.

— Да ты что? Ты же отвлекать остаешься. Если что… я в жизни себе не прощу. Ты уж не задерживайся, обойму выпустишь, и отходи.

— Вот тут, лейтенант, ты меня не учи. Я свое дело знаю. И не случится со мной ничего. Это я тебе обещаю.

— Ну и хорошо. — Лейтенант неумело затянулся толстой папиросой и заморгал от выступивших слез. — Давно воюешь?

— Я с перерывами воюю. Начала в 41-м, под Львовом в 8-м мехкорпусе. Потом там-сям. Короткие задания.

— Хорошо, может, уцелеешь. Ты про мыс, — лейтенант мотнул головой в сторону канонады, — точно знаешь?

Катя потушила папиросу и тщательно затолкала окурок в щель между ракушечными кирпичами забора.

— Знаю. Ты, лейтенант, не жалей, что туда не пошел. Сегодня-завтра, может, и пулю поймаешь, и в плен попадешь, но не жалей, что на Херсонесе не остался. Да не скалься ты, я про плен так сказала, чтобы не сглазить. Война есть война. Шарахнет по «чайнику», очнешься у фрицев. Это еще не конец будет. Вырваться можно, бежать, немцам вредить.

— Нет уж, последнюю пулю я для себя сберегу, — лейтенант с отвращением затушил папиросу. — Но до этого, надеюсь, немцев еще бить и бить. Что с армией на полуострове будет, а, Катя? Неужели не эвакуируют?

— Часть эвакуируют. Только не очень большую часть. Там ад будет, лейтенант.

— Я, конечно, понимаю, ты из разведки, но чего каркать? Командование управление сохранило. Укрепятся, снабжение наладят. Главное, стойкость и спаянность у частей имеется, воля к победе…

— Снарядов нет. Поддержки с воздуха. Завтра патроны и гранаты на счет, поштучно пойдут. Командование… Октябрьский и Петров уже в Новороссийске. Но связи с ними практически нет.

— А если эскадра новый десант высадит? Перейдем в контрнаступление. Немцы в городе еще не укрепились. Атакуем. В Новороссийске свежие части готовятся. Я неделю назад сам видел. Тыл вовсю работает…

«Не нужно лейтенанту в глаза смотреть. И вообще говорить ему ничего не нужно. Зачем ему знать, что через три месяца Новороссийск сдадут. Что немцы на Кавказ ворвутся. Что сюда, в этот город-крепость, наши только через два года вернутся…»

Лейтенант все же заглянул в изумрудные глаза, все понял. Выругался одними губами.

— Ты не огорчайся, — пробормотала Катя. — Война. Мы их здесь еще расплющим, раскатаем по берегу. Не скоро еще, но всю 17-ю армию с их Альмендингером говенным, считай, напрочь разнесем. С того же Херсонеса скинем, утопим. Но не сейчас.

— Откуда ты знаешь? — с тоской спросил лейтенант. — Такие сведенья нам с тобой не доверят.

— Как сказать, — Катя смотрела на дорогу, по которой теперь двигалась колонна усталых, но осчастливленных трудной победой немецких пехотинцев. — Есть такой отдел — научно-технического анализа. У них специальная аппаратура имеется. Я тебе, конечно, больше ничего не скажу. Кроме одной даты — май 1945 года. Сможешь плюнуть в Шпрее. Это такая река в Берлине.

Лейтенант улыбнулся.

— Срок ты приличный взяла. Красиво врешь, убедительно.

— Я вру?! — Катя ухватила лейтенанта за петлицу, притянула ближе и, прошептав в ухо: — Ты сначала проверь, лейтенант, потом про вранье говори, — неожиданно чмокнула парня в небритую щеку.

* * *

Солнечный свет чуть померк, высоты вдоль дороги уже отбрасывали длинные тени. По шоссе теперь двигались повозки, запряженные утомленными медлительными лошадьми.

— Значит, по первому выстрелу, — напомнила Катя.

— Ох, Катерина, ты только не втягивайся. Иначе нам со стыда сгореть. — Половец пристраивал на спине набитый вещмешок.

В подвале нашлось полмешка картошки, теперь распределенной между бойцами, и несколько связок вяленых бычков. Полностью разобрали и патроны из цинка, прихваченного хозяйственным рыжим автоматчиком по дороге.

Лейтенант сумрачно посмотрел на девушку.

— Катя, действительно, без геройства, пожалуйста. Свое задание сорвешь. И вообще…

— Идите, товарищи опекуны. Я тут безо всяких «вообще» разберусь, — Катя насмешливо улыбнулась.

— Помереть и не встать, что за девушка, — вздохнул Половец. — Катерина, может, адресами махнемся? Я без всякого амурства, после войны встретимся, вспомним тот горький час…

— Отставить разговоры! — строго скомандовал лейтенант. — Построились.

Бойцы зашевелились. Катя помогла Половцу поправить лямки вещмешка.

— Ты, Жора, не хмурься, адреса у меня нет и не будет. Не положено нам.

— Жаль, аж высказать не могу, как жаль, — вздохнул боец. — Ну, счастливо, Катюша. Даст бог, свидимся.

Последним, морщась и опираясь на винтовку, поднялся Михалыч.

— Ну, шо, башенный стрелок? Хватайся за холку, — подставил плечо Половец. С другой стороны к раненому подстроился тощий боец, имени которого Катя так и не узнала.

— Погодь, Жора, — раненый отпихнул руку моряка и постарался выпрямиться. — Товарищ лейтенант, разрешите с девушкой остаться. Я ей подмогну. По горам-то скакать мне сейчас никак несподручно.

— Разговорчики, — нахмурился лейтенант. — Отдохнул, хватайся за товарищей. И без пререканий.

— Товарищ лейтенант, — с отчаянием произнес Михалыч. — Я и с двумя-то ногами еле ковылял. Сам замучусь и товарищей замучаю. Позвольте остаться. Винтовку я не хуже газовского движка знаю. Патроны есть, пропаду, так хоть с пользой.

— Мы пропадать права не имеем! — рявкнул лейтенант. — Вернуться обязаны и немцев с нашей земли полностью выбить. Так что молчи и…

Катя ухватила лейтенанта за рукав и оттащила в угол.

— Раненого лучше оставь.

— Нет! Мы своих не бросаем.

— Вы не в тыл отступаете. Вы на прорыв идете. Он вас свяжет, и пользы не будет никакой.

— Катя, ты знаешь, что с нашими ранеными фрицы делают? — прошептал лейтенант.

— Раненых всегда в тылу оставляют. Даже если это не тыл, а полная жопа. Ты за всех отвечаешь, лейтенант. Не упирайся рогом. Михалыч рядовой боец, не комиссар, не еврей, — может, и обойдется. Выбора у тебя нет. А грех я на себя возьму.

Лейтенант скрипнул зубами, но Катя уже повернулась.

— Михалыч, вот то окошко тебя устроит? Занимай позицию. По обойме и отползаем. Вдоль забора, там пролом в стене есть.

Раненый с тоской и благодарностью посмотрел на девушку и обессиленно сел на табурет.

— Двинулись, товарищи бойцы, — хрипло сказал лейтенант. — Время уже…

Домик опустел. Катя прошлась по прохладной, с низким потолком, комнатке, задвинула под стол пустой цинк из-под патронов, глянула на круглые немецкие часы на запястье. Для профилактики нужно бойцам полчаса дать для выхода на исходные.

— Ну, как, Михалыч? Удобно?

— Как в театре, — боец сидел у низкого окошка, неловко отставив в сторону раненую ногу. — Вот уж не думал, что фрицы передо мной парад устраивать будут. Жаль, ни единого генерала не вижу.

— Время есть, может, генерал еще подъедет, — успокоила Катя. Сходив в соседнюю комнату, сняла с кровати подушку в застиранной ситцевой наволочке.

— Ох, ну совсем театр, — Михалыч морщился от боли, пока ногу устраивали на подушке. — Ты, Катерина, в каком звании? Или и правда из райкома, если не секрет?

— Сержант я, — машинально ответила девушка, глядя в окно. Движение на шоссе вроде бы стало реже.

— Вот дослужился, — криво улыбнулся Михалыч, — сержант-девица под меня подушки подкладывает. Жорка обзавидуется. Спасибо, товарищ Катерина.

— Да всегда пожалуйста. Может, тебе еще чего хорошего сделать? Только интим не предлагай. Я неподмытая.

Михалыч засмеялся.

— Ну ты оторва. Пороть тебя точно некому.

— Пороть меня уже пробовали. Не помогает. Я мигом ответить в глаз норовлю.

— Это сразу видно, — согласился боец. — Кать, а водички нет? В горле аж скрипит.

— Воду ребята забрали. Яблочко хочешь?

Катя вышла во двор, дотянулась до кривоватого яблока на шелушащейся старой ветке. По шоссе проносились пустые грузовики. Немцы старались перебросить ближе к Херсонесу боеприпасы.

Девушка вернулась в дом, протянула обтертое о комбинезон яблоко Михалычу:

— Грызи. Какая-никакая влага.

Боец разгрыз желтыми зубами яблоко, с блаженством заметил:

— Кисленькое. Катерина, а ты награды имеешь?

— Нет. Ранение имею. Благодарность от командования. Да, еще денежную премию получала.

— Тоже неплохо, — заметил Михалыч. — Я чего спрашиваю, вот у меня дома трое огольцов, сгину я теперь, ни похоронка не придет, ни пособие не дадут. Даже весточки, что я медальку сраную получил, и той не останется. Вроде и не было меня вовсе.

— Это ты брось. Лейтенант выйдет к своим, доложит, что ты добровольно отход остался прикрывать. Официально о тебе достоверно известно будет. Что да где, родные узнают. Лейтенант мне обещал. Да он сам не дурак, сообразит, что сказать.

— Когда они выйдут? Да и выйдут ли?

— Перестань. Лейтенант — парень упрямый. Тот рыжий, с автоматом, ловкий малый, в горах живо освоится. Остальные тоже ничего. Про Жорку и не говорю, одесситы, что то дерьмо, ни в воде не тонут, ни в огне не горят. Прорвутся.

Михалыч хмыкнул:

— И чего я тебе, девке, верю? Ты, Катерина, давно людьми командовать приноровилась?

— Да пришлось как-то, — пробормотала девушка, продувая затвор «СВТ». — Я, Михалыч, как-то целым замком руководила. С подсобными хозяйствами и прочей ерундой. Считай, обязанности председателя колхоза выполняла.

— Надо же, — удивился боец, аккуратно откладывая на узкий подоконник огрызок. — Видно, талант у тебя. Ну, пора, что ли?

— Сейчас достойную мишень выберем. Я ближе к откосу ударю, а ты цель высмотри у того поваленного столба. Пускай, суки, посуетятся…

На стене тикают часы. Гирька почти сползла до пола, давно хозяева домика ушли. Кровать без снятой подушки выглядит особенно жалкой. Пыльное стекло уже выставлено, в окно рвется горячий, пахнущий горьковатыми травами и пылью крымский воздух. Солнце склонилось, вечерняя дорога стала четче, видны лица, поскрипывают-постукивают колеса, пылят сапоги. Копается под приподнятым капотом полугусеничного монстра водитель.

Верхние патроны в обойме «СВТ» зажигательные. Всего три штуки (дефицитная вещь), но сейчас можно их потратить с умом.

Все вроде сделано — лейтенант со своими наверняка уже на исходной. Немецкую финку на память ему отдала, полевые сумки с дурацкими артиллерийскими схемами и таблицами уговорила закопать за пустым курятником. Жору насчет фасонистой тельняшки предупредила — фрицам попадется, шлепнут моментально (моряков здешний вермахт ненавидит больше, чем комиссаров). Насчет татар еще раз напомнила. Пусть за националистку упертую считают, но, возможно, не попадутся. Вот Михалыч… Здесь ничего не сделаешь. Может, и уцелеет, если из дома выползет.

Михалыча девушка не видит, он в соседней комнатушке. Но стоило сказать: «Поехали!», отзывается щелчком затвора.

— С богом, Катя! — в голосе облегчение.

Есть крепкие мужики в деревне Залучье Тверской губернии.

Первую зажигательную Катя тратит на офицера, восседающего на облучке перекошенного фургона. Румын хоть, зато целый капитан…

…Исправно щелкает «СВТ». Катятся гильзы…

На дороге воцаряется бедлам. Пальба, пыль, тоненько вопит раненый, ржут лошади.

Что, выпендросы долбаные, баварско-дунайские, — засечь кишка тонка?

…Засекли, когда «СВТ» доглатывала вторую обойму. Катя свалила шустрого штабсфейерверкера[60] и пригнулась, набивая магазин. Несмотря на ветхость домика, стены из мягкого ракушечника пули не пробивали. Изредка вжикало над головой, сыпалась старая штукатурка. Взводя затвор, девушка крикнула:

— Хорош, Михалыч, корячься быстрее во двор. Подстрелят…

Не ответил, но винтовка за стеной вроде щелкнула. Не разобрать — от дороги теперь захлебывались автоматы, треска много, но пули в основном по крыше лупят. Катя перекатилась ко второму окошку, задела этажерку, на голову свалилась темная старинная фотография. Ой, прости неведомый бородатый дяденька.

— …На, сука!!! — Автоматчик, что залег в кювете, ткнулся мордой в землю. Машину Катя все-таки подожгла, — немцы отползали под защиту дыма. Какой-то хорек залег за дергающейся на земле лошадью, садил из карабина в белый свет как в копеечку. Что, шнырь вагинальный, страшно тебе?!

Ой — свистнуло над самой макушкой. Хрен высунешься. Часы на стене полурассыпались, подбитая пулей кукушка свесилась на пружине, попыталась жалобно «кукукнуть» сквозь грохот выстрелов.

…Раненого Катя подобрать не дала, подстрелила обоих спасателей. Не хер ему было гранатами швыряться — все равно ведь не докинул. Геройство свое для защиты дойчлянда приберегите, ублюдки. Если, бля, из Крыма посчастливится убраться…

…Пальцы дрожали, патроны в горловину никак не желали лезть. Еще обойма…

…Грохнуло так, что стены дрогнули. Взрывная волна вбила внутрь остатки рам, осыпала каменным крошевом и стеклом. Серьезно. Это что же за «дура» по бедной девушке метит? Чуть с первого снаряда не достали. Кажется, хватит судьбу испытывать. «СВТ» поспешно застучала, выпуская пули в сторону затянутой дымом дороги. Нате! Нате, сучьи дети!

Где-то вверху жутко свистнуло. Показалось, что весь дом разлетелся по камешку и поднялся в воздух. Катю бросило животом на этажерку, замысловатые тоненькие балясины беззвучно сложились. Уходи! Задняя стена дома с неторопливым, глухим треском завалилась. Клубы пыли заволокли срезанную под корень яблоню. Кашляя и волоча ненужную винтовку, Катя поползла к тому, что раньше было межкомнатной перегородкой.

— Михалыч, твою мать?!

Там была груда ракушечника. По двери ползли тусклые язычки пламени.

«Уходи немедленно!»

От страха свело живот. Свиста девушка не слышала, лишь предчувствие взвизгнуло: «Поздно!» Катя неповторимым усилием подсознания бросила себя в Прыжок. Мгновенно сгустилась звездная тьма Перехода. Нет, и на самом деле — поздно, сверкнул, кажется, прямо в мозгу, разрыв 50-мм снаряда. Дом с подбитой кукушкой перестал существовать…

II

Люминесцентный светильник на потолке не горел, и комнату наполнял падающий из окна серый, то ли утренний, то ли вечерний свет. Даже простыни в этом унылом сумраке казались серыми, мышиными, сиротско-приютскими. Собственно, какими им еще быть в госпитале?

Все-таки утро сейчас или вечер? Серая свинцовость за окном скорее напоминала ноябрь или декабрь, но уж совершенно не разгар лета. Мерзкая погода. Вдруг там, снаружи, уже действительно осень? Значит… значит, лечение затянулось? Разнесло тебе черепушку так, что столярным клеем склеивали, скобочками сшивали. Блин, как же голова болит.

Мысли ворочались вялые, хилые, дистрофические, словно их и впрямь с полу соскребли и обратно к своду черепа скобами пришпилили. Хотелось пить. На тумбочке стояла дурацкая маленькая чашка в бело-красный горох, но дотянуться до нее сил не было. Так, нужно собраться. В наших госпиталях запросто от жажды загнешься.

В палату заглянула толстая медсестра.

— Очнулась, что ль? Сейчас доктора кликну.

Подать кружку представительница самой милосердной профессии и не подумала. Катрин порядком обозлилась, — вот херня, уж и платят им сейчас прилично, а все морды будто у гестаповских ассистенток. Специально таких отбирают, чтобы военнослужащие в госпиталях не залеживались? Экое блядство!

Как обычно, злость заставила собраться с силами. Катрин рывком скинула ноги с койки, села, потянулась к кружке… Против ожидания, голова лопнуть не лопнула, только закружилась, но зато остальное тело повело себя весьма странно. На койке плоть, оказавшаяся неожиданно невесомой, не удержалась. Катрин мелкими шажками, раскачиваясь, засеменила по холодному полу. Из кружки, оказавшейся в руке, расплескалась вода. Чтобы не упасть, пришлось уцепиться за высокий просторный подоконник. Навалившись грудью на неровно выкрашенную белой масляной краской поверхность, Катрин с облегчением перевела дух. Вот, блин, балерина. По крайней мере парализовать тебя не парализовало. Уже успех.

За окном лежал снег. Темнели облезлые темно-красные корпуса. Это куда же тебя, сержант, сунули? Явно не госпиталь генштаба, к которому приписан отдел.

Катрин глотнула воды. Пересохший рот не сразу ощутил вкус. Катрин поморщилась и отставила кружку. Они что, из ведра для дезинфекции питьевую воду черпают? Хлорки процентов двадцать. Хоть бы какую-нибудь «Аква-минерале» больным ставили. Скупердяи.

«Аква-минерале»?

Катрин поняла, что ни о чем не думает. Не может. Стоит, прижавшись лбом и носом к холодному стеклу. Кончик носа ломило. Вот еще детство… Хотя приятно… Мысли-то куда уплывают? Ну да, контузия. Возможно, и затылку досталось? Хотя повязки нет…

Голова болит. Сотрясение мозга. Теперь можно дурочкой стать. В Лесную школу переведут. Мама…

Фу, дерьмо какое! Бред, должно быть, остаточные явления. Жара нет. Скорее уж наоборот, ноги ощутимо мерзнут. Кстати, неудобно на цыпочках стоять. Почему, блин, на цыпочках?

Что теперь будет? Летом на дачу, наверное, не пустят…

Катрин уцепилась за спинку соседней, пустующей койки и направилась к раковине, над которой висело узкое зеркало. Ноги, заплетаясь и веселясь, несли куда угодно, но только не к раковине. Сколько же ты в «отрубе» провалялась? Наконец удалось уцепиться за фаянс, воняющий той же хлоркой.

Катрин бессмысленно разглядывала свои зеленые глаза, испуганно глядящие из мутного зеркала. Потускнели глазенки. Госпиталь никого не красит. Черты лица мелкие, невзрачные. Губы синие, кончик носа словно у поросенка.

Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф…

Угу. Сама на себя не похожа.

Мысли ворочались с огромным трудом. Как будто именно в голову и кололи обезболивающее все эти месяцы, что без сознания валялась. Да что же это такое?! Что с тобой стало, благородная леди? Что за херня — плечи будто у мышонка, лицо не твое, руки — палочки?.. Почему же?..

Потому, что это не ты.

В голове прояснилось лишь на секунду, но Катрин ухватилась за четкую мысль, повисла на этой ниточке, изо всех сил стараясь не упустить…

Кажется, ее понесло обратно на койку. Было страшно, теперь Катрин отделяла свой страх от Второго страха. И нельзя сказать, что удвоенное чувство паники было легче пережить.

Нет, это не раздвоение сознания. Это двойное сознание. Не задался Прыжок.

Катрин начала неудержимо проваливаться в никуда. Та, что Вторая, — девчонка с худенькими руками-палочками, громко всхлипывала в пустой палате. Ей тоже было очень страшно.

* * *

Катрин появлялась и исчезала. Появлялась на секунды, исчезала на часы и, кажется, даже на дни. Иногда приходили сны: дымное небо Крыма, запах разложения и гари, грохот разрывов. Сны пугали Напарницу. Были и другие сны: радостно прыгающий Цуцик, покойный муж, темные безлюдные леса, стены из древних камней, объятия веселой кровопийцы Блоод. И чудесные глаза, те, что Катрин привыкла называть вишневыми. Трусишка-Напарница этих сновидений тоже пугалась, хотя и не так панически, как военных картин выжженного жуткого Крыма. Иногда младшая Напарница смущалась своих (общих) снов.

У койки часто сидела мама. На тумбочке лежали красивые апельсины с яркими ромбиками марокканских наклеек. Приходил доктор, Наум Маркович, утешал: «Закрытая травма головного мозга — дело обычное, но требующее покоя. Еще пару деньков понаблюдаемся, и на выписку…»

Что плела Напарница докторам и родительнице, Катрин не имела ни малейшего понятия. Моменты просветления были так редки, что не удавалось уловить ни суть происходящего, ни сориентироваться в мыслях девчонки. Катрин знала все, что знала Напарница, но подводил собственный неустойчивый рассудок. Плен. Самый странный плен в богатой на неприятности жизни сержанта Мезиной. Шаткий плен. Стоило осознать безнадежность ситуации, и панический страх уводил в небытие. Страх и паника обеих превращались в бессилье Катрин.

Попытки Прыгнуть, выпрыгнуть — пусть куда угодно, только бы оказаться в собственном теле, — приводили к немедленной темноте.

В краткие моменты «всплытия» Катрин чувствовала уже только тоску и отвращение перед мерзопакостной палатой. На соседней койке появилась маленькая девочка с простым и понятным сотрясением мозга. Малышка так стонала по ночам, что и Катрин, и Напарница мучились ужасно. Смотреть на маленькую мумию со сплошь забинтованной головой было тяжко.

Выписали Катрин и Напарницу в пятницу. Катрин уловила обрывок разговора — Наум Маркович бодро пожелал полнейшего выздоровления, заверил, что ночные кошмары скоро уйдут в прошлое, и посоветовал пить рыбий жир и вообще повышать иммунитет. Катрин чувствовала, как мама держит ее ладонь в своей руке. Шею щипали тесемки шерстяной шапочки.

Воздух парка Морозовской больницы был холоден и свеж. Порхали редкие снежинки. Шел декабрь 1975 года, и Катрин было двенадцать лет.

* * *

— …В эфире «Пионерская зорька». Дорогие ребята, все вы, конечно, знаете, что сейчас, подводя итоги девятой пятилетки, весь советский народ…

— Катя, иди, в школу опоздаешь, — сказала мама откуда-то с просторной, пахнущей подгоревшей кашей кухни.

Пуговицы тяжелого дурацкого пальто застегивались чертовски неохотно…

Напарницу звали Катей. Не слишком-то удивительно, — Катрин догадывалась, что совпадений и параллелей можно будет найти больше чем достаточно. Физическая природа Переходов, тем более совершаемых инстинктивным, без маяков, Прыжком, изучена была, мягко говоря, недостаточно. Поговаривали, что еще в тридцатых годах в Малоярославце был создан целый институт, начавший исследования по теории Переходов. Но потом навалилась война, и этот институт быстренько расформировали. Нужно было делать бомбы, радары и прочие нужные штуковины, а умных мозгов в стране не хватало. Впрочем, исследования по теории Переходов прикрыли практически во всех странах. Кое-где оставались небольшие отделы, занимающиеся чисто практическим применением эффекта Параллели. Вроде отдела «К» ГРУ, будь он неладен. Катрин подозревала, что эта командировка станет для сержанта Мезиной последней.

Вообще-то, все сложилось не так уж плохо. Будь Катрин в состоянии выбирать, могла бы отдохнуть в неторопливом детском бытии, полном предвкушения новогодних каникул и забавного противостояния с педагогическим составом 583-й школы. Заодно можно было бы получить бесценные сведения о неизвестной ловушке Перехода. Но, увы, когда живешь хаотичным пунктиром, мало что можешь сделать. Да и сведения, которыми не с кем поделиться, представляют ценность лишь для фанатичного теоретика чистой науки. Фанатиком Катрин не была. Была несчастным сержантом, бесправной узницей неразвитого детского тела. С другой стороны… С другой стороны, ломкий пунктир просветлений сознания обрел хотя бы условную ясность. И иногда плененная контрактница отдела «К» ловила себя на обрывке некоего ощущения и понимала, что ей здесь нравится.

Итак — Екатерина Юрьевна Любимова. Год рождения — 1964-й. Русская, образование пять классов (незаконченных) 583-й средней школы г. Москвы. Учащаяся 5-А класса вышеуказанной школы. Член Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина — партийный стаж 2 года (неполных). Сложение худощавое, волосы русые, рост и вес — хрен его знает (девочка не помнит). Характер псевдонордический (склонный к терзаниям, фантазиям, необоснованным опасениям и прочему самоедству). Парадоксально болтливая и одновременно замкнутая личность. Нет, не героиня. В разведку наша Катя пойти определенно побоится (хотя сдуру сигануть в снег с крыши второго этажа — это пожалуйста). Забавная она девчонка, в общем-то.

Идти до школы было буквально три минуты. Катя топала не по тротуару — по тропинке, наискосок пересекая оставшийся на месте снесенных домов пустырь. Снег вокруг лежал белый и пушистый. Катрин, честно говоря, завидовала — в ее времена город таким чистым, морозным благолепием похвастать не мог. Вечная жижа реагентов, автомобильный смог и отвратительные дожди в новогоднюю ночь. Правы были пожилые тетки — раньше и снег был белее, и погоды здоровее.

Двенадцатилетняя «тетка» плелась в школу крайне неохотно. Первым уроком была алгебра, и у Кати с этой математической дисциплиной намечались антагонистические противоречия. Собственно, не столько с алгеброй, сколько с преподавательницей Ниной Георгиевной, по прозвищу Нинель, особой молодой и обладающей ярко выраженными садистскими наклонностями. Алгебра и геометрия (злобные древние сестрицы, подруги мрачного деда Евклида) были ни при чем — такой уж талантливой педагогшей Нинель уродилась. Но пятикласснице Кате садизм, как, впрочем, и другие половые извращения, был, к счастью, пока неведом.

Вот возьму и не пойду. Погуляю, потом дома посижу. Мама все равно на работе будет. Если соседи что скажут, совру, будто физкультуру отменили. По алгебре Нинель, что так, что этак, все равно двойку влепит.

«Еще чего, — прервала упаднические мысли Катрин, — потаскаешься по улицам с дурацким портфелем, сопли как минимум заработаешь. И соседи маме „стуканут“ наверняка. А уж Нинель-то на радостях весь дневник не замедлит красными разводами вымазать. Ты алгебру на этой неделе уже прогуляла. Вали в школу, там тепло и яблоки. А тут — под минус двадцать. Нашла время по улицам шляться».

Зато грипп не заработаю. В школе многие болеют. Вот бы закрыли на карантин.

«И не мечтай. До каникул неделя осталась. Будут они отчетность эпидемией портить. Шагай. Подумаешь, Нинель какая-то. Если на таких швабр внимание обращать, жить не захочется».

— Гадина она. На каждом уроке пристает—…ответила Катя и спохватилась.

Нельзя сказать, что «напарницы» научились общаться. Никакого разговора, в принципе, случиться не могло. Просто иногда мозг воспринимал сигналы двух личностей практически одновременно, и соседки инстинктивно улавливали «хвосты» эмоций друг дружки. Катрин надеялась, что до клинической шизофрении и диагностируемого раздвоения личности «сожительство» тезок все-таки не доведет. Очень будет обидно закончить свои дни в психушке. Впрочем, пока такая опасность не угрожала. Наслоения происходили лишь тогда, когда младшая Катя была совершенно спокойна, спала, дремала или глубоко о чем-то задумывалась. Вот и сейчас девчонка испугалась, и Катрин немедленно соскользнула в ничто, в коем и пребывала большую часть своего здешнего (временного? безвременного?) существования.

* * *

На сей раз выбралась на свет божий (застойный, брежневский) Катрин довольно скоро. Урок закончился, одноклассники с шумом и гамом вылетали за дверь. Убитая горем Катя стояла возле учительского стола.

— Ну что, Любимова, делать будем? — Нинель закрыла дневник со свежевыведенной «парой» и сладострастно погладила полиэтиленовую обложку. — Полагаю, в четверти у тебя получится крепкая и уверенная двойка. Следующая четверть, третья, — решающая. Стыдно девочке на второй год оставаться, а, Любимова? Я понимаю, у тебя травма головы была, это сразу заметно. Но, между нами, ты ведь и раньше не блистала. Слабоумием страдаем, а, Любимова? Простейшее уравнение тебе недоступно? Даже Кузякин поднапрягся и сообразил. Хотела бы я знать, о чем думает твоя мама? Впрочем, мать-одиночка, я понимаю… Меньше по экспедициям ездить нужно, побольше о ребенке заботиться. Ты, Любимова, требуешь контроля, ох как требуешь. Впрочем, что с тобой говорить. Маму твою я вызвала. Попробую побеседовать с нею в последний раз. И о Лесной школе мы с твоей мамой обязательно поговорим. Пора. Огорчаешь ты нас…

По молодому лицу Нины Георгиевны отнюдь не было заметно, что она огорчена. Наоборот, на губах садистски играла удовлетворенная улыбка. Ресницы, подкрашенные дубовой тушью «Ленинградская», лукаво опустились. Сладко тетеньке. Особенно когда малявки вот так носом шмыгают.

По щеке Кати потекла первая слезинка.

Стыдно. Мальчишки смотрят. Прохоров уже ухмыляется.

Катя дернула носиком, пытаясь удержать накатывающие слезы.

— Нина Георгиевна, я исправлю…

«Вот сука! Надо же ребенка так неприкрыто за нервы пощипывать. Бля, фрау Треблинка доморощенная. Видали мы таких. Вот доебалась. Тебе бы десяток самцов, пусть протянули бы так, чтобы перверсии изо рта вместе с зубами повылетали. Гнида, твою… Сегодня могла бы и трояк поставить. Видела ведь, как девчонка у доски изнывала…»

— Исправишь? Ну, попытайся, Любимова, — Нинель склонила голову к плечу, жадно смотрела в залитые слезами зеленые глаза, уже предвкушая следующую экзекуцию. — Но сомневаюсь я, Любимова, очень сомневаюсь. Ну, раз ты просишь… Скажем, в пятницу. Выйдешь к доске. По новой теме спрошу. Договорились? Вдруг хоть одну двойку умудришься закрыть.

«Бля, до пятницы всего два дня. Да еще новая тема. Какая на хер новая, когда тут еще сентябрьские способы решения задач в голове не задержались? Благодетельница, твою харю мандавошью…»

Катя всхлипнула.

По новой теме? Опять двойку вкатит. Прогуляю. Пусть на второй год оставляет.

Катя совсем выпала, и Катрин решительно взяла управление на себя:

— Ой, спасибо, Нина Георгиевна. Я обязательно исправлю. Вы только мне одно решение уравнения покажите. Я на нем застряла, из-за этого все.

Нинель моргнула. Удивилась.

— Уравнение? При чем здесь уравнение, Любимова? Тебе бы с уравнениями прошлого года справиться…

— Нина Георгиевна, ну, пожалуйста, — заканючила Катрин.

Математичка удивилась еще больше. Мальчишки, торчащие за дверью в коридоре, переглянулись. Обычно Катька Любимова стояла, опустив голову, глотала слезы, до безнадежных просьб и унижений не опускалась. Допекла Нинель.

Нина Георгиевна тоже с торжеством глянула на дверь. Любила Нинель иметь аудиторию. Показательная порка — это вам не какая-нибудь душещипательная беседа.

— Хорошо. Зайди ко мне после пятого урока. Только у меня будет строго пятнадцать минут. Я свое личное время на всяких тупиц тратить не намерена.

«Ладно, блядина, я тебе покажу взрослые игры, тварь заносчивая». Катрин с удовольствием отвесила бы молодой садистке нормальную честную затрещину, да только какая сила в худющей двенадцатилетней руке? «Ведь на каждом уроке душу из детей вынимает, а никто и не пикнет, хотя весь класс чувствует, что гадость тетка делает. Макаренко в крепдешине, твою…»

Додумать Катрин не успела. Катя, ничего не понявшая и перепуганная перспективой лишний раз общаться с математичкой, пришла в ужас и вышвырнула коварную Напарницу в никуда.

Ненадолго Катрин появилась на большой перемене. Съела вкуснейший, с джемом, песочный коржик.

Школьный коридор был пуст, Катя тащилась по паркету, с трудом волоча темно-синий, повидавший виды портфель. Девчонка была в самом мрачном расположении духа. Светлая косица залезла за ворот форменного платья, колготки морщинились под коленями. Ух, как ненавидела Катрин этот хлопчатобумажный предмет туалета. Ладно, сейчас не важно — даже хорошо, что Напарница чувствует себя чужой на этом свете. Вон как бедняжка отупела — в голове ни единой мыслишки. Пусть так минут пять и будет.

— Можно, Нина Георгиевна?

— Сколько тебя ждать, Любимова? — Голос математички сердит. Собранная сумка красуется на столе. Взятое из учительской пальто аккуратно положено на первую парту.

— Извините, — говорит Катя и подходит к столу.

Нинель озадаченно склоняет голову к плечу. Слово «извините», без целенаправленных пыток, в московской школе редко услышишь. От Нинель мощно пахнет какой-то парфюмерной дрянью. Дешевый аромат для дешевой садистки.

— Что там за уравнение? — нетерпеливо спрашивает Нинель Георгиевна и вынимает из кожаного футляра (настоящая заграница!) очки.

— Уравнение? Ну да, уравнение—…Катя-Катрин смущенно теребит косичку. — Вы знаете, Нина Георгиевна, вы мне тройку в четверти, пожалуйста, так поставьте. Без всяких уравнений.

Нинель честно изумлена — глаза за стеклами очков раскрываются широко-широко.

— Ты в своем уме, Любимова? Зачем я тебя на лживую оценку буду вытягивать? На каком основании?

— На основании педагогической целесообразности, — скромно поясняет Катрин.

— Лю-би-мо-ва, так ты меня педагогике будешь учить? — Нинель изумлена, нет, она просто шокирована сим идиотским предположением глупой девчонки. — Это с твоим-то убогим кругом интересов? Дорогая, ты вообще-то знаешь, что слово пе-да-го-гика обозначает?

— Немецкое Padagogik произошло от греческого paidagōgikē, — радостно отвечает Катрин. — Я много чего знаю, Нинель Георгиевна.

— Как?! Как ты меня назвала?

— Нинель. Вас все так называют. Ой, вы не знали?

— Ты… ты мне дерзости говорить пришла? — Математичка вздымает над столом свои гигантские метр семьдесят два. — Любимова, я…

— Вы меня спросили, я ответила, — беспечно изрекает девочка. — Вообще-то, в школе интересно учиться. Столько всего нового узнаешь. Вот вы, Нинель Георгиевна, например, знаете, что слово «говно» — вполне литературное слово? Я вот только не знаю, склоняется оно или нет. Сказать: «она говно» — будет правильно или нет? Или нужно говорить «говенная тетка»?

Нина Георгиевна хватает девочку за плечо.

— Прекрати грязно ругаться, Любимова! Немедленно! Сейчас же идем к директору!

— Обязательно, — соглашается Катрин и вдруг громко визжит. Девчачий голос вылетает в приоткрытую дверь, разносится по коридору. Сейчас, после обеда, и так немноголюдная 583-я школа совсем пуста. Где-то сидит одинокая группа продленного дня, да в учительской на втором этаже задержалась географичка. Постукивает молоток на первом этаже — старенькую дверь ремонтируют.

Нинель отшатывается.

— Что за вопли? Ты с ума сошла?

— Еще нет, — говорит Катрин и снова взвизгивает. На этот раз короче и громче.

В коридоре слышны недоуменные голоса.

— Ты зачем кричишь? — испуганно спрашивает Нинель.

— Вы меня ущипнули. У меня синяк будет, — объясняет девочка и потирает руку. Нинель цапнула ее за плечо действительно с непедагогической силой.

— Не выдумывай! — возмущается математичка. — Нет там никакого синяка. Я к тебе едва прикоснулась.

— На плече синяка нет, — соглашается очень покладистая сегодня Катя-Катрин. — У меня на ногах синяки, и здесь, — девочка стукает себя по груди, где женскую прелесть не разглядишь и под микроскопом. — Показать?

— Какие синяки? — бормочет Нинель. Очевидно, что математический склад ума столкнулся с непривычной и лишенной логики загадкой.

— Вы меня, когда после уроков оставляете и на коленки сажаете, я привыкла, — добросовестно поясняет Катрин. — Но вы уж так, бывает, щиплетесь. Я терпеливая, но мама синяки замечает. Давайте я покажу…

Ворот платья расстегивать неудобно, но Катя-Катрин справляется.

Нина Георгиевна сдергивает с носа очки.

— Не смей этого делать!!!

Голос у садистки приглушенный, — не такая уж она и тупоумная, наша математичка. Ибо шаги по коридору все ближе.

Катя-Катрин стоит с расстегнутым воротничком и улыбается, глядя в полные ужаса глаза Нинель.

В класс просовывает голову Михаил Семенович, пожилой трудовик.

— Что у вас стряслось-то?

Нина Георгиевна невразумительно вертит шеей, как будто ее душит ворот строгого платья.

— Я палец придавила сиденьем стула, — объясняет, морщась, девочка. — Извините, Михал Семенович. — Я с перепугу взвизгнула. Уже не больно. Я правильно говорю, Нина Георгиевна?

Нинель судорожно кивает.

Трудовик с недоумением смотрит на учительницу, на девчонку. Заметил непорядок в платье? Само собою. Нужно будет, вспомнит.

— Стул ваш я завтра посмотрю, — говорит Михаил Семенович. — Вы это, осторожнее. И вообще, засиделись, — трудовик, что-то бормоча, отправляется по коридору прочь.

Катрин поражает взгляд Нины Георгиевны. Не верит Нинель, взгляд испуганный и недоумевающий, как будто ее сзади веслом по башке двинули. Долго математичка будет соображать, что все же произошло? И Катя в ступор впала, в голове ее мыслей совсем нет.

Нинель молча берет пальто, нашаривает на столе пластиковые ручки сумки.

— Не трогали бы вы меня, а? — просительно говорит Катрин.

Уже в дверях Нинель судорожно кивает. Слышно, как стучат по коридору подошвы модных венгерских сапог. Дверь математичка закрыть забыла, и ключ в замке приходится повернуть Катрин. В учительскую ключ нести глупо. Здесь оставить, что ли?

Тут возвращается насмерть перепуганная Напарница: Что я такое ей сказала?! Что?!

И Катрин снова оказывается вышвырнутой в небытие.

* * *

В комнате тепло и уютно. Сейчас Напарницы сосуществуют мирно, девочку клонит в сон. За окном сумрачное зимнее предвечерье, и мысли текут вяло и лениво, не сталкиваясь и не вызывая искр и замыканий.

Катрин апатично размышляет: почему здесь разгар зимы, а в военном Крыму стояло удушливое, смрадное лето? Еще один парадокс или твое сознание проблуждало неведомо где эти полгода? Все известные отклонения в синхронности точек Прыжков до сих пор не превышали нескольких дней. Хотя что они знают, эти военные исследователи? Им бы только килотонны высчитывать.

Катька попала в больницу с ушибом того, что у девчонки называется головой, и в тот же день Катрин очнулась в тонконогом теле пятиклассницы. Синхронная травма мозга? Что еще совпало? Почему Москва? Почему так близко от мест, где прошло истинное детство товарища сержанта? И то и другое в нескольких кварталах от расположения отдела «К». Только отдела еще нет и в проекте. Возможно, Переход наложился на какой-то чужой эксперимент? Маловероятно. В отделе все эксперименты учитывают. Нужно подходить проще. В домик под Балаклавой угодил снаряд, рухнул потолок, по башке врезало, когда сержант уже Прыгнула…

Был ли снаряд? Где это — Балаклава?

Нужно за уроки садиться. Мама придет, ругаться будет.

Катька уже не в первый раз читает этот журнал. Любит читать девчонка. Но почему-то до учебников руки не доходят. Ладно, алгебра с геометрией. Почему три занюханных параграфа по русскому прочесть лень? Лентяйка.

Значит, снаряд сбил-скорректировал линию Прыжка? Сосредоточиться, когда тебя стропилом по затылку прикладывает, действительно сложно. Михалыч (нет, не тот, что трудовик, тот, что шофер, родом из-под Калинина), должно быть, сразу погиб.

Катька занервничала:

Кого так убило? Почему дым и запах странный?!

Катрин с усилием оттолкнула ненужные мысли. Улетать во тьму совершенно не хотелось.

По радио бормотали жизнерадостные голоса «В стране литературных героев». Забавная передача. И журнал забавный и нелепый до изумления. Катька любит читать свой партийный «Пионер». Только она предпочитает старые номера, шестидесятых годов. Те зачитаны до дыр, а этот, свежий, — полное дерьмо. «Пароль — Надежда» — увлекательнейший роман о юных годах будущей супруги вождя первого в мире государства рабочих и крестьян. Актуальные новости. «Передаю вам, дорогие ребята, горячий братский привет…» Нгуен Тхи Е, героиня Народно-вооруженных сил освобождения Южного Вьетнама. Сроду об этой Е не слыхала. Возможно, вполне достойная девица. Могла бы и опытом выживания в джунглях поделиться. Дальше: из резолюции XVI съезда ВЛКСМ — «Съезд объявляет шефство комсомольских и пионерских организаций над развитием птицеводства и кролиководства». «…Крольчихи не позволяют детенышей руками трогать. Прикоснешься к нему, а крольчиха потом от него откажется, бросит. Кролик-отец живет отдельно от своей семьи. Кролики душат своих детенышей». Познавательно. Прикольно. В жизни куда как пригодится. Хотя есть странички и поприкольнее:

«…Карлсон, напротив, заметно оживился и просиял.

— Гей, гоп! — вот и все, что он сказал. — Гей, гоп!

— Что ты хочешь сказать этим „гей, гоп“? — с каким-то смутным беспокойством спросил Малыш.

— Когда я говорю „гей, гоп“, то я и хочу сказать „гей, гоп“, — заверил Карлсон Малыша, но глаза его подозрительно заблестели.

— И дядя Юлиус тоже приедет, — продолжал Малыш…»[61]

Катя-Катрин фыркнула. Блин, ну что за непорочные времена? Просто прелесть!

Катя поспешно захлопнула журнал, собственное насмешливое фырканье девчонку смутило. Младшая Напарница, в отличие от Катрин, воспитанной преимущественно на мультфильмах и компьютерных играх, читала продолжение приключений великолепного Карлсона уже не в первый раз. И никаких пошлых аналогий в пионерской голове не возникало.

Катрин снова стало стыдно. Опять со своими грязными солдатскими ногами в детство вперлась. С Нинель намудрила аморальная сержантша, и сейчас опять… Не ерзай, Катька, это у тетеньки мозги не туда повернуты. Может, лучше перекусим?

Катя принялась размышлять над подброшенной проблемой. Идти на кухню (в такую даль!) девчонке не хотелось. Встречаться с соседями тоже не хотелось, но в животе бурчало. К процессу питания наша пионерка по молодости лет относилась с пренебрежением. Голодать-то в счастливом застойном детстве не приходилось. Хм, нет, не теми воспоминаниями делится героическая вьетнамка Тхи Е. Чем социалистический режим славить, лучше бы рассказала, как в джунглях считала деликатесом тощих крыс.

Чайник девчонка (под чутким руководством многоопытного и вечно недосытого сержанта) поставила. Вежливо поздоровалась с возящейся за своим столом Марьей Ивановной.

Обитала Катя-Катрин в коммунальной квартире. Они с мамой занимали крошечную одиннадцатиметровую комнатку. В квартире имелись еще две жилых комнаты, темная просторная прихожая и титаническая, по площади превышающая все три комнаты кухня. Парадная лестница, беломраморная, с чудесными коваными перилами, с незапамятных времен служила жильцам дома исключительно кладовкой для картофеля и всякой старой рухляди. Ходили по «черной» лестнице. Собственно, та лестница тоже была ничего, кроме первого пролета (он почему-то был задран под углом градусов в пятьдесят). Еще дом отличался тем, что практически все время в его подвале стояла вода, и там выводилось несметное количество злобных комаров. Сказывалась близость реки, вечно подтопляющей ближайшие дома Замоскворечья. Зимой таинственный подвал превращался в парящее озеро, изредка промерзал, и по льду можно было прокатиться, рискуя провалиться на полуметровую глубину. С чердаком дома тоже было не все в порядке — над одной из квартир четвертого, верхнего этажа потолок провис, как тент плохо натянутой палатки. Но на чердак любознательная Катька забиралась редко, там было почти всегда заперто, а для поисков приключений хватало и выселенных домов в округе. В одном из таких домов на Катерину Любимову, пребывающую без сознания, и наткнулись тогда мальчишки из седьмого класса. Еще хорошо, что хватило ума взрослым сказать…

Чайник засопел и принялся пыхать паром. Катя ухватила его за ручку, обернув прожженной тряпкой. Марья Ивановна наблюдала за действом неодобрительно, соседка считала прямым ущемлением собственных прав дневное пребывание на кухне малолетней избалованной вредительницы.

— Марь-Ванна, вам чайку налить? — неожиданно для себя предложила Катя.

Марья Ивановна чуть вздрогнула, в замешательстве поправила седой пучок волос:

— А? Нет. Катерина, какой сейчас чай? Ты иди, иди…

Наполнив чашку и прихватив из холодильника сыр, а из хлебницы «бородинский», девочка отправилась на свою территорию. С соседями маленькой семье Любимовых не повезло. Марь-Ванна со своим Николай Егорычем (был ли сосед мужем или сожителем строгой уроженки города Иванова, Катя по молодости лет не интересовалась, а Катрин такие мелочи никогда и не волновали) были соседями неприятными, въедливыми, к тому же считали себя почти коренными москвичами, в то время как Любимовы переехали в столицу каких-то шесть лет назад, когда мама перевелась из Калининградского отделения Института океанографии в лабораторию Центральной Академии наук. Третий сосед, одинокий наладчик станков с соседней фабрики «Красный текстильщик», именуемый всеми жильцами просто Васей, тоже особой интеллигентностью не отличался. Зашибал представитель пролетариата крепко, шумно не скандалил, но на задушевные разговоры его тянуло непреодолимо, и Катину маму от соседа не на шутку подташнивало.

Вообще-то, поставить соседей на место и пригрозить «научить жить по уставу» было делом пустяковым. Но только при условии, что высокая тренированная девушка, умеющая и виртуозно обматерить, и дать по почкам, и вывернуть пальцы так, что человек взвоет, как перепуганный койот, не заперта в теле двенадцатилетней девчонки-мечтательницы. Кроме того, Катька привыкла к хамству соседей по коммунальному общежитию и просто не обращала на грубость внимания. Может, так оно и к лучшему. В последние дни Катрин и саму смущали признаки «переходящей моторики». Тело у Напарниц было одно на двоих, и повреждать его совершенно не стоило. Два дня назад Катька, забираясь на заснеженное дерево, чуть не растянула хилые связки на запястьях. Тогда Катрин слишком опрометчиво и бездумно вмешалась в неуклюжие движения юной верхолазки. И еще два раза прокололась. На перемене Катька чересчур яро завернула руку зарвавшемуся Андрею Жеребцову. Мальчишка чуть не расквасил рожу о крашеную школьную стену. Слава богам, никто из взрослых не видел. Жеребец мигом присмирел и принялся щупать вздувающуюся на лбу шишку. Зато одноклассники не замедлили объявить, что «Любимова совсем нервной стала». Еще одна неприятность вышла на уроке рисования. Вазочка (вещь скучная и неинтересная) уже намалевана, «четверку» можно было считать честно заработанной. До звонка оставалось минут десять. Ни Катька, ни Катрин не обратили внимания на то, чем заняты их общие пальцы, пока Герка Земляков не поинтересовался, во что она такое играет? Руки девочки, занятые восковыми мелками, упорно пытались втиснуть короткие цилиндрики в несуществующую обойму. Катрин тогда по-настоящему перепугалась. Ладно, Катька, — девчонка ничего не ощутила, кроме смутной тревоги. Не хватало еще малолетке перенять последствия контузии. Бессознательные движения до психушки быстрее, чем любой шантаж, доведут. К тому же Катрин перехватила взгляд учительницы рисования. Ох, нехорошо педагогша смотрела. Уж не наболтала ли Нинель чего лишнего? Поставить бы ее раком по-настоящему, чтобы прочувствовала, что почем. Да нельзя — дети мы.

Дома тревога отходила куда-то далеко. Здесь было и впрямь удивительно уютно. Горячий вкусный чай и Катя, и Катрин предпочитали пить без сахара. Сыр был чудо, «Кремлевский», из большого тюбика, как зубная паста. По слухам, такие сыры самым настоящим космонавтам на орбиту отправляют. Мазать на хлеб такой сыр просто класс!

Вкусно. Про уроки можно забыть еще на немножко. Мама, конечно, разозлится. Гулять завтра не пустит. Ну, как-нибудь…

Катрин заставила (себя? ее? их?) дожевать побыстрее, выбраться из-за стола и расстегнуть портфель. Катька мысленно скулила. Жалко ей было и себя, и весь мир, до того погрязший в безнадежной борьбе с уравнениями и синтаксисом с пунктуацией, что впору слезу пустить. Больше всего жаль времени, которое сейчас пойдет зряшно и мучительно. Из библиотеки еще две книжки нечитаные лежат.

«Вот блядство, ну почему девчонке хоть один хороший учитель за пять лет не попался?! Ведь не без способностей, выдра ленивая».

Катя грубой мысли испугалась, Катрин тут же почувствовала, как ее выдавливают. Но удержалась. В последние дни удерживаться удавалось все чаще. Главное — матом не думать и вообще поспокойнее быть. Интересно, все твари-паразиты в симбиозе интеллигентными и милыми зверушками прикидываются?

С математикой покончили на удивление быстро. После памятного разговора так ничего и не понявшая Катя (вернее, испугавшаяся по-настоящему обдумать, что, собственно, наговорила) слегка успокоилась. Нинель девочку к доске больше не вызывала. В журнале появились два «трояка». Катька подсознательно чувствовала, что Нина Георгиевна ее трогать опасается. (Ха, опасается?! Да она в панике и жуткой депрессии, дура алгеброидная. Весь пятый «А» опрашивать боится.) Тем не менее учить алгебру с геометрией стоило вдвойне усиленно. Катрин напрягла остатки знаний, унаследованных после собственной школы, пришлось нелегко. В скитаниях, боях и неумеренном разврате изо всех математических наук пригодилась разве что арифметика и начертательная геометрия. К Катьке бы того лейтенанта-артиллериста подселить в башку, — он на вычислениях собаку съел.

От вкуса черного дыма горящих причалов и гула канонады Катька тут же задергалась. Катрин уцепилась крепко, уходить очень не хотелось. С каждым разом опрокидываться в темноту становилось все болезненней. Не только девчонкина здесь жизнь, — уже и твоя. Ох, сиамские вы близняшки!

Писала Катька с какими-то нелепыми ошибками. Интуитивная грамотность у девчонки отсутствовала напрочь. Мысли летели таким аллюром, что рука с шариковой, за тридцать пять копеек, ручкой безнадежно отставала, и потому, брошенная и оскорбленная, уныло выводила странные «шифровки», то принципиально путая все подряд гласные, то вообще теряя буквы. Русский язык, после алгебры и геометрии, оставался камнем преткновения номер два. Катрин изо всех сил пыталась притормозить резвые фантазии девчонки. Потом, когда для себя будешь писать, строчи, как хочется, лети-свисти образами и картинами. А сейчас — «Свой край не узнаешь по-настоящему из окна самолета или поезда. Его нужно исходить пешком», — это только текст. Это не мчащиеся зеленые составы, не «Як-40», стремительно набирающий высоту и пробивающий пышную перину озаренных солнцем облаков. Это не долгие дороги, раскисшие от дождей или ласкающие босые пятки мягкой украинской пылью. Это не легкие кеды, ожидающие тебя на даче, обувь, в которой можно галопировать под теплым коротким дождиком. «Свой край…» — это всего лишь набор из сотни букв и знаков препинания, которые нужно расставить в строго определенном порядке. Шаг влево-вправо, — побег, прыжок на месте — провокация. Споткнулась на запятой, «растяжка» сработала, — считай, пятки у тебя нет. Медленнее, товарищ Любимова, ты на минном поле.

Английский… Бедняга Катька, изнуренная сражениями с родным языком, на язык вероятного противника положила большой и тяжелый… Уф, нельзя! Спокойнее, Катя, вот эти зрительные образы оставь в покое. Это у тебя после сотрясения. Доктор сказал — пройдет. Хм, еще года три на эти темы можешь не думать. У тебя, между нами, девочками, по женской линии все в порядке. Не рыбка. Ну да, не зря у тебя в башке Том Сойер со своей Ребеккой-Беккой промелькнул. Ой, только сейчас в ту сторону не думай!

Познавать английский язык, когда у тебя в голове пристроился нелегал-репетитор, все-таки можно. Похоже, интуитивно Катька теперь знает даже больше чем нужно. Вы, товарищ сержант, не зря два с лишним года в англоязычных странах проболтались, да еще полгода страну пересекали, где об иных языках и слыхом не слыхивали. Но все-таки сленговые словечки и всякие «факи» девочке передавать рановато. Странный эффект получается, — Катька сейчас чудесно невежественна, но стоит ей услышать или увидеть написанное словосочетание, смысл в голове тут же высветится. По коротенькому абзацу скользнула глазами — все понятно. Черт, как бы не напортачить. Хватит на сегодня. Писать по-английски Катерина, конечно, всегда будет чудовищно. Ей бы «минными заграждениями» в русском разобраться. Но на тройку по английскому мы в этой четверти вырулим.

Скоро мама придет, а я почти все сделала. Честно. А, все равно не поверит.

Катя потянула учебник истории. Тут девчонка в помощи не нуждается. Историю Античности глотает, как приключенческую книжку. По «Легендам и мифам Древней Греции» профессора Куна девочка могла бы зачеты в университете сдавать. Катрин и в те свои два почти безмятежных года университетской учебы тесты по мифологии, будто орешки, щелкала благодаря этой книжке. Эх, золотое время было! Найни с Цуциком тогда приблудились.

Пушистый? Почему хаски?

«Порода такая. На лайку похожа», — ответила на заинтересованность Напарницы Катрин и спохватилась.

Катька замерла, уставившись на картинку с египетскими пирамидами. И Катрин начало медленно выдавливать, пока вокруг не сомкнулась бесчувственная тьма.

* * *

Вернулась к жизни Катрин уже вечером. Ужинали с мамой. К чаю были бутерброды с зеленым сыром. Катьке нравился не столько вкус, сколько возможность валять намазанные маслом куски хлеба в дивно пахнущем, ни на что не похожем порошке. Зеленый сыр мама хранила в специальной коробке из темно-фиолетового полупрозрачного пластика. По телевизору — черно-белому контрастному ящику с толстым стеклом — оживленно комментировал хоккей Озеров. Впрочем, мама с дочерью на телевизор обращали мало внимания.

— На каникулы к дедушке поедем? — спросила мама.

— Мам, ну ты ведь уже билеты взяла, — изумилась Катька. — Как же мы не поедем?!

— Меньше нужно по брошенным домам лазить, — сердито сказала мама. — Если бы череп пробила, ты бы сейчас в реанимации лежала. Бледная и зеленая.

— Мам, я больше не буду, — соврала Катерина. — И в школе я алгебру подтянула.

— Насчет школы будем надеяться. Но у дедушки будешь дополнительно заниматься каждый день.

Катька закивала.

— Обещаю.

— Странная ты стала, — с подозрением сказала мама. — Голова у тебя не болит?

Голова не болит. В ней голоса странные завелись.

Не голоса, а мысли.

Слушать сомнительные поправки Катька совершенно справедливо не стала и вслух решительно заявила:

— Мам, голова у меня нисколечко не болит. Я даже не простужаюсь. Поедем, а?

— Если все будет хорошо. Я тебя умоляю, закончи без двоек. Не порть себе каникулы.

— Я обещаю, — на этот раз честно сказала Катька.

Маму свою Катька любила. Не очень понимала, насколько любит, но определенно любила. Катрин, обделенная материнской любовью и испытывающая ответные весьма прохладные чувства по отношению к собственной родительнице (пусть ей живется хорошо, долго и отдельно), разницу чувствовала очень остро. И завидовала.

Хорошо Катьке. Мама у нее замечательная. Дед, которого девчонка обожает. Даже бабушка есть и двоюродная бабушка. И тетушка, которая племянницу в Среднюю Азию на чудесную экскурсию свозила. У Катрин всего этого не было. И на кой хер нужна машина с водителем и возможность в Синевку на дачу каждые выходные ездить? Отдельная квартира, спецшкола, джинсы, футболки и босоножки, от которых здешние модницы в обморок бы попадали. Ну да, двадцать лет еще до твоего рождения пройдет. До твоего первого персонального компьютера — все тридцать. Какой, в жопу, от этого толк? Здесь же лучше…

Про жопу не надо, не надо…

Темнота.

Катя-Катрин проснулась ночью. За окном, которое когда-то было дверью, — там еще сохранилось кованое ограждение, окаймляющее широкий прямоугольник пустоты, — тихо подвывала вьюга. В комнате чуть побулькивала раскаленная чугунная батарея. С диванчика Катя-Катрин видела в зеркале смутное отражение круговерти снега, свет одинокого фонаря, пытающегося пробить декабрьскую ночь. Обе, и Катька, и сержант, думали о маме. Странно, но об одной и той же. Катька думала, что у деда придется заниматься проклятой алгеброй. Мама обязательно проверит. Катрин думала о смелой близорукой женщине, побывавшей в Антарктиде и Южной Америке, ходившей по морям на военных кораблях и траулерах с диковатым экипажем и среди всего этого решившейся в одиночку родить дочку. Впрочем, родители ей помогали, и родственники, и уйма друзей и знакомых помогала. Чудные отношения у людей были. И дерьма хватало. Что в двадцатых, в которых довелось побывать сержанту Мезиной, что в сороковые. Да и в этом спокойном застое. И все же есть чему позавидовать. У тебя-то будет когда-нибудь такой могучий тыл? А дети будут?

Тьфу, у тебя друзей нет, что ли? Есть, пусть и немного. Прыгаешь, как блоха. Но Блоод, Ингерн, мужики с «Двух лап», Мышка-Найни — они же есть? Они тебя помнят. Ждут. У тебя муж был, который тебя по-настоящему любил. Фло… Нет, о ней лучше не надо. Ребята из университета. Валери с малышом, Кора… А парни, ушедшие прорваться за Балаклаву? Разве они не могли стать твоими друзьями? Лейтенант, который единственный раз решился покоситься на твою грудь?

Могли стать они твоими друзьями или нет… ты-то с ними не пошла. Все прыгаешь, блоха бесстыдная. Деньги зарабатываешь. Трахаешься и то на ходу.

Ох, Фло, где же ты?

Схлопотала бы, товарищ сержант, пулю у бухты, — всем было бы легче. Там много людей легло, не осталась бы ты в одиночестве. Пошел он в задницу, отдел «К».

Не нужно. Дым будет сниться. И мертвые.

* * *

Приближались каникулы. Катрин что-то не могла припомнить, чтобы в своем собственном (индивидуальном) детстве так страстно ждала возможности две недели не ходить в школу. Нужно признать, Катька ненавидела среднее образование с совершенно недетским пылом. Довели девчонку.

Пока что Катя-Катрин исправно ходила на уроки, после обеда в одиночестве или с мальчишками гоняла по заснеженным, обезлюдевшим дворам и пустырям Замоскворечья. Район умирал: старые дореволюционные доходные дома, усадебки с почти дачными яблоньками за дощатыми заборами столичная власть беспощадно уничтожала. Разрозненными островками еще торчали дома покрепче и поприличнее, но и их век оставался недолог. Одиноко стоял и родной дом: толстостенный, из отличного красного кирпича. Булочная с замечательным запахом выпечки и свежего хлеба, угловая пивная (оттуда шибало неистребимым, пролитым еще, должно быть, при Николае II пивным духом). Угловой, обнаженный уже исчезнувшими домами-соседями двор.

Жуя вкуснейшую «калорийную» булочку за 10 полновесных советских копеек, Катя-Катрин шла в библиотеку и вяло размышляла о будущем. По смутным предположениям Катрин, выселить Любимовых должны году этак в 78–79-м. Тогда Москву будут к Олимпиаде готовить и зачистят на славу. Солидный дом в малолюдном переулке, куда не ступит нога интуриста, это, видите ли, позор развитого социализма. Козлы позорные. Панельные многоэтажки, конечно, куда привлекательнее. Переселят вас в Орехово-Горохово или в Ясенево.

Впрочем, в сроках переезда Катрин была не так уж уверена. И насчет Олимпиады. И насчет всего остального. Даром что сама из этих замоскворецких мест. На ту сторону улицы Димитрова так и не удосужилась попасть. Катьке там нечего делать, а Катрин… Ноги-то все-таки общие. На ту сторону оживленной улицы пятикласснице было категорически не рекомендовано ходить. Подземного перехода еще не было, а перебегать улицу между машинами — девчонке действительно не дело. (О боги, неужели эта улица еще расширится до восьми полос, и там плюнуть будет некуда от количества стоящих в пробке иномарок?) Катрин уже не могла в такое поверить. Сержант отдела «К» медленно растворялась. Катя-Катрин все больше становилась просто Катькой.

Попытки Прыгнуть Катрин все еще повторяла каждый день. Сейчас тщетные усилия были вызваны больше упрямством, чем реальной надеждой на успех. Стоило сосредоточиться, представить себе «станцию назначения», и Катрин неизбежно вылетала из реальности, чтобы через несколько часов продолжить существование в привычном теле пятиклассницы. Так было и первый раз, еще в больнице, так продолжалось и сейчас. Глупо биться несуществующей головой о призрачную, но непреодолимую стену. Катьку это пугает. Да и незачем тыкаться. Разве плохо прожить еще одну жизнь почти с начала? Нормальную жизнь, с любящей мамой, с кучей родственников, с чудесным предчувствием того, что случится с тобой и страной через год или два. Конечно, Там со страной не только благостные дела приключатся. Но дурное предчувствие скоро сгладится. Катрин была уверена, что потихоньку забывает прошлое-будущее. В конце концов, здесь ведь вариант «кальки». Почти неотличимый от Основного варианта, но все же различия будут. Так даже интереснее. Тем более что Основной вариант сейчас все меньше кажется основным. Уходит память. И почему-то почти не жаль.

Катя-Катрин дожевала булочку. Не пожалели на хлебозаводе изюма. Вкуснотища. Что толку думать о будущем? Оно и так рано или поздно придет. До этого дурацкого будущего, в смысле, до восьмого класса, еще учиться почти три года. Это же сколько раз в школу тащиться придется?

Сама ты, Катька, дура.

Вовсе я не дура. Тошнит меня от школы. Думать о ней не хочу.

Тут Катрин была согласна. Обеих Напарниц сейчас волновала проблема поактуальней.

Вчера Катя-Катрин чуть не поцеловалась с Геркой Земляковым. Барахтались в снегу у скользанки, что длинным языком от самой школы спускается. И как-то так получилось. Он совсем рядом был, румяный, хохочущий. Шапочка-шлем, так похожая на подшлемник, съехала, открыв подбородок и ямочку на нем. Катька сделала движение, неловко приоткрыв губы, и… кажется, Герка понял.

Гром не грянул. Собственно, и никакого чуда первого поцелуя тоже не случилось. И поцелуя не случилось, и стояли потом в подъезде, отогревая промокшие штаны у раскаленной батареи, выковыривали из ботинок смерзшиеся сосульки, ржали над чем-то очень смешным. Но, как сказал бы Гриша с Дачи Ковалевского, «кошелек нашелся, но осадок-то остался».

Блин, кто такой Гриша?

Кто такой Гриша? Герка, вернее, Герман, мальчишка вообще-то нормальный.

Катрин была готова согласиться. Рослый для своих лет, широкоплечий пацан. Хрен знает, что из него дальше получится, но глаза у него красивые. И подбородок волевой.

Почему получится? Он и сейчас нормальный. В классе нет никого лучше.

Ох, двоечница ты наша! И что у тебя за «классовое» мировоззрение? Разве в классный журнал всех достойных мужиков мира запихнешь? «Клуб кинопутешественников» смотрела бы чаще.

Телепутешествия Катька смотрела редко. У нее были свои путешествия: среди ни с чем не сравнимого запаха старых книг, среди обложек-«рамочек», журналов «Всемирный следопыт», растрепанных томиков, с потерянными переплетами и замусоленными до дыр страницами. Бесконечная тропа среди тысяч таинственных названий и мудреных слов, писать которые грамотно девчонка так и не научится до старости. Эти бескрайние территории назывались Детской Плещеевской библиотекой.

Поскольку библиотека — вот она уже, несвоевременные мысли о мальчиках были немедленно забыты и, перемахнув через чугунный заборчик, Катька рысцой кинулась к невзрачной двери в Пещеру Чудес.

Пятиклассница Любимова числилась читателем-отличником (на растрепанном формуляре красовался наклеенный красный квадратик), и ей, как особе избранной, позволялось рыться в книжных сокровищах самостоятельно. Стеллажи библиотеки были плотно забиты разномастными томами. Некое подобие порядка соблюдалось только в читальном зале, куда индивидуалистка Катька захаживала крайне редко. Вообще библиотекари «Плещеевки» были личностями замечательными — ни во что особо не вмешивались, предпочитая заниматься собственными делами. Удивительные фонды старой, когда-то благотворительной, библиотеки все равно шли на списание.

Когда Катька рылась в книгах, ее великовозрастная Напарница могла думать о чем угодно. Собственно, можно было палить из пушек или включать на полную громкость еще не родившуюся Земфиру. Катька упоенно мыла золото и алмазы, и оторвать ее от этого занятия не смогла бы и Третья мировая война.

Катрин вяло размышляла: кто все-таки вздумал целовать пацана? Импульс был краткий, но отчетливый. Можно поклясться, что за секунду до этого у Катьки и мыслей подобных не было. А у тебя, товарищ сержант? Ты — еще та штучка. До педофилии докатилась, мерзавка? Ничего дурного не думала? Блин, считаешь, что недоказуемо, то и ненаказуемо? Ты как индивидуальность растворяешься, но что ты девочке оставляешь? Она и так, когда подрастет… А ты еще и целый склад отравляющих вещей несчастному ребенку в наследство подсовываешь. Нужно что-то делать.

Ух, ты, картинки какие! «Копи царя Соломона». Что такое «копи»? Кладбище? Вон скелет какой жуткий нарисован.

«В данном случае „копи“ — это шахта с сокровищами. Бери, тебе понравится».

Кроме кладбищенских копей, Катька зацепила два выпуска древних альманахов «Мир приключений», две книжки сомнительной фантастики, изданных еще в сталинские времена, и относительно свежую книжонку с молодцеватым стрельцом на обложке. Стрелец, надо думать, вел неосознанную, но сугубо революционную борьбу с самодержавием Ивана Грозного. Впрочем, Катьку больше интересовала хорошо прорисованная пищаль в крепкой лапе стрельца. Испытывала интерес к оружию наша пятиклассница. Неужели тоже вновь приобретенное наследство?

Нагруженная сумкой с книгами, двоечница и интуитивный литературовед Катерина Любимова победно покинула старый особнячок библиотеки. На неделю пищи для ума хватит.

* * *

— Ребята, началась последняя неделя. Каникулы на носу, — сказала классный руководитель Екатерина Максимовна. — Всем напрячься. По русскому языку нам прямо сейчас предстоит решающая контрольная. Слышите, Кузин и Яковлев? Любимова, тебя это тоже касается. Вы уж постарайтесь, зачем нам в классе четвертные двойки?

Катя-Катрин уже напряглась. На перемене так стыкнулись с Ромкой Джамальединовым, что связку на запястье опять чуть не потянула. Ромка пальцы отшиб, но это его проблемы. Первый полез. А тебе, бывший сержант, аккуратнее нужно силу и возможности тела сопоставлять.

В некотором оживлении, завихрившемся вокруг Катьки, было виновато легкое изменение имиджа пятиклассницы. Нельзя сказать, что девчонка нереально похорошела после стрижки, но пацаны что-то этакое учуяли. Первые гормоны-подснежники начали лезть наружу. Заодно и две Маринки: Бобылева и Бондарева, признанные симпатяшки класса, начали на сумасшедшую Катьку нервно поглядывать. А вы, девицы, что думали? Конкуренция.

Русая челка, падающая на глаза длинными прядками, Катьке очень даже шла. По крайней мере Катрин была вполне удовлетворена новой прической. Катя сомневалась — с трудом привыкала к щекочущим нос прядкам. Еще больше сомневалась мама — уговорить ее позволить эксперимент стоило большого труда. «Девочкам косички идут, девочкам косички идут», — фу! А еще университетское образование. Но Катя-Катрин все-таки окончила четверть без двоек (по истории даже пятерка образовалась), и мама запретить стрижку не решилась. Правда, уже в парикмахерской, когда обнаглевшая Катрин потребовала «поднять затылок повыше, чтобы шея дышала», мама была так шокирована, что ее стало жалко. Тем более что хамоватая парикмахерша содрала за детскую прическу аж три с полтиной.

Ну, ладно. С контрольной по русскому разберемся. Тему подсказали заранее, и шпыняемая Напарницей Катя исписала несколько страниц сложными словами. Медленно исписала, пришлось бедняжку все время осаживать и притормаживать.

— После последнего урока никому не разбегаться, — возвестила Екатерина Максимовна. — Будет встреча с ветераном. Кузин, перестань корчить рожи. Все равно никого не напугаешь. Ветеран с фашистами сражался, как-нибудь твои обезьяньи ужимки переживет. Чтобы после ботаники все сразу сюда. К нам придет настоящий герой, — мальчикам послушать нужно обязательно, девочкам тоже не повредит. Чтобы были все до единого человека. Все, сейчас все мысли о диктанте.

Диктант Катька накорябала. Классная посмотрела ее работу сразу после сдачи тетрадок.

— Задержись, Любимова.

Катя-Катрин смотрела, как бегает над кривоватыми строчками стержень хищной красной ручки. И правда, как под огнем снайпера себя чувствуешь. Ручка-убийца оставила над листом три кровавых отметины. Классная вздохнула.

— Ну, уже лучше. Твердая тройка. Катя, я тебе сколько раз говорила, не спеши. Ну, куда ты вечно несешься, будто осой ужаленная? Я вас разве подгоняю? Кузин и тот успевает. Куда ты всегда гонишь?

Вперед. Чего на месте-то топтаться? Рассказа вы только обрывочек прочитали. А что дальше, никому и не интересно, да?

Вслух Катька благоразумно сказала:

— Я готовилась. Сейчас с математикой справилась, и время заниматься русским появилось. Вы меня простите, Екатерина Максимовна. Я, если два часа алгеброй с геометрией прозанимаюсь, потом не то что писать по-русски, уже и разговаривать нормально не могу.

— Что делать, Катюша. Вы уже не маленькие, нагрузка увеличивается. Отдохнешь за каникулы, и с новыми силами… Гуляй побольше, дыши свежим воздухом. Хотя ты и так много по улицам бегаешь. Наслышана я про твои подвиги. Голова не болит? Сколько раз вам говорили, в выселенные дома ни ногой.

— Это случайно получилось. Я больше туда не хожу.

Классная вздохнула, цену таким обещаниям она знала хорошо. Покосившись на девочку, Екатерина Максимовна неуверенно спросила:

— Катя, если не секрет, тебя кто так постриг?

— В парикмахерской. А что, нельзя было? — Несмотря на все старания, в голосе прорвался грозный сержантский рык. Катрин страшно не любила давления и критики в адрес своего внешнего вида. Начальство в отделе «К» и так задолбало. Ну, если майору и можно было иногда нахамить, то педагогу дерзить абсолютно неразумно, и Катрин быстренько смягчила: — Так удобнее, и возни меньше. Вам не нравится? Или в школе так ходить нельзя?

— Не то чтобы нельзя, — с некоторой неопределенностью ответила классная. — Несколько вызывающая прическа у тебя, Катя. Хм, ну пока завуч и директор претензий не предъявляли. Хотя я не понимаю — не мальчик, не девочка, — нужно ли так?

«Унисекс».

Что?!

— Ладно, за каникулы обрастешь, — решительно закончила Екатерина Максимовна. — Иди, Любимова. Про встречу с ветераном не забудь.

— Не забуду, — Катька подхватила свой боевой портфель и поскакала к двери.

— Стой, тезка! — Складывая стопкой тетради, классная глянула поверх очков. — Во-первых, перестань прыгать. Не первоклассница уже. Во-вторых, ты так и не сказала, где стриглась. Меня про твою прическу, представь себе, спрашивали.

— В Бродниковом переулке, — с недоумением сообщила Катька. — Тут через дорогу…

— А, знаю. Иди, иди.

Катька выскочила в коридор.

Классная что, тоже в парикмахерскую собралась?

«А ты как думала?»

Но она же старая! Ей же, наверное, уже за сорок?

«Глупости не городи. На ботанику опоздаешь».

С ветераном обманули. Героем Советского Союза он не был. Имел грузноватый Николай Николаевич два ордена Красной Звезды, орден Славы 2-й степени и полтора десятка медалей, — какие из них боевые, а какие юбилейные, рассмотреть было затруднительно. Чувствовал себя старший лейтенант в отставке неловко. Перед непоседливыми пятиклассниками он выступать явно не привык. Смущенно пристроил коленкоровую папку на учительском столе.

Екатерина Максимовна командно хлопнула в ладоши.

— Тихо всем! Николай Николаевич выкроил время, пришел нам рассказать о героических днях битвы за Москву. Человек он занятый — заведует 32-м автокомбинатом, который, между прочим, каждый день возит нам завтраки и обеды. Давайте послушаем. Кузин, я кому говорю!

Николай Николаевич откашлялся, пригладил порядком облысевшую макушку и начал:

— Битва за столицу, ребята, шла жестокая…

Катрин развлекалась тем, что пыталась разглядеть медали. По цветам колодок, к своему стыду, она ничего вспомнить не могла. Ну, медаль «За отвагу» наш Николаич заработал — серую колодку узнать нетрудно. Еще, кажется, «За боевые заслуги». Остальные «за города». Ну, и юбилейные, конечно.

Рассказывал Николай Николаевич плохо. То ли спутал пятиклассников с подготовительной группой детского сада (собственно, они не так уж и отличались), то ли просто не был хорошим рассказчиком. Класс впал в привычное школьное оцепенение. Катя раздумывала о том, как же это воевать в заснеженном поле в лютый мороз? Замерзнешь же мигом. Кузин ковырял в носу карандашом, — очевидно, конспектировал термин «мы окопались насмерть». Остальные развлекались мечтами о каникулах. Только Леночка Щукина, сидящая рядом с классной, дисциплинированно пялилась сквозь ветерана в плохо протертую доску.

Наконец Николай Николаевич изнемог и закончил:

— …Ну, а уж отбросив фашиста от Москвы, мы его гнали до самого вражеского логова — до Берлина!

«Угу. Безостановочно и с криками „Ура!“».

Обрадованная Екатерина Максимовна подскочила:

— Спасибо, дорогой Николай Николаевич, за интересный и познавательный рассказ. Вот так, ребята, ровно тридцать четыре года назад начался разгром немцев под Москвой.

Класс очнулся и с энтузиазмом зааплодировал. Всем хотелось домой.

Екатерина Максимовна одобрительно кивнула и поинтересовалась:

— Может быть, у кого-нибудь будут вопросы?

Леночка Щукина подскочила и заученно пропищала:

— Николай Николаевич, скажите, пожалуйста, где вы начали войну и где закончили?

Ветеран показал пальцем на медаль:

— Закончил я войну под Берлином. Там, у зоопарка, меня в последний раз ранило. А начал я войну, ребята, аж двадцать второго июня. Наша дивизия входила в состав 8-го мехкорпуса. Так что, можно считать, приняли мы бой в самый первый день войны.

Опа! Вот тебе на!

Катя-Катрин подскочила, потом вспомнила и вытянула руку:

— Товарищ Николай Николаевич… Тьфу, Николай Николаевич, а вы в то время где служили? Случайно не в 34-й танковой дивизии? 64-й танковый полк не знаете?

— Знаю, — с удовольствием сказал ветеран, глядя на любознательную девчонку. — Служил я в 12-м отдельном зенитно-артиллерийском дивизионе, во взводе связи. Так что в 64-м танковом неоднократно бывал по делам службы. Знал лично его командира, Героя Советского Союза подполковника Васько. Слыхали про такого?

— Как же, — поспешно пробормотала Катрин. — Товарищ старший лейтенант, если вы из 12-го зенитного… Ваши батареи прорыв 2-й Ударной группы прикрывали?

— Не только прикрывали, но и непосредственно вошли в прорыв в составе Ударной группы. Между прочим, я в этой операции принимал личное участие. Мы тогда в Люблин прорвались. К сожалению, о той операции мало кто знает. А мы ведь фрицев до конца сентября держали. Считайте, целую немецкую армию на себя оттянули. А у тебя, девочка, в 8-м мехкорпусе кто-то из родственников воевал?

— Бабушка, — пробормотала Катрин.

— Бабушка? — изумился Николай Николаевич. — У нас женщин, считайте, и не было. Тогда армия была не то что потом. Кто в прорыв женщин брал бы? Только боевые части шли. 2-я Ударная группа — это, я вам доложу, сила была. Мало кто из тех людей в живых остался. Героическая операция была. Действительно, до последнего патрона в Люблине дрались. А как твоей бабушки фамилия?

Со всех сторон с интересом смотрели одноклассники. Екатерина Максимовна неуверенно улыбалась.

— Вы бабушку вряд ли знаете, — с трудом проговорила Катя-Катрин. — Она была прикомандирована к 64-му танковому полку. Обеспечивала подготовку прорыва, но сама на Люблин не пошла. Была такая группа под командованием танкиста лейтенанта Любимова. Я запомнила, потому что он наш однофамилец. Он у Васько тогда вроде порученца был.

— Женька Любимов?! Да я же его знаю! — ахнул Николай Николаевич. — Мы же вместе в Люблине на аэродроме в последние дни сидели.

— То есть как?! — Девочка двумя руками уцепилась за парту. — Он же в прорыв не пошел. Он после войны жив остался, я точно знаю.

— Так и я жив, — Николай Николаевич широко улыбнулся, блеснув золотыми коронками. — Мы вместе эвакуировались. Я с перебитыми ногами, а он с документами штаба. Женьку прямо на моих глазах подполковник Васько пообещал пристрелить, если тот приказ не выполнит. Это уже в последних числах августа было. Мы, считайте, чуть ли не последним самолетом, что с Люблинского аэродрома взлетел, эвакуировались. Васько тогда почти весь госпиталь вывез. Об этом тоже мало кто знает…

За окном уже стемнело. Только на гигантском скелете-стройке нового корпуса Третьяковской галереи вспыхивали синие огоньки электросварки. Екатерина Максимовна оставила ключ от класса, и девочка с Николаем Николаевичем сидели за первой партой.

— Операция была из ряда вон, — хрипловато повторил Николай Николаевич. — До сих пор не пойму, почему о ней так мало говорят. В сорок первом рейд на Люблин по всей стране гремел, боевой дух поднимал. А потом разве что между делом упомянут. У нас всегда так, — грузный мужчина посмотрел на девочку и поправился: — Нет, историки все правильно освещают, другие операции напрямую судьбу войны решали. Как говорится, каждый со своей колокольни глядит.

— Понятно, — Катька шмыгнула носом. — Война большая, про все операции не расскажут. Вот и про крымскую осаду не всегда все вспоминают. Там тоже… было.

— Это точно, — согласился Николай Николаевич и принялся разминать сигарету. — Кать, так как твою бабушку зовут? Здорово она тебе все рассказала. Ты молодец. А мои оболтусы ничего слушать не желают. Один хоккей на уме.

— Хоккей тоже хорошо, — улыбнулась девочка. — Пусть лучше клюшками стучат, чем гранаты швыряют. Хотя в свое время, может, и им придется. Бабушку мою Екатериной зовут. Меня в честь ее назвали. Жаль, она сейчас за границей работает, а то бы обязательно встретилась. Она о прорыве на Люблин очень часто вспоминает.

— Еще бы, — Николай Николаевич сунул незажженную сигарету в рот. — Такими делами гордиться нужно. Я, например, горжусь. Я тебе как умной девочке говорю. Ни медали, ни ордена я тогда не заработал. Зато горжусь. Все на восток пятились, а мы на запад рванули. Эх, что за парни были! А танки? Я, чтобы так танкисты работали, ни до, ни после не видел. Знаешь, как ходили они в контратаки под Люблином? Цвет армии, эх!

— А как же лейтенант Любимов в Люблине оказался? Он ведь за Львовом остался, мне бабушка точно говорила.

— Женька мне уже после войны рассказывал. Он с киевского аэродрома прилетел. Тогда воздушный мост исправно работал. Боеприпасы в Люблин каждую ночь перебрасывали. Десантники, отчаянные ребята, прилетали. Вот и Любимов как-то умудрился на самолет попасть и в родной полк прибыть. Кстати, Женька тогда уже старшим лейтенантом был. Катя, твоей бабушке обязательно нужно с ним встретиться. Он мне, кажется, рассказывал, как с одной красивой чекисткой во Львове во время заварухи с бандеровцами оказался. Это часом не твоя бабушка была?

— Очень может быть, — Катя улыбнулась. — Мне о бабулиной красоте трудно судить. Будет она в Москве, обязательно позвонит. А вы, когда будете встречаться с Любимовым, привет передайте. Может, он ее еще помнит.

— Передам. Пусть твоя бабушка девятого мая к Большому театру подходит. От 8-го мехкорпуса там, понятно, никого нет, но меня она может у места встречи 3-й Ударной армии отыскать…

* * *

Листочек с телефонами и адресом Катя-Катрин скомкала и выбросила в снег. Не встретиться «чекистке» с бывшим лейтенантом Любимовым. Когда она сама бабушкой станет, вряд ли ветераны Люблинской операции еще о чем-то поговорить смогут.

А Катя вела себя тише мыши. Только иногда мелькал отдаленный отголосок ее обреченного недоумения:

Откуда я это знаю? Откуда?! Откуда?!

«Откуда-откуда… Читала ты!»

* * *

За окном снова мело. Сквозь серо-белый сумрак проглядывали уже зажегшиеся фонари. Катя, вдоволь напрыгавшаяся по мягким сугробам (путь от Доусона был преодолен благополучно, к сожалению, ни один индеец-кри так и не попался на пути одинокой путешественницы), сидела за столом, теребила бахрому скатерти и сонно перелистывала знакомую почти наизусть «Плутонию». Насквозь промокшие в снегу шаровары сушились, кое-как пристроенные на батарею.

Катя отвлекалась, а Катрин, между прочим, было интересно. «Плутонию» она в свое время как-то не удосужилась прочитать. Любопытное путешествие. Некоторые аналогии напрашиваются. Надо думать, товарищ академик, хоть и был лауреатом Сталинских премий, много чего знал, и умудрился изложить свои догадки в форме познавательных романов для юношества. Стоит с трудами Владимира Афанасьевича поближе познакомиться.

Катя, кажется, отключилась. Задумался-замечтался ребенок, совсем его присутствия не чувствуется. Катрин перевернула очередную страницу и, кажется, сама отключилась. Темнота, правда, сразу прошла. Катрин принялась машинально нашаривать взглядом упущенную строку. Книга была почему-то закрыта, а рука опускала на стол порядком пожеванную шариковую ручку. В раскрытой общей тетради под силуэтом неумело изображенной триеры было нацарапано:

Ты кто?

Кажется, Катрин перепугалась. Катя тут же поддержала всплеск тревоги, и старшую Напарницу чуть не вышвырнуло в темноту.

«Спокойно, спокойно. Ничего страшного. В конце концов, Катя не чужая. Глупо таиться. Да и вообще, почему бы и нет? Девочка пытается поговорить. Имеет право. Вот сейчас — изо всех сил пытается успокоиться, сжаться, не мешать».

Катрин взяла ручку.

Меня тоже зовут Катя. Не бойся. Я случайно сюда попала.

Мгновенный всплеск паники. Кажется, девчонка все-таки всерьез не верила, что ей ответят. Катрин мигом исчезла в безвременье.

Прошло, должно быть, минут десять. Вернувшись, Катрин ощутила, как ноет у девочки спина, — бедняга все эти долгие минуты так и сидела не шевелясь. Боится вспугнуть. Общаться хочется, хоть и страшно, как будто первый раз «Вия» читаешь.

Под триерой красовались уже три строчки. Последняя отважно заверяла:

Я не боюсь. Ты все время во мне? В голове? Ты кто?

Катрин поразилась, насколько непохожи почерки. Катька и так насчет чистописания не очень, а с перепугу корябает, будто курица лапой. В «боюсь» опять мягкий знак отсутствует. Ну, сейчас простительно.

Катя, когда ты волнуешься, я отвечать не могу. Ты успокойся, я тебе вреда не причиню.

Написав, Катрин постаралась расслабиться и не мешать. Получилось, — девочка ответила почти без промедления. На сей раз Катрин наблюдала, как выводит буквы вздрагивающая рука, чувствовала, как тревожно колотится сердечко.

Я знаю, что не вредишь. Ты во мне давно. Ты откуда? Микроб или как?

Не микроб. Не зараза. Был эксперимент. Я в тебе застряла случайно. Я взрослая девушка. Из научной лаборатории. Из секретной. Только ты не пугайся.

Я уже не пугаюсь. Ты — я? Будущая? Взрослая?

Нет. Я другая. Фамилия другая. В другой школе училась. Мама у меня другая. Хотя мы с тобой похожи. Я тебе очень мешаю?

Уже не очень. Я привыкла. Сначала было страшно. Это ты на диктанте помогла?

Я тебя чуть притормаживала. Остальное — ты сама. Ты нормально пишешь, когда не суетишься.

Понятно. А с Ниной Георгиевной? Ты что ей сказала?

Я ее напугала. Извини, я зря это сделала. Будь осторожна. Она не забудет. Хотя двойки нарочно ставить не рискнет. Наверное. Извини, я плохо сделала.

Хрен с ней. Так ей и надо. Она теперь тоже психушки боится? Как ты и я?

Катрин засмеялась. Собственно, засмеялись обе. Стало легче. Катя ручку не положила, принялась усердно корябать:

Ты во мне заперта? Как в тюрьме? Тебе больно? Страшно?

Я заперта в пространстве. Центр этого пространства — ты. Мне не больно и не страшно. Но мне нужно вернуться. Я задание не выполнила. У меня там дом. Друзья. Любовь.

Катя долго чесала переносицу измочаленным кончиком ручки, потом неуверенно вывела:

Фло? Она не совсем потерялась?

Катя, ты меня извини. Ты совсем ненужные мысли знаешь. Не детские. Стыдные. Ты их лучше забудь.

Про Фло не стыдные. Хотя я удивилась. Стыдные у тебя тоже есть. Я жутко много узнала. Тебе сколько лет?

Двадцать.

А война?

Война была. Командировки. Ты это тоже забудь. Когда вырастешь, тогда о таких вещах думать будешь.

Голова у нас одна. Ты правда немцев убивала?

Кать, не нужно об этом. Очень тебя прошу. Может, вместе попробуем меня домой отправить? Если действовать согласованно, у нас будет больше шансов. Помоги мне, пожалуйста!

Я постараюсь. Только я ничего не понимаю в этом месте. В котором ты. Почему темнота?

Катя-Катрин опомнилась, когда мама в прихожей уже стаскивала сапоги. Исписанную тетрадку пришлось торопливо сунуть под учебник.

— Как дела, Катюш?

— Хорошо. Мам, нам на завтра уже ничего не задали. Мы к дедушке в пятницу уезжаем?

— В субботу. На пятницу билетов не было. Ты учебники не забудь…

* * *

Уроков было всего три. Катька торопливо заскочила домой, бросила ненужный аж две недели портфель, быстренько перекусила зеленым горошком с холодной сосиской. Поспешно накинула пальтишко, подскакивая от нетерпения перед старым зеркалом, все-таки поправила поаккуратнее шарф и ровно натянула вязаную шапочку.

Автобус маршрута № 5 промчался через Большой Каменный мост. Москва, тусклая и серая, несмотря на праздничные светящиеся звезды на столбах и подмигивающие зеленым елки на перекрестках, казалась пустой, если не считать забитых прохожими узких тротуаров.

Неужели в городе будет столько машин, что все не поместятся?

Поместятся, Кать, только все они будут стоять и вонять, хуже костра, в который сунули пластик. Будущее у нашего города так себе. Только об этом ты не болтай.

Что я, дура? Я и до тебя в психушку не хотела.

Девочка, глядя в заиндевевшее окно, засмеялась. С сиденья впереди осуждающе оглянулась тетка, похожая на Марь-Ванну.

В кармане позвякивали рубль двадцать восемь «серебром» и медью, но ехала Катька, понятное дело, «зайцем». Выскочила из автобуса на площади Дзержинского. Высоченный главный чекист задумчиво поглядывал в сторону метро, — наверное, тоже решал, разориться на подземку или подождать халявный автобус?

«Детский мир» встретил девочку многолюдьем и суетой. Катька шустро протискивалась среди распаренных взрослых. Огромный универмаг был знаком. И самой Катрин, побывавшей в поражающих изобилием торговых центрах Европы и за океаном, центральный «ДМ» нравился. Было в нем что-то… советское, имперское, и в то же время доброе.

Катька протиснулась к прилавку «Для мальчиков», потом отстояла очередь в кассу и приобрела сборно-разборный танчик «Т-62» за 40 копеек (в подарок Герке), упаковку пистонов (устроить индивидуальный взрыв для собственного удовольствия) за 12 копеек и за 16 копеек зеленого солдатика с «ППШ» за спиной.

Возвращалась пешком. Сначала по забитой прохожими улочке 25-го Октября, потом по Красной площади с высокими сугробами вдоль ГУМа. Потом по Кремлевской набережной, по Большому Каменному. Справа, полускрытая туманом, парила просторная чаша бассейна «Москва». Катрин этот бассейн почти не помнила, а Катя изумилась беглому видению громадной, построенной словно для гулливеров церкви. «Дом на набережной» темнел все теми же каменными мемориальными досками (марками с потерянных конвертов совсем уж далекого прошлого). Кинотеатр «Ударник» сверкал замысловато выведенной люминесцентной загогулиной — 1976 г. Свернули на родную набережную.

Катя принялась писать варежкой на снегу, покрывающем гранитный парапет:

Тебе жалко уходить?

Да. Я словно вернулась в детство. И в свое, и в твое. С тобой хорошо. И вообще…

Мама?

Да. Ты ее береги.

Не понимаю. Почему у тебя так? Разве бывает мама плохая?

Она не плохая. Просто у нее всегда были свои дела. Я не скучаю.

А теперь будешь?

Кать, не трепи душу.

Извини. Ты не уверена. Вот, бля, — тебе хочется плакать.

Катька!

Я только с тобой. Я поняла. И на счет учебы, и на счет драк. Если не получится, ты оставайся. Мы поместимся.

Нет, Кать. Мы разные. И жизнь должна быть разная. Давай попробуем. Кстати, «насчет» в данном случае слитно пишется.

Мы попробуем. Я постараюсь.

Они зашли в аптеку и приобрели за 6 копеек скляночку валерьянки. Толстая усатая провизорша посчитала, что девочка — не кошка, и отпустить ей безобидное лекарство вполне позволительно.

Дома Катрин улучила момент, когда на кухне никого не было, строго наказала Кате рукам волю не давать, раскалила на огне кончик ножа и вывела на подставке пластикового автоматчика: Июль 1942 г. Херсонес. Вспомнишь.

Я туда съезжу. Маму попрошу, и мы вместе съездим.

Катька поставила солдатика на книжную полку.

Пришла мама, поужинали. Перед сном Катька прокралась на кухню, налила стакан воды. На кухню приперлась Марь-Ванна в ночной рубашке, принялась возиться с чайником. Пришлось прятать стакан за спиной и удирать в туалет. Катрин тщательно отсчитала в стакан капли валерьянки. Как бы не переборщить.

Гадость какая!

Катька зажала нос и махом выхлебала воду с успокаивающим.

Ух!

Будешь всякую дрянь по сортирам распивать или наркотиками ширяться, брошу все и найду.

А говорила, мы встретиться практически не можем.

Я попробую. Только ты меня к тому времени забудешь. Ты взрослой тетенькой будешь.

Все равно приходи. Я тебя с мамой познакомлю. От наркотиков правда так страшно умирают?

Уж можешь поверить. Пойдем, мама забеспокоится.

* * *

Привычно раскачивался фонарь за окном. Снова валил снег. Уставшая мама уже спокойно дышала на своей софе. Катя совсем расслабилась. Пора, сейчас «кошачья радость» и на взрослую Напарницу начнет действовать.

«Теплая крошечная комната. Уйдешь в темноту, не вернешься. Но неужели леди-сержант чужую жизнь делить станет? Стыдно, охотница.

Все, поехали. Счастливо, Катя.

Все мысли прочь. Ориентир — Пусковая площадка „К“ — все чувства в единый клубок. Ну…»

* * *

Летний душный вечер. Высокая девушка в мешковатом, продранном комбинезоне, пошатываясь, шла от пешеходного моста на Фрунзенской набережной. Почему Катрин раз за разом возвращало именно сюда, к «старому-новому» мосту, абсолютно непонятно. Сейчас вообще думать было больно. В прямом смысле больно — затылок раскалывался, волосы там намокли от клейкой крови. В ушах мучительно звенело.

До «звиздатых» ворот в/ч, за которыми устроились и скромные апартаменты отдела «К», девушка так и не добралась. Рядом затормозила патрульная милицейская машина, и через десять минут Катрин очутилась в «обезьяннике». Наркоманов здесь видели предостаточно, поэтому медицинская помощь ограничилась великодушно выделенной мокрой тряпкой и обещанием позвонить в «Скорую», как только задержанная признает, что она такое натворила. Особый ажиотаж вызвали два винтовочных патрона, завалявшиеся в кармане комбинезона. Что-то врать и доказывать у Катрин не было сил. Она лишь тупо повторяла номер телефона и бормотала, что папик деньги привезет.

Потом Катрин сидела, привалившись к стене, прижимала нагревшуюся тряпку к затылку. Думать голова не могла, и слава богу. Катрин предчувствовала, что ничего утешительного башка все равно не придумает. Менты рассосались, за столом сидел одинокий лейтенант, задумчиво вертевший в руках засаленную пилотку, изъятую у обдолбанной наркоманки.

Слова насчет папика и денег подействовали. Менты позвонили. Через полчаса прилетел майор Сан Саныч в компании компьютерного корректировщика отдела Шуры. Майор мимоходом сунул под нос дежурному удостоверение, подскочил к решетке «обезьянника».

— Жива?! Что с головой?

— Бревном двинуло, — пробормотала Катрин. — Бля, дайте же хоть аспирина.

В машине была отличная аптечка, и к отделу Катрин подъехала уже со слегка прояснившейся и элегантно забинтованной головой. Отделу «К» врач по штату был не положен, поэтому первую помощь здесь умели оказывать и собственными силами.

— Черт, мы тебя в районе ЦДХ искали. Все расчеты туда показывали. И сканер тот квадрат засек, — оправдывался Шура.

— Бывает, — пробормотала Катрин. — Я уходила под обстрелом, прямо из помещения. Сам Прыжок ни хрена не помню.

— Голова как? — спросил майор, поджидая, когда ворота КПП откроются. — Может, сразу в госпиталь?

— Нормально голова, — сказала Катрин. — Пить я хочу. И спать. Последние сутки нервными выдались.

— Можешь не докладывать. Просчитали. Объект жив. До Новороссийска добрался. Остальное — не наша забота. О деталях операции докладную потом настучишь.

— Чего уж потом? — пробурчала Катрин. — Прямо сейчас, даже сапог не сниму. Пока в отделении парилась, могла бы уже начать. Не додумалась у ментов ноутбук вытребовать.

— Извини, со встречей всегда накладки выходят. Сама знаешь. Ты точно в порядке? Что-то даже не ругаешься и не плюешься. Сотрясение мозга — вещь сложная, — майор глянул озабоченно.

— Нечему там сотрясаться, — поморщилась Катрин. — В норме я. Жрать, спать. Но сначала мыться. Сто грамм не вздумайте предлагать, — сблюю.

* * *

«Детский мир» стоял на месте, остальное исчезло. Ни дома, который Катрин помнила засыпанным сугробами, ни библиотеки. На месте дома с пивной и булочной, где продавали такие чудные «калорийные» булочки, распростерлось натуральное, заросшее мудреными цветами кладбище. Ну, не кладбище, а парк искусств «Музион», но разница небольшая. В «Музионе» из газонов в изобилии торчали памятники и скульптуры — вылитые надгробия. Ничего не осталось. Красная площадь и та изменилась, о родной набережной и речи нет, — только парапет узнать еще можно. Осталась и школа, правда, ее обнесли надежным забором, и учился там кто-то, не очень похожий на школьников.

Шура пробил по базе данных Екатерину Юрьевну Любимову 1964 года рождения. Любимовых женского пола в Москве было предостаточно, Екатерин Юрьевн тоже хватало, но вот урожая 1964 года не обнаружилось ни одной. Растворилась Катька в когда-то необъятном, но тоже подтаявшем государстве. Катрин зашла и в бывший ЖЭК. Там архивов до 82-го года вообще не сохранилось. Куда кто выбыл, здесь не знали и знать не хотели.

Стоит вообще искать? Больше тридцати лет прошло. Мама Катькина умерла в 2002 году. Поговорить с ней уже никогда не удастся.

Катрин купила мороженое и пошла мимо парка к Крымскому мосту. Нужно было готовиться к следующему заданию. Время поджимало.

Через неделю одуревшая от документов времен военного коммунизма Катрин прогуливалась вдоль проспекта. Кислорода в городском воздухе было маловато, зато в изобилии водились освежающиеся пивом индивиды. То и дело приходилось ставить на место клеящихся кавалеров. Красивая блондинка в облегающих джинсах привлекала немало взглядов. Катрин послала далеко-далеко хозяина притормозившего джипа. Конечно, после многосуточной возни с документами даже такое времяпровождение можно было считать отдыхом, но лучше бы пойти на ту сторону реки, в парк. Там хоть дышать есть чем.

Катрин свернула к МДК и зашла в книжный магазин. У Шуры день рождения, на подарок скинулись, нужно открытку от себя лично приложить. Открытку с сумасшедшим компьютерщиком Катрин подобрала, потом машинально прошла между книжными стеллажами. «Военная история». Ну-ну, что здесь, к примеру, об отчаянной обороне Крыма пишут? Писали, к удивлению девушки, много. Катрин пролистала несколько альбомов, просмотрела томики воспоминаний и историческо-популярных исследований. Был даже роскошный двухтомник о подземельях города-крепости. Книги были разные и с «жовто-голубым» флажком, и с «Андреевским» стягом. Об ассортименте в магазине заботились. Катрин вытащила последний томик с военно-морским флагом и дрогнула. «Последняя бухта», авторы Р. Н. Кравец и Е. Ю. Любимова. Подзаголовок — «Хроника последних дней не последнего штурма». Фотографии авторов. «Угу, — кандидаты исторических наук. Ох, как же Катька повзрослела! Значит, не зря занял свой пост солдатик у корешка „Волшебника Изумрудного города“? Может, и сейчас какие-то монографии охраняет? Ой, Катька-Катька, как же ты со своей грамотностью на звание профессора сдавать будешь?»

Товарищ «Маузер»

Братья по оружию

Автор благодарит:

Сергея Звездина — за техническую помощь;

Александра Москальца — за помощь на «всех фронтах»;

Евгения Львовича Некрасова — за литературную помощь и советы.

Посвящается безвременно покинувшему нас городу «Х»

Автор убедительно просит считать все совпадения личных имен и географических названий не более чем совпадениями.

Глава 1

Бог не играет в кости.

А. Эйнштейн

Гаву! Вау-у-у-у-у! Вау-у-у-у-у!

Цуцик.

Из размышлений о несовершенстве мироздания

Апельсин попался вкусный, сочный. Есть его на ходу было неудобно, — вторая рука была занята пакетом с продуктами. Катя отрывала дольки зубами и слизывала с пальцев сладкий сок. Нет, нужно бытовые условия налаживать. В служебную столовую вечно опаздываешь, а дома из всех достижений бытовой техники имеется один электрочайник, да и у того выключатель намертво скотчем зафиксирован. Газовую плиту зажигать рискованно, — травит, гадина, запах такой, что спичкой чиркнуть боишься. Квартиру другую снять, что ли? Жалко, привыкла к берлоге, да и к службе близко. Двадцать минут пешочком по московским меркам просто счастье. Служить-то всего два с половиной месяца осталось. Обойдемся и витаминами.

Катя сплюнула за парапет косточку. Шедшая навстречу пожилая дама посмотрела с осуждением. Возвращающаяся из парка парочка тоже оглянулась, девица пригородного вида, повисшая на руке кавалера, зыркнула с возмущением, — понаехали здесь разные, апельсинами чавкают, как у себя в Испаниях. Спутник суровой барышни глянул с иным чувством, — смотреть на Катю мужчины вообще чрезвычайно любили.

Посмотреть на Екатерину Григорьевну Мезину действительно было приятно. Красивая девушка. Безо всяких оговорок, красивая и яркая. Рост — сто восемьдесят. Светлые, цвета выгоревшей соломы, волосы. Фигура хороша, скорее не подиумно-модельная, а спортивная. Темно-синие джинсы подчеркивали длину ног. Короткий черный топ не скрывал и иных достоинств. Но главным украшением любительницы апельсинов были изумительные зеленые глаза. Таким очам принято присваивать банальный эпитет «изумрудные» — ничего не поделаешь, действительно сияют как драгоценные камни. Яркую внешность Кати слегка смягчало вопиющее отсутствие косметики. Девушка явно пренебрегала мнением окружающих. Обута в поношенные черные «найки», единственный девичий аксессуар — мобильный телефон — выглядывает из кармана джинсов.

Девушка была яркой, но еще ярче сиял летний полдень. Заканчивался август. По обе стороны Крымского моста сверкала бесконечная, еще полупустая летняя Москва. Торчали стрелы строительных кранов над «Золотой милей» Остоженки, лоснился необъятный купол главного храма страны. Зелень Нескучного сада казалась непроходимой чащобой. Ближе, у моста, громоздились неопрятные конструкции парковых аттракционов. Катя неодобрительно покосилась и в другую сторону, на усатого гиганта-легионера, балансирующего на утлом ботике. В тени царя-римлянина робко притаилось крошечное здание императорского яхт-клуба. Старый, «допетровский», вид на Стрелку нравился Кате с самого детства. Ну, где то детство? Где та Катька?

Несмотря на редкие, по нынешним временам, прибывшие из-за океана классические джинсы и иноземную привычку лопать апельсины на улице, Екатерина Мезина являлась коренной москвичкой и свое детство провела в Замоскворечье. В последнее время урожденная москвичка многовато путешествовала и теперь затруднилась бы ответить, где, собственно, остался ее истинный дом. С мамой гражданка Мезина отношения давно не поддерживала, отец умер, бывшие одноклассники и однокурсники (Катя успела окончить первый курс педагогического института, о чем и сама сейчас вспоминала с искренним изумлением) вряд ли узнали бы молчаливую однокашницу. Пришлось девочке поплутать по миру. Довелось даже скоропалительно выйти замуж и почти так же мгновенно овдоветь. Поучилась Катя и на археологическом факультете одного весьма приличного заокеанского университета, до этого небезуспешно осваивала нелегкую профессию специалиста по адаптации, состояла помощником-советником при весьма высокопоставленной особе королевской крови. Все эти жизненные перипетии привели к одному неоднозначному результату — научилась девушка убивать. Профессиональным бойцом стала Екатерина Мезина и в настоящее время занимала штатную должность прапорщика-специалиста отдела «К» управления ГлРУ Министерства обороны РФ. Правда, в связи с урезанным сроком контрактной службы звания прапорщика девушка не удостоилась. Всего лишь старший сержант, да и то «старшего» Катя получила всего лишь месяц назад. Впрочем, для полугодового контракта рост по службе ощутимый. Через два месяца Катерина твердо намеревалась со службой заканчивать. По личным семейным обстоятельствам. Впрочем, начальство о сем намерении было уведомлено еще до заключения контракта. В отделе «К» существовали свои, нестандартные, правила внутренней службы.

В кармане требовательно завибрировал телефон. Катя шепотом выругалась, поставила пакет на тумбу и левой рукой выудила из кармана порядком ободранное средство связи.

— Чего?

— Счастлив слышать твой бодрый голос, — Александр Александрович говорил, как всегда, негромко. — Не в духе? Ты от конторы далеко?

— Виновата, на дисплей не глянула, — Катя слегка поубавила наглости в голосе, — вообще-то Сан Саныча, — майора, начальника отдела, она уважала. Хоть и начальство, но вполне нормальный мужик. — Случилось что?

— Срочно ко мне в расположение. Будь любезна, не задерживайся. Нас ждут.

— У меня сегодня выходной. Совершенно официальный, между прочим.

— Катерина, — Сан Саныч понизил голос, — тебе машину с посыльным выслать? Официально тревогу объявить? Не дури. Когда будешь?

— Через двадцать минут. У нас, что, война с Папуа — Новой Гвинеей приключилась?

— Практически угадала. Не задерживайся, — начальник отдела отключился.

Катя удержалась от искушения плюнуть вниз, — под мостом как раз проплывал прогулочный теплоходик. Вот тебе и выходной. Опять неудобное кресло задницей шлифовать. Хотя, раз срочно вызывают… Что, собственно, стрястись могло? Никаких текущих операций «К-акашка» сейчас не вел. Пара акций в стадии начальной разработки, до их воплощения еще далеко. Да и не дело старшего сержанта планы разрабатывать. Кому-то ведь нужно и сии гениальные прожекты в жизнь претворять, — вот для той последней стадии сержантов и откармливают.

Пакет с апельсинами Катя отдала дежурному на КПП.

— Уничтожить и доложить.

— Есть, товарищ старший сержант! — ефрейтор проводил девушку мечтательным взглядом. Сама товарищ старший сержант подозревала, что ее призрак ежевечерне вытворяет крайне неприличные вещи в воспаленном сознании истосковавшихся солдат-срочников.

Никакого ажиотажа в отделе «К» не наблюдалось. Программисты в комнате маршрутных вычислений бормотали на своем «птичьем» языке. Кабинет Полевого отдела был заперт. От лестницы, ведущей в полуподвал, доносился приглушенный стук костяшек домино, — прапорщики МТО бодрствовали на боевом посту.

Катя стукнула в дверь начальника отдела, заглянула:

— Я прибыла. Чего делать?

— Приведи себя в порядок и доложи, как положено, — сухо сказал Сан Саныч.

Катя задумчиво отправилась в туалет, вымыла руки. Липкий апельсиновый сок перестал клеить пальцы. Суров начальник. С чего бы это? В кабинете еще один тип расселся. Похоже не из армейских. Скорее всего, научник. Или из финансистов, — эти бухгалтеры, что в форме, что без формы, вечно вот такими тюфяками в очечках выглядят. Может, «боевые» за прошлую операцию начислили неправильно? Вот будет геморрой — копейки возвращай, объяснительные пиши.

— Товарищ майор, повашемуприказаниюстаршийсержантМезина прибыла! — Катя попыталась щелкнуть кроссовками.

— Вольно, проходи.

Катя плюхнулась за стол напротив гостя. Круглолицый мужик подался вперед, откровенно оценивая скрывшиеся за крышкой стола бедра и приоткрытый коротким топиком живот девушки:

— Хорошая у вас в отделе форма одежды. Не жарко, и воевать удобно.

— Прошу прощения, — сказала Катя. — У меня выходной, все портянки выстирала и развесила сушиться.

— Не суть важно, — поморщился Сан Саныч. — Сразу поближе к делу. Завтра Выход. На сборы и прокачку остается 18 часов 26 минут. Реквизит получишь не у наших дармоедов, — специальный человек подъедет, шмотки привезет. Размеры твои знает, не вскидывайся. Жаль, волосы у тебя не отросли.

— Да, с прической очевидный прокол, — поцокал языком гость, — анахронизм, однако. Нехорошо.

Катя ткнула в сторону незнакомца подбородком и поинтересовалась у начальника отдела:

— Стилист? Я и смотрю, личность удивительно знакомая, я его рядом с Сергеем Зверевым в «ящике» видела. Автограф можно попросить?

Гость заржал, и сразу стало понятно, что никакой он не финансист. По-волчьи веселится дяденька, гогочет, холодных глаз не щуря.

— Пора вам познакомиться, — сказал Сан Саныч. — Катя, это Виктор Иванович. Майор смежной структуры. Поступаешь в его распоряжение. Задача — оказать техническое содействие в процессе Перехода. Товарищ майор со спецификой «кальки» знаком сугубо теоретически. У него первый Переход.

— Виновата, — Катя смущенно опустила длинные ресницы. — Кажись, я тоже как в первый раз пойду. Интересно-то, жуть как! Может, не будем завтрего ждать? Сейчас и подскочим? Я только посикать сбегаю, и Прыгнем.

— Катерина, иронию отставить, — тихо сказал начальник отдела. — У нас 18 часов. Языком трепать некогда.

— Ясно, товарищ майор! Мы по принципу лотереи работать начали? Куда? Зачем? Что за суета? Кого наверху диарея прошибла?

— Все вопросы к товарищу майору. Ты в его подчинении.

— Ой! — Катя осторожно потрогала свой живот. — Кажется, я нездорова. Ой, прямо стыдно сказать. Это по женской линии. Вы уж меня простите, придется в госпиталь ползти. Разрешите идти, в смысле — ползти, товарищ майор? Или вам поподробнее о недомогании изложить?

— Виктор Иванович, вы извините, я товарищу старшему сержанту наедине скажу несколько напутственных слов. У нас тут, знаете ли, свои обычаи.

— Понял. Я как раз хотел к вычислителям зайти, — догадливо поднялся гость.

* * *

— Кать, ты окончательно оборзела, — грустно сказал Сан Саныч. — Что ты меня позоришь? Я же сказал — смежники. Тебе самой по барабану, так об отделе подумай.

— Отделу я месячный оклад пожертвую. В качестве компенсации. Пусть Сашка нормальные клавиатуры для машин купит. Оклада как раз на клавиатуры хватит.

— Ну да, ты у нас девушка обеспеченная. И как все обеспеченные бабы — жуткая стерва. Что ты в бутылку лезешь?

— Я лезу?! Сан Саныч, мы здесь все малость с «приветом», но есть же границы разумного для самого неразумного. Куда я с этим псевдоблизоруким кабаном пойду? Я его в первый раз вижу. Час назад кушала апельсины и думала вечером, как белый человек, телевизор посмотреть. Я же не самоубийца — с каким-то психом куда попало Прыгать. Ты же сам понимаешь…

— Понимаю, — начальник отдела вертел в пальцах красивый, кем-то подаренный карандаш. — Теперь ты меня послушай. Приказ спущен с самого верху. Идете в начало двадцатых годов. Срочно. С коррекцией даты на уменьшение. Подробности только майор знает. Я его первый раз вижу. Замминистра сказал, что этот Виктор Иванович — профи. В своей епархии, разумеется. Ты Игоря Николаевича знаешь, он только то, в чем сам стопроцентно уверен, до подчиненных доводит. Я пытался вякать, но… Да, дурдом полный. Отказывайся. Валяй, имеешь полное право. Действительно, глупо идти. Ты же умная девушка. Ты у нас зачем служишь? Я забыл или ты запамятовала? А Игорь Николаевич помнит. Намекнул. Знаешь, что такое «аккордная работа»?

— Знаю. Я в этом клоповнике скоро сама начну дедовать и дембельский альбом фломастерами разрисовывать, — пробурчала Катрин. — Значит, если вернусь, в полном расчете будем? Контора горбатого мне не слепит?

— Контора — не знаю, а Игорь Николаевич «прокидывать» не станет. И ты, и я его знаем. Помощь тебе окажут, как обещали. Только ты, Кать, не дергайся сейчас. Обсудим, найдешь вежливые разумные аргументы. Только в бутылку не лезь. Вежливо, доходчиво, опираясь на опыт предыдущих операций. Я тебе серьезно говорю. Непросчитанная операция хуже всего, что можно придумать. Сгинете. Здесь даже варианты экстренной эвакуации не предусматриваются.

— Сан Саныч, ты уж определись, идти мне или не идти?

— Катерина, не будь дурой. Как твой непосредственный начальник, я довел до тебя указание вышестоящего руководства немедленно поступить в распоряжение тов. майора. И никаких пререканий не потерплю. Как твой, хм, надеюсь, товарищ по службе, рекомендую уклониться. Отправляться в командировку с непроверенными людьми, не отработав боевое слаживание, дело действительно неразумное. На медосмотре ты что угодно симулировать сможешь, я тебя знаю. С другой стороны, девушка ты рисковая, и «очки» загрести тебе необходимо. Ты же не за деньги и не из любви к приключениям здесь служишь. В общем, решать тебе самой.

— Блин, что тут решать?! Нанялась, так отработаю. Только этот майор мне ни в…, ни в Красную Армию. Откуда его хрен принес?

— Смежник. Кать, я тебя убедительно прошу обойтись без мата, крика и прочей нецензурщины. У них в конторе не принято. Если мне за тебя выговор влепят, я как-нибудь переживу. Вот если отдел…

В дверь без стука просунулась крупная голова гостя, блеснула тонкими стеклами очков:

— Вы пошептались? Время поджимает.

— Да вы проходите, Виктор Иванович, — пригласил хозяин кабинета, — мы уже непосредственно к обсуждению деталей перешли.

— Это вы поспешили, — Виктор Иванович улыбнулся, продемонстрировав дорогие фальшивые зубы. — С деталями придется подождать. Екатерина Георгиевна все-таки решилась составить мне компанию?

— Приказ есть приказ, — пробурчала Катя, внимательнейшим образом разглядывая ногти.

— Замечательные, правильные слова! — восхитился гость. — Вы, Катюша, очаровательная девушка, я своего восхищения скрыть и не надеюсь, — Виктор Иванович уселся, взвизгнул ножками стула, поудобнее подвигаясь к столу, и ласково оглядел девушку. — Вы у нас нимфа, Диана-охотница.

— Тогда уж Геката, — поправила Катя, не отрываясь от созерцания ногтей.

— Ах да, вы же у нас почти дипломированный историк. Так вот, дорогая Катюша, кокетство вам идет, и выглядите вы восхитительно. Я, каюсь, вообще неравнодушен к женскому обаянию. Но если Там вздумаешь взбрыкнуть, — на первый раз пальцы поломаю, потом… потом еще хуже сделаю. Я, милая барышня, давний фанатик дисциплины. И страшный зануда. Усекла?

— Угу. Я, товарищ майор, приказы выполнять умею. Безопасность вам обеспечу, — и Прыгнем и Выпрыгнем благополучно. Но уж позвольте сразу уточнить: во-первых, за попытку склонить к сексу, не мотивированному обстоятельствами, я вам сама пальцы переломаю. Во-вторых, Катюшей меня называть не нужно. Куда естественнее будет — Екатерина Георгиевна. Или по-домашнему — товарищ старший сержант. Усекли?

— Понятно, — гость без стеснения продолжал разглядывать девушку. — Предупреждали, да и твое личное дело я полистал. Впечатляет. Но это не беда, познакомимся, так сказать, в процессе. Кстати, если тебе прямо сейчас резко наскучит мое общество, — как будешь действовать? Если чисто теоретически?

Катя глянула исподлобья. Тронуть можно под столом — пяткой в колено, кроссовки мягкие, — сустав гостя уцелеет. Потом на стол животом, зацепить за галстук, и ножичек к кадыку. Только готов к такому повороту дяденька. Улыбается, кобелина, но ноги подтянул, да и пузо поджалось, — видать, там не только обильный жирок пластуется. Нет, номер не пройдет. Кроме грохота и разгрома казенной мебели, ничего путного из пробы сил не выйдет. Вот если бы по-взрослому…

— Если мне уж совсем приспичит, я попрошу разрешения выйти, — вяло сказала Катя. — Но вы, товарищ майор, не переживайте, меня почти и не тошнит уже.

— Вот как? — Куцая бровь Виктора Ивановича приподнялась в показном удивлении. — То есть глаза выдавить не попытаетесь, мошонку не раздавите и даже ножичком по горлу не чиркните?

— Стол жалко, — меланхолично заметила Катя. — Вот компьютер новый только-только поставили. Да и вообще, резать старших по званию — дурной тон.

— Ой, мысль-то какая правильная, — Виктор Иванович умильно заулыбался. — А ножичек-то нужно получше прятать, — не в школу ведь ходишь. Взрослеть пора, спортсменка.

На взгляд Кати, складной нож, закрепленный клипсой с внутренней стороны джинсов, и так был недурно укрыт от посторонних глаз. По крайней мере, до сих пор никто инструмент не замечал. Зоркий хряк этот товарищ смежник.

— Катерина, какой еще нож? — не выдержал Сан Саныч.

— Да какой такой нож? — обиделась девушка. — Мне что, и прибор для маникюра не носить? — из-за пояса джинсов появился крошечный предмет размером с указательный палец.

— Позвольте, — Виктор Иванович открыл нож, кинул взгляд на чуть изогнутое серрейтерное лезвие. — А ты, Катерина Григорьевна, дорогими игрушками себя балуешь.

— Что же мне, ржавыми гвоздями ногти чистить? — поинтересовалась Катя, глядя, как начальник отдела молча забирает нож и прячет в сейф. Вносить в отдел «К» что-то кроме ключей и мобильных телефонов категорически запрещалось целым ворохом инструкций. Кате стало немного стыдно.

— Лады, познакомились, — гость улыбался своими неприятно ровными зубами. — Ты, Катерина Григорьевна, теперь иди, отдыхай. Здесь у вас комнатка отдыха уютная, там и телевизор исправный имеется. Развлекайся просмотром новостей.

— Какие новости? Сейчас бразильский сериал начнется. Про любоффь. Я побегу. Инструктаж, как я понимаю, окончен?

— Детали уточним непосредственно перед отправкой, — ласково улыбнулся Виктор Иванович.

— Ты, майор, уж извини, что я вмешиваюсь, — Сан Саныч яростно ткнул карандаш в пластиковую пирамидку, — но вы что-то дружно в дурь прете. Я режим секретности оспаривать не собираюсь, но скрывать координаты от агента, контролирующего Прыжок, есть непосредственный и откровенный идиотизм. В нашем деле успех Перехода на две трети от компьютерного моделирования зависит. Еще треть — от интуиции агента. Тебе, Виктор Иванович, почему старшего сержанта выделили для сопровождения? Потому что у Катерины точность попадания 96,1 %. Это, хрен бы вас всех взял, лучший показатель за историю экспериментов. Перестаньте собачиться и театральную многозначительность разводить. Меньше суток до старта осталось. Что уж тут темнить? После старта Отдел мониторинг начнет вести. Всем личным составом узнаем вашу Точку с точностью до секунды.

— Да? — Виктор Иванович в сомнениях почесал подбородок. — Тут я что-то упустил. Вы на казарменном положении будете?

— Разве такой приказ был? — удивился начальник отдела. — У меня двенадцать человек вместе с хозяйственниками. Нам здесь сгнить, что ли? Может, пока не поздно, стартовую площадку и вычислительный центр полностью вашему ведомству передать? А мы с удовольствием в отпуск рванем.

— У нас нет специалистов, о чем вы прекрасно осведомлены, — напомнил гость. — Так что выполнять задание, как ни крути, совместно придется. Я, между нами говоря, тоже не в восторге. Для агента действительно имеет решающее значение точная адресация?

— У нас, знаете ли, чаще говорят «координаты», — Сан Саныч показал в сторону шкафов, плотно заставленных разноцветными скоросшивателями. — Извольте убедиться, здесь данные за последние шесть лет. Мы на интуиции работаем, уважаемый коллега. Это во времена застоя целый институт над нашими проблемами трудился. А сейчас какие уж планомерные исследования и математические модели? Таксистами-кустарями работаем. Уж не обессудьте, средств нужно было больше выделять. Хроноразведка и работа с «калькой» — это вам не покрой новых фуражек выдумывать-вычерчивать.

— Согласен, — пробормотал Виктор Иванович. — Даст бог, после совместной операции что-то и с финансированием изменится. А сейчас нет времени препираться, — обстоятельства чрезвычайные. Значит, так, если мы все на территории отдела остаемся, утечка маловероятна. Товарищ сержант, ты телефончик сдать не забудешь?

Катя передала мобильник шефу и со скучающим видом подперла кулаком щеку.

— Итак, — Виктор Иванович откашлялся. — Место действия… э-э, Россия, в смысле, бывшая Российская империя. Граница с Украиной. 1919 год. Разгар Гражданской войны. Белые приходят — грабют, красные приходят — грабют. Хаос. Школьный учебник истории помните?

— В общих чертах, — сказал Сан Саныч, имеющий кроме звания майора ученую степень кандидата исторических наук. — Ты продолжай, продолжай…

— Наступление белых на центральные области Советской России. С юга, стало быть, они прут, — гость в некотором замешательстве почесал подбородок. — Деникин, Врангель, Корнилов, Буденный, Ворошилов…

— Не хочу тебя разочаровывать, но Корнилов, по-моему, был убит под Екатеринодаром в 18-м году, — осторожно заметил начальник отдела. — Или там «кальку» подправили?

— Нет, я Корнилова с Корчагиным перепутал, — признался Виктор Иванович. — Но «кальку» там действительно подредактировали. Ульянов, который Ленин, был убит. Удачное покушение. Как раз в начале нашего 19-го. Его какая-то тетка подстрелила. Стоп, — нет, тетка до этого покушения была. Вождя снайпер на митинге снял. Профессионально сработали. Был Ильич, и нет Ильича. Говорят, похороны потрясные отгрохали.

Катя кашлянула.

— Вы что, Катерина Григорьевна, товарища Ульянова-Ленина не знаете? — удивился гость.

— Знаю. Дедушка такой. Здесь недалеко в хрустальном гробу выставлен, — Катя махнула в сторону закрытого жалюзи окна. — Вы, товарищ майор, ничего не путаете? Нам точно в 1919-й нужно? Может, в 1819-й? Там тоже интересно. Бонапарта можно с острова Святой Елены вытащить, к янкесам в тыл забросить. Пусть репу почешут.

— Ты, товарищ сержант, можешь иронизировать сколько угодно. Я не историк. В чем с прискорбием и сознаюсь. И в школе я давненько учился. Сегодня успел статью в энциклопедии на ходу проглядеть. С Наполеоном пусть сами лягушатники возятся. Кстати, тов. Ленина мы своими телами закрывать тоже не собираемся. Это пусть коммунисты на коммерческой основе подобную акцию заказывают. Тов. Бронштейн, он же предреввоенсовета Троцкий, опять же без наших советов по модернизации республики обойдется. Политики мы не касаемся. Хрен знает, кто там был прав, а кто виноват. Мы не судьи. Задача наша проста и понятна — отыскать одного человечка и уберечь его от ненужных знакомств.

— Что за человечек? Уж не великая ли княжна Анастасия? — в некотором изумлении поинтересовался начальник отдела «К».

— Да ты, майор, романтик, — гость усмехнулся. — Нет, не княжна, и вообще отнюдь не прелестная невинная девица. Человечка этого вы не знаете. Он персона внеисторическая. Его в нашей линии вообще не существует.

— Так не бывает, — печально сказал Сан Саныч. — Персоналии в «кальках» полностью тождественны. Это аксиома.

— Не спорю. Но наши специалисты никакого документального подтверждения существования этого человечка в архивах не обнаружили. Не было его здесь, — гость посмотрел на Сан Саныча. — Умению специалистов нашего ведомства проводить следственно-розыскные мероприятия я привык доверять. А вы?

— Ваш человечек мог в здешней «кальке» в малолетнем возрасте богу душу отдать, — сказала Катя. — Или чуть позже откинуться. Бардачок у нас в стране известный. От целых полков и воспоминания не остается.

— Справедливейшие слова, — Виктор Иванович многозначительно поднял толстый палец. — К счастью, в стране еще остались мудрые головы и пытливые умы. Они и шепнули, где пересечься с искомым нам человечком. Так что волноваться нам незачем.

— Мы этому человеку должны шею свернуть? — мрачно поинтересовалась Катя.

— Да зачем же так? Только побеседуем. Я побеседую. Ты, товарищ сержант, будешь окрестностями любоваться. Потом человечек пойдет своей дорогой, а мы — оп! — домой. В этом вопросе крепко надеюсь на твою помощь, Катерина Григорьевна. Мне ваши хроноэксперименты — темный лес с волками.

— Мы подобные операции месяцами планируем. Агенты обстановку изучают, документы штудируют, легенду готовят, — пробормотал начальник отдела. — Ты, майор, думаешь, это как в Тверь на выходные прошвырнуться?

— Ни в коем случае! — запротестовал гость. — Я ваши сомнения всем сердцем понимаю и принимаю. Явился толстый невежественный мужик и в элитные агенты носорогом прет. Ну, не знаю я истории, и вашей физики-математики не знаю. Винюсь, по возвращении займусь самообразованием. А пока уж примите каков есть.

— А, собственно, почему—…интеллигентный Сан Саныч замялся.

— Почему я? А я там пройду. Мне что буденновцы, что марковцы или махновцы — все едино. Я политикой не интересуюсь. Я специалист по бардаку. Там ведь бардачок, сами сказали. Может быть, самый примечательный беспредел в истории нашей многострадальной страны. Правильно? Правильно. Вопросы еще имеются?

— Точное время и место?

— Катерина Григорьевна, оно вам так надо? Ну, хорошо. Лето 1919 года. Северо-Восточная Украина. Точнее скажу перед самым отбытием. Не из вредности, — имею прямой приказ.

— Ориентировочный срок выполнения задания?

— От трех до семи дней. Каждый день — удвоенные «боевые». Слово даю, получите все до копейки.

— Легенда? Без легенды и без прикрытия мы при первом контакте засыплемся.

— Кто сказал, что идем без легенды и без прикрытия? Все будет: оружие, деньги, документы, свежайшие данные по оперативной обстановке. Придем и возьмем как на блюдечке. И легенда имеется. В общих чертах, ты, Катерина Григорьевна, моя боевая подруга, она же маруха, киска, фрея. Любящая. Преданная, аки кошка. Понимаю, что выглядит мезальянсом, но где такой красавице истинно достойного партнера подыскать? Ван Даммы и прочие Брэды Питты у нас не служат. Зато будешь одета, сыта. Никаких портянок, чирьев, вшей и прочих ужасов военного коммунизма. По легенде мы не из безлошадных селян и голодающих пролетариев. Подробности позже.

— Цель. Он кто?

— Без комментариев.

— Маршрут? Город или село?

— Начнем с города. Подробности позже.

— Ориентиры? Без них угодим прямо в ж…

— Ориентиры будут. Фото— и видеоматериалы. Мои личные впечатления. Я в точке прибытия побывал вчера. Перед Прыжком изложу любые подробности. Поправку на последние девяносто лет сама сделаешь. Устроит?

— Цель — тот человечек — он под охраной?

— Без комментариев.

— Почему такая спешка?

Виктор Иванович поцокал языком:

— Уж не знаю, как и сказать. Лишними подробностями грузить вас не хочется. Давайте скажем так — нас могут опередить.

Катя и Сан Саныч переглянулись:

— Конкуренты?

— Без комментариев.

Катя и Александр Александрович сидели в комнате отдыха, пили чай с лимонными вафлями.

— Нет, — вздохнул начальник, — уйду я. С моим желудком нужно занятие поспокойнее. Какая-нибудь рутинная научная работа. Буду раз в год статью в «Вестнике академии» публиковать, и фиг с ним. Что мне эта «калька»? С ней совсем с ума сойдешь.

— Ты, товарищ начальник, для начала с цитрусовыми вафлями завязывай. В них лимонной кислоты полно, не слишком-то для гастрита полезно. А из «кальки» ты не уйдешь. Тебе здесь интересно. Да и любишь ты былое вспомнить, из «нагана» на стрельбище побабахать. Этого тебе на гражданке точно не позволят.

— Ты, Катерина, вечно правду-матку в глаза режешь. Никакого воспитания. Смотри, прижмет тебя майор.

— Это точно, — согласилась девушка. — Полезет. Он по поводу баб слабоват. Собственно, ко мне все равно все лезут.

— Я к тебе ни разу не приставал, — обиделся начальник и взял еще вафлю.

— Ты правильный. У меня муж такой же был, — с грустью согласилась Катя. — Чего ж вас, нормальных людей, так мало? Просто свинство какое-то. Саныч, я тебе сувенирчик переправлю. Все равно в последний раз иду.

— Не вздумай рисковать, Катька! Собьете наводку, бог знает куда угодите. Не глупи. Вернешься, я тебя еще за ножичек в штанах взгрею. Как пацанка, игрушки таскаешь. Будто на тебя кто-то покуситься рискнет. Тебя уже и лица кавказской национальности на улице по дуге обходят. Кстати, ты смотри, с майором поаккуратнее. Он, похоже, крутой.

— Крутой, — согласилась девушка. — Грызться будем. Ну, мне ведь вернуться нужно, и ему тоже. Столкуемся как-нибудь.

Глава 2

Вся страна заботится теперь о Южном фронте. Нужно, чтобы командиры, комиссары, а вслед за ними красноармейцы, поняли, что уже сейчас на Южном фронте мы сильнее Деникина.

Л. Д. Троцкий. Из приказа от 16 июля

Ну и драпанули мы тогда.

Из воспоминаний П. Г. Звиренко, ветерана, заслуженного тренера РФ (К)

Выстрелы постукивали все ближе. Перестрелка, начавшаяся со стороны Основы, стала реже, но явно приблизилась к центру. Город притих, лишь над крышами кружились встревоженные голуби.

Пашка взвалил на повозку тяжеленные тиски. Гаврилыч возился, пытаясь распихать наваленные как попало катушки проволоки. Грузиться начали самовольно, без приказа. Два часа назад начальник оружейно-пулеметной мастерской бывший прапорщик Коваль ушел в штаб и как в воду канул. Дело все явственнее попахивало керосином.

Старший мастер Граченко поправил очки, солидно кашлянул:

— Я до зв’язних схожу, подивлюсь що та як[62], — старик на диво резво зашаркал к воротам.

— Пашка, что ты рот раззявил? Ворона залетит, — рявкнул Гаврилыч. — Отворяй ворота.

— Мы ящики с крепежом еще не погрузили.

— Да хрен с ними. Инструмент собрали и ладно. Ворота отворяй. Пулей, говорю!

Пашка навалился на просевшую створку ворот. Улица была пуста. Даже собаки не лаяли. От реки, сквозь привычный запах тины, несло гарью. Сразу стало не по себе.

— Пошла шустрее, — Гаврилыч тряхнул вожжами. Белесая кобыла, давно списанная по старости лет в мастерскую, неохотно переступила копытами. Придурковатый Кирюшка подтолкнул повозку и неуклюже запрыгнул на катушки. Выкатили на пустынную улицу. Невдалеке снова начали палить из винтовок, — кажется, прямо на Николаевской площади. Гаврилыч заозирался и ближе придвинул свою «трехлинейку».

— Тронулись, тронулись. Пашка, брось ворота, найдется кому закрыть. Судя по всему, поспешать нам нужно.

— А Граченко? Ждать не будем?

— Да дед уже у себя в хате в подполе сидит. Старый пень, мать его, революционный подпольщик.

За площадью торопливо застучали выстрелы. Грохнуло громче.

— Вот бес бы их взял, из «маузера» садят, да еще бомбами. Говорил я, еще утром в хозроту нужно было идти. Влипли, мать его.

— Может, ловят кого, — предположил Пашка, шагая рядом с повозкой. — Объявляли же, что шпионов в городе полно. Во все щели лезут.

— Деникин к нам сам-сам пролез, гы, — заухмылялся Кирюшка, ощупывая свой пухлый вещмешок.

Пашка с досадой вспомнил, что забыл захватить спрятанные в поленнице куски мыла, завернутые в новые портянки. Вот черт, на рынок так и не успел смотаться.

— Вам бы, соплякам, только зубы скалить, — пробормотал Гаврилыч, снял фуражку, задумчиво посмотрел на красную звезду на околыше, вытер потную лысину и решительно нахлобучил фуражку на место. — Зря мы столько катушек проволоки навалили — тяжело драпать будет.

— Чего там драпать? — удивился Пашка. — Отойдем к роте, обстановку проясним. Нечего панику разводить.

— Панику… Дал бог сопляков в команду. Учить меня еще будешь. Или не слышишь, беляки уже в городе.

Пашка прислушался к отдаленному треску пулемета. Кажется, целую ленту вмах высадили.

— Так это на окраине, — неуверенно возразил Пашка. — Деникинцы щель ищут. Город-то крепостью объявили. Наши настороже стоят со всех флангов.

— Флангов… Стратег драный. Крепостью как заявили, так и взад раззаявят, — Гаврилыч щелкнул затвором, проверяя патронник. — Как бы по нам из окна не пальнул офицерик какой. Много их здесь пригрелось, сучьих фон-баронов.

Посерьезневший Кирюшка вытащил из брезентовой кобуры свой громадный «смит-вессон». Пашка посмотрел с завистью, — «смит-вессон» оружие, конечно, не сильно боевое, зато рукоять у револьвера славная — сам деревянные «щечки» полировал.

У самого Пашки оружия не имелось. Сволочь Коваль по своей старорежимной подлости не соизволил выдать. «Несовершеннолетний, не положено, в штате не состоишь». Подумаешь, в штате. Приписанным при мастерской Пашка действительно меньше месяца числился. Но до этого почти месяц у телефонистов служил. Могли бы винтарь и выделить. Полноценный паек, что получал, оно, конечно, тоже неплохо. Ладно, полк в бой пойдет, сразу оружие появится.

Кобыла довольно шустро перебирала копытами, кляча клячей, но тоже неладное учуяла. Пулемет захлебывался без пауз, вот только посреди улицы не разберешь, где именно воюют, — дома мешают.

— Вот черти, — пробормотал Гаврилыч, — таки опять забыли про нас. Как машинки чинить, так даешь до победного конца, в ночь за полночь без разницы. Под Лозовой и батарею бросили, и половину пулеметов. Опять, небось, один товарищ комиссар со своей сабелюкой к начдиву на глаза заявится. «Дезззертиры-прееедатели, так их растак!»

— Ты подгоняй, подгоняй, — зашептал Кирюшка, сжимая револьвер, — смотри, как чума прошла. Вымер город.

— Куда подгоняй?! — Гаврилыч длинно выматерился. — Слышишь? Уже у Пензенских казарм постреливают. Видать, полк-то ушел.

Повозка остановилась на Рымарской. Трое красноармейцев с тревогой прислушивались. Кобыла с подозрением уставилась на крутой, мощенный брусчаткой спуск.

— Вот что, — пробормотал Гаврилыч, — давайте в обход. В буржуйские кварталы соваться нечего. Пашка, ты у нас этот — спортсменец. Заскочи в штаб к начдиву, до ихнего особняка тут рукой подать. Узнай, куда рота делась, и мигом обратно. Мы по Рымарской пройдем и на углу ждать будем. Только не вошкайся. Дело серьезное.

— Раз дело серьезное — винтарь дайте.

— Я тебе сейчас пендаля дам, — долетишь мигом. Я тебя не в атаку посылаю, а за указаниями. Винтовка тебе сейчас как барану дышло. Жарь быстрей!

— Вы уж меня тогда ждите, — мрачно потребовал Пашка.

— Мы дождемся, не трясись. Только бегом давай!

…Пашка запрыгал вверх по широким ступенькам. Туда пойди, то притащи, это оттащи. Одной воды за день натаскаешься — кита утопить можно. Плохо, когда тебе пятнадцать лет и тебя каждый, кому не лень, припахать норовит. Зато хорошо, когда ты ловкий и тренируешься регулярно. «Спортсменец». Ха, вот почитал бы отсталый Гаврилыч хотя бы «Гимнастику Мюллера». Или «Сильнее и выше». Понял бы, какая в физкультуре польза. Пашка, когда малым был, еще до войны, в цирке выступление самого Ивана Поддубного видел. Тогда и понял — вот оно. Вот так мужчина должен выглядеть. Чтоб на бицепсе вчетвером висели, разогнуть не могли.

На подъем Пашка взлетел мигом, рванул по Сумской. Стало жарко, держать локти, как на картинках в «Великой Олимпионике», парень перестал, бежал как удобнее. Суконная фуражка зажата в кулаке. Старался старыми сапогами по брусчатке шибко не топать. Слушал, — сейчас густо палили за мостом. И правда, натуральный бой. Вот тебе и неприступная пролетарская крепость.

Свернув в переулок, Пашка сразу понял, что у штаба пусто. Посреди мостовой валялась шинель, на тротуаре ветерок перелистывал брошенные бумаги. Стоял ящик из-под патронов, сами патроны россыпью валялись вокруг. Пашка растерянно остановился. Недавно рассказывали, как начдив за брошенную обойму лично расстрелял взводного из 3-го батальона. А здесь целый ящик. Или они нарочно? Засаду оставили?

Кованые ворота нараспашку. Пашка осторожно вошел. У дверей особняка стояла новенькая двуколка, в ней грудой валялись связки бумаг. Упряжь, брошенная прямо на землю. Часового нет. Пулемет, что вечно выглядывал тупым рылом из окна, исчез. Ушли. Нужно Гаврилычу срочно доложить.

Пашка повернулся к воротам и тут расслышал тихую музыку. Задрал голову. Из распахнутого окна третьего этажа нарядного барского дома, стоящего напротив штаба, доносился женский голос, что-то с томным придыханием выводящий на непонятном языке. Должно быть, по-французски. Граммофон. Ага, значит, есть кто живой. Штабные вояки скорее пулемет бросят, чем граммофон забудут.

Деловым шагом направляясь к дверям подъезда, Пашка соображал. Здесь вроде бы сам начдив с начштаба квартировали. У двери вечно часовой топтался. Вон как все вокруг шелухой семечек заплевано. Может, штаб ближе к бою выдвинулся, а здесь для охраны барахла хлопцев оставили? Да нет, уж больно тихо. Кстати, на обратном пути нужно будет шинель прихватить. Каптенармус Пашке совсем худую выдал — прямо между лопаток дыра с рыжим пятном, смотреть жутко. Ладно еще сейчас лето, а осенью как в такой шинели позориться?

В подъезде было прохладно. Пашка с уважением посмотрел на мраморные ступени, на завитушки перил. Буржуи, конечно, эксплуататоры, но художников и архитекторов выучивают на славу. Музыка сверху доносилась как-то глухо, точно из гроба. Снова стало не по себе. Надо бы быстрее к Гаврилычу вернуться. Ждут уже, наверное. Пашка нащупал в кармане шаровар рукоять большой отвертки. Надежный инструмент, еще отец ковал. На все случаи жизни подходит, и вместо стилета вполне сгодится.

На лестничной площадке пришлось протискиваться мимо штабеля каких-то ящиков. Пашка преодолел искушение поддеть отверткой крышку и полюбопытствовать. Застукают, некрасиво получится.

За приоткрытой дверью все мурлыкала нерусская женщина. Потрескивал, шипел граммофон. Пашка осторожно поинтересовался:

— Есть кто, товарищи? Я из хозвзвода, насчет приказа интересуюсь.

Парижская баба продолжала выводить свое непонятное, а в остальном царила полная тишина. Пашка на всякий случай присел — еще выдадут залпом прямо в грудь — и толкнул дверь. Огромная прихожая была пуста, пахло вином, керосиновой копотью и еще чем-то сладким.

— Товарищи, есть кто живой?

В тишине Пашка сделал несколько бодрых шагов, разглядел блеск на вешалке. Ого, шашка! Мудреная какая-то, на мушкетерскую шпагу похожа. Рукоять на ощупь показалась прохладной и богатой. Может, позолоченная? Наверное, самого начдива. Его Пашка видел всего два раза — высокий мужчина с густыми усами, в ладном новом френче с большой, нашитой на рукаве, звездой и блестящим значком краскома на нагрудном кармане. Шашка у него тогда вроде другая была. Ладно, не наше дело. Пашка шагнул к двери в комнату и споткнулся о темную груду на полу. Сапоги какие-то, штиблеты. Во — и саквояж. А это что? В руках оказалась кобура из лакированной кожи. Явно не пустая. Пашка растерянно пощупал у ног и поднял вторую кобуру, — здесь явно «наган». Побросали, что ли? И что теперь делать?

Набравшись духа, Пашка стукнул в дверь:

— Товарищи, я из хозвзвода. Есть тут кто?

Граммофон равнодушно напевал. Издалека, сквозь шуршание заграничной музыки доносился треск выстрелов. Хватит, убедился, что никого нет, и к своим. Револьверы трофеями оставить себе можно. Пусть доказывают, что не побросали.

Тяжелые портьеры отсекали уличное солнце. Было душно, несмотря на приоткрытое окно, стойко пахло табачным дымом, пролитым вином и еще чем-то странным, похожим на ладан. Никого. Круглый стол, покрытый съехавшей набок скатертью, венские стулья вокруг. На одном стоял портфель, поблескивающий колодкой монограммы. За распахнутыми высоченными дверьми виднелась кровать, широко растопырившая резные звериные ножки-лапы.

Пашка ожесточенно почесал переносицу, чтобы не чихнуть. Ушли. Хрен с ними. Шпалеры, значит, можно себе оставить. Любопытство мучило просто ужасно. Пашка расстегнул лаковую кобуру, потянул тяжелую рубчатую рукоять. Ух ты, «Штейер». Редкая штука. За время службы в мастерской Пашка успел насмотреться на кучу оружия и стал неплохо разбираться. Вот это ствол так ствол! Поковырявшись с затвором и заглянув в магазин, парень разочарованно вздохнул — патронов не было. Да, к такому шпалеру боеприпас искать замучаешься. Ничего, обменяем на что-нибудь полезное. Во второй кобуре оказался «наган», довольно облезлый, солдатский, без самовзвода. Зато с патронами. Правда, при проверке барабана оказалось, что в четырех из семи гнезд сидят пустые гильзы. Ну, три выстрела тоже неплохо. Следовало торопиться. Пашка глянул на портфель — вдруг там документы секретные? Могут наградить за бдительность. Ага, или к стенке поставить за шпионаж. Нет уж, документы — не нашего ума дело. Нужно давать деру, — граммофон приглушал звуки с улицы, но почему-то казалось, что стреляют ближе. Пашка расстегнул ремень и стал подвешивать кобуру «нагана» на бок. Сейчас мигом метнемся по Сумской, потом переулком вниз, а там и Гаврилыч ждет. Если не дождались и ушли — не беда. Пойдут по Белгородской дороге, больше некуда. Догоним. Город Пашка знал. За два месяца вдоволь набегался с поручениями, таская накладные и требования.

Проклятый граммофон под конец зверски всхрапнул и замолчал. Пашка с перепугу чуть не уронил кобуру. За окном щелкнул одинокий выстрел. Ой, что-то близко.

— Музыку заведи, — капризно сказали в спальне.

Пашка панически заскреб по кобуре, но она, как нарочно, расстегиваться не желала.

— Ну, заведите же кто-нибудь музыку! — жалобно сказали из полутьмы.

Поцарапанная рукоять «нагана» оказалась в потной ладони, но Пашка уже успел слегка опомниться. Судя по голосу, девка или баба. Тьфу, черти бы ее взяли, чуть в штаны не наложил.

Сжимая револьвер, Пашка шагнул в спальню. Углы комнаты таяли во тьме. Окно было плотно зашторено и до половины заложено мешками с песком. На кровати валялась молодая девка. Именно валялась, обняв двумя руками огромную подушку и уткнув лицо в ком пухового одеяла.

Пашка оторопело уставился на белое гладкое бедро. Попка бесстыжей девки походила на две маленькие подушечки. На атласные.

— Ну, заведите же музыку, что вы сволочи все такие? — пробормотала девка.

— Это… Бой вроде на улице, — выдавил из себя Пашка, пытаясь ощупью вложить «наган» в кобуру.

— Да х… с ним. Музыку сделай. У меня от треска голова болит, — девка повернула голову, смахнула с лица волну рыжих кудрей. — А ты вообще кто, мальчик?

— Красноармеец Звиренко, командиров ищу, — Пашка во все глаза смотрел на девушку. Мордашка у нее была помятая, глаза густо обведены синевой, но Пашке казалось, что такого ангельского личика он в жизни не видел. Какая же она вся… тонкая. Фарфоровая.

— Красноармеец? — статуэтка равнодушно моргнула длинными ресницами. — Какой же ты красноармеец? Ты, наверное, еще в гимназию с ранцем бегаешь. Заведи граммофон, а? Ну, пожалуйста! У меня в висках от шума звенит.

— Это… барышня, ты послушай. Уходить нужно. Беляки прорвались. Где начдив?

— Да пошел он на х…, ваш товарищ начдив, — пробормотала девушка. — Бросили меня все. Слушай, к черту эту музыку. Ой, у меня виски сейчас лопнут. Дай вина. Там мадера осталась.

Пашка зачем-то взял с комода липкую бутылку, протянул девушке. Она шумно глотнула раз, другой. Обтерла ладонью рот. Пашка смотрел, как по гладкой коже катятся капли. Грудь у рыжей красавицы была небольшая, но даже на взгляд упругая, как литая резина.

Девушка насмешливо улыбнулась. Глаза у нее были шалые, пьяные, с огромными зрачками, и смотрели так бесстыдно, что у Пашки заколотилось сердце.

— Ну какой ты красноармеец, мальчик? Разве невинных херувимов в большевики берут?

Пашка насупился. Разве виноват, что уродился светловолосым и кудрявым? Стригись хоть каждую неделю, все равно дразнить будут. И никого не волнует, что ты почти любого можешь на лопатки уложить и английский бокс изучаешь. Раз борода еще не растет и кудрявый — амба, одна дорога, в херувимы. Тьфу! Бога и всех херувимов революция уже два года как отменила, чтоб вы знали.

— Барышня, ты бы задницу прикрыла и бельишко накинула. Не ровен час деникинцы налетят. Отступать нужно.

— Суровый какой, — девушка надула и так припухлые губки. — Коммунист, да? Ну иди, раз нравлюсь, — рыжая бесстыдница окончательно повернулась на спину.

Пашка ошеломленно смотрел, как перед ним раздвигаются ноги в сползших шелковых чулках.

— Иди, дурачок, — прошептала девушка, глядя огромными бессмысленными глазами. — Хорошо будет. Я вкусная.

Не устоял прикомандированный к ремкоманде боец Звиренко. Заворожил-околдовал бойца девичий гладкий животик да лобочек с аккуратным рыжим островком. И хоть познал Пашка радости плотские еще дома, под шелест прибоя на теплом азовском песке, но сейчас вышло как в первый раз. Теплая она была, податливая, и правда, статуэтка живая. Вздыхала часто, руку, чуть подпорченную синяками повыше локтя, на шею закинула, кудри юного любовника пальчиками ласкала.

— Давай, давай… ох, какой же вы зверь, товарищ Антоний…

Как называла да за кого принимала, Пашка думать не желал. Сладко было так, что взвыть впору. Огромная кровать скрипела, мешали сползшие на сапоги шаровары, да только и оглох Пашка, и онемел. Сжимал в объятиях скользкое тело, не чуял запаха вина и застарелого курева.

Ноги девушки обхватывали поясницу, вздрагивали:

— Ой, постой, задавишь! Ты сегодня совсем… Марафету хочешь?

Пашка хотел продолжить. Кровь била в башке гулким колоколом. Трясло всего. Замер, только жадно целовал в ключицу.

— Сейчас, сейчас, — бормотала рыжая, запуская руку в груду подушек. — Я только носик припудрю. Сам-то отчего не хочешь?

Пашка двинуться ей дал, но вымолвить не мог ни слова. Да и не о чем было говорить. Ниже живота тело словно парализовало. Ох, да не может быть, чтобы такой сладостью плоть сводило.

Руки у барышни дрожали, белый порошок сыпался на грудь. Бормотала:

— Дай, дай втянуть. Да пусти, гад, я тебе по-собачьи дам.

Она звучно втянула ноздрями, на мгновение замерла. Замотав рыжей гривой, начала переворачиваться.

Себя Пашка не помнил. Мял белое тело, наседал, жадно хватая воздух, скрипел от блаженства зубами. Барышня тоже заохала в голос, да еще и скулила. Подушки, за которые цеплялась, расползлись, трещали под ногтями льняные, липкие, в пятнах, простыни.

Отдуваясь, Пашка осознал, что лежит, уткнувшись лицом в густые кудри. От волос несло диковинным душистым табаком. Девушка, кажется, не дышала. Пашка поспешно сполз на бок, перевернул барышню. Глаза у нее оказались открыты, черные, огромные зрачки слепо смотрели в потолок. Пашка испуганно тряхнул бледные плечи.

— Ты кто? — девушка слабо уперлась ладонью в его руку, попыталась оттолкнуть. — Уйди отсюда, тварь.

За окном крепко бабахнуло, зазвенели стекла. Густо затрещали выстрелы. Совсем под боком, на Сумской.

Пашка скатился с постели, поддернул шаровары.

— Тикать нужно! Вставай!

— Да иди ты в… Надоели, уроды совдеповские, — рыжая сунула голову в подушки, потянула на себя одеяло.

Летнее пальто Пашка обнаружил на дверце шифоньера. Девчонка отбивалась, пришлось ее тряхнуть так, что зубы клацнули. Захныкала. Пашка впихнул ее в пальто.

— Туфли где?

— Что пристал? Быдло, тварь мастеровая. Пальцы с заусенцами, кобель тупой.

Пашка тряхнул ее покрепче, на этот раз за волосы:

— Уходить нужно, дура! Шлепнут ведь тебя, как комиссарскую блядушку.

— Меня шлепнут?! Да уж верно, зашлепают во все дырки. Думаешь, я у офицеров не сосала? Вы там все одинаковые. Пусти волосы, скотина! Больно! Пусти! Хочешь, отсосу? Тебе понравится. Да пусти же! Денег хочешь? Вон, бери! Только отстань.

Она уцепилась за шифоньер, с полки, из-под шелковых тряпок посыпались пачки денег. И советские, и широкие, растрепанные николаевские. Пашка, окончательно ошалев, сгреб пару пачек, запихнул в карман девичьего пальто. Стыдясь, сунул комок денег себе за пазуху. Рванул девушку за шиворот:

— Выметайся!

Рыжая вдруг разрыдалась:

— Да оставь же меня, бессовестный негодяй!

На ногах она стоять не желала, и Пашка подхватил ее на плечо. Девичий кулачок слабо стучал по спине. Вот дурища! Но оставлять нельзя. Пристрелят сгоряча или так отдерут, что и как дышать забудет.

Скатились по лестнице. У двери Пашка прислонил девушку к стене:

— Дай огляжусь.

На углу у Сумской маячило несколько фигур с винтовками. Кто такие, Пашка рассмотреть не успел, — сверху, от улицы Гоголя, зацокали копыта.

Поспешно задвигая запор, Пашка зашептал:

— Слушай, здесь черный ход есть?

Девушка сидела, тупо опустив голову и поглаживая голые колени. Пашка с тоской догадался, что нужно было ей все-таки туфли найти. Во дворе клацали копыта. «Удрали, сволочи, — заорал кто-то. — Ничего, догоним». Затопали по брусчатке сапоги.

Пашка подхватил девушку за локти, потащил к лестнице. Окно было закрыто, пришлось выдернуть из кармана отвертку, поддеть шпингалет. Пашка рванул раму, за пыльными стеклами открылся короткий, сдавленный высокой кирпичной оградой дворик.

— Лезь!

— Я ноги поломаю, — вяло сказала девушка.

— Помогу, не бойся, — Пашка выбрался на карниз первым. Рыжая попятилась было к лестнице наверх, но парень ухватил за плечо: — Да бежим же, дурища ты этакая!

Ухватил за запястья, осторожно опустил вниз, пока девчонка не коснулась земли пятками в драных чулках. Уцепившись за край окна, собрался прыгнуть сам. Внизу зашлепали босые ноги, — рыжая вдруг побежала вдоль стены.

— Стой! Куда?! — шепотом заорал Пашка.

Девушка уже завернула в подворотню.

Пашка спрыгнул и услышал звонкий крик на улице:

— Господа офицеры, спасите! Там большевик прячется!

— Господа, поднимите барышню, — заорал кто-то зычным командным голосом. — К делу, господа, не упустите мерзавца. Ефремчук, дом оцепить. Чтоб ни одна краснопузая вша не уползла.

Пашка закрутился под окном. Куда?! Спрятаться негде. Забор высоченный. Обратно в дом? Обложат, как хорька. А-аа, запрыгнуть, что ли?

Он разбежался, ударив в кирпичную стену носком сапога, метнул тело вверх. Пальцы правой руки дотянулись до гребня стены. Левая, хоть и сорвала ногти, но тоже помогла удержаться. Недаром столько времени на турнике провел. Подтянулся, закинул ногу на гребень.

— Вон он! По ногам цельтесь, господа!

Убегая по узкому гребню стены, Пашка краем глаза увидел фигуры, выскочившие из подворотни. Яркие белые околыши фуражек, малиновые тульи. Дроздовцы — ох, много чего про них нехорошего рассказывают.

Прыгать было некуда, по ту сторону забора до земли оказалось ого как. Верное дело — ноги переломаешь. Ох, до крыши бы флигеля добраться…

Стукнули разом два выстрела, одна из пуль свистнула за спиной, другая выбила красную пыль из кирпича под ногами. Пашка машинально подпрыгнул.

— Красный гиббон, господа, — засмеялся один из дроздовцев, передергивая затвор.

Пашка длинным прыжком перелетел на крышу флигеля. Жесть загрохотала под сапогами, среди этого грохота вовсе нестрашно свистнула пуля. Скат крыши оказался крут, подошвы заскользили, Пашка сел на колени, прямо перед глазами в жести появилось новое отверстие. Перевалившись через конек, парень покатился вниз. Машинально успел уцепиться рукой за карниз, относительно мягко шлепнулся в кусты. Ворота заперты, вон еще забор… В соседнем дворе к беглецу осатанело метнулась захлебывающаяся дворняга. Пашка от души угостил шавку сапогом, под скулеж и лай одолел следующий забор. Оказался в просторном дворе, — здесь ворота выходили на две стороны.

— Вон он, граждане! — завопили из окна. — Вон он, с «браунингом» на боку. Держите комиссара, господа!

К счастью, добровольцев держать комиссара, да еще вооруженного «браунингом», среди жильцов не нашлось. Пашка перемахнул через облупленные ворота, оказался в длинном переулке. Рванул вдоль стены. За спиной выскочил на перекресток всадник, вскинул карабин. Конь танцевал, стуча копытами по булыжной мостовой. Пуля ушла высоко. Кавалерист, выругавшись, передернул затвор, но Пашка уже юркнул в проулок.

* * *

Опомнился Пашка на чердаке трехэтажного дома, на углу Старомосковской. Дом попался удачный — на верхнем этаже никто не жил, двери квартиры распахнуты, валялись загаженные бумаги, сквознячок кружил по углам пух из распоротой перины. С крыши можно было уйти и на соседний дом, и по пожарной лестнице во двор, где за палисадником прятался крошечный садик. За садиком открывался крутой замусоренный спуск к соседней улице и дальше, к реке. Вообще-то можно было сразу туда пробраться да побыстрей уйти из центральной, буржуйской части города. Но беспорядочная стрельба вспыхивала на улицах совершенно неожиданно, и Пашка осознал, что у него куда больше шансов налететь на беляков, чем выйти к какой-нибудь задержавшейся в городе части красных. Вот угораздило.

Пот на спине высох. Пашка проверил «наган», для успокоения пересчитал чудом не выпавшие во время бегства деньги. Почти пятьсот рублей царскими, да еще керенки. Лошадь можно купить, а поторговаться, так и пару. Вот так приключение. Эх, сучка она, конечно, бесстыдная. Ведь только хорошего ей хотел, честное слово. Дура буржуазная. «Херувим», тьфу! Чуть не шлепнули из-за блядушки несознательной.

Злиться на рыжую не хотелось. Женщина — что с нее возьмешь? Легко ли красивой быть? Ой, ведь и вправду, красивая какая. Даже не верится.

Пашка замотал головой, чувствуя, как загораются щеки. Разве такую забудешь? А начдив — гад. Явно скрытый контрик. Куда ЧК смотрит? Растлился, сволочь, развел притон с вином и марафетом. А как бой, так на «заранее подготовленные» галопом отошел? Гнида. Кто в приказах грозил — «революционная ответственность», «решительнейший миг», «пролетарская стойкость в эпоху мировой революции»? Подожди, удод двухцветный, еще прислоним тебя к стенке.

Сквозь слуховое окно было видно, как скапливается народ на площади. Пашка, поразмыслив, выбрался на крышу. Если ползать осторожно, никто не заметит.

И площадь, и Старомосковская улица оказались как на ладони. На улице людей почти не было, зато площадь заполнялась на глазах. Солдатская форма и костюмы штатских, светлые платья дам — все смешалось. Винтовки, зонтики, букеты цветов. Временами доносились крики «ура». Буржуи своих встречают. Ладно, радуйтесь, покуда — ваш день. Ничего, недолго осталось.

Пашка лег на спину, прикрыл глаза. Жесть грела спину. В небе плыли пухлые и белые июньские облака. Редкие выстрелы доносились откуда-то из другого мира. И нестройное «ура» тоже казалось чужим, нездешним. Пашка передвинул кобуру на живот, положил руку на грубый брезент. Ничего, выскочим. Как батя во время работы в кузне напевал?

Приободрись, пись-пись,

Не торопись, дрызь-дрызь,

Дорога очень-очень далека.

Ох, и занесло тебя, Пашка, в чужой город, за семьсот верст от дома, к буржуйскому кровожадному племени.

Где-то рядом зло застучал пулемет, и Пашка, вздрогнув, перевернулся на живот. На площади поднялась суета — привставали на облучках обозники, взмахивали вожжами, толпа в белом и нарядном шарахнулась прочь, какой-то офицер спешно разворачивал в цепь взвод стрелков. Между домов мелькнуло что-то зеленое, угловатое. Пашка разглядел броневик, башня на ходу развернулась, пулемет выплюнул длинную очередь. Тут же, окутавшись сизым дымом выхлопа, броневой жук умчался по улице прочь. Толпа на площади голосила на разные лады.

Пашка не удержался, стукнул кулаком по жести. Ага, не нравится?! Думали, сгинула Красная Армия? Вот подождите, лизоблюды генеральские.

Надежда на то, что красные перешли в наступление и вышибают деникинцев из города, увяла, не успев родиться. Нет, этот броневик отход прикрывает. Смелые, черти. Ишь как в тыл зашли. С братвой из бронеотряда Пашка был знаком, можно сказать, лично. Собственноручно помогал пулемет с броневика снимать, когда ремонт понадобился. Солидная броневая машина «Остин» — два «максима» на вооружении, по хорошей дороге броневик почти пятьдесят верст в час выжимает. Команда из моряков, все в коже, с «маузерами». С Балтики братва. Городскую ЧК охраняют.

Пашка со злорадством наблюдал, как на площади торопливо снимается с передков батарея. Испугались, белая кость, это вам не перед барышнями красоваться. Трехдюймовки разворачивали стволами в разные стороны. Деникинцы, очевидно, опасались нового набега броневика. Одно из орудий покатили к спуску на Старомосковскую. Пашка слегка струхнул, — а вдруг они что-нибудь обстрелять решили? Как начнут садить через дом, бог его знает эту шрапнель. Под орудийным огнем Пашке бывать еще не приходилось. Собственно, и под пулями, когда именно по тебе одному палят, сегодня в первый раз очутился. А сейчас еще трехдюймовка, — не многовато ли в одночасье?

Пушку обогнали десятка два стрелков. Те же малиновые фуражки, малиновые погоны с литерой «Д» — точно дроздовцы. Серьезный полк, чтоб их холера прошибла. Пашка отполз подальше от края крыши. Внизу командовал молодой офицер:

— Разворачивайтесь. Не дай бог, жестянка еще раз на площадь выскочит. Барышни и так в истерике десятками валятся. Наш обоз подлец бронированный растрепал вдрызг. Как он там называется? «Товарищ Артемон»?

Солдаты засмеялись.

— «Товарищ Артемий», ваше превосходительство, — откликнулся кто-то из солдат.

— Я и говорю, кличка не то библейская, не то кобелиная, — усмехнулся офицер.

Пашка на крыше тоже ухмыльнулся. Собачья кличка или не собачья, а куснул броневик вас здорово. Бегайте, бегайте.

— Вон он! — испуганно заорал кто-то внизу.

Пашка поднял голову. По Старомосковской летел броневик. Ух, вот они, пятьдесят верст в час. И как он не перекинется?

Следующие несколько минут Пашка провел в центре самого настоящего сражения. Трехдюймовка грохотала так, что сотрясался дом. Сыпали, казалось, прямо по чердаку пулеметы. Уши заложило, Пашка инстинктивно пытался крепче ухватиться за железо. Беляки подкатили еще два орудия и лупили вдоль улицы гранатами. «Товарищ Артемий» не сдавался, щедро огрызался из пулеметов, маневрировал.

— Ваше высокоблагородие, уйдите от греха, — орал внизу кто-то из дроздовцев.

— Бейте чаще, — крикнул в ответ невидимый Пашке офицер. — Сейчас «товарища» к ногтю прижмем.

Пока же «Товарищ Артемий» прижимал противника. Несколько артиллеристов, попав под меткую очередь, упали у орудия. Остальные скорчились за щитом. Раненых пытались оттащить за угол. По серому булыжнику тянулась темная кровавая полоса.

— Гранатой! — командовал офицер. — Чаще!

— Встал, гадюка! — радостно закричал кто-то из орудийного расчета.

Броневик действительно встал. Граната его если и зацепила, то несерьезно. Сдавая задним ходом, «Товарищ Артемий» уперся кормой в фонарный столб. Очевидно, экипаж был ранен или оглушен — броневик дергался, упорно пытаясь свалить столб.

— По коммунячьим конвульсиям, пли! — приказал офицер.

Пашка не очень помнил, как оказался у края крыши. Броневик было жалко до слез. Ведь как отчаянно братва воевала. Что ж они так?!

Грохнуло, по улице просвистела очередная граната. Пока мимо.

— Что мажем, орлы? Очки выписать? — грозно крикнул офицер.

— Щас, ваше высокоблагородие, — наводчик припал к прицелу.

С «Товарища Артемия» отчаянно застрекотал пулемет.

«Я тебе самому очки выпишу», — подумал Пашка, сжимая рукоять «нагана». Сердце колотилось как у кролика. Взвод у «нагана» оказался жутко тугой. Высокая стройная фигура офицера расплывалась. Пашка подвел «мушку» чуть ниже. «Дыхание затаить, руку не напрягать».

Щелчок револьвера растворился в пулеметном треске. Офицер пошатнулся, на дальнейшее Пашка не смотрел. Скатился к пожарной лестнице, обдирая ладони, заскользил вниз.

На улице закричали:

— Полковника Туркулова ранили! Доктора сюда!

Уже перепрыгивая в палисадник, Пашка содрал с пояса кобуру, сунул за пазуху. В два прыжка перелетел улочку, нырнул в кусты у пустыря.

* * *

Три дня Пашка отлеживался в зарослях у покосившегося сарая. В лозе дикого винограда трудолюбиво жужжали пчелы. Крепко пахла лебеда, вокруг простирались почти непроходимые заросли крапивы. Когда-то, еще до Великой войны, здесь вознамерились что-то строить, да на Пашкино счастье так и не собрались. В пятидесяти шагах возвышались богатые четырех-, пятиэтажные кирпичные дома, и парень, лежа в тени сарая, все время чувствовал себя под пристальными взглядами запыленных тыльных окон. С другой стороны, за почерневшим забором, вдоль заросшего берега тянулась тропинка. Днем по ней довольно часто ходили — Пашка слышал смех и голоса. Части 14-й армии красных город спешно оставили, но жизнь тем не менее продолжалась. Слушая, как урчит в животе, Пашка преисполнялся ненавистью к двуличной гидре контрреволюции. Небось так же веселились, когда Исполком революционные гулянья на Николаевской площади устраивал. Ну погодите, гады, еще узнаете, как людей по дворам, словно крыс, гонять.

Поразмыслить время было. Первый день, забившись в щель между ветхим навесом и глинобитной стеной сарая, Пашка и дышать боялся. Ноги и то выпрямил только в темноте. Ночью было спокойнее. Стреляли несколько раз, но все в приличном отдалении. Где-то играл духовой оркестр. Поужинать, а заодно и пообедать, удалось крошечными яблоками, сорванными с деревца, что росло рядом с сараем. От яблок невыносимо крутило живот. Пашка пил воду, собравшуюся на дне старой бочки. На вкус вода была ничуть не лучше лошадиной мочи.

На следующий день в щель парень уже не забивался. Сидел в зарослях, жевал травинки, вышелушивал в ладонях колоски. Под забором нашелся разросшийся ревень. Пашка налопался мясистых стеблей, желудок на них среагировал мощно, зато брюхо перестало крутить.

Пашка думал.

Уходить нужно на север. Красные отступили за Белгород, это и без всяких секретных карт из портфеля с монограммами понятно. Только как сейчас туда проскочишь? Беляки в наступление прут. Заставы, разъезды. Пашка даже на северной окраине города ни разу не был. За местного сойти не удастся. О городе знаний маловато. Значит, прямо на север двигать нельзя. Придется в обход, фланговым маневром. В роте небось уже в дезертиры поторопились записать. Ну, ладно, это уладится. Значит, в обход. Местность, как ни крути, незнакомая. Под луной, да в одиночестве, Пашка ночевать не привык. Даром что Фенимором Купером и Майн Ридом в детстве зачитывался. Человек городской. Без котелка, продуктов и шинели в лес не сунешься. Да и патронов бы побольше. Хотя, что толку? От дроздовцев в одиночку не отобьешься. А за городом и без дроздовцев бандитов хватает. Недавно в роте рассказывали, как отставших обозников замучили бандиты — открутили головы что тем курам. От несознательного, анархически настроенного крестьянства нужно подальше держаться. Ладно, главное из города выскользнуть. Вдруг за Пашкину голову награда назначена? Неужто тот офицерик и правда полковником был? Вряд ли — дроздовец, конечно, орлом смотрелся, да уж слишком молод. А вдруг и правда полковник? Лихо выходит — вы полгода назад товарища Ленина злодейски застрелили, а мы ваших полковников в отместку десятками хлопаем. Нет, награду должны дать. Хотя кто поверит? Скорее уж беляки поверят да с живого шкуру сдерут. Контрразведка у них такие дела творит — слушать невозможно.

Нет, о подобном лучше не думать. Первым делом нужно переодеться. Защитную рубаху и шаровары сейчас все кому не лень носят, но если в комплекте, да еще и с солдатской фуражкой — уж слишком подозрительно. А в то, что тебе пятнадцать лет, мало кто поверит — разработал мускулатуру себе на погибель. Хотя вот сейчас метрика может пригодиться. А удостоверение из полка нужно будет спрятать. И загодя придумать, почему так далеко от родного Ейска оказался.

Мысли приняли иное направление, и Пашка совсем затосковал. Ейск хороший город. Море, рыбалка, фрукты, народ спокойный. Война, можно сказать, город пока стороной обходила. Вот только прокормиться там сложно. После того, как батя умер, совсем плохо стало. Родители были выходцами с Малороссии, родня где-то там затерялась. У мамани, правда, семья издавна у моря обжилась. Только дед, мироед чертов, давным-давно сказал, что раз дочь за голодранца замуж пошла, так пусть и голодранничает сколько ей бог отпустит. У деда недалеко от Копанской зажиточный хутор имелся. Сады громадные, маслобойня. Как-то погостить позвал младшего внука, когда тому семь лет стукнуло. Аж на два дня зазвал. Пашка ходил, как маманя велела, только по двору. Только и удовольствия, что десяток вишен украдкой сорвал. Больше не приглашали. Да Пашка и сам бы не поехал. Шибко строг дедуля был. Борода седая, страшная, чуть что — рычит: «Що ти, байстрюк приблудний, козачу кровь ганьбиш?»[63]

Пашка был в семье четвертым ребенком. Младше была только сестренка Дуся. Пока был жив отец, жили неплохо. Отец был хорошим кузнецом, соседи уважали, заказов, пусть и несложных, хватало. Потом батя заболел да умер. Война началась, потом революция. Едва концы с концами сводили.

Ейск Пашка любил, но хотелось иной жизни попробовать. Поступил учеником в депо. Прокатился бесплатно в Екатериноград, поработал там в железнодорожных мастерских. Брали на работу охотно, но паек давали такой, что разве только ноги не протянешь. Потом чуть под белые шашки не попал, когда добровольцы к городу прорвались. Казаки, чтоб им, лютое племя… Из Ейска тоже слухи нехорошие шли. Там тоже казачки с Советской властью сцепились. Двинулся Пашка с эшелоном на север. Справедливая жизнь вроде бы везде налаживалась, да только то беляки, то петлюровские гайдамаки налетали. Добрался почти до России — вон она, граница, на которую все уж наплевали да забыли. Город здешний понравился, большой, зажиточный, народ почти сплошь интеллигентный и грамотный. Спортом интересуются — одних футбольных команд шесть штук. Воззвания висят — «Граждане, все к спорту!». Даже странно — уж какой спорт, когда Деникин прет, словно ему дорогу кто специально расчищает? В общем, рассудил Пашка, в такое тревожное время лучше поближе к военной силе держаться. По слухам, во 2-м Бахмутском полку с довольствием дело обстояло неплохо. Правда, сдуру показал метрику, и ни на батарею, ни в пехотную роту не попал. Даром что в плечах крепок, и силой бог не обидел. «Вот стукнет семнадцать, тогда навоюешься». Бюрократы. Позор, как будто и не было революции. Правда, в ремонтную команду взяли. Пашка все-таки и зубило в руках держать давно научился, да и рашпиль от надфиля отличал без подсказки. Оно, может, и неплохо — посмотрел вблизи на армейскую службу, оказалось, еще многовато в ней пережитков проклятого царизма и прочего темного прошлого. В мастерской спокойнее. Взять того же начдива, не зря говорили, что из бывших. Разве настоящий большевик развел бы такую «малину», считай, в самом штабе дивизии? Шкафы у него деньгами набиты, вино, девчонки.

Пашка ухватился за впавший живот и тихонько заныл сквозь зубы. Жрать хотелось невыносимо. Сейчас бы навернуть котелок пшенки. Со шкварками. И с хлебушком свежим. Запить сладким чаем, таким, чтобы ложка стояла. Потом пойти и разобраться с рыжей. Разъяснить, что да как, заложить основы политической грамотности. Ну, или еще что заложить. Если честно, — такую куклу, как она, разве перевоспитаешь?

Пашка по собственному опыту знал, что жратва главнее всего прочего. Пока брюхо пусто, ни о чем другом думать не получается. Однако бывают, видимо, исключения. Зацепила рыжая. Блядушка, пробы ставить некуда. Да еще вовсе ошалевшая. Да только разве такую фигуру забудешь? Забудешь, как голову от сладости закидывала? Сразу видно, образованная. Фу ты, черт, до чего же сладко было. Маруся, та, что в Ейске осталась, тоже ничего была девчонка, отзывчивая. Но разве сравнишь?

Когда стемнело, Пашка решился высунуться за забор. Сполз к реке. На другом берегу светились огни. Кто-то вполголоса разговаривал, манерно хихикала девица. Полсотни шагов, а другой мир. Зажимаются. Что им Деникин? Темнота мещанская. Балласт в трюме мировой революции.

На вкус речная вода была хуже помоев. Загадили, буржуйское племя. Хотелось отплеваться, но воды надулся так, что булькала в самом горле. А жрать хотелось еще невыносимее.

Пашка, затаившись к сырой осоке, переждал, пока пройдут по тропинке трое развеселых мужчин. Обыватели с возмущением говорили о Григорьевском боре — там, мол, найдены сотни жертв, расстрелянных и трусливо закопанных чекистскими палачами. Наглая брехня — там человек пятьдесят, ну, может, с сотню контриков прикопали. Пашка точно знал, своими ушами от посыльного из штадива слышал.

На помойке на задах домов удалось отыскать старый драный мешок и вялые капустные листья. За высокими домами горели фонари, слышалась музыка — горожане праздновали возвращение правильной и надежной власти. Пашка, наскоро обтерев о штаны, жевал горьковатую капусту. Может, и еще чего съедобного нашлось бы, да учуяла собака с ближайшего двора. Разгавкалась, тварь белогвардейская. Пришлось убираться к своему сараю. Пашка твердо решил утром пойти на разведку и заснул, накрывшись вонючей мешковиной. Где-то у вокзала снова постукивали выстрелы.

* * *

Благовещенский базар, что раскинулся невдалеке от Свято-Благовещенского собора, торговал обильно и весело. Власть переменилась к лучшему, и «пятаковские» советские деньги уже никто не брал. Торговый люд крепко надеялся, что коммерция пойдет в гору. Поговаривали, что скоро сам Деникин в город пожалует. Вместе с тылами, обозами и новым правительством. Шутка ли — столько народу прокормить? В рядах уже было не протолкнуться от громко размовляющих съехавшихся в город селян.

Пашка мужественно прошел мимо съестных рядов. Нюхать копченую колбаску да соленые огурчики было рано. Для начала следовало разменять сотню. У подозрительных селян менять деньги было опрометчиво. Выглядел Пашка сомнительно и хорошо это сознавал. Сделал все, что мог, замаскировался, а дальше уж как повезет.

Мать бы увидела таким — выпорола бы. Истинный хламидник. Босой, голый по пояс, шаровары закатаны, на плече пустой мешок. «Наган» благоразумно оставлен в сарае. Фуражка и рубаха тоже там припрятаны. Шел Пашка между рядов и широко улыбался. Публике улыбка нравится — пусть и за слегка придурошного принимают, зато за безвредного. Тут, главное, чтобы улыбка в оскал не перешла. Оскал, он ведь вовсе противоположное впечатление производит.

Лыбиться было трудно — в нос так и лезли обольстительные ароматы, — зажмуривайся не зажмуривайся, а все равно перед глазами пласты розового сала, круглые белые караваи, сметанка и молоко в помятых бидонах и глечиках. Пашка ускорил шаг и, наконец, свернул в ряды, где торговали гвоздями, подковами, дратвой и прочим сугубо мужским товаром. Место знакомое. Гаврилыч, между служебными делами, успевал изготавливать зажигалки и частенько гонял Пашку на базар то за кремнями, то за фитилем.

Сотню Пашка разменял, купив молоток, клещи, сапожный нож и фунта четыре абсолютно ненужных гаек и болтов. Сторговал для убедительности долото и распрощался с довольным продавцом. Зажимая рукой прореху, вскинул отяжелевший мешок на плечо. Дальше пошло легче. Приобрел нормальный мешок, переложил в него покупки. Долго торговался со старушкой, пока не купил ношеную синюю сатиновую рубаху. Видно, с мертвяка, ну да ничего.

Когда натягивал рубаху, бедовая хуторянка, что торговала семечками, все смеялась, мол, такому крепкому парубку и голяком гулять можно. Пашка позубоскалил с красавицей, пошел дальше. Купил котелок, в придачу дали чудно искореженную ложку — не иначе как пережила прямое попадание трехдюймовки. Пашка осмелел — чего не осмелеть, когда в шароварах еще две «катеньки» припрятаны. Патруль беляков Пашка нагло проигнорировал — покупал нитки с иголкой. Два солдата с фельдфебелем равнодушно прошли мимо. Под рубашкой «лазутчика» с опозданием катились струйки холодного пота.

Закупаясь съестным, Пашка старался себя сдерживать. Горло аж перехватывало — так слюни текли. Спокойнее, Павел, два дня продержался, и еще час протерпишь. Мешок за спиной все тяжелел. Чуть ли не пинками заставил себя вернуться в вещевые ряды, купить старенький пиджак и картуз с надорванным козырьком.

Уже на выходе с базара ухватил у толстенной торговки пару пирожков с ливером. Ел осторожно, не торопясь — знал, что после голодовки накидываться нельзя. Ливер был горячий, дивно вкусный — так бы и сглотнул все враз.

На мосту наткнулся на еще один патруль с офицерами. Штабс-капитан, заложив руки за спину, разглядывал купола собора. Молодой поручик что-то рассказывал, изящно поводя ладонью в белой перчатке, указывал то на собор, то на Бурсацкий спуск. Трое рядовых, прислонив винтовки к перилам, пили ядовито-красное ситро.

Пашка постарался пристроиться за двумя бабами — пышногрудой барыней и кухаркой с корзиной. Патруль миновали благополучно, никто из дроздовцев на парня с мешком и не глянул. Зато барыня подозрительно оглянулась. Пашка ей улыбнулся, открыто, искренне, как женскому племени нравится. Барыня хоть губы и поджала, но снисходительно.

Сворачивая с моста, Пашка ощутил прилив жуткой ненависти. Вот сука, еще губки поджимает. Еще третьего дня глаза на красноармейца поднять опасалась. У, толстозадая! Дать бы по вам из пулемета. Прямо с колокольни, чтобы разлетелись вдрызг, со всеми своими кухарками, белыми перчатками и нашивками трехцветными. Шкуры добровольческие!

В уравновешенное душевное состояние Пашка вернулся довольно скоро. По небу плыли безмятежные облачка, солнце пригревало босые ноги. Побаливал живот, но это была приятная боль, сытая. Пашка покосился на ополовиненную бутыль молока, — нет, скрутить может. Уф, что колбаска, что хлеб — просто чудо. И на вечер хватит, и на утро. Хорошо с деньгами жить. Даже жалко будет, когда при полном коммунизме деньги окончательно отменят. Хотя тогда и без всяких денег самое интересное время придет.

Пока жмурился на солнышко, само собой пришло решение. Нужно в глубокий обход двинуть. В Полтаве пока Советская власть надежно держится. Напрямую, понятно, не проскочишь. Но можно через Константиноград попробовать. Ха, зря, что ли, в депо работал? Схема железных дорог в голове получше таблицы умножения засела. Беляки на Курск прут, туда у них все внимание. А мы в другую сторону рванем.

Пашка начал сочинять план отступления и незаметно задремал.

Проснулся в сумерках. Небо затягивало тучами. Хорошо, что пиджак купил. Хоть и старый, но теплый. «Наган» придется оставить. Жалко, хоть плачь.

Пашка не торопясь, с чувством, поужинал. Сало нарезал тоненько, колбаску шинковал ровненькими кружочками. С наслаждением хрустел луком. Нет, жить можно. Выберемся.

Темнота пришла душная, где-то рядом собиралась гроза. Мешок Пашка собрал, поутру нужно будет двигаться. К вокзалу лучше в обход пробираться. Наган в сарае спрячем, — потом можно будет достать.

Пашка лежал, думал. Мысли все соскальзывали на последние события. На рыжую. На того полковника, что у пушки командовал. Рассказать про него, когда к красным удастся выбраться? Подумают, что хвастовство.

Поворочавшись, Пашка решил постираться. Подштанников юный физкультурник давно уже не носил, обзавелся гимнастическими трусами по колено. Гигиенично, современно. Но стирать их тоже нужно. Мало ли как жизнь обернется. Не позориться же.

Квакали лягушки. Медленное течение волокло мусор. Проплыла винная бутылка. У Соборной площади опять играл духовой оркестр, смутно доносилось буханье барабана, крики «ура». Никак буржуи нарадоваться своей временной победе не могут.

Пашка, подергивая обнаженными плечами, отгонял комаров, руки были заняты полосканием трусов. Без мыла, конечно, не тот результат. Осталось мыло в мастерской. Вот прямо хоть в карманах хозяйство постоянно таскай.

Сзади угрожающе тявкнула собака. Пашка вздрогнул и чуть не упустил трусы в воду.

На тропинке стояли двое господ. У ног их вертелась, возбужденно колотила хвостом приплюснутая собака такса.

— Вот, Вадим, извольте видеть, — солидный господин в светлом костюме ткнул тростью в сторону Пашки. — Очередной беглый пролетарий. Наверняка из тех краснопузых, что из винтовочек в спину доблестным дроздовцам постреливали. А вы говорите, — порядок наведен. Далеко до порядка, да-с. Пока вот такие троглодиты по ночам руки от крови будут отмывать, мира и покоя не будет. Кого ты ограбил, мерзавец? Признавайся сейчас же!

Пашка стоял на коленях ни жив ни мертв.

— Ах, Венедикт Соломонович, пойдемте, — господин помоложе с опаской глянул на Пашку. — Этот бродяга, кажется, совсем юн. Вряд ли господа большевики успели совратить всех оборванцев города.

— Притворство, — безапелляционно заявил старший барин и взволнованно поправил пенсне. — Вы не смотрите на его лицо, Вадим. Да, отсталое умственное развитие. Да, дегенерат-с, определенно. Но обратите внимание на его плечи и конечности. Это руки душителя и насильника. А этот волчий взгляд?

Пашка потянулся к рубашке…

— Сидеть! — взвизгнул господин, выхватывая из кармана пиджака маленький блестящий револьвер. — Не сметь шевелиться! Какого полка, скотина?! Чекист? В контрразведку сейчас же!

— Полноте, Венедикт Соломонович, — молодой барин озирался, — не кричите так. Вдруг он здесь не один?

— Сдадим патрулю, — решительно сказал старший. — Стыдитесь, Вадим. Сейчас каждый честный человек обязан внести вклад в победу Добровольческой армии. Довольно пресмыкаться пред ничтожными грабителями и ворами. Смотрите, как он трясется.

— Господа хорошие, — взмолился Пашка. — За что ж вы меня так? Я же целый день в мастерской. Его благородие лично задание давали. Для армии работаем. У меня и документ имеется…

— Не двигаться! — господин в пенсне воинственно взмахнул револьверчиком. — Патруль разберется! Шагом марш!

Такса одобрительно тявкнула.

— Ну, уж вы тогда рубаху мою возьмите с документами, — жалобно сказал Пашка. — И дозвольте белье выжать. Нехорошо так идти.

— Выжимай, оборвыш, — господин, наставляя свое блестящее оружие на парня, опасливо потянулся к лежащей на осоке одежде. Под рубахой лежал Пашкин «наган».

Хоть про бокс Пашка знал исключительно понаслышке, силы для удара хватало. Короткий хук мигом сбил господина на землю. Угодил Пашка, правда, не в челюсть, а в ухо. Пенсне с господина слетело, рухнувший барин замычал:

— М-мерзавец…

Неловко выворачивая локоть, начал поднимать свой короткоствольный «бульдог». Пашка откинул лежащую рубаху, подхватил свой «солдатский», взводя большим пальцем курок, ткнул ствол под пуговицу белого господского жилета. Коротко бахнуло. Господин молча дрогнул, вытянулся на сырой земле.

Такса и молодой человек с ужасом смотрели. Пашка и сам не понимал, как так получилось. На жилете лежащего господина расплывалось темное пятно. Квакнула примолкшая было лягушка, продолжал бухать вдалеке духовой оркестр.

Молодой господин повернулся и молча побежал по тропинке. Следом, так же молча, с развевающимися ушами рванулась такса.

Пашка попятился от тела, потом опомнился, подхватил одежду.

* * *

Удирал, как лисица. Тихо угадывал нужное направление, нырял в кусты, перепрыгивал через заборы. Улицу перелетел тенью. Дальше тянулись зады кожевенной фабрики. Чудились голоса — шарахался, падал под скос берега.

Опомнился, лежа в высоченном бурьяне под облупившимся забором. Сердце колотилось у горла. Кожу жгло — и царапины, и крапива. Сапоги, оказывается, нес в руке. Мешок давил на грудь. Когда схватил мешок и сапоги, хоть убей, не помнилось. Ой, маманя, как же это? Стоило прикрыть глаза, как виделся белый жилет, сочилась темным маленькая дыра, нелепо торчала к небу бородка клинышком. От того господина сильно пахло монпансье. Горожане эти конфетки любили.

Как же так?

От запаха колбасы замутило. Пашка отпихнул мешок подальше.

Не хотел ведь. Совсем не хотел.

* * *

Грозы ночью так и не случилось. Дождь закапал утром, но так, слегка. Народ потянулся на базар. Постукивали колесами телеги, груженные мешками и корзинами. Не в ногу прошагал сменившийся караул. Сонный подпоручик судорожно зевал.

На широкоплечего парнишку, шагающего в сторону вокзала с мешком за плечами, никто не обращал внимания. Разве что девчонка, трясущаяся рядом с отцом на возе, заваленном мешками овса, посмотрела вслед. Из-под старого картуза парнишки выбивались светлые кудряшки. «Дивись, який смішний. Як Іван-дурень з казки. Тільки ні в житті йому справжній царівни Несміяни не побачити»[64].

Глава 3

Красные толпами кинулись в город. На плечах бегущих мы ворвались в Харьков.

Туркул А. В. «Дроздовцы в огне»

Тщетно я возражал продолжению нашего бессмысленного и кровавого наступления.

Врангель П. Н. Мемуары министра обороны. Том II. «Безумие 1918–1919» (К)

Герман был трусом и помнил об этом печальном обстоятельстве всю жизнь. Мама рассказывала, как, впервые услышав сказку о Красной Шапочке, маленький Гера впал в настоящую истерику, — мысль о заглатывании (пусть и временном) страшным волком беззащитных женщин вызвала судорожный рев. Распоротый живот хищника и счастливое освобождение жертв не показалось мальчику достойным утешением. Позже Герман неоднократно прятал ненавистную книгу сказок в чулан. Мама находила такой способ борьбы с житейскими неприятностями милым и удивительным — заходить в темный таинственный чулан сын не боялся, зато единственный взгляд на прекрасное издание с гравюрами Доре вызывал у мальчика слезы и панику. Герман тогда затруднялся объяснить разницу — ведь в чулан можно быстро заскочить, зажмурив глаза, сунуть тяжелый том на полку и вылететь обратно, а сказки навсегда застревали в голове. Мальчика мучило излишне живое воображение. Даже поступив в гимназию, Герман не мог спокойно воспринимать некоторые заведомо выдуманные, «невзаправдашние» истории. Мысль о несчастной Русалочке, танцующей на болезненных слабых ножках, заставляла зажмуриться до рези в глазах. «А Русалочка все танцевала и танцевала, хотя каждый раз, как ноги ее касались земли, ей было так больно, будто она ступала по острым ножам», — написал злобный Ханс Христиан. Ножей юный гимназист тоже боялся. Даже на переменах малодушно уклонялся от увлекательной игры в ножички. Видит бог, мальчик уже тогда предчувствовал, что оружия в его жизни хватит с избытком.

Прапорщик Герман Олегович Земляков-Голутвин, стараясь не морщиться, спускался по лестнице. Голова кружилась, но за перила прапорщик держаться стеснялся. Повстречавшейся миловидной сестре милосердия Лидочке улыбнулся через силу.

— Заглядывайте в гости, господин прапорщик. И себя, пожалуйста, берегите.

— Спасибо. Буду стараться.

Лидочка посмотрела вслед обиженно. Нужно было ее поблагодарить искреннее, сестричкой она была внимательной. Но Герман ничего не мог с собой поделать, все время представлялось, что она так же мило улыбалась раненым большевикам. Госпиталь наверняка был ими переполнен еще несколько дней назад, повсюду виднелись неистребимые следы пребывания «товарищей» — обрывки воззваний, пустые бутылки и обмусоленные окурки самокруток. Даже сквозь острый запах карболки пробивалась неистребимая вонь портянок и гноя, нестираных кальсон и жареных семечек. Непременный аромат «великой пролетарской всемирной», будь она проклята, революции. Герман сознавал, что и сам благоухает отнюдь не парфюмом, и от этого чувствовал себя ничуть не лучше.

На улице сияло июньское солнце. Галдели воробьи. С санитарной повозки сгружали охающего бородача-казака с простреленной ногой. От солнца и шума голова закружилась еще сильнее. Герман добрел до остова садовой скамьи и примостился на уцелевшей части. Большая часть сиденья была зверски выломана, надо думать, на дрова. Герман положил шинель, оперся о мягкое локтем и постарался ни о чем не думать. Под черепом пульсировала тупая боль. Стоило снять фуражку — стало чуть легче. Прапорщик осторожно потрогал забинтованный лоб. М-да, «кипит наш разум возмущенный» — в этом большевички совершенно правы.

Мимо протопали санитары, покосились. Герман постарался принять скучающий вид — признаваться в слабости абсолютно не хотелось. Вынул коробку папирос. Курить прапорщик не любил. Герман вообще мало что любил. Наоборот, в мире существовала уйма вещей, которые прапорщик тоскливо и упорно ненавидел. Например, шинели. Как свою, с добротно, но грубо заштопанной полой, с так и не пожелавшими окончательно отчиститься белилами на рукаве, так и вообще шинели, как примету грубой материальности мира. Первая шинель, которую Герман отчетливо помнил, была папина. Помнил ремни, шашку, новую пахучую кобуру и колкую шинель. Вокзал, полный громогласных людей, свистков, запахов угля и смазки. Папа сел в вагон, помахал перчатками из окна и больше никогда не вернулся. Где-то под Ляояном осталась могила, на которой никто никогда не побывает. Да и существовала ли у штабс-капитана Землякова-Голутвина отдельная могила? У выросшего Германа была возможность убедиться, как хоронит матушка-Россия своих павших героев — во рвах, канавах, братских могилах под безымянными крестами.

Герман спрятал так и не раскрытую коробку папирос, собрался с духом и встал. Штаб батальона располагался где-то между Сумской и улицей Гоголя. С городом прапорщик был знаком посредственно. Бывал два раза коротко, в основном на вокзале, когда тщетно пытался выбраться в Москву. Воспоминания самые отвратительные. Быстрей бы отсюда уехать. Но зайти в штаб и получить жалованье совершенно необходимо. В кармане, как ныне модно говорить — «блоха на аркане да вошь на кукане». Иначе просто не на что отправляться в отпуск новоявленному герою Добрармии.

Улица тянулась зеленая, светлая. Голова вела себя пристойно, кружилась в меру. Герман медленно шагал к центру города. Ничего, когда тебе двадцать один год, остается надежда, что хотя бы собственные ноги тебя не подведут. Идущий навстречу господин любезно приподнял шляпу. Герман с некоторым удивлением понял, что приветствуют именно его, и взял под козырек. Да, горожане преисполнены благодарности к доблестным добровольцам. Весьма мило, но соваться на рабочие окраины лучше поостеречься. Там настроения, надо понимать, иные.

В госпитале Герман провалялся всего двое суток. Привезли прямо с вокзала, практически в беспамятстве. Сотрясение мозга, контузия. Даже странно — чему сотрясаться в окончательно опустевшей и отупевшей за два последних года голове? Тем не менее что-то ведь болит. Профессор настойчиво рекомендовал поездку на чудодейственные воды провинциальной курортной достопримечательности — на хутор Бурузовка. Полковник, навестивший в госпитале, заверил, что все необходимые документы прапорщик получит на руки тотчас же по прибытии в штаб. Недельный отпуск и повышение в звании. Ну что ж, будем вкушать плоды славы. Пусть и совершенно незаслуженной.

В безымянном скверике Герман присел отдохнуть. Торопиться некуда. Выпишут вам, новоявленный господин подпоручик, пропуск, выдадут жалованье и полноценные отпускные. И понесет вас поезд в направлении, прямо противоположном от Первопрестольной.

Дома Герман не был два года. Нет, запамятовал, чуть меньше. Был проездом в сентябре 17-го. Мама плакала, с Ларисой успел увидеться в парке, на пятнадцать минут. Неловкие улыбки, скованность, — она торопилась к тетке, а у Германа было строжайшее предписание немедленно прибыть в штаб корпуса и литер на поезд. Идиотизм. Кто сейчас вспомнит о том предписании? А ведь нервничал, полетел на Курско-Нижегородский вокзал, разорился на обнаглевшего извозчика. Осёл и дурак, определенно, ничто и никогда тебя не исправит.

Давным-давно, вспышкой, бликами на елочных игрушках, мелькнуло милое беспечное детство. Тишина маленькой дачи, что снимали в Раздорах, когда отец еще был жив. Первая экскурсия в зоосад. Как тогда удивился жалкому виду волков, совсем непохожих на коварных сказочных злодеев. Как потрясли дрессированные мышки в цирке. Но куда чаще вспоминался покой детской, морозные узоры на оконном стекле, счастливая возможность часами листать потрепанные тома Брема и драгоценный альбом Джона Гульда. Помнилась летняя дачная свобода, бабочки, порхающие над зарослями малины, сачок из оранжевой марли. Вечера, когда ставили самовар, смех молодой мамы. Потом гимназия, жесткий воротничок тужурки, вечно натиравший худую шею. Страх перед гвалтом на переменах, перед однокашниками, умеющими быть безумными и исступленными подобно бабуинам. Парализующий трепет перед взглядом инспектора, перед его шитым золотом мундиром. Учился Герман посредственно. Каждый вызов к доске был пыткой. Немел язык, ладони становились липкими от пота. Насмешки однокашников, скептические гримасы педагогов. Высмеивали все: двойную фамилию, сомнительное дворянство, сутулую спину и тонкие, сухими палками, руки. Драться Герман решительно не умел. Что-то внутри сжималось при мысли, что нужно ударить человека в лицо. Иногда по ночам находило — мальчик горячо и путано молился, упрашивал бога изменить глупую жизнь. Ведь можно как-то иначе. Герман был готов ходить в любую другую гимназию, а еще лучше — сдать экзамены экстерном. Видит бог, смог бы, даже без репетиторов, лишь бы не выходить к доске, не чувствовать, как позорно промокает от пота мундир под мышками. Но мама так гордилась тем, что сын ходит в знаменитую 10-ю гимназию. Платить в год сто рублей за обучение было практически непосильной задачей, семье приходилось отказывать себе во многом. Герман молчал. Мама часто подходила к кровати по ночам и иногда жаловалась добродушному доктору Шубину, что сын худеет, что мальчика совершенно измучили дурные сны. Доктор прописывал бром, валерьяну и рюмку красного вина перед обедом. Герман покорно пил лекарства, корпел над домашними заданиями и по утрам тащился на ежедневную голгофу. Ждал каникул и лета. Остались в памяти смутно-счастливые вечера, когда на коленях мурчала престарелая кошка Пуся и вновь можно было бесконечно разглядывать знакомые иллюстрации Гульда. Орнитология стала истинной страстью мальчика. Герман упорно экономил копейки, часами простаивал у витрины охотничьего магазина, разглядывая свистки и чучела. Птицы казались чудом. Легкие, свободные, непостижимые в своем совершенстве. Герман разглядывал клетки с попугаями, по воскресеньям ездил на рынки. Мама удивлялась — почему он не хочет купить кенара или хотя бы щегла? Она не понимала. Птицы непременно должны летать. Да, Герман с удовольствием завел бы голубей, но это требовало слишком больших финансовых вложений и затрат времени. А клетки для щеглов… В курятниках пристало держать кур. Герман был готов тайком признать, что, пожалуй, разведение кур весьма увлекательное занятие, но сболтнуть подобное вслух? Нет уж, насмешек и так предостаточно. Два года он копил деньги на хороший бинокль. Ждал того мгновения, когда можно будет самостоятельно ездить за город, доставать из футляра мощное оптическое устройство и…

И убегать от людей к птицам. Трусливо скрываться, отшельничать, забыв обо всем дурном. Тешиться самообманом. Страусы не прячут голову в песок — сие есть забавный миф. Но Герману хотелось стать именно таким мифическим страусом.

Курица не птица, баба не человек, прапорщик не офицер. Теперь у Германа имелся отличный германский бинокль. В госпитале сохранили футляр вместе с позорной шинелью и тощим вещмешком. Не сперли, не иначе как аура героя помешала. Ну, хоть что-то…

Гимназическая пытка давно осталась в прошлом. Промелькнули как кошмарный сон выпускные экзамены. С баллами в аттестате, вымученными сутулым долговязым юношей, робкую мечту о поступлении на факультет естествознания оставалось лишь отбросить и поскорее забыть. Да и не до орнитологии было ныне в огромной империи. Третий год шла Великая война. И похищало великое чудовище мужчин, молодых и зрелых, храбрых и трусливых, полуграмотных и образованных, пожирало на Марне и в Восточной Пруссии, под Верденом и на жутких полях Галиции, выплевывало безногими, безрукими калеками-объедками в тыловые госпиталя и домой, к безутешным семьям.

Германа поджидала 4-я Московская школа прапорщиков. Плакала мама, сам юноша оставался безразлично-спокойным. Герман давно читал пугающие газетные статьи и чувствовал — так и получится, непременно убьют. Прав был мрачный датский сказочник — люди рождаются, чтобы танцевать на ножах. Даже когда абсолютно не способны вообще танцевать. Девушек и танцев Герман боялся почти так же, как войны.

Боялся, пока не появилась Лариса — дочь одного из старинных отцовских знакомых. Полковник погиб еще в 15-м, под Перемышлем. Лара — светлая и веселая, курносая маленькая фея — жила на Болотной. Вместе ходили в синематограф, два раза в театр, Герман уже носил военную шинель, просиживал дни напролет в душной аудитории, зубря уставы, маршировал на плацу и разучивал приемы штыкового боя. Тыкать штыком в соломенное чучело было, в общем-то, несложно. Особенно если не думать, к чему именно ты готовишься. К некоторому своему удивлению, Герман обнаружил, что он далеко не самый бездарный ученик в школе армейской бессмыслицы. Память не подводила, очки делали юношу взрослее. На очках настояла мама — левый глаз чуть сдал. Минус один, не такой уж недостаток, но мама опасалась, что зрение продолжит садиться. Сосредоточенного юношу ставили в пример на теоретических занятиях. Правда, ни на плацу, ни на стрельбище похвастать Герману было нечем. Впрочем, хвастать не приходило в голову — Герман совершенно точно знал, что погибнет в первый же день пребывания на фронте. Эта мысль так давно и прочно заняла место в голове, что казалась аксиомой, известной с детства. Герман не роптал, жизнь есть жизнь, и смерть естественный ее итог. Лариса — горькая радость на прощанье.

В школе прапорщиков учились и уже побывавшие на фронте нижние чины. Герман слушал их малоправдоподобные рассказы равнодушно — мертвым лишние познания ни к чему. Разговоры о предательстве генштаба, о германских шпионах, сплетни о царице и о диком сибирском мужике и прочие социалистические бредни юношу совершенно не интересовали. Политики Герман сознательно и брезгливо сторонился, что, правда, почему-то весьма возмущало Ларису. С девушкой Герман не спорил. Право слово, есть ли смысл ломать копья по поводу парламента и каких-то отстраненных свобод? Что Франция со своим свободомыслием, что Германия и Россия со своими монархами — все одинаково гонят людей на убой. Человечество вообще весьма странный вид животных.

В самом конце 1916 года Герман досрочно получил погоны с единственной звездочкой и совершенно сразившее его назначение в штаб 6-й армии. Теперь на погонах прапорщика Землякова-Голутвина красовались скрещенные пушки, что было абсолютно нелепо, так как Герман окончил пехотную школу прапорщиков. Впрочем, новые обязанности молодого офицера оказались равноудалены и от пехоты и от артиллерии, в которой он ни бельмеса не смыслил, хотя и числился отныне прикомандированным к ГАУ. Созданный уже во время войны отдел управления занимался оптическими приборами. Работы оказалось много. Армия изо всех сил пыталась ликвидировать вопиющий недостаток точной оптики. Катастрофически не хватало панорам, биноклей, стереотруб и перископов. Герман непрерывно мотался между Петербургом, заводами и фронтом, развозил и собирал опросные листы, требования, рекламации и докладные записки о внедренных самодельных изобретениях. Ежемесячно бывая в прифронтовой полосе, Герман обычно не забирался дальше штаба полка, но несколько раз попадал под действительно плотный обстрел, да и пулеметные очереди слышал весьма близко. Правда, командировки бывали так скоротечны, что чувства особой опасности молодой прапорщик не испытывал. Думать о смерти было попросту некогда. Убитых он видел предостаточно, но особенно тяжелое впечатление вызывали эшелоны с ранеными. Герман искренне надеялся, что лично его смерть будет мгновенной. Между тем служба захватила полностью. Непосредственный начальник — полковник Шерер — оказался удивительно спокойным и доброжелательным человеком. Молодому прапорщику, по сути выполнявшему обязанности курьера, Шерер частенько доверял и более ответственные поручения. Герман ездил в Саратов, где в спешке пытались наладить выпуск биноклей, часто бывал в столице на Чугунной улице, где РАООМП[65] наращивал производство оптики. Дело, бесспорно нужное и необходимое, двигалось невыносимо трудно. Молчаливого худого прапорщика везде встречали с досадой и недовольством. Казалось, война опостылела даже конторщикам на заводских складах. Герман никогда не повышал голоса, не кричал и не грозил контрразведкой и военно-полевым судом. У него появилась привычка непоколебимо, с фаталистической стойкостью ожидать подписания нужных бумаг, отпуска необходимых материалов и отправки затребованных грузов.

В феврале произошло нечто, слегка удивившее Германа, но не изменившее его пессимистических воззрений на человеческую природу. Отречение Государя Императора, по мнению прапорщика, особого значения не имело, но вся смута со стрельбой и бесконечными митингами, безусловно, ослабляла и так истощенное государство. Впрочем, в эти дни Герман чаще бывал в тихом городе Изюме, где начиналось строительство важнейшего завода оптического стекла. Герман еще дважды побывал в столице, съездил на фронт, обнаружил, что фронта, как такового, больше не существует. Массовое дезертирство производило угнетающее впечатление. Герман искренне ненавидел войну, но, видит бог, совсем не так ее следовало заканчивать. Страна разваливалась на глазах.

Сейчас, бредя под каштанами и неся на плече опостылевшую шинель, Герман понимал, что отъезд в последнюю командировку в безмятежный провинциальный Изюм был откровенной трусостью. В Москве было неспокойно, в Питере тоже. В семнадцатом году молодой прапорщик без особых угрызений совести нацепил красный бант на грудь. Глупейшая мода, впрочем, от моды иного ждать и не приходилось. Идиотизм. Даже кошка Пуся из безоблачного детства нынешнего специалиста по оптическим приборам, когда на нее цепляли ленточку, мяукала и царапалась. Банты, бархотки и кружева к лицу избалованным барышням и девицам определенного рода занятий. Но если народ жаждал утешиться мишурой…

Мишурой не ограничилось. Герман сам себе не признавался, но ведь чувствовал, чувствовал — нет пределов глубинам человеческого падения. Адвокаты, институтки, матросы, мастеровые, горничные, поэты-авангардисты, христолюбивые мужички — все дружно и азартно лишались рассудка. Да черт с вами, пусть Дума, пусть Учредительное собрание, царь, султан, совет вождей племени, анархо-большевики, эсеро-монархисты, — ради всего святого, только элементарный порядок сохраните! Потерять сотни тысяч солдат в чудовищной бойне, затем бессмысленно открыть фронт и по-тараканьи разбежаться, голося о предательстве, об измене. Как можно так мгновенно и так необратимо поглупеть? Мир необходим? Так давайте переговоры — с немцами, с союзниками, с социал-демократами, хоть с чертом лысым. Только сохраним лицо, сбережем человеческие жизни и страну.

Какое же говно получилось.

Немцев лицом к лицу Герман увидел в Изюме.

Разъезд кавалеристов на громадных медлительных лошадях выехал к крайним домам. Шестеро всадников в стальных шлемах настороженно оглядели замерший у забора пост добровольной милиции. Унтер поманил старшего из изюмцев.

Через минуту отставной однорукий капитан Омельченко вернулся и потерянно сказал:

— Приказано немедленно расходиться по домам. Приказ о сдаче оружия будет оглашен дополнительно.

Пятеро милиционеров, мигом превратившись в напуганных обывателей, разошлись по домам. Герман не помнил, издавали ли немцы приказ о сдаче оружия и последовал ли кто-нибудь этому приказу. Свой «наган» прапорщик прятал в собачьей будке. Престарелый Полкан не возражал. Сдать револьвер в такие времена мог только полный идиот. В конце концов, «наган» можно было куда как выгодно обменять на рынке.

Немцы в Изюме не задержались. Потом приходили петлюровцы, затем вернулись большевики. Слухи из Москвы и Киева доходили чудовищно неправдоподобные, фантастические. Вокруг города творилось что-то первобытное. Власти в селах не было принципиально, если только там не задерживался какой-либо военный отряд. Впрочем, присутствие организованной военной силы просто превращало стихийный грабеж в организованную экспроприацию.

Писем Герман уже не ждал. Неуверенные попытки выбраться в Москву не удались — то дорога была перерезана какими-то невнятными повстанцами, то под Люботином некий таинственный Киквидзе вел бой с немцами, и поезда опять не ходили. Маринка Семеновна смотрела на поездки жильца косо. Вообще-то Марина была женщиной доброй, к постояльцу относилась по-родственному. Особенно ночью. Муж хозяйки с фронта не вернулся — то ли погиб, то ли заблудился в лабиринте бесконечной революции. Герман возился во дворе, потихоньку осваивал домашний труд, уже весьма прилично колол дрова, косил и возил на пару с соседом сено. Сосед молчаливость и длинные жилистые руки прапорщика одобрял. Собственно, Маринка Семеновна тоже на постояльца не жаловалась.

Герман чувствовал себя утонувшим в бесконечном бреду. Так уже было, когда зимой валялся в тифу. Безвременье, жар, часы, ползущие, как года, и дни, скачущие, как минуты. Мозг не реагировал, руки куда-то вяло тянулись, по стенам плыли тени сказочных монстров. Тиф прошел, бред остался. Перина, свалявшаяся буграми, Маринка, горячая и душная, как ожившая перина. Герман не хотел, но делал. Она была по-своему, по-изюмски мила, ласково шептала по-украински, губы были мягки, руки осторожны. Герман стонал от прикосновений пухлых пальцев, загорался. Стонали дуэтом, потом жадно пили холодный взвар. Марина засыпала, закинув крупную руку на шею квартиранту. Это было хуже всего. Прапорщик Земляков-Голутвин существовал в безвременье, но даже в безвременье его мутило от пучков рыжих густых волос, торчащих из подмышек сожительницы. Просто наваждение какое-то. Временами, ремонтируя калитку или вороша сено, Герман цепенел, вспоминая эти первобытные клочки курчавой шерсти.

Прапорщик с забинтованной головой поморщился и решительно прибавил шагу. Все в прошлом. И обиженная Маринка Семеновна, и добродушный Полкан, и две коровы в хлеву, и символические дежурства гражданской милиции. Настигла Москва, напомнила о себе, вытолкнула на большую дорогу.

Письмо проплутало четыре месяца. Лариса взахлеб, торопливо и небрежно сообщала о новостях. О непростой обстановке в новой столице, о мятеже мерзавца Савинкова, о неистовстве революционных масс после гибели вождя Ульянова, о необходимости жесточайшего террора. Через строку упоминала какого-то Георгия.

«…Какие же мы были глупые! Георгий повторяет, что прекраснодушие и идеализм мы обязаны решительно отбросить, бесповоротно оставить в старом мире. Революция обязана защищаться. Да, расстрелы! Да, заложники! Пусть! История нас оправдает! Как жаль, что тебя сейчас нет в Москве. Уйма дел. Как воздух нужны честные образованные товарищи. Георгий тысячу раз прав: долой чистоплюйство, к черту заплесневелое старье издохшей России…»

И в конце: «Гера, не могу передать, как мне жаль твою маму. Я едва успела на похороны. Ужасно! Боюсь, ты даже не отыщешь могилу. Хоронили в Нескучном, там за зиму выросло преогромное кладбище».

— Едешь? — Маринка Семеновна смотрела исподлобья. — Ну, счастливый путь. Только зачем поспишати? Їхав би вже на річницю. Та и то… Куди бігти? Хоч зачекай доки офіцери червоних розіб’ють. У місті битися, кажуть, будуть. Погано тобі, тутеньки, га?[66]

— Поеду. Нужно съездить, — пробормотал Герман, пряча глаза. Врать женщинам он так и не научился.

Маринка кивнула и, подхватив ведро, пошла в хлев. Сердито прикрикнула на коров.

На Изюмском вокзале Герман просидел почти сутки. Поездов не было. Говорили что большевики, отходя под Змиёвом, взорвали железнодорожных путей чуть ли не на десять верст. К Маринке возвращаться было стыдно. Герман подумывал идти до Змиёва пешком. Решение уйти окончательно окрепло и даже как-то облегчило душу. Главное, ни о чем не думать. Идти, ехать, скакать, ползти. Но не думать.

Город был пуст. Ревком заперт, красная тряпка над старым особняком снята. Опять наступило безвластие.

Ночью к вокзалу осторожно, без огней, подползла бронеплатформа. Короткий ствол горной трехдюймовки принюхивался к предутренней тишине. С передней платформы, блиндированной мешками с песком, соскочил поручик с двумя солдатами. Настороженно озираясь, солдаты пошли к темному зданию вокзала. Герман, в компании двоих незадачливых путешественников, застрявших проездом из Луганска, наблюдал из окна. Решился. Одергивая шинель, кинулся к двери.

— Господин поручик, красных в городе нет. Ушли. Полное безвластие. Докладывал прапорщик Земляков-Голутвин. Разрешите присоединиться к вашему отряду?

Поручик опустил «маузер»:

— Давно здесь, прапорщик?

— Был откомандирован приказом генерала Корнилова для возобновления работ на заводе оптического стекла. Потом тиф. Пока оправился…

— Понятно, — поручик одобрительно посмотрел на артиллерийские эмблемы. — Батареец?

— Оптик, — признался Герман.

— Вижу, — засмеялся доброволец, кивая на очки прапорщика. — Окрестности знаете?

— Вполне, — твердо заверил Герман, все еще не веря, что полуложь проскочит с легкостью.

— Мы — разведка. Имеем задание проверить дорогу до города и дальше. Проводник не помешает.

* * *

Колеса постукивали на стыках рельсов. Герман с поручиком устроились за мешками по правому борту платформы. Впереди сидели двое наблюдателей и пулеметчики у «максима».

— Так и летим с ветерком, — сказал поручик. — Красные бегут, только лапти сверкают. Вы, кстати, знаете, их здешний главнокомандующий, Ворошилов, — из шахтеров. Учит краснозадых окапываться в три профиля. Да-с, с городом придется повозиться. Ничего, дня за три управимся. Бегут коммунарии, бегут.

— Надеюсь, этот Ворошилов будет незаменим на каторге. Как говорится, «личным примером вдохновит», — пробормотал Герман.

— Шутите? — поручик тихо засмеялся. — Вот уж — дудки! На Красной площади. На фонарях. Не спеша. И сначала обязательно шкуру содрать. Хотя бы с ног. Комиссары, знаете ли, обожают кавалерийские сапоги. Все до одного получат, будьте спокойны. Хотели свободы варварства — хлебайте досыта.

— На Красной площади фонарей не хватит.

— Говорю же — не спеша. Прилюдно. Под барабаны. Что-то вы невеселы, Земляков-Голутвин. У нас так не принято. У нас и в штыки с шутками ходят. Мандражируете с непривычки?

— У меня мама в Москве умерла. Недавно узнал.

— Сочувствую. Ничего, через пару недель, максимум через месяц, будем в Первопрестольной. Наведем порядок.

Герман думал о том, как будет искать могилу матери. Представить тенистый и спокойный Нескучный сад, превращенный в кладбище, решительно не удавалось.

— Вашбродь, кажись, к стрелкам подходим, — доложил наблюдатель.

— Там входные стрелки и будка смотрителя, — поспешно сказал Герман. — Надо бы проверить.

Бронеплощадка сбавила ход. Солдаты спрыгнули на насыпь. Герман соскочил следом. Вокруг клубилась полутьма раннего летнего утра. Просто удивительно, насколько тихо. За спиной притаился огромный зверь-паровоз. Тихо дышал жаром и угольной пылью.

— Шуфрич, чего ждем? — вполголоса спросили с бронеплощадки. — Рассвет скоро.

— Сейчас сделаем, Петр Константинович, — отозвался поручик. — Значит, мы к стрелкам. Вы, прапорщик, проверьте хижину. Федор, сходи с господином прапорщиком.

Герман, стараясь держаться уверенно, зашагал к «хижине». До сторожки стрелочника оставалось с сотню шагов. Солдат с винтовкой на плече шел следом. Конвоир-телохранитель. Да-с, господин прапорщик, доверие требуется еще заслужить. Перепрыгивая через рельсы, Герман чуть не споткнулся.

— Да вы не извольте беспокоиться, — вполголоса сказал Федор. — Красные ныне пуганые. Меньше чем батальоном в засаду не садятся. А батальон мы за пять верст учуем. Краснопузые-то у вас в городе шибко зверствовали?

— Не слишком. Не успели. Рабочий отряд с завода как ушел в восемнадцатом году, так и пропал. Комиссарики, что остались, красную тряпку над крыльцом поднимут и приказы строчат. А как немцы или еще кто у города, так комиссары в кусты. ЧК у нас только проездом бывала.

— Повезло городку. Мы давеча под Лозовой с чекистским отрядом схлестнулись. В мозг бились, до штыков дошло. Злобятся, сучьи дети.

— Федор, вы бы потише говорили, — обеспокоенно сказал Герман. — Мало ли…

— Да что там, — снисходительно сказал солдат, но винтовку взял на руку. — Вон, темно. Спит обходчик. Или вообще заколочено. Бардак нынче на чугунках.

Маленький домик у переезда действительно хранил мертвый вид. Конура за низким плетнем была пуста, валялся пустой ошейник. На кривой яблоне сонно чирикнула птица. «Пеночка-теньковка, — подумал Герман. — Вот глупые, любят у жилья устраиваться».

Федор ткнул прикладом дверь:

— Есть кто? Открывай живо!

После паузы из-за двери с опаской спросили:

— Та що ви ломитеся? Я ж при служби. Що вам треба? Ви хто таки?

— Добровольческая армия, — строго сказал Федор. — Полк имени его превосходительства генерала Корнилова. Слыхал? Отворяй сейчас же! Чужие в доме есть?

— Та, боже ж ти мій, які чужі? Заходьте, будь ласка. Зараз лампу запалю…[67]

Лязгнул крюк на двери. Федор, держа винтовку наперевес, сунулся в сторожку. Герман, пригибая голову пониже, чтобы не задеть фуражкой низкий косяк, шагнул следом. В нос шибануло спертым, густо пропитанным сивушными парами воздухом. «Да что ж он так напивается? Еще стрелочник, черт бы его побрал», — успел подумать прапорщик.

Два раза грохнуло-сверкнуло — прямо в глаза. Ослепленный Герман инстинктивно присел. Впереди рухнул, больно задев каблуком по колену, Федор. Лязгнула упавшая винтовка.

— От то твоя мамка—…со злорадством начал кто-то в углу.

Стрелять Герман стал исключительно с перепугу, ничего не видя, в глазах еще плавали радужные круги после слепящих вспышек выстрелов. «Наган» в руке коротко дергался, рассылая пули в углы тесной комнаты. Что-то звенело и трещало. Револьвер в поднятой руке уже всухую щелкал курком. В оглушенные уши лезли хрипы и стоны. В комнате шевелилось что-то большое, многоголосое. Мимо качнулся кто-то высокий, обдал вонью пота. Герман судорожно щелкнул вслед курком пустого «нагана». Захрустело громче, огромный силуэт оседал, хватаясь и отдирая одеяло, занавешивающее окно. В сером сумраке прапорщик увидел лежащие на полу фигуры. Еще одна запрокинулась поперек железной кровати. Медленно приподняла с подушки руку с нелепым обрубком трехлинейки. Герман с ужасом смотрел, как обрез поворачивается в его сторону, слепо целит куда-то в живот. Прапорщик зажмурился. Секунда показалась длиною в год. Выстрела не было. Герман приоткрыл глаза, — человек на кровати, очевидно раненый, пытался передернуть затвор обреза. Взвыв от нового приступа ужаса, Герман швырнул в сторону кровати револьвер. Видимо, попал — человек охнул, снова потянул затвор обреза. Не слыша собственного воя, прапорщик кинулся к кровати, сапоги наступали на мягкое, еще живое, Герман двумя руками отпихнул обрез, угодив прямо в лицо владельцу. Тот жалобно охнул. Герман еще раз нажал на обрез, вдавливая его в отворачивающееся лицо раненого. Сбоку кто-то с коротким блеяньем вскочил на ноги, кинулся из угла к двери, споткнулся, упал на тела. Лежа, обернулся, вскинул руку. Герман успел заорать: «Мама!» — чуть ли не в нос ударил факел револьверного выстрела. Втянув голову в плечи, прапорщик сполз с кровати на пол. Блеющая фигура, не глядя, выстрелила еще раз — пуля ударила в лежащего на постели. Тот захрипел. Герман, в полном ужасе, рванулся на четвереньках вперед, ударил головой и плечом, оттолкнул руку с револьвером. Противник, мелкий и суетливый, брыкался и лязгал зубами. Прапорщик инстинктивно пытался перехватить оружие. Неожиданно враг лягнул Германа в живот, вырвался и, вскочив на ноги, устремился к двери. Снова споткнулся о чью-то голову, упал на колени, взвизгнув, вскинул револьвер. Прапорщик сунулся лицом в пол, ободрал щеку о подкованный каблук одного из лежащих. Пуля прошла над головой. Застонав, Герман заерзал, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Мелькнула мысль закатиться под кровать. Враг у двери пытался вскочить, пискляво матерился. Герман полез ногами под кровать, рука наткнулась на что-то знакомое, покато-деревянное. В совершеннейшем отчаянии прапорщик вскочил, замахнулся наотмашь. Винтовка зацепилась за стол, сшибла чугунок, но приклад все-таки настиг противника. Человечек охнул, ухватился за плечо, вскрикнул: «Пусти, кат!» и, подпрыгивая на заднице, попытался отползти к порогу. Револьвер все еще был в его руке. Герман перехватил винтовку удобнее, тускло блеснуло острие штыка. Человечек уже выбрался на порог, привстал в дверном проеме. Прапорщик вложил в укол-удар всю силу и ненависть. Четырехгранный штык вонзился между лопаток, задел позвоночник, вошел до упора. Герман, одурев от ужаса, сделал столь знакомое движение, словно вновь работал вилами на сеновале. Легкого человечка на штыке приподняло, кинуло вперед. Прапорщик отпустил винтовку, человечек беззвучно вылетел на низкое крылечко, сделал лягушачье движение ногами и замер. Винтовка грузно покачивалась, торча из спины, покрытой овчинной безрукавкой.

Герман попятился, наступил на мертвеца, споткнулся и жестоко врезался во что-то затылком. Мир мгновенно погас.

* * *

Сейчас, медленно шагая по улице, носящей истинно малорусское название «Пушкинска», Герман догадывался, что тогда, в сторожке, со всей дури приложился черепом о сложенные в углу ломы и кувалды. Правы товарищи большевики — страшнее молота оружия не бывает.

Отлежавшись на относительно чистой госпитальной койке и наглотавшись порошков, Герман мог воспринимать произошедшее с некоторым юмором. Вот так и становятся героями, когда под кровать закатиться не удается. Да бегущие на выручку корниловцы были впечатлены молодецки вышвырнутым на штыке большевиком. В сторожке, кроме несчастливца Федора, обнаружили четырех бездыханных злоумышленников. Одним из покойников был стрелочник. Герман подозревал, что железнодорожный рабочий сам пал жертвой ночных налетчиков, но объясняться и высказывать собственные версии произошедшего было поздно.

Путешествие на бронеплощадке Герман помнил отрывочно. Он, с толсто замотанной головой, лежал под шинелью, и стук колес непрерывно раскалывал и раскалывал пострадавший череп. Кажется, несколько раз сознание оставляло прапорщика. То летела, то стояла платформа, завывал мамонтом паровоз — было это или галлюцинации? Бредовое состояние. В общем, все как обычно в никчемной жизни Германа Олеговича Землякова-Голутвина.

Герман, отдуваясь, остановился, перевесил вещмешок на другое плечо. Где эта чертова улица Гоголя? Пришлось спросить у прохожего. Субтильный господин объяснил пространно, излишне подробно и даже с некоторым подобострастием. Его пухлая дама смотрела на перевязанную голову изнеможенного офицера со страхом и восхищением.

Всё — миф. Доблесть, храбрость, воспетое в легендах мужество — миф. Люди грызут, режут, стреляют друг друга исключительно из банального животного ужаса. Не ты — так тебя. «Ликвидирована группа чекистских лазутчиков, готовившая диверсию на пути бронеплощадки „Белый боец“». Блеф. Приписки-с, господа. Да и были ли те бандиты красными? Никаких опознавательных знаков на покойниках Герман не помнил. Впрочем, все они, хамы, одним миром мазаны.

Перед штабом Герман еще присел передохнуть, привел себя в порядок. Поправил кобуру и погоны. Погоны пришивали уже в госпитале. Кто-то из посетителей принес. В сущности, господа добровольцы вполне достойные люди. По крайней мере, воспитанные. Вот только сдирать кожу с ног «по-кавалерийски» — пардон, некоторый перебор. Впрочем, господа комиссары и краскомы вполне заслужили адекватное обращение. В конце концов, покойный господин-товарищ Ульянов первый прибег к террору.

В штабе долго мучиться не пришлось. Герман получил новенькое удостоверение личности, жалованье и отпускные. Штабс-капитан, распоряжавшийся бухгалтерией полка, любезно пожелал скорейшего выздоровления и по-товарищески пожал руку. Герман, отвыкший от армейской четкости и исполнительности, казалось, навсегда покинувшей Россию году этак в шестнадцатом, с некоторым удивлением понял, что приятно вновь ощутить себя военным человеком. Собственно, чем плоха идея войти в Москву в рядах возродившейся российской армии-освободительницы? В конце концов, вряд ли проверку всех стрелочных будок по железнодорожной линии Белгород — Орел — Москва сочтут нужным поручать исключительно подпоручику Землякову-Голутвину. Значит, есть шансы выжить.

Уже перед уходом Германа попросил заглянуть в свой кабинет коренастый, бритый наголо подполковник.

— Садитесь, Герман Олегович. Как себя чувствуете? Чаю хотите? Давайте, давайте, прошу без церемоний.

Герман потягивал крепкий чай, машинально жевал теплый пирожок с повидлом и гадал, что нужно радушному подполковнику.

— Пирожки просто чудесные, — с удовольствием сказал подполковник. — Дары благодарного города. Ах, если бы видели, как нас встречали! Цветы, барышни, ликование воистину всенародное. Завтра прибывает Сам. Будет проводить парад на Соборной площади. Не хотите полюбоваться?

— Увы, боюсь, духовой оркестр доконает мой несчастный череп.

Подполковник засмеялся:

— Полноте, Герман Олегович, в вашем-то возрасте, за несколько дней придете в форму. Что в двадцать лет какой-то несчастный удар прикладом? Но отдохнуть вам, бесспорно, необходимо. Значит, на воды, в Бурузовку?

— Доктор настоятельно рекомендовал.

— И совершенно верно, отдохните, переведите дух. Дорога на Москву практически открыта, но ее еще нужно пройти. Отчаянные бойцы нам нужны. Для техника-артиллериста у вас просто потрясающие навыки штыкового боя. Сейчас у нас каждый опытный боец на счету. Слышали о полковнике Туркулове? Идиотская случайность, шальная пуля, и, пожалуйста, — тяжелейшее ранение. Дроздовцы в ярости, обещают прочесать окраины и устроить пролетариям кузькину мать. Отдыхайте и возвращайтесь с новыми силами. Приказ о вашем производстве в подпоручики будет подписан на днях. А пока у меня к вам маленькая просьба. Вы ведь прямо сейчас на вокзал? Уж не сочтите за труд…

Спускаясь по лестнице, Герман совершенно утвердился в мысли, что подполковник неназойливо вовлек контуженого прапорщика в сферу деятельности контрразведки. Впрочем, просьба была необременительной — присмотреть в дороге за двумя женщинами и ребенком. Мальчик направлялся к родственникам, монахини его сопровождали. Все трое из разоренного приюта, что был при Свято-Борисо-Глебском монастыре. Люди сугубо безобидные, разве что бормотанием молитв будут докучать господину прапорщику. Но в данном случае уместно проявить сочувствие. Гонимые странники существа мнительные, командующему уже второй день докучают, охрану просят. В общем, сопроводить их подальше от штаба — дело богоугодное.

Герман понял — мальчишка, очевидно, родственник какого-то высокого чина, раз сам командующий генерал-лейтенант Май-Маевский проявляет о нем заботу. Бог с ними, с божьими странниками. До Лозовой даже по нынешним временам ехать всего ничего. Правда, потом самому Герману придется сделать крюк, но просьба начальства — есть закон для подчиненного. На Бурминводах отдохнем.

Герман посидел во дворе. Здесь царила обычная штабная суета, бегали посыльные, возился с накладными хозяйственный унтер, ходили щеголеватые многочисленные офицеры. Часовой отгонял от кованой ограды любопытных мальчишек. Герман, кряхтя, встал. Затылок ломило, но голова уже не кружилась. Герман все-таки счел за лучшее взять извозчика.

Седоусый малоросс всю дорогу бубнил о «клятих комуняках, що утекли та усі гроші в броньовому вагоні до Москви увезли»[68]. Герман не слушал, старая пролетка уютно поскрипывала, мягко постукивала колесами, отчего тянуло в дрему. У моста через Лопань пролетку с урчанием обогнал черный «Паккард». На заднем сиденье красовалась роскошная пара: полковник-корниловец в новеньком френче и до неприличности обворожительная юная девица. С букетом на коленях, в небрежно повязанном на рыжие волосы шелковом шарфе. Глаза у красотки были потрясающе огромные, шалые. Мимолетно улыбнулась Герману, шевельнула плечиком, полускрытым кружевами.

«Паккард» умчался. Кучер ворчал на заволновавшуюся лошадь. Герман мрачно размышлял о том, почему некоторые люди обречены пожизненно сопровождать или скучнейшие деловые бумаги, или престарелых монашек с сиротами. Впрочем, прелестных фей с пугающе-безумными глазами господин Земляков-Голутвин ужасно боялся с раннего детства.

Глава 4

Было бы интересно выяснить, не следует ли такие решения исключать из рассмотрения на основе физических соображений.

Эйнштейн А.

Эх, яблочко,

Ты мое спелое.

Вот барышня идет —

Кожа белая.

Кожа белая,

Да шуба ценная.

Если дашь мне чего,

Будешь целая.

Песня «Яблочко». Махновский вариант

Короткое мерцание — и из ничего появились две фигуры.

Земная твердь знакомо ударила по подошвам, Катя покачнулась и выпрямилась. Товарищ майор на ногах не удержался и сейчас поднимался с четверенек.

— Ни черта на приземление с парашютом не похоже.

— Так это вы все насчет сотни прыжков намекали, — со злорадством заметила Катя. — Вам виднее, я сразу сказала, что ни разу парашют не надевала.

— Ладно, будем знать, — Виктор Иванович отряхнул на коленях парусиновые брюки, оглядел пиджак, констатировал: — А смокинг ты мне все-таки подпортила.

— Нужно же было придержать, а то усвистели бы вы, товарищ майор, неизвестно в какую эпоху.

— Звания пора отставить. Насколько я понимаю, мы на месте. Самое время перейти на нелегально-интимное положение.

Катя хотела фыркнуть, но сдержалась. Вокруг пахло ладаном и воском. Над головой простиралась роспись громадных куполов. За спиной белел высоченный иконостас.

— Каррарский мрамор, — майор кивнул на иконостас. — Я на экскурсии запомнил. Красота неописуемая. Ну, поблагодарим господа нашего за благополучное прибытие да и побредем потихоньку, — Виктор Иванович размашисто перекрестился на иконостас.

Катя поправила платок на голове. Подошли к огромным дверям. Виктор Иванович деликатно постучал по массивному засову, — акустика в храме была прекрасная. На стук откуда-то из-за угла вынырнул недоумевающий служка.

— Милейший, ты бы нас с барышней выпустил, — ласково сказал Виктор Иванович. — Увлеклись мы молитвой, уж извини, братец. Благолепно здесь, словами не описать.

— А вы—…изумленно начал служка.

— Понимаю, от трапезы оторвал, — понимающе закивал Виктор Иванович. — Ты дверь замкни и иди себе, иди…

Катя и майор вышли на солнечный свет. За спиной изумленно покачивающий головой служка затворил тяжелую дверь.

— Нужно было ему рубль дать, — пробормотала Катя.

— Следующий раз хоть десятку. Сейчас в карманах одни фиги, и те не палестинские. — Майор оглядел широкие ступени паперти, парочку дремлющих нищих. — А здесь, между прочим, мало что изменилось. Разве что от реки гуще мочой несет. Ой, смотри, беляки! — Виктор Иванович умиленно проводил взглядом двух солдат с винтовками, прошедших за оградой собора. — Значит, мы по назначению угодили. Поздравляю, Катюша, и выношу устную благодарность от лица командования. Мы ее, в смысле благодарность, потом куда-нибудь занесем.

— Угу, в комсомольскую учетную карточку. Надо бы здешнее календарное число проверить. Обратная коррекция вещь сложная.

— Проверим, — жизнерадостно заверил Виктор Иванович. — Но я и так чую, все по плану. Пойдемте, моя дорогая.

Кате пришлось взяться за предложенный локоть. Прошли к калитке. Обделенные подаянием нищие сонно и неодобрительно смотрели вслед. За калиткой Виктор Иванович еще раз перекрестился на огромный собор. Катя смотрела на узорные стены:

— Все-таки неосмотрительно. А если бы мы прибыли прямо под изумленные очи какого-нибудь дьячка?

— В церкви, Катюша, не как-нибудь, а дисциплина. Например, трапезничают в одно и то же время, и блюдут распорядок чуть ли не столетиями. Вот монголы налетают, иезуиты, мирская власть то отбирает храмы, то возвращает, а прием пищи у священнослужителей проходит в один и тот же час. На том попы стоят, тем и сильны. Пример нужно брать, — наставительно сообщил Виктор Иванович, останавливаясь на углу и кланяясь величественному храму. — Ты, кстати, тоже могла бы перекреститься. Рука небось не отсохнет.

Катя без особого воодушевления перекрестилась на храм, и командир снова подхватил ее под руку.

— Вот и славно! Главное, дисциплина и хладнокровие, тогда мы с порученным делом не хуже, чем товарищи попы с вверенным им народным опиумом справимся. Ты уж не взбрыкивай пару дней, будь так любезна. Здесь все-таки война.

— Неужели? Я, товарищ майор, вообще весьма дисциплинированная девушка. Видят боги, потому и жива до сей поры.

— Ага, так ты у нас язычница?

— В некоторой степени, — неохотно признала девушка. — Впрочем, я скорее всем конфессиям сочувствующая, пока лично меня проклинать не начинают и на костер не волокут. Виктор Иванович, нельзя ли мой локоть так не тискать? Или синяки в «легенду» входят?

— Какая же ты мелочная, Катерина Григорьевна. Не даешь джентльмену поухаживать, искреннее чувство проявить. Идем, гуляем, погода прекрасная, белогвардейцы симпатичные. Веди себя естественнее.

Катя старалась. Белогвардеец, рядовой корниловец в мешковатых шароварах, подпирал столб у входа на мост и с наглым интересом разглядывал девушку.

Катя улыбнулась своему спутнику:

— Вот скотина, сейчас меня прямо глазами обрюхатит. И, между прочим, совершенно несимпатичная, прямо сказать, свинячья рожа. Не знаю, как вы, Виктор Иванович, а я начинаю красным симпатизировать.

— Ты, Катюша, мягче улыбайся. Нежнее. Ты девушка юная, невинная, не нужно, чтобы этот беляк своими плебейскими семечками скоропостижно подавился. А глазеет он так, потому что платьице твое, ты уж прости, сверкает, как марля.

— Как обычно, — без особого удивления согласилась Катя, — с тряпьем после Прыжка не угадаешь. Иногда за час на нитки расползается. Нам до вашей явки далеко?

— Полчаса неспешной прогулки. Ты расслабься, расслабься. Ты уже свое дело сделала.

— Слушаюсь и расслабляюсь. У вас как зубы, нормально?

Виктор Иванович озабоченно подвигал подбородком, проверяя вставные челюсти:

— Вроде нормально. Привкус только противный, металлический. Спасибо, что посоветовала бульоном пасть прополоскать. По возвращении предложу зачесть как научное изобретение в хроно-стоматологической области.

— Мерси. Если бы мне с вами с беззубым пришлось идти, я бы сразу застрелилась.

Перешли мост. Народу вокруг стало больше. Возможно, поэтому Кате казалось, что на нее обращают меньше внимания. Девушка с интересом посмотрела, как рабочие очищают афишную тумбу. Сейчас как раз сдирали остатки плаката «Все на борьбу с Деникиным». Вообще, с каждой минутой нелепости отсталого 1919 года все меньше резали глаз. Катя недаром имела репутацию исключительно одаренного специалиста по адаптации. Правда, нужно признать, Виктор Иванович, невзирая на дебютный Прыжок, чувствовал себя еще свободнее. Простоватый, с невыразительным лицом и лысинкой, он абсолютно не привлекал взглядов. Такой прошмыгнет мимо, через секунду его и не вспомнишь. Ценный талант для тех, кто понимает.

— Это Университетская улица. Здешний университет, между прочим, один из старейших университетов Восточной Европы. Дальше — Николаевская площадь. Исключительно красивое место. Сам бы охотно взглянул, полюбовался, пока ее сталинские специалисты не подправили. Но мы туда не пойдем. Там на послезавтра парад намечается, сам главнокомандующий пожалует. Могут и патрули попасться. А зачем нам патрули, правда, Катенька? У нас пока и бумажечек нет, и одеты мы не совсем празднично. Свернем-ка мы к Павловской площади. На парад послезавтра заглянем, если звезды благополучно сойдутся. Полюбуемся на цвет российского офицерства, на белых рыцарей без страха и упрека. Незабываемое ведь зрелище, Катюша.

— Все-то вы знаете, Виктор Иванович. И про парад, и про рыцарей с астрологией. Кстати, можно я вас Витюшей буду называть? Для соответствия избранным образам.

В глазах майора мелькнула насмешка.

— Ох, Катенька, льстите вы мне. Какой же я Витюша? Я же в отцы вам гожусь. Вульгарненько будет выглядеть.

— Ой, да не скромничайте, вы мне так локоток жмете, что я скоро повизгивать начну. Не по-родительски стараетесь.

— Больше не буду, — пообещал майор и слегка отпустил руку девушки.

Постояли на перекрестке, с одинаковым любопытством разглядывая проезжающих казаков. Лошади цокали копытами по булыжной мостовой, чубатые всадники сидели в седлах орлами, красуясь перед немногочисленными по утреннему времени зеваками. Есаул на гнедом дончаке лихо подмигнул Кате.

— Катюша, уж и не знаю, как вы по улицам ходите, — пробормотал Виктор Иванович. — За тобой, наверное, горячие южные парни целыми аулами таскаются.

— Ну что вы, у них в аулах слухи быстро расходятся. С одним пообщаешься — все предупреждены. Я их почему-то смущаю. Грузия, вон, с такого перепугу вообще войну устроила.

Майор усмехнулся:

— Так и знал, что без тебя там не обошлось. Ну как, в себя пришла, акклиматизировалась? Здесь уже два шага осталось, дух переведем, переоденемся.

— Хм, а могу я узнать, как вы это без внедрения агентов устроили? Явку и все такое?

— А это, Катенька, я сказать при всем желании не могу. Не знаю. У нас в структуре, в отличие от вашего демократического «К», каждый оперативник исключительно своим делом занимается.

— Виновата. Не подумавши спросила.

— Да пустяки. Мы теперь в одной обойме, — Виктор Иванович озабоченно оглядел узкую улицу. — Может, ты минуточку здесь в теньке подождешь?

— Ты, Витюша, не дури. Я этот город и одна из конца в конец пройду, даже если платье на нитки рассыплется. Хотя тогда, конечно, нашумлю. В чем проблема?

— Да какая проблема? Вот цирюльня, загляну на секунду, расценки узнаю. Если парад созерцать пойдем, неудобно со щетиной. Поскучай, пожалуйста.

Катя озадаченно наблюдала, как напарник ныряет в двери заведения под вывеской с устрашающе намалеванными ножницами. Сквозь мутные окна ничего разобрать не удалось, но выскочил на улицу Виктор Иванович буквально через минуту.

— С ума сойти! Элементарное бритье двадцать пять рублей! Что делается?! А господам добровольцам, между прочим, солидные скидки. Вот и будь после этого мирным обывателем.

— За что кровь лили, революцию делали? — согласилась Катя. — Только ты, Витюш, бритву из пиджака поглубже переложи, светится.

— Ай-я-яй, — майор сокрушенно переложил бритву во внутренний карман, — воровать и так нехорошо, а тут еще этот «смокинг» подводит.

— Мне ничего не прихватил? — полюбопытствовала Катя.

— Фен, что ли? У них «нэма». Там у них бедно. Полторы расчески, и помазок облезлый. И самого брадобрея на предмет педикулеза проверить не мешало бы.

— Что ж ты его совсем обездолил, последнюю бритву увел?

— Не последнюю, я запасную из ящика прихватил. Сразу орать не начнет. А с бритвочкой оно как-то надежнее. Если не понадобится — верну. Не хозяину, так наследникам.

— Мог бы еще и ножницы прихватить.

Виктор Иванович покосился, но смолчал. Кате показалось, что знает мужичок даже больше, чем она подозревала. Вот язык у тебя, барышня, болтливый. Майор подумает, что напарница на свои давешние сомнительные подвиги намекала.

Домик угловой, одноэтажный, заросший зеленью, имел совершенно сельский вид. Наверное, в дворике куры кудахчут и петух разгуливает.

— Пришли, — пробормотал Виктор Иванович. — Вот здесь наше имущество и должно храниться. Свежие данные по оперативной обстановке у хозяина получим. Он человек осведомленный.

Парочка прошла вдоль заборчика мимо низеньких зашторенных окон. К воротам Виктор Иванович не свернул, вместо этого провел Катю вокруг большой лужи, и агенты, не меняя прогулочного шага, двинулись в переулок. Шагов через пятьдесят майор пробормотал:

— Что-то не то.

Катя и сама уже поняла. Во дворе было как-то… Заброшенно, что ли? Безлюдье ощущалось как на старом, запущенном археологическом раскопе. Даже собака молчала.

— Кажется, пришло время, как это у вас говорят, провести боевое слаживание? — Виктор Иванович смотрел вопросительно.

— Наконец-то! Я уж думала, вы никогда не предложите.

Майор хмыкнул:

— Шуточки — дело хорошее, но я тебя действительно только по анкете знаю. Значит, так, я с тыла, а ты в калиточку сунься под каким-нибудь приличным предлогом. Только естественнее, естественнее…

Виктор Иванович перемахнул через забор с неожиданной для его комплекции легкостью. Лихо, товарищ майор. Катя поправила платочек на голове. Ну-ну, посмотрим как дальше. Она не торопясь вернулась к воротам. Воспитанно постучала:

— Эй, хозяева! Извините, здесь продается славянский шкаф?

После паузы скрипнула дверь дома.

— Що треба? — поинтересовался настороженный мужской голос.

— Простите, вы славянский шкаф продаете?

— Що? — изумился голос.

За забором резко хлопнула дверь, кто-то изумленно охнул, завозились. Катя на всякий случай отступила от калитки под прикрытие более надежного забора. По другой стороне улочки протопала тетка с корзиной, из которой торчало горлышко пустой бутылки. Аборигенка покосилась подозрительно.

— Хозяева, есть кто дома? — жалобно воззвала Катя.

Звякнула задвижка, калитка приоткрылась.

— Что ты пищишь? Еще погромче про славянский шкаф поори, юмористка, — пробормотал Виктор Иванович.

— Меня какая-то кухарка засветила, — прошептала Катя и проскользнула в калитку.

На земле лежал человек в сером пиджачке, обеими руками зажимал горло. Меж пальцев обильно пульсировала яркая кровь.

— Витюш, ты себе рукав испачкал, — сказала девушка.

— Да что уж там, — с досадой сказал майор. — Капец смокингу, на спине вдрызг разошелся.

Действительно, парусиновый пиджак Виктора Ивановича на спине длинно лопнул по шву.

— На, — майор сунул напарнице «наган». — Посторожи. Я пока второго потрясу. Дерганые какие-то парнишки попались.

Вторая жертва Витюши сидела в дверях дома, бессильно свесив голову на грудь. Майор ухватил бессознательного человека за шиворот, поволок внутрь. На миг высунулся:

— Катенька, если будет слишком слышно — стукни, пожалуйста. И поосторожнее, вдруг они именно сейчас решат своих филерков сменить, — майор аккуратно прикрыл дверь.

Катя проверила барабан револьвера. Прошлась по захламленному дворику. Из вросшего в землю сарая пахнуло сыростью и грибами. Где-то жужжали мухи. Девушка обошла кадку, полную дождевой воды, заглянула за поленницу. Мухи вились над трупом черной лохматой собачонки. Вот уроды, хоть бы прикопали несчастную жучку.

Катя вернулась к калитке. Ужас из глаз лежащего человека уже ушел, взгляд, устремленный в голубое небо, помутнел. Лужа крови быстро впитывалась в землю. Стараясь не испачкаться, Катя присела на корточки и обшарила труп. С десяток револьверных патронов, жестяной портсигар с самодельными папиросами, часы. В сапоге обнаружился нож, похожий на стандартную финку, до боли знакомую девушке. Чтобы проверить внутренние карманы, пришлось оторвать руки мертвеца от перерезанного горла. Рана была ровной, от уха до уха. Ничего в здешних цирюльнях бритвы, хоть и запасные, но острые. Во внутреннем кармане покойного нашелся потертый бумажник. Разномастные деньги, паспорт на имя Пасулько Игната Андреевича, мещанина, уроженца города Казатина Киевской губернии. Игнату Андреевичу было 39 лет, до юбилея чуть не дотянул. Ну нечего было с «наганом» шляться по чужим домам.

Катя с интересом рассмотрела деньги. Царские, советские, петлюровские, кубанские, керенские — прямо бонистическая коллекция. На экране компьютера банкноты выглядели как-то иначе. Катя брезгливо осмотрела банкноты с трезубцем. С украинскими самостийниками девушке довелось познакомиться летом 41-го года во Львове, с тех пор товарищ старший сержант всех бандеровцев, а заодно и петлюровцев с мазеповцами, на дух не выносила.

Из дома донесся придушенный вопль. Угу — шел допрос с пристрастием. Надо бы потише беседовать.

Неприличных звуков больше не слышалось. Катя посмотрела на трофейные часы — четверть третьего. По какому времени, непонятно. Тут вроде каждая власть стрелки по своему переводит, и детали сего идеологического противостояния Катя уточнить не успела.

Из дома выглянул Виктор Иванович:

— Ну, как, тихо?

— Пока — да. Ты хоть число сегодняшнее уточнил?

— Число правильное. Тут мы не ошиблись. Только вот агента нашего — того. В погребе он, и пытаться реанимировать беднягу поздновато. Засада здесь с ночи сидит. Кого конкретно ждут, топтуны не знали. Они вообще сами на нелегальном. Ты, моя дорогая, кто такие «сечевики», случайно не знаешь? Это петлюровцы, что ли?

— Почти. Но у них вроде главным гетман Скоропадский, и они с Петлюрой гавкаются, хотя тоже за всемирную приватизацию усих запасов сала и великую неделимую Украину от Житомира до самых Пятихаток. Ну, это если в очень общих чертах.

— Политика, — майор задумчиво вытер руки об изжеванные брюки. — Что-то я не пойму, они вроде не нас ждали. Где-то прокололся наш связной. Ладно, попозже разберемся.

— Уходим?

— Вот еще! Пока кроме легкого морального удовлетворения мы ничего не получили. Где наше законное имущество? Придется пошарить. Только сначала слегка приберемся.

Он склонился к трупу, Катя ухватила покойного за вторую руку, и тело отволокли в сарай.

— Мертвецов ты не боишься, про гетмана знаешь, — бодро расточал комплименты Виктор Иванович. — Катенька, я начинаю испытывать глубокое личное чувство. Я, между прочим, холост.

— Идите на фиг, товарищ майор, — в сырости сарая Катя присела и задумчиво потрогала покойного за ногу. — А сапоги-то — почти мой размер.

— С ума сошла! — ужаснулся Виктор Иванович. — Куда ты в таких говнодавах? Мы люди приличные и выглядеть должны соответственно. Здесь же не Советская власть, чтобы безлошадным происхождением щеголять.

— Витюш, мало того, что ваш костюмер мне жутко неудобные туфли всучил, так на левой ремешок уже лопнул. Переодеться нужно срочно. Ты на себя посмотри.

— Спокойствие, только спокойствие. Тот жовто-блакитный[69] клялся, что ничего, кроме двух «стволов», они в хате не нашли. Должны сохраниться тайники с нашим имуществом. Как здесь принято говорить — пошукаем.

«Шукать» майор умел. Он неторопливо и вроде бы бесцельно передвигался по комнатам, Катя сидела у окна, из-за занавески приглядывала за улицей. Виктор Иванович прогуливался и вполголоса болтал:

— Катюша, а ты знаешь, что в нашей несчастливой отчизне существует целая культура устройства тайников и кладов. Забавная такая наука. Например, адвокат никогда не будет устраивать «дубок» в водосточной трубе, а нормальный мокрушник принципиально не делает нычку в холодильнике…

Катя изредка отпускала глубокомысленные «угу» и «ага». Майор принадлежал к тем людям, которым пустой треп помогает сосредоточиться. Виктор Иванович тоже нервничал, это угадывалось по излишне длинным фразам. Конечно, сидеть на проваленной явке в компании с двумя «жмуриками» занятие малопочтенное и непродуктивное. Операция, задуманная так нестандартно для обычных действий в системах «кальки», не успев начаться, оказалась под угрозой срыва. Надо думать, сейчас майор напряженно размышлял о первопричинах неприятностей, в которые попала группа. Впрочем, размышления не мешали продолжать обыск. Результаты имелись — майор уже отыскал верхнюю одежду и конверт с фальшивыми документами. Теперь Виктор Иванович, продолжая болтать, трудолюбиво отдирал наличник от дверного косяка.

— Ну вот, — кладоискатель вытер взмокшую лысину и принялся раскладывать на столе увесистые свертки. — Это мэне, это опять мэне, это — тэбе.

— И что это такое? Сувенирная зажигалка? — Катя содрала бечевку и пергамент и развернула маленький пистолетик. — Что с этим делать? На золотую цепочку пристегнуть и кулоном на шею повесить?

— А ты что, «357-й» «Дезерт Игл» хотела? Поручили человеку оружие для юной дамы раздобыть, он и расстарался. Смотри, какие накладочки симпатичные, перламутровые. Роскошь, а не оружие, — майор проверил и со щелчком загнал обратно в рукоять обойму доставшегося ему «кольта» «М1911». Принялся осматривать запасные обоймы.

— Может, поменяемся, раз тебе перламутр приглянулся? — безнадежно предложила Катя, разглядывая свой крошечный «Клеман».

— Ну, девушке положено благоговеть перед крупными предметами мужского рода. Но совсем не обязательно предметом культа должны быть именно пистолеты.

— Пошленько, — поморщилась Катя. — Как я понимаю, второй обоймы мне вообще не полагается?

— Ты что, продолжительный огневой контакт с использованием этой царь-пушки вознамерилась вести? — майор вскинул реденькие брови. — Не глупи. Мы тихие и мирные. «Наганы» протрем и здесь бросим.

— Зачем бросать? Неужели за нами по городу с дактилоскопическими уликами гоняться будут?

— Хрен их знает. Странно все складывается. Но «наганы» мы все равно не возьмем. Для скрытого ношения оружие неподходящее, цепляется за одежду как тройник шведской блесны. К тому же, если нас с таким арсеналом накроют, сразу к стенке поставят, как шпионов и злостных террористо-бомбистов. А так, если повезет, еще в камере отдохнем, лишний денек выгадаем.

— Мы что, рассматриваем возможность сдачи в плен?

— Мы все рассматриваем. Видишь ли, Катенька, задание должно быть выполнено в любом случае. Ибо важно оно беспредельно. Я тебе без дураков говорю, и вовсе не для поднятия боевого духа. Осознала?

— Осознала. Окончательно вы, товарищ майор, меня заинтриговали. Я так и буду ощупью за вами таскаться? Может, хоть краешек тайны мадридского двора приоткроете?

— С радостью! С готовностью! Только чуть позже, когда отсюда уберемся. Пока вот ознакомься, — Виктор Иванович сунул напарнице паспорт.

— Екатерина Яковлевна Охрипкова, 1899 года рождения, из мещан, проживает: Москва, 1-й Бабьегородский переулок, дом 5. Ой, что-то я катастрофически постарела.

— Это временно. Извини. С происхождением тоже накладочка вышла, — согласился Виктор Иванович, встряхивая одежду. — С такими колдовскими глазами — бесспорно из дворян. Княжна, эта, хм, баронесса.

— Уймитесь, товарищ майор. Для меня только плащ отыскался?

— Похоже, остальное уперли хлопцы-националы. Надо думать, в отместку за грядущий газовый дефицит. Катенька, не ерзай, сейчас пойдем. Я еще раз кухню прочешу, — Виктор Иванович в очередной раз переступил через скорчившегося на полу мертвеца и активизировал поиски.

Катя наблюдала за улицей, за редкими прохожими. Довольно лениво пробрел солдат с мятыми погонами на плечах — должно быть, посыльный. Погоны у воина были голубыми, но к какому он относился полку, Катя запамятовала. Вот черт, нужно было хоть неделю уделить подготовке. Сейчас что Добровольческая армия, что колчаковская — один черт. И гетман Скоропадский? Он вроде бы этим летом от дел уже отошел? Или осенью? Впрочем, «кальку» сдвинули, вождя мирового пролетариата преждевременно ухлопали, соответственно, на точные данные «варианта-оригинала» опираться нельзя. Это только Витюша, счастливый в своем невежестве, рассчитывает в точности воплотить гениальный замысел своего руководства.

Виктор Иванович чем-то зазвякал на кухне и вернулся в комнату с огромным закопченным и помятым чайником в руках.

— Хозяин-то наш был большая умница. Захоронку воском залил. Молодец, я и сам чуть не прохлопал, — майор принялся выковыривать из чайника застывший воск. Не без труда извлек большие, неопределенной формы, сгустки.

Денег оказалось прилично, в основном николаевские сотенные, но были для разнообразия и советские, и керенские. Отдельно нашелся тяжеленький сверток с золотыми империалами и полуимпериалами.

— Воистину, золотой был человек хозяин. Во всех смыслах. И пришли какие-то кизюки мизерные, зарезали ни за что ни про что, — майор неодобрительно посмотрел на труп. — Нет, нехорошие люди эти гетманцы. Все, Катюша, собирайся. Больше нам здесь ловить нечего.

Легкий светлый пыльник был Кате коротковат — торчали ноги в облезлых туфлях и неприлично мохрящийся подол платья.

— Ничего, — утешил Виктор Иванович, шевеля покатыми плечами в новом непривычном пиджаке, — у меня тоже сорочка как с бомжа снята. Деньги есть, мигом приоденемся.

На Катю поглядывали. Какой-то мальчишка даже потащился следом. Виктор Иванович, бодро прикрывающий полуголую грудь стареньким саквояжем, привлекал куда меньше внимания. Приличный пиджак и брюки вполне вписывались в местную моду.

— Вот, Катенька, такова участь красивых женщин. Все внимание им, драгоценным. Рядом хоть крокодил в тельняшке и кроссовках маршируй — и не глянут. Сейчас местечко найдем, вы передохнете, а я на рынок смотаюсь, прибарахлюсь.

— Угу. А дальше что?

— Дальше все чин-чином. В номера, то есть в гостиницу. Здесь есть одна приличная, рекомендовали обратиться туда.

— Значит, прокачивали вариант?

— Нет, не я лично. В конверте вместе с документами и инструкция с краткими рекомендациями имелась. Серьезный человек был хозяин, предусмотрительный. И как сам-то не уберегся? Вернемся, я за упокой его души обязательно пятьдесят грамм приму. И свечку поставлю. С того света ведь помог.

— Ему, конечно, спасибо, а как это вообще вышло, что явка накрылась? Ведь насколько я понимаю…

— Стоп, Катюша. Я пока сам ни насколько не понимаю. Поразмыслить нужно. Сейчас некогда, — майор ловко увлек девушку на едва заметную тропинку, и они оказались на заднем дворе полуразваленного дома.

— Здесь иногда дровишками промышляют, — Виктор Иванович кивнул на вывороченные рамы окон и ободранное крыльцо. — Ну, сейчас не сезон. Сидите смирно, Катенька, не скучайте. Я скоренько. Если кто привяжется, смело посылайте «на». Лексикон у вас обширный, а, по легенде, вы не из смольных институток. Стрелять только в крайнем случае.

Майор исчез. Катя посидела на полусгнившей колоде, потом перешла в тень стены. Солнце припекало. Было спокойно, лишь в отдалении иногда слышался цокот копыт. Город, несмотря на свои приличные размеры, оказался городком провинциальным. Заброшенный двор сплошь захватил бурьян. Поразмыслив, Катя нашла местечко поуютнее, разостлала пыльник и легла.

Часы показывали половину шестого. Майор не появлялся, и Катя начала просчитывать варианты самостоятельных действий. Собственно, особых вариантов не было. С заданием, даже в общих чертах, девушка знакома не была. Придется поискать пропавшего Витюшу да и сматывать удочки. Претензий у руководства возникнуть не должно — использовали втемную, ну и радуйтесь. И вообще, жрать хотелось уже ощутимо. Перед Прыжком не завтракали, дабы избежать неприятной реакции со стороны желудка.

— Загораем? — Майор подкрался практически неслышно, но Катя небрежно сунула в карман пыльника вскинутый было пистолетик.

— Начеку, — одобрил Виктор Иванович. — На предохранитель поставить не забыла? Это такая штучка сбоку. Шучу-шучу, не надо на меня так смотреть. Да, задержался, зато шопинг провел по всей программе, — майор воздел в руках вполне добротный чемоданчик и кожаный «докторский» саквояж. — Обувь, бельишко, платьице, мелочовочка — все приобретено первоклассное и фирменное. Никакого Китая и прочих сомнительных брендов.

— Обувь лучше было бы померить, — с сомнением сказала Катя.

— Завтра будет время, подберем еще получше, — жизнерадостно заверил майор. — Вообще-то у меня глаз точный. Идите, мадмуазель, в развалины, переодевайтесь. Только на какую-нибудь старую каку не наступите. Может, помочь, подержать-поддержать?

— Обойдусь, — пробурчала Катя. — С каких это пор я уже и мадмуазелью заделалась?

— С этих самых, — ухмыльнулся Виктор Иванович. — Иди, моя драгоценная, только перед зеркалом долго не вертись. Нас отель ждет. Гостиница «Национальная», между прочим.

Переодевалась Катя на крошечном пятачке, вешая одежду на отслаивающуюся от штукатурки дранку. Майор расстарался, тряпки были первоклассные, даже странно, что такие попадаются вдалеке от столиц. Впрочем, в рухнувшей империи все так смешалось, что удивляться не приходилось. Бельем, хоть и шелковым и с кружевами, но явно ношеным, Катя пренебрегать не стала. Дело привычки, неоднократно приходилось и с мертвецов шмотки стягивать. И насчет шелка майор совершенно прав — вошки шелк не любят. Катя пристегнула темные, явно дорогие чулки, обулась. Полусапожки на изящном, точеном каблучке, пришлись идеально по ноге. Да, у Витюши глаз — ватерпас. Вызвала сомнение «грация» — на кой черт эта неудобная штука нужна? Фигурой боги и так не обидели, чулки на поясе отлично держатся. Запутаешься в этих ленточках-завязочках. Уж не фетишист ли наш товарищ майор? Или корсаж в качестве кобуры для скрытого ношения пистолета преподнесен? Катя кое-как зашнуровалась, морщась от давления в ребрах, подвигала плечами. Надела юбку, светленькую, довольно миленькую, блузку. Жакет был тоже неплох, достаточно строгий, приталенный, с бархатными вставками и маленькими, но действующими карманами. Весьма неплохо для беглой мещанки. Хотя да, мы же еще и «блатные-деловые», нам палец в рот не клади. Катя заглянула в ридикюль. Флакончик с духами, пудра, какая-то подозрительная помада. Зачем-то набор заколок. Да, чувствуется Витюшин немалый опыт. Кстати, заколками он, наверное, замки открывает.

Собрав вещи и придерживая элегантный подол юбки, Катя выбралась наружу.

Против обыкновения, Виктор Иванович легкомысленных шуточек отпускать не стал. Подал руку, помогая спуститься с развалившихся ступенек, побросал в саквояж не понадобившиеся предметы дамской экипировки. Катя старалась понадежнее пристроить на голове непривычную шляпку.

— Ее пришпилить нужно, — мрачно сообщил майор. — Катя, вы меня поблагодарить не хотите?

— А? Ах, ну да, спасибо. Все подошло. Все в размер. Три пары чулок — это даже слишком.

— Чулки — вещь нестойкая, по опыту знаю. Помада не подошла? Или принципиально косметикой не пользуемся?

— Иногда пользуюсь. Сейчас нужно или так сойдет?

— Катя, сейчас нужно, чтобы вы естественно себя чувствовали, нормальной красивой барышней. Такой, что на мужчин кокетливо посматривает и не прочь шампанского пригубить. С внешними данными все великолепно, но взгляд… Как тот ледоруб, что товарищу Бронштейну череп разнес. Изящнее, Катюша, естественнее, я очень прошу.

— Я естественна, — холодно сказала Катя. — Губы могу намазать. А если вам настоящая актриса нужна, абонируйте Монику Беллуччи или Веру Холодную.

— Вера Холодная в феврале этого, в смысле девятнадцатого, года умерла. А Моника на съемках занята. Я, Катенька, в свободное время кино смотрю. Фильмотеку неплохую собрал. Пойдемте, что ли?

— Виктор Иванович, я вам в этих шмотках понравилась. И другим мужикам понравлюсь. А глаза вы мои видите, потому что вы профи. У других мои глазки в списке интересов куда ниже стоят. Где-то после задницы, бедер, колера волос и объема бюста. Так что нечего беспокоиться.

Майор снял шляпу, потер лоб:

— Катя, а вам совсем неинтересно мужчинам нравиться?

— Совсем, — отрезала Катя. — Если вы с психоаналитикой закончили, может, пойдем? У меня в животе уже марши играют. Кстати, вы в этом котелке весьма представительно выглядите. Так что надевайте буржуйский головной убор и пойдемте, перекусим. Или я какого-нибудь разносчика бубликов пристрелю.

— Насчет бубликов здесь слабовато. А кушать в номере придется. Я харчи припас, чай закажем. С забегаловками здесь тоже не очень здорово дела обстоят. Да и травануться можем-с.

До гостиницы добрались без приключений, за исключением того, что Кате пришлось накинуть пыльник — уж очень оборачивались мужчины. Девушка раздраженно заподозрила, что с проститутками здесь, как с бубликами, — дефицит. Или просто слишком раннее время работающим девицам фланировать по улицам?

В «Национальной» толклись какие-то обтрепанные посетители. Виктор Иванович что-то шепнул портье, и все устроилось. Номер оказался относительно приличным, на втором этаже, с окном в тихий переулок. Коридорный, получив на чай, клятвенно заверил, что клопов нет — все выведены строжайшим решением горсанкома.

— Оказывается, товарищи коммунисты не только буржуазию к ногтю взяли. Молодцы, — майор выглянул в окно. — Недурное местечко, можно при необходимости и в переулок эвакуироваться.

— Витюш, если ты мне сейчас хлеба с колбасой не выдашь, я в окно вылезу и этому несчастному городу прямо сейчас голодомор устрою. Я дура несознательная, мне на политические коллизии наплевать, я систематически кушать привыкла. И вообще, стоило меня одевать, чтобы я потом с голоду околела?

— И мысли такой не имел. Только я чай заказал. Ждать кипяточек не будем? Да и руки было бы неплохо помыть…

Пока принесли чай, Катя успела слопать полкруга колбасы с хлебом и огурцами. Чай оказался жиденьким и попахивающим веником, зато стаканы были в шикарных серебряных подстаканниках. Витюшу в «Национальной» успели зауважать.

— Покушали, можно и отдохнуть, — майор извлек из саквояжа бутылку коньяка. — Уверяли, что настоящий шустовский продукт. Всегда мечтал попробовать. Тот, что современный, — откровенная гадость.

— Современный — выдержанный. Его из тех самых клопов гонят, которых отсюда горсанком геройски изгнал, — высказала предположение подобревшая после трапезы Катя.

— Чисто символически, в качестве дегустации, — Виктор Иванович взболтнул бутылку и действительно плеснул в стаканы на самое донышко. — Катенька, ничего, если я закурю?

— Вы же вроде не курите? — удивилась Катя.

— Изредка сигарами балуюсь, — майор вытащил сигару и принялся с видом знатока принюхиваться.

— Курите, товарищ сибарит, — разрешила Катя. — Хотя можно было денежки и сэкономить.

— Чего их экономить? — Виктор Иванович повозился с сигарой и с наслаждением выпустил облако дыма. — Деньги мы с собой в XXI век не заберем. Операция завтра-послезавтра завершится. Так что можно и гульнуть. К тому же сигара — лишний штришок нашей благонадежности.

— Витюш, ты потрясающе хваткий тип. Ты в этом перевернутом городе шелковые чулочки на лету достаешь, деньги из чайников вытрясаешь, свежий хлеб приносишь. Я в восхищении.

— Мерси. Я по миру поездил. Если присмотреться, все города похожи. Особенно с изнанки. Но, думаю, ты бы и без меня вполне выжила. Ты неплохо держишься. Впрочем, хватит комплиментов. Ты их все равно совершенно не ценишь. Перейдем к делу. Поезд идет завтра, и возможно, даже в соответствии с расписанием. Белая гвардия желает подтянуть дисциплину и указать пролетариату его рачье-собачье место. Обещают за саботаж расстреливать в течение суток.

— Само собой. Чего тянуть резину в долгий ящик. Значит, мы куда-то едем? Позволено мне будет узнать, куда именно?

— Неверно поставленный вопрос. Главное, не куда, а с кем. Мы садимся в поезд, там нас ждет незабываемая встреча. Дальше действуем по обстоятельствам.

— Что-то я отупела. Встречаемся с агентом. Ты с ним беседуешь, выясняешь что там тебе нужно. Но дальнейшее разве не мы программируем?

Майор пыхнул сигарой:

— Сейчас сформулирую…

Катя подождала, потом хмыкнула:

— М-да, картина маслом — «Господа вернулись», — сигары, коньяк, философские раздумья. Дипломатические тайны.

— Тайн почти не осталось. Насчет коньяка и сигар — разве современное общество не пришло к мысли, что так и должно быть? Пусть и у кочегара, и у учителя появится возможность посидеть и расслабиться с хорошим напитком. Будешь возражать?

— В общем, не буду. Выглядит шибко идеалистично, но мне нравится.

— Мне тоже.

Катя сообразила, почему майор косится с таким странным выражением — забылась девушка, чересчур свободно ногу на ногу положила. Обтягивающая юбка линию ноги излишне подчеркивает.

Катя поставила ноги поприличнее. Виктор Иванович вздохнул и продолжил:

— Дело в том, что сформулировать нашу задачу не так просто. Творческий подход нужен. Значит, встречаемся мы с человеком. Он передает сведения исключительной ценности. Воспользоваться информацией можно только там, у нас. Так что основная задача — убедиться в подлинности сведений и возвращаться.

— А агента ликвидировать? Чтобы лишнего больше никому не болтал?

Витюша внимательно осмотрел кончик сигары:

— Вот здесь, Катюша, я не уверен. Агент сам вышел к нам на связь. Довольно экзотическим методом. Сведения, которые он желает передать, настолько ценны, что нас с тобой поспешно сунули в самый, извиняюсь, анус. Если наш партнер достаточно умен, вряд ли он не потрудился просчитать риск. Так что посмотрим. Я почему-то уверен, что наш неизвестный партнер весьма предусмотрителен. Тут, собственно, вопросительные интонации неуместны. Умен, гад, это уж точно.

— Майор, если ты думаешь, что мне что-то стало понятнее, то фига с два. Не темни.

— Пять дней назад пришло к нам одно частное письмецо. Из швейцарской конторы, которая ведет финансово-юридические делишки еще с ветхозаветных времен. Датировано 6 марта 1953 года. Знаменательный тогда годик выдался, припоминаешь? Адресовано сие послание на имя нашего общего знакомого — Игоря Николаевича. Без указания должности, этак по-семейному, но на адрес канцелярии ведомства. Должность И. Н. и всякие интересные подробности в тексте наличествовали.

— Поняла. Не уточняю.

— А вот я не понял. Я содержание письма полностью не знаю. Мне сообщена дата рандеву и общее положение дел. Наш корреспондент предлагает встретиться, и тогда он сообщит тайну золотого ключика.

— Фигня какая-то. Как он мог назначить встречу? Девяносто лет тому назад? Он из наших?

— Эта версия была основной. Я в вашей мудреной «кальке» мало что смыслю, но, судя по всему, версия не подтвердилась.

— Естественно. Кому из наших придет в голову заманивать оперативную группу в эту р-р-революционную эпоху, будь она неладна. Не знаю как тебя, товарищ майор, а меня можно с удобством и в Москве ухлопать.

— Ну, мимоходом, ни тебя, ни меня не прихлопнешь. Мы скользкие. Ну, если, конечно, задаться целью… Но насчет заманивания я с тобой согласен. Не стоим мы такой длинной комбинации. Посему наверху решили, что здесь что-то иное.

— Угу, там умные. Так что с золотым ключиком и этим загадочным типом? Он назвался?

— Нет. Сказал, он нас сам узнает и подойдет. А золотой ключик — обычный, немудреный. Клад.

— Фу! — Катя поморщилась.

— Не «фу», а настоящий, полноценный клад. 16 июня здешнего 1919 года из города были эвакуированы ценности госбанка. Вывозились в Полтаву. До места назначения добрались только ящики с ценными бумагами и часть сопроводительной документации. Золотишко, камешки и прочие банальности рассосались в пути. Происшествие имело место, подтверждено данными из архивов.

— Сперли, значит. Обычное дело при эвакуации. Нам-то что? Что-то не верится, чтобы наша контора, да и ваша тоже, за презренным металлом по «калькам» гонялась. На стол, под мудрые очи начальства, золота можно разве что горсточку перебросить. На вставную челюсть едва ли хватит. Если учесть затраты на подготовку операции, получается нерентабельно. Это даже такая далекая от бухучета дура, как я, способна осознать. Были ведь попытки прямолинейно обогатиться, используя Прыжки.

— Вот за что я тебя, Катюшечка, уважаю, так это за уровень осведомленности. Понятно, полтонны стандартным способом, как вы выражаетесь, Прыжками, перемещать — дело занудное. И опасное. Это если проторенными путями идти.

— Вы, товарищ майор, на что это намекаете? Если у меня что-то с Перемещением разок не по классической схеме проскочило, так то при форс-мажорных обстоятельствах. Лично я такой фокус повторить не берусь. И вам не советую.

— Катенька, я ни на что такое не намекаю. Разве что выражаю робкую надежду, что вы мою толстую задницу непременно домой вернете. Я, знаешь ли, привык по вечерам у телевизора на диване полеживать. А здесь какие телевизоры?

Катя молча смотрела на командира. «Что ты мне здесь мозги пудришь, чекист сраный? Чем прижать собираешься? Какой идиот вообразил, что клады можно Прыжком перемещать? Или у девушки репутация абсолютной идиотки сложилась? Блин, должно быть, заслуженная».

— Ах, Катенька, до чего ж у вас взгляд выразительный. Ради бога, не нужно меня напалмом поливать. У руководства с головой все нормально. Клад здесь останется, от нас требуется только точные координаты золотишка указать. Там, у нас, разберутся, что дальше делать.

— Фигня какая-то. Сериал «Искатели», 286-я серия. Врете, товарищ майор.

— Ну, вот почему так грубо? — Виктор Иванович обиженно взял стакан, понюхал содержимое. — Я излагаю одну из наших основных задач. Имеет место быть, честное слово. В кладе, кроме скучных царских монеток и реквизированных у загнившей буржуазии ювелирных цацек, имеются и иные ценные вещи. Можно сказать, реликвии. По крайней мере одна. Возможно, нам удастся ее прихватить. Она, должно быть, не тяжелая. Кило или полтора. Справимся?

— Что это за артефакт?

— Чудотворный крест.

— Чё?!

— Ну, чудотворная такая штука. Огромной исцеляющей силы. Реквизированная большевиками в каком-то местном монастыре. Уникальнейший предмет культа.

— Майор, вы в своем уме?

Виктор Иванович развел руками:

— Последнюю медкомиссию прошел без проблем. Посоветовали с холестерином быть поосторожнее. Остальное — в норме. Вы, Катенька, в чудеса не верите?

— В реквизированные и хранящиеся в банке — определенно нет. Чудеса, Витюш, они сами себя защитить могут. Их реквизировать, закапывать и отбивать с боем нет смысла.

Майор задумчиво пожевал губами:

— А знаете, я готов согласиться. Хотя сфера моей обычной деятельности лежит далеко от чудотворства и иных оккультных мероприятий, но идея выслеживать спертое чудо у меня тоже вызвала некоторую оторопь. Какая вы талантливая, Катенька, сразу все сформулировали. Вот что значит гуманитарное образование.

— Виктор Иванович, вы не издевайтесь, — Катя подвинула стакан. — Еще по пять капель, и продолжаем по сути. Не нужно всех этих наворотов. Цель задания?

Майор набулькал в стаканы на палец пахучей, но, честно говоря, не слишком приятной на вкус жидкости.

— Цель, Катюша, в беседе с нашим таинственным другом. Хочешь верь, а хочешь нет. Этот человек интереснее всех артефактов и червонцев. Мне так сказали. И убедительно обосновали. Детали, уж извини, опущу. Заманчивый человек. Поэтому, полагаю, убивать его никак нельзя. Да и вообще, ситуация несколько шокирующая. Он нас из 53-го года на крючок подцепил. Такого даже в вашей дурной «кальке» еще не бывало. А нашу контору и подавно подобные эксперименты обходили. До сих пор мы и ваша «калька» никак не пересекались.

— Угу, до сих пор существовали параллельно. Значит, мы вылетели на Перекресток?

— Ну, тебе виднее. Я в ваших хронопопрыгушках ни бум-бум.

— Мы все «ни бум-бум». Общество слепоглухонемых с ограниченной ответственностью. Значит, появились люди, которые Прыгают стихийно и без мудрого надзора соответствующих органов? Удивительно. — Катя замолчала.

Дело, оказывается, касалось и ее лично. Были у Екатерины Григорьевны Мезиной собственные секреты. Чуть свободнее она была в Прыжках, чем отражали многочисленные официальные документы. Только никого это не касалось. В отделе «К» смутно подозревали о неординарных возможностях девушки, да еще в одной зарубежной «конторке» о подобном догадывались. Вот и Витюша сейчас осторожно намекнул. Только давить на агента «кальки» бессмысленно. Более подготовленного к дезертирству человека найти трудно. Любой ушедший в Прыжок агент свободен как ветер. Вот только самому агенту эта свобода обычно счастья не прибавляет.

— О чем задумалась? — осторожно поинтересовался Виктор Иванович, разглядывая сигару.

— О кладе. Не пойму, каким он боком к нашим делишкам причастен.

— Ты проще смотри. Возможно, наш человечек просто пытается обеспечить себе в будущем кусок хлеба с маслом. Вполне естественно, времена беспокойные. Заимел информацию о похищенном золоте, сам справиться не может, свистнул нас на помощь. Намеревается получить свою долю пиастров и отбыть на заслуженный отдых. На Канары. Или в Канаду. Хорошо в Канаде?

— В Канаде неплохо, — пробормотала Катя. — Приличная страна. Только ты мне можешь сказать, — этот таинственный корыстолюбивый человечек, он в Канаду из 19-го года собрался? Или из 53-го? Или он уже в нашем отчетном году квартирует, в котором мы жалованье получаем?

— Понятия не имею. Ты, Катенька, не путайся и меня не путай. Линейно время или нет, циклично, двоично или спирально, моему уму то вовсе недоступно. Я не по этой части. Поговорим с человечком и все выясним. Главное, не упустить нашего друга.

— Поговорим? Ну-ну. Вы, Виктор Иванович, его как узнать собираетесь? По компьютеру и электронному хронометру с координационными хронопоправками? Приметы у него имеются или нет? Закрытая информация, да?

— Катенька, я ж открылся душой настежь как пустыня Гоби. Не имеется у нашего друга примет. Пока не имеется. Но я его вычислю.

— Как? В поезде? На ходу? А если он вообще не «он», а «она»? Или «они»?

— Во-первых, не в поезде, а в вагоне. Номер нам подсказали не зря. Письмо, по выводам наших специалистов, сочинял один человек. В смысле, письмо — плод индивидуального творчества. Текст отпечатан на машинке выпуска 40-х годов, английского производства. Еще разные мелочи имеются… Ну, они, конечно, не доказывают, что человечек будет на рандеву в одиночестве. С другой стороны, вряд ли против нас действует крупная организация. Катюша, мы в крайнем случае сможем активировать «маячки» и выскочить экстренно?

— Из перестрелки можем уйти. Вы, товарищ майор, инструктаж помните? Возвращаться всегда проще. Сможете и один уйти. Главное, будьте в трезвой памяти и сосредоточьтесь. Остальное датчик сделает. Но, естественно, будут приличные наводки. В контакте и синхронно со мной Прыгать надежнее. У меня способности выше средних.

— Ах, Катенька, способности ваши меня просто околдовывают, — вздохнул майор. — Насчет трезвой памяти понял, коньяк закупориваю. Будем готовиться к отбою?

— Да, пожалуй, лучше выспаться. В поезде может и не получиться. Только давайте комнату проветрим. А то сигарка ваша… отнюдь не кубинская.

— Виноват! — Виктор Иванович поспешно затушил сигару. — Потом додымлю. Может, еще чаю, Катенька?

— Нет уж. Чай тоже не цейлонский, да и «удобства» в коридоре. Вы у окошка подышите, я быстренько умоюсь.

Катя умывалась в тазу, обвязав вокруг талии блузку. Виктор Иванович стоял у открытого окна. В сгущающихся сумерках слышались отзвуки далекого духового оркестра, смех и веселые голоса.

— Гуляют господа. Ишь ты, два дня прошло после пролетарской диктатуры, а уже старый режим вовсю цветет. Ужасы черезвычайки, ужасы черезвычайки… Да, небрежно коллеги работали, — пробурчал майор.

— Те, что сейчас пришли, не лучше, — пробурчала Катя, вытираясь пахнущим скипидаром полотенцем. — Вечно на этой земле бардак. Пьянки, гулянки. Вроде бы комендантский час должен быть. Не дадут нам выспаться буржуины.

— Ликуют по поводу счастливого освобождения от хамской пяты революционной толпы.

— Вы, гражданин Не-Маяковский, идите, умойтесь, — сказала Катя. — Ляжете на кроватке, я в кресле устроюсь. И без неуместных дискуссий. Я раздобреть на украинских колбасах не успела, в кресле вполне умещусь.

— В кресле так в кресле. Как скажете, Катенька. Я человек покладистый, в быту нетребовательный. Сейчас ополоснусь хорошенечко…

— Витюш, если появились мысли насчет непринужденного товарищеского минетика и прочих шалостей, то отставь их подальше. Не прокатит. До Москвы отложи. Или прогуляйся, сними барышню какую-нибудь, сочувствующую Белому движению. Ты у нас сейчас господин импозантный, девицы живо купятся.

— А что, идея интересная, — пробормотал Виктор Иванович. — Где еще неподдельную русскую дворяночку в койку заполучишь? Жаль, завтра вставать рано.

Катя, укрывшись пыльником, устроилась в старом кресле. По ногам, обтянутым чулками, гулял сквознячок, но это было даже приятно. За окном небо затянуло тучами, где-то над городом собиралась гроза. В переулке заливисто и бессмысленно хохотала женщина. Внизу, на первом этаже, завели граммофон.

«Чтоб они сдохли, — раздраженно подумала Катя, — попробуй теперь засни. Везде попса».

Виктор Иванович лежал на постели неподвижно, потом повернулся на бок, взбил плоскую подушку.

— Катюша, иди сюда, а? Рано еще спать.

— Вы, Виктор Иванович, расслабьтесь. Просчитайте наши завтрашние действия, поразмышляйте над теорией хроноперемещений, и баиньки. А от сексуальных мыслей в вашем возрасте давление поднимается.

Майор печально вздохнул, сел:

— Ну, чего так, а? Мы люди свободные, взрослые. Я же вижу, что ты на меня без отвращения посматриваешь. Ты из девушек самостоятельных, не комплексующих, следовательно, нежность опытного мужчины вполне способна оценить. Честное слово, я как твои изумрудные глаза увидел…

— Тьфу, блин! Еще и на лирику потянуло? Отстань, говорю. Не дам.

— Грубая ты. Зато уж такая красивая, что даже… Давай поэкспериментируем, не пожалеешь, обещаю.

— Майор, ты русский язык понимаешь? Отцепись. В моем досье как мои сексуальные наклонности отражены? «Фригидность — 100 %. В половых связях не замечена». Вот и прими к сведению.

— Там не совсем так написано. И потом, я больше своим суждениям доверяю. Холодностью у тебя и не пахнет. Такого темперамента еще поискать. К тому же ты замужем была. И еще…

— Заткнись! Я служу, а моя личная жизнь никого не касается. Сунешься, мозги вышибу. И вообще, спи. Ерзать будешь, мошонку отвинчу и верну в пакетике по возвращении на базу.

— Так бы и сказала, — майор помолчал. — Тебе бы самой с яйцами родиться. Амазонка фигова. Ладно, не вздумай стрелять, я воды попью, у окна подышу и лягу. Уж очень ты возбуждающее предложение насчет моей мошонки сделала.

Виктор Иванович встал, по-домашнему подтянул кальсоны, налил водички и пошел к окну любоваться ночным небом.

Катя слегка расслабилась. Вот всегда все одинаково, разговариваешь с мужиком нормально, и он в половине случаев такое общение истолковывает как готовность к соитию. Вроде же разумный человек. Еще намеки на свою особую осведомленность делает, гад.

Досье на старшего сержанта Мезину, какие бы специалисты его ни собирали, все равно содержало массу пробелов. Полную правду знала только сама Катя. Ну, был и еще один человек. Собственно, ради него Катя и лежала сейчас в неудобном гостиничном кресле. А до этого четырежды выполняла боевые задания в командировках.

Глаза вдруг повлажнели. Сколько можно прыгать, бегать, стрелять, выполнять приказы? Не девчонка ведь уже. Будет собственная жизнь или нет?

Виктор Иванович бесшумно, чтобы не разбудить, прошел к столу, налил себе еще водички. Отправился обратно к окну. Баб высматривает или на звезды любуется? Внизу все еще скрипел граммофон, неразборчиво бубнили голоса.

Большие горячие руки вдруг легли на плечи, прижали к креслу.

— Катюша, ты не злобствуй, — пошептал Виктор Иванович. — Я, честное слово, человек чуткий. Не Ален Делон, конечно. Внешность подкачала, но удовольствие доставить умею. Ты хорошую постель ценишь, я же вижу.

— Да ты ох… совсем?! — изумилась Катя. — Ты чего делаешь? Ты меня за капризную секретутку держишь?

— Ну что ты, — майор быстро нашарил «Клеман» под боком у Кати, откинул подальше — на свою постель, — ты девушка боевая.

— Ты, дебил, думал, что я стрельнуть могу? — Катя поморщилась, не делая, впрочем, попыток вырваться из объятий. — Я на службе.

— Вот и хорошо. Закрепим боевое слаживание. Катюша, я тебя не обижу. Но не будет мне прощения, если счастливый вечер с такой красавицей упущу. Тебе понравится, вот увидишь.

Руки у Витюши были мягкие, и в то же время точные и быстрые, как у профессионального массажиста. Катя знала, как такому «массажу» обучают. Вроде и не отпускал ее майор, а сам оказался в кресле, держал на коленях, поглаживал.

— Вот и согрелась, кисонька, — прошептал майор, лаская упругие груди, блаженно погружая нос о светлые локоны, — ох, с пол-оборота заводишься. Сосочки у нас какие чуткие. Только не шуми, моя ты нимфа. Капризуля, сладенькая…

— Валяй, товарищ майор, — прошептала Катя. — Я, может, даже и кончу. Ты не стесняйся, приказывай. Чулочки могу подтянуть, рачком встать, в рот приму, — я дисциплину знаю. В спину не выстрелю, по горлу не чикну. Приказы только грамотно формулируй, и будет тебе кайф великий. Пока в Москву не вернемся. Там я тебе, суке лысой, устрою.

— Отсроченная угроза не является действенной, — тихо засмеялся Виктор Иванович, оглаживая стройные девичьи бедра, наполовину скрытые темным шелком чулок. — Ты, моя маленькая, совсем другое будешь в Москве вспоминать. А открученными яйцами мальчишкам грози.

— Мошонка раздавленная — дело житейское, — прошептала Катя, невольно вздрагивая от прикосновений, — обращаться с женским телом опытный Витюша умел. — Тебя, урода, такими штучками не возьмешь. Я на тебя рапорт накатаю. Пространный, подробный и красочный. Ты отмажешся, конечно. Но в вашей конторе отмазаться только наполовину можно. Вторую половину у вас всегда в уме держат. Я-то уже в отставке буду. Через годик-другой вспомню о ценителе женской красоты. Нет, убивать я тебя не буду. Разве можно товарищей по оружию грохать? Ты, урод, со сломанным позвоночником вдоволь наваляешься. Тебя в вашем замечательном госпитале даже вытянут, на ноги поставят. Ты даже еще ходить сможешь. В парке, с палочкой. Будешь эту ночь вспоминать, слюни пускать, маньяк трахнутый.

— Кать, а ужасы-то зачем живописать? — Виктор Иванович нашептывал в ушко, в перерывах между нежными поцелуями в шею. — Ты же течешь, моя сладкая. Проснись, маленькая, и не стесняйся. Ты же как огнемет. Или тебя угрозы заводят? То-то я погляжу, эко тебя садокомплекс выгибает.

— Еще бы, я твое фото парализованно-слюнявое над постелью повешу. Для визуальной стимуляции.

— Упорная какая. Ведь хорошо, признайся?

— Пошел ты в жопу, — пробормотала Катя, кусая губы. — Давай, натягивай. Переживу как-нибудь. Не впервой.

— Вот черт, как ты сравниваешь? Я же не насильно.

— Само собой. Просто обстоятельствами пользуешься. Каждый на твоем месте обязательно бабу в позу бы нагнул. И тогда тоже обстоятельства были. Соответствующие. Ты же человек всезнающий, досье читал.

Руки Виктора Ивановича замерли. Он все еще дышал в пахнущие солнцем светлые пряди, но без былого жара:

— Кать, а ты действительно тогда его ножницами?

— Половинкой ножниц. Да ты не переживай, на месте твоя бритва. Я по карманам напарника не шарю.

Виктор Иванович горестно вздохнул:

— Да, первый раз мне такой кайф обламывают. Старею. Что ж ты такая злая, а, Кать?

— Я вялая. Два года назад я бы тебе уже горло перегрызла. Точно, стареем мы, товарищ майор. Можно я встану?

Виктор Иванович разжал объятия, и девушка встала. Майор остался лежать, укоризненно глядя на боевую подругу.

Катя кивнула на его кальсоны:

— Удобная одежка, да? Расстегивать не нужно.

Витюша без тени смущения привел белье в порядок:

— Ты хоть глянула бы от чего отказалась. Зря, между прочим. Я не эгоист, постарался бы ублажить на все двести процентов, слово офицера.

— Не гони, какой ты офицер? Сука ты, а не чекист. Романтики возжелал на боевом задании? Приятное с полезным совмещаешь, да? Да, я тебе в морду харкнуть и уйти никак не могу. Я вообще с тобой сейчас ничего поделать не могу. Мне задание выполнить нужно, понял, майор? Я же не за карьеру работаю и не за срамное жалованье. Урод, бля, — Катя сплюнула в угол и принялась натягивать узкие полусапожки.

— Ладно, разматерилась она, — пробормотал майор и почесал округлое брюшко. — Куда собралась? Ложись, не трону. Все настроение испоганила, монашка идейная.

— В сортир схожу. После тебя, майор, хочется чего-то чистого, свежего.

Посещение уборной с ржавым умывальником и устоявшимся духом революционной свободы Катиного настроения ничуть не улучшило. Постояла перед мутным зеркалом. Печально. Попадаешь на сто лет назад, а вокруг все те же мужики-козлы, та же вонь и вопиющая бессмысленность бытия. Ничто не меняется в этом мире. Да и иные «кальки» не лучше. Хотя там иной раз дышать полегче.

Снизу, очевидно из сортира первого этажа, доносились неприличные звуки. Ритмично охала женщина. Звякало ведро и хрипел мужик. Где-то подальше вздорно хохотали и чокались под гнусавый голос граммофона. Катя покачала головой: пойти, что ли, расстрелять это музыкальное чудище?

До номера Катя добраться не успела. На лестнице загромыхало, и в узкий коридор ввалились двое добровольцев. Френч одного был расстегнут, виднелась несвежая нижняя рубашка, портупею с шашкой и кобурой револьвера освободитель нес в руке. Второй, низенький и вертлявый, был отягощен тремя новенькими фуражками, не считая своей, криво надетой на голову.

— Отстал наш Андре, — расстегнутый воин звучно рыгнул, наполнив коридор густым ароматом свекольного самогона. — Я говорил, нельзя его одного отпускать.

— Он по ба… ба-бам, — выговорил чернявенький, обессиленно опираясь о стену.

Представители доблестной Добрармии пребывали в критической стадии опьянения. Катя попятилась к спасительному туалету. Но было поздно, блуждающие взгляды поручиков сфокусировались на женской фигуре.

— Мадмуазель, почему вы не с нами? — изумился рассупоненный офицер.

— Действительно?! — чернявенький уронил фуражки, попытался за ними нагнуться, но махнул рукой. — Мадмуазель, милости пр-просим в наш скромный приют, — он рывком выдернул из кармана ключи от номера.

— Господа, ночь на дворе, — пробормотала Катя, норовя прошмыгнуть между мужчинами. — У меня муж плохо себя чувствует. Утром я вас представлю, выпьем чаю с плюшками.

Фокус не удался, высокий поручик с пьяной решительностью преградил девушке путь.

— Мадмуазель, утро может застать нашу роту в походе. Вчера мы вышли из боя, завтра, кто знает… Не откажите в любезности—…он замолк, вглядываясь в лицо Кати. — Мадмуазель, я в-восхищен, вы самая красивая уроженка этого благословенного края.

— Я не местная, — сказала Катя, начиная злиться. — Пропустите, господа. У меня жутко ревнивый муж.

— Николя, она непременно из Петербурга, — заметил чернявый. — Только там у барышень принято щеголять в пальто и чулках. Эстетствуют-с…

Катя запахнула полу пыльника. Вообще-то под легким пальто действительно были в основном чулки.

— Мадмуазель, нам необходимо познакомиться ближе, — высокий поручик уцепился за рукав пыльника. — Вам говорили, что у вас чудные малахитовые глаза?

— Изумрудные у меня глаза, — зло сказала Катя. — Знаете, сейчас выйдет мой муж и набьет вам морды. А меня приревнует и тоже бланш поставит. Пустите пальто, господин дроздовец.

— Так вы нас знаете? — восхитился доброволец, не отрывая взгляда от гладкой шеи девушки. — Мадмуазель, вашему мужу, если он, конечно, ваш муж, лучше не просыпаться. Ибо мы… ибо мы настроены решительнеее-шиии. И не родился еще шпак, который осмелится поднять руку на воина славного дроздовского полка. Вы не верите слову русского офицера?

— Верю, — процедила Катя. — Вы знаете, мне сегодня решительно не хватает благородных, страстных и романтически настроенных офицеров. Просто злой рок какой-то. Давайте я к вам загляну на пару минут. Как-то вы меня сразу очаровали и покорили, бл…

— Мадам, денег за любовь мы не платим прин-принцини-ально, — гордо предупредил чернявый шкет, возясь с ключами.

— Боже, неужели у истинно русской дамы хватит цинизма требовать деньги с героев Белого движения? Да за кого вы меня принимаете? — Катя отобрала ключи, удостоверилась, что господа офицеры рвутся действительно в свой номер, и быстро отперла дверь. — Только быстро, господа, быстро!

— Я первый, господа, поскольку я практически готов, — заявил высокий, вваливаясь в душный номер и на ходу расстегивая брюки. — Ма-адмуазель, признайтесь, вы все-таки из столицы? Ах, судьба, как она нами играет! Как давно я не был на Невском…

— Я из Москвы, — пробурчала Катя, хватая чернявого за шиворот. — Тамошние барышни отличаются бесчувствием и полным отсутствием моральных устоев. Так что я рассчитываю на ménage á trois. Портки спускай, недоросток блудливый!

— Что?! — изумился поручик.

Терпение Кати окончательно лопнуло. Звякнула упавшая на пол шашка, в дальнейшем особого шума не последовало. Била Катя жестоко, но благоразумно. Высокий, получив в пах и горло, отключился сразу. Чернявый еще корчился на затоптанном ковре, пытаясь хватануть воздуху, острые носы полусапожек втыкались под ребра, жестоко выбивая дух.

— Убьешь, — сказал возникший в дверях Виктор Иванович. — Да перестань в меня целиться. Пистолетик симпатичный, но ты меня сегодня уже и без ствола обломала.

— Очень нажать на спуск хочется, — прошипела девушка, наконец опуская направленный в лоб напарнику «Клеман». Еще раз пнула потерявшего сознание поручика под дых. — Бля, как вы меня сегодня достали!

— Я раскаиваюсь, — сказал Виктор Иванович, пряча «кольт» за пояс брюк. — Честно. Послушал, как ты с ними разговариваешь, и стыдно стало.

— Да пошел ты со своими извинениями! — Катя с яростью двинула одного поручика по почкам, вспрыгнула на грудь другому и коротким движением каблука сломала офицеру нос.

Виктор Иванович приглушенно кашлянул:

— Мне выйти?

— Не обязательно, — Катя несколько раз глубоко вдохнула и попыталась расслабить сжатые челюсти. — Я закончила.

— Уже? Полагаю, нам нужно съезжать с квартиры?

— Не обязательно. До утра их вряд ли хватятся. В коридоре тихо?

— Никто не высовывался. Внизу орут, граммофон хрипит, думаю, никто не слышал.

Катя посмотрела на кровь, которая текла из носа поручика, скривилась:

— Это я зря. Ладно, сойдет.

Она скинула пальто, чтобы не испачкать, ухватила высокого поручика за плечи и потащила к кровати.

— Спортивная ты девушка. А ноги просто супер, — прокомментировал Виктор Иванович. — Хорошее бельишко я подобрал.

— Не насмотрелся еще? — мрачно поинтересовалась Катя, взваливая на постель тяжелое тело и сдирая с офицера сапоги и галифе.

— Ты не злись. Смотреть на тебя весьма приятно. Даже на бешеную. Особенно в таких чулках. Все, молчу! — майор без всякого труда подхватил вторую жертву, уложил на постель и умело раздел до белья.

Чернявый поручик застонал, но Катя моментально врезала ему основанием ладони в подбородок. Доброволец коротко всхрапнул и затих.

— Чуть шею не сломала, — поцокал языком Виктор Иванович.

— Пусть дышат, засранцы. До утра не прочухаются.

— Они после тебя и через месяц не прочухаются. Роковая ты дама, Екатерина, — майор сплел руки бесчувственных офицеров, удобнее устроил голову чернявого на груди товарища.

Катя тем временем яростными рывками содрала с поручиков кальсоны и с отвращением закинула на шифоньер.

— Все? — поинтересовался Виктор Иванович. — Удовлетворена? Тогда пошли. Пыльник не забудь.

— Сейчас, — Катя выудила из глубокого кармана пыльника помаду и жирно намазала губы мелкому офицерику. Нос и рот его товарища были в крови, и обнявшаяся парочка производила жутковатое впечатление.

В своем номере Катя швырнула пыльник на кресло, надела блузку и плюхнулась на кровать. Ярость отступала медленно, но все-таки полегчало. Не зря злобу ногами вымещала.

Виктор Иванович вернулся минут через пять:

— Лампу задул, дверь запер, ключ в замке изнутри, — майор сунул булавку в карман. — Пусть спят спокойно, малыши. Очнутся, я им не завидую. Хотя, боюсь, полностью твой чарующий облик из их памяти не изгладится.

— Да и хрен с ними. До утра осталось недолго. Пойдем гулять, пусть они здесь с портье разбираются.

— Ты сама-то как? — осторожно поинтересовался майор.

— А что? Я в норме.

— Ты знаешь что — ложись и спи. Я все равно разволновался, посижу, подумаю. Только ты, это, — глоточек коньячку сделай.

— Паленый твой коньяк, — пробормотала Катя. — И сам ты, майор, дурак.

— Ладно-ладно. Я же осознал. Виноват. А ты, между прочим, садистка.

— Ну и что?! Предлагаешь меня отстранить от задания и сдать в лапы психоаналитиков?

— Не рычи. Фрейд далеко, иных психоаналитиков вряд ли отыщем. Я это к тому, что красота — страшная сила. Гм, ты ложись, ложись. Я в стороночке посижу, не потревожу.

Поспать Кате все-таки удалось. Проклятый граммофон умолк, перепившиеся постояльцы угомонились. Из-за распахнутого окна доносилось далекое потрескивание — на окраинах постреливали.

* * *

На вокзал выехали рано, но добирались не торопясь. Три раза меняли извозчиков. Позавтракали в каком-то подозрительном кафе, впрочем, яичница там оказалась вполне приличной. Виктор Иванович успел приобрести элегантную трость и пребывал в отличнейшем расположении духа. Показывал достопримечательности — майор осматривался в городе в общей сложности три дня, но помнил уйму совершенно необязательных, на взгляд Кати, деталей. Прямо краевед какой-то. Такой специалист, и на Марс шлепнувшись, через пару часов будет с видом знатока растолковывать достоинства и недостатки модификаций боевых треножников и щеголять нагрудным знаком ветерана вторжения на Юпитер.

На вокзале пообедали в крошечном буфете, из местных яств взяли только кипяток. Остальное у Виктора Ивановича было в чемодане. Настроенная снисходительно после роскошных бутербродов с салом и зеленью Катя оглядела тесное здание вокзала, переполненное людьми, сидящими и лежащими на полу:

— Стоило весь геморрой затевать, чтобы получить свободу передвижения? Хм, принудительно-добровольную свободу. Судя по «Анне Карениной», при проклятом царском режиме на «железках» было уютнее. Экое грязное дело — революция.

— Люди, Катенька, мечтали заполучить светлое будущее. А получили наше. Оно, в смысле света, действительно поярче будет. Полная иллюминация, таджики на улицах метлами машут, стараются. И вшей куда как поменьше. В остальном… Черт его знает, может, мы и не прогадали.

— А мне кажется, ничего не меняется. Кроме экологии. Вечно все благие побуждения нас куда-то в задницу заводят.

— Ну зачем так мрачно? Народ живет, детей рожает, растит потомство, потом детишки с энтузиазмом убивают друг друга, и уцелевшие начинают новый круг. Все как обычно. Везде так. Не расстраивайся. Кать, а что у тебя за татуировка на плече?

— Да так, сделала по случаю в одном приморском городке. Вы, Виктор Иванович, когда-нибудь закончите меня разглядывать?

— Честно говоря, вряд ли. Ты слишком интересная. И татуировка интересная. Я немного разбираюсь. Это Китай? Кто-то из мастеров, работающий под период Эдо?

Катя хмыкнула:

— И близко не попали. Нужно больше самообразованием заниматься, умные книжки читать.

— Я читаю. У меня есть библиотека: сберкнижка, потом «Гончар» Обломова и «Возрождение». «Малую землю» племянник зачитал, гадюка. Отличная была книга, не оторвешься.

— «Целина» тоже полезная книженция. Особенно когда их целые пачки. Мы ими как-то печку в кунге топили. Замполит прибежал, чуть не застрелился.

— Это «за речкой»? Да, интересные у тебя были командировки, — Виктор Иванович посмотрел искоса. — Катюша, а если честно, ведь у меня вчера совсем чуть-чуть обаяния не хватило? Ну, если честно? Ведь ты уже не прочь была, да?

— Козел ты, Витюш, хоть и котелок на лысине носишь. Разве бабу с моим характером так уламывают? Носорог ты, с рогом не на том месте. Лучше забудем. Скоро поезд?

— Уже час как отправить должны были.

Поезд подали через полтора часа. На вокзале немедленно возникла паника. Действительно, следовало поторапливаться. Билеты места в вагонах не гарантировали.

Виктор Иванович и девушка миновали проверку документов у выхода на перрон. Унтер на документы едва взглянул, четверо солдат откровенно пялились на Катю. Девушка мягко улыбалась и вообще выглядела мило и приятно мужскому взгляду. На перроне, забитом неизвестно откуда набежавшим людом, Виктор Иванович пробивал дорогу, энергично работая чемоданом. Катя, отягощенная лишь никчемным дамским ридикюлем, прикрывала спину, работая локтями. Толпа давила, орала, пихалась узлами, корзинами и мешками, требовала кондуктора, коменданта и вообще хоть какое-то ответственное лицо. Из лиц, облеченных властью, на перроне присутствовал единственный железнодорожник, с совершенно непробиваемой меланхоличной харей. Этот отвечал на все требования многозначительным «сигнал уже даден». Катя решила взять эту всеобъемлющую формулировку на вооружение.

У третьего вагона Виктору Ивановичу пришлось временно передать чемодан напарнице. Майор работал скромно и неназойливо, но ошеломленный народ разлетался от его тычков, не успев пикнуть. Катя двинулась в пробитый коридор, у подножки Витюша подхватил у нее чемодан и весьма бережно подсадил под локоток. Кате понравилось, вот только узковатая юбка оказалась явно неуместна в подобном путешествии. Майор проломился в глубь вагона, бесцеремонно свалил с лавки чьи-то мешки, зубасто улыбнулся в ответ на негодующие вопли. Обладатели мешков благоразумно заткнулись. Виктор Иванович закинул чемодан на верхнюю полку к светлоголовому испуганному парнишке:

— Охраняй, братец. Можешь вместо подушки использовать.

— Сопрет, — заметила Катя, устраиваясь на жестком сиденье. — У парня глаза жиганские, блудливые.

— В чемодане у нас балласт для форсу, — успокоил майор, — а за саквояжем мы сами присмотрим. Ну, Катерина, сейчас поедем. Присматривайтесь, осваивайтесь.

Отправление дали через три часа. С истеричными гудками состав выбрался за пределы станции. За окнами проплыли кирпичные дебаркадеры, закопченные склады, и город в лучах заходящего солнца остался позади.

Глава 5

Курско-Харьковско-Азовская железная дорога — всех грузов малой скоростью — 174 797 тысяч пудов в год.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.

Разумеется, вопрос имеет также другую сторону.

В. И. Ленин. «Очередные задачи Советской власти». Апрель 1918 года. Последняя работа, написанная гениальной рукой вождя мирового пролетариата. Архив музея «Объединенной России». (К)

Чемодан был неудобным, хоть что ты с ним делай. Пашка пристраивал голову и так и этак. Шею ломило, уснуть так и не удавалось. Еще мешал свой мешок с железками, что вредительски упирались в поясницу. Но чемодан был куда хуже. Проклятые буржуи, ну нигде от них покою нет.

А начиналось все так хорошо: на вокзал Пашка проник в обход, благо на путях был не в первый раз, да и вообще железнодорожное хозяйство знал неплохо. Полдня просидел в тупике у багажного отделения. Старался не задремывать, опасался поезд пропустить. Два раза мимо прошел патруль, но на юнца солдаты внимания не обратили. Наконец народ зашевелился — подали состав. Пашка лезть в толчею не стал, проскользнул под вагоном и живенько забрался в окно. Что стоит человеку, который знает, с какой стороны к гимнастическому турнику подходить, в окно запрыгнуть? В вагоне оказался одним из первых, занял верхнюю полку. Вагон попался неплохой, купейный, — когда-то возил мелких эксплуататоров II классом. Нынче двери с купе, ясное дело, поснимали. От полумягких диванов одни ободранные остовы сохранились. Зато устроился Пашка с удобством, наверху, к свежему воздуху поближе. И тут черт этих господ принес. «Охраняй чемодан, хлопец». Вот сука, шмальнуть бы тебе в башку, буржуй мордатый. Катили бы себе в мягких вагонах, белая кость, кровососы проклятущие.

Пашка перевернулся на другой бок, поерзал ухом по жесткому боку чемодана. Да, мягких вагонов нынче ни для бар, ни для честного рабочего человека не предусмотрено. Реквизированы под штабы да для иных военных надобностей. Ясное дело, как карту разноцветными карандашами разрисовывать, если заднице сидеть жестко? Тьфу!

Неторопливо постукивали колеса. Поезд медленно удалялся от города. Проплыли за окном домишки пригорода. Пассажиры уже освоились, утомились ругаться и распихивать багаж. Пашка, прикрыв глаза, делал вид, что спит. Кондуктора, слава богу, ждать не приходилось, вагон в основном заполняли такие же, как безбилетный Пашка, стихийные путешественники. Пахло луком, портянками, клубился махорочный дым. В соседнем купе какой-то усач, пространно рассказывая о погроме в Проскурове, сворачивал очередную цигарку. Барыня с обрюзгшим, недовольным, должно быть, еще со времен Александра «Миротворца», лицом, занудно требовала не дымить. Усач почтительно извинялся и минут через пять снова закуривал. Где-то хныкал ребенок. Ражие мужики, по виду дезертиры, шептались, поочередно прикладывались к горлышку «четверти» и закусывали толсто нарубленным копченым салом. Аппетитный запах упорно пробивался сквозь ядовитую завесу махорки. Пашка поерзал, не выдержал и вытащил остатки собственной снеди. Надо бы экономить. Хлеб раскрошился, но с колбасой и луком было чудо как вкусно.

Снизу высунулась плешивая голова барина:

— Эй, орел, крошки на нас не труси.

— Виноват-с, не буду, — пробормотал Пашка и закашлялся. Проклятые крошки, как назло, застряли в горле. Пашка дергался, кхекая и зажимая рот. На глазах выступили слезы.

Снизу поднялась барышня, сверкнула огромными глазищами:

— Чахоточный? Заплюешь нас. Жри аккуратнее и запивай. Или воды нет?

Пашка замотал головой в том смысле, что не чахоточный и вода есть. Только вот бутылку из мешка вытащить сразу не додумался. Напрягся, так что в глазах потемнело, — внимание привлекать кашлем совсем излишне. По соседству прапор-доброволец едет. В соседнем вагоне еще несколько беляков, да у паровоза десяток солдат-охранников. Хорошо, если просто пинком под зад с поезда ссадят. А если всерьез заинтересуются?

Снизу высунулась рука с жестяной кружкой, женский голос сердито сказал:

— Пей, лишенец. Ездите туда-сюда, дома вам не сидится. Тинейджеры, х…

Последнее слово, сказанное тоном тише, Пашка хорошо расслышал и удивился — вот тебе и барышня. Еще и каким-то «тин-йджером» приложила. Наверное, по-немецки.

Несколько глотков воды прочистили горло. Пашка свесился с полки, протянул кружку:

— Простите великодушно. Вода у меня есть. Просто вступило уж так внезапно. Извиняйте, случайно вышло.

— Сиди уж, ошибка природы, — буркнул господин, забирая кружку. — Чемодан наш цел? То-то. Жри там потише и не мусори.

Пашка спрятался, но расслышал как плешивый пробурчал что-то насчет «дезинфекции». Подумаешь, дворянство чистоплюйное нашлось, глоток воды пожертвовали и немедля заразы напугались. Чего ж в белых перчатках не ездите? Ничего, недолго вам осталось чемоданы свои скотские возить.

Пашка лег на спину, поковырял ногтем вырезанные на стене строчки — «Без анархии п…ц свободе!». Эх, анархисты — лихой народ, хорошо, что вместе с народом идут. Сейчас в Москве, говорят, анархисты заодно с большевиками готовят Красную Армию к решающему удару по Деникину. Навалятся мощно, всей пролетарской силой. Венгерская революция со своей стороны поднапрет. Немецкие товарищи поддержат, и поехало…

Интересно, а этот плешивый тип барышне кем приходится? По возрасту отец, но не похоже. «Катюшенька — Катюша». Краля, и дураку понятно. А может, и жена. Вот шалава, за такого болотного жаба замуж выйти. И почему красивые бабы обязательно норовят себя продать? Оно, с одной стороны, понятно — вкусно жрать и жакеты дорогие носить каждая захочет. С другой стороны, глазища-то у нее какие… Разве можно этакие сверкающие глаза продавать? Не прежние ведь времена. Революция для всеобщей честности делалась. И правдивость нового общества всех этих плешивых купчиков, чинуш и прочих сатрапов железной метлою навсегда выметет. И бляди тоже исчезнут. Хотя эта светловолосая барышня, надо думать, сильно упираться будет. С такими гневными глазками даже из манерных гимназисток непременно истинные белогвардейки выделываются. Ума-то нету, один форс. Или за границу в свой Париж сбежит, или сама к стенке станет. Может, не нужно таких в расход? Ведь пригожая, глаза закроешь — лицо видится, сердитое, гладкое, как у статуи мраморной. После войны люди обязательно должны стать красивыми, здоровыми и физически развитыми. Идеалам революции это совершенно не противоречит. Красота должна народу принадлежать.

Ага, чтобы народ красоту мог поиметь. И эту светлую девицу брать по накладным и потреблять в порядке установленной очереди. Нет, такие мысли есть контрреволюционная пропаганда. Баб национализировать никто не думает. Владимир Ильич о таком не писал, и товарищ Троцкий ни разу не упоминал. Никаких декретов на этот счет не было. Хотя, с другой стороны…

Чувствуя, что мысли уводят его куда-то не туда, Пашка осторожно повернулся на бок. От разбитого окна несло паровозным дымом, густо смешанным с вечерними запахами росистой листвы и травы. В конце вагона уже зажгли единственный фонарь. Поезд опять стоял. Где-то за рощей, на хуторе тоскливо завывали собаки. Народ устраивался на ночь. В проходе уже улеглась толстая баба, накрепко привязавшая бечевой к руке свои корзины и узлы. У задней площадки начали спорить — оставлять фонарь или потушить из осторожности:

— По огню нынче каждый бандит заимел привычку палить. А то и налетят верхами, вещи растрясут, постреляют, кого попало. Сейчас это очень даже просто.

— Знаем мы, кого стреляют. Вот вы за жидов опасаетесь, а ежели в темноте по чемоданам шарить начнут, вам и дела нету? Или вы в доле?

— Та що ви сперечаєтеся? Там того керосину на денці, само згасне.

Плешивый оставил барышню, пошел участвовать в диспуте. Пашка подавил желание высунуться, посмотреть на девушку. Уж очень хотелось еще раз глянуть на редкостные, золотистого оттенка, волосы. Ну и на все остальное. Видная барышня, чего скрывать. Только ты уж, товарищ Звиренко, неуместного любопытства не проявляй. Такие девицы все одно не про твою честь.

На сиденье, что внизу напротив, уже вовсю похрапывали два костистых мужика и такая же мосластая нескладная баба — должно быть, родственники. Привалились друг к другу, лапы со своих пожитков не спускают. На верхней полке, отвернувшись к стене, уже который час неподвижно лежал исхудавший человек в подпоясанном веревкой теплом пальто. Пашка поглядывал на него с опаской — уж не помер ли? Но человек вдруг шевельнулся, злобно и коротко заскреб себя под мышками.

Темной пугливой тенью пробиралась по проходу монахиня. Их ехало две, устроились через купе от Пашки. Их-то куда понесло в такое время? Та, что помоложе, круглолицая, миловидная, испуганно забилась в угол. Подальше от очкастого прапорщика, что сидел напротив и клевал носом. Вторая монахиня все ходила по вагону, ловила за руку мальчишку лет десяти. Пацан оказался непоседливым, пассажиры его гнали, обещая уши открутить, если у своих мешков застукают. Мальчишка и вправду выглядел сущим жиганенком — глаз насмешливо щурит, тощий, кривоплечий. Сразу видно — поповский выкормыш.

Поезд все стоял. Пашка осторожно соскользнул с полки. Девушка сидела на обшарпанном диване, поджав ноги. Пристально глянула из-под ресниц.

— Не извольте беспокоиться, барышня. Я на минуту отлучусь, — прошептал Пашка.

Светловолосая ничего не ответила. Пашка, стараясь ни на кого не наступить, пробрался на площадку. Плешивый сосед стоял у двери, курил пахучую папиросу.

— Я — дыхнуть, — пробормотал Пашка.

Господин разрешающе кивнул. Глаз его Пашка так и не увидел, но почему-то по спине пробежал озноб. Парень спрыгнул на насыпь, отошел подальше, «дыхнул». С облегчением застегивая штаны, огляделся. Вокруг висла непроглядная украинская ночь. В пахучей тьме вяло звенели цикады. Пашка зябко передернул плечами, машинально пощупал отцовскую отвертку в кармане и зашагал к вагону. Плешивого уже не было, на ступеньках сидели двое дезертиров, затягивались самокрутками.

— Ну, що, хлопец, тихо?

— Тихо.

– І то, добре. Кажут, під Південной рейки розібрали. Тепер усю нічь стояти будемо.

Пашка забрался в вагон. Ух, даром что треть окон побита — дух, как в зверинце. В потемках Пашка наступил кому-то на ногу, за что был обозван блудливым иродом. Пришлось двигаться осторожнее. Переступая через огромный узел, из которого торчали резные ножки орехового туалетного столика, Пашка натолкнулся на мальчишку. Пацан неловко посторонился, уступая дорогу. Глаз все так же насмешливо прищурен, но Пашка сообразил, что то не от великой хитрозадости. Видать, нездоров пацан, оттого и монашки с ним нянчатся.

Плешивый шептался со своей кралей. Пашка полез на место, улегся, попытавшись поудобнее подсунуть под голову локоть. А ноги у барышни хороши, в шелке, аж блестят. Сидит, понимаешь, как ни в чем не бывало, коленки обняла. Эх! Ничего, видали мы барышень и не хуже.

Очевидно, Пашка все-таки заснул, потому что, когда хлопнул первый выстрел, дернулся и больно сунулся носом в проклятый чемодан.

Стреляли у паровоза. Вразнобой захлопали винтовки, потом выдал длинную очередь пулемет.

В краткой тишине завыла женщина, и в вагоне поднялся всеобщий рев и плач:

— Красные, господа! Красные окружили! Спасайтесь!

— Рятуйте, люді добрі! Грабят! Ой, лишенько!

— Граждане, только без паники! Не имеет смысла раньше времени…

Пашка сунулся к окну. Рама опущена, выбраться несложно. А вдруг и правда — свои наскочили?

Вдоль насыпи глухо застучали копыта. Проскакал десяток всадников. Хриплый голос заорал:

— Куди побігли, бісові діти? А ну взад повертай!

Бахнул близкий выстрел.

— Из вагонов не выходить! Проверка документов. Честным громадянам та громадянкам нема чого хвилюватися. Никаких грабежей та насильств допущене не буде.

Дезертиры, ломанувшиеся было к дверям, возвращались на место:

— То банда. Или Михася Браслетова, или Козла хлопцы.

— Так що — они грабить не будут? Вот погодьте, обдерут как липку, — мосластая баба сунула острый локоть под ребра одному из своих братьев. — Я вам казала — подождать потребно? От диаволы. Що Козел, що други бандюги — одним миром мазаны. Вот Мишка Браслетов только що сам жидов не стреляет.

Пашка в нерешительности потер ушибленный нос. Дергаться вроде незачем. Деньги спрятаны глубоко, болты да гайки бандитам ни к чему. Клещи с молотком, может, отберут, ну и черт с ними. Поезд-то дальше двинется или вообще зря только здесь бока пролеживали?

Плешивый с барышней тихо шептались, но держались довольно спокойно. Это они зря, по всему видать, и вытрясти у них есть что. Да и девица… мимо мало кто пройдет.

Тетка с корзинами суетливо двинулась к площадке.

— Ты куды, дура? Лякаешься, що до твоих окороков черед не дойдет? — насмешливо спросил один из дезертиров.

— Та меня вже грабили. Каждый раз неможно, — огрызнулась тетка, яростно пробираясь к двери.

Снаружи мелькали смутные фигуры. Вдоль поезда вытянулась цепочка оцепления.

— К окнам не лезти! Стрелять будем без предупреждения! — заорал всадник. — Ну, кому кажу! — блеснула вспышка револьверного выстрела.

В соседнем вагоне кто-то закричал. Вновь завыли бабы. Народ, пихаясь, шарахнулся подальше от окон.

— Пасти позакройте! — скомандовал всадник. — На голос стреляемо! От же свиняче племя. А ну, хлопцы, дивися…

В вагоне тяжело дышали и кряхтели, кто присев на корточки, кто пригнувшись к ободранным сиденьям. Разговаривать никто не решался. Лишь обрюзгшая дама приглушенно всхлипывала:

— За что, господи?! За что?

— Ни, то не Козел, — прошептал дезертир. — Он усех из вагонов выгоняет, а потом трясет.

Пашка лежал головой к проходу, прижавшись к перегородке и выставив вперед себя чемодан. Пусть берут, не жалко. Откуда шмонать начнут — с головы поезда, с хвоста? Лишь бы машиниста сгоряча не хлопнули.

Застучали копыта у самого вагона.

— Третий?

— Та точно, вид паровоза третий. Хлопцы готовы. Начинать прикажете?

«Неужто за мной? — ужаснулся Пашка. — Проследили и поезд задержали? Да не генерала же я стрельнул?»

— Громодяне, — скомандовали от двери густым басом. — Документы, мандаты и прочие ксивы приготувати. Без мандражу. Никого лишнего не тронемо. А за суету — разом свинцову пломбу прямо в лоб. Бабоньки, не дышать. А ты що раскорячилась як барыня? Копыта подбери. Василь, вы ту калитку держите?

— Та зачинили, начинай, — гнусаво отозвались из хвоста вагона. Там раскачивалась в чьих-то руках лампа, бросала желтые круги света.

Проверка началась от головы вагона. Оттуда тоже шли с фонарем. Трое или четверо, вооруженные. Басовитый рявкал:

— Ноги, кому казав! Растопырились, спекулянтово племя.

— Потише, Жех, мешаешь, — приказал кто-то резким неприятным голосом.

Дальше бандиты двигались в молчании. Странная какая-то проверка.

Пашка увидел высокого парня во френче, с «маузером» на изготовку и с высоко поднятой лампой. За ним двигался усатый детина в папахе со шлыком, — этот чуть ли не тыкал стволом карабина в лица помертвевшим пассажирам. Следующих Пашка разглядеть не смог, мешали раскачивающиеся тени от фонаря.

— Ага, ваше благородие? — парень во френче махнул «маузером». — Вставай, приехали. Твоя станция.

Тощий прапорщик медленно выпрямился:

— Вы находитесь на территории, занятой Добровольческой армией, и я требую объяснений.

— А то. Сполучишь объяснения, — охотно пообещал парень. — По самые по…

— Потом, Жех, — нетерпеливо приказал тот же тонкий резкий голос. — Двигайтесь.

— Посиди покуда, ваше благородие, — пробурчал высокий парень, — потом так потом…

Прапорщик плюхнулся на место, как будто у него колени подломились. Бандиты двинулись дальше, пятно света упало на сжавшихся дезертиров.

— Стоп! — срываясь на визг, приказал невидимый бандитский предводитель. — Тут они. Чернявок и мальчика — ну из вагона!

— Оставьте ребенка, — прапорщик начал выпрямляться.

— У него шпалер, — быстро сказал Жех.

— Та бачу, — усатый бандит ловко взмахнул карабином, двинул так и не успевшего выпрямиться прапорщика прикладом в живот.

— Этого теж заберите, — нетерпеливо приказал главарь налетчиков.

— Мерзавцы, бог вас накажет! — старшая монашка неожиданно кинулась на усатого, уцепилась за карабин. — Бегите, спасайтесь!

Мальчишка, сохраняя на лице всю ту же хитроватую гримасу, юркнул в проход, засеменил в хвост вагона. За ним кинулась перепуганная молодая монашка.

— Не упустите! Що встали?! — прикрикнул визгливый.

— Вот бисова ведьма, — бандит в папахе пытался стряхнуть со своего карабина монахиню.

Жех развернулся, ткнул ствол «маузера» в затылок женщины. Грохнуло. Монахиня, цепляясь за карабин, сползла на узлы.

— Та ты що—…усач изумленно стирал с лица брызги крови и мозга. — Сдурел, Жех?

— Шевелитеся, вашу мать! — взвыл за его спиной приземистый предводитель. — Пацана, вторую бабу, взять!

— Та мы їх тримаємо, — отозвались из конца вагона.

Мальчишка извивался в руках плотного бандита.

— Відпусти! — визжала монашка, — ее обхватили сзади.

— Нельзя! Нельзя меня! — вдруг пронзительно закричал мальчишка. — Помогите, ну же!

— Шею ему не скрутите, — визгливо предупредил из темноты главарь бандитов. — Все, выходимо.

Пашка слышал, как внизу плешивый отчетливо прошептал барышне:

— Катя, это он.

В этот момент прапорщик вскинул «наган» и выстрелил в спину отвернувшегося Жеха. Бандит пошатнулся и с изумленным лицом начал поворачиваться к офицеру…

Вдруг у прохода очутился плешивый господин. Пашка никогда не видел, чтобы люди так неуловимо быстро двигались. В руке пассажира был большой пистолет. Плешивый выстрелил четыре раза в конец вагона, потом, вроде бы и не оборачиваясь, пальнул раза три в другую сторону. С опозданием крикнул «Всем лежать!» Через миг он оказался в купе, вогнал в пистолет запасной магазин.

— Живьем их! — завизжал уже с насыпи главарь налетчиков. — И пацана…

Плешивый снова начал стрелять. Пашка сунул голову за чемодан, толку от этого было немного, но все ж спокойнее. Плешивого внизу уже не было, он скользнул куда-то в голову вагона. Вспышки выстрелов освещали попа́давших на пол пассажиров.

Мимо, спотыкаясь, пробежал мальчишка, за ним, громко всхлипывая, встрепанная монашка. Следом топали сапогами бандиты.

— Хлопцы, обережно, Гаврилу стрельнули…

Бегущий первым бандит, почти настигший неловкую монашку, вдруг рухнул на пол. У прохода стояла барышня. Вскинула руку, почти ткнула кулаком в висок следующему налетчику. Что-то негромко хлопнуло, Пашка с опозданием сообразил, что в руке у девушки крошечный пистолет. Бандит начал валиться. Барышня танцующим движением уклонилась, сунула руку в лицо следующему бандиту — обомлевшему толстяку с винтовкой. Снова хлопнуло. Толстый налетчик попятился назад, повалился на бабу. Та оглушительно завизжала.

— Ах, бешанна гадюка, — заорал кто-то из бандитов. Грохнул винтовочный выстрел.

— Не стрелять, — бешено завизжали за окном. — Лично всех порешу!

Девушка, присевшая на корточки у сиденья, встретилась глазами с Пашкой.

— Вали отсюда, хлопец. Сейчас здесь…

В голове вагона вновь застучали выстрелы. Завопил раненый. С другой стороны затопали сапоги, к центру вагона упорно ломились налетчики.

Пашка понимал, что нужно драпать, попятился было задом к окну, но больше ничего сделать не успел.

Барышня нырнула навстречу бандитам, именно нырнула, у самого пола, сливаясь с опрокинутым багажом, с телами мертвых бандитов. Темная на темном, лишь волосы мелькнули светлым пятном. Там, где она встретилась с налетчиками, заорали, кто-то выстрелил, зазвенело стекло, в шуме едва слышно захлопал пистолетик, страшно взвыли от боли.

Пашка лежал ни жив ни мертв, уткнувшись теменем в чемодан. В хвосте вагона безумно, так, что уши закладывало, визжала женщина. Кто-то хрипел: «Кишки, ой, кишки. Хома, ты дэ? Допоможи…»

Когда девушка вернулась в купе, Пашка не заметил. Барышня, часто, но беззвучно дыша, присела на пол, в руках у нее была винтовка. Щелкнул затвор, девушка ловко повалилась на один локоть, высунулась в проход, выстрелила. В ответ поспешно захлопали из «нагана». На голову Пашки посыпались щепки. Где-то ближе к голове вагона заходился отчаянным плачем ребенок.

Барышня коротко выматерилась, сунула опустевшую винтовку на лавку:

— Витюш, твою маму…

— Здесь я, — отозвался плешивый откуда-то из прохода. — Эй, лежать, тупорылые, если жить хотите! Бля, до чего ж пассажир пошел тупой. Кать, линять нужно, только…

В хвосте заорали:

— В муку их, хлопцы! Пащенка только збережіть обов’язково, — налетчики шли на новый приступ.

Пашку поразило лицо барышни — недовольное, сосредоточенное и при этом совершенно спокойное. Небрежно вытерла финку о юбку на бедре. Подождала, когда с ревом набегающие бандиты окажутся рядом, и выкатилась прямо им под ноги. Казалось, ее тут же расстреляют, задавят сапогами, но нет. Лишь передний налетчик, высоченный заросший хуторянин, успел выстрелить из обреза, промахнулся. Финка мгновенно вспорола ему живот. Бандит охнул, его тут же сбили напирающие сзади товарищи. Барышня успела ткнуть ножом одного в шею, но перед плотной напирающей массой ей было не устоять. Отбросили, задев прикладом по плечу. Девушка, зашипев, отскочила, наступив на спину вытянувшегося вдоль прохода дезертира, тот благоразумно не шелохнулся.

— Хлопцы, не лезь, она скаженна. Шмаляй в нее, — длинноусый бандит вскинул «наган».

Барышня отмахнулась рукой, как кошка лапой, — метнула нож, длинноусый ухватился за грудь. Уже оседая, бабахнул из «нагана», один из братьев, скорчившийся на скамье напротив, охнул, получив пулю в грудь. Девушка метнулась в купе, швырнула навстречу врагам увесистый саквояж, ухватила винтовку наперевес.

Отшатнувшиеся было бандиты осмелели:

— Вот фря бешеная. Добре, що патроны скинчилися.

Разом вскинулись карабины, но выстрелы загремели с другой стороны. Двое налетчиков упали, остальные кинулись назад. У купе возник плешивый с «маузером» в руке:

— Катюш, валим отсюда. Там прапор дверь держит, но хиловат офицерик.

— Бля, ты где был? Мне плечо отшибли, и ни одного патрона не осталось.

— Там тоже сурово. Все, уходим, — плешивый сунул девушке «маузер». — Окно — вот то. Щас трофей прихвачу—…мужчина исчез в соседнем купе.

Тут по вагону ударил пулемет. Сыпались стекла, безнадежно вопили, не слыша себя, десятки людей.

Казалось, это длится вечно. Пашка зажмурился. Нет, это не «Льюис», — у того в диске всего под полусотню патронов. Ой, боженька, спаси и помилуй! По ноге резануло болью. Все — ступню оторвало!

Грохот пулемета затих, и в окна полезли бандиты. Барышня тряхнула головой, выскользнула в проход, перепрыгивая через трупы, метнулась в одну сторону, потом в другую, всаживая пули в оконные проемы. Выстрелов почти не было слышно, так кричали от боли и ужаса пассажиры. Когда магазин опустел и затвор «маузера» застыл в заднем положении, девушка ударила рукоятью пистолета в лоб лезущего в окно бандита, выхватила карабин.

— Витюш, ты где?!

Из головы вагона отозвался прапорщик:

— Отходят, мерзавцы!

Пашка поднял голову, увидел, что барышня возвращается, заглядывая в купе. Вокруг стонали люди. Надрывался несчастный младенец.

— От она! Бей!

По проходу рванулись трое затаившихся бандитов. Одного из них девушка навскидку свалила из карабина. Второй начал садить из револьвера, но бешеная девица уже отпрыгнула в ближайшее купе.

— Прикрой, Гудьзик! — рявкнул стрелок, осторожно приближаясь к купе и держа «наган» наготове.

Второй, обвешанный оружием бандюк, остановился напротив Пашки, повел бешено глазами:

— Усих порешим! Скильки хлопцев положили!

Пашка, невзирая на боль в ноге, ужаснулся этого взгляда. Да они все здесь свихнулись! Пристрелят и имени не спросят.

Бандит, крупный, грузный, с подбородком, заросшим седой щетиной, не опуская обреза и не отводя взгляда от перепуганных глаз Пашки, потянул из ножен кривую «шабелюку».

За перегородкой истерично взвизгнула женщина. Бандит, заглядывающий в то купе, с перепугу выстрелил, в этот же миг на него сверху свалилась девушка, ударила в шею прикладом. Оба упали в проход.

Бандит отвернулся от Пашки, вскинул обрез. И тут беглый красноармеец Звиренко совершенно непроизвольно двинул гада чемоданом по затылку. Обрез выпалил, пуля пронизала перегородку, едва не задев боровшихся в проходе барышню и бандита. Налетчик упорно цеплялся за девушку и пытался уткнуть револьвер ей в бок. Барышня не позволяла, умело выкручивая бандиту кисть. Внезапно ударила противника в кадык, вроде бы довольно легко, но мужчина сразу обмяк.

Бандит, слегка контуженный Пашкиным чемоданом, с рычанием прыгнул на изворотливую девку, замахнулся саблей. Барышня чудом успела подставить карабин. Бандит рубил как бешеный, сталь звякала о сталь, девушка шипела, отбивалась, но подняться на ноги у нее не получалось. Клинок скользнул по стволу, едва не срезав пальцы. Девушка отшвырнула карабин в лицо противнику. Бандит без труда успел заслониться, но и барышня успела вскочить и отшатнуться от свистящего клинка. Тут ей не повезло — споткнулась о лежащее тело, села. Пашке показалось, что удар сабли раскроил ей череп. Барышня действительно вскрикнула, но тут же рванулась вперед. Бандит был в два раза тяжелее, но толчок свирепой девки сшиб его с ног. Она на миг оказалась сверху, отбила кулак, сжимающий саблю, мига барышне хватило, чтобы вырвать из ножен на поясе мужчины широкий немецкий штык. Девушка коротко, без размаха вдавила клинок в брюхо врага. Бандит взревел раненым быком, бросив саблю, двумя руками отшвырнул девку. Попытался встать, зажимая набухающую кровью рубаху на животе. Хлопнул выстрел — в проходе стоял прапорщик.

— Лучше позже, чем—…прохрипела барышня — левую сторону ее лица ручьем заливала кровь. Не обращая внимания на рану, девушка поползла на четвереньках в купе. На сиденье, схватившись за руки, сжались монашка и мальчик. Плешивый господин лежал у их ног лицом вниз. Девушка его перевернула. Мужчина открыл серые блеклые глаза:

— Кончился я. Катя, уходи. Возьми—…мужчина замолк на полуслове.

— В живот его ранили, — прошептал мальчик. — Ой, заберите нас отсюда.

Девушка пыталась протереть глаза, залитые кровью:

— Вот б…во. Прапор, что там?

— Не видно, залегли вдоль насыпи.

— У них пулемет заклинило, — непонятно зачем сказал Пашка. — С «Льюисами» всегда так, если диск не чистить.

Девушка мигом оказалась в проходе. Пашка онемел: половины лица у нее просто не существовало, сплошная кровавая масса.

— Поможешь. Живо! — барышня выплевывала слова вместе с кровью. Поскольку Пашка не шевельнулся, рывком сдернула его на пол. Парень охнул, плюхнувшись на мешки. Уткнувшись друг в друга, тряслись мосластые брат с сестрой. Третий брат, приоткрыв рот, мертво смотрел в потолок. Все это было так жутко, что Пашка не рискнул сказать про свою раненую ногу. Барышня, способная стоять, когда у нее срубили половину лица, уточнять про какие-то там ноги ничего не будет.

Девушка двигалась молча и резко, но кровь, заливающая глаза, ей сильно мешала. На разбитый проем окна было брошено пальто.

— Ждите. Раненому — тряпку. Прапор — оружие, — изуродованная барышня кошкой исчезла за окном.

Пашка втянул голову в плечи, ожидая выстрелов. Но темнота молчала. Зато с другой стороны слышались голоса, всхрапывали кони.

Пашка осторожно заглянул в соседнее купе. Монашка нерешительно склонилась над плешивым. Прапорщик сунул Пашке карабин:

— Стрелять умеешь?

— А я—…парень машинально взял оружие. Было жутко. В конце вагона кто-то протяжно и безнадежно стонал. Пашке хотелось бросить карабин и заткнуть уши. Утешало только то, что и у прапорщика голос заметно вздрагивал.

В окне беззвучно возникла окровавленная маска. Прапорщик отшатнулся.

— Живее! — прошипела неузнаваемая барышня. — Раненого берем. Спускаем.

Пашка и прапорщик неуклюже ухватили неподвижное тело. Плешивый оказался жутко тяжелым. Прапорщик покачнулся, выпустил ноги раненого. Вообще-то Пашке казалось, что плешивый уже помер.

— Ну?! — девка подтянулась и оказалась в вагоне. — Взяли!

— Тяжелый, — пробормотал Пашка.

— Убью! Всех, — зашипела девка. — Ты! — она ударила ногой одного из дезертиров, неподвижно вытянувшегося среди узлов. — Встал! Мозги вышибу! — ствол «маузера» с силой ударил в затылок лежащего.

Раненого спустили из окна. Девушка была уже внизу, подхватила, даже удержала тяжелое тело. Нелепо полез наружу прапорщик, Пашка поспешно перевалился следом. Дезертир торопливо уполз куда-то в глубь вагона.

— Взяли! — зашипела девка.

Загрохотало, ожил бандитский пулемет. Пашка упал на четвереньки и вжался в землю. Над головой опять свистело и звенело, и пережить подобное еще раз было совершенно невозможно. Пинок в задницу Пашка просто не почувствовал. Не видел, как выругалась окровавленная ведьма, не видел, как они с прапорщиком, пригибаясь, потащили тяжелое тело прочь. На спину упало что-то увесистое. Пашка взвыл, не услышал сам себя в пулеметном треске, в ужасе перевернулся. Оказалось — саквояж. В окне стоял мальчик, губы его шевелились. «Помоги».

Зачем Пашка встал, и сам не мог объяснить. Протянул руки, принял монашку, — лицо у нее было белое, безумное, и сама она казалась бесчувственной, как мешок с картошкой. Пацан выбрался сам, спрыгнул. Пашка не сразу понял, что стрельба закончилась. Заорали с той стороны поезда, — банда опять лезла в вагон.

Машинально подхватив саквояж, Пашка побежал во тьму. Впереди мелькала светлая рубашка мальчишки, монашку пацан почти насильно волок за руку. Они свалились у кустов, и Пашка их догнал. Мальчик ткнул рукой в темноту:

— Туда!

— Левее лес ближе.

— Нет, они туда побежали.

Пашка не был уверен, что снова хочет видеть безумную барышню с ее разрубленной полуголовой. Ну ее к дьяволу. Да и прапор-беляк туда же может утекать. Но мальчишка уже ухватил за рукав, потянул. Монахиня едва держалась на ногах, пошатывалась. У поезда опять шла стрельба, раздавались крики. Нет, нужно оттуда подальше убираться. Пашка, сжимая саквояж и пригибаясь, зашагал следом за пацаном. Сырая трава цепляла за сапоги, путала ноги.

* * *

Плохо. Два проникающих в брюшную полость, и еще ключица перебита. От последнего, скорее всего, майор и без сознания. Блузку Катя уже разорвала, прижала тряпки к ранам, — толку-то? Профессиональная медицинская помощь срочно нужна. Ну же, толстяк, очнись!

Эвакуировать человека в бессознательном состоянии невозможно. Неконтролируемый мозг может увести тело по любым координатам, и координировать такой Прыжок со стороны практически невозможно.

Давай, толстый, возвращайся. Хоть на минутку!

Левый глаз самой Кати ничего не видел, кровь заливала-заклеивала. Голова кружилась, — это от кровопотери. Надо бы остановить кровь, пока сама не свалилась. Только касаться собственного лба девушка боялась — по ощущениям, череп разрублен, а увидеть собственные мозги на пальцах — нет уж, увольте.

Ну, ты придешь в себя, сукин сын, или нет? Давай — давай!

Катя стянула с майора пиджак, разодрала ворот рубашки. С силой похлопывала по шершавым щекам. Плеснула коньяка из полупустой бутылки.

Ресницы вроде бы дрогнули.

— Его, наверное, посадить нужно, — неуверенно сказал прапорщик. — При ранениях в живот…

— Пошли на хер! — зарычала Катя. — Вон отсюда! За кусты, пошли, суки! Живо!

Все четверо остолбенели. Монашка, казалось, вот-вот хлопнется в обморок. Пашка застыл на полусогнутых. Залитая кровью девка и раньше была на диво страшна, а сейчас, с белозубым оскалом на черном лице, вообще походила на чертовку.

Катя швырнула бутылку, угодила прапорщику в живот, тощий очкарик хрюкнул, согнулся пополам.

Первым опомнился мальчишка, схватил за рукав свою спутницу, дернул за штаны Пашку:

— Уйти нужно.

Больше Катя не отвлекалась. Ресницы Виктора Ивановича вздрагивали. Он застонал, потянул руку к животу. Катя перехватила руку.

— Не трожь! Слышишь меня? Витюш, ты слышишь?

— Ну… пулемет…

— Хрен с ним. Сейчас уйдешь. Сразу в госпиталь. Все будет хорошо. Только ты продержись пару минут. Ты хорошо соображаешь?

— Да, — майор открыл глаза. — Тебя… что?

— Нормально. Так — сейчас представь двор «К-ашки». Живенько представь, с подробностями. Я активирую чип возврата. Держись две минуты. Понял?

— Понял. Катя… сможешь, доделай… Важно… Главное, его возьми…

— Хорошо-хорошо. Возьму. На посту «К» сколько телефонов?

— Два, оба черные. Катя…

Девушка нащупала под кожей на груди майора зернышко капсулы, раздавила. Отшатнулась, сосредоточившись на воспоминаниях мельчайших деталей залитого летним солнцем двора родного отдела.

* * *

Монахиня сидела, уткнув лицо в широкие ладошки. Мальчик присел на корточки рядом, все усмехался-подмигивал.

Мужчины топтались за кустами.

— Добьет она его, — прошептал Пашка, кивая в темноту. — Чтоб не мучался. Ему все брюхо продырявило. Не жилец.

— Вряд ли, — так же шепотом ответил прапорщик, — заранее сказать нельзя. Мощный мужчина. Впрочем, она тоже сильна. Волокла своего… друга почти в одиночку. Из меня помощник неважный.

— Что ж вы так, ваше благородие? — пробормотал Пашка. — Такой видный господин, образованный, и на́ тебе, помочь барышне не мог.

Прапорщик строго глянул сквозь свои круглые очки:

— Я после контузии. А вы что же, бойкий юноша? Вы-то что отстали? Труса изволите праздновать? Из тех изволите быть, кто из подвалов погавкивает, за хамскую власть агитирует?

— Давай, ваше благородие, шлепни меня, раз бандиты не дострелили, — пробормотал Пашка, глядя, как офицер неловко нащупывает кобуру.

— Бандиты? А ты сам-то кто? — прапорщик, наконец, поймал рукоятку «нагана».

В этот миг Пашка врезал ему с левой в челюсть. Офицер гукнул, отлетел, Пашка прыгнул следом. Покатились по траве, вдвоем цепляясь за «наган». Монашка застонала, не отводя ладоней от лица. Мальчик встал, нерешительно забормотал:

— Ну что вы? Зачем?

Пашке показалось, что его лошадь в бок лягнула — мигом слетел с офицера, закорчился на земле. Прапор схватился было за револьвер, но получил под дых ничуть не слаще Пашки. Чернолицая барышня стояла над ними, еще раз замахнулась ногой:

— Не навозились? Вояки, бля… Поезд на месте стоит. Идите, атакуйте. Или мне вам здесь всласть вломить?

— Не надо, — Пашка, держась за бок, отполз подальше. — Мы так, ненароком.

Прапорщик ничего не мог сказать, ухватился за живот, очки в возне слетели, изумленно пучил глаза. Ну да, больно.

Девушка подняла «наган», проверила барабан:

— Понятно. Прапор, ты никогда шпалер не заряжаешь?

— Патронов нет, — прохрипел прапорщик.

— Что ж за револьвер хватался? — простонал Пашка.

— Для острастки. Хотел тебя, быдло, на место поставить, — огрызнулся офицер, с трудом садясь.

Девушка бросила «наган», взяла прислоненный к дереву карабин, щелкнула затвором:

— Господин доброволец, извольте патроны выдать.

— Нету, — пробурчал прапорщик. — Не нашел в темноте.

— Мудак вы, господин доброволец, — коротко резюмировала девушка, тыльной стороной ладони размазывая кровь, все текущую по щеке. — А где твой ствол, кудрявый?

Пашка пожал плечами:

— У поезда где-то. Что я вам, солдат, что ли?

Девушка неприятно, дребезжаще, как жестянка, засмеялась:

— Вы что, идиоты? Два патрона на всех припасли?

— У вас «маузер» был, — прохрипел прапорщик.

— Вот именно, — поддержал Пашка. — Ты сама-то…

— Рты закрыли, — девушка села на землю, ее сильно качнуло. — Пустой «маузер». Уроды, блин.

Монашка вдруг громко, в голос, зарыдала.

— Дайте ей по башке, — пробормотала девушка. — Всю округу соберет, божья невеста.

— Не надо, — мальчик ухватил монахиню за руку. — Она сейчас прекратит. Просто боится, что снова стрелять станут. Тише, сестра Мавра, тише.

Монахиня всхлипывала чуть тише.

Девушка шарила по карманам, на ней был просторный пиджак ее плешивого спутника. Найдя носовой платок, начала осторожно оттирать свое жуткое лицо.

— Пацан, скажи своей Мавре, пусть меня перевяжет. И что-нибудь из тряпья почище найдите. Кровь нужно остановить.

— Я перевяжу, — пацан поспешно завозился с подолом своей рубашки. — Не сомневайтесь, вчера свежую надел. Промыть бы рану.

— Бутылку возьмите, она там валяется, — вяло приказала девушка, — ей явно было плохо. — Малый, ты точно бинтовать умеешь?

— Я у лекаря учился. Водку принесите кто-нибудь, — мальчик принялся поспешно раздирать на ленты подол рубашки.

Пашка сумрачно посмотрел на прапора:

— Пошли, ваше благородие?

— Мертвецов боишься, что ли? — догадался прапорщик.

— Чего их бояться? У тебя-то «наган», и вообще ты образованный, — туманно объяснил Пашка.

Они прошли через кусты. Пашка осторожно выглянул на прогалину и замер. Валялся саквояж, но тела не было. Неужто закопала? Да нет, быть не может. Ожил, что ли?

— Э-э, а где же он? — недоуменно прошептал шибко догадливый прапорщик.

— Вознесся, — насмешливо объяснил Пашка, украдкой перекрестился и осторожно вышел на прогалину.

В бутылке еще булькало. Пашка сунул бутыль прапорщику, принялся собирать в саквояж выпавшие вещи.

— Ты только, ваше благородие, не вздумай меня бутылкой по кумполу угостить. Только разозлюсь. Башка у меня крепкая.

— Я уже догадался, — насмешливо сказал прапорщик. — Сотрясения мозга у пролетариата в принципе не бывает.

— Тем вас и ломим, — пробурчал Пашка.

Они пошли обратно.

— Слушай, коммунарий, а кто она вообще такая? — тихо спросил прапорщик.

— Ясно кто — черт в юбке. Ты, ваше благородие, как хочешь, а я шмотки отдам и сматываюсь. Она очухается — задавит. За карабин брошенный. Ну, или еще за что.

Прапорщик промолчал.

Катя сидела, опираясь спиной о ствол дуба. Мальчик экономно смачивал клок ткани спиртным, протирал лоб девушки. Катя шипела и плевалась короткими, непонятными отроку словами.

— Кость цела, — прошептал мальчик.

— Да? А будто голые извилины протираешь. Чтоб он сдох, этот Шустов. Клопомор проклятый. Шрам большой останется, а? Зашить бы.

— Я могу свести края. Почти незаметно будет.

— Ох, бля… ты что, хирург пластический, что ли? Спроси у этих ослов иголку с ниткой. Может, у твоей святой курицы найдется? Вот срань, жжет-то как.

— Нет у них иголок, — мальчик смотрел в страшное, черное от полузапекшейся крови лицо девушки. След сабельного клинка рассекал левую часть лба, разделял бровь надвое, левый глаз был едва виден. — Вы не беспокойтесь, я немного целительству учился. Хуже не будет.

— Это уж точно. Валяй, кожу расправь, еще раз промой и забинтуй. По возможности, аккуратнее.

Катя жевала толстый рукав пиджака, боль прошивала голову насквозь. Руки у мальчишки были просто ледяные, боль даже слегка отступала, тут же вгрызясь снова.

— Всё, — сказал мальчик, обтирая ладони о штаны.

— Мерси, — Катя судорожно хватала ртом воздух. — Молодец. Доктором вырастешь, — она дрожащими пальцами пощупала повязку на лбу. — Правда, молодец. Тебя как зовут?

— Прот.

— А?

— Прот. Фамилия — Павлович, — отчетливо, по слогам, сказал мальчик.

— Понятно. Значит, первый[70] из Павловичей? Удружили тебе.

— Греческий разумеете? — мальчик не слишком удивился.

— Слегка понимаю. Скажи, Прот, зачем эта свора вас отлавливала?

— Не знаю.

— Врешь. Ты мальчик умный. Скажи лучше сам.

— Истинно говорю — не знаю. Догадки есть. Только я вам потом скажу. Вам, Екатерина, сейчас отдохнуть нужно.

— Говори сейчас. Я непонятного не люблю, — глаза Кати закрывались. — Ты кто, Прот?

— Я объясню. Позже, — мальчик взял ее за запястье. Пальцы у него были совсем холодные, покойницкие. — Крови из вас много вышло. Отдохните.

— Пусть эти охраняют, — пробормотала Катя. — Скажи — урою, если что…

— Скажу. Вы…

Катя поплыла, еще смотревший на мир глаз неудержимо закрывался. Девушка обмякла.

Глава 6

Украина для украинцев! Отже, вигонь звидусиль з Украини чужинцив-гнобителив.

Михновский Н. И. Десять заповедей Украинской народной партии

Согласно новым исследованиям, сегодня самыми распространенными заболеваниями стали психические и умственные расстройства.

Журнал «Медицинский вестник Австралии». Мельбурн. 1921 г. (К)

Бок толкнуло болью еще раз, но Катя очнуться никак не могла.

— Сдохла, чи що? — Голос был озадаченный, шепелявый.

— Та не возися, на шию наступи, нехай гадюка додохне, — посоветовал голос побасистее.

— От, заворушилась, — удивился шепелявый.

Катя с трудом села. Голова неудержимо кружилась. Правый глаз неохотно приоткрылся, девушка дрогнула от боли в спекшемся лице. Попробовала тронуть щеку, пальцы сами собой отдернулись — сплошная корка.

— Яка страшнюча, — с брезгливостью сказал басовитый. — А ісподнє шовкове. Ізвозюкалася уся, куди його тепер? Добити би треба, та заховати.

— Ні, Петро, може за неї теж нагороду дадуть. Відведемо и її. В’яжіть, хлопці.

Катя пыталась сосредоточиться. Четверо с обрезами — селяне. Двое постарше — тот, что с редкими усами, в замызганной поддевке, как раз и проверял пинками жизнеспособность изуродованной девушки. Второй — посолиднее, в богатой смушковой папахе. Двое парней помоложе, похоже, сыновья. Офицер с забинтованной головой и кудрявый паренек — эти Кате казались смутно знакомыми — стояли с поднятыми руками. В траве сидела всхлипывающая монашка, держалась за лицо.

Что-то здесь произошло, но что именно, Катя сообразить не могла. С головой было вовсе неладно.

— В’яжіть надійніше, хлопці, — сказал импозантный селянин и тряхнул за шиворот щуплого мальчишку. — Потрібно повідомити. Ось же, тільки Гнат уїхав і гостей пригнало.

Офицеру и парнишке надежно стянули руки за спиной. Один из молодых хуторян с опаской присел за плечами у Кати:

— Эй, страшенна, грабки давай.

От громкого голоса завибрировало в виске. Только не орите и не трогайте.

— Вставай, шльондра, — девушку силой поставили на ноги.

В глазах потемнело, Катя покачивалась, но стояла. Почему рукам неудобно?

Хуторяне разговаривали. Катя слушала, но смысл не улавливала. За пояс бритого был заткнут «маузер», и это почему-то вызывало смутное недовольство. Что-то не так должно быть. Откуда вообще все эти люди взялись?

— То правда, що чорницю туди-сюди водити, — рассудительно сказал старший. — Вирисклива, страсть.

— Так нехай хлопці оскоромляться. А то мій Андрійко, ужо усю жопень Гнатовій Ольке зам’яв. Ох, Андрійко, приб’є тебе дядько Гнат.

— Ни, я обережно, — ухмыльнулся высокий парень. — Так ми, батьку, по-швидкому? А, дядько Петро? Можна?

— Тільки без гамору. И балуйтеся скоріше, — нахмурившись, сказал старший.

Высокий парень ухватил монашку за плечо. Та едва слышно ахнула, попробовала оттолкнуть крепкую руку. Хлопец ухмыльнулся, цапнул крепче:

— А ну, Дмитро, бери ее. Або не хочеш?

Второй хлопец с некоторым смущением подхватил монашку под другую руку. Широкое лицо девушки исказилось, она хотела закричать, но ладонь высокого хлопца ловко запечатала ей рот.

Офицер судорожно сглотнул, прохрипел:

— Греха, пановэ, не боитесь?

Усатый крепко ударил офицера обрезом. Вторым ударом сшиб на землю, принялся топтать порыжелыми сапогами:

— Порозмовляй ще! Погони начепив. Гріхами докоряє. Бач, ти, який. Хіба ж, невинні чорниці по дорогам шляються? В монастирю сиділа, хто б її торкнув? Шлюхово плем’я. Ноги розсунути, що почухатися. Зіпсували життя, кацапы прокляті.

Прапорщик уже не шевелился, и селянин, отдуваясь, сказал:

— От, Петро, ти мені скажи по-сусідськи, — чого москалі такі вперті? Уж сам би о смерті думав, а все нас життю вчить. От порода, — гірше жидів, чесно слово.

Старший пожал широкими плечами:

— Порода, вона і є порода. З свині коня не зробиш. Що там говорити, — нам що германець, що москаль, — одна воша. Французи прийдуть, — і їх переживемо. Землі зарити на всіх їх вистачить. А з прапорщика Блатык ще усі жили по одній витягне. Гнат говорив, у ночі половину хлопців у поїзда поклали. Блатык нонче злий.

— Та нам що? — усатый сплюнул. — Головне, за хлопчика пусть що обіцяно заплатить. Дві тысячи — воно нам як раз, а Петро?

— Смотря чим дадуть. Коли и правду миколаївськими…

Катя сидела, слушала и ничего не слышала. Кусты кружились, забитый кровью нос не дышал, зато в рот упрямо лез густой лесной запах, мешал вздохнуть. Катя тупо смотрела, как по щекам мальчика текут слезы. Прапорщик зашевелился, с трудом подтягивая к животу ноги. Кудрявый парнишка стоял, крепко зажмурившись. Близко, за кустами, возились, утробно ухали.

— Піду, допоможу, — озабоченно сказал усатый. — Шось завозилися.

— Ох, дивися, задаст тобі Мотя, — усмехнулся старший, поправляя папаху.

Катя сидела, прикрыв уцелевший глаз, так кусты меньше плясали. Ведя мальчика за плечо, подошел хуторянин, пнул девушку:

— От ты яка… Из бар колишних, видать? Знатно тебя оскопили… Прям порося ободрота.

Первыми из кустов вышли парни, за ними раскрасневшийся усатый.

— Що? — с усмешкой спросил старший.

— Не сильно-то и ворушилась, — шепелявый цыкнул сквозь широкую щербину в зубах.

— Витками хоч прикрили?

— Так, дядьку Петро, ми зараз с лопатами повернемося, зариемо, — заверил высокий хлопец.

— Ну, пішли тоді. Снідати давно пора.

Катя брела последней из пленников, — изредка ее брезгливо подталкивали в спину стволом обреза. Следом за девушкой шагали шепелявый усач с сыном.

— Батьку, може її теж, того? — пробормотал хлопец. — Глянь, с заду вона ладна.

– Іш ти, сподобалася. Бачиш, вона ледве стоїть. Голова разможжона. В волосях колтун. Може, и черви е. Заразу спіймаєш, тоді тебе в місто до доктору вози? Грошей знаєш скільки? От то-то.

— Зрозуміло. Батьку, дядько Петро с грошами не обдурить? Гроши за хлопчика не маленьки обицяни.

— Або я дурний за тебе? Догляну. А ось башмаки и піджак с ней сняти потребно. Гарний піджак. Може відстирається…

Катя сосредоточилась на том, чтобы передвигать ноги исключительно по тропинке. Мысль споткнуться пугала. Упадешь — не встанешь.

Вышли из леса, невдалеке виднелись крыши хутора. Пришлось обогнуть поле с кукурузой. Катя устала так, будто рванула километров на пятьдесят с полной выкладкой. Яростно залаяла собака. Вошли во двор. Появились две бабы. Тараторили так, что и слова разобрать не удавалось. Катя и не пыталась. Лечь бы поскорее…

Пленных затолкали в погреб.

— Ой, Петро, та вони ж усе запаскудять!

— Ни. Вони городски, культурни. Знають, як що, шкиру живцем здеремо.

В погребе было прохладно, спокойно. Катя сползла на чурбак, осторожно прислонилась затылком к бочке и отключилась.

* * *

Проснулась от собачьего лая. Пес гавкал так, для порядка, — во дворе чужих не было. Катя вяло вспомнила своего Цуцика, пса-хаски, скучавшего без хозяйки за тридевять земель отсюда. Ага, и за, без малого, сто лет тому вперед. Ну да, опять вляпалась бестолковая хозяйка. Туман из головы повыветрился. Мысли приобрели относительную связность, забитый спекшейся кровью нос все-таки начал различать крепкий дух соленых огурцов и капусты. В животе что-то сжалось. Угу, кушать хочется.

Рядом шептались:

— Уехал. Вроде к обеду обещал быть.

— Нам-то что? Уж нас-то, ваше благородие, досыта накормят. Хорошо, если прикопают, а то и свиньям могут скормить. Слышь, как боровы в хлеву хрюкают? Эх, надо было стрелять.

— Что ж не стрелял, пролетарий? В штаны наложил, железный кулак революции?

— Так ты команду не дал. Ты же при погонах, главнокомандующий, чтоб тебя… Обосрались, чего уж там.

— Да уж. Слушай, пока мужиков дома нет, может, попробуем вырваться? Дверь на вид хлипкая.

— А руки? Дверь лбом, что ли, вышибать? Ну, попробуй, у тебя башка образованная, может, и для полезного дела сгодится.

— Попробуй мне веревку развязать. Или перегрызть. Зубы у тебя для пролетария очень неплохие.

— Сам грызи. Там грызть дня два. Веревку-то не пожалели, мироеды.

— Черт с тобой. Хоть руками попробуй. Нужно же что-то делать.

— Давай, ты мне развязать попробуешь. Тебе-то все равно с дверью не справиться. Плохо вас, белую гвардию, Николашка откармливал.

— Что ты сюда царя приплел? Я что, в конвое Его Императорского Величества состоял, шашкой и газырями блистал?

— Угомонитесь, — прохрипела Катя. — Хозяин вернется, он рассудит. Он политически грамотный. Урод, мать его…

— Очнулась? Э-э… ты, барышня, как себя чувствуешь? — Пашка заерзал, придвигаясь поближе.

С другой стороны подсел прапорщик:

— Вы как? Мы уже и так пробовали разбудить, и по-другому…

— Облизывали, что ли? — поинтересовалась Катя, разлепляя здоровый глаз. — Бля, как я пить хочу. Давно хозяин уехал?

— Только что. Мы в щель видели. И этот, шепелявый, ушел. Договорились к обеду встретиться. Гости от Блатыка прибудут.

— А когда здесь у них принято жрать садиться?

— Часа через два, — Пашка задумчиво почесал подбородок о плечо. — Может, и раньше. Рвать отсюда нужно. Катенька, ты как, в узлах разбираешься? Может, попробуешь нас развязать?

— Я тебе дам — «Катенька», — девушка схаркнула под бочку чем-то темным и липким. — Нашелся Павлушечка, твою мать! Как вышло, что мы здесь сидим? Проспали, революция-контрреволюция, песьи дети, чтоб вам жопу на британский флаг…

— Да мы, собственно, не спали, — смущенно признался прапорщик.

— Я чуть-чуть подремал, — объяснил Пашка. — Глаза протер, говорю — «давай карабин, я посторожу». А он — «ты мне голову разнесешь». Сидим, как два дурака. Спрашиваю — «куда монахиня делась?» — «Отошла по своим, по женским, надобностям». Ну, дело-то обычное. Пока перепирались, вываливают из кустов эти, с обрезами. И монашка с ними. Ну, мы как-то не ожидали…

— Но карабин ближе к тебе стоял, — заметил прапорщик.

— Про карабин я поняла, — прохрипела Катя. — Откуда господа селяне взялись?

— Ясно откуда, — Пашка сердито засопел. — Божья невеста привела. Она за помощью на хутор сбегала. Мы-то ей компания неподходящая. Вот, нашла понадежнее… Курица.

— Помолчи, — сумрачно сказал прапорщик. — О мертвых или хорошо, или никак.

— А Прот где? — поинтересовалась Катя, осторожно потираясь носом о плечо. Нос здорово чесался.

— Кто? — парни переглянулись.

— Пацан. Его Протом звать. Старинное имя с греческими корнями. Он где и что он делал, когда вы решали вопросы революционной дисциплины, отложивши карабин от греха подальше?

— Он рядом с тобой спал. Потом драпануть пытался, да его этот куркуль Петро зацапал. За пацана две тысячи «николаевскими» обещали.

— Да мне по фигу прейскурант. Сейчас он где? Я с ним не договорила.

— В доме заперли. Под присмотром хозяйки, — прапорщик кашлянул. — А вы себя как чувствуете?

— Бывало лучше, — Катя снова сплюнула под бочку. Во рту была вязкая гадость, как будто неделю самогон пила. Или будто месяц тяжело проболела. Зато голова уже практически ясная. — Что, орлы, думаете делать?

— Нужно дверь вышибать, — решительно сказал Пашка и уже не так решительно добавил: — Только там, у двери, узко, толком не развернешься.

— Понятно, — Катя искоса глянула на прапорщика, левый глаз девушки склеился, казалось, намертво. — Ну а вы, ваше благородие?

— Развязаться нужно, — пробормотал офицер, — у вас пальцы не затекли?

Катя усмехнулась, кожа на лице болезненно захрустела:

— Что, прапор, смотреть на меня не очень хочется?

Прапорщик смущенно отвернулся, зато Пашка бодро сказал:

— Да ты, в смысле вы, не беспокойтесь. Если в чувство пришла, значит, все заживет. Конечно, если нас сегодня не шлепнут. Может, що сделать попробуем?

— Ты считаешь, пора? — Катя осторожно повалилась на бок. При соприкосновении с полом голова не развалилась, что, если судить по ужасающим вчерашним ощущениям, было странно и удивительно. Онемел череп, что ли?

Катя заизвивалась, пропуская связанные за спиной руки под ягодицы. Свернулась в клубок, тесно подтягивая колени к груди.

— Не получится, — сказал Пашка. — Я пробовал.

Послать его в нужном направлении Катя не могла, дыхания не хватало. Девушка выдохнула еще глубже, напряглась, суставы едва не вывихнулись. Получилось, — связанные кисти оказались впереди. Катя принялась отдуваться. Кисти рук здорово оцарапались о каблучки полусапожек. Ничего, ссадины проходящи. Лишь пролетарская революция вечна, будь она неладна.

Солнечного света, попадавшего в погреб сквозь щели в двери, было маловато. Катя с трудом рассмотрела стоящую на полке жестяную банку с огарком свечи. Подняться на ноги оказалось довольно легко, девушка лишь слегка пошатнулась. Ну, не в лучшей форме, конечно. Но вполне, вполне… И с чего же ты вчера так вырубилась?

Банку Катя сжала между колен, слегка сплющила и принялась раздергивать веревку об острый край. Сотоварищи по погребу смотрели с надеждой.

— У меня отвертка есть, — сказал Пашка. — Может, ею попробовать?

— Себе оставь, — пробурчала Катя. — Мозги подкрутишь.

Веревка ослабла, остальное девушка доделала зубами. С лица сыпались черные струпья. Вот черт, ну и рожа, должно быть. Накручивая на исцарапанный кулак обрывок веревки, Катя задумчиво прошлась по погребу. Что дальше? Сразу уходить или гостей подождать? Девушка сняла крышку с кадушки, пошарив среди укропа, выловила огурец. Глубокомысленно захрустела. Жевать было не очень больно, только стягивало лицо, покрытое коркой, и щипало исцарапанные пальцы. Парни мрачнели на глазах. Катя рассматривала их не без злорадства.

— Катерина, вы бы нас развязали, — не выдержал Пашка. — Нам бы только руки свободные.

— На хер тебе руки? Ты все равно карабин удержать не можешь.

— Ну, виноват. Это от неожиданности. Я их сейчас, гадов…

— Только снисходя к твоему малолетству, — Катя принялась освобождать парню руки, глянула на прапорщика. — Его благородие тоже развяжем. Из уважения к ранее потрясенному разуму. Что с башкой, прапор?

Офицер мотнул головой в сбившейся грязной повязке:

— Контузия. Я на лечение следовал.

— Подлечился, — осмелевший Пашка растирал запястье. — Ты, ваше благородие, из нежных да…

— Павлуш, — ласково прохрипела Катя, — ты свою пролетарскую непримиримость пока в задницу засунь. Глубоко-глубоко. При мне что-то подобное ляпнешь — «козлом» свяжу. Знаешь, как это? Вас, товарищ прапорщик, то же самое касается. Никаких «быдл» и «хамских рож». Пойдете на все четыре стороны, тогда душите друг друга, на кол сажайте и уши отрезайте. А при мне ни звука. Понятно?

— Понятно, — прапорщик мрачно массировал кисти. — Значит, «товарищ прапорщик»? Тогда мне вот что объясните, если вы из этих…

— Не хер здесь понимать. «Товарищ», потому что я так привыкла. Вообще-то и тов. Троцкий, и г-н Деникин совместно с г-жой Антантой могут идти далеко и надолго. И объяснять я никому ничего не обязана, — Катя сунула руку в бочку и вытащила огурец покрупнее. Услышала, как за спиной Пашка многозначительно прошептал офицеру:

— Анархистка. Из крайних.

Катя стряхнула на парня рассол с огурца:

— Я сказала — вообще без политики! Не ясно?

— Да я так, к слову. У меня оружие есть, — Пашка выудил из глубокого кармана солдатских шаровар приличных размеров отвертку. — Надо бы еще что найти да и прорываться, пока мужики не вернулись.

— Насчет оружия — не возражаю. Насчет свободы — придется маленько подождать.

Катя отыскала за кучей камней, приготовленных для гнета солений, железнодорожный костыль, прибереженный запасливым хозяином для каких-то неведомых целей. Прапорщику пришлось вооружиться коротким железным штырем, с трудом выдернутым из косяка. Обе железки за неимением лучшего могли сойти за кастеты.

Катя сидела на бочке, с наслаждением допивала остатки простокваши. Парни уселись у земляных ступенек, хрустели огурцами. Пашка наблюдал за двором.

— Прапор, а тебя как звать-то? — поинтересовалась Катя. — У нас здесь не маршевая рота, чтобы по званию обращаться.

— Герман, — прапорщик похрумкал огурцом и неуверенно добавил: — Отчество — Олегович. Фамилия — Земляков-Голутвин.

Пашка хмыкнул, но комментировать не осмелился.

Катя звучно высосала из крынки остатки простокваши:

— Номер полка и должность уточнять не обязательно, не на допросе. Значит, «уж полночь близится, а Германа все нет»? Забавно. Известное имя, обязывающее к некоторой авантюрности характера. А вы, Герман, карабины теряете. Нехорошо-с.

— Случай. Как правильно выразился Павел, — виноват целиком и полностью, — прапорщик стеснительно вытер пальцы. — Екатерина Григорьевна, вы уверены в реальности нашего плана? Что, если они не клюнут?

— Тогда план изменим. Пулемета у нас нет, артиллерии тоже. Следовательно, поменять план сражения и дислокацию — пара пустяков. Все зависит от того, в каком порядке явится супротивник по наши души.

Пашка подавился огурцом и кхекая, скатился по земляным ступенькам от двери:

— Идут!

— Без истерики. Кто, куда и сколько?

— Усатый со своим хлопцем. К дому. Лопаты несут.

— Ну и ладненько, поехали.

…Когда из погреба донесся придушенный женский визг, оба селянина мигом насторожились. Катя заскулила погромче:

— Да отпустите же, негодяи! Сволочь, сволочь! Мерзавец! Отстаньте! Быдло! Отпустите, мерзавцы!

— Да ладно. Убудет от тебя, что ли? — почему-то густым басом сказал Пашка.

— Мерзавец, — взвизгнула Катя. — Не лезь!

— Лежите спокойно, — довольно робко подал голос прапорщик.

— К дому пошли, быстрым шагом, — уже шепотом доложил Пашка, глядя в щель.

— Полагаю, за ключами, — Катя продолжала осторожно протирать левый глаз. Основная часть запекшейся крови с ресниц осыпалась, но моргать все еще было неловко.

— Екатерина Григорьевна, вы инфекцию внесете, — шепотом предупредил прапорщик.

— Отстань, — прошептала Катя и с подвыванием застонала погромче: — Ах, мерзавцы, что вы со мной делаете?!

— Сюда идут, — Пашка заерзал у двери. — И хозяйка с ними. С ухватом.

— Хорошо, готовьтесь к сцене страсти, — Катя застонала в сторону двери: — О, боже, да что это? Хамы, хамы!

Со двора донеслось:

— А ну, затихнули там! Зараз ребра переломаемо, передушимо як курчат.

— М-м-м-м, — Катя страдальчески замычала. — Спасите! Господа, господа! Да помилосердствуйте же! Вы меня порвете! О, господи!

В дверь погреба грохнули:

— А ну, цыц! Докричитеся зараз, москалии рожи!

Катя разразилась довольно натуральными рыданиями:

— Господа, ну помогите же! Оттащите их, умоляю!

— Да ладно те, может, в последний раз, — пропыхтел Пашка.

На двери лязгнула цепь — снимали тяжелый навесной замок.

— От они ж твари! — удивился усач.

Ударивший в погреб солнечный свет озарил непристойную картину. Тела парней жались с обеих сторон к молодой изуродованной пленнице, юбка бесстыдно задралась, — вздрагивала нога в драном чулке. Девушка стонала и извивалась. Мужчины сучили ногами, жались нетерпеливее. Руки у всех связаны за спиной, все трое ерзают — ну натурально черви похотливые.

— Та що ж це діється! — ахнула хозяйка, заглядывающая из-за спин хуторян. — Они ж и крынку перевернули!

— А ну! — шепелявый с обрезом в руках решительно шагнул вниз. Врезал сапогом в бок кудрявому парню, бесстыже ерзающему по спине девки. Парень охнул. Вдруг тела мигом рассыпались. Усатый даже не понял, что его обхватывают сзади, разворачивают. Увидел перепуганно застывшего у двери, освещенного солнцем, сына:

— Батьку?!

Грохнуло. Хлопец выронил оружие, начал оседать на ступеньки. Только тут усатый осознал, что пальнул его собственный обрез. Но тут же пальцы, легшие поверх его кисти, вывернули, отобрали неуклюжую рукоять обреза.

Заимев оружие, Катя отшвырнула усатого на горшки, взлетела по ступенькам. Перепрыгнув через вздрагивающее тело молодого хлопца, выскочила во двор. Баба пятилась, рот в ужасе раскрыт, но заорать еще не успела. От удара в живот хозяйка мигом села на землю. Катя вполсилы приложила бабу по затылку грубой рукоятью обреза и, передергивая затвор, ворвалась в хату. Хозяйка помоложе, сунувшаяся было на шум, оказалась сметена с ног. Катя добавила ей коленом в живот, сдернула с вешалки платок, стянула девке за спиной руки. Скрипнула дверь комнаты, на пороге стояла девчонка лет тринадцати.

— Сиди смирно! — рявкнула Катя. — Или хату спалю!

В погребе все еще возились. Усатый скрежетал желтыми прокуренными зубами, вырывался. Отвертку, приставленную к шее, он просто не замечал. Катя с жутковатой расчетливостью дважды ударила хуторянина в печень. Усатый обмяк.

Парни, пыхтя, выпрямились. Прапорщик подобрал обрез убитого хлопца.

— На этот раз я патроны сама пошукаю, — сказала Катя. — А вы хватайте бабу во дворе и мигом в дом.

Патроны нашлись в карманах хлопца — восемь штук. Ну, все же лучше, чем ничего. Дозарядив обрез, Катя выглянула во двор, прапорщик и Пашка топтались вокруг лежащей бабы. Катя выругалась, пошла к ним.

— Ну?

— В себя не приходит, — сказал Пашка.

Катя нагнулась, отвесила дебелой тетке пару пощечин. Та застонала.

— Берите в дом. Там еще одна сисястая корова и девчонка. Пусть сидят смирно. Да, и пацана отоприте, — выпрямляясь, Катя наткнулась на взгляд прапорщика. — Что, ваше благородие, возбраняется из женщин мозги вышибать? Согласна. Когда-то слышала, что и насиловать скверно. И поезда из пулеметов потрошить — дурной тон. Отволоките эту кабаниху в дом, и можете быть свободными. Наверняка душить друг друга рветесь? Валяйте, только где-нибудь в лесу, здесь глаза не мозольте. Сопляки, мать вашу…

Усатый лежал неподвижно, притворялся. Стоило шагнуть на ступеньку, как вскочил, кинулся быком, склонив лобастую голову. Катя встретила его ударом обреза в челюсть. Когда отшатнулся, привычно подсекла ноги. Упал, с грохотом опрокинув еще уцелевшие горшки.

Катя села на бочку, поправила ободранный подол юбки:

— Слышь, незалежный хлебороб, я хитрожопого народа навидалась вдоволь. Давай без торговли, хочешь жить — излагай, что спрошу, радостно, как тот кот Баюн. Не хочешь — я не настаиваю.

Хуторянин встал на четвереньки, потрогал разодранную щеку:

— От бісова дівка, будь ти проклята.

— Когда от батьки Блатыка приедут и сколько гостей ждете?

— Так отже зараз и приидуть, — усатый сверкнул глазами. — И на вас хватит. За ноги пораздергиваем. Я тебя за сына зубами…

— Ясно. Слыхала, — Катя ткнула усача острым носом сапожка, когда задохнулся, быстро обхватила за шею и подбородок, коротко дернула. Хрустнули позвонки.

Замок Катя навесила на место, даже на ключ замкнула. Карман оттягивал еще десяток патронов. Голова слегка кружилась, но терпеть можно. Сержант снова отерла рот рукавом. Вот дерьмо. Кто к нам с мечом придет, от меча и… А сам не придет, так мы к нему пожалуем.

Рвался с цепи, захлебывался лаем большой пегий кобель.

В хате рыдали. Женщины сидели на полу, подвывая и раскачиваясь. Девчонка поскуливала, как щенок, сжимала мокрые щеки. Прапорщик и Пашка потерянно стояли у дверей. Помятый Прот сидел за столом.

— Заткнулись все! — рявкнула Катя. — Кто пикнет — застрелю не задумываясь. Тетка, кобеля утихомирь! Я животных люблю, пока они тихие. А ну, пошла!

Баба, держась за голову, поплелась во двор. Катя вышла следом. Кобель утихать не хотел, баба хлестанула его хворостиной. Обиженный пес спрятался в конуру.

Катя, держа на коленях обрез, похлопала по доске крыльца:

— Садись, тетка. Мы к вам в гости не напрашивались. Сами нас привели. Теперь уж не обессудь, погостим. Скоро хозяин вернется?

— Скоро. Тікайте, поки час є. Я скажу, він шукати не буде.

— Конечно. Чего нас искать, мы здесь подождем. Если договоримся, я его не пристрелю и хату палить не стану. Наши вещи-то где?

— Саквояж у хате. Зараз возверну.

— Оружие где? Неси, мы люди лихие, нам без оружия никак нельзя.

Оружие оказалось спрятанным в хлеву. Хозяйка принесла заботливо завернутый в мешковину карабин и «наган» прапорщика.

Заряжая карабин, Катя распорядилась:

— Значит, так, накрывай на стол. Мы голодные. Самогону не забудь. Сами собирайтесь и навстречу хозяину валите. Знаешь, откуда он едет? Ну вот, скажешь своему козлу, что на переговоры ждем. Дурить пусть не вздумает. Мы в хате неделю просидим, никого на сто шагов не подпустим. Из города дроздовцы к нам на выручку живо подтянутся. Всю округу перевешают. Если не хочет хозяин, чтобы хату спалили, — пусть с нами уважительно разговаривает. Да шевелись, шевелись, чего столбом встала?

Хозяйка засуетилась. Катя позволила младшим селянкам помочь, и на столе живо появились борщ, вареная картошка, сало, свежий хлеб с зеленью. Катя откупорила бутыль с мутным содержимым. Понюхала:

— Ох, прожигает! Подлечимся. Всё, бабы, проваливайте. И накажите, чтоб не вздумал дурить, по-серьезному разговаривать будем.

Хозяйка, сдергивая с вешалки плюшевый жакет, пробормотала:

— Коров бы надо на луг…

— Успеете, — Катя плеснула в стакан самогона. — Коров ей еще, вот умная какая. Нет, стойте-ка, девок здесь оставишь. Патронов у нас маловато, чтобы долгую баталию вести. А то ведь хозяин дуриком с нахрапа полезет, палить начнет. Он у тебя вояка.

— Та якій же він вояк? Яка війна?! Не можу я без дівок йти. Миром говорить — так миром. А пули у нас є. Знайшли випадком. Дурного не подумайте. Сидите, будьте спокійні, — хозяйка метнулась в кухню, загремела горшками.

Катя выглянула следом, наблюдала, как хозяйка торопливо достает из старого чугуна промасленные пачки с патронами.

Милостиво отпущенные Катей хуторяне, оглядываясь, поспешно затрусили по дороге. Хозяйка ухватила молодых за руки, дергая, потащила быстрее.

Катя отошла от низкого окошка, потрогала отвисшие от патронов карманы пиджака.

— Ну, славное воинство, валите отсюда. Держите к лесу, а там и к «железке» выскочите, не промахнетесь. Поднатужишься, прапор, и к своим выйдешь. Смотри, штатный ствол не забудь.

— А вы? — неуверенно спросил прапорщик.

— Что я? Я пошла, — Катя взгромоздила на кус хлеба толстый ломоть сала, накрыла сверху перьями зеленого лука и двинулась к двери.

— Екатерина Григорьевна, а обед? — изумился Пашка.

— Тебе свою долю оставляю, — щедро кивнула девушка. — Закусывай. Сейчас хозяин вернется, компанию тебе составит. Он радушный. Что ты, дурак, глазами хлопаешь? Ноги уноси.

— Нет, насчет патронов я понял, — парень растерянно обозрел стол. — С патронами вы ловко провернули. Но…

— Прота бери, и сваливайте отсюда. Я пойду хозяев встречу, — Катя, запихивая в рот бутерброд, выскочила во двор.

Следом устремился прапорщик:

— Дайте хоть обойму, я тоже пойду.

— Угму?

— Пулю этот пан Петро гарантированно заслужил. За что они сестру так? Она к ним с чистым сердцем шла. Пусть и не от большого ума.

— Хмгу, — согласилась Катя, усиленно работая челюстями и доставая из кармана часть боеприпасов. Герман, в некотором потрясении глядя, как с ее лица осыпаются остатки бурых чешуек, взял горсть патронов.

— Подождите! — из двери выскочил Пашка, за ним спешил мальчик со знакомым саквояжем под мышкой. — А мы что же?

— А вы на кой хрен нужны? — удивилась, дожевывая бутерброд, Катя.

— Так напоремся же на бандитов. Уж лучше в засаду сесть. Ствол-то у меня есть, — Пашка взмахнул обрезом.

— Екатерина Григорьевна, мы с вами еще не договорили, — тихо напомнил Прот.

— Вот блин, — раздраженно пробурчала Катя. — Ладно, держись сзади. А сейчас ногами шевелите, а то упустим хуторянок.

Женщин, соблюдая предосторожности, нагнали у кукурузного поля. Хуторянки поспешно трусили по пыльной дороге, временами испуганно оглядываясь. Катя сразу отвела свою команду поглубже в кукурузу.

— Смысл ясен. Поедут по этой дороге. Ближе к хутору развернутся в боевой порядок. Вот этого нам и не нужно дожидаться. Сейчас местечко удобное найдем.

Катя лежала в тени деревьев. Роща здесь подходила вплотную к дороге. Обзор был неплохой. Впереди дорога катилась под небольшой уклон, уводящий к заросшему пруду, еще дальше виднелись хаты крупного села. По другую сторону дороги, на меже кукурузного поля, засели Пашка и прапорщик. На них Катя не слишком надеялась, — бойцы чисто символические, да и обрезы в настоящей перестрелке — оружие крайне несерьезное. Одумается, уползет от греха подальше непримиримая парочка — скатертью дорога. Куда больше Катю беспокоил пацан. Проту было наказано сидеть подальше от засады, у ям, в которых когда-то копали глину. Вроде сидит. Послушный. Ненормальный пацан. Впрочем, сейчас не до него.

Лоб зверски чесался. Катя поскребла и отдернула руку. Тьфу, черт, вчера вроде кровью истекала, а сейчас свербит, как от чесотки. Умыться бы. По правде говоря, чесался не только лоб, но и другие части тела. Бегать в юбке — совершенно идиотское дело.

Катя еще раз проверила оружие. «Мосинский» карабин был инструментом вроде бы до боли знакомым, но смущала открытая «мушка» и непривычная прицельная рамка. Ну а в целом «ствол» не слишком разболтанный. Еще бы тот «маузер» иметь и нормальный нож. Из хаты Катя прихватила крепенький хозяйственный клинок с замасленной рукояткой — сойдет на крайний случай. Но ведь устаешь от этого кустарного безобразия. Вечно какими-то раритетами пользоваться приходится.

Катя заняла позицию метрах в пятидесяти от дороги. Вокруг редколесье, — стрельбе оно мешать не должно. Лето выдалось сухим, от аромата пересохшей дубовой листвы в горле першило. Зато лежишь как на «пенке».

Что-то долго не едут. Хуторянки давно скрылись, а пылающих жаждой отмщения бандюков что-то не видно. Уж не ошиблись ли в расчете маршрута?

Пыль Катя разглядела еще на околице, вот, свернули на дорогу, ведущую к хутору. Угу, торопятся. Два экипажа. И верховые. Блин, многовато. Самозарядку бы… Может, пропустить? Нет, тогда вообще концов не отыщешь.

Бандиты приближались. Две брички, шестеро или семеро всадников. Виден дядька Петро — привстал на облучке, суетливо погоняет пару гнедых. Давай-давай. Ума-то хватило баб с собой не потащить? Сын сидит рядом, башкой вертит. За хозяйство беспокоятся хуторяне. За жопы беспокоиться нужно. Вторая бричка выглядела воинственнее — трое хлопцев, обвешанные оружием, в папахах. Орлы. И верховые хороши, лошади явно не из-под сохи, сытенькие, бодрые. Всадники сидят джигитами. Шашки на боку, винтовки — ну прямо регулярная кавалерия.

Катя с сожалением поняла, что главного из шайки вычислить не успеет. Вот черт, что бы стоило атаману эполеты с аксельбантами нацепить? И треуголку надеть.

Головной всадник приблизился к намеченному ориентиру. Катя напомнила себе, что цинка патронов под рукой не имеется, и повела «мушку» перед грудью коня. Извини уж, коник, судьба у тебя такая.

Сухо треснул выстрел. Ноги коня подломились, он с ходу рухнул, подминая под себя не успевшего среагировать всадника. На упавших налетели. Белая кобыла поднялась на дыбы. Возницы на бричках натянули вожжи. В облаке пыли, мата и ржания лошадей Катя поймала на прицел и сняла с седла крепкого мужика в новенькой фуражке.

На дороге, наконец, опомнились, схватились за оружие. Защелкали ответные выстрелы, пока неприцельные. Бандиты шустро спрыгивали с развернувшейся поперек дороги брички. Один ухватил что-то крупногабаритное. Катя удивилась — неужели «ручник»? Взяла чуть ниже, чем нужно, — бандит с простреленным бедром рухнул в пыль, завыл. Вкладывая патроны, девушка покачала головой — ствол в руках чужой, чего от него ждать?

На дороге кое-как разобрались. Двое залегли на обочине, палили для острастки по зарослям. Возницы поспешно разворачивали брички, собираясь увести в кукурузу. Вот это — лишнее. Катя без особого раскаяния выстрелила в сытого меринка из упряжки дядьки Петра. Несчастное животное забилось в постромках. На дороге заорали, пуля стукнула в ствол дуба над головой девушки. Нащупали. Катя поползла в сторону. Хворост лез под юбку, норовил уцепиться за нежное. Блин, и лес здесь натурально бандитский. Насколько Катя могла припомнить, ползать по-пластунски в юбке ей еще не приходилось.

С дороги донеслись воинственные вопли, — всадники погнали лошадей в лес. Самое милое дело — атаковать снайпера в конном строю. Девушка без спешки загнала в ствол патрон. Ой, лихие хлопцы — с гиком, со свистом. Шашки-то повыхватывали? Катя выглянула из-за ствола — шашкой размахивал только один. Ну вот, страшно разочаровываете девушку. Катя сняла ближайшего, — выронил «драгунку», запрокинулся в седле. Лошадь шарахнулась.

— Вот он! Хлопцы, не дай уйтить!

Катя упала на листья, поспешно добавила в карабин патрон. Щас уйду! Ждите…

Глухо топотали копыта, разлеталась листва. Налетали с двух сторон.

— Ось он! Бей, Михась!

Катя была чуть побыстрее неведомого Михася. Прострелила хлопцу голову. Не вставая, перевернулась на спину…

Карабин стучал как автомат. Катя мгновенно передергивала затвор. Один, второй, третий…

Каурый жеребец чуть не наступил девушке на ногу. Кто-то торопливо и неточно садил из «маузера», но лошадей девушка опасалась больше. Еще один конь перепрыгнул через девушку и Катя выстрелила в спину всаднику. Двое бандитов, низко пригибаясь к лошадиным шеям, уходили к дороге. Катя выбрала цель в белой папахе — красивая шапчонка, да и весь такой, вылизанный. Постаралась попасть в плечо — качнулся, но в седле удержался.

С дороги с опозданием затарахтел пулемет. Строчки шли выше — пулеметчик боялся задеть своих. Уцелевшие всадники выскочили на дорогу. Там вдруг захлопали выстрелы. Ага, «засадный полк» в дело вступил. Молодцы, выждали сколько приказано.

Катя торопливо набила магазин и кинулась к дороге. Проскочила мимо ошалело фыркающего коня — гнедой волочил за собой застрявшего в стремени седока.

У дороги Катя дострелила какого-то упорного бандюка, державшегося за окровавленный живот, но все норовящего вскинуть «наган». Выскочила на обочину, — здесь все было кончено, только дергалась в конвульсиях лошадь. Валялись человеческие и конские тела, стояли сцепившиеся брички. По дороге к селу уходили двое всадников и удирал пеший. Катя с досадой разглядела, что и Белая Папаха уходит. Приложилась, эх, далековато. Выстрел — красивая лошадка взбрыкнула, сбросила всадника и, хромая на раненую ногу, поскакала в лес.

Выскочивший на дорогу из кукурузы Пашка бабахнул из обреза по удирающему пешему бандиту. Человек пригнулся, метнулся с дороги в кусты.

— Уйдет! — Пашка азартно дергал затвор.

— Да хрен с ним, — Катя ткнула карабином назад, — этих поживее проверьте.

Когда добежала до Белой Папахи, тот не шевелился. Катя подняла из пыли «маузер». Всё ж не зря бегала. Папаха застонал. Катя ткнула стволом в перекрещенную ремнями спину:

— Если жив — вставай! Нет — добью.

Человек сел, ухватился за руку:

— Ох, плечо! Вот за ноги тебя, кротоморда злоеб… и на голову тебе…

Загибал Папаха обнадеживающе. И морда холеная, с совсем не разбойничьими, а ухоженными, скорее гусарскими усиками.

— Жопу поднял, и вперед. Мне возиться некогда. Шлепну, — коротко пообещала Катя.

Человек с трудом встал, шашка нелепо путалась у него между ног. Катя подхватила с пыли белую папаху:

— Пшел живее вперед.

— У нас пленные. И раненые, — доложил Пашка. На каждом плече у него висело по карабину. В руке парень держал «наган».

Прапорщик стоял, опираясь на винтовку и прижимая к голове серый носовой платок. По шее капала кровь.

— Пулей царапнуло, — объяснил Пашка и небрежно добавил: — Это когда мы пулеметчика хлопнули.

Катя кивнула. Кроме Папахи в пленных оказались хитроумный дядька Петро с сыном. Еще у тачанки лежал и стонал буйно волосатый бандит с простреленным бедром.

— Прапору голову перевяжи. И с хуторянами поосторожнее. Я пока с гостем поговорю, — Катя пихнула прикладом Папаху. — Иди в тень, гангстер колхозный.

Под кроной дуба Катя сказала:

— Можешь сесть. В ногах правды нет.

Мужчина тяжело опустился на сухую траву:

— Шлепнешь?

— А что, тебе Георгиевский крест навесить? Не за что вроде.

— А разговор зачем? Что мне с тобой болтать? Стреляй сразу.

— Сразу неинтересно. Сразу я тебя вообще стрелять не буду. Сначала подвески отрежу и на ветку нацеплю. Ты будешь внизу подыхать, любоваться.

Бандит глянул исподлобья:

— Вот тварина. Ты в поезде давеча была?

— Не узнал, что ли?

Пленный усмехнулся, показав золотые зубы, глянул на пятнистое лицо девушки:

— Хлопцы говорили, та ведьма чуть покраше была. Подпортили тебя, видать.

— Ничего, зарасту. Ближе к делу давай. Тебя Блатыком кличут?

— Блатык уже неделю как дома отлеживается. Ногу ему повредили, — равнодушно сказал раненый, баюкая руку. Френч на его плече потемнел от крови. — Меня Борисом Белым зовут. Вот, бля, как же мы тебя ночью не взяли? Ты б у меня попрыгала, чума долговязая, на ремни бы шкуру драл.

— Боря, ты ветку видишь? Или по существу трепись, или яйца там болтаться будут.

— Пошла ты… Все равно кончишь.

Катя толкнула его стволом в лоб:

— Давай так: ты все излагаешь — я тебя жить оставляю и даю тряпку замотать плечо. Лошадей тебе и тому хорьку заросшему, что с ляжкой простреленной валяется, оставлю, — до села доберетесь, а уж там как бог даст.

Бандит сплюнул, вытер слюну, повисшую на подбородке:

— Брешешь.

— Ты рискни, поверь. Я тебя обезврежу, и больше не встретимся. На хер ты мне сдался? Мне нужно, чтобы меня боялись и под ногами не путались. Вот ты и объяснишь желающим, что за мной лучше не таскаться.

Пленник глянул исподлобья:

— Ты вообще кто?

— Тебе подробно изложить? С варьете, пантомимой и предъявлением документов? Значит, так: я спрашиваю — ты отвечаешь. Ломаться начнешь — сам себе ампутацию гениталий проделаешь. Когда ваши еще подойдут?

— Кто? Пяток ребят с Блатыком на хатах остались. Остальных вы у поезда растрепали. Да вот сейчас… Мишка с Керосином утекли, так они до Блатыка сейчас подадутся. Кончилось войско.

— Не печалься, главное, сам пока дышишь. Вы кого в поезде искали?

— Да пацана с монашками. Они же с вами ехали. Чего спрашиваешь?

— Из любознательности. На кой хрен вам мальчишка?

— Да чтоб он сто лет как околел, байстрюк сопливый. Сказали взять, мы и полезли. Он вроде генеральский пащенок. Имеют мысль за него много чего выторговать. Аванс нам недурной отвалили. Да, видать, продешевил Блатык.

— Кто заказал?

— С Киева приехали. Директорские. Блатыку чин полковника обещали и денег немерено. Нам-то что, нужен хохлам пацан, так пусть подавятся. Пускай со своей Галицией как хотят торгуются.

— Галиция здесь при чем?

— Так ваш пацан вроде сынок какого-то сечевого хрыча. Вот директорские и хотят поладить с галицийскими. Гайдамаки с сечевиками Киев поделить не могут, вот-вот пальбу устроят. Петлюра бесится.

— Блин, Петлюра-то за кого, за Директорию или за галицийских?

Пленный смотрел в некотором изумлении:

— Петлюра сам и есть Директория. У вас там, в Москве, видать, совсем ничего не знают?

— Где вас всех упомнишь, — проворчала Катя. — За пацаном действительно от Петлюры приехали? Может, кто другой?

— От пана Симона. Двое гайдамаков из его личной охраны гостят. Блатык одного из этих хохлов с прошлого года знает. Уже с месяц у нас самогон жрут. Вот как сигнал насчет поезда пришел, так мы и вышли работать.

— А откуда сигнал?

— От добровольцев. Там у них в штабе кто-то из хохлов сидит, стучит. Точно навел. Только забыл шепнуть, что и вы там будете.

— Вы пацана случаем не спутали? Он к Галиции никакого отношения вроде не имеет.

— Может, и спутали. Только вот он, портрет, — раненый неловко поковырялся в кармане френча, вытащил сложенный листок.

Катя развернула бумагу в кровавых отпечатках. Ничего себе, до каких высот организация бандитского дела дошла, — фотороботы рассылают.

Ну, настоящим фотороботом изображение, конечно, не являлось, просто отпечатанный типографским способом карандашный набросок. При желании Прота вполне можно узнать.

Катя озадаченно высморкалась. Черт, когда эта гадость из носа окончательно вылезет? Что здесь вообще происходит? Сопли черные, под юбку листья набились, за убогими пацанами гайдамаки целыми сотнями гоняются. Какое задание выполнять, непонятно, все в какой-то чмарной узел скрутилось. Где концы-то искать?

— Слушай, у вас вчера у поезда кто командовал? Все так подвизгивал, как пудель кастрированный. По голосу это не ты был. У Блатыка, говоришь, алиби. Что за хорек?

— Вместе с гайдамаками пришел. В городе пропадал, на связи, видать. Пронырливый такой, он вашего вроде пацана в лицо знал. Вчера этому проныре ухо отшибли. Встать не мог, а все визжал, чтобы сопляка немедля взяли. Лично обещал мне золотом премию выдать. Да, видно, в мозгах контузия, в больничку в Мерефе его отвезли.

— Как его зовут?

— У нас называли — Кулой. Да он появлялся-то всего раза два. Мелкий, нахохренный. Горилку не пьет, по девкам не ходит. Идейный, видать.

— Ладно. Хрен с ним, — Катя встала. — Давай, галифе скидывай и колодку от «маузера» снимай.

— В лоб стреляй, сцука, — пробормотал бандит. — Пусть уж затылок разлетится, чем морда навыворот станет.

— Не ссы, жив останешься. Штаны мне твои нужны и кобура…

Бандит, явно не веря, расстегивал ремни одной рукой. Катя нетерпеливо глянула на дорогу — надо бы убираться. Догадаются парни лошадьми заняться?

Бандит, сидя, босой ногой отодвинул одежду:

— Не тяни, красивая. Я все выложил.

— Сапоги можешь взад обуть, размер не мой, — Катя подобрала деревянную кобуру, вложила «маузер» на место. — Ну вот, а то сперли пистоль по-хамски. Заснуть спокойно честной девушке в ваших краях нельзя, мигом оружие пропадает.

— Твой шпалер Петро прибрал. Хвастался, сучий потрох. «Пацанчика взял, охфицера». Вот, падла крысомордая, если бы он про тебя обмолвился…

— Он вам, видать, и про монахиню забыл сказать, — Катя вытянула из ножен бандитскую шашку, осмотрела. — Казачья?

— Рубить будешь, — догадался раненый. — Вот ты курва.

— Спорить не буду. Я тебе говорила, что за нами ходить больше не нужно? Запомнил?

— Да разве ж я…

— Вот и другим передай, — Катя резко наступила на мужскую руку, полоснула шашкой.

Бандит взвыл — два пальца на правой руке отлетели. Катя подхватила ремни и одежду и, не оглядываясь, пошла к дороге.

Парни стояли бледные как мел — должно быть, всё видели. Дядько Петро с наследником заползли глубже под бричку.

— Ну да, сука я безжалостная, — согласилась Катя и зашвырнула шашку в кусты. — Ненавижу, когда мне на хвост садятся. Вы, хуторяне, что портки протираете? Когда меня как куклу вязали, дурных предчувствий не имелось?

— Мы ж для порядку. Мы ж не знали, — пробормотал старший хуторянин.

Катя вскинула одной рукой карабин:

— Рот закрой, кулацкая морда!

Пашка осторожно откашлялся:

— Мы оружие подобрали. Из пулемета я затвор вынул. Брички подготовили. Можно ехать.

— Насчет бричек, это правильно. А пулемет на кой хрен разобрал?

— Так он же тяжеленный. И вообще, на кой черт нам пулемет?

— Не вам, а мне. Испытываю патологическую тягу к автоматическому оружию. Трупы обыскали?

— Мы не мародеры, — пробормотал прапорщик. — И вообще, вину преступников должен устанавливать военно-полевой суд.

Катя тяжело посмотрела на него и скомандовала Пашке:

— Возьми тряпку какую-нибудь, замотай руку тому хорьку беспалому, а то кровью изойдет. Он до села должен доехать, я обещала. Потом пулемет в порядок приведи. Оружейник нашелся, твою мать.

Пашка, прихватив с брички тряпку, отправился оказывать помощь скрипящему зубами бандиту. Катя, разглядывая трофейные галифе, сквозь зубы сказала:

— Прапор, я тебя с собой не звала. Пошел, стрелял, — за помощь спасибо. Теперь проваливай. Можешь лошадь взять. Напоследок вот тебе в подарок два кристально честных работящих хлебороба. Ты с ними знаком, друзья, можно сказать. Вот и разберись с ними, согласно своим представлениям о чести, достоинстве и христианской морали. А я, уж не обессудь, помародерствую, мне переобуться нужно.

Герман неуверенно взял винтовку наперевес. Что делать дальше, он явно не знал. Катя направилась в рощу, — нужно карманы бандитской кавалерии для начала прошманать. Ну и обувку, конечно, присмотреть.

Сзади крякнули, охнули, Катя обернулась, вскидывая карабин. Прапор лежал на спине. Младший хуторянин свирепо выкручивал у него из рук винтовку. Старший крупным зайцем скакал в глубь молодой кукурузы. Катя сбила его выстрелом, передернула затвор, но прапор уже сам справился — отпустив винтовку, выдернул из незастегнутой кобуры «наган», дважды выстрелил в крепкого хлопца. Тот, выронив винтовку, отступил несколько шагов и повалился в пыль.

— Ты что, ваше благородие, зеваешь? — заорал Пашка, тыча карабином в сторону кукурузы. — А если б они тебя хлопнули на месте? Расслюнявился, золотопогонник.

Катя сплюнула и пошла в рощу.

Ничего особо интересного, кроме патронов, у покойников не обнаружилось. Деньги Катя забрала из принципа. С обувью оказалось неважно, лапы у местного бандитствующего люда оказались на диво здоровенными.

Пофыркивая, из кустов показался гнедой конь, мертвый седок все так же волочился следом, рубаха задралась. На молодом лице покойника застыла обиженная гримаса, пятно на левой половине груди уже почернело. Катя успокаивающе протянула руку к коню, скакун, было, попятился, но повод взять позволил. Девушка высвободила ногу мертвеца, — сапоги опять размера на три больше. Зато на поясе покойного рядом с кобурой «нагана» болтался немецкий штык и бутылочная граната. Катя сняла ремень вместе с оружием, повела коня к дороге.

Пашка возился с пулеметом. Прапорщик прикладывал к морде эфес одной из трофейных шашек, — вокруг глаза наливался огромный синяк.

— Тебе, ваше благородие, нужно каску носить. Или шлем рыцарский, — пробурчала Катя.

— Сама-то хороша, — огрызнулся обиженный Герман.

Катя, ухмыляясь, привязала повод гнедого к задку брички. Проверила остальные трупы. Нашлись неплохие с виду часы, толстенная пачка свежеотпечатанных «колокольчиков». Раненный в бедро длинноволосый уже отошел в мир иной, девушка кинула ему на лицо папаху. Отгоняя мух, проверила карманы. В нагрудном кармане поношенного офицерского кителя нашлась еще одна листовка с изображением мальчика, весьма похожего на Прота. Катя сунула бумажку в карман.

Пашка все возился с пулеметом, бурча себе под нос об «антиреволюционном зингере». Катя поманила за собой прапорщика. Прошли к бандиту. Тот лежал под кустом, в пропитавшейся кровью рубахе, сапогах и грязных кальсонах. Замотанной ладонью прижимал к плечу окровавленную тряпку. Увидев девушку, заскрипел зубами.

— Не скрежещи, — сказала Катя. — Встать можешь? Пошли, экипаж ждет.

Герману пришлось поддерживать раненого.

— Пашка, какая телега получше?

— Ясное дело — эта, — парень потыкал непослушным пулеметом в сиденье. — Это ж, считай, тачанка. Рессорный ход. Наверняка немцы-колонисты делали. Умеют, вражины.

— Не уважаешь ты немецкий пролетариат, — Катя вынула из другой брички винтовки, обнаружила роскошный портфель и бинокль.

— Это мой, — растерянно сказал Герман. — В поезде остался.

— Бюрократ ты, оказывается.

— Я про бинокль. На фронте подарили. На портфель не претендую.

Катя сунула прапорщику и то и другое:

— Потом разберемся. Сажай этого робин гуда. А ты, калеченный, больше под руку мне не попадайся. Я только сегодня добрая. В селе скажешь, пусть вечером трупы заберут. Раньше вечера мы осмотр и составление протокола не закончим. Да, и напомни всем, что ходить за нами не нужно. Ты первый и последний, кто живым уйдет.

Катя шлепнула ладонью по крупу мерина, и бричка бодро покатила по направлению к селу. Раненый покачивался на сиденье, готовый лишиться чувств. Ну, до людей как-нибудь доберется.

— Поехали, — сказала Катя, отвязывая повод коня. — Что-то здесь мух стало много, и вообще знойно на солнцепеке. Пашка, потом с пулеметом закончишь.

Пашка перебрался на место ездового, разобрал вожжи. С сомнением посмотрел на то, как Катя вдевает узкий нос полусапожка в стремя.

— Екатерина Григорьевна, вы верхом-то пробовали?

— Баловалась когда-то, — пробурчала Катя, поднимаясь в седло. Бормоча ругательства, разобралась с юбкой. Мужчины деликатно отвернулись.

— Куда ехать-то? — поинтересовался Пашка.

— Так на хутор завернем. Борщ, хоть и холодный, но похлебать можно. И себя нужно привести в порядок. Полагаю, часа два форы у нас есть. Я за пацаном, а вы прямо на двор катите. Ты, прапор, только не забудь «наган» зарядить…

Мальчик сидел в яме, протирал бока саквояжа.

— Не заскучал? — спросила Катя, останавливая гнедого, подозрительно косящегося на провалы ям.

— Нет, я знал, что все правильно закончится, — мальчик неуклюже выбрался из ямы, подал багаж.

— Хм, значит, все хорошо кончится? — Катя похлопала по кожаному боку неустанно возвращающегося к хозяйке саквояжа. — А у меня почему-то обычно сомнения возникают. Может, от того, что вечно путаюсь — что хорошо, что плохо. Ох, побеседовать нам нужно, Прот, или как там тебя в действительности. Ладно, после обеда поболтаем.

* * *

Пашка, взгромоздив на стол свои карабины, хлебал подернувшийся жирной пленкой борщ, хрустел зеленью и одновременно тянулся к крупно нарубленной колбасе. Прапорщик сидел в углу, бледный и злой, прижимал к синяку мокрую тряпку.

— Постимся, ваше благородие? — сказала Катя, кладя карабин на лавку.

— Ему в горло не лезет, — неразборчиво объяснил Пашка. — Покойники и все такое.

— Понятно, хозяина мы порешили и борщ его по-хамски жрем, даже руки не помыв, — Катя придвинула себе миску, кивнула, приглашая мальчика. — Уж как хозяин, видать, мучался, когда мы в погребе прохлаждались. Прот, ты в смертоубийстве не участвовал, ешь спокойно. Прапор, раз ты все равно каешься и переживаешь, может, на улице подежуришь? Можно на тебя в таком деле положиться?

— Можно, — Герман схватил винтовку и вышел, грохнув дверью.

— С норовом аристократия, — Пашка махнул ложкой. — По мне, так хозяева сами нарвались. Нечего было нас запирать. Чего хотели, на то и налетели. Но я зла не держу, как говорится, царство им небесное, — парень перекрестился на образа и взял еще кус колбасы.

— Добросердечные все, — пробурчала Катя, глотая жирную жидкость. — Монахиня, наверное, тоже уже всех простила. Хорошо быть добрым да милосердным. И царствие небесное обеспечено, и на земле благолепно живется. Кругом другие виноваты. И гадов пусть другие стреляют, и законы пусть глупые устанавливают и решают, как миру жить. А мы что, мы смирением свое возьмем.

— Церковь смирению учит. Любая власть от бога дана, — прошептал Прот, хлебая борщ.

— Ешь. Богословскую дискуссию позже продолжим. Сейчас дохлебаем, пойдем к колодцу. Ты по малолетству, полагаю, мне нормально воды слить сможешь. А товарищ Павел нам пока харчей соберет. И на долю прапорщика не забудь чего-нибудь прихватить.

Катя фыркала, — вода в колодце оказалась ледяной. Прот аккуратно лил на спину. Катя яростно терла шею и плечи, раздетая до пояса, стояла в луже воды. Одежда висела на досках заборчика, там же, под рукой, сторожил новоприобретенный «маузер».

— Уф! — Катя вытерлась чистым рушником и перехватила взгляд мальчика. — Эй, Первый, тебе сколько годков? Сдурел, что ли, так смотреть? Чему вас в монастырях учат? Рожу отверни. Блин, ни на кого понадеяться нельзя. Дай пиджак накину.

— Екатерина Григорьевна, у вас совсем родинок нет? — прошептал мальчик.

— Вот эпическая сила, до чего тщательно исследовал. Отвернуться воспитания не хватило? Нет на мне никаких родинок. Не досталось мне. Затрахали своей астрологией-астрохимией.

— Значит, вы сама свою судьбу решаете? — потрясенно пробормотал Прот.

— Блин, судьба-то здесь при чем? Что за предрассудки? Да отвернись, говорю!

Катя накинула изжеванный пиджак, сгребла остальную одежду и оружие и пошла в хату. Герман, конечно, в чем-то прав, мародерство — занятие не из почтенных, только иногда брать трофеи становится обыденной привычкой. Война, пусть и гражданская, все равно война.

Катя, шлепая босыми пятками по чистому полу, пошарила в сундуках. Женского тряпья оказалось уйма — зажиточно жили хуторяне. Ну и жили бы, если бы не заимели привычку на случайных прохожих прыгать.

С сорочкой Катя не мудрствовала, отобрала серую мужскую, вроде бы не слишком просторную. С сапогами пришлось повозиться, — хуторские бабы запаслись обувью впрок, видать по случаю. Катя подобрала пару по ноге. Правда, сапоги оказались слишком мягкие, из козлиной кожи, зато пришлись практически впору. Портянок девушка не нашла, пришлось в спешке нарезать самой из холщовых полотенец. Но освободиться от изящных полусапожек было истинным счастьем, — уж до чего в них бегать неудобно, кто б поверил.

В дверь неуверенно постучали.

— Что там? — рявкнула Катя, придвигая к себе кобуру с «маузером».

Сунулся Пашка. Глянул на раскрытые сундуки, на девушку:

— Я, это… харчи собрал. Уходить бы.

— Сейчас уходим. Ты куда смотришь, твою мать? — Катя живо сдвинула голые колени.

Парень поспешно перевел взгляд, взглянул командирше в лицо и открыл рот.

— Да иди ты на хер! — окончательно обозлилась Катя. — Пулеметом займись, самец-недоросток.

— Так я это… Рана-то у вас где?

Катя метнула в него сапог. С реакцией у парня был порядок, — успел голову убрать и дверь захлопнуть. Девушка натянула галифе, сапоги, нерешительно покосилась на зеркало. Заглядывать в него очень не хотелось. За день трудновато привыкнуть к мысли, что твою привлекательную внешность в одночасье сделали куда менее привлекательной, зато гораздо более неординарной. Впрочем, Катя привыкла смотреть правде в глаза. Прихватив для поддержки «маузер», подошла к мутноватому зеркалу. Лицо бледное, влажные волосы небрежно зачесаны со лба. Глазища, как обычно, пронзительно зеленые, взбешенные. Остальное вроде тоже как обычно. А где же расколотый череп, где мозги, ветерком обдуваемые? Катя недоверчиво потрогала лоб. Череп был на месте, твердый и холодный. Э, подруга, да ты, видать, твердолобее, чем думала. Как же так? Ведь кровью истекала, кожа лоскутом болталась. Нет, шрам имеется, но какой-то несерьезный, тонкая розовая полоска, как будто неделю назад веткой поцарапалась. Бровь, правда, на две половинки разошлась. Вот, блин, сюрприз. Не сказать, что неприятный.

Когда Катя спрыгнула с крыльца, личный состав топтался у брички. Раззявили рты, видно, давно баб в галифе не видели. Катя сердито швырнула в бричку «вечный» саквояж, поправила на точеной талии ремень с оружием:

— Чего стоим? Пашка, о конях позаботился?

— Ага, — парень разобрал вожжи. — Куда направляемся-то?

— Для начала подальше отсюда, — Катя поднялась в седло. — Потом совещание устроим, с обозрением местности и определением личных индивидуальных маршрутов.

— У бандитов карта уезда имелась, — прапорщик мрачно толкнул прикладом щегольской портфель. — Я полюбопытствовал.

— Отлично, — Катя подбодрила каблуками недовольного гнедого. — Поехали…

Вслед бричке и всаднице тоскливо заскулил забившийся в конуру кобель. Хутор опустел.

* * *

Село обошли по петляющей сквозь дубраву дороге, остановились на опушке. Впереди тянулся заросший заболоченный яр, дорога его пересекала и уходила в сторону села, расположенного в низине, у прудов, мягко сверкающих в свете предвечернего солнца.

— Это Старый Бабай, — прапорщик интеллигентно указал травинкой точку на истрепанном листе карты. — То село, в виду которого мы с бандой столкнулись, — Новый Бабай. Вот нитка железной дороги. Здесь, соответственно, город. Вот к югу — Мерефа.

— Север-то у карты срезан, — глубокомысленно заметил Пашка, склонившийся над измятым листом.

— Москва, Кремль и товарищ Троцкий на месте, не сомневайся, — пробурчала Катя. — Как я понимаю, путь твой, товарищ физкультурник, лежит в Советскую Россию. Валяй, там сейчас как раз Буденный 1-ю конную армию формирует, может, успеешь шашкой помахать, под шрапнель угодить. К конягам у тебя явная склонность. А вы, ваше благородие? В город? Там, пожалуй, нынче лечиться гораздо спокойнее, чем по курортам шастать.

— Я обещал за мальчиком и святыми сестрами присмотреть, — пробормотал Герман. — Плохо у меня получилось. Не знаю, есть ли смысл сейчас мальчика в Лозовую переправлять.

Катя оглянулась на пацана. Прот сидел в бричке, обхватив двумя руками полюбившийся саквояж, жмурился на солнышко. Похоже, мальчику было совершенно безразлично, куда именно направляться.

Катя потянулась было почесать лоб, отдернула руку:

— Предлагаю до темноты передохнуть тут, укрывшись на опушке. Засветло шастать на виду у селян неблагоразумно. Полагаю, наши вольные стрелки были не последними в здешних миролюбивых местах.

Пашка с прапорщиком увели лошадей с дороги. Катя срубленной веткой замела следы колес на съезде с дороги, расправила траву, примятую колесами.

Прот поджидал, сидя под дубом:

— Побеседовать желаете, Екатерина Григорьевна?

— Ты весьма догадливый юноша, — Катя села рядом, кончиками пальцев потрогала лоб.

— Чешется? — спросил Прот. — Надо бы компресс поставить. Дня два еще свербеть будет.

— Я потерплю. Вообще, большое тебе спасибо. Повязку ты наложил просто замечательную. Талант. На доктора тебе нужно выучиться. Ну а пока ты мне о себе расскажи. Краткую биографию, так сказать. Знаешь, что такое биография?

— Знаю. Прот Владимирович Павлович. 1907-го года рождения. Мать из мещан. Отец неизвестен. Сирота. Воспитывался при Свято-Борисо-Глебском монастыре. Грамоте обучен. Немного учился врачеванию. Плотью слаб — левая сторона тела плоха. После разорения обители отправлен в Змиёво-Марьинский женский монастырь. Да не добрался пока дотуда.

Катя кивнула, барабаня пальцами по прикладу карабина. Все вроде верно: слабость здоровья налицо, ехал с монашками, которые, судя по идиотским поступкам, были самими неподдельными святыми сестрами. По малолетству агентом какой-либо службы этот малый Павлович быть никак не может. Хотя, если Павлика Морозова вспомнить, или Леню Голикова… Все равно маловероятно. Серьезный тихий мальчик. Может, из-за болезни пришибленный, может, из-за монастырского воспитания. Умненький… даже слишком. Историю со лбом и странными ощущениями пока отложим в сторону. Возможно, это из-за кровопотери приключилось. Не может же он лечить наложением рук? Или может? Неестественный пацанчик. Да, собака где-то здесь порылась. Он — неестественный. Анкету изложил, будто в сотый раз на собеседование вызвали. Наводящих вопросов ему не нужно, лишнего тоже не сболтнет. Может, в монастырях вообще общепринято резюме составлять?

— А знаете, товарищ Мстиславский, меня терзают смутные сомнения, — пробормотала Катя.

Удивился. Даже левый глаз приоткрылся. Нормальный глаз, смутно-серый, зрячий. И то хорошо. Кате очень везло на кривых знакомых, а этот так, лишь относительно кривой.

Мальчик полез под оборванную рубашку. Катя с опозданием сообразила, что на хуторе забыли пацану нормальную сорочку прихватить. Нехорошо, что ж он такой оборванный будет шляться? Прот отстегнул большую «английскую» булавку, снял матерчатый мешочек. Несколько царских ассигнаций, бережно сложенные бумажки гербового вида. Катя покосилась на впалый и бледный, сроду не видавший солнца живот, взяла протянутую бумагу. Метрическая выписка.

«Свято-Даниловской церкви села Сквородняки Валковского уезда… губернии… 1907-го года января… месяца числа… мать православная, Павлович Матильда Станиславовна… отец неизвестен… печать… верно, священник Б-р».

Катя сложила документ:

— Понятно. А то у тебя что такое? Табель о монастырской успеваемости?

Мальчик без звука протянул вторую бумажку. Катя развернула ветхий лист. Опять метрика. «Свято-Даниловской… Сковородняки… Павлович Матрена Станиславовна… отец неизвестен… печать…» Кому выдана? Опять же — Павлович Прот Владимирович. Забавно. Вся разница: посконное имя родительницы и дата — января 1888 года. Да, в 88-м году в Свято-Даниловской церкви писарчук был получше, — особенно шикарно ему «яти» удавались.

— Это ты что, мухлевать с пенсией вознамерился? Предусмотрительно, — Катя вернула ветхую версию метрики.

Про пенсию Прот не понял, пробормотал:

— Случайно так получилось. Вот, храню, вроде как память.

— Такие бумаги все-таки благоразумнее в разных местах хранить. Время сейчас такое, — народ к документам без всякого юмора относится. За тридцатилетнего тебя, естественно, не примут, но лишних пинков надавать запросто могут.

— Я перепрячу, — покладисто согласился Прот.

— Угу. А теперь скажи, про что именно наврал. Давай-давай, мы здесь наедине. Я никому не скажу. И продавать тебя не буду. Вознаграждение меня не интересует, но разобраться, что к чему, не помешает. Отец у тебя в каком чине?

Прот заморгал:

— Это как? Я же его сроду не видел. Откуда же мне знать-то?

— Хочешь сказать, папаню своего видеть не видел и знать не знаешь? И мама ничего не рассказывала?

— Так она же умерла при родах. Что ж она скажет?

— Пардон. Я недопоняла. Значит, ты про родителей ничего не знаешь?

— Матушка настоятельница, когда крест мамин передавала, обмолвилась, что покойница великой грешницей была, да бог ей все простит. Мол, у господ все иначе обустроено. Может, мама из благородных была. Больше ничего не знаю, истинный крест, — мальчик обстоятельно перекрестился.

— М-да, драматическая история. Сочувствую. На крест-то можно взглянуть?

— Так у меня сейчас монастырский, — Прот выпростал из-под рубашки простенький крестик. — Матушкин отобрали. Он золотой был, и цепочка золотая. Когда в монастырь отряд пришел, сглупил я, на глаза военным попался. Реквизировали крестик заодно с остальными ценностями.

— Это кто ж вас так сурово?

— Красные. Отряд имени Парижской коммуны. В город мой крест повезли, вместе с остальным церковным убранством.

— Прискорбно. Ну ничего, главное, сам уцелел. Скажи мне, пожалуйста, зачем за тобой лихие хлопцы гоняются? Да еще и совместно с гайдамаками, если я правильно поняла. Ты мальчик положительный, вполне приличный, но не настолько, чтобы из-за тебя злодеи поезда останавливали. Давай, шепни. А то я от любопытства помру.

— Так я же не ведаю. Может, они думают, что я знаю что-то им нужное.

— Так, Прот Владимирович, ты мне мозги не пудри. Ты знаешь или не знаешь? И что ты такое важное узреть мог?

— Я много чего знаю. Наверное, и важного тоже много знаю.

Катя фыркнула. Да, с головой у парнишки тоже не очень ладно. Видимо, левое полушарие прихрамывает. Жалко его. С другой стороны, у кого в голове все на месте и в полной исправности? Вопрос скорее философский.

— Прот, ты сам как считаешь, эта беготня с пальбой — нормальное дело?

— Нет. Я вообще ненормальный, блаженный.

Катя вздохнула. Так, приехали. Парень честно признался. Только его явное нездоровье совершенно ничего не объясняет.

— Екатерина Григорьевна, вы лоб не трите, — мягко сказал мальчик. — Заразу можете занести.

— Угу, про заразу ты знаешь. Может, еще что-то полезное скажешь?

— Екатерина Григорьевна, вы меня с собой возьмите.

— Это куда?

— Ну, туда, куда пойдете. Мне-то все равно.

— Если все равно, то уж лучше подальше от меня. Я тетка злая, да и вечно всякий шухер вокруг меня приключается. Совершенно незачем за мной ходить, приключений себе на задницу искать.

— Нет, так будет лучше. И ваш товарищ, там, в поезде, — настоятельно советовал меня взять.

— Вот как? «Настоятельно советовал»? С чего ты взял, что речь именно про тебя шла?

— А про кого же?

Катя с опаской посмотрела на мальчика. Что-то уж совсем дикая версия складывается.

— Прот, ты нас зачем из СНГ вызывал?

— Откуда? — с явным изумлением переспросил Прот.

Катя с облегчением вздохнула:

— Это я так, риторически. Знаешь, я думаю, что мой друг в поезде советовал обратить внимание на другую личность. Такую визгливенькую, любящую покомандовать. Понимаешь, о ком я? Ты его знаешь? Его вроде бы Кулой кличут.

— А, этот—…мальчик пожал плечами. — Нет, я его в вагоне первый раз видел, да и то мельком.

Катя протерла ложе карабина. Да, неувязочка получается. Явно не хватает талантливого Витюши. Допросы по его части, раскрутил бы в два счета. Вы, товарищ старший сержант, только на то и годны, чтобы пули в людей вгонять. Да и что конкретно у мальчишки нужно спрашивать? С головой у него не совсем хорошо, и возраст безответственный.

— Ладно, — Катя поднялась и отряхнула галифе. — Пойдем, перекусим и отдохнем. Прошлая ночь суетливой выдалась. Нужно сил набраться. Утро вечера мудренее.

— Екатерина Григорьевна, давайте я вас к золоту выведу. Вы ведь за золотом пришли?

Катя растерянно плюхнулась обратно на землю:

— Постой, ты о каком золоте болтаешь?

— Ящики. Двенадцать штук. Из банка. Вы ведь их ищете?

— Да с чего ты взял?! Я хоть слово про золото сказала?

— Нет. Но я вас там видел. Рядом с ямой.

— Да? С ямой? И что я там делала?

— Ругались.

Катя нервно хихикнула:

— Это уж как водится. Нет, ты ошибся. Золота я никогда не видела. В смысле, видела, но в умеренных количествах. Не ящиками. Перекреститься?

— Не надо, — Прот вздохнул. — Вы в бога не верите. Значит, я будущее видел. У меня, Екатерина Григорьевна, многообразные видения бывают.

— О, боги! — Катя положила карабин на колени. — Что там за клад-то? Золото? Бриллианты? Деньги? Зелененькие такие купюры, доллары, имеются?

— Камни какие-то есть. Я в них не разбираюсь, — Прот прикрыл глаза, припоминая. — Бумажных денег, по-моему, нет. Не вижу. В основном монеты. И украшения. Там и мой крестик есть. Ящик с ним самым верхним закопан.

— Значит, свой крестик очень четко видишь? — Катя старалась упихать свое раздражение подальше.

— Да, — мальчик печально посмотрел ей в лицо. — Я связанные со мной вещи всегда ярко вижу.

— Понятно, — Катя встала. — Пошли, покушаем.

Пашка уже сходил в яр за водой, напоил лошадей. Наскоро перекусили. Катя повозилась, заводя часы:

— Герман, первая стража твоя. Потом я сменю. Павел отдыхает, ему ночью бричкой рулить. Выступаем после полуночи. Все, отбой. Прот, ты со мной в бричке ложись. Товарищу Павлу с нами неудобно будет.

Спала Катя, как всегда во время операции, волнами — вроде и не спишь, в полудреме, но тело отдыхает. Дело привычки. Мальчишка лежал рядом, укрылись одним пиджаком. Катя чувствовала его костлявую спину. Спал спокойно, не дергался.

Уже легла роса. Воздух стал влажным, свежим. В заболоченном овраге тоскливо закричала выпь.

— Екатерина Григорьевна, вы мне не верите, — не шевелясь, прошептал Прот. — Я понимаю. Но я не обманываю. У меня дар. Сам архимандрит приезжал, проверял. Видел я вас раньше. Только узнать трудно.

— Да я верю, — пробормотала Катя. — Предчувствия, пророчества, ясновиденье, предсказания, оракулы, книги перемен, то да се. Я, собственно, раньше сталкивалась с разными чудесами. Только доверять им, Прот, никак нельзя. Чаще всего чудеса — просто иллюзия.

— Я вас видел, — настойчиво прошептал мальчик. — Вы очень коротко стрижены были. В узких штанах. Синих. Еще куртка кожаная, очень короткая. И… э-э, рубашечка такая, без рукавов, без живота. Вокруг большая светлая зала, люди ходят. Свет такой… вроде электрический, но белый. Надписи нерусские. Лари застекленные. Стекла уйма, окна высотой с этаж. За окнами светится полосатая башня. Как этажерка бело-красная.

«Похоже на аэропорт, — ошеломленно подумала Катя. — Нет, быть не может. Я так не одеваюсь. Да у меня кожаной куртки вообще нет».

— Вы улыбались и какую-то маленькую штуку к уху прижимали, — продолжал шептать Прот. — Может, радиоприемник? Бывают маленькие?

Зашуршала трава. Подхватив карабин, Катя мигом скатилась с брички. Из кустов, пригибаясь, выбежал прапорщик:

— На дороге верховые!

— Прот, буди Пашку. Только тихо. Лошадей успокойте, придержите.

В бинокль было видно, как по дороге двигался десяток всадников.

— Вроде петлюровцы, — прошептал Герман, передавая девушке бинокль. — И откуда они здесь взялись?

Катя пожала плечами. На дороге было еще относительно светло, всадники в папахах, с винтовками, явно не являлись припозднившимися хуторянами, возвращающимися с рынка. Хотя хуторяне здесь тоже того… Хрен их разберет. Знамя бы с собой возили, что ли? Что за время безумное? Красные, белые, национальные, бандитствующие идейно и просто так, из любви к искусству. Еще немцы и поляки… Вот немцев Катя, пожалуй, узнала бы. Фрицы они и есть фрицы.

— Думаете, по нашу душу? — взволнованно прошептал Герман.

Пахло от него по́том и пылью. Э, ваше благородие, этак вы нам и педикулез разведете.

— Узнавать, какого хрена им не спится, мы не станем. Пусть себе едут, — прошептала Катя. — Вы, Герман, идите умойтесь и отдохните пару часиков. Потом тронемся. В строго противоположную сторону. Чтобы «пробок» не устраивать…

Глава 7

Я обернулся, махнул фуражкой.

Огонь!

А. В. Туркул. Дроздовцы в огне

Убивать людей дурная привычка. Вот взять, к примеру, меня…

Из воспоминаний пулеметчика трех войн, инвалида Степана Квадриги. (К)

Десять шагов к лошадям, пятнадцать к старому вязу, потом вдоль кустов и повернуть обратно. Карабин оттягивает плечо, но девять фунтов дерева и металла уже стали частью тела. Сними сейчас карабин — правое плечо заметно задерется. Тем более подсумок, висящий на левой стороне ремня, немедленно потянет вниз. Кобура «нагана» его почему-то абсолютно не уравновешивает.

— Ненавижу оружие, — беззвучно прошептал в темноту Герман и, повернувшись через левое плечо, побрел обратно к лошадям. В спину из зарослей насмешливо каркнула кваква[71]. Прапорщик помотал головой, отгоняя птичью насмешку и заодно отпугивая вялого в предутренний час комара. Надо бы еще тем странным папоротником натереться. Как Она научила. Все-то Она знает, все умеет. Чудовище.

В чаще опять вскрикнула полуночница-кваква. Смейся-смейся. Да, одичал Герман Олегович, только карабином на плече от загнанного зверя и отличается. Варвар, кочевник, цыган, бродяга… «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, с раскосыми и жадными очами…» Неведомыми путями дошли до Изюма манерные новомодные строки. Насчет очей перебор. Тут мы с утонченным Александр Александровичем не сравнимся. Очи самые банальные, невыразительные, и заглядывать, затаив дыхание, в такие глазенки никто не будет. Не чарует взор дезертира-прапорщика. Посредствен-с.

Герман вынул из кармана очки, посмотрел на просвет. Серп луны насмешливо подмигнул сквозь треснувшее стекло. Прапорщик зачем-то протер очки, сунул обратно в карман шинели. Как там Она сказала? «Вы, ваше благородие, или дужки нормально подогните, или принимайте сей интеллигентный вид исключительно ввиду близости миловидных селянок. В работе вас окуляры только смущают. Стреляете вы и без оптики неплохо».

Жестоко. Она вообще самый жестокий человек, который встретился на твоем, Герман Олегович, пути. Хм, на тропе шатаний и страхов. Насчет смехотворности ношения очков, Она, бесспорно, права. Левый глаз, несмотря на всю смуту последних лет, видит ничуть не хуже, чем в детстве. Права, абсолютно права. И стреляете вы, товарищ Герман, вполне исправно. Не очиститься уж, не отмолить. Сколько душ на совесть принял? Считать страшно, да уже и незачем. Помнишь только тех, кого в упор бил, чьи глаза увидел.

Герман на миг зажмурился, осторожно погладил по шее сивую кобылку. Лошадь сонно, но дружелюбно мотнула головой. Лошади присутствие бывшего прапорщика принимали благосклонно. Не хуже, чем Пашку, со всем его кузнечно-пролетарским опытом и смехотворной заносчивостью потомственного «человека труда». Вообще последняя дискуссия на товарища Павла произвела некоторое впечатление. Разговаривать начал нормально, даже «вашбродь» прибавлять забывает. Разве что потрогает фингал под глазом, похмыкает. Пашка, при всей своей малообразованности, парень отходчивый. Даже забавно, у самого Германа синяк вокруг глаза уже пожелтел и почти рассосался, а у Пашки свеженький, лиловый. Ну прямо классово близкие субъекты. Сближение политических платформ, так сказать. Опять Она. Сблизила. Ведьма проклятая.

Да, дикий табор. Вся Россия ныне немытая, на плохоньких лошадях, в обносках, во вшах и тифу. Движется бесцельно, калеча своих и чужих, перемалывая миллионы душ жерновами революции и одичания. Топит, сжигает, стреляет в затылки и раскрытые рты, насилует и измывается. Может, и действительно захлестнет испуганную Европу, хлынет неудержимо к Ла-Маншу и Гибралтару? Оставит на Елисейских Полях и площадях Мадрида кучи навоза, обрывки бинтов и россыпи пустых гильз. Качнется мир на Запад, начнут путь бесконечные орды новых варваров. Ведь уже начали? И будет на козлах миллионной по счету брички горбиться бывший г-н Земляков-Голутвин, в шинели без хлястика, с обшарпанным карабином поперек колен. И будет свежий ветер Атлантики болезненным ознобом пробираться в прорехи шинели.

Герман зябко передернул плечами. Под утро стало прохладно, сквознячок, пусть и не атлантический, лез под потертую шинельку, ковырялся призрачным пальчиком в двух дырах на левом боку. Нужно было быть попроще, без апломба, солдатскую шинель брать. Позарился на летнюю офицерскую, как же, — все былые чины и звания не забываются. Лучше бы дыры заштопал да нитки от сорванных погон срезал. Чересчур простуженные и ободранные варвары священного ужаса Европе не внушат.

Шинель с теплого трупа Герман содрал третьего дня. Не погнушался, может, от шока, а может, уже осознал — дороги назад не будет. На разъезд наткнулись в сумерках…

— Отвыкла я от седла, спина болит, — пробормотал Катя, привязывая повод к задку и запрыгивая на бричку. Прот подвинулся, и предводительница с облегчением вытянула длинные ноги в когда-то красных, а ныне буро-серых сапогах. Гнедой, фыркая с таким же облегчением, потрусил следом за бричкой. Двигались целый день, в основном по узким лесным дорогам. Лишь в полдень пришлось отсиживаться в зарослях у реки, пережидая, пока по шляху проползут медлительные возы. Секретов из плана компании Екатерина Григорьевна не делала: уйти подальше от Бабайских хуторов, села обходить, на глаза никому не попадаться. Цель — к завтрашнему вечеру выйти к Мерефе. Там командирша собиралась прогуляться в больницу, проведать одного знакомого. «Апельсинов занести, про жизнь поболтать». Про апельсины ни Герман, ни Пашка не поняли, но общий замысел командирши уяснили.

— Екатерина Григорьевна, может, этот писклявый уже и не там, — сказал Пашка. — Может, он на хуторах отлеживается. Он же бандит, ему в больницу не с руки. В Мерефе, должно быть, сейчас белые. Они, ясное дело, все одно гады, но друг друга не шибко любят. Не, не сунется он в больницу.

— По-моему, наш Писклявый и с теми и с другими договорится, — сказала Катя. — Кстати, ты, Павлуша, базар фильтруй, господин прапорщик на «гадов» может оскорбиться и про «советы» какую-нибудь гнусность ляпнуть. Заведетесь. А бить мне вас сейчас лень, спина у меня ноет. И остальные части тела тоже побаливают.

Герман покосился на предводительницу с иронией. Ноет у нее, как же. Совершенно непробиваемая особа. Амазонка. Наверняка из тех, кто революцию с полуслова поддержал. Лавры Софьи Перовской этим современным барышням покоя не давали. Наслаждайтесь теперь, господа народники.

— Что молчите, господин прапор? — поинтересовалась Катя. — Вы горизонт обозревайте повнимательнее, но ведь и собственную точку зрения высказать вам никто не препятствует. Если она, точка зрения, не идет в разрез с генеральной линией нашей партийно-цирковой труппы.

— Не идет, — сухо сказал Герман. — Против Мерефы я ни малейших возражений не имею. Но там, уж боюсь вас расстроить, наши пути разойдутся. Мы с Протом отправимся поездом на Лозовую. Ну, а ваша дорога, полагаю, лежит в иные края. Я дал слово доставить ребенка на место и попытаюсь выполнить свое обещание.

— Да мы не слишком разлуке огорчимся, — заверила Катя. — Долг, он превыше всего. Валяйте, прапорщик. Не знаю, правда, как Прот ныне к путешествию в Лозовую отнесется. У мальчика вроде бы свои планы имелись.

— Что значит «свои планы»? — еще суше сказал Герман. — Сейчас не время для детских капризов.

— Вы, Герман Олегович, не сердитесь, — тихо сказал Прот. — Я понимаю, что вы обязаны меня доставить по назначению. Я же не возражаю. Только мне кажется, до Лозовой мы с вами не доберемся.

— Это отчего же? — Герман постарался, чтобы голос звучал как можно увереннее. — До Лозовой не так уж далеко. Обратимся к начальнику станции. Предписание у меня сохранилось.

— Да вы вперед не забегайте, — сказал Пашка, подбадривая утомившихся лошадей. — Мы за день разве что на пару верст к Мерефе приблизились. Все овраги да буераки. Что днем, что ночью, никакого ходу нету. Разъездов-то — будто фронт рядом. Может, мы чего не знаем, а, Екатерина Григорьевна?

— Мне тоже не нравится, — пробурчала предводительница, без стеснения задирая ноги на невысокую спинку козлов. — Весьма перенасыщенная войсками местность.

Герман подавил желание отпихнуть пыльные носы сапог от своего кителя. Ладно, пусть сидит, о приличиях наша Екатерина Григорьевна не имеет ни малейшего понятия, сие с первого взгляда угадывается. Кто она вообще такая? Даже на шпионку не похожа. Едва ли уместно шпионить со столь прямолинейной беспардонностью. Но насчет странных обстоятельств спутники несомненно правы, — в двух селах определенно расположились банды. Удалось разглядеть в бинокль вооруженных людей. Похоже, неместные, — селяне вокруг праздно толклись. Возможно, красные, хотя товарищ Пашка за своих их не признал. Но уж точно не добровольцы, в отсутствии погон Герман убедился. У моста чуть не наткнулись на еще один отряд — эти галопом летели к Новому Бабаю. Опять же, черт его знает, кто такие. Еще две группы с винтовками высмотрела зоркая Екатерина Григорьевна. Засады? «Секреты»? Нет, действительно, черт знает что, вся округа наводнена шайками вооруженных людей. Высунуться из леса практически невозможно. Да и какие здесь леса, так — рощи, светлые дубравы.

— Екатерина Григорьевна, надо бы лошадям дать передохнуть, — нерешительно сказал Пашка. — Да и нам бы дух перевести. Перекурим и по холодку двинем. В темноте, оно даже надежнее будет.

— Угу, прошлой ночью ой как далеко мы продвинулись, — пробурчала Катя. — Ладно, к опушке выйдем, дабы нормальный обзор иметь, и остановимся. Но ночью обязательно нужно нам через старый Муравельский шлях перебраться. Может, по ту сторону поспокойнее будет.

Смазанные колеса по мягкой лесной дороге катили ровно. В прохладной тени тянуло в дрему. Герман старался бодриться, слушал «сип-сип-сип» пения крошечного лесного конька-щеврицы. Сзади командирша тихо беседовала с Протом о железной дороге. Оказывается, мальчик по ветке на Лозовую уже путешествовал и, кажется, не один раз.

— О, светлеет, — сказал Пашка. — Кажется, опушка впереди.

— Попридержи, — приказала Катя, но было уже поздно, — бричка выкатилась на поляну.

Должно быть, кавалерийский разъезд отдыхал в тени, теперь солдаты как раз садились в седла и не слышали подъезжающей брички.

— Стой! — зашипела Катя.

Пашка натянул вожжи.

«Дроздовцы», — с огромным облегчением подумал Герман. Когда схватил карабин, и сам не заметил, — надо же так озвереть за последние дни.

— Стоять! Руки вверх! Оружие бросить! — поручик на заплясавшем вороном коне выхватил «наган», прицелился в лицо помертвевшему Пашке.

— Спокойнее, господин поручик, — сказал Герман, демонстративно отставляя карабин. — Мы против славного Дроздовского полка ничего не имеем.

— Кто такие? Руки вверх, я сказал! — поручик явно нервничал. Еще бы — прохлопали бричку, чуть на голову гости не заехали.

— Прапорщик Земляков. Второй Офицерский полк, — Герман поправил неприлично помятую, еще три дня назад бывшую новенькой, фуражку с приметным малиновым верхом и белым околышем.

— Я вас не знаю, господин прапорщик. Или все же «товарищ»? — зрачок «нагана» теперь покачивался, целя в грудь Герману. — Отвечать, живо!

Герман подумал, что у поручика излишне горячая лошадь. Да и сам поручик слишком нервен. Но отвечать нужно спокойно.

— Я на днях зачислен в полк. Сейчас в отпуске по ранению. Извольте убедиться, — Герман медленно расстегнул карман, извлек предписание и очки. — Господин поручик, я понимаю, что едва ли вам знакома моя физиономия. Я и его превосходительству еще не был представлен. Вполне понимаю ваше недоверие, но револьвер все-таки отведите. Нас и так совсем недавно пытались подстрелить.

Опускать «наган» поручик и не думал, но руку несколько ослабил. На бричку смотрели дула восьми винтовок его подчиненных. Морды у дроздовских кавалеристов-разведчиков были злые и усталые. Впрочем, пассажиры брички особой угрозы не представляли: перепуганный юнец-возница, молодая помятая девица, болезненный мальчишка. Да и неуклюжий прапорщик, одной рукой надевающий треснутые очки, а другой рукой протягивающий документы, не мог бы испугать и кошку.

— Вы откуда здесь взялись? — настороженно спросил поручик, трогая каблуками коня и забирая из руки Германа помятое предписание и новенькое воинское удостоверение.

— С поезда, господин поручик. Два дня тому на эшелон был произведен вооруженный налет. Пришлось уходить от бандитов пешим ходом. Вот, бричку по случаю раздобыли. Пытаемся выбраться к Мерефе.

— Как, вы сказали, вас зовут? — поручик одним глазом пытался изучать документы, другим подозрительно оглядывал Пашку, между колен которого вызывающе торчал карабин.

— Прапорщик Земляков-Голутвин, — хрипло сказал Герман. Ствол «нагана», сейчас целящийся куда-то в район пупка, весьма нервировал.

— Хм, что ж вы сразу не представились? Земляков, да еще Голутвин, широко известная фамилия, — поручик хохотнул. — Мы, в некотором роде, именно вас и ищем. Следовательно, в поезде вы уцелели? Мальчик с вами? Тот самый?

— В каком смысле? Я действительно его сопровождаю, но… Если вы имеете в виду налет на эшелон…

— Неважно, — поручик махнул «наганом». — В седло, прапорщик, немедленно. Федор, возьми мальчика к себе. Плешко, за господина прапорщика головой отвечаешь. И поворачиваем на Южный, живо! К полуночи там должны быть.

Герман в недоумении спрыгнул на землю.

— Господин поручик, вы не могли бы пояснить? Я здесь не один, гражданских надо бы проводить в город…

— Да-да, свидетели, — поручик нетерпеливо оглянулся, снова махнул «наганом». — Плешко, возьми двух орлов, помудрите немного, только без шума…

— Ложись!

В кратком свирепом рычании Герман с опозданием опознал голос Кати. Лошади дернулись, вороной поручика попятился от брички. Одновременно послышался звук падения человеческого тела. Металлически клацнуло. Пока машинально присевший Герман пытался вспомнить, на что именно похож этот короткий лязг, «Льюис» выдал первую очередь.

Внезапный грохот пулемета произвел ошеломляющее действие. Лошади в ужасе шарахнулись, люди закричали. Катя, лежа за задним колесом брички, вела толстым стволом пулемета, и «Льюис» в темпе 450 выстрелов в минуту выкашивал все, что оказалось на дороге. Сидя на корточках, Герман смотрел на оскаленные белые зубы девушки. Казалось, успел только моргнуть, — пулемет выбросил последнюю гильзу из бесконечной россыпи и, обиженно звякнув, умолк. Зато вокруг все хрипело, стонало, кричало. Вразнобой, словно детские «пугачи», захлопали винтовочные выстрелы. Катя выкатилась из-под попятившейся брички, в руке мелькнул «маузер». Ящерицей исчезла в неглубоком кювете, в тот же миг выстрелы «маузера» начали срывать с гребня земли облачка пыли.

Герман почувствовал себя глупо — словно по нужде сидел на корточках посреди дороги. Пятилась, пытаясь опрокинуть бричку в кювет, перепуганная упряжка. Впереди громоздилась ужасающая груда человеческих и конских тел. Дергались копыта в блестящих стертых подковах, кто-то низко кричал, придавленный лошадью, мелькнули воздетые в воздух руки. В облаке пыли смутно блеснули вспышки выстрелов. Словно шутя, по лбу Германа кто-то крепко хлопнул, сбил фуражку. Прапорщик одной рукой трогал повязку на лбу, пытаясь понять, куда исчезла фуражка, другой рукой сжимал «наган» и бездумно рассылал пули в неряшливо разбросанные по дороге и обочине кучи плоти, потом целился и в кусты, откуда все трещали и трещали выстрелы.

Ты стреляешь, потому что стреляют в тебя.

Курок равнодушно щелкал, проходя барабан по второму кругу. По дороге медленно полз человек, загребал скрюченными пальцами пыль. Герман тупо огляделся. Выстрелы прекратились. Над кюветом качнулись пыльные колокольчики, показалась светловолосая голова:

— Хорош палить, прапор. Курок собьешь. Всё уже, ушли двое. Остальные уже того, кончились, — Катя обтерла запыленный «маузер» рукавом сорочки.

— Ты!.. ты!!! — Герман вскинул «наган», поймал «мушкой» стройную фигуру. Курок в очередной раз сухо щелкнул.

Катя посмотрела на свой живот, отряхнула сорочку:

— Не в этот раз, прапор. Эх, голубая кровь, порывы тонкой, ранимой души…

Она сплюнула и, прихрамывая, пошла к застрявшей бричке. Герман бросил револьвер, ухватил себя за лицо и застонал. Все было кончено.

Сквозь звон в ушах доносилась ругань Пашки:

— Прямо под мышкой свистнуло! Чуть с брички не скопытился. Это ж на вершок в сторону и все. Вот гады!

— Нефиг было на козлах торчать, как цирковая мартышка на барабане, — бурчала Катя. — Ты их преследовать, как Ахилл, на колеснице собрался? Или сверху виднее?

— Так я это… лошади ведь, понесут невзначай.

— Ясное дело. Гнедой-то деру дал. На ногу мне, мерзавец, наступить умудрился. Мустанг херов…

Герман крепко жмурился, шарил по теплой пыли. Нащупал рукоять «нагана». Вложить патрон, и немедля вонючий ствол в рот. Идти некуда, ждать нечего. В Москву уже никогда не войти, ни в парадном строю вслед за Главнокомандующим на белом коне, ни с покаянно опущенной головой на скорый чекистский суд палачей товарища Троцкого. Ну и пусть, уже не к кому идти. Нет никого. Ни России, ни мамы. Патроны где? Где эти х… патроны?!

— Не нужно, — на погон легла легкая ладонь. А, Прот.

— Уйди! — простонал Герман. — Мне нужно. Одному. Некуда мне, понимаешь, некуда! Ничего не осталось. А-а, ты же не понимаешь!

— Перестаньте, пожалуйста. Понимаю. Твои это были. С погонами, с мыслями, — всё как у тебя. Только знаешь, Герман Олегович, человек в одиночестве в этот мир приходит и уходит в одиночестве. Тебе еще не время. Мы не сами испытания выбираем. Нам небо те страдания посылает. Вон оно, небо, — голубое, летнее. Значит, еще не время тебе уходить.

— Да отстань ты с этими поповскими штучками! Ненавижу!

— Я, Герман Олегович, и сам к слову церкви сомнения питаю. Воистину грешен, — Прот вздохнул, перекрестился и неловко присел рядом. — Вы меня простите, я говорю нескладно. Когда жизнь и вправду кончится, вы сами поймете. А сейчас пойдемте. Екатерина Григорьевна ругаться будет. На пальбу мало ли кто наскочить может.

Герман поднял голову, сквозь слезы посмотрел на хромающую между трупов фигуру. Опять мертвецов девка обирает. Чудовище.

Скрипнул зубами:

— Как же я ее ненавижу!

— Да что вы, Герман Олегович, — печально сказал Прот. — Она же как мы, без большой радости по жизни идет. Разве что, в отличие от нас, повернуть в любую сторону может. Но убивает без удовольствия, тут вы сильно ошибаетесь. И счастья личного ей очень нелегко дождаться.

— Счастье?! За что ей счастье? Ей чужой жизнью играть — счастье. Что ей еще — вино, бриллианты, мужчины? Она же убийца, Прот. Понимаешь? Душегуб. Ей в крови купаться, вот истинное счастье.

— Убийца, — согласился мальчик. — Волчица. На дороге не встать — загрызет. Только у нее приказ. Свой долг она выполняет.

— Кто же такую тварь с цепи спустил?

— Не знаю. Только ей не нравится цепной быть. Знает, что счастье ее в свободе.

— Да с чего ты взял? Таким изуверам самый смак в безнаказанности. Кровью упивается, как упырь. Нашла она свое счастье, опьянела навсегда.

— Нет, Герман Олегович, счастье ей куда как сложнее найти. Вот хотя бы рост Екатерины Григорьевны взять…

— Рост здесь при чем? — Герман вытер нос и с изумлением посмотрел на мальчика.

— С таким ростом трудно замуж выйти. Она же ростом с вас, Герман Олегович. А вы мужчина высокий.

Герман тупо посмотрел на девушку. Действительно, высокая стерва. Из-за того, что сложена хорошо, рост в глаза не бросается, по крайней мере, пока ведьма рядом с человеком среднего роста не оказывается. Жердь белобрысая. Вон, карманы мертвецу выворачивает, ворочает тело как куклу. Мерзавка.

Герман поднял «наган», начал бездумно выбивать гильзы. Прот оперся о плечо прапорщика, с трудом поднялся.

— Пойдемте, Герман Олегович, нужно с лошадьми помочь. Павел один может и не справиться.

Но Пашка с бричкой уже управился, выводил на дорогу, озабоченно оглядывал колеса:

— На ночь станем, нужно будет с осью повозиться. Поможешь, ваше благородие?

Герман пожал плечами, смотрел, как возвращается упыриха. Катя швырнула в бричку тяжелую седельную сумку.

— Прапор, ты если к железке выбраться намерился, иди через лес. Карту помнишь? Село, Зеленый Гай, лучше обойди. Патроны есть? — она протянула горсть револьверных патронов. — Все, прощай. Я твоих добровольцев не со зла положила и не из какой-то там дурацкой классовой ненависти. Не я, так они бы нас с Пашкой мигом шлепнули. Уж извини, — Катя, морщась, взобралась в бричку. — Пашка, что рот раззявил? Трогай. А тебе, прапор, вот туда, — как слабоумному показала рукой направление.

Герман стоял с горстью патронов. Принял подаяние, ваше бывшее благородие. Не многовато ли? Одного патрона хватит, да и тот уже в барабане дожидается.

— Екатерина Григорьевна, да куда же он побредет? — почтительно сказал Пашка. — Его сейчас свои живее, чем бандиты, в расход пустят. Ну, он же не виноват, что так получилось. Пусть с нами пока едет. Мы же уже приноровились вместе.

— А если он нам с тобой в затылок шмальнет? — устало поинтересовалась девушка, раскладывая на коленях изжеванную карту.

— Не, он не по этой части, — убежденно заверил Пашка, подбирая вожжи. — Он в лоб стукнет, не постесняется. Но мы-то его контрреволюционные заблуждения отлично знаем.

— Да пусть садится, я же не гоню, — пробурчала Катя, водя пальцем по карте.

Прот протянул руку:

— Давайте, Герман Олегович, я ваши пули подержу.

Герман пересыпал патроны в ладонь мальчика и, презирая себя, полез в бричку.

* * *

Засвистала первая пеночка — рассвет близился. Герман поправил воротник шинели, двинулся в очередной круг вдоль кустов.

С того вечера, в очередной раз перевернувшего жизнь, миновало три с лишним дня. И за эти дни бывший прапорщик Земляков-Голутвин ухитрился стать таким же отъявленным душегубом, как и Она. Нет, таким, как Она, стать, пожалуй, невозможно. Изощренный талант требуется…

Тем вечером, когда, забившись в глубь леса, крошечный отряд встал на отдых, Катя развела крошечный костерок. Долго собственноручно подбирала дрова, махала своим облезлым немецким штыком. Костер дыма совершенно не давал, видимо, Екатерина Григорьевна в детстве серьезно увлекалась индейскими хитростями. Уселась у огня, небрежно отмахиваясь от комаров, занялась пулеметом. Пашку, вздумавшего демонстрировать свои познания в пулеметном деле, отогнала. Парень взял сверток со снедью, не слишком уверенно пристроился рядом с Германом:

— Давай уж, ваше благородие, ужин соорудим, что ли. Горяченького хочется. Если не чай сварганим, так хоть сало поджарим. Эх, какой я котелок на Благовещенском приобрел. Сгинула посудина в поезде вместе со шмотками.

Герман машинально принялся очищать от коры срезанный Пашкой прут.

— Павел, что она там с пулеметом делает?

— Изучает. Она хоть и ловко с ним управилась, но толком «Льюис» не знает. Диск ругает. Заряжание дурацкое, мол. А что диск-то? Патронов всего с десяток осталось.

— Да, английские боеприпасы едва ли на проселке попадутся, — согласился Герман. — Павел, а кто она вообще такая?

— Да мне-то откуда знать? Полагаю, — Пашка украдкой оглянулся, — она оттуда, из «чрезвычайки». Из московской, само собой. Лиха девка, а? Но это мои догадки, на веру не бери. Ну, ты же понимаешь…

— Понимаю. Болтун ты, Павел, вот что.

— Есть маленько, — вздохнул парень. — За языком следить нужно. Да уж между собой что молчать? Нам в плен уже никак нельзя. Шкуру живьем сдерут. Что бандиты, что твои бывшие. Наши, в смысле красные, может, еще и ничего. Да и то, как посмотреть… Ты вот про Катерину спрашиваешь, а я все про нашего поповича думаю. Это кто ж он такой, что за ним вся округа гоняется?

— Да кто он может быть? Сын чей-то. Я даже подозреваю чей, раз к мальчику командование Добровольцев столько внимания уделяет. Пойди к нему да и спроси напрямик.

— Что же я его, пытать буду? Оно мне нужно? Своих блох хватает. Да только если он из ваших, что ж он к тому поручику не рванул? Со слезами счастья? Не хочет к родичам? А бандитам он зачем?

Герман пожал плечами. Гадать не хотелось. В чем краснопузый кучер прав, так в том, что у каждого собственных блох предостаточно. Прот — мальчик не по годам спокойный и рассудительный, но лучше бы он с самого начала себе иных опекунов нашел.

— Ты нанизывай, нанизывай, — Пашка принялся показывать пример, надевая ломтики сала на прут. — Командир наша с тарахтелкой закончила. Сейчас ужин поджарим.

Катя действительно пошла к устроившемуся в бричке Проту. Пулемет барышня несла в одной руке без видимого усилия.

— Вот она же небось и натуральную штангу дернуть может, — прошептал Пашка. — В «Льюисе» ведь больше пуда веса. До чего спортивная барышня, а по виду и не скажешь. И ведь до чего шикарна, когда не скалится, а?

Германа передернуло.

— Чего вздрагиваешь? Она нас с тобой и без пулемета, того — в бараний рог. В поезде-то, видел? — Пашка многозначительно прищелкнул языком.

— Не все я видел, — пробормотал Герман, — но, похоже, она с «маузером» в ручонке из колыбели вывалилась.

— Во-во, а сидела такая милая, барышня барышней, — в голосе Пашки промелькнула странная печаль.

Герман посмотрел на него со слабым интересом. Пашка подхватил прутья с салом и поспешно сказал:

— Пойдем, жрать уж охота, мочи нет.

…Сало шипело и пахло головокружительно. Глотая слюну, Герман с горечью думал, что человек живет скотскими инстинктами — еда, тепло, плотские удовольствия. Честь, совесть, долг — исключительно надуманные, пустые звуки.

Пашка разложил остатки хлеба, разрезал подувянувшие огурцы, развязал тряпочку с солью.

— Колбаску на утро оставим. Ну что они там? Все секреты, тайны… Ночь уже, а мы не жравши.

Катя подошла. Судя по тому, как смачно сплюнула, беседой осталась недовольна. Прот, как обычно, выглядел спокойным.

— Ну, чего нам здесь боги послали? — пробурчала командирша, бросая на траву папаху и по-турецки на нее усаживаясь.

Сало уничтожили в одно мгновение. Было не до разговоров, энергично жевали и от комаров отмахивались.

Герман с наслаждением смаковал кусочек ситного. Катя посмотрела в упор:

— Прапорщик, что дальше делать думаешь? Если решил приговор в исполнение приводить, так самое время. Сала все равно больше «нэма».

— Уйду я завтра, Екатерина Григорьевна. Зря вы стреляли. Это не бандиты были. Да, время военное, но офицерских законов чести никто не отменял. Вас бы не тронули.

Катя поковырялась в кармане галифе, вытащила сложенную бумажку, молча протянула.

Герман, склонившись, к огню читал.

«30 июня. Чрезвычайно секретно… поезд Харьков — Екатеринослав подвергся бандитскому нападению… Павлович Прот Владимирович, 12 лет… приметы: левый глаз… Прапорщик Земляков-Голутвин Герман Олегович, приметы… всем частям и подразделениям по линии Основа — Жихарь — Южный принять срочные меры к розыску… оказывать содействие… лица обладают сведениями особой секретности… Принять меры к скорейшему… ввиду неразглашения среди местного населения… пресекать на месте без промедления… генерал Май-Маевский».

— Здесь написано «принять меры к неразглашению», — пробормотал Герман, — это совершенно не значит, что…

— Да, офицерско-дворянская честь, дух и буква закона, и все такое, — кивнула Катя. — Действительно, что это мне в голову взбрело? «Принять меры», угу. Может, твой поручик просто собирался глаза нам выколоть и языки отрезать? Или аккуратно связать и в муравейник посадить?

— Обрубать языки и иные члены — это больше вам свойственно, — деревянно сказал Герман.

— На монополию не претендую, — равнодушно сказала Катя. — Не мы с вашим поручиком подобные фокусы выдумали. В военное время личности, формально не принадлежащие ни к одной из противостоящих сторон и застигнутые с оружием в руках, приравниваются… К стенке те личности приравниваются-прислоняются. Обманываться на сей счет не советую. Полагаю, теперь персональную бумажку и на тебя сочинят, — девушка покосилась на вытянувшего шею Пашку: — Дай и нашему ездовому почитать. Теперь мы в одной общей заднице.

Пашка, смешно шевеля губами, разбирал в потемках строчки приказа. Катя лежала, покусывая травинку, смотрела в звездное небо:

— Вы до утра подумайте. Сейчас что врозь, что вместе, выскользнуть будет проблематично. Я завтра в Мерефу смотаюсь. Больничку навещу. Одной у меня пошустрее получится.

— Здесь по прямой не меньше пятнадцати верст будет, — пробормотал Герман.

— Прогуляюсь. Вы лучше смирно посидите. Сейчас костер затушить и спать. Я — охраняю. Да, умыться не забудьте, — она легко встала и, чуть-чуть прихрамывая, отправилась в лес.

— Что ж она, сама «на часы» встанет? — Пашка задумчиво сложил бумагу. — А завтра пойдет не спавши? Уж лучше я покараулю.

— Мне, значит, доверия больше нет? — Герман злобно дернул повязку на лбу.

— Знаете, охранять и я могу, — сказал Прот. — Я все равно днем бездельничаю.

— Извини, тебя карабином запросто придавить может. А потом лежачего комары всмерть заклюют, — сказал бессердечный Пашка. — Ты, Прот, лучше честно признайся — что на тебя беляки взъелись? И бандиты тож. Ты кто такой?

— Действительно. Если верить этому приказу, тебя добрая треть Добрармии ловит, — Герман помахал бумагой. — Я одного не понимаю, — меня тебе в сопровождающие определили, потом спохватились и вслед кинулись? Где логика? В штабе совсем здравый смысл утеряли? Прот, ты уж будь любезен, объяснись.

— Да я бы с превеликим удовольствием, — мальчик стукнул себя в узкую грудь и торжественно перекрестился. — Вот истинный крест, ведать не ведаю. Я ведь даже в вашем штабе, Герман Олегович, не бывал. Сестра Таисия ходила просить с посланием от матушки-настоятельницы. Екатерина Григорьевна мне тоже не верит, только я-то как могу оправдаться? Сказки вам рассказывать? Вот честное благородное слово, видит бог, не знаю, зачем меня ловят.

Парни переглянулись. Не верить щуплому мальчишке было трудно. Хотя если вдуматься…

— Эх, давайте костер тушить, — Пашка поднялся. — Да и умыться не забудьте. Или Катерина Григорьевна умоет…

— Это точно, — из темноты призраком возникла девушка, бросила у костра какую-то траву. — Умылись, в руках стебель растерли, смазали открытые части тела. Комаров недурно отпугивает.

— Но это же папоротник-купоротник, — склонился к стеблям Прот, — разве он…

— Ты, ботаник-семинарист, если такой умный, лучше поднапрягись и все-таки признайся, зачем за нами вся округа бегает, — мрачно сказала Катя. — Умываться, шагом марш.

Пашка экономно лил воду, Герман тер шею и плечи. Сразу стало легче. Прот, уже умытый, сидел у потушенного костра, перебирал стебли:

— Нет, это не купоротник. Неужели каменный костянец или орляк лапчатый? Не пойму. Где она его взяла?

— И правда, ботаник, — прошептал Пашка. — Все ж учат их там, в монастырях, надо же. Давайте натираться, а то всыплет Катерина.

В кителе было прохладно, но Герман застегиваться не стал. Холодок приятно пощипывал кожу, натертая папоротником шея пахла майским лесом. Комары куда-то делись. Горечь и опустошение еще стояли в горле, но принимать смерть сейчас, в ночной темноте, казалось решением неуместным и бессмысленным. Торопиться совершенно некуда. Пусть тетка с роковой косой сама в гости приходит.

Прапорщик вынул затвор из карабина. Чистить оружие при лунном свете занятие странное, но ненамного смешнее всей нынешней жизни. Спать не хотелось. Герман с завистью посмотрел на Пашку — юный пролетарий свернулся под бричкой и уже вовсю посапывал. Прот улегся в тесном экипаже, даже под пиджаком его узкие плечи казались болезненно перекошенными. Бедный мальчик, каково всю жизнь ощущать себя физически ущербным? Герман очень хорошо понимал ребенка.

Тень скользнула по прикладу карабина, прапорщик вздрогнул. Екатерина Григорьевна ступала совершенно беззвучно.

— Это я, — голос девушки звучал приглушенно и с несвойственным ей смущением. — Прапор, ты бы не мог помочь? Проинструктировать, что ли. Что-то я не врублюсь никак, как их использовать?

Она держала в руках пару бутылочных гранат.

Герман с изумлением глянул поверх очков. Вот так да, наша амазонка в первый раз бомбу в руках держит? Пашку пихнуть, что ли, пусть поржет всласть.

— Видите ли, Екатерина Григорьевна, это граната Рдултовского образца 1914 года. Конкретный экземпляр снаряжен аммоналом — видите, второго детонатора нет. Предназначена граната для вооружения гренадеров и охотничьих команд. Для приведения в боевую готовность необходимо снять кольцо, оттянуть ударник, утопить рычаг в рукоятке, поставить предохранительную чеку поперек и вновь надеть кольцо. Запал вставляется длинным плечом в воронку, коротким в желоб. Фиксируется крышкой. Для броска гранату надлежит зажать в руке, кольцо сдвинуть, большим пальцем отжать вперед предохранительную чеку. Метнуть. Взрыв последует через четыре секунды.

— Обалдеть, — присевшая на корточки Катя покачала светлой головой. — Прямо ПТУР какой-то мудреный. Чего-нибудь попроще здесь не встречается? Типа кругленьких таких бомбочек? Их иногда «лимонками-ананасками» называют.

— Французскую «F» имеете в виду? — догадался прапорщик. — Едва ли, Екатерина Григорьевна. Поставки были мизерные, в здешнюю глушь подобная редкость едва ли могла попасть.

— Жаль, я как-то к ним больше привыкла, — Катя почесала лоб жестяным донышком гранаты.

— Вы не трогайте—…начал было Герман и осекся.

— Заметный рубец, да? — печально спросила девушка.

— Нет, но лучше все-таки не трогать.

— Чешется, зараза, — Катя с сомнением осмотрела гранаты и вдруг протянула их прапорщику. — Знаете, Герман, вы лучше их заберите от греха подальше. Я, пожалуй, в решительный момент шибко задумаюсь, чего куда сдвигать и отжимать. А в свалке любые раздумья совершенно излишни.

— То есть как? Вы же, Екатерина Григорьевна, в бою мгновенно ориентируетесь. Я бы сказал, просто с мистической скоростью. Я, э-э… подобного не видел.

— Ну и благодарите богов. Мы неэстетичные. Просто мясники. Только бойня наша размерами попросторнее любого мясокомбината будет. Да и не слишком я быстрая. Куда проворнее специалисты бывают. Вы, Герман, с ними лучше не встречайтесь. Вы человек интеллигентный, чуткий. Вам бы в стороне держаться. Да, кстати, заканчивайте с карабином и спать ложитесь.

— Екатерина Григорьевна, если вы завтра собрались идти в город, разумнее мне в часовые заступить. Если вы не доверяете…

— Не в этом дело. Полагаю, совать ствол «нагана» в ухо спящей даме вы не станете, — слишком уж театрально. Но день у вас нехороший выдался. Отдыхайте. А меня скоро Прот сменит.

— Он всего лишь мальчик. К тому же не слишком здоровый.

— Он весьма разумный мальчик. Прямо на редкость. Отдыхайте, Герман Олегович, — Катя встала и, прихрамывая, направилась к лошадям.

Герман посмотрел на гранаты и пробормотал:

— Насчет бомб зря. Приличная граната. На фронте бы таких побольше…

Слух у девушки был хороший. Обернулась:

— Да я не спорю. Но к ним навык нужен, а учиться некогда. Вы, Герман Олегович, меня за пальбу извините. Я к господам дроздовцам ненависти не питала. Но если столкнулись на узкой дорожке, то тут уж кто кого. Мне искренне жаль. Я девушка дурная и беспринципная, но когда меня убить собираются, очень раздражаюсь. Инстинкт, вероятно.

Пока Герман мучился, что бы такое ответить, Катя исчезла в темноте. Прапорщик, морщась, вставил затвор на место и зарядил винтовку.

Лечь пришлось спиной к Пашке, спина у пролетария была теплая, широкая, и пахло от него все тем же «комариным» папоротником.

* * *

Проснулся Герман от щебета. Зяблики разгалделись. Думать ни о чем не хотелось. Сквозь веки щекотал солнечный свет. Кобура «нагана» давила в бок, но шевелиться не хотелось еще сильнее, чем вспоминать и задумываться.

— Эй, ваше благородие, снедать будешь или забастовку объявил? — по каблуку сапога постучали. Довольно вежливо, надо думать, господин пролетарий выспался и пребывал в чудном расположении революционного духа.

Герман сел и чуть не стукнулся макушкой об ось брички.

Пашка ухмыльнулся:

— Силен дрыхнуть, господин прапорщик. Давай-ка потрапезничаем. Дел полно.

Герман выполз из-под брички. У ведра с водой устроился на корточках Прот, ополаскивал заспанную физиономию.

— Ты, ваше благородие, давай, тоже умойся. Екатерина Григорьевна о водных процедурах отдельно упомянула.

Завтрак был скромным: остатки хлеба, тоненькие ломтики сала, последний, с трудом расколотый кусок сахара.

— Пояса придется затянуть, — бодро заявил Пашка, наливая в единственную кружку холодной воды. — На ужин щи из крапивы сварим. В обед приказано поститься, костер не разводить. Унюхать могут.

— А ужин не унюхают? — пробормотал Герман, стараясь аккуратнее класть в рот крошащийся колючий хлеб.

— В потемках спокойнее, лишних носов меньше, — пояснил Пашка. — Хитрых дров Екатерина Григорьевна нам припасла. К тому же обещалась к полуночи непременно вернуться. Намекала, что по возможности харчей притащит.

— Ты ей прямо как своему комиссару веришь, — с неожиданной для самого себя злобой сказал Герман.

Пашка глянул искоса:

— Чего ж не верить знающему человеку? Сурова девица, конечно, да как же ей без этого? Ты злобство копить заканчивай. Вчера некуда было деваться. Шлепнули бы нас без долгих разговоров.

— Да с чего ты взял? По себе судите, «товарищы-ы»?

— Что я совсем дурной, чтобы не понять? Твой поручик на нас уже как на прелые колоды смотрел. Да и ты, прапор, если без злобы припомнить, тоже догадался.

Герман промолчал, взял протянутую Протом кружку с водой. Поздно кричать, револьвером грозить. Преступник и однозначный предатель вы, господин «почти подпоручик».

— Павел, а что еще Екатерина Григорьевна приказала, когда уходила? — спросил мальчик, собирая крошки с тряпицы, служащей скатертью.

— Первое — вести себя тише мышей, — Пашка загибал пальцы. — Второе — обиходить лошадей. Третье — пулемет должен блестеть, как у кота яйца. Винтовки и шпалеры — само собой. Четвертое — постираться. Про ужин я уже сказал. Главное — соблюдать повышенную бдительность. Да, когда будем стираться, не забыть про командирские галифе и сорочку.

— Я стирать дамские портки не буду, — категорически заявил Герман.

— Ага, ты же гордый, — кивнул Пашка. — Ничего, обойдемся. Я вот Екатерине Григорьевне юбку помогал штопать, не погнушался. Хрен с тобой, ваше благородие. Ты хоть свое исподнее простирни. И повязку. А то вокруг благородного лба чирьи венчиком разбегутся.

— Я работы не боюсь, — резко сказал Герман. — И лошадей почищу, и все остальное сделаю. Но полоскать женское белье занятие непристойное, и никакие революционные декреты меня это делать не заставят.

— Какое ж белье, ежели это галифе? — удивился Пашка. — Экий ты законник, ваше благородие. Окуляры треснутые, а все туда же.

— Я могу постирать, — сказал Прот. — Кому-то все равно на страже стоять придется. Сама-то она давно ушла?

— Так едва забрезжило, меня разбудила, — с гордостью сказал Пашка. — Одежку приготовили, и ушла себе. Вот только нога у нее побаливает. Голеностоп поврежден. А до Мерефы далековато. Как дойдет?

— Она выносливая, — процедил Герман. — Как кобыла породистая.

— Это да, — Пашка глянул насмешливо. — Только ножки у нашей Екатерины куда симпатишнее лошадкиных. О-хо-хо, и откуда этакие барышни берутся? Нет, обязательно нужно в Москву съездить.

— Какая она тебе барышня? На ней оружия бряцает, больше чем на броневике.

— Ну, все едино, — отчего-то разом помрачневший Пашка поскреб голову, очищая кудри от травинок и прочей шелухи. — Екатерина Григорьевна наша, она… Знаете, как она австрияцкий штык пристроила? Вот сюда, — парень похлопал себя по пояснице, — и, что чудно, — не заметно. Задок как задок. Глянуть приятно.

Герман молча поднялся и пошел к лошадям.

— А я що? Я ж только про штык, — пробормотал Пашка и подмигнул мальчику.

* * *

Вода журчала, ступням было прохладно. В ветвях шумели птицы, и солнечные лучи, под задорный «фьит-фьит» зябликов, наперегонки скользили по узкому руслу ручейка. Вот с кальсон пятна смывались куда как труднее. Герман тер и с золой, и с песком, но результаты были весьма неутешительными. Да, белье одичавшего мужчины — весьма постыдное зрелище.

По другую сторону ручья старался Прот. Голым мальчик выглядел совсем уж жутковато: набор тонких плашек и деревянных шаров, кое-как обтянутых бледной кожей. Тужился выжать тяжелые галифе.

Герман не выдержал:

— Давай помогу.

Вместе отжали все вещи.

— Плохо отстирывается, — жалобно сказал Прот. — Без мыла просто никак.

Герман оглянулся на заросший склон яра:

— Товарищ Пашка прошляпит, тогда нам намылят.

Прапорщик, стесняясь наготы, снял с ветки портупею с кобурой, повесил на шею. Посидели, подставляя спины теплым лучам солнца. Мальчик вздохнул:

— Как думаете, Герман Олегович, долго еще война продлится?

— Ты меня спрашиваешь? Если б я знал… Ты-то сам что-то такое предчувствуешь или нет? Между нами, ты действительно, ну… прорицать способен?

— Да разве это прорицания? Я же не гадалка и не святой старец. Почему-то от меня советов мудрых все ждут. Откуда, Герман Олегович? Я даже если вижу, разве способен истолковать по уму?

— Вероятно, люди считают, что можешь, — глубокомысленно пробормотал Герман, потирая свои исцарапанные колени. — Недаром на тебя облавную охоту открыли. Можешь гордиться.

— Смеетесь, — мальчик попытался неловкими пальцами левой руки убрать падающие на глаза волосы. — Я понимаю, мерзко это выглядит. Сопливый калека бегает, жизнь свою спасает. Вокруг люди понапрасну гибнут. Труслив я, боюсь клетки. Я столько лет под замком сидел. Из кельи выйти на час в день позволяли. Даже блаженным, Герман Олегович, хочется почаще солнце видеть.

— Ну перестань, Прот. Какой же ты блаженный? Определенные физические недостатки у каждого есть. Вот у меня, например, очки. Конечно, фигурами и железной мускулатурой мы с тобой похвастать не можем. Ничего не поделаешь. Но уж юродствовать ни к чему. Власяницы, цепи и вериги нам с тобою не грозят. В крайнем случае, расстреляют как классово чуждый элемент. Возиться с нами никто не станет.

— Вы полагаете? — прошептал мальчик с напугавшей Германа надеждой.

— Я полагаю, нам нужно белье развесить сушиться, — поспешно сказал прапорщик. — А то застигнут нас в костюмах Адама. Нужно уважать чужие чувства. Расстреливать нас с тобой в неглиже — такое не каждому по вкусу.

Захватив ведро с бельем, полезли на откос. Герман подал мальчику руку, втащил на откос:

— Еще неделя-другая блужданий, и мы с тобой будем выглядеть поатлетичнее товарища Павла.

Товарищ Павел, легкий на помине, выглянул из кустов. Кроме карабина, на юном большевике были лишь роскошные голубые трусы. Выглядел он действительно осовремененным олимпиоником.

— Вы потише. Расшумелись, как у себя дома, — строго сказал юный Аполлон и скрылся.

Герман стиснул зубы и принялся встряхивать свои кальсоны:

— На теле быстрее высохнут.

Прот печально посмотрел на прапорщика и принялся натягивать свое ветхое бельецо. Остальные вещи развесили на ветвях кустов рядом с Пашкиной одеждой.

— Побриться бы, — неуверенно сказал Герман, почесывая шершавый подбородок.

— В саквояже бритва есть.

— В чужие вещи лазить нехорошо.

— Екатерина Григорьевна саквояж открытым оставила. Торопилась. Я думаю, когда она насчет внешнего вида говорила, бритье тоже имелось в виду, — уверенно заметил Прот.

Брился Герман на ощупь. Лицо, в итоге, приобрело определенную гладкость, слегка подпорченную листочками, заклеившими многочисленные порезы. Прот, помогавший советами и принесший листочки подорожника, с одобрением сказал:

— Теперь вы снова на офицера похожи.

— Ты полагаешь? — Герман с горечью посмотрел на свои мосластые ноги в слишком коротких кальсонах. — Ну что ж, значит, сразу пристрелят, без долгих истязаний. Хотя, если к красным попаду, тогда наоборот.

— Вы не попадете, — с уверенностью сказал мальчик. — Я вас старым видел. Ну, лет около сорока, если не старше.

— Мерси. Обнадежил. А говоришь, не прорицаешь.

— Какое же это прорицание? Я просто вас видел. В шляпе и с усами. Сейчас, когда брились, вспомнил. Я вас давно видел.

— Что, десять лет назад?

— Может быть. Я дурно по годам ориентируюсь. У меня, Герман Олегович, очень часто вчера и сегодня с завтра перепутываются. С трудом понимаю, было это или еще будет. Вы уж простите, точнее не могу объяснить. Я просто не помню. Даже с тем, что вчера произошло, путаюсь.

Герман с сомнением посмотрел на мальчика. Прот вроде бы не шутил: узкое лицо, как всегда, печально, нездоровый глаз почти совсем закрылся.

— Так уж ничего и не помнишь? Например, как меня зовут, ты очень даже запомнил. Хутор не помнишь? Как мы взаперти сидели?

— Нет, я это помню. И поезд, и сестер покойных, — Прот, глядя в землю, перекрестился. — Только когда это было? Третьего дня? Год назад? Десять лет?

Герман с изумлением посмотрел на мальчика. Неужели болезнь такая? Или все-таки шутит? Кто-кто, а Прот к юмору и розыгрышам мало склонен.

— Ну что ты так близко к сердцу принимаешь? Память — вещь сложная. У меня тоже всякие провалы бывают. Тут, главное, не расстраиваться и методом логики идти. Ведь десять лет назад ты был маленьким, соответственно, ездить в поезде не мог, да и незачем было. Товарища Ульянова немцы нам еще не подкинули, жила империя спокойно. Следовательно, ты просто сидел в монастыре и библейские мудрости постигал. Впрочем, ты и для учебы тогда маловат был.

— Десять лет назад волнения в Миропольском уезде были, — пробормотал Прот. — Усадьбы жгли. Тоже было дурное время. Но по ветке Мерефа — Константиноград поезда еще не ходили. Вы правы, — в поезде я ехать никак не мог. Герман Олегович, как думаете, могу я с ума сойти, если все время буду себя перепроверять? Ведь для того, чтобы вспомнить, когда чугунку пустили, нужно припомнить, с какого года я в монастыре живу. А если мне мнится, что я праздник по случаю восшествия на престол Его Императорского Величества Николая I хорошо помню? Мне тогда большой пряник подарили. Сумской, с имбирем.

— Это пустяки, ложная память. Известный научный факт. Если бы мы в Москве были, я бы тебе весьма обстоятельную книгу на эту тему подарил. У меня есть. В смысле — была, — Герман безнадежно махнул рукой и начал поправлять развешанный на ветвях китель.

— Герман Олегович, вы тоже считаете, что я в их гибели виноват? — едва слышно спросил мальчик.

Прапорщик вздрогнул, обернулся и сердито поправил очки:

— В чьей еще гибели?

— Сестер. Пассажиров в поезде. Ваших однополчан. И еще много кого.

— Черт, что за глупости?! Бандиты виноваты. Гнусность виновата эта бессмысленная, революционная, что вокруг бушует. Ты-то чем виновен? Кто тебе такую чушь сказал?

— Да и так понятно. Если бы меня не прятали… если бы я не бегал, много людей живыми бы остались. Екатерина Григорьевна тоже так думает.

— Она тебе сказала?! Вот сук… сумасшедшая. Нашел кого слушать. Она же—…Герман яростно дернул ремень, сползающий с запавшего живота. — Волчица она, вот кто. Хищница. Только глотки грызть способна. Не слушай ты ее. Грех так думать, в конце концов.

— Все мы грешны. Екатерина Григорьевна — честная женщина. Безжалостная, но честная. А вы, Герман Олегович, со мной вовсе как с младенцем говорите, — Прот взял с брички многострадальный пиджак, накинул на костлявые плечи. — Я пойду Павла сменю.

— Эй, — сказал Герман, глядя в перекошенные лопатки. — Я тебя утешать и не думал. Просто нелепо, когда мальчик берет на себя вину за смерть взрослых людей. Мы-то все вокруг, выходит, совершенно безумные и никакой ответственности не несем?

* * *

— Вот эта пружина, стопор вкладыша, ох и вредная штуковина, — Пашка осторожно разбирал диск. — Усвистит в кусты, ищи потом.

Герман кивнул, полируя масляной тряпочкой затворную раму.

— Одного не пойму, — продолжал неунывающий Пашка. — Вот — восемь патронов осталось. Ну на хера нам пулемет? Утопить бы его в ручье, да и дело с концом. «Как у кота яйца», надо же. Ну на кой черт мы его чистим?

— Чтобы руки и башка были заняты, — пробормотал Герман. — Ты что, не понял, — внутри нашей амазонки тупомордый фельдфебель сидит. Определенно. Еще хорошо, что ежечасно в харю кулаком не сует.

— За ней не заржавеет, — Пашка хмыкнул. — С фельдфебелями мне служить не довелось, ты уж извини, ваше благородие. Екатерина Григорьевна наша — дивной сложности барышня. Вот скинула галифе, юбочку, кофточку напялила, платочек на голову, ресничками порх-порх, — клянусь, хоть сейчас под венец веди. Что там Москва с Питером, натуральный Париж. Если, конечно, на заштопанную юбку не смотреть. Я ей так культурно комплимент делаю, она губы кривит и меня посылает. По-моему, как раз на французской мове.

— Не удивлен, — Герман принялся вытирать руки. — Ваша Катерина Григорьевна барышня бесспорно образованная, хотя и тщательно это скрывающая. В наше время модно в рукав сморкаться и загибать по матушке в пять этажей. Конъюнктура-с.

— Положим, сморкаюсь я как придется, потому как носовик потерял, — оправдался Пашка. — Насчет загибов, здесь мне до Катерины далеко. С флотскими она корешилась, что ли? Харкается тоже, не дай бог. Но если на нее со спины глянуть… Ты вот мне скажи, кто красивее, нимфа или фемина?

— Фемина по-латыни просто женщина. Так что именуй свою зеленоглазую богиню лучше нимфой — сие означает богиню поля, луга и прочих болот да оврагов. Она, когда ты ее со спины обозревал, ничего не сказала?

— Ничего не сказала, — небрежно сказал Пашка. — Немножко больно сделала. Фига с два от нее увернешься. Джиу-джитсу. Слыхал, ваше благородие? Японская тайная борьба. Мне приходилось настоящих мастеров видать.

— И жив еще? Чемпион, однако.

— Где мне, я ведь только слегка французской борьбой балуюсь, — Пашка поиграл мускулистыми плечами. — Мне бы телесной массы поднабрать. Вот как война кончится, всерьез боксом займусь. Полезный вид спорта. Между прочим, господин-товарищ прапорщик, жрать уже весьма хочется.

— А ты, Павел, иди. Наверняка где-нибудь поблизости сочувствующие найдутся. Насыпят борща с верхом. Мяса-то награбленного не жалко, самогона реквизированного — хоть залейся. Для того революцию и делали.

— Ты меня не цепляй. Революцию не для самогона делали. И ты гадов, вроде дядьки Петро, к нам не приплетай. Они враги революции еще поядовитее, чем ваш брат золотопогонник. С вами мы честно штыком да пулей управимся, а с ними еще ох как повозиться придется.

— Возитесь. Вы за четверть самогона друг по другу из трехдюймовок лупить готовы.

— Не, невыгодно. Снаряд подороже «четверти» станет, — Пашка ухмыльнулся. — Ты, Герман Олегович, подумай-подумай да к правильному берегу прибивайся. Ты ведь не из графьев. Ну, отчего тебе умом не принять правильное рабоче-крестьянское общество? Там и интеллигенции место найдется.

— Да пошел ты со своим обществом в три норы с приплодом, чтоб ваши ноги по всей мировой революции…

Пашка слушал загибы, кивал. Потом, когда прапорщик иссяк, рассудительно сказал:

— Ой, не зря мы с тобой, ваше благородие, здесь шляемся. Ума-разума набираемся. Тебя уже послухать приятно. Нет, спасибо Екатерине Григорьевне. А ты не торопись. Ругайся, присматривайся, все одно к Советской власти мыслью придешь.

— Да никогда! Чтоб вы своим портяночным духом удавились, быдловатое племя.

— Ну что ты шумишь? Пацана напугаешь. Спокойнее давай, вот по пунктам разберемся…

Крапивы набрали целый ворох. Помяли, порубили, залили водой. Сидели, почесывались.

— Пашка, кто же она такая? — в очередной раз спросил Герман.

— Да кто ж ее поймет? Слушай, может, лучше и не задумываться?

* * *

Катя вернулась уже после полуночи. Вывалилась из кустов, махнула на вскинувшего карабин Пашку:

— Бдите? Хорошо. Как насчет пожрать?

Хромала предводительница куда заметнее, плечо ее оттягивал солидных размеров мешок, опутанный обрывком веревки. Поклажу Катерина с отвращением брякнула у брички. Начала вытаскивать из-под измятого жакета оружие: пару «наганов», «маузер». Села на землю, скептически понаблюдала, как Герман разжигает костерок. Прот уже тащил треснутый, найденный у дороги чугунок. Крошечное пламя наконец разгорелось, чугунок занял свое место. Катя ткнула носком сапога мешок:

— Паек разберите.

Прот принялся извлекать порядком перемешавшиеся продукты. Очищая облепленный стружками шмат сала, сказал:

— Вовремя вы, Екатерина Григорьевна. А как там вообще?

— Городок симпатичный. Народ ненадоедливый.

— Ну а больничка?

— На месте ваша больничка. Засада там была, — Катя начала, морщась, разуваться. — Вот знакомца нашего там не оказалось. По крайней мере, его мелодичного фальцета я не услыхала. Людишки сторожили пришлые, город знают неважно, потому мне и уйти удалось без особых проблем. Кстати, господин прапорщик, ваши белогвардейцы в городишке — ни ухом ни рылом. Через весь город я драпала, юбки подбирая. С пальбой, с улюлюканьем. Господа в погонах хоть бы почесались. Нехорошо-с.

— Я здесь ни при чем. У меня алиби, — пробормотал Герман. — Я тут ваши галифе сторожил.

— Гран мерси. Прот, ты мне, пожалуйста, хоть подорожник найди. Отекла нога, едва я доковыляла. Еще этот мешок, чтоб ему… Когда здесь нормальные рюкзаки появятся?

Катя завалилась спать, едва дохлебав щи. Остальной личный состав ужинал не торопясь, — в мешке оказались раскрошившиеся, но дивно вкусные пироги с яйцами. К тому же командирша принесла фунтик чаю, и трапеза вышла на славу. За чаем обсуждали последнее указание начальницы.

— Нужно отсюда побыстрее выбираться, — шептал Пашка, — это она совершенно правильно говорит. Только куда? Кругом нас ищут. К железной дороге не сунешься. Обратно к городу? Тоже не лучше. Обходить Мерефу и к югу на Борки подаваться? И куда мы тогда выйдем? Там уже сам Батька законы устанавливает. Что-то мне к нему не хочется, — Батьку разве поймешь?

— Если нас так активно разыскивают, нужно подальше уходить, и от больших сел, и от железной дороги, — пробормотал Герман, разглядывая при слабом свете карту. — Ваша Катерина Григорьевна вполне определенно выразилась, главное сейчас — уцелеть. Вопрос — каким образом? Но отсюда однозначно нужно уходить, лес небольшой, рано или поздно кто-то из крестьян на нас натолкнется. Можно, конечно, и их, того… по рецепту нашей барышни. В овраге такие джунгли, что слона припрятать можно. Но, может, хватит смертоубийств?

— Как бы над нами самими смертоубийства не учинили, — заметил Пашка, вытягиваясь на спине и подсовывая под голову приклад карабина. — Что там по карте? Куда лучше драпать?

— Да что я тут разберу? Это же филькина грамота, в которую селедку заворачивали, а не карта. И местность совершенно незнакомая. Я здесь не бывал никогда.

— Можно, я посмотрю? — нерешительно потянулся Прот. — Здесь, Герман Олегович, особо выбирать не приходится. Вот она, железная дорога. Через нее сейчас перейти сложно. Сплошные поселки и села. Если и удастся перейти, по другую сторону чугунки тоже многолюдно будет. На север, к городу — наткнемся на заставы. Там не только нас ищут, там вообще войск полно. На юг, за Мерефу? По слухам, сплошные банды. А если сюда нам уйти, а, Герман Олегович? На восток?

— Может, и можно, — сердито прошептал прапорщик. — Только здесь карта оканчивается. Край ойкумены. Знаете, что это такое?

— Знаем, — отозвалась с брички Катя. — Вы или шипите потише, или говорите нормально. Чего там есть, за гранью селедочной ойкумены?

— Там два крупных села, за ними Тимчинский лес, — сказал Прот. — Место глухое. Возможно, нам в ту сторону странствовать? Там людей мало.

— Откуда знаешь? — недоверчиво спросил Пашка. — По грибы из монастыря ходил, что ли?

— Я там не был. Но там недалеко действительно монастырь стоит. Я про него слышал. И про Тимчинский лес тоже. Нехорошее место.

— Ты говори, говори, не стесняйся, — пробурчала Катя, не поднимая голову с мешка-подушки.

— О Тимчинском лесе дурное говорят. Нечистый там хозяйничает. Для защиты и опоры и возвели двести лет назад Свято-Корнеев монастырь, дабы диавола отпугивать.

— Предрассудки, — неуверенно сказал Пашка. — Монастырь возвели, чтобы у местного трудового крестьянства деньгу выманивать.

— Вам, Павел, виднее, — Прот пошевелил прутиком угасающие угли. — Я в политике не силен. Только в тех местах сел и хуторов мало. Да и Муравельский шлях тот нехороший Тимчинский лес издревле стороной обходит. Видимо, и в старину те места людям не нравились.

— Да, дорога здесь приличный крюк делает, — пробормотал Герман, силясь рассмотреть карту.

— Ну и хватит глаза портить, — Катя натянула пиджак на голову, глухо пробурчала: — В нашем случае, что на разъезд напороться, что на нечистого, — один фиг. Пулемет для мебели таскаем, и «маузер» у меня почти пустой. Нищета. Как там, Павлуша, поется? «Так пусть же Красная сжимает властно свой штык мозолистой рукой?» Пардон, ты этого шедевра, должно быть, еще не слышал. Короче, придется сжимать наши железки изо всех сил, потому как больше ухватиться не за что. Всё, отбой. Смены часовых самостоятельно распределите.

* * *

Вот такая дикая жизнь. Герман повернул обратно к бричке. Предутренний ветерок мягко шуршал ветвями сосен. Бледнели звезды. Прапорщик остановился. Спящие в бричке дышали спокойно. Предводительница свернулась клубком, до ушей натянула рядно, только светлела макушка. Ветерок перебирал шелковистые бледно-золотые пряди. Почти как мальчишка стрижется.

Кто она? Кто она такая, черт бы ее взял? Лилит[72] с нежной поцарапанной шеей? Откуда дьявол вытолкнул ее тебе навстречу?

* * *

Река оказалась неширокой — саженей восемь, но вода несла стремительно, колебались на течении желтые кувшинки.

Отряд соблюдал осторожность. Впереди на карте обозначался мост, что сулило определенные сложности.

— Прямо горный поток, — вполголоса заметила Катя, поглядывая на быстро проплывающие по воде листья.

— Печенежский Донец, — пробормотал Герман. — Считайте, здешняя Волга.

Катя кивнула, она и прапорщик шагали впереди брички. Девушка придерживала лошадей под уздцы. С лошадками она управлялась спокойно, и Герман ревновал. Ведь сам втихомолку гордился не так давно приобретенными навыками. Для городского жителя научиться управляться со сбруей и бричкой не так уж просто. Нужно признать, товарищ Пашка помогал освоиться с полнейшей доброжелательностью. Видимо, считал, что при полной победе коммунии все равно всем без исключения придется за сохой по пашне ходить. Кстати, Герман сильно бы протестовать не стал — общаться с лошадками было куда приятнее, чем с большинством людей.

— Вон он, мост, — сказала Катя, останавливая лошадей. — Наставления по полевому уставу, да и житейский опыт требуют выслать разведку. Так что поскучайте, я схожу, разведаю.

— Я схожу, — пробормотал Герман. — У вас, Екатерина Григорьевна, нога, и вообще вы всё сами делаете. Так не положено.

— Действительно, — Пашка с карабином в руках спрыгнул с козел. — Лучше я разведаю. Вы, Екатерина Григорьевна, заметно прихрамываете. Ногу нужно поберечь. Мышечные травмы только с виду ерунда. Еще обезножете.

— Ну, ты, Павлуша, эскулап, — ухмыльнулась девушка. — С мышцами у меня все нормально, от ушиба следа не осталась. Вот сапоги… кулацкая обувка, что ни говори. Ладно, идите вдвоем. Только не высовывайтесь. На той стороне село, могут заметить. За мостом последите, за окраиной села. Судя по карте, обойти это дурацкое поселение будет проблемой. Прапор, извольте не забыть бинокль.

Герман с Пашкой сидели в прибрежных кустах, отмахивались от надоедливых комаров.

— Нужно было травой натереться, — прошипел Герман.

— Кто знал? Вроде самый полдень. Налетели проклятые. У-у, крылатая буржуазия.

На дороге царило полное спокойствие. Старый мост соединял песчаные берега, у почерневших свай всплескивала плотва. За полчаса по дороге протащился единственный пустой воз с сонным возницей. В бинокль можно было разглядеть крайние хаты. Герман полюбовался на облезшую колокольню. Вроде все спокойно. Улицы пусты.

— Смотри-смотри! Опять! — толкнул локтем Пашка.

Герман перевел бинокль, снова посмотрел на несколько строений, торчащих в отдалении у рощи. От тракта туда уводила прилично наезженная дорога. Рассмотреть, что у строений происходит, не удавалось. Вроде бы один раз доносились крики, какие-то фигуры двигались по подворью.

— Митинг, я тебе точно говорю, — сказал Пашка.

— С чего бы митинг на хуторе собрали? Там и людей-то с гулькин нос.

— Да то скорее не хутор. Похоже на жидовские выселки. Вон и корчма стоит. Тут так бывает — жида в село не пустят, так те поблизости окопаются. Где один, там, понятно, и еще с десяток. Цепкое племя.

— Что-то я, товарищ Павел, не пойму, — насмешливо сказал Герман. — А как же революционный интернационализм? Или ныне сам товарищ Бронштейн взялся антисемитизм проповедовать?

— Я ничего не говорю, жиды тоже люди. Только если они целым кагалом соберутся, тут уж держись. Тут и татарину худо станет.

— Не знаю, как насчет татар, а пока нам и без Давидова племени не сильно комфортно. В большое село соваться незачем. Обойти бы вокруг, через корчму, в самый бы раз. Да только я ни малейшей тяги к митингам не испытываю. Ни к еврейским, ни к интернациональным.

— Пойдем Екатерине Григорьевне доложим. Может, разумнее вообще ночи подождать?

— Ночи ждать глупо. Здесь роща насквозь проплевывается, — решительно сказала Катя. — Лучше рискнуть. Оружие спрячем, я платочек повяжу. Мы же мирные люди. Ты, Герман Олегович, фуражку нацепи. Зря я ее, что ли, из великого города Мерефы перла?

Герман молча надел студенческую фуражку с надломанным козырьком. «Презент», как выразилась Катя. Нужно было бы чувствовать себя польщенным — не забыла предводительница, побеспокоилась. Только носить офицеру, пусть и бывшему, чужую студиозную фуражку весьма оскорбительно. К тому же фуражка была великовата и съезжала на уши. Судя по ухмылкам Пашки, в «обнове» бывший прапорщик окончательно потерял боевой вид.

— Ну, поехали, — Катя уже напялила прямо поверх галифе драную юбку, пристроила пару «наганов». — Прот, если что, падай на дно. Герман Олегович, вы извольте не забывать за тылом приглядывать.

— Мы помним, — пробормотал как всегда спокойный мальчик.

Герман подналег на задок брички, помог выкатиться на дорогу. Запрыгнул внутрь. Пашка тряхнул вожжами, и экипаж покатил по щелястому настилу моста.

— О, кавалерия целым эскадроном нам прямо в лоб, — прошептал Пашка.

Из прибрежных кустов вывалило два десятка коз. Позади плелся дед с палкой.

— Раз уж на глаза козлопасу выперлись, спроси у него, что в селе творится, — прошипела Катя.

Дед подслеповато уставился на подъехавшую бричку.

— Доброго дня, дідусь, — заулыбался Пашка. — Це Остроуховка буде, чи ни?

— А як же — Остроуховка, вона сама. Самі звідки будете? — любознательный дед охотно подковылял ближе.

— З Південного. Нам би на Дирково потрібно. У вас в Остроуховке як, спокійно? Влада яка?

— Та яка там влада? Спокійно, — козий пастух пренебрежительно махнул заскорузлой рукой. — Езжайте, у нас мирно.

— Ой, добре. А то в Мерефі офіцери стоять. Пропуски нові вимагають. Едва пропустили.

— Еге ж, влада вона і є влада, — дед поморгал на Катю, пощупал борт брички. — Вы тоді їдьте. Бричка у вас добра, та и дівка гладка. Всяко буває, мож гайдамакам сподобається. Вони хлопці ох, гарячі. Не глянуть що ви не причому.

— А де гайдамаки, дідусь?

— Та ось, — дед ткнул палкой в сторону выселок. — Другий день жидів б’ють. Вже вгамувалися б, та їхали. Попалять, пропаде все добро. Розійшлися дуже сильно.

— Погром, что ли? — не выдержал Герман.

— Москаль? — дед глянул неодобрительно. — Їдьте собі, попадетеся під гарячу руку, шиї вам повідкручують. Суспільство і так хвилюється. Гайдамаки молодих хлопців до себе зманюють. Їдьте, їдьте…

— Та ми швидко, — пообещал Пашка. — Суспільство, отже, чекає?

— А як же. Добро-то поділити потрібно. Яков ох і заможний жидок був. У нього самогон по пятерице був. Чи видане таке діло? Доторгувався, христопродавець. Що там, в місті говорять? Надовго офицеры-то прийшли?

— Та ні, вони проїздом, — сказал Пашка и тронул лошадей. — Кіз не розгуби, дідусь.

Дед пробурчал вслед бричке что-то вроде «понаехали здесь» и принялся подгонять разбредшихся коз.

— Кто б мне объяснил, чем гайдамаки от здешних мирных селян отличаются? — вполголоса поинтересовалась Катя.

— Гайдамаки воюют за независимость и туда-сюда ездят. Селяне на месте сидят. У одних винтовки, у других обрезы, — исчерпывающе разъяснил Пашка. — Ничего, мы быстренько проскочим. Лошади у нас отдохнувшие.

— Как же быстренько, у них там вроде на околице рогатки стоят, — привставшая было Катя села и потрогала каблуком спрятанный под сиденьем пулемет. — Хреново, граждане, когда патронов нэма.

Герман сунул под сиденье бинокль:

— Действительно, заграждение. И какие-то лбы рядом торчат.

— Ничего, отбрехаемся, проскочим, — заверил Пашка.

— А если слухи про Прота и до этой Остроуховки дошли?

— Да нет, село на отшибе, вряд ли они—…Пашка осекся. — Мертвяки, Екатерина Григорьевна…

Бричка выехала на развилку, здесь левая дорога уводила к корчме. Прямо посреди дороги лежали два тела. Мужчину, должно быть, волокли — рубаха задралась, худая спина обильно припудрилась пылью. Разрубленный затылок тускло чернел сквозь серебристую пыль. Женщина лежала, широко раскинув толстые ноги, юбка завернута на голову, вспоротый живот вспух мешаниной почерневших внутренностей. Ветерок стих, на бричку накатила жирная волна трупного смрада.

— С вчера лежат, — Пашка судорожно сглотнул. — Екатерина Григорьевна, может, взад повернем?

— Прот, ты туда не смотри, — апатично пробормотала Катя. — А ты, Паша, поворачивай. К корчме. Там дорога вдоль реки в обход должна идти. Проскочите.

— А как же—…Пашка подавился и, изо всех сил стараясь не смотреть на лежащий на дороге ужас, начал разворачивать упряжку.

— Прапор, пойдешь со мной? — Катя нашаривала под сиденьем карабин.

— А… да, — Герман на миг зажмурился — перед глазами все стояли несуразно толстые женские ляжки и черные петли кишок между ними.

Катя с треском содрала с себя юбку и яростно впихивала за ремень оружие.

— Пашка, остановитесь за рощей. Дурить вздумаешь — сама мозги вышибу. Прот, сидите смирно, пока ясность не наступит. Прапор, выпрыгнешь, уйдешь вправо, вдоль плетня. Прикроешь. Сам не высовывайся. Ясно?

— Да, — Герман совал в карманы брюк гранаты. Гранаты не лезли. Возражать барышне в голову не приходило, достаточно глянуть на ее бледное, меловое лицо. Лишь глаза продолжали сверкать изумрудным льдом. Издашь лишний звук — убьет.

— Пошли! — Катя мячиком скатилась с брички.

Герман спрыгнул в другую сторону, неловко пробежал по инерции, чуть не подвернул ногу. Пригнувшись, перепрыгнул через заросшую канаву. Бричка, постукивая колесами, катила уже далеко впереди. Клубилось облачко легкой пыли. Девушки на дороге не было, — скрылась под скатом берега. Герман, вспоминая, как нужно двигаться под обстрелом, побежал наискось от дороги. Вот он, плетень. Прапорщик плюхнулся на колени, пополз, путаясь в высокой сурепке.

Колотилось сердце, на зубах поскрипывала легкая пыль. Во дворе взвизгнула дверь, кто-то смачно схаркнул и спросил:

— Степан, що там?

— Та що, тачанка. Промчала по берегу як божевільна.

— Чого ж не зупинив? Спиш сустатку?

— Та хлопець проїхав. З Остроуховки, мабуть. Навіщо сіпатися?

Значит, не заметили. Герман смотрел сквозь плетень. Просторный двор. Двое, в широких театрально-народных шароварах, стояли у распахнутых ворот, сворачивали самокрутки. У одного на плече стволом вниз висела винтовка. Папаху с красным шлыком гайдамак зажимал под мышкой. У коновязи стояли кони под седлами. Девять… нет, десять. У стены воз, запряженный парой сытых лошадок. Узлы, подушки, беспорядочно накиданное добро прижимает полированная крышка стола. Взблескивает начищенным боком ведерный самовар. Ну да, реквизированное имущество…

Нужно уйти правее, как приказано. Герман пополз вдоль забора, с опозданием смахивая с карабина семена бурьяна. Вздрогнул и замер — перед лицом оказалась свесившаяся с плетня рука. Мертвец смотрел мутными глазами, вокруг рта вились мушки. Юноша, почти мальчик, лет четырнадцати. Очень узкое лицо, окровавленная шея. Должно быть, утром убили, — смрад еще не чувствовался.

Герман пополз дальше. Прижимал к груди карабин, фуражка болталась на голове, все наезжала на глаза. Так, лицо у мальчика узкое, потому что уши обрезаны. Погром, значит… погром…

Герман чуть не свалился в помойную яму. Посмотрел на пожухшие картофельные очистки. Может, тот еврейчик и выносил. Сказал ему отец, мальчик взял ведро с помоями и понес. Уши были, слышал…

Двое у ворот все курили, пуская сизые клубы самосада. Вполголоса разговаривали, до прапорщика долетали лишь отдельные слова. Кто-то бормотал и за распахнутыми окнами корчмы. Негромко смеялись, звякало стекло. Герман разглядел еще один труп, прямо под высоким крыльцом лежала женщина, голая, со связанными за спиной руками.

Прапорщик вытер вздрагивающей рукой лицо, примерился — двор как на ладони. И окно недалеко, вполне можно добросить. Гранаты послушно встали на боевой взвод. Главное, не волноваться. Хотя Екатерина Григорьевна права, сложновато с непривычки. Гранату Рдултовского Герман метал единственный раз, да и то учебную. Ничего, когда-то нужно начинать и всерьез бомбить.

Занавеска у окна отдернулась, в проеме появился мордатый тип с вислыми усами, принялся придирчиво разглядывать на свет какую-то тряпку с кружевными бретельками. За окном невнятно застонали, затем отчетливо пробубнили:

— Та не вертися. Бач, як слюні пускає.

Герман вытер потную руку о китель, снова взял гранату. Ну, товарищ Катерина, что же вы?

У ворот закончили курить. Толстый повернулся к дому:

— По холодку поїдемо…

Часовой хотел было что-то ответить, но вдруг начал оседать на землю. От его спины отделилась до странности хрупкая, по сравнению с массивным гайдамаком, фигурка. Очевидно, падал зарезанный бандит все-таки не совсем бесшумно, — толстяк начал поворачиваться… Катя резко взмахнула рукой — метнула штык. Толстый ухватился за грудь, попятился и весьма шумно споткнулся о рассыпавшуюся поленницу. Звякнула кривая казацкая сабля.

Герман испугался, что стиснул гранату так, что вот-вот сомнется жестяной корпус. Все тихо. Просто лежат еще два трупа. Чуть взволнованные кони переступают на месте. Катя уже исчезла.

Через несколько секунд Герман заметил повязанную темной косынкой голову. Девушка затаилась у угла корчмы. Надо бы ей подать сигнал, — прапорщик поднялся из-за плетня, коротко взмахнул рукой. Катя так же коротко погрозила карабином. Неужели заранее заметила? Вот ведьма.

Дверь корчмы распахнулась, на крыльцо высунулся гайдамак. Увидел лежащих у ворот, дернулся назад… Не успел, стукнул выстрел. Гайдамак с простреленной головой сполз по косяку, наличник забрызгала густая серо-розовая жидкость.

Герман выпрямился и изо всех сил швырнул гранату в окно с сорванной занавеской. Заранее знал, что не попадет — глазомер не развит, да и рука скользкая от пота. Но «бутылка» мелькнула в проеме, исчезла. Внутри закричали, затопали.

Падая за плетень, прапорщик успел заметить, как Катя исчезает в крайнем окне корчмы. Запрыгнула мягко, одним кошачьим движением.

Внутри грохнуло. Зазвенели стекла, из окна выбросило черный клуб дыма. В корчме истошно заорали, сквозь вопли часто захлопали револьверные выстрелы. Герман поправил очки (рука вновь неудержимо тряслась), просунул ствол карабина сквозь дыру в плетне. На пороге корчмы появился шатающийся человек. Герман без колебаний выстрелил, целясь чуть выше ярких шаровар. Человек вроде бы просто споткнулся об уже лежащий труп, скатился по ступенькам и замер.

Внутри хлопнул еще один выстрел, зазвенело стекло с тыльной стороны дома. Еще раз бахнули из «нагана». Герман привстал, собираясь бежать за дом, тут же опомнился, сел на место, посмотрел на помойную яму. Почему-то именно сейчас оттуда нестерпимо понесло гнилью. За домом стукнули из винтовки, еще раз… Снова хлопнул «наган».

Герман потрогал за поясом свой револьвер, взял наперевес карабин и прокрался вдоль забора. Из-за дома вышли двое. Пашка неуверенно бубнил, оправдываясь:

— Я чего? Я ж его только срезал.

— Ты ему палец отстрелил. Снайпер ты потрясный, факт, — в каждой руке Кати было по револьверу, взгляд напряженно оббегал двор. — С рогаткой бы тренировался на досуге.

— Так шустрый попался, — с досадой прошептал Пашка. — Но третьим патроном я бы его точно положил. Вы, Катерина Григорьевна, что хотите, делайте, но не дело меня при лошадях оставлять. Там и наш попович вполне справится.

Герман осторожно поднялся из-за плетня. Катя мотнула подбородком:

— Вот, прапорщик хоть какую-то дисциплину знает. А ты, Пашка, теперь на неделю в наряд по кухне заступишь.

— Да я и так—…обиженно забормотал парень.

— Заглохни. В дом заскочите. Там в зале вроде кто-то живой из местных обывателей остался. Вытащите на свежий воздух, и сматываемся. Да, у усача вроде бы «маузер» был, — Катя озабоченно пошла к крыльцу.

Начальница отстегивала кобуру у лежащего на крыльце гайдамака, одетого в щегольской голубой жупан. Не поднимая головы, пробормотала:

— В левую часть дома не ходите. Там мертвецы. Много. И поосторожнее. Недобитки гайдамацкие тоже могут засесть.

Пашка кивнул, переступая через труп. Герман, крепче сжав карабин, шагнул следом.

Внутри сильно пахло дымом и аммоналом. Пашка встал как вкопанный, прапорщик чуть не ткнул его стволом в спину. Дверь налево была приоткрыта, на полу из-за двери виднелась ладошка, совсем крошечная.

— Вот зверье, — пробормотал Пашка. — Малый же совсем.

— По сторонам смотри, напоремся, — прохрипел Герман.

В зале корчмы клубился дым, вповалку лежали тела. Несло сивухой и тлеющей тканью. Держа на изготовку карабин, Герман двинулся к длинному столу. Под ногами хрустели осколки посуды, чавкало — разлившийся самогон смешивался с кровью. У стены на лавке сидела голая женщина. Прапорщик шагнул ближе, отшатнулся. Женщину удушили, вдавившийся в шею ремень спускался на отвисшие груди, в оскаленный рот был вставлен окурок самокрутки. Глаза женщины, черные и огромные, изумленно рассматривали потолок.

Бабахнуло за спиной. Герман чуть не выронил от неожиданности карабин.

— Зашевелился гад, — объяснил Пашка, обернулся и с ужасом уставился на мертвую женщину. Отвернулся, отбежал в угол, и парня вывернуло.

Под звуки рвоты Герман сделал несколько шагов, переступая через тела. Вонь горящей ткани лезла в горло. Прапорщик перешагнул рослого гайдамака в распахнутой летней шинели, споткнулся о знакомую деревянную кобуру, присев, дернул за ремешки. «Маузер» не поддавался. «Если она может, и я смогу. Нелюди они. Усатые жуки-навозники». Герман заставил себя справиться с ремешком, нащупал в кармане покойника длинные обоймы, начал вытаскивать. Из-за перевернутой лавки кто-то смотрел. Машинально сунув в карман колючие обоймы, прапорщик обошел лавку. Еще одна женщина, невысокая, с растрепанными черными волосами. Привязана животом к лавке, руки и ноги накрепко скручены под сиденьем. Под живот подсунута большая подушка. Между лопаток какие-то черно-красные точки — ожоги, окурки тушили. Женщина вяло повернула голову, заплывшие глаза слепо глянули на прапорщика.

— Пашка, нож дай! — прохрипел Герман.

Пашка ответил мучительным звуком. Герман вытащил из ножен гайдамака шашку, перепилил веревки. Женщина, как неживая, отвалилась от скамьи. Плоская, маленькая, растопырилась на спине. Избитое лицо измазано какой-то гадостью, рот разодран стянутым на затылке ремнем. Герман попробовал справиться с ремнем, не получалось. Женщина, глядя сквозь спутанные волосы, медленно подтянула костлявые коленки к груди. Прапорщик яростно содрал с мертвеца светлую широкую шинель, накинул на голое щуплое тело.

— Во двор, я сказала, — сухо напомнила от дверей Катя.

Пашку снова шумно вывернуло. Командирша взяла его за плечо, пихнула к двери. Герман попытался поднять женщину. Маленькое тело выскальзывало из шинели.

— Дай я, — Катя наклонилась, без колебаний подхватила голое изуродованное тело на руки, перешагивая через тела, пошла к двери. — Прапор, шинель-то прихвати.

Пашка, обессиленно согнувшись, держался за плетень.

— Уходить бы нужно поскорее, — сквозь зубы прошипела Катя. Маленькая женщина, пятнистая от копоти, порезов и синяков, висела на ее плече как марионетка. — Гера, воды принеси. Ведро.

Прапорщик бестолково затоптался.

— Да рядом с лошадьми ведро возьми, — нетерпеливо сказала Катя, опуская бесчувственную женщину на землю у плетня.

Герман побежал к коновязи. Ведер оказалось даже два. Лошади фыркали, натягивали поводья, — запах дыма их пугал.

Катя намочила косынку, начала протирать лицо женщине. Герману казалось, командирша возит тряпкой грубо и нетерпеливо. Ремень со рта несчастной уже сняли, и под путаницей волос поперек лица открылась широко выгнутая красная полоса, — будто жуткий паяц улыбался.

— Она жива будет?

— А чего ж? Они вообще народ живучий, а девчонки тем более. Если этот день пережила, сто лет жить будет.

Катя отбросила с изуродованного лица длинные волосы и Герман онемел — девчонка. Лет десять-двенадцать. Смотрела в лицо, взгляд огромных черных глаз вроде и осознанный и в то же время совершенно неживой.

— Катя, ей лет-то сколько? — пролепетал Герман.

— Ты что, идиот?! — взорвалась Катя. — Какая разница?! Дай в морду Пашке, пусть прочухается и уходим. Остолопы, б… Детский сад, мать вашу!

Девочка застонала, бессильно отталкивая тряпку.

— Не дергайся! — рявкнула Катя. — Села, умылась. Сидеть можешь?

Девочка ухватилась за ведро, худенькие плечи ее тряслись. Катя сунула несчастную лицом в воду. Герману хотелось заорать на ведьму, — Катя только глянула с вызовом. Девчонка вырвалась, чихнула.

— Всё, будешь жить, — удовлетворенно заявила Катя. — Шинель накинь, смотреть ведь страшно.

К другому ведру повалился Пашка, умыл лицо, прохрипел:

— Екатерина Григорьевна, верховых коней брать будем?

— Будем. Зайди в чулан и на кухню, жратвы прихвати.

Пашка в ужасе замотал головой.

— Ладно, я сама, — Катя рывком поднялась на ноги. — Прапор, за дорогой следи. И прочухивайтесь, прочухивайтесь…

Герман развернул шинель:

— Накинь, пожалуйста.

Девочка, похоже, не слышала. Взгляд ее снова остановился. Герман оглянулся, — девочка смотрела на парнишку, повисшего на плетне. Прапорщик поспешно заслонил мертвого, насильно сунул девочке шинель:

— Оденься.

Лицо бедняжки судорожно и непоправимо исказилось, узкая челюсть, казалось, сейчас вовсе оторвется. Герман сунул в ведро тряпку, шлепнул по жуткому лицу:

— Умойся, сейчас же!

Пашка всхлипнул, подобрал карабин и побрел к лошадям.

Девочка по локоть окунала руки, терла лицо. Взгляд стал чуть менее безумным, зато сильнее начали вздрагивать ноги.

— О… обмыть надо. По…хоронить. Давида. Отца. Маму. Вс… всех.

Не голос — будто ржавую жесть рвут.

— Ты успокойся, — пробормотал Герман. — Всё кончилось.

Девочка вскинула дикий взгляд:

— Ч-что?

— Так, оделась. Встала. Пошла, — рядом возникла Катя, швырнула под ноги девочке какие-то тряпки. — Твои шмотки?

— Н-нет.

— Неважно. Напяливай, — Катя подхватила на плечо мешок. — Мука у вас еще была? Керосин где?

— Керос-син в чулане. Мук-ка кончилась.

— Ясно. Прапор, бери ее, лошадей, и уходите к телеге.

— Она похоронить просит, — с трудом выговорил Герман.

— Может, еще раввина позвать? Нас здесь самих похоронят. Поднимай ее, живо! — Катя рысцой потащила мешок к лошадям.

Герман осторожно взял девочку за тонкое запястье:

— Одень, пожалуйста, что-нибудь. Нужно уходить.

Девочка глянула дико, ухватила прапорщика за кисть… Герман взвыл — зубы у девчонки оказались как иголки. С трудом вырвал руку, затряс прокушенной кистью.

Девочка, опрокинувшись на спину, сучила ногами:

— Ненавижу! Гои, а тойтэ пгирэ зол дих ойсдышен![73]

Герман и сам чуть не орал, по грязной ладони катились крупные капли крови, капали на утоптанную землю.

Мимо промелькнула Катя. Крепко хлопнула девчонку по лицу, задавила визг. Раз — хрипящая девчонка оказалась лежащей животом на колене девушки. Два — на разлохмаченную голову была напялена широченная рубашка. Три — Катя рывком вздернула рыдающую девочку на ноги, дернула рубашку. Одежда, широкая, как саван, наконец прикрыла истерзанное худое тело.

— Пошли вон отсюда! Веди ее, только руками не трогай.

Герман понятия не имел, как такое проделать, впрочем, командирша, уже двинувшая было к корчме, остановилась:

— Пашка, не стой столбом! Прими девчонку, и уходите.

Тут же нетерпеливо ухватила прапорщика за руку, оценила пострадавшую ладонь:

— Вечно, ваше благородие, у вас руки не туда лезут. Дай сюда! — оторванная от цветастой тряпки полоса наскоро перехватила ладонь. — Ничего, скоро остановится. Экий ты, прапор, полнокровный. Парнишку поднять сможешь? — Катя мотнула головой в сторону плетня. — В дом занеси. Пашка насчет мертвецов слабоват. Живее! Время, время идет.

Катя исчезла в доме. Герман надел через плечо карабин, подошел к мертвецу. Особых чувств не испытывал, кажется, мозг окончательно перестал воспринимать происходящее. Паренек оказался невысок ростом, но неудобен — тело уже окоченело, поднимать неудобно, все равно что колоду. Обхватив поперек, с трудом снял с плетня. Жужжали мухи. Герман понял, что брезгливо отворачивает лицо, стало стыдно. Девочка следила, глаза полны ужаса, словно в две кружки с расплавленной смолой заглядываешь.

— Пашка, твою мать, да уведи ты девку! — грубо рявкнул Герман и потащил мертвеца к крыльцу.

В корчме дым аммонала развеялся, пахло кровью и самогоном. Герман попытался положить парнишку на лавку. Ноги трупа торчали коленями вверх, лежать прилично убитый не желал. Чувствуя, что сейчас завоет в истерике, Герман устроил покойника на боку. Где-то в глубине дома грохала крышками Катя, ругалась.

— Вот, б… неужели все пожрали?!

На лицо мальчика Герман смотреть не мог. Машинально присел, расстегнул подсумок гайдамака, аккуратно вытащил винтовочные обоймы.

— Стой! — зарычала за стеной Катя. — Стой, морда бандеровская!

Герман выдернул из кобуры «наган», рванулся в дверь, столкнулся с окровавленным, бритым наголо мужиком. Гайдамак пытался повыше задрать руку, вторая, перебитая в локте, весела плетью.

— Я тільки кучер. Я нічого не робив!

— Ясное дело, — Катя тверже ткнула револьверным стволом в затылок пленника. — Все скажешь, и суд будет справедливый. Ишь, сука, под стол забился. Выводи его, Герман. Я керосином займусь.

Перед дверью Герман не выдержал, крепко ударил стволом в поясницу пленного. Гайдамак охнул, придерживая раненую руку, вывалился на солнечный свет:

— Та я же, господа-товарищи, тут случаем. Мобилизованный.

Пашка сидел на корточках рядом с неподвижной девочкой, что-то мягко говорил, как будто с лошадью разговаривал.

— Павел, присмотри! — сказал Герман, сталкивая пленного с крыльца. Пашка увидел пленного, тут же вскинул карабин, округлое лицо сразу стало жестким.

— У, сука!

— Катерина сказала, его допросить нужно, — пробормотал Герман, обходя крыльцо. Женщина со стянутыми за спиной руками лежала лицом вниз. Стебли лебеды у стены почернели от запекшейся крови. Стараясь не смотреть на рассеченные ягодицы, Герман обхватил тело поперек. Голова женщины легко откинулась на сторону, — горло было перерезано до самых позвонков. Герман придержал поседевший затылок, поднатужился. Занес в дверь. В нос ударил резкий запах керосина. Катя звякала жестяной банкой, расплескивала на стены.

— Клади.

За дверью в сиянии солнечных лучей плыл пух из распоротой подушки, опускался на детскую руку. Герман понял, что зайти туда просто не может, и опустил женщину у двери.

— Катя, живых больше нет?

— Нет, — кратко сказала Катя, швырнула опустевший бидон в глубь корчмы. — Пошли, прапор.

Во дворе страшно взвыли. Катя выскочила первой. Герман, взводя курок «нагана», бросился следом.

Выл гайдамак, пытался вжаться в стену, закрываясь здоровой рукой. Девочка, скрипя зубами, била его тяпкой. Легкое острое лезвие попадало то по руке, то по бритому черепу. Разлетались мелкие яркие брызги.

— Ой, ратуйте! Вберити жидовку, я усе скажу! Да приберите ее, я ж ни при чому! Ей-богу!

Тяпка срубила половину носа, — мужчина завизжал. Девчонка громче заскрипела зубами, била наотмашь, так что трещала легкая ручка тяпки. Гайдамак попытался заползти в угол, спрятаться у крыльца. Девочка шагнула ближе, шагала она неуклюже, как на ходулях, широко расставляя ноги, ударила по толстому загривку.

— Ой, прибирите тварюку! — мужик попытался отбрыкнуться сапогом.

Катя спрыгнула с крыльца, обхватила девочку сзади, вырвала тяпку, отшвырнула в сторону.

— Пусти! — застонала девчонка. — Я зубами! Сука. Лахн золсту мит ящеркес, мит блут ун мит айтэр![74]

— На! — Катя вложила в исцарапанную ладонь «наган».

Девочка растянула полуразорванный рот в сумасшедшей улыбке. Револьвер плясал. Первая пуля стукнула в стену над иссеченной головой гайдамака. Следующая прошила затылок. Пули вонзались в основание шеи, между лопаток. Потом курок защелкал вхолостую…

Катя мягко отобрала револьвер:

— Всё, пойдем.

Она повела девочку прочь, обернулась, кивнула Герману на дверь.

Спичек у прапорщика не было. Коробок нашелся в кармане щеголеватого гайдамака. Герман сунулся в залу, чиркнул… Полыхнуло так, что на крыльцо пришлось выпрыгивать.

Пашка с карабином топтался посреди двора.

— Понимаешь, я думал, она умыться в корыте идет. А она хвать цапку. Я же и не подумал…

Голос у юного большевика был плачущий.

— Да ладно тебе, — пробормотал Герман. — Пошли отсюда, пока совсем с ума не сошли.

За спиной лопнули уцелевшие стекла. Из окон рвалось бесцветное пламя.

— Я лучших лошадок отобрал, — пробормотал Пашка. — Хорошие лошади, особенно вороная. И упряжь справная. Может, этой… тоже лошадь взять? Умеет она верхом, как думаешь?

— Дурак ты, — Герман тщетно пытался поймать носом сапога стремя.

Пашка подозрительно хлюпнул носом:

— Ну да. Не соображаю. Эх…

* * *

Как бы всё это накрепко забыть? Герман прошел мимо дремлющих лошадей. В кроне ясеня для пробы щелкнул сонный черный дрозд. Нет, еще рано. Спит лес. Спит товарищ Пашка. Девушки спят, скорчившись под старым рядном. У смуглой маленькой иудейки странное имя — Вита. Командирша буркнула, что это уменьшительное от Виталии — Виталины. По-латыни — Жизненная. Странное имя для еврейки. И откуда Екатерина Григорьевна знает, как девчонку зовут? За два дня та ни слова не произнесла. Скажут идти — идет, скажут сидеть — сидит. Лицо пустое, в глаза лучше не заглядывать. Пашка, уж на что пролетарско-кузнечной закалки, а и то старательно отворачивается. Одна Катерина железобетонно спокойна. И обезумевшие дети ей ничто, и по трупам ходит как по бревнам. Кто из них двоих безумнее?

Вы, Герман Олегович, безумнее. Потому как не упыриху светловолосую видите, а барышню с колдовскими изумрудными глазами. Не бесчувствие звериное, волчье, а улыбку, от которой дар речи теряешь. Так ведь не улыбалась она вам, и не будет никогда улыбаться! И с чего ты взял, что она вообще искренне улыбаться умеет? Ведьма она, в пору креститься да святой водой кропить. И тело дьявольское. Как умывалась да как по гладкой загорелой коже капли катились, забыть никак не можешь. Ушки изящные, в них отроду, должно быть, серьги не вдевали. Запомнил татуировку на плече, головоломную, то ли воровскую, то ли дикарскую. Нельзя об этом думать. Ведь не удивишься, если увидишь, как она кровь из шеи врага сосет. Губы ее бледно-розовые, чуть растрескавшиеся. И все равно вспоминаешь о них, и отступает ужас, забываются пыльные дороги, трупы, хутора, кровью забрызганные. И отступает обреченность неудержимо рушащегося мира. И стыдно, стыдно…

Да кто же ОНА такая?! Откуда взялась?

Глава 8

Люди, захваченные похотью, мечутся, как заяц в западне.

«Мой путь». Буддийская мудрость, приведенная Л. Н. Толстым

Пулемет имеет предохранитель, состоящий из двух планок с вырезами на обоих концах. Планки помещены с правой и левой сторон ствольной коробки.

Из наставления по ручному пулемету системы «Льюис» Мк 1

Две тачанки, несколько верховых. Движутся в сторону Южного. Может, и вполне добропорядочные граждане-товарищи. По собственным надобностям разъезжают. Вроде обмена бандитским опытом и повышения душегубской квалификации. Нельзя же, товарищ сержант, каждого вооруженного человека подозревать в неприязненном отношении лично к вам, такой единственной и неповторимой. Местные и между собой не дураки погрызться.

Катя опустила бинокль. Четыре часа наблюдения оперативную обстановку существенно не прояснили. С опушки просматривалось узкое дефиле между болотом и лесом, — дорога здесь тянулась по старой дамбе. С утра проскочил одинокий верховой, протащилась упряжка волов, теперь вот эти — труженики «шабелюки и обреза». Довольно спокойно, если учесть круговерть предыдущих дней. Но на дорогу все равно не сунешься. Как там, в наставлении по разведывательно-диверсионной работе? Глава «Действия на территории с недружественно настроенным населением». Вот-вот. Отнюдь не тайга, кругом глаз полно. Полют, косят, самогон гонят, про чужаков настучат в два счета. Резюме — или продолжать отсиживаться, или уходить лесом, далеко обходя населенные пункты.

Катя, морщась, привстала на корточки и встряхнула подстилку, — остатки юбки, послужившие ковриком, промокли насквозь. Ночью прошел дождь, лес стал зябким и неуютным. Солнце так и не выглянуло, наоборот, ветер вновь нагнал туч. С одной стороны, хорошо — в лес мало кто полезет. Собственно, и организовать серьезное прочесывание у охотников на Прота и компанию кишка тонка. С другой стороны, в таких земноводных условиях живо заквакаешь от ревматизма с бронхитом. Ни спальника, ни «пенки», ни даже элементарной плащ-палатки. Все спешка, все суета.

Собственно, ни о каких обдуманных партизанских действиях речь не идет. Необходимо как можно быстрее выскочить из кольца разъездов, уклониться от дурацких игр в «догонялки» и самой попробовать ухватить за хвост смысл происходящего. Господин Писклявый исчез. Прот, при всем своем желании, ничем помочь не может. Похоже, у мальчишки действительно имеются кое-какие паранормальные способности. Но что в них толку, если он и сам в себе неспособен разобраться? Малому, конечно, можно посочувствовать — при такой невообразимой каше в собственной голове существовать несладко. Рано или поздно бедняга окончательно спятит. Тут ничего не поделаешь, и вы, тов. старший сержант, отнюдь не психиатр или психотерапевт. Ему бы колдун хороший пригодился, но маги и прочие волхвы не в этой реальности промышляют. В общем, можно считать, что частично задание отдела «К» выполнено — с человеком побеседовали. Правда, данный человечек никаких писем отправлять в будущее не мог по определению. В этом Катя убедилась. Прот мальчик с выдающимися способностями, но отнюдь не законспирированный Штирлиц. Да и какой смысл вызывать на рандеву и потом не признаваться? Здесь что-то не состыковывается. Получается, в вагоне нашего корреспондента вовсе не было. Или он не счел возможным объявиться? Может, хлопнуло его первой же шальной пулей? А Прот тогда какими судьбами возник? Случайность? В одном вагоне два уникальных, нездоровых на голову индивида, связанных с хроноаномалиями? Ну, допустим, на роль второго умника может претендовать Писклявый. Хотя с какой стати ему вызывать гостей и потом, не обращая на них внимания, увлеченно отлавливать мальчишку? Получается, что именно Прот — ключ к событиям? Хм, ну какой он ключ? Мальчик полусумасшедший, усиленно подготавливаемый местной епархией на роль блаженного провидца губернского масштаба. Нет, не верится, что причина в мальчишке. Возможно, у Прота имелся еще один сопровождающий, пожелавший остаться в тени. Церковники? Таинственный серый кардинал, склонный к экспериментам с хронопространством? И его шлепнули по ошибке? Чушь какая-то. В православных хроноиезуитов вообще никак не верилось.

Ладно, в точке рандеву мы отметились. Довольно шумно. Вагон на списание, часть пассажиров на кладбище, Виктора Ивановича — на реанимационные мероприятия. Выкарабкался или нет? Вот черт, если бы излишней секретности не наплели, было бы легче. Истинной сути задания сержанту, как нижнему чину, так и не доверили. Или доверили? Тьфу, чтоб вам… Значит, рандеву и клад. Шикарный выбор. Глупость теоретическая, и глупость опереточная. Каковы приоритеты? Первое мероприятие мы с грехом пополам провели. Можно ставить «псису-галочку». Клад… Нужен он или и так обойдемся? Про клад Прот что-то знает. Или мальчику кажется, что он знает. В целом сей момент работает на версию, предполагающую, что малолетний господин Павлович П. В. и есть искомый корреспондент. Но никаких гостей мальчик не ждал и ждать не мог, следовательно, и корреспондентом быть не может. Угу. Повторяемся. Значит, клад. Пробило малолетнего пророка на какие-то видения, вот только куда и как их пристроить, абсолютно неведомо. Место он знает… Обалдеть какие приметы, — болотце, две сосны, невысокий песчаный откос с торчащими корнями, дальше плешь. Где-то здесь, в губернии. Каких-то двух сотен ближайших лет должно хватить, чтобы успеть прочесать все болотца в округе. Да пошли они с этим кладом… Если Прот действительно способен инстинктивно пробивать границы между «кальками» и выходить на «перекресток», кто сказал, что здешняя захоронка с золотишком таится именно у болотца? Возможно, он в «кальку» третьего порядка заглянул. Может, ящики непосредственно в этой, на данный момент нулевой версии, где-то под мостом затопили? Допустим, Прот действительно лицезрел вас, Екатерина Григорьевна, в аэропорту, следовательно, мальчик определенно пробил «кальку». На этом линейном векторе вы, Катенька, едва ли до современного аэропорта доживете. Почти девяносто годиков тому вперед. Если и дотянете, то не в джинсах будете прогуливаться, а под пледом в кресле-каталке слюни пускать.

Черт, да как же можно продолжать операцию на основании галлюцинаций сумасшедшего мальчишки?

Катя машинально протерла затвор карабина от капель, упрямо плюхающихся с листьев осины. Поглядывая на пустынную дорогу, размышляла о мальчике. Чуждый он здесь. Глаза (все полтора) вечно перепуганные и, хм, слишком осведомленные. Пугающее сочетание, что ни говори. Сумасшедших и безумцев Катя видела неоднократно. С некоторыми была даже близко знакома. По большому счету, всегда очевидно, что крыша у индивида «поехала» или начала «подтекать». Прот, бедняга, и сам своего безумия боится. Кто знает, что именно его монастырские попечители старались вдалбливать в несчастную голову, но теперь мальчишка непрестанно вглядывается в глаза собеседника и жутко опасается в чужом взгляде отражение собственного сумасшествия разглядеть. Что там всякие пророчества да прорицания, ведь хочется здоровым быть. Нормальным. Свободным. В лес сходить за грибами, в пруду выкупаться, Жюля Верна читать. С девчонками похихикать. И так нелегко, когда у тебя одно плечо выше другого, да и шагаешь ты в основном по-крабьи, боком. А тут еще непорочная блаженность да возможность в будущее заглядывать к тебе прилепились. Жалости Катя никогда бы не показала, — жалость человека уязвляет, даже когда человеку двенадцать лет и он на бракованного Буратино смахивает. Человек сам должен со своими проблемами справляться. Ну, полностью от чужой помощи отказываться тоже глупо. Только зря Прот поглядывает с надеждой заблудившегося щенка. Тетка, хоть и оружием обвешана, но, некоторым образом, и сама заплутала. Вытащить бы мальчишку из облавы. Только куда он потом денется? Вопрос.

Ох, двуличная вы особа, Екатерина Григорьевна. Мальчика норовите использовать, к собственной выгоде пристроить. Задание, оно, конечно, заданием, но дети должны оставаться вне игры. Не лежит душа пацана трясти, выжимать из него подробности о кладе, о видениях его вещих-фантастических. Может, обойдемся, а?

Куда его деть? Разве что обратно в монастырь пристроить? Церковь о своей собственности широко болтать не станет, будут за мальчишкой присматривать, с голоду помереть не дадут. Травку и лес, конечно, только по большим праздникам будет видеть. Печально, но пусть его беды отсутствием свежего воздуха и ограничиваются. Переживет как-нибудь.

Прапору дать нужно пинка в направлении Европы. Пусть в Париже тепленькое местечко займет, пока туда тысячи безработных офицеров не хлынули. В Париже наш Герман Олегович звезд с неба хватать не станет, но прокормится. Может, его какая-нибудь вдовушка бальзаковского возраста пригреет. Француженки — бабы не сильно привередливые, в этом Катя могла лично убедиться. Так себе страна, по правде говоря. Ничего, все одно лучше, чем здесь сидеть, пулю ждать. Пашку нужно выпороть и домой спровадить. Пусть мамке помогает, культуризмом балуется да ейских девиц с ума сводит. Научить бы его подальше от политики держаться. Влетит ведь парень по дурости, открутят кудряву голову.

С девчонкой что? Может, пусть тоже при монастыре отсидится? Позволят ли порченой иудейке монастырским кровом воспользоваться? Черт его знает. Но не дело целым детским садом по лесу шляться. Попробуем пристроить.

Планы на дальнейшую кампанию? Золото — пошло оно в задницу. Для поисков золота пусть какого-нибудь дьякона с экстрасенсорными способностями и склонностью к педагогике засылают. Если смотреть формально, недельные блуждания по окрестностям можно истолковать как плановые полевые мероприятия по изысканию сокровищ. Кстати, Прот абсолютно уверен, что никакого чудодейственного артефакта в спрятанных ценностях не имеется. Вульгарное золотишко и ювелирные цацки.

Пункт второй (по значимости, вероятно, первый и основной). Автор послания, запущенного в третье тысячелетие, не найден. «Нэма», как здесь принято говаривать. Бросать поиски сразу — нехорошо. Вышестоящее руководство подобную поспешность может не понять и не одобрить. Вернемся на исходные, то есть в город. Немножко подредактируем внешность, — одинокую даму вычислить труднее, чем отягощенную приметным кособоким дитем. Тихо-спокойно погуляем по городу, глядишь, и на Писклявого наткнемся. План простенький, не слишком многообещающий, зато выполнимый. И стрельбы в нем будет поменьше. Хватит воевать с кем попало. Эта братоубийственная мясорубка — вообще нечто жутко удручающее… Надо же, как предки сглупили. Нет, нужно завязывать. Разве что хитрозадое псевдоказачество под руку подвернется… У-у, уроды!

С листвы все капало. Катя шла между деревьев, стараясь огибать кустарник, но галифе все равно промокли выше колен. Пахло грибами, осенью и неуютной ночевкой. Нет, нужно в город двигать.

Сквозь влагу коротко потянуло дымком костра. О, обед — дело хорошее!

В лагере дрались: долговязый Герман, опрокинув на себя Пашку, пытался задушить, зажав горло сгибом локтя. Юный большевик яростно булькал и отпихивал оседлавшую его девчонку. Вита вцепилась в светлые красноармейские кудряшки, тыкала костлявым кулачком в нос парню. Хрипели и матерились все трое конспиративно, вполголоса. Опрокинувшийся чугунок залил полкостра. Прот в свалке участия почему-то не принимал, сидел поодаль, горестно обхватив себя за щеки.

Катя двинула по ребрам прапорщика, проявляющего чудеса цепкости. Подхватив за шиворот, сдернула с груды тел девчонку и от души выдала носком сапога в бок крепкому Пашке. Мужская часть воинства, немедленно расцепившись, засипела и принялась корчиться на влажной траве.

— Он первым зачал! — придушенно завизжала Вита.

Катя встряхнула девчонку как мешок с тряпьем и безжалостно зашвырнула в кусты. Затрещали ветки, Вита, шлепнувшись вверх ногами, застряла между стволиков бузины, жупан неприлично задрался, явив задницу в синяках.

Катя шагнула к Проту. Мальчик держал себя за щеки, неловко пытался запрокинуть голову, из обеих ноздрей ручьем текла кровь. Катя опрокинула его на спину, сунула под затылок мешок:

— Замри, баран!

На дне ведра оставалась дождевая вода. Катя шмякнула мокрую тряпку на переносицу мальчишке:

— Прижми! Какого хрена чудить вздумали? Или просто погреться захотелось?

— Павел заявил, что у господского племени, как и у жидовского, руки заточены только гроши считать. А перед этим Герман Олегович сказал, что всем декретам пролетарской диктатуры место в нужнике на гвоздике. Германцы всех коммунариев оптом скупили и теперь…

— Ясно. С чего академическая дискуссия вспыхнула?

— Решали, кому за водой идти, — гнусаво признался Прот.

Катя подхватила с земли брошенный кем-то карабин, щелкнула затвором, загоняя в ствол патрон. Мушка забилась землей, но сейчас это было неважно. Сообразительный Пашка побледнел и пополз поближе к кустам. Прапорщик держался за бок, мрачно следил за командиршей. В кустах поскуливала, пытаясь выкарабкаться, Вита.

— Вынули ее, живо! — зарычала Катя.

Парни повозились, извлекли девчонку. Щеку Виты украшала свежая длиннющая царапина. Катя шагнула к троице — все дружно отшатнулись.

— Куда пятитесь? Он начал? — командирша ткнула пальцем в Пашку.

— Он говорил, что—…всхлипнула Вита.

— Все ясно! — Катя сунула девчонке один карабин, скинула с плеча второй, впихнула в руки прапорщика. — Расстреливайте!

Девчонка открыла рот. Прапорщик подержал карабин как дубину и потянулся положить на землю.

— Куда? Стреляйте, я сказала! — зарычала Катя. — Поднять оружие! В лобешник цельтесь! Ну, живо!

Пашка стоял белый как мел. Вита с трудом удерживала карабин, ствол гулял, целясь, то в землю, то в колено юного большевика.

— Патроны в стволе, цельтесь, и амба ему! — заскрипела зубами Катя. — Живо, или я вас сама…

— Екатерина Григорьевна, — пробормотал Прот, поднимая голову и прижимая мокрую тряпку, — пожалуйста, не нужно…

— Заткнись, пророк-недоносок! Я сказала — расстрелять немедленно! — Катя вырвала из-за ремня «маузер».

Герман бросил карабин и демонстративно повернулся спиной. Катя от души поддала ему под зад, едва не свалив в кусты. Перепуганная Вита уронила карабин и зарыдала.

Катя ткнула стволом «маузера» в Пашку:

— Ты! Поднял оружие, живо! Бей их в затылок. У них очко жидкое, но ты-то железный пролетарский боец. Давай, чтоб не мучились. Или я всех подряд лично пристукну!

— Не буду я. Що вы, Екатерина Григорьевна, взъелись? — глухо пробормотал Пашка и попятился от тонкого ствола «маузера».

— Как же так?! — вкрадчиво зашипела Катя. — Не желаете цивилизованно, из винтаря врагов бить? Хотите зубами рвать, кадыки ногтями давить, трахеи выдирать?! Ах вы, эстеты, мать вашу! Может, мне вам шелковые шнурки раздать для благородного взаимного удушения? Или по Виткиному опыту желаете, растянуть кого между деревьев и задолбить до смерти?! С волками жить — по-волчьи выть, да?! Ответим на ихний мерзкий террор нашим честным и справедливым убийством? Что с лица сбледнули?!

Катя рычала вполголоса, но казалось, орет на весь лес:

— Врагов нашли, да?! Выродков? Ублюдков-христопродавцев?! Страну просрали, себя просрали. Детей нерожденных в дерьме топить будете? Хрен с ним, что в кальсонах вшивость развели, — кто у вас в мозгах скребется?! Дегенераты дрочливые. Да восстанет брат на брата, да наступит вечно счастливая жизнь? Идейные, вашу мать. «Капитал» вам? Всё поделить бытие не можете? Тору по субботам, малиновый звон по воскресеньям, политинформацию по понедельникам? Грызуны, чтоб вас чумкой поплющило. Все бы антагонистические противоречия скрутить в пучок, да вам в жопу. Договориться неспособны? Паучье племя, безмозглое.

— Екатерина Григорьевна, мы же—…заикнулся Пашка.

Катя шагнула к нему, взмахнула «маузером»:

— Заткнись, нос сломаю!

Парень шарахнулся, а Катя продолжила исходить ненавистью:

— Мало вам фрицев да поляков с янкесами? Мало того, что до Волги пятиться будем, детей и заводы за Ташкент увозить? Развели незалежность, каждый тут будет рылом поводить, принюхиваться, под кого лечь повыгоднее? Свободная Ичкерия, гордая Грузиния, историческая Украиния, туго натянутая от Варшавы до Тулы. Прибалты — несгибаемые герои, все до одного на пляжах Юрмалы супротив российских оккупантов полегшие, блин. Краса и гордость демократической Европы, пачкуны подпольно-секретные. Та мы ж уси независимые, аж ссать нам некуды. Придите, братья турки с братьями арабами, будь ласка батька Гитлер да дядька Сэм, — защитите от трусливых москалей-недоумков. Или вон как Виткины сородичи, вцепятся в свою атомную бомбу и сидят посреди пустыни, как прыщ на целлюлитной заднице. На внеисторической родине договориться же ни с кем не можно. Нет у вас хуже врагов, чем люди на этой земле выросшие. Да чтоб вы сами передохли, придурки бестолковые! — Катя подхватила карабин и, не разбирая дороги, продралась сквозь кусты прочь от костра.

* * *

Темнело, накрапывал дождь. В животе одиноко болталась пара ранних сыроежек, кое-как обжаренных на крошечном костерке. Одежда промокла насквозь, в сапогах скоро головастики заведутся.

Катя вышла к приметному дереву. Дымком от лагеря тянуло по-прежнему. Большого огня не разводили, хоть на это ума хватило. Сидят рядком, шепчутся. Пионеры-скауты. Про часового забыли. Нет, вон он, у лошадей топчется, на плечи рядно набросив.

— Как шнобель?

Прот вздрогнул, крепче уцепился за карабин, как за палочку-выручалочку. Эх, вояка, ему под кавалерийский карабин сошка, как под пудовую пищаль, необходима.

— Нос давно унялся, Екатерина Григорьевна. Мы вас ждем, ужинать не начинаем.

— Польщена. Что ж тебя в охрану выпихнули? После кровопотери положено отдыхать, молоко пить.

— Молока у нас все равно нету, а в часовые я сам напросился. Пусть хоть видимость честности будет. Выстрелить я вряд ли смогу, но заору обязательно. Вы не волнуйтесь.

— Знаешь, ты не прибедняйся. Пальнуть тебе вполне по силам. Тебе бы чуть побольше уверенности да лишних движений перестать бояться. Не сахарный, не развалишься.

— Мне Пашка то же самое говорил. Настоятельно советовал атлетикой заняться и осанку подправить.

— Угу, в виде исключения, не такая уж глупая мысль мелькнула у товарища красноармейца. Движения тебе, Прот, действительно не хватает. Кстати, я не поинтересовалась, днем-то тебе нос кто рихтовал?

— Я не заметил, — смущенно прошептал мальчик. — Полез разнимать и сразу… Вы, Екатерина Григорьевна, на нас не сердитесь. По глупости сцепились.

— А я уж подумала, от великого ума, — проворчала Катя. — Как там девчонка?

— Лучше. Как драться начали, заговорила. Наполовину не по-русски, но очень даже доходчиво. А как после вас ее из кустов вытащили, так совсем полегчало. Порыдала и разговаривает. Отвлеклась.

— М-да, кусты — неплохой антидепрессант. Значит, выкарабкается?

— Обязательно. Вы правильно сказали — кровь иудейская стойкая.

— Ну-ну. Прот, а сдается мне, что ты в этом мокром отстойнике для слабодумающих назначен самым разумным человеком. Как думаешь — это впечатление такое обманчивое или следствие твоих скрытых талантов?

— Просто я старый внутри, — мальчик крепче прижал к узкой груди карабин. — Я, Екатерина Григорьевна, должно быть, помру скоро. Совсем себя стариком чувствую.

— Странно. У меня весьма схожие ощущения, особенно когда ноги насквозь мокрые. Ты брось разную чушь воображать. С поста снимайся, — в округе крупнее лис никого нет. Пошли ужинать.

Чугунок с трещиной, заново замазанной глиной, уже побулькивал на огне. Пашка осторожно опускал в воду кривобокие клецки.

— Погода сегодня паршивая, день паршивый, да и мы им под стать, — сказала Катя, глядя в огонь. — Обсуждать ваше геройское поведение не вижу смысла. В таких вещах воспитанием заниматься — безнадежное дело. Да и не дети вы. Убедительно прошу, пока мы вместе, в спину друг другу не стреляйте. Потом, без меня, успеете.

— Да що вы такое говорите, Екатерина Григорьевна? — пробормотал Пашка. — То недоразумение вышло. Увлеклись шибко.

— Ну и ладно. Давай-ка, оратор, тащи из брички сосуд. Я там прихватила на всякий случай.

Пашка мигом вернулся с бутылью.

— Твой батя гнал? — спросила Катя, выдергивая кукурузную кочерыжку-пробку.

Вита кивнула, по впалым щекам медленно покатились слезы.

— Ну, ты уж извини, помянуть по вашему обычаю не умеем, — Катя плеснула на донышко помятой кружки. — Давай, девушка Вита, вспомни семью, родных. Жаль, что ушли они безвременно. Война, чтоб ей… Пожелаем твоим, чтобы жилось им и торговалось на Том мире счастливее, чем на этом. Там, вообще-то, и вправду лучше. Можете поверить, я заглядывала. Давай, девочка, помянем.

Вита глотнула, задохнулась. Пашка расторопно подсунул воды запить. Катя налила прапорщику, потом юному большевику. Самогон глотали в тишине, Вита так же тихо плакала.

— Прот, как здоровье, позволит?

— Да я, Екатерина Григорьевна, уже вроде бы горилку пробовал, — неуверенно пробормотал мальчик.

Катя нацедила ему глоток. Ужасно непедагогично, но как профилактика простудных заболеваний сойдет. Прот проглотил как воду, Катя налила себе. С кружкой обошла костерок, села рядом с Витой, обняла за хрупкие плечи:

— Ничего, малая. И мы туда рано или поздно попадем. Наших там, Наверху, много. У всех у нас отцы уже там. У Прота вообще все давно ушли. А нам пока время здесь повозиться. О родных будешь вспоминать, когда будет чем похвастать. Тебе еще детей, внуков и правнуков растить.

— Я хочу гайдуков убивать. Усех, до крайнего, — Вита всхлипнула.

— Ладно, успеешь решить, всех или через одного вырезать. Пашка, что там с клецками?

— Так галушки уже в самый раз созрели…

Клецки-галушки промелькнули и исчезли. Взрослые выпили еще по глоточку. Прот не претендовал, Вита дремала, прислонившись лбом к теплому плечу командирши.

— Что дальше, Екатерина Григорьевна? — спросил непроглядно мрачный Герман.

— Двинемся завтра под вечер. День отведем для приведения себя и лошадей в порядок. Идем в глубь леса, потом сворачиваем на дорогу. Ночью проходим мимо болот. Утром опять в лес. Выходим к монастырю.

— А зачем нам монастырь? — подозрительно поинтересовался Пашка.

— Грехи замаливать. У тебя, товарищ Павел, грехи имеются?

— Что ж я, неживой? Грешен. Только я попам не верю. Уж простите, если обидно кому, — Пашка тревожно глянул на прапорщика.

— У нас свобода вероисповедания, — пробормотал Герман. — Ты, Павел, когда говоришь без истерики, мы твои завиральные идеи вполне спокойно способны воспринимать. Хотя ваш атеизм — дело крайне сомнительное.

— Монастырь прошу рассматривать как сугубо фортификационное сооружение, — с намеком заметила Катя. — Нет, с пулеметом на колокольне я там сидеть не собираюсь. Оставим в божьей твердыне детей. Там им будет спокойнее. Уж чересчур часто мы под пули попадаем.

Прот молчал. То ли безразлично, то ли понимая, что возражать бесполезно. Вита дремала. Зато парни смотрели с изумлением.

— Екатерина Григорьевна, кто же еврейку в православный монастырь возьмет? — с сомнением пробормотал Пашка. — Это разве по канону?

— Пусть милосердие проявят, — мягко сказала Катя. — Вот и Прот словечко замолвит, у него солидный монастырский опыт. Как монастырь-то именуется?

— Свято-Корнеев, — прошептал Прот. — Нельзя нам в какой-то иной обители остаться?

— Этот-то чем плох? Пятизвездочный подбираешь? Ты, пожалуйста, пойми, если так дальше пойдет, подстрелят вас. А так, монахини вас спрячут, все-таки церковь каким-то авторитетом еще пользуется. Потом тебя по инстанции, наверное, переправят. Я тебя понимаю, подобный план воодушевления не вызывает. Но все лучше, чем в канаве вздутым трупом валяться.

Прот неловко качнул головой:

— Видимо, судьба. Хорошо. Но Вите лучше там не оставаться. Да ее и вряд ли примут.

— Доступнее изложи, пожалуйста. Не возьмут или лучше, чтобы не взяли?

— И то и другое, — Прот протянул руки к костерку. — Свято-Корнеев монастырь несколько раз закрывали. Вернее, пытались закрыть. Нехорошо там. И уставы там часто нарушались. Вита некрещеная, ей в монастыре вообще не место.

— Она ребенок. Русское православие не слишком пострадает, если девочка поживет какое-то время при обители. Полагаю, я смогу убедить местное начальство. Грошей оставим, на молитвы во здравие и на кашу с маслом для беженцев. Ты тоже вполне можешь рассчитывать на доппаек с пряником.

— Спасибо за заботу, — холодно сказал Прот. — Премного благодарен. Только Вита уже не ребенок. И договориться с игуменьей Виринеей вам будет нелегко.

— Допускаю, что ты весь церковный командный состав знаешь поименно и в лицо. Допускаю, что к иудеям в ваших кругах настороженно относятся. Детей те предрассудки тоже касаются?

— Вите уже шестнадцатый год, — пробормотал Герман. — Даже если не учитывать других ее несчастий…

— Я их поубиваю, — сонно прошептала Вита. — Усех. А идишер мессер говяны…

— Пора спать ложиться, — Катя с сомнением посмотрела на девочку. — Правда, шестнадцатый год? Выглядит она шибко юно.

— Конституция такая, — авторитетно сказал Пашка. — Мышечной массы маловато. Гимнастика из нее человека сделает. Я ей комплекс Мюллера покажу. А пока давайте ее спать положим.

Вита посапывала, горестно поджав губы. Устраиваясь рядом с ней в тесной бричке, Катя глянула на узкое лицо, тонкие черты девочки. Черт его знает, сколько ей лет. Сколько вы, товарищ сержант, людей в своей жизни ни встречали, а анкетные данные с первого взгляда считывать так и не научились. Да и стоит ли гадать? Еще один человечек без документов, без дома, без определенного будущего. Разве место ей в монастыре? Грех у нее на душе тяжкий и злоба темная. Вы, Екатерина Григорьевна, с кем рядом не окажетесь, обязательно замараете. Сама ведь «наган» в руку девчонки вложила. Ну, все ж лучше, чем двуногого скота, отдаленно похожего на гомо сапиенса, тяпкой крошить.

* * *

На следующий день собирались не торопясь. Опять накрапывал дождь. Личный состав, озябший и мрачный, возился с имуществом. Щенята мокрые. Катя решительно принудила Виту привести в порядок лохмы и лицо. С двумя косами девчонка, как ни странно, выглядела постарше. Убранные с лица пряди открыли исцарапанную рожицу и пятнистую, в нехороших сине-багряных пятнах, шею. Цепочку ожогов на плечах прикрыла сорочка, пожертвованная Катей с барского плеча. Самой командирше пришлось влезть в застиранную гимнастерку с непривычным воротом — ношеную одежку второпях прихватила в недоброй памяти корчме. Гимнастерка оказалась тесновата, мужская часть отряда исподтишка поглядывала на четче выявившиеся округлости командирши. Катя напрямую поинтересовалась у Пашки, может, он чего поближе рассмотреть желает? Присмирели.

Пообедав, двинулись в путь. Катя вела коня в поводу, — мышастый жеребчик оказался существом своенравным. Нужно будет его в монастыре оставить, в качестве чаевых за гостеприимство. Пусть святые тетки на этом дураке навоз возят. Катя лошадей, в общем-то, любила, но этот мышастый по-ослиному упрямый попался. Выезжать тебя, дружок, некогда. Будешь баловать — по зубам схлопочешь. На принцип пойдешь — могут и ствол в ухо сунуть. Товарищ сержант нынче в скверном расположении духа. Так что терпи до монастыря, гайдамакская скотина, там кочевряжиться будешь.

Насчет монастыря Катя испытывала определенные сомнения. Прот к идее монастыря-убежища относился явно негативно. С одной стороны, мальчик в этих вопросах разбирается, с другой стороны, явно не хочется ему возвращаться к тоскливой богоугодной жизни. Вполне понятно, но что ж поделаешь? В конце концов, никто не препятствует ему отсидеться, а потом деру дать.

Сориентировавшись по повороту дороги, Катя выставила часового на опушке и объявила привал. День тянулся мрачный и серый, над болотом плыла пелена дождя, но все равно благоразумнее дождаться сумерек. Перекусили холодными клецками. Катя позволила «старшей-боевой» части личного состава пропустить по глотку самогона.

Вита спрятала остатки снеди, нерешительно подошла. Сидевший на козлах брички Прот догадливо поковылял к кустам.

— Катерина Еорьевна, можно спросить?

— Ну? — Катя в принципе знала, о чем пойдет разговор.

— Може вы меня до город возьмете? Що ж я в православном монастыре делати буду? Меня же сгнобят в неделю.

Глаза у Витки были здоровенные, семитски-черные. Слезы катились, смешивались с дождевыми каплями.

— Не преувеличивай, — пробормотала Катя. — Поработаешь в монастыре, никто тебя не тронет. Я с настоятельницей поговорю. А город чем лучше? Или родственники имеются?

— Нету, — девочка опустила голову, поправила отяжелевшую от влаги папаху. — В Екатеринославе дядя был. Уехали они с семьей в прошлом годе. Такой цорес…[75]

— Сообразительный у тебя дядька. Может, потом отыщешь его. Я тебе немного денег оставлю. Но пока придется в монастыре поскучать. За нами гоняются, сама видишь. Шумные мы, Вита. Постреляют всех, если этаким беженским обозом тащиться будем.

— Та я ж в велику тягость не буду. Я швыдкая, ловкая як кошка. Я готовити умею. По-жидовски ни единого словечика не услыхаете…

Действительно, в последнее время девчонка старалась изъясняться исключительно на замысловатом суржике.

Катя покачала головой:

— Извини, дискуссия окончена. Не дело тебе по лесам таскаться. Да и для всех так лучше будет.

Вита побрела к лошадям. Катя вздохнула и сплюнула на узловатый корень сосны. Не только с противником надлежит быть жесткой и последовательной. О, боги, как же легко, когда одна работаешь. Ведь были же счастливые времена.

На смену Вите приковылял Прот с саквояжем под мышкой.

— Слышь, Прот Владимирович, уговаривать меня не надо. Бесполезно.

— Я знаю, — мальчик прикрыл саквояж от мороси полой пиджака. — Я подумал, может, вы с деньгами и документами разберетесь? Ну, пока время есть.

— Вот умный ты, даром что прорицатель, — с некоторым раскаянием пробормотала Катя. — Между прочим, мудрое и своевременное предложение. С деньгами нужно порядок заранее навести. Ну, насчет документов, тут мы мало что можем. Бумаги девочки мы впопыхах спалили. У Пашки, по-моему, вообще ничего и не было. Гвардейца нашего с его «ксивой» мигом к стенке поставят. Один ты у нас с двумя метриками. Ты хоть распихал их, чтобы не запутаться?

— Как сказали, сразу врозь разложил. Екатерина Григорьевна, вы уверены, что здесь бумаг нет? — Прот тряхнул саквояжем. — Мне кажется, должны быть.

— Откуда кажется? Видение было?

Прот кивнул.

— Видение бумажек?! — поразилась Катя. — Бюрократическое пророчество? Ну, ты даешь!

— Ну, не совсем бюрократическое. Вы вынули бумаги и… э-э, выругались. Я помню, вам на нос капало.

Катя сдержалась. Во-первых, сразу матюкаться по пророчеству не положено. Во-вторых, никак нельзя видения свыше столь буквально толковать. Нет в саквояже никаких документов. Некоторое количество дензнаков, всякая ерунда, типа чулок — остатков былой аристократической роскоши. Из полезного имущества разве что пара дефицитных патронов к «маузеру» завалялась. Хотя откуда там патроны? «Маузер» попозже появился. Да ну их на хер, эти видения.

Катя выгребала скомканные деньги, совала в руки Прота. Мальчик, чтобы не замочить, рассовывал по карманам пиджака. От брички подошел любопытный Пашка.

— Помогай, — нетерпеливо сказала Катя.

— А шо это? — удивился пламенный большевик, принимая полупустую бутылку коньяка, облепленную влажными добровольческими «колокольчиками».

— Решили окончательно подорвать отжившую финансовую систему, — пробормотала Катя. — Ха, деньги какие-то. На хрен нам этот буржуазный пережиток? Сейчас свалим все в кучу и подпалим. Хоть руки погреем. Долой всемирный символ угнетения человека человеком!

— В принципе, одобряю, — важно заявил Пашка. — Но, может, подождем централизованного указания от Советской власти? Пока бумажки можно обменять в селе на бульбу и сало. Крестьянство еще не в курсе, що грошам скоро полная хана выйдет.

— Вот это большевистский подход, — ухмыльнулась Катя, извлекая из бездонного саквояжа помятую сигару, комочки шелковых чулок и кружевной пояс.

Пачечку бланков Катя обнаружила под аккуратно зашитой подкладкой саквояжа. Мандаты со страшной печатью МЧК, командировочные предписания Добрармии, потертые гражданские паспорта. Ну, Виктор Иванович, будь ты неладен, надежно захоронил. А ты, товарищ сержант, каким местом думала?! Ведь знала, что документы должны быть. Патроны считала? Ворона.

Шепотом матерясь, Катя спрятала документы от дождя. Соратники на запоздалую ругань предводительницы никак не реагировали. Оба завороженно уставились на кружевной поясок, повешенный на локоть мальчика.

— Э-э, это тоже пережитки, — Катя отобрала галантные вещички, закинула в саквояж. — Буржуйская роскошь будет публично уничтожена совместно с презренным металлом и окаянными казначейскими билетами.

— Хм, может, не нужно все изничтожать? — жалобно сказал Пашка. — Красиво ведь.

— Непременно будет уничтожено, — безжалостно заверила Катя. — Ничто не должно отвлекать массы от мировой революции. Вот глянет боец на такой ажурчик, и все — готов, разложился. Такое белье, товарищ Павел, пострашнее авиабомбы.

— Преувеличиваете, Екатерина Григорьевна. Бомба — жуткая штука, я под Екатеринодаром видел, как их с аэроплана швыряли. А от кружавчиков никому особого вреда нет.

— Уже развратился, — мрачно констатировала Катя. — Всё, забудь эту гадость. Делом займись.

Деньги считали под бричкой. Вернее, считал и делил Пашка, оказавшийся для идейного большевика удивительно подкованным в бухгалтерском деле. По крайней мере, примерный курс отношения между разномастными купюрами парень помнил наизусть.

— Ты на сколько кучек делишь? — рассеянно поинтересовалась Катя. — Меня, что ли, решил обделить?

— Как можно? — Пашка отслюнявил очередную купюру с разлапистым двуглавым орлом и гордо похлопал себя по колену. — Я-то при деньгах, Екатерина Григорьевна. При отступлении нежданно-негаданно получил премиальные. Так що обо мне не беспокойтесь. Вот золотые монеты нам труднее будет делить. Может, все Витке отдадим? Она совсем не дуреха, приберет на черный день, с пользой потратит. Сирота ведь, тяжко ей придется.

Девчонке для хранения десятка империалов ловкий Пашка соорудил мешочек-кисет. Повесили на шею, под одежду. Вита вяло поблагодарила — устала бедняжка и от внезапных поворотов в судьбе, и от бесконечного дождя. Прапорщик от денег категорически отказался. Катя настаивать и не думала, его благородие мальчик взрослый, пусть остатки гордости холит и лелеет.

В сумерках выбрались на дорогу. До монастыря оставалось верст двадцать.

* * *

— Мирно здесь. Благолепно, — сказал Пашка и судорожно зевнул.

Монастырь стоял на пологом холме над петляющей посреди широкой долины крошечной речушкой. Вплотную подступал к монастырю старый бор, ближние сосны нависали ветвями над горбами оплывшего вала. Монастырь выглядел руиной — невысокие полуосыпавшиеся стены, подслеповатые окошки жилых строений. Колокольня, правда, изящная, хотя и с полностью облезшей позолотой купола.

«Да, памятником архитектуры эту древность вряд ли объявят. Не успеют, сама развалится», — подумала Катя, передавая бинокль прапорщику.

Герман молча разглядывал обитель. Катя, на всякий случай, еще раз проверила подходы: лесная опушка чересчур близко подступает к воротам, зато со стороны реки подобраться к обители сложно. Дорога ведет по околице небольшого села, — живут небогато, хаты давно не белены. Мимо селян, понятно, незамеченными не проскочишь. Но чужих в селе вроде бы нет. Все спокойно. Коров уже выгнали на луг. Лениво побрехивает собака.

— Мирно живут, — сухо сказал Герман. — Едем?

— Лошадей ведем в поводу, — пробормотала Катя. — Лишнее оружие — в бричку. Пашка, карабином не тряси. Не будем пугать благочинную обитель раньше времени.

Вдоль сельца прошли не торопясь. Из-за плетней настороженно поглядывали редкие аборигены, молчали. Несмотря на ранний час, селяне были при деле. Из длинного строения на окраине доносился звон молотов. В такт ударам задумчивым басом похрюкивал лежащий в грязи кабан.

— Прямо Шаляпин, — тихонько сказал Пашка.

Прапорщик криво усмехнулся, остальные промолчали.

— Ну, вы этот похоронный вид оставьте, — приказала Катя. — Этак вас только на погост пустят. И то неохотно. Одичали совсем. Прот, я на твою помощь в переговорах надеюсь. И вообще, нечего мрачность нагонять. Вот сыпанут со стены из пулемета, мигом повеселеете.

Судя по осыпающимся кирпичам, пулемет на стену затаскивать никто бы не рискнул. Действительно, руины. Катя удержалась от желания сплюнуть в крапиву и шагнула к щелястым рассохшимся воротам. Осторожно грюкнула кованым кольцом.

— Кого бог послал спозаранку? Смиренно воззвать не можете? — немедленно поинтересовались изнутри надтреснутым старческим голосом.

— Путники, батюшка. Промокли, устали. Нам бы передохнуть да с матушкой игуменьей поговорить. Дело к ней есть. Мы без злого умысла явились. Не откроете ли, Христа ради? — Катя старалась не морщиться. Просить она жутко не любила.

— Откуда заявились, странники? — настороженно поинтересовался невидимый старикан. — Время нынче антихристово, паломников мало. Осквернел душой народ. Кто такие?

— Кто из Свято-Борисо-Глебской обители, кто мирские из города, — пояснил Прот тоненьким голосом. — Претерпели в пути. Имеем нужду слово сказать игуменье Виринее. Знать она меня должна, бывала у нас в обители. Известите матушку, смиренно просим, — мальчик звучно шмыгнул носом.

Со скрипом отворился лючок на уровне лица, мелькнул клок седой бороды, и на пришельцев уставился красный подслеповатый глаз. Оценил бричку, верховых лошадей, прапорщика в студенческой фуражке, с особенным подозрением оглядел Катю, ее перекрещенную ремнями грудь.

— Грех женщине в мундире ходить, стыдоба орудие смертоубийства таскать. Ишь вояка какая. Греха-то не боишься, видать?

— Насильнику любострастному девичью кротость являть еще больший грех, — огрызнулась Катя. — Времена ныне воистину антихристовы. Без оружья и носу из дома не высунешь. Пустишь душу облегчить, дедушка? Или рылом не вышли?

Прот поспешно сполз с брички, проковылял к воротам:

— Со смиреньем мы пришли. Вот крест, со смирением. Нельзя ль игуменье Виринее весть подать? Или сестру Соломонию позвать? Я с ними знаком, да и они меня помнить должны. Известите, сделайте милость. Прот Павлович — мое прозвище. До разорения в Борисо-Глебской обители обретался. Скажите, сделайте милость. Ведь немалый путь одолели, страшно нынче паломничать, того и гляди налетят душегубцы.

Ключарь еще раз с сомнением окинул взглядом отнюдь не выглядящую смиреной паломницей Катю:

— Сестра Соломония блаженно опочила еще зимой, на преподобного Макария[76]. Матушка Виринея хворает шибко. Я-то про вас извещу. Да вы ждите смиренно.

Дверца закрылась. Слышно было, как старикан зашаркал прочь. Прот все крестился, кланялся ветхим воротам.

— И как ты с нами без ночных бдений да заутреней обходился? — не удержался Пашка.

— Помалкивай, — зашипела Катя.

Прот посмотрел на них обоих с осуждением:

— Здесь свой закон. Они к тебе в кузню псалмы петь не ходят. И по английской гимнастике советов не дают. Имей уважение. Вы, Екатерина Григорьевна, очами тоже не шибко сверкайте. Вы помощи просить пришли или оклады с икон сдирать?

— Виновата-с, — пробурчала Катя и принялась разглядывать облупившийся свод арки и неясный потемневший образ, вмурованный над воротами. По осыпающейся стене курлыкали, прогуливались взъерошенные голуби, радовались, что дождь кончился.

За воротами послышались шаги. Приглушенно забормотали женщины. Катя уловила что-то про разграбление обители. Снова скрипнул лючок. Теперь пришельцев обозревали несколько человек. Катя справилась с желанием показать язык. Прот смиренно крестился.

— Наш долг любого паломника принять, — отчетливо сказали за воротами. — Обитель не крепость военная. Не запоры железные, но господь нам вечная защита.

Лязгнул засов, ворота заскрипели. На створки наваливалась толстуха монахиня и давешний старик-ключарь, опирающийся на костылик.

— Позвольте, сестра, — Герман помог со скрипучей створкой.

Катя навалилась на другую половину ворот, рядом с сопящим ключарем. Старик все косился на лакированную кобуру «маузера».

Справившись с воротами, Герман снял фуражку, чинно перекрестился на колокольню:

— Благодарим за гостеприимство. Не извольте беспокоиться, мы ненадолго.

— Все в руце божьей, — мягко сказала молодая монашка, стоящая позади всех, и Катя сообразила, кто здесь главный.

— Лошадей там ставьте, — монахиня шевельнула узкой кистью, указывая на приземистое строение в углу заросшего травой двора. — Отдохнете, вас в трапезную позовут. Господ офицеров прошу ружьями и бомбами сестер не страшить, из гостиницы во внутреннее подворье не ходить.

— Видит бог, матушка, смирнее нас не найти, — заверил Пашка, заводя во двор бричку. — Нам бы только обсохнуть, да лошадкам отдохнуть. Беспокойства не доставим.

Молоденькая матушка сдержанно улыбнулась:

— Под защитой милосердного царя небесного наша обитель. На все Его воля. Со смирением любую судьбу примем.

Катю слегка обеспокоил Пашкин взгляд, брошенный на гостеприимную сестру. Неуместно таким манером на божьих невест поглядывать. Хотя молодая сестрица впечатление производила — этакие голубые глазища разве что в глянцевом журнале увидишь. А здесь, в тимчинской дикости, пожалуйста, — любуйся без всякого фотошопа. И черный цвет монашеского одеяния сей строгой деве весьма к лицу.

— Граждане ратники пусть отдыхают, — все так же твердо распорядилась сестра. — Тебя, отрок Прот, к игуменье проводят. Матушка Виринея пожелала лично побеседовать. Игуменья наша о поругании Свято-Борисо-Глебской обители чрезвычайно сокрушалась. А вы, сударыня, соблаговолите вооружение снять и переодеться. У нас здесь не кафешантан. Уж не примите за нравоучение. Мы ведаем, ныне в миру приличия не в чести, грех смертоубийства умами людскими завладел. Но женщине под мужчину рядиться все равно не пристало. Уж будьте любезны туалет сменить, — с достоинством потребовала голубоглазая сестра.

— Я, собственно, вполне осознаю несуразность своего внешнего вида, но переодеваться мне не во что, — пробормотала Катя и положила руку на плечо Вите. — Пропали наши мирские наряды в огне, уж не обессудьте. Может, подберете что-нибудь девочке? Сама я на конюшне посижу. Чуть обсохнем со спутниками и дальше двинемся. Расхаживать по обители и смущать сестер я не намерена.

— Смущаются духом слабые да в вере нестойкие, — монастырская распорядительница пристально разглядывала Виту. — Мы вас, сударыня, от ворот не гоним. Отдохнете с дороги, потрапезничаете. Можете и переночевать. Гостиница у нас пустует. Только господам офицерам с гостиного двора разгуливать по обители совершенно незачем.

— Да мы разве не понимаем? — Пашка прочувственно перекрестился на чахлые мальвы у дверей церкви. — Не извольте сомневаться, мы люди честные, безобразий не сотворим.

Голубоглазая с прежним достоинством кивнула:

— Располагайтесь. А вы, сударыня, если желание имеете, можете в баню сходить. С вечера топили, вода, должно быть, еще теплая. И свою юную иудейку соблаговолите захватить. Помыться вам обеим не помешает. Сестра Евдокия проводит.

Отдав распоряжения, распорядительница коротко глянула на Катю, повернулась. Явно уверенная, что все будет точно исполнено, неторопливо двинулась к облупившемуся зданию. Прот потоптался и поплелся следом.

Сестра Евдокия показала пальцем на кобуру «маузера»:

— Оружье солдатам оставьте.

Катя машинально сняла массивную колодку с пистолетом, расстегнула ремень с ножнами штыка, протянула оружие Пашке. Под гимнастеркой на боку еще оставался «наган», ну, сердитой сестре знать о револьвере незачем. Со своими многочисленными грехами Катя и сама как-нибудь разберется.

Сестра Евдокия быстро шла впереди, этакая долговязая особа, с крепкими плечами. Ростом не ниже самой Кати, да и руки ничего себе. То-то так и торчала впереди своей самоуверенной голубоглазой начальницы, — прямо бодигард вышколенный. Бывают у духовных лиц профессиональные телохранители?

Хрен его знает, что происходит. Катя пребывала в редком для себя состоянии легкой паники.

Может беглый взгляд мгновенно вогнать в замешательство? Глупо. Попадаешь ты чуть ли не в первый раз в жизни в монастырь, и все басни, анекдоты и скабрезные двусмысленности мигом выплывают на поверхность? Очень глупо. Штампы и ересь. Или в тебе самой некая червоточина? Фу! Глупо, глупо, глупо!

Но ведь какой взгляд был! Может, кто-то и не осознал бы. Только вы, Екатерина Григорьевна, опыт имеете. Вот чего-чего, а опыта в убийствах да извращениях вам с лихвой хватает. Грешна, штампа некуда поставить.

Черт, как же она на тебя глянула?! Не может быть. Взглядами всего на миг встретились, — она-то уж точно обдуманно. Аж ошпарила пронзительной синью. Прямо магия какая-то. Нет, не может быть. Актриса она, что ли? Может, у них здесь действительно бесовская сила в полный профиль окопалась? Насылают хваткие бесенята искушения, сине-голубыми глазами сверкают, заманивают-завлекают. Тут-то и утащат в геенну огненную. Не достоять до третьих петухов. Интересно, а брутальный Вий у них здесь в подвале не припрятан?

Фольклорно-гоголевские персонажи навидавшейся всякого-разного Кате кровь никогда не грели, а ныне жар по жилам так и гнало, даром что сидела на лавке в прохладном темном помещении и развозила по коже мыльную пену. Вита чихнула — действительно вода жутко теплая, — в том смысле, что корка льда в шайке еще не образовалась.

— Так, — пробурчала Катя, — давай-ка домываться в темпе.

От жесткой мочалки Вита только вздрагивала, синяки на теле уже побледнели, ушибы почти не беспокоили. Свежие царапины Катя старалась не затрагивать. Окатила водой, девчонка ошарашенно чихнула, приняла убирать с лица мокрые кудри.

— Сейчас согреешься, — пообещала Катя и принялась растирать худое тело полотняным полотенцем.

Вита морщилась, но молчала, только поглядывала на татуировку на плече бывшей командирши.

Сестра Евдокия, ерзая на лавке у двери, подальше от брызг, тоже поглядывала на наколку и с осуждением кривила рот. Наконец не выдержала:

— Хватит уже. Не до всенощной же мне с вами тут сидеть.

— Грехов на нас, что той пыли, — ласково объяснила Катя. — Уж не обессудь, сестра, что сможем, то с себя ототрем. Одежду принесли, благодарствуем. А теперь посидела бы ты на свежем воздухе. Или за сохранность мочалок опасаешься? В большой расход мы обитель введем?

Сестра Евдокия вышла, напустив в студеную баню еще и дождливой сырости с улицы. Дверь захлопнулась со стуком. Вита опять вздрогнула.

— Да не дергайся. Нормальная тетка. Отвлекли мы ее от неотложных дел, вот и выражает законное недовольство, — Катя накинула полотенце девчонке на голову, а сама перешагнула через лавку, пошарила в саквояже.

Вита заморгала из-под полотенца на блеснувшую опасную бритву.

— В наших местах дамы считают своим долгом наводить порядок по всему телу, — с некоторым раздражением пояснила Катя. — Эпиляция, то да се…

— Мне выйти?

— Сиди, гриву свою суши. Я быстро…

…Темные кофточки, темные длинные юбки, — похоже, шили мрачные наряды здесь же в монастыре. Вита попыталась поддернуть чересчур широкую юбку.

— Обляжется, — утешила Катя, оправляя свой траурный комплект и пристраивая «наган» по возможности незаметнее.

Девочка кивнула, упрятала непослушные кудри под платок и замерла, глядя, как командирша натягивает пару новых шелковых чулок.

— А что? Тон подходит, — неубедительно попыталась оправдаться Катя и обозлилась на себя: — Могу я от портянок отдохнуть или нет?!

— Та вам портянки вообще грешно носити. Вам шелка да бархат до лица, — пробормотала Вита, складывая свою походную одежду и пододвигая стопку к девушке.

Катя покосилась на сданное имущество:

— Знаешь, казачий лапсердак и мое тряпье сестрам на ветошь отдай. А папаху себе на память оставь. Или на тот случай, если в дорогу потянет. Мало ли… Ты на меня, Вита, не серчай. Идти с нами действительно опасно.

— Я розумею, — девочка принялась утирать тряпкой воду с полу.

* * *

— Ого, какие вы одинаковые, — ухмыльнулся Пашка. — И не узнать. Истинные чорнички. А нас тут кормят — борщ хоть и постный, зато вдоволь.

Парни сидели за столом, хлебали из здоровенного горшка горячий борщ. Щедрыми ломтями был нарезан серый свежий хлеб. У Кати потекли слюнки. Прот протянул ложку:

— Садитесь. Я уже наелся.

Катя села. Зачерпнула борща, усмехнулась одинаково заинтересованным выражениям на мордах парней. Что белая гвардия, что красная, явно соображали — благотворно или нет на девиц повлияла смена имиджа? На взгляд Кати, девчонке в монастырском было куда лучше, чем в мужских обносках. И самой было бы любопытно взглянуть в зеркало — когда-то уже подобное бывало, рядилась добровольно-принудительно во все черное. Правда, там наряды попышнее были.

— Игуменья Виринея совсем плоха, — вяло доложил Прот. — Соберу я ей зверобоя и пустырника, да боюсь, больше на божью волю нужно уповать.

— Чем недужит? Может, за доктором съездить нужно? — тактично поинтересовался Пашка.

— Восьмой десяток ей. Можно и за доктором. Только был уже доктор, — сообщил Прот, поглядывая одним глазом на Катю. С другой стороны на командиршу косился молчаливый Герман. Грозить ложкой Катя не стала, только приподняла бровь — оба мигом в тарелки уткнулись.

Что ж на тебя так смотреть-то любят? Катя машинально двинула под столом ногами. Туго обтянувшие ноги чулки чувствовать было приятно, — вечно это ощущение забывается. Хотелось сбросить потрепанные сапоги, вольно пошевелить шелковыми ступнями.

— Матушка Виринея заговаривается. Обитель в упадке. Паломников, считайте, вовсе нету, — печально продолжал Прот. — Бедствие кругом. Только селяне продуктами и выручают.

— Не скули. Прокормитесь, — пробурчала Катя, вылавливая из горшка картошку.

— Да я не к тому, — с явной обидой сказал Прот. — Вита без куска не останется. Работа найдется. Мне и по травам, и в свечной мастерской послушание выйдет. Потом или в богадельню при епархии, или… Там видно будет. А насчет Виты не переживайте. Сестра Ольга ее пока на кухню определила.

— То не боится, что жидовка усих потравит? — неожиданно процедила Вита. — Мы же завжды убивицы алчные. Макесы[77] вечные. И кровь младенцев христианских пьемо. Или у монахинь кровь ледяна, много не выпьешь?

Прот растерянно моргнул. Пашка даже ложку выпустил. Герман поправил очки и сурово начал:

— Так, Вита, далеко не все думают. Я имею в виду, насчет еврейского вопроса. Хотя озверение и мракобесие достигли невиданных масштабов…

— Я слово «кукуруза» чисто выговариваю, — сказала Вита, разглядывая стол. — Не картавая. Можу и выжить, так? Може, мне волосы покрасить? Як шлюхе.

— Заткнулись! — Катя на миг прикрыла глаза. — Здесь все же монастырь, а то обложила бы я вас всех не по-детски. Проще нужно, девочки-мальчики. Хоть перед расставанием, добрее нужно быть, блин… Мы вас оставляем не потому, что надоели да мешаете. Вы прекращайте слепыми щенятами себя представлять. Прот, я бы с тобой поразговаривала с огромным удовольствием. Ты один из самых интересных парней, что мне за жизнь попадались. Только наши догонялки кровавые уже всякие разумные границы переходят. Нужно как-то из этой бойни выскакивать. Ты же все сам понимаешь. Теперь насчет сионистко-шовинистического бреда и прочей ксенофобии. Все просто, Вита. Если кто-то тебя оскорбит — поворачиваешься и уходишь. Если сильно задел за живое — можешь в морду плюнуть. Тебе решать. Как потом повернется, сама догадаешься. Пашка, оставь девушке «наган» и патронов. С нас не убудет. Только запомни, малая, — пальнешь не в того, забалуешь со стволом — я тебе руки повыдергиваю. От меня и на том свете не отсидишься. Это бог бесконечно милостив. Он всесильный. А нам за поступки отвечать да на свою голову надеяться приходится. Пусть глупую, пусть в своей невеликой мудрости размерами ночного горшка ограниченную. Лично я на гениальность не претендую. Я на честность претендую. Сама себе врать не хочу. Решила, что должна убить, — убей. Суди, как посчитаешь справедливым, бери от жизни что пожелаешь, спи с кем хочется. Только не забудь и перед собой отчитаться. По всей строгости, без всякого снисхождения. По-честному.

— Страшные слова, — пробормотал Герман. — Если все позволено, если греха нет, — что человека остановит?

— Он сам себя остановит, — буркнула Катя, уже раскаиваясь, что забралась в подобные философские дебри. — Или вы, Герман Олегович, считаете, что надзирать за человеком непременно должен надсмотрщик со стороны? Сверху? Снизу? Ибо сами мы вовсе не ведаем, что хорошо, что плохо?

— Екатерина Григорьевна, вы богохульствовать начинаете, — мягко предостерег Прот. — Нехорошо здесь, в благочинной обители, подобные дерзости говорить. Поостерегитесь. Сестра Ольга даром что преклонным возрастом паству не поражает. Характером резка. Ох, побаиваются ее сестры. Она к такому послушанию изловчится приставить, не приведи господь. Вы, Екатерина Григорьевна, дама свободная, а нам здесь жить. Сосуществовать. У сестры Ольги память крепкая.

— Это кто такая? Та, что глазастая? — заинтересовался Пашка. — Вся такая… разэтакая?

Прот глянул на дверь:

— Павел, вы бы борщ кушали. В обители одиннадцать сестер да пять трудниц. Что одна услышит, то и до всех дойдет. Интересовались бы вы монастырским бытием потише, я вас убедительно прошу. На улице опять дождь, а вы и обсохнуть толком не успели. Скучно сейчас в лесу-то.

— А я що? Я ж только из любознательности, — Пашка погрузил ложку в гущу борща и задумчиво добавил: — Может, сестрицам мускульная помощь нужна? Дрова там, или перетащить что тяжелое. Мы ж не против.

— Вот погоди, сестра Ольга тебе сама поможет. На дорогу выведет, благословение даст, — Прот понизил голос. — Вот вы, Екатерина Григорьевна, смуту нынешнюю ругали. И действительно, в прежние времена разве же такие особы, как та сестра Ольга, в келари выходили? Она же из мира меньше чем четыре года ушла. А сейчас на нее матушка Виринея всю обитель оставляет. Это на белицу-то, из столицы во исправление сосланную?! Духовник, отец Феофан, как приезжал, так очень отговаривал. Оба-то старых духовника, царство им небесное—…Прот перекрестился и вздохнул.

— Келарь — это, типа, зам по тылу? Сестра-хозяйка? Выходит, поднялась эта молодая особа. А из тебя, травник, заодно и неплохой шпион получился бы, — заметила Катя.

— Что вы такое говорите? — укоризненно покачал головой мальчик. — Я отца Феофана давно знаю. Я ведь к тому говорю, что…

В дверь коротко стукнули и тут же распахнули.

— Устроились? — сестра Ольга придерживала накинутый капюшон плаща. За ее плечом маячило недовольное лицо сестры Евдокии.

— Входите, матушка, — Пашка подскочил, протер лавку. — Присаживайтесь, зачем под дождем-то стоять?

— Бог милостив, не размокнем. Недосуг сидеть. Отрок Прот, сестра Евдокия тебе плащ принесла. Ступайте-ка за лекарственной травою тотчас же. Матушка-настоятельница опять дышит трудно. К ночи настой должен быть готов. Ты, девочка, — сестра Ольга строго кивнула ссутулившейся Вите, — попрощайся да иди. Грех без дела сидеть. А вы, сударыня, не сочтите за труд рассказать, что ныне в городе происходит. Вы ведь оттуда недавно?

Голос у сестры Ольги был строгий, но на изогнутых ресницах блестели дождевые капли, и трудно было понять — смеется сестра-келарь или плачет.

* * *

Сидели в темной трапезной. Мимо сновала худенькая, прозрачная, как летучая мышь, сестрица. Скоблила столы.

Перед Катей стояла скучная кружка с кипятком, чуть подкрашенным травяной заваркой. Рассказывать о последних событиях в городе тоже было скучно. Сестра Ольга слушала рассеянно, разве что не забывала кивать с суровым видом. Смотрела куда-то в угол. Точеный подбородок прятался в мягкой тени, лишь временами выплывали припухлые губы. Катя старалась не смотреть — в упорном наваждении ротик виделся ярким, сверкающим блестящей помадой. И жаждой грешной, алчной. Глаза сестры в сумраке расплывались черными провалами. Затаился рядом призрак иного существа, ныне стиснутый, плененный черно-белым убором. Было не по себе.

Катя пригубила горьковатого чая, но губы все равно казались пересохшими:

— С девочкой вы уж помилосерднее. Сирота она…

— Перестань, — тихо, одними губами сказала сестра Ольга. — Еврейку не обидят. Она из Остроуховки? Слышали мы. Не обидят, я обещаю. На лес хочешь посмотреть? С колокольни в дождь наш бор на Финский залив похож. Плывет, утопает, да никогда не утонет, проклятый. Ты ведь в Петербурге бывала?

— Бывала, но наездами. Москвичка я, — пробормотала Катя. Внезапный переход на «ты» совершенно не удивил. Только сердце колотилось о ребра, как будто тридцать верст отмахала с псами ягдкоманды на хвосте.

— Первопрестольная мне всегда нравилась, — прошептала сестра Ольга. — Гуляют у вас ошалело, ни себя, ни других не щадят, — монахиня резко встала, ударившись коленом о грубую опору стола, чуть слышно охнула.

Катя подавила в себе желание подхватить-поддержать. Сестра Ольга выпрямилась сама, на ресницах снова блестели капли.

— Пойдемте, сударыня. Я вам окрестности покажу. Хотя погода сегодня и не радует, пейзажи у нас дивны в любую пору года.

Узкие, небрежно сложенные ступеньки все в выщерблинах и трещинах. В подкованных сапогах здесь сестры маршируют, что ли? Как, кстати, называется сестра, состоящая при колоколах? Звонарша? Звонариха?

У Кати голова кружилась. Чудная колокольня, рассыпающаяся лестница, безумный 19-й год, яростная резня всех и вся. Монашка, которой решительно не место в смиренной обители. Перед глазами движутся стройненькие ножки, — подол рясы подобран, мелькают икры, обезображенные чудовищно нелепыми яловыми сапогами. Нельзя ей такой ужас носить. Бред какой-то.

— Вот так и живем. Вдали от людей, зато под самым взором божьим.

В лицо дохнуло дождем и хвоей. Сосновый лес подступал вплотную. Раскачивались в дождливой мороси колючие лапы. По другую сторону стен утопала в пелене дождя речная долина, бесчисленным скорбным войском стоял рогоз.

— Воздух чистый, — пробормотала Катя. — Спокойно здесь. Хоть тысячу лет живи.

— Смиренно здесь, — шепотом согласилась сестра Ольга. — Длань божья прямо на темени лежит. Утешает. Говорит, что счастие земное есть уловка дияволова.

— Счастья нет, но где-то все же есть покой и воля, — Катя взяла холодную ладонь сестры-хозяйки. — Грешны люди, да, Ольга?

Губы у Ольги в первый миг показались прохладными, как у русалки. И страстными до умопомрачения. Должно быть, не дышала молодая монахиня перед этим поцелуем минуты две. Катя почувствовала, что девушка задыхается, отпустила. Ольга судорожно вздохнула. Глаза сумасшедшие, нездешние, словно пробились сквозь непроглядные тучи два солнечных луча, блеснуло жаркое июньское небо.

— Гони меня, пока не поздно, — прошептала Катя.

— Молчи! — монахиня сжала в ладонях щеки случайной гостьи, потянулась вновь с нескрываемой жадностью. Теперь целовала она, и у Кати закружилась голова. О, боги, как же давно в голову и бедра таким сладким жаром накатывало?! Язык у Ольги был уверенный, только и саму сестру трясло как в лихорадке.

— Скомпрометируем мы тебя, — с трудом вымолвила Катя, на миг отрываясь от маленького жадного рта.

— Ненавижу их! Пожгла бы живьем. Всех! Пошли к черту! — Ольга сорвала с девушки платок, запустила пальцы в густоту светлых волос. — Возьми меня! Прямо сейчас возьми. Я больше ни минуты не вытерплю. Не могу больше! Через перила шагну, чтобы сразу, сразу…

— Нельзя такое болтать, — Катя прижала дрожащую девушку к сырой стене. Обняла тонюсенькую, надежно скрытую просторным одеянием талию, усадила верхом на свое колено. — Опомнись, не отмолишь…

Опомниться сестра Ольга явно не могла. Она и думать-то уже не могла, так выгибало бедную деву. Одной рукой стиснула шею Кати, другой судорожно раздергивала свою одежду, — полетел на ступени головной убор, бесстыдно завернулся подол. Кусая губы, Ольга застонала, тряхнула красивой головкой, шелковым потоком рассыпались по плечам темные волосы. Катя, зашипев, плотнее прижала к себе падшую божью невесту.

— Ой, я сейчас околею, — простонала Ольга. — Ну, давай же!

Они сползли по стене на пол. Над головой грузными, насосавшимися влаги змеями свисали веревки колоколов…

* * *

— Ду… думала не… не переживу, — Ольга дрожащими руками приводила себя в порядок. — Как те… тебя судьба ко мне при… привела. По… поверить не могу. Ты же как дюжина шампанс-с-ского в голову бьешь. За такое и вправду в ад не жалко.

— Значит, непременно встретимся, — Катя пыталась повязать платок.

Честно говоря, руки совершенно не слушались. Впервые за эту скоропалительную и несуразную командировку сверкнуло мгновение, которое и забыть не удастся, и вспоминать будет сладко. Давно так хорошо не было. Даже там, в Москве, очень давно. Это даже не секс. Грехопадение в чистом виде — янтарное, рафинированное. Тело и душа врозь брызнули, наперегонки пущенными «Стингером» с «Иглой» от ада до рая заметались.

— Ты когда поняла, что согрешим? — пролепетала Ольга, натягивая сапог. Трахались практически на голых камнях, но обе грешницы холода все равно не чувствовали.

— Как учуяла твои духи. Что за опиум?

— «Стикс» Коти. Знала бы ты, чего стоило здесь сберечь флакончик. А таких чулок, как у тебя, я уже четыре года не видела. Не могу я больше! — Ольга всхлипнула. — Да за что же мне такая пытка? Пропадаю я здесь. Задыхаюсь.

— Ну-ну, не раскисай. Хорошие чулки в мире еще попадаются, могу засвидетельствовать. Не все потеряно для падших девчонок. Тебе на глаза гарнизона нужно показаться?

— Сейчас к всенощной готовиться. Сестры без меня лишь лясы точат. Клуши чертовы, прости меня господи. Кэт, ты ночью ко мне в келью приходи. По карнизу прокрадешься, ты ловкая, справишься. Обязательно приходи. Или я сама к тебе приду. Я сейчас ни с чем не посчитаюсь, — в голосе Ольги звучала по-детски отчаянная угроза.

— Не психуй. Я обожаю по карнизу гулять.

Ольга стремительно поцеловала подругу в угол рта и легко застучала каблуками вниз по ступенькам.

Катя в изумлении покачала головой. Вот так дивный случай. Ну, об этом эпизоде в отчете точно не стоит упоминать. Тайна личной жизни даже у полевых агентов имеет место быть. Катя поднялась на ноги. Мир за колокольней продолжал набухать дождем. Нужно бы оружие почистить, девушка машинально потрогала револьвер под кофточкой. Во время судорожных страстей «наган» чуть не запрыгал вниз по ступенькам. Вот было бы смиренным сестрам представление: с блудом противоестественным да стрельбой шальной бесприцельной.

* * *

Койко-место монастырской обитательнице полагалось — разве что лопате вольготно улечься. Распутницы устроились на полу, грелись теплом друг друга, да еще предусмотрительная Ольга припасла пару плащей и одеяло. Впрочем, холодно не было. Ольга оказалась девушкой поистине ненасытной. Давя в себе стоны, Катя изредка порывалась спросить — ну откуда же столь изысканный опыт? Ладно, мы, девушки продвинутые, овдовевшие, без комплексов. А эта отшельница? Ой-ой-ой! Вопросы отпадали, так как немедленно хотелось ответить достойным действием. Не уступать же монашке?!

Платок Ольга изгрызла. Зажимала себе рот, лупила пятками по спине светловолосой подруги. Сквозь платок прорывались обрывки мольбы и ругани на двух языках, требований продолжить и никогда-никогда не останавливаться. Давно Катя не ласкала столь темпераментное существо.

— …губы распухнут.

— Пусть, — Ольга гладила любовницу по бедрам, обтянутым черным шелком. — Совру что-нибудь.

— Поверят? У вас здесь не только невинные дитяти. И взрослые тетки есть. Например, твоя Евдокия…

— Поверят, я убеждать умею. Да и припугнуть знаю чем. Набралась я яду, — Ольга жарко терлась щекой, ласкала потоком волос грудь подруги. — Я здесь совсем другой стала. Ах, ну почему нам в Петербурге не довелось встретиться? La moquerie du sort. Lui sois maudit. Tout pourrait être autrement[78].

— Не гневи судьбу. Le sort — la mademoiselle enjouée[79]. Один дяденька говаривал — «судьба пристрастна, она любит тех, кого и так все любят». Нас судьба внешностью не обидела, надо думать, все остальные гадости навешивает из чувства справедливости и для равновесия. Придется барахтаться. England expects that every man will do his duty[80], как сказал совсем другой умный дяденька.

— Ты англоманка? Tu n’aimes pas la langue française[81]?

— Я французский дурно знаю. С английским попроще. Бывала я в Королевстве. А за океаном даже пожить пришлось.

— Счастливая, — нетерпеливый язычок начал новое путешествие по ложбине между упругих грудей. — А я почти нигде не успела побывать. Только в Париж и в Вену меня возили. Знаешь, я тогда вовсе не хотела стрелять. Как наваждение нахлынуло. Митенька вечно бросал пистолет на туалетном столике. Я просто взяла и нажала на «собачку». Даже не помню, что крикнула.

— Забудь. Бывают трагические стечения обстоятельств, — Катя, чувствуя, как начинает заплетаться язык, обхватила подружку за затылок. — Забудь о прошлом. Сейчас оно нам и вовсе ни к чему. Ох, Ольга, не так сразу!

— Называй меня Еленой, — потребовала партнерша, пуская в ход пальчики. — Я хочу в мир вернуться. Видит бог, я достаточно наказана. Ох, какая же ты горячая. И гладкая. Я тоже так хочу. Я больше не могу здесь… никак не могу!

Катя принялась кусать себе пальцы.

— …Каторги я очень боялась, — шептала Ольга-Елена, — в смутном лунном свете, падающем из-за зарешеченного окна, мерцал ее классический профиль, светилась щека, полузакрытая чадрой волос. — Казалось, лучше уж пусть повесят. В камере со мной истерика случилась, я головой о стену билась. В больницу отнесли. А там простыни цветом свинцовые. Тараканы по ним караванами бродят. Дядя постарался. Дело закрыли. Предумышленное убийство грозило. Но вместо каторги сюда услали. Я руки на себя исключительно из упрямства не наложила. Время словно кто-то выключил. Год, два, словно и не живу вовсе. Всё где-то вдалеке осталось. О перевороте через два месяца узнала. Катя, неужели правда, в Москве женский пол уже национализируют по социальному происхождению? Дворянки низшим сортом идут?

— Глупости. Экие экзотические бредни до вас докатываются. Верите? В столицах кое-кто из прыщавых революционеров да экзальтированных нимфоманок подобные планы вынашивал, но это от избытка мечтательности. Скоро пройдет. Порядок установят. Секретариаты, парткомы, месткомы, упрревгормосткомиссии и тому подобное занудство. Из развлечений только политинформации останутся да суды над литературными героями. Печорина за пижонство приложат, Всадника без головы — за оппортунизм и соглашательство. Никто вспоминать Сапфо и ее логоэды перечитывать не будет, и не надейся. Давай, Елена Прекрасная, заканчивай с религиозной деятельностью. Ну какая из тебя старица? Грешницы мы, чего уж душой кривить. На том свете ответим по всей строгости закона. Поехали с нами, Леночка. До города проводим. Ты же не пропадешь. Если здесь сумела бразды правления в свои руки прибрать, на свободе уж куда легче будет.

— А ты? Катя, у тебя какие-то серьезные обязательства? Молчишь? Что тебе эти самцы? Один мальчишка, другой хворостина очкастая, сутулая. Что ты их не бросишь? Зачем тебе по разбойному миру бродить? Давай здесь отсидимся. Подождем, пока все уляжется. И деньги нужны. Я в Париж хочу. Подальше от грязи, от святош, от революций. Мне Париж снится. Понимаешь?!

— Пустое, — прошептала Катя, мягко переворачивая подружку на живот. — Будешь ты в Париже. Почему нет? С такой внешностью и талантами всю Европу покорить, как два пальчика…

Ольга-Елена вцепилась в одеяло, властная любовница осторожно навалилась сверху, длинные ноги обхватили, сжали бедра монашки. Катя туго толкалась лобком в нежные ягодицы, покусывала ушко, стараясь не оставлять явных отметин зубами. И шептала, шептала о свободе, о просторном, злом и веселом мире…

Уйти пришлось до рассвета. Катя, поддерживая неудобные юбки, выбралась в узкое окно. Поцеловались на прощание онемевшими, бесчувственными губами.

— Я днем найду повод встретиться, — прошептала Ольга. — До ночи не выдержу. Пьяная я. Счастливая. Как от кокаина.

— Ты поосторожнее. Тебе бы и поспать не мешало, сестра-белица.

— Ненавижу я здешние ночи. В ушах от пустоты звенит. Уж лучше днем делами усердно заниматься — тогда устаешь, засыпаешь как мертвая. Катя, ты оружие не носи. Я тебя очень прошу. Боюсь я пистолетов. Ты уж меня прости покорно, дурочку такую.

— Ладно, прощу. Приду слабая, беззащитная, на всё готовая. Может, не так мгновенно будешь глазки закатывать. Пока, святая дева.

Катя прошлась по карнизу, соскользнула на землю по расшатанным скобам отсутствующей водосточной трубы. Наверху чуть слышно звякнул замок, повешенный на решетку. Сурова и пунктуальна сестра Ольга — окно не забудет запереть, подоконник тщательно протрет.

* * *

Два дня промелькнули как миг. Катя дрыхла, ела, блудила. Если не блудила, то думала о блуде. Как этакий судорожно-порочный режим выдерживала Ольга, вынужденная еще и с раннего утра до полуночи заниматься бесконечными заботами обители, понять было трудно. Так с одинокими девушками и бывает — крепишься-крепишься, а потом срываешься по полной программе. Бедняжка Ольга-Елена изголодалась воистину до последней крайности. Днем, сонно слушая из своей гостевой комнатушки строгий негромкий голос распоряжающейся на подворье сестры-хозяйки, Катя сама с трудом верила, что почти до рассвета сжимала в объятиях содрогающееся тело сего образца келейного благоразумия. Голос сестра Ольга никогда не повышала, но повиновались ей обитательницы монастыря беспрекословно. Черт его знает, как девчонка, сосланная с глаз долой подальше от столицы, смогла такие права взять, да еще обойдясь без оплеух и зуботычин. И ведь хорошо помнят в обители, за что голубоглазого падшего ангела в Темчинкинскую глушь законопатили. Чудны дела твои, господи.

Небо над Свято-Корнеевой обителью, казалось, навсегда затянуло дождевыми тучами. Монастырский двор превратился в вязкое болото, сестры перебирались через лужи, подхватив рясы. Старый инвалид проковыривал в лужах канавки, но эти мелиорационные усилия заметной пользы не приносили.

Личный состав «опергруппы» тяги к немедленному продолжению похода не выражал. Катя пару раз заходила проведать «бойцов». Пашка доложил, что лошади обихожены. Вид у парня был сытый, умиротворенный. Они с Германом сидели в относительном уюте, играли в шахматы и без особого азарта вели бесконечные политические дискуссии.

Прот, отрезанный ломоть, пребывал в заботах. То сидел у страдающей матушки Виринеи, то ковылял в село с поручениями, то лечебные отвары готовил. У одной из сестер обострился застарелый бронхит, и мальчик отпаивал ее пахучими снадобьями.

Как-то после обеда Катя столкнулась и с Витой. Девчонка пробиралась между луж, нагруженная двумя ведрами помоев, направлялась к свинарнику.

— Здравствуйте, Катерина Еорьевна.

— Привет. Как жизнь?

— Добре. Не обижают, и работы терпимо. Верою не попрекают.

— Ну, а это—…Катя неопределенно повертела пальцами, — к свинкам ходить — оно как? Не очень напрягает?

— Не кошерно, але потерпиты можно. На раввина тут не натолкнуся, — Вита глянула, кажется, насмешливо. — Вы, Катерина Еорьевна, не волновайтесь. Я из семьи торговой, у нас цадикам почет оказывают с издали. Если прикажут, я не то що свиньям, я и пану Петлюре помоев снесу. Пусть жрет, гой, шарамута[82].

— С толченым стеклом плеснешь?

— Та як що крысомора под рукой не буде, — Вита глянула с откровенным вызовом.

Больше говорить было, вообще-то, не о чем.

— Ну, ладно, сапоги смотри не потеряй.

— Та не потеряю, — девчонка сноровисто зачавкала по грязи, потом обернулась: — Катерина Еорьевна, вы с сестрой Ольгой обережнее.

— Болтают о нас что-то?

— Да що о вас болтать? — удивилась девчонка. — О городских делах размовляете, оно и понятно. Времена трудны. Вы только глядите, лишнего ей не бовкните. Сестры говорят, Ольга скоро благословение на место игуменьи отримаэ. Тогда сестра Ольга всим усе припомнит, цэ вси уж знають.

— Не волнуйся, я лишнего не брякну.

— Я не за себя хвилююся. Мне-то що волноваться? — Витка фыркнула и пошлепала дальше к своим свиньям-петлюровцам.

* * *

Стоило остаться наедине, Ольга-Елена заводилась мгновенно. У Кати, правда, желания препятствовать этим взрывам страсти совершенно не возникало.

Дверь сарая, тревожимая порывами сырого ветра, поскрипывала, но девушки уже повалились на мешки. От мешков крепко несло овечьей шерстью, но они были мягкие, теплые. Катя припадала к страстно отвечающим губам, захлебывалась вкусом молодой кожи, призрачным ароматом духов и отнюдь не призрачным жаром вожделения. Любовницей сосланная петербурженка была потрясающей. Кате было с кем сравнивать. Любовников и любовниц на счету у бродячего сержанта числилось определенное количество. Не партнеров по постели, не случайных приключений, а именно настоящих любовников. К примитивному импровизированному траху, достаточным поводом для которого служит удачное стечение обстоятельств, Катя относилась пренебрежительно, примерно как к перловой каше из армейского сухпая. Жрать можно, но наслаждением такую трапезу и близко не назовешь. Иное дело, когда и через годы вспомнишь — и в жар бросает. Ой, были люди в наше время. Порой даже плакать хочется, так все глупо и быстро промелькнуло.

Ольга-Елена, бесспорно, в памяти останется.

Четыре руки скрылись под одеждой, извивались девы на мешках, поцелуями захлебывались, аки черви, похоти впервые вкусившие и грехом, подобно яду черному, исходящие.

— Тс-с!

Замерли.

За дверью прочавкали по месиву две сестры, нагруженные пустыми корзинами — с кухни возвращались.

— А если зайдут? — прошептала Катя.

— Не зайдут. У меня для них послушание поминутно расписано, — Ольга села, натянула на белые округлые коленочки подол рясы. — Если сдуру заглянут, мы здесь подсчетом шерсти занимаемся, — сестра-хозяйка помахала солидной тетрадью в тисненом кожаном переплете.

— Полагаешь, мы действительно сойдем за занимающихся инвентаризацией?

— Не их собачье дело, чем мы занимаемся, — Ольга скривилась. — Не волнуйся, не попадемся. А если попадемся, придется какую-нибудь излишне любопытную стерву удавить.

— Не крутовато будет за наше бл…во жизни безропотных дев лишать?

— Бог простит. Отмолю, — Ольга перекрестилась. — Я в обитель не напрашивалась, значит, и снисхождение к слабостям моего жития свыше отпущено. Катя, когда ты ехать собираешься?

— Вот распогодится, и двинемся, — Катя откинулась на мешках, принялась поправлять кофточку — коротковатая одежка чуть что норовила задраться на манер игривого лифа. — Ты решилась, Елена Прекрасная?

— Не знаю. Ну, куда я сейчас побегу? — Ольга положила теплую ладонь на плоский и твердый живот подруги, не позволяя привести в порядок кофточку. — Возможно, когда Деникин Москву возьмет и дальше, на столицу, двинется, тогда рискну. Вдруг на кого-то из старых знакомых натолкнусь? Хотя какое там, мир совсем смешался. Истинная погибель Третьего Рима грянула.

— Насчет Деникина в Москве — это вряд ли. Захлебнется наступление.

— Ой, только не говори, что ты за нелепую большевистскую социальную справедливость выступаешь. Чернь, она и есть чернь. Быдло. Вроде сестер здешних, прости меня господь.

— Нет, я ни за кого не выступаю. Мое дело сторона. Пусть умные дяденьки сами разбираются, — Катя прикрыла глаза — теплая ладошка подруги начала вкрадчиво бесчинствовать. — Лена, пойдем с нами. Разве место тебе здесь? Мешки с шерстью до старости лет считать будешь? Ты же ни в бога, ни в черта давно не веришь. Сейчас-то кто заставляет в глуши сидеть? Здесь хоть и спокойно, но… Я обещаю, переправим мы тебя за границу. Все у тебя будет хорошо. Зачем сама себя хоронишь?

— Да не хочу я себя хоронить, — прошептала сестра-хозяйка, прижимаясь теснее. — Ты, Катюша, ошибаешься, в бога я верю. Только забыл он меня здесь. Свободу забрал, всех средств к существованию лишил. Теперь молодость отбирает. Только грязь мне оставлена да два десятка баб невежественных и бестолковых. Куда я двинусь без денег, без связей? Здесь я хоть как-то устроилась…

Катя хотела сказать, что боги даруют людям лишь право на свет родиться да отпущенные годы издали небрежно отсчитывают. А уж свободу и хлеб с маслом сами смертные у жизни когтями да кровью выдирают. Только говорить уже сил не было — под рясой жаркая Ольга была как струна напряженная. Катя вдавила подругу между мешками, оседлала…

* * *

— Идти нужно, — Ольга вяло нащупывала сапоги. — На днях из города должны священника прислать. Второй месяц обитель без духовника страдает. Совсем забыла о нас епархия. Сестры к исповеди всей душой стремятся. Твой младой красавчик, Павлушка, уже сбил сестру Аглаю с пути истинного. На сеновал по ночам шныряют.

— Вот подлец.

— Именно. Я силюсь притвориться, что вовсе ослепла. Тяжело без духовника. Скорее бы батюшку прислали. Что ты улыбаешься? Я не о себе, о сестрах беспокоюсь. Пока все благочинно, ими управлять проще, чем теми агнцами кроткими. А смутятся…

— Понимаю. Дух смущен, шерсть несчитана, сено испохаблено. Так и до социального взрыва недалеко. Бунт келейниц. Жуткая вещь.

— Жестокая ты, — печально сказала Ольга-Елена. — Что шерсть, ее сейчас все равно не продашь. Я тебе тетрадь принесла. Еще из Петербурга, из магазина Шейнберга. Тетушка пожелала, чтобы я покаяния свои непременно излагала каллиграфическим почерком на мелованной бумаге. А я здесь курицами командую, тщеславие свое тешу. Возьми тетрадь, Катя, может, будешь кому письма писать, так и меня вспомнишь.

— Не раскисай. Решайся. Через месяц, если повезет, будешь на Эйфелеву башню любоваться. В Париже хорошенькие девушки не голодают. И на панель им вовсе не обязательно выходить. А то и дальше можешь двинуть. Мир велик.

— Не добраться сейчас до Европы, — Ольга обеими руками обхватила шею подруги, шмыгнула безупречным носиком. — Стреляют везде. Денег у меня только на пирожки с тухлой печенкой хватит. Куда же я пойду?

Она тихо плакала, прижимая к себе Катю, будто баюкала любимую старую куклу. Размякшая старший сержант понимала, что великовата для куклы, но и у самой в носу щипало.

* * *

Ночь Катя снова провела в знакомой келье. Мерцала лампада, ложе на жестком полу казалось сказочно уютным. За распахнутыми решетками окна тускло взблескивали неуверенные звезды, дышал смолой и хвоей лес. Дождь унялся. Пора было собираться в дорогу. Ольга попросила еще один день и ночь. Пусть так. Крошечными глотками пили кагор и снова жадно, до судорог, любили друг друга. Ольга просила не жалеть, оставить память. Катя мучила белую шейку синяками-засосами, уговаривала уходить. Слова рассыпались разрозненными звуками, девушки начинали безмолвно вопить, торопливо топя друг друга в блаженстве.

Небо за старой ковкой решетки посветлело. Ольга зашевелилась:

— Сейчас к заутрене собираться. Ты сегодня спи здесь. Никто не хватится. Я днем зайду. Ведь, должно быть, последний наш денек…

Дребезжаще стукнул колокол. Ольга быстро, почти по-солдатски, оделась, закрыла окно, исчезла. Катя задвинула чахлую задвижку на двери, плюхнулась на ложе-гнездо, завернулась в одеяло. Поспать до обеда тоже неплохо.

* * *

Кажется, за окном опять накрапывало. Катя голову из-под одеяла не высовывала, бессовестно дрыхла. Нужно пользоваться случаем. Заканчивается монастырский курорт. Печально заканчивается. Может, и действительно… Прихватить девушку, хотя бы через границу ее переправить? Пусть будет счастлива. Можно и с ней остаться. Поселиться где-нибудь с видом на Эйфелеву башню. Леночка — девочка умненькая, с талантами не только в сексуальной области. Да и отставному сержанту работа всегда есть. Нуждаться не придется. Лет восемнадцать можно благоденствовать. Перед войной за океан перебраться. Хотя двум самостоятельным и резким бабам тяжело вместе ужиться. Но почему бы и не попробовать? Что теряешь, Екатерина Григорьевна? Сколько можно бродить по миру, несбыточными надеждами да будущей местью свое бытие оправдывать?

На подворье заржала лошадь, стукнул выстрел.

Катя подскочила, прыгнула к окну. Отсюда виднелась лишь часть стены и старый амбар с распахнутыми, прочно вросшими в землю створками ворот. За углом заорали, торопливо хлопнула пара винтовочных выстрелов, снова завопили. Орал мужчина, и орал матерно. В монастырь наведались новые гости. Катя дернула решетку. Хрен! Звякнул замок, отвалился кусочек штукатурки, но старинные кованые петли держали надежно. Ладно, сначала одеться. Портянки тщательнее, — в шелковых чулочках много не побегаешь. Девушка вбила ноги в сапоги, прыгнула к двери. Прежде всего нужно добежать к хлопцам в монастырский «отель». Стреляли где-то там, придется проскакивать двор «на арапа». Из тактичности пренебрегла «наганом», так сейчас и огребешь за опрометчивость по всей строгости революционного времени.

Катя откинула задвижку, врезалась в дверь и, ошеломленная, отлетела назад. Дверь была заперта. Девушка тупо помотала головой, потерла ушибленное плечо. Что за херня? Быть не может!

Толстая стена приглушала выстрелы, но на подворье палили часто и заполошно. Катя цыкнула-сплюнула, присела на корточки, заглянула в широкую замочную скважину, разглядела толстый стержень старинного ключа. Вот, значит, как. Дверь снаружи сестра Ольга никогда не запирала. Экое досадное совпадение. И замочек, это антикварное чудовище, выходит, накануне совершенно случайно смазали? Ну, блин!

Размах, удар, дверь содрогнулась. Но держалась, будь она проклята. Невысокая, окованная полосами потемневшего железа, на диво добротно сделанная — держалась. Вот падла. Катя била ногой с короткого разбега. Дверь угрюмо ухала, содрогалась, со стены облетали струпья известки. «Фомку» бы сейчас, засов отжать. Катя, прихрамывая, развернулась для новой атаки.

— Екатерина Григорьевна, прекратите. Вы кости себе переломаете, — сказали из-за двери спокойным знакомым голосом. Сестра Ольга вернулась к исполнению служебных обязанностей и живых нервных ноток позволить себе уже никак не могла.

— Открой, я прощу, — негромко сказала Катя.

— Бог меня простит, — мягко ответили из-за двери. — Вы, Екатерина Григорьевна, проявите смирение. Вас происходящее не касается. Я обещаю, лично вас никто не тронет. Рассудок извольте сохранить, да и дверь заодно в покое оставьте.

Во дворе снова начали перестукиваться винтовки. Личный состав, невзирая на внезапность атаки, держался стойко.

— Лена, отопри. Последний раз прошу. Когда вырвусь, я тебя… Всю жизнь рыдать будешь. Не в свое дело ты полезла.

— За дела обители я отвечаю. Посидите покойно, Екатерина Григорьевна. К богу обратитесь, душу его советам распахните, смирение, оно ведь…

Катя, не жалея себя, врезалась в дверь. Хрустнули и доски, и кости. За дверью ахнули на два голоса, — рядом с сестрой Ольгой оказалась и верная сестра Евдокия.

— Да будьте же благоразумны, — дрожащим голосом воззвала долговязая сестра. — Голову себе разобьете.

Катя, отплевываясь от известковой пыли, от души выматерилась.

На подворье стукнул очередной выстрел, в этот же миг что-то звякнуло в стекло окна. Камешек! Катя машинально пригнулась, потом кинулась к решетке. Под стеной нетерпеливо вертелась знакомая фигурка — Вита в туго повязанном платочке, с каким-то свертком под мышкой.

Катя торопливо распахнула окно, обдирая предплечье, высунула сквозь решетку руку:

— Эй, что там?

— Бандюки! Много! Ловите, я докину.

Витка неловко замахнулась, Катя еще раз ободрала предплечье, но успела подхватить угодивший под срез окна лохматый сверток. Не жалея пальцев, продернула добычу сквозь кованые узоры.

— Спасибо, Витка. Прячься сейчас же!

Догадливая девчонка уже удирала вдоль стены.

В папаху оказался завернут «маузер», и даже с запасной обоймой. Катя лихорадочно проверила затвор.

— Екатерина, что с вами? — с тревогой спросили из-за двери. — Вы только сидите смиренно, и всё обойдется…

Во дворе знакомо затрещал «Льюис». Короткая очередь тут же оборвалась, но впечатление на нападающих, видимо, произвела. Во дворе разорались так, что даже в келье были слышны четырехэтажные загибы. Вслушиваться Катя не стала, вскинула «маузер» и принялась расстреливать дверь рядом с нижней петлей. Пробоины ощетинились светлыми щепками. Катя врезалась в дверь двумя ногами, преграда с хрустом перекосилась, и девушка, рыча и обрывая подол, протиснулась в щель.

В коридоре, обсыпанные белой пылью и щепками, сидели две монашки. Обе одинаково согнулись на корточках и одинаково прикрывали головы. Не обращая на них внимания, Катя метнулась по узкому коридору.

Оконце было в торце галереи. Чудный вид на грязный двор, на распахнутые монастырские ворота. В грязи лежали двое — кажется, инвалид-сторож и еще кто-то незнакомый, в нарядных синих чикчирах. За угловой постройкой засели четверо пришлых — один целился из «драгунки» в сторону гостиничной развалюхи, остальные бурно совещались. Лезть под пулемет пришельцам явно не хотелось. Еще двоих Катя разглядела за выступом стены. За сторожкой беспокоились оседланные лошади. Понятно — осада ветхой монастырской гостинички перешла в статичную фазу. Счастье, что атакующие не знают, что к «Льюису» патронов нет.

Катя осторожно приоткрыла окно, утвердила локти на широком подоконнике. Позиция — лучше не придумаешь. «Маузер» выдал скороговорку, трое пришельцев легли на месте, еще один шлепнулся в грязь, едва успев выскочить из-за стены. Надо отдать должное, соображали гости быстро. Пуля чиркнула по стене, заставив Катю отпрянуть от окна. Когда выглянула, налетчики уже были в седлах, гнали к воротам. Из окна гостиницы с молодецким посвистом высунулся Пашка, вскинул карабин. Почти попал. Катя быстренько подкорректировала стрельбу со своей стороны. Двое коней вылетели за ворота с пустыми седлами. Еще двоим налетчикам удалось уйти верхами.

— Екатерина Григорьевна, там у них тачанка. Они Прота уволокли. И ваш писклявый с ними, — завопил Пашка.

Катя высунулась подальше из окна, с трудом разглядела уходящую по сельской улице повозку, догоняющих ее верховых. Сплюнула с высоты в лужу:

— Павел, наших верховых живенько готовь. Я сейчас.

Наполняя магазин, Катя резко шагала по сводчатому коридору. Из кельи высунулась рябая пожилая монашка.

— Рано еще! — рявкнула Катя в перепуганное лицо. — Воюют здесь!

Сестры Ольга и Евдокия удрать не решились. Ольга-Елена медленно выпрямилась у побеленной стены, отряхнула с облаченья белую пыль. С деревянной усмешкой глянула на «маузер»:

— Расстреляешь нас?

— Эту-то дурочку за что? — Катя постучала стволом по макушке сестры Евдокии. — Ползи отсюда, сестра-ординарец, о тебя пачкаться не буду.

Евдокия отползла на шаг, подняла бледное веснушчатое лицо:

— Как же это, а, сестра Ольга? Я вас не оставлю. Разве господь позволит, чтобы…

— Рот закрой, пока мозги в башке, а не на стенке, — процедила Катя. — Не к тебе разговор.

Ольга смотрела бледная, высокомерная. Лицо точеное, иконописное — совсем святая.

— Сдала, значит, мальчика? — тихо спросила Катя. — Он-то что тебе плохого сделал? Продала? Или так — лишнее беспокойство отвела подальше от обители?

Елена надменно опустила густые ресницы:

— Так господь подсказал. Церковь наша от лжепрорицателей и колдунов-обманщиков излишне претерпела. Скверна и смущение от речей подобных бесноватых безумцев ныне плодится безмерно.

Катя смотрела в прекрасное строгое лицо и никак не могла поверить:

— Да что ж ты дура такая, а? Лена, Леночка, ведь мир — вон, он там, за окном во все стороны простирается. Открытый ведь мир, всем открытый. Ой, дура ты, — Катя зажала исцарапанной кровоточащей рукой рот, качнула головой. В глазах поплыло от сдерживаемых слез.

— Это ты-то меня наставлять будешь? — сестра Ольга нашла в себе силы улыбнуться. — Ты? Меня?! Звереныш дикий. Кошкой бродячей да бездомной живешь. Стреляй, хватит лицедействовать. А если поняла меня — уходи. Ты ведь поняла меня, а, Катя? — монашка оторвалась от стены, голубые глаза сверкнули. — Не держи зла. Простить ведь легко. Милосердием, Катюша, мир держится. Ибо сказано о Страшном суде: «Вы, помогавшие вашим сестрам, идите направо; вы, бывшие с ними суровы, идите налево».

— Я тебе не праведница, чтоб походя прощать. Ведь сука ты, Елена Прекрасная. Мир отнюдь не милосердием держится. Я только в честность верю, — Катя поморщилась. — Впрочем, это мы с тобой уже обсуждали. Любого бы пристрелила. Тебя не могу. Да ты не улыбайся, не радуйся. Зверь я безжалостный, твоя правда…

Рукоять «маузера» обдуманно врезалась в прекрасное лицо, — кольцо на рукояти разодрало насквозь щеку, хрустнули зубы. Изуродованная сестра-хозяйка ударилась о стену, со всхлипом осела на пол.

Катя на миг зажмурилась, посмотреть в залитое кровью лицо не хватило сил. Махнула пистолетом:

— Твой черед, сестра Евдокия, — принимай страдалицу. Выхаживай невинную праведницу скрупулезно. Обманула она сама себя. Ну, на то, видно, божья воля. Прощайте, девы непорочные, — Катя пошла к лестнице.

— Накажет тебя, господь. Ох, как накажет, — прошипела сестра Евдокия, протягивая руки к хлюпающей кровью Ольге.

— Само собою, — согласилась Катя, грохоча сапогами по деревянным ступеням. — Кого, как не меня, наказывать? Я для дерьма рожденная. На любую экзекуцию в списке первая-заглавная.

Пашка красовался с лихо упертым в бедро карабином, удерживал под уздцы оседланных верховых. Из-за угла выглядывали перепуганные монашки. Как всегда мрачный Герман, не обращая на зрительниц внимания, пытался ровнее утвердить на голове свою студенческую задрипанную фуражку.

— Мы уж не чаяли вас увидеть, — заметил прапорщик.

— Виновата, — буркнула Катя. — Обещаю полностью реабилитироваться в глазах личного состава. Попозже. Где мои штаны, будь они неладны?

— На месте ваши галифе, — ядовито заверил Герман. — Мы за них решили насмерть стоять.

— Благодарю, — Катя шмыгнула за дверь, испещренную свежими пулевыми пробоинами.

Парни переглянулись, слушая треск с ненавистью сдираемых темных одежд.

— Павел! — рявкнула изнутри предводительница. — На тебе бричка и имущество. Помнишь рощу, где мы стояли до бойни в корчме? Это у реки, рядом с развилкой дорог. Там и встречаемся. Езжай осторожно, не напорись.

— Как же так, Екатерина Григорьевна? — с обидой сказал юный большевик. — А Прот наш как же? Мы на свежих лошадях мигом их догоним.

Катя вылетела наружу, с яростью затянула на талии ремень с оружием:

— Тогда Прота могут подстрелить ненароком. Или нароком. Он у нас юноша шибко ценный. Погоню они ждать будут. Двинем наперерез, через лес. Герман, ты со мной?

Прапорщик молча кивнул и принялся вдевать сапог в непослушное стремя.

— А я опять в обозе?! — возмутился Пашка. — Я вам что, калека — на облучке сидеть?

— Следуешь без суеты, как основная ударная сила. — Катя взлетела в седло. — После реки нам без тарантаса не обойтись. Да помоги ты господину прапорщику!

Герман, с помощью Пашки, наконец утвердился в седле.

— Ты накоротке повод держи, как мы говорили, — напомнил Пашка, похлопывая кобылку по крупу.

— Пошли, ваше благородие, — приказала Катя, уже слегка жалея, что взяла с собой непривычного к седлу прапорщика.

— Ой, Екатерина Григорьевна, — спохватился Пашка. — А Витка? Я ее с собой забираю или как?

— Она свободный человек. Захочет ехать — не препятствуй, — Катя сдавила каблуками бока своего мышастого.

Из-под копыт летели липкие ошметки грязи. Уже далеко позади остались ободранные ворота монастыря. Двое всадников пронеслись сельской улочкой, полностью вымершей по случаю стрельбы. Прапорщик пока не отставал. Хорошо. Оборачиваться и разговаривать Кате не хотелось. Ветер сушил на щеках запоздалые, глупые и совершенно ненужные слезы. Обидно. И стыдно за собственную наивность. Стыдно. Ладно, свою боль привыкла терпеть. Теперь и чужую запомнишь. Треск зубов под округлой рукоятью «маузера». Безобразно рассеченную щеку. Ужас понимания в небесно-голубых глазах. Раньше боли почувствовала сестра Ольга, что красоту навсегда отняли. Кончилась Елена Прекрасная. Осталась крыса, лживая, тощая, монастырская.

Всё. Кончено. Забыто. Рви вперед, мышастый. Зажрался, обленился, сучье вымя. Работай!

Глава 9

Первое время я думал, что «сундук мертвеца» — это тот самый сундук, который стоит наверху, в комнате капитана.

Роберт Луис Стивенсон. «Остров сокровищ»

В рабочем и крестьянине проснулось сознание личности.

Л. Д. Троцкий

Поводья четче. Как Пашка учил. Чертов большевик. Чертов жеребец. Чертова дорога. И Она. Тоже. Чертова баба.

Герман пытался правильно держать колени, не мешать коню. Как же — одно дело понять, другое — правильно выполнить. Проклятая кобыла летела за мышастым командирши, и прапорщик с огромным трудом сдерживался, чтобы не завопить в голос. Нет, одно счастье — дорога размокшая, мягкая, брякнешься, вполне возможно, сразу шею и не свернешь. По сторонам смотреть было некогда. Усидеть бы в седле, не опозориться. Герман полностью сосредоточился на работе ногами, лишь отпихивал локтем нещадно колотящий по позвоночнику карабин.

— Теперь в лес. Коню не мешай, он сам пойдет, — рыкнула командирша.

Свернули от дороги. Кони двигались вдоль крошечного ручья. По коленям всадников хлестал тростник. Герман было обрадовался — скорость движения резко снизилась. Но радость оказалась преждевременной — шли неровно, кобыла часто оступалась, и Герман чуть ли не ежеминутно рисковал свалиться с седла.

Тропинка пошла чуть выше и ровнее. Мышастый с облегчением фыркнул. Впереди лежал зеленый луг. Катя направила коня к далекой опушке леса, в первый раз обернулась:

— Держитесь, ваше благородие. Нам бы только на лесную дорогу вырулить. Часа четыре должны выиграть. Если они, конечно, тоже не решились путь срезать. Хотя с тачанкой едва ли.

Герман кивнул. Лицо у командирши было на удивление унылое, даже дерзости, что обычно в глазах сияла, что-то не заметно. Вокруг бледно зеленющих глаз легли глубокие тени. Неужели из-за мальчика так переживает? Вряд ли. Екатерина Григорьевна из тех особ, что и на похоронах родной матери лишь ядовитые колкости будет отпускать. Да и есть ли у нее мать? Никогда ведь не упоминала.

Катя пятерней поправила растрепавшуюся отросшую челку. На прапорщика больше не смотрела. Герман с облегчением ухватился за луку седла, попытался передохнуть. Филейная часть ощутимо болела.

Двигались бесконечно. Невыносимо. Оставалось вытащить «наган» и пустить себе пулю в висок. Герман определенно чувствовал, как насквозь промокшие брюки прилипают к седлу. Ягодицы жгло огнем. Вроде бы и не быстро двигались, сначала вдоль опушки, потом по непонятно откуда взявшейся заросшей лесной дороге. Прапорщик из последних сил уклонялся от низких веток. Упасть бы, вытянуться на земле. Пусть сука пристрелит. Герман не то что протестовать, даже глаз открывать не станет.

— Близко подошли, — пробормотала Катя, отмахиваясь от надоедливых комаров. Под ветвями дубов было душно и влажно. Кони явно устали. Мышастый уже слабо реагировал на понукания безжалостной всадницы.

— Близко подошли, — повторила Катя. — Река рядом.

Герману было все равно. Направление он давно потерял. Сползти с седла, лечь на живот, замереть…

Впереди горланили лягушки. В просвете ветвей блеснула темная вода, качнулись глянцевитые листья кувшинок, потянуло свежестью. Герман понял, что перед тем как застрелиться, обязательно нужно рухнуть в воду, повиснуть в зеленой полутьме и, не поднимая головы, пить, пить, пить…

Двигаться вдоль близкой воды оказалось истинной пыткой. Герман тупо смотрел на манящую прохладу, клонился с седла, гигантским усилием воли выпрямлялся. Поймал себя на мысли, что с ненавистью поглядывает в затылок мучительницы. Светлые прядки слиплись от пота, закудрявились, липли к шее. Если выстрелить, брызнет кровь. Соленая, липкая, густая. Германа передернуло. Утомленная лошадь раздраженно замотала головой.

Впереди показалась дорога, заблестела широкая лужа перед старыми, просевшими балками моста. Герман тупо смотрел. Там дальше Остроуховка. Левее корчма, где Виту…

Показалось, что тянет старой гарью.

— Вон там засядем, — Катя ткнула рукой в придорожные кусты. — Там повыше будет и обзор недурен. Лошадей подальше оставим.

Герман сполз с седла. Встал, широко расставив ноги.

— Наблюдай, — Катя взяла лошадей под уздцы, повела в глубь рощи.

Прапорщик доковылял до кустов ракиты. Хотел опуститься на колени, замер — сзади каждое прикосновение штанов дергало будто теркой по обнаженному мясу. Герман с трудом снял карабин, опершись об него, опустился на колени.

Как обычно беззвучно появилась Она.

— Тихо? Всё, ждем. Полагаю, фора у нас в час-два. Если мы правильно угадали.

— А если неправильно? — прохрипел Герман. Попытался сплюнуть, да было нечем…

Катя пожала плечами — на темной кофточке темнели пятна пота, — посмотрела искоса:

— Если ошиблись, подождем Пашку. Сообща решим, что дальше делать. Вы, Герман Олегович, идите, освежитесь. Там дальше спуск к воде имеется. Видно, плотвичку ходят удить. Можно и переодеться. Листья подорожника при потертостях недурно помогают. Только долго не возитесь, Герман Олегович.

Прапорщик старался шагать прямо — сейчас щеки горели сильнее, чем ягодицы.

Окунулся на минуту — стало легче. На ощупь прилепил листочки подорожника. Еще раз ополоснул горящее лицо.

Катя уже обустроилась. Сухие ветки сдвинуты, очищен островок светлого песочка. Срубленная штыком ветвь послужила дополнительной маскировкой.

— Быстро вы, ваше благородие. Можно было не так торопиться. Ну, я тоже на секундочку…

Исчезла, оставив карабин. Герман прилег, потрогал приклад. Пахнет оружием. И другой запах мнился — кожи, пыли, дубовой горечи, пота конского и человеческого, аромат разгоряченной юной женщины. Так пахнут амазонки.

Думать о подобном совершенно излишне. Герман принялся разглядывать дорогу — в одну сторону проселок уползал в рощу, в другой стороне, за мостом, была хорошо видна развилка дорог. Еще дальше, над полем, дрожал раскаленный июльский воздух. Ни души. Может, и Остроуховки уже нет? Безумие кругом, а зяблики как ни в чем не бывало на все голоса свое «фьюит-фьюит» голосят. У зябликов сейчас вторая кладка. Скоро замолчат, птенцов выкармливать начнут.

За рекой начала куковать кукушка. Куковала долго. Рядом с прапорщиком присела Катя: волосы мокрые, наскоро выжатая кофточка облепила упругую грудь. Только галифе сухие. Герман принципиально уставился на мост.

— Щедрая птица, — прошептала Катя, прислушиваясь к кукушке.

— Знать бы еще — дни сулит или минуты?

— Года и десятилетия. А может быть, и века. Если исходить из теории времени, господин прапорщик, нет ничего невозможного.

— Действительно, с вашей силой духа, почему бы и не масштабами эпох мыслить? — пробормотал прапорщик. — Вы ведь себя в чем угодно уверить можете.

Катя помолчала, все слушала кукушку, неожиданно прошептала:

— Справедливый диагноз, Герман Олегович. С самовнушением у меня перебор. Доверчивая, как Буратино. И в голове мозгов столько же.

— Кто такая Буратино? — озадаченно прошептал прапорщик.

— Деревянный мальчик. Родственник Пиноккио. Знаете такого?

— Знаю, но не нахожу ни малейшего сходства с вами.

— Это у вас от усталости, — в голосе Кати мелькнула тень прежней усмешки. — Тут вы правы, с непривычки тяжело в седле.

Герман, скосив глаза, наблюдал, как она улеглась на спину и, без малейшего стеснения задрав ноги, помассировала бедра. Поморщилась:

— Надо же так отвыкнуть. Вы, Герман Олегович, не поверите, я когда-то месяцами с седла не спускалась. Чудесное время было. А сейчас несколько часов, и, пожалуйста, полуинвалидность. Прав наш товарищ Пашка, регулярные тренировки — великое дело.

— Полагаю, в городах последнее время изволили благоденствовать?

— И в городах. И в разъездах. Но все больше на автомобилях, — рассеянно сказала Катя, и Герман понял, что она все еще прислушивается к кукушке.

— Личного шофера изволили иметь?

— О, даже личную машину как-то имела. Но все больше на армейских авто приходилось разъезжать. Не завидуйте, удовольствие ниже среднего. Вы, Герман, наверное, техникой интересуетесь? Хотите, могу рассказать, что свеженького и смертоубийственного в ближайшее десятилетие появится. Вы танки видели?

— Видеть лично не имел счастья. И желанием не горю. Я, Екатерина Григорьевна, орнитологией увлекаюсь, птицами интересуюсь. Преимущественно лесными и луговыми, — с вызовом сказал Герман.

— Классно, — Катя покачала высыхающей головой. — А я вот рыбами увлекаюсь, да все времени не хватает.

— Какими рыбами? — изумился прапорщик.

— Да самыми обыкновенными: щукой, судаком, лещом, окуньками. Налимами с уклейками. Всем тем, что на крючок клюет. Люблю я с удочкой посидеть. Умиротворяющее занятие.

— Экая странная вы барышня, — пробормотал Герман.

— Это да. Странненькая я, — вздохнула Катя.

Герман, морщась, сел поудобнее. «Спросить про монастырские слухи или нет? Не ответит. Скорее в челюсть заедет. И будет по-своему права. Гадкий вопрос. Даже для беглого прапорщика со стертой задницей совершенно непростительный вопрос». Герман искоса смотрел на девушку — лежала, опираясь подбородком на приклад. На шее, в расстегнутом вороте кофточки, бился пульс. Даже сейчас, усталая, грустная, со встрепанным гнездом полувысохших волос, она прелестна. И, как всегда, эта несообразная, диковатая красота подняла волну смутного возмущения. Не имеет она права быть такой! Шпионка, убийца, ладно, пусть выглядит обольстительной куколкой-наживкой, обманкой яркой. Но не может она истинно красивой быть. Такие глаза чистыми и наивными обязаны быть, а не сквозь прицел «маузера» щуриться.

«Ненавижу! Чем она с дьяволом за такие очи расплатилась? За эту шею, что даже в резких полосах загара околдовывает? Даже красоту люди предали. В крови измазали. Ненавижу эти глаза!»

— А вы, Екатерина Григорьевна, с тамошней претенденткой в игуменьи тоже о рыбной ловле беседовали? Неужто в монастыре пруд с карпами копать замышляют? — Герман сам слышал в своем голосе откровенный вызов, ужаснулся, но остановиться не мог: — Вы от смущения молчите или раздумываете — глаза мне выколоть или язык вырвать?

— Пруд в Темчинской пустоши в ближайшее время вряд ли появится. А смущения во мне еще поменьше, чем здравого смысла. Могу и ответить. Только тебе, прапорщик, пора бы знать, что все вопросы для начала самому себе задать нужно. Очень тебе нужен мой ответ?

— Нужен! — отрезал Герман. — Хочу понять, как мир с ума сходит.

— Да никак он не сходит. Давно уж спятил целиком и полностью, — Катя продула затвор карабина. — Я тебе отвечу. Потом. Если захочешь. Когда Прота отобьем. Пока, чтобы не отвлекаться, расскажи, как у вас в монастыре драка получилась. Я не все видела.

— То-то и оно, что не все, — резко буркнул Герман. — Мы после завтрака за шахматы сели. Слышим, лошадь заржала. Пашка говорит: «Наверное, припасы в обитель привезли. Давно уж обещались. Пойдем, поможем? Может, картошечки подбросят. Надоела старая капуста. Сестры — женщины хорошие, но уж больно постные». Я ему сказал, что так о людях отзываться неуместно. Монахини отнюдь не к его идиотским олимпийско-гимнастическим играм готовятся. Тут вроде взвизгнул кто-то. Показалось, что наш Прот. Пашка за винтовку да к окну. Смотрим, волокут кого-то. Ноги дрыгаются знакомые. Пашка стрелять. От ворот сразу ответили. Мы тех-то не сразу заметили. Ну и пошло. Витку выгнали через заднее окно. Ваш «маузер» она сама догадалась прихватить.

— А как Вита вообще у вас оказалась?

Герман усмехнулся:

— Отсиживалась. Работы в трапезной многовато. Наша Вита насчет монастырского послушания не слишком прилежна. Слушала, как я о синематографе рассказывал. Она, представляете, фильма ни разу не видела.

— Понятно. Значит, началась пальба. А что Писклявый? Вы его действительно видели?

— У ворот. Он по нам сам стрелял, потом заорал, чтобы с нами кончали, и исчез. Прота они к тому времени уже за ворота выволокли.

— Вот черт, экий этот Пискля неуловимый. Хорошо бы его за жабры взять.

— Пожалуй, он нас сам возьмет, — мрачно сказал Герман. — Командовать этот тип привык. И людей у него хватает. Как гаркнул, мол, «добейте мигом, или в Воркуте сгниете, крысьи дети». Хорошо, Пашка догадался пулеметом пугнуть. Ну, а потом вы… проснулись.

— Как?! — Катя резко крутанулась на локте.

— Что? — прапорщик от неожиданности отпрянул.

— Как и чем он им грозил, спрашиваю?

— Ну, хм, на болт натянуть по самые… Еще пасти порвать. Еще что-то на мове. За Палестины отправить, в Воркуте сгноить.

— Точно? Это дословно?

— Про болт дословно. И про Палестину. Остальное я не записывал. Сами бы слушали, — сердито сказал прапорщик.

— Ваше благородие, а вы не скажете, где эта Варкута? — вкрадчиво сказала Катя.

— Полагаю, где-то в тех благословенных краях. Ну, там Палестина, холм Сионский, река Иордан, — прапорщик пожал плечами. — Слаб я в географии Святых земель. Понятия не имею, где ваша Воркута. Вроде бы через «о» звучит. Ваш неутомимый друг хоть и с могучим малороссийским акцентом матерится, но весьма отчетливо.

— Понятно, — Катя перекатилась на спину и принялась проверять свою пару «маузеров». — Вы, господин прапорщик, я смотрю, гранату приберегли? Проверьте ее еще разок, будьте любезны. Боюсь, столкновение будет серьезнее, чем предполагалось.

— Там Прот будет, — сухо напомнил Герман.

Катя глянула с удивлением:

— Ты что, сдурел, прапор? Я про гранату в смысле дальнейшего развития событий. Работаем аккуратно. По тем индивидам, что рядом с Протом будут, и не думай стрелять. Там я сама расчищу. Я, прапорщик, хоть и сука отъявленная, но своих не сдаю и под «дружественный» огонь не подставляю. Ты обо мне еще разок так подумай — и в рыло схлопочешь.

«Не меняется. Ведьма изумрудная», — со смесью обиды и облегчения подумал Герман.

* * *

— Они! — зашипела Катя. — На исходную!

За прошедшие три часа по дороге проползла единственная упряжка, груженная каким-то домашним скарбом. В эти дни местное население явно предпочитало держаться ближе к дому.

Браться за бинокль смысла не было. Тачанку, запряженную тройкой броских вороных, Герман узнал сразу. Упряжку сопровождали двое верховых.

Катя уже перекатилась в гущу ивняка подальше от реки. Герман поправил очки, плотнее упер приклад в плечо. Вот так, сейчас выстрелишь в человека, а в душе ничего и не вздрагивает. Убийство — это рутина. Не в первый раз, господин беглый прапорщик, не в первый раз. Интересно, амазонка перестанет поглядывать сочувственно, если ей рассказать, что и до знакомства с ее очаровательной личностью господин прапорщик успел в рукопашной четверых уложить и получить досрочное повышение по службе?

Что за ерунда в голову лезет? Герман шепотом выматерился. Копыта уже стучали по настилу моста. Промелькнули вороные — усталые, взмыленные. Тачанку Герман рассмотреть не успел, — целью ему был назначен последний всадник. Остальных брала на себя Катя.

Выстрел в топоте копыт прозвучал как-то слабо. Зато ржание лошадей, треск дерева и человеческие вопли раздались словно над самой головой. Амазонка, конечно, не промахнулась. Сваленный наповал коренник рухнул на полном ходу, запутал постромки, легкая тачанка мигом слетела в кювет, ездовой кубарем покатился в кусты, из тачанки посыпались люди.

«Угробит она Прота», — подумал Герман, ловя на «мушку» спину в перекрестии новеньких ремней. Всадник, рослый хлопец в высокой папахе, поднял коня на дыбы. Широкая спина оказалась отличной мишенью, даже стрелять как-то стыдно. Герман нажал спуск. Карабин толкнулся в плечо, хлопец с какой-то странной готовностью запрокинулся на круп коня. Папаха свалилась, мелькнул коротко стриженный затылок и лихой рыжий чуб. Одуревший конь унес седока с глаз убийцы.

Герман загнал в ствол новый патрон и, низко пригибаясь, полез к дороге. Там много и часто стреляли. Прапорщик упал, пополз на локтях. Проклятая фуражка опять сползла на глаза.

От дорожной пыли ощутимо веяло солнечным жаром. Герман выглянул, в нос тут же ударило пороховой гарью. Показалось — дорога сплошь завалена телами. Нет, человеческое тело было единственным — усатый казак, раскинув руки и ноги, лежал в пыли. Жуть наводила опрокинувшаяся тачанка — все три лошади бились, пытаясь встать, хрипя и лягаясь. Трещал под ударами копыт разносимый вдребезги передок. Откуда и кто стреляет, Герман понять не мог. Высоко над головой свистнула шальная пуля. Прапорщик сунулся носом в пыль. Потом на всякий случай выставил карабин. Катерине нужно было помочь, но стрелять было решительно не в кого. Напрягаясь, Герман заметил подозрительно шевельнувшиеся кусты, — оттуда блекло блеснуло, грохнула винтовка. Прапорщик было прицелился, но с этой стороны дороги уже мгновенно ответили парой выстрелов. В кустах кто-то дернулся, мелькнула откинутая рука. Снова затрещали пистолетные выстрелы. Садили, кажется, обойму за обоймой.

Сообразив, где именно засела предводительница, Герман пополз вдоль дороги, разводя стволом карабина жгучие стебли крапивы. Глупо, конечно, сейчас уместнее подумать, как самому не нарваться на пулю великой ковбойши. В запале барышня и лягушке, невзначай квакнувшей, башку пулей снесет.

Стоило высунуться из кусачих зарослей, Катя действительно вскинула «маузер». Тут же раздраженным движением ствола приказала замереть. Герман застыл на четвереньках. Командирша выглядела как всегда: лихая, злая, встрепанная. Едва ли не утыкаясь ей в сапоги щетинистой мордой, валялся скатившийся с дороги труп. Катя раздраженно отпихнула путающуюся в ногах винтовку покойника. С той стороны дороги хлопнул одинокий пистолетный выстрел, пуля свистнула выше прикрытой насыпью девушки. В ответ Катя стрелять не стала. Почесала «мушкой» «маузера» шрамик над бровью и негромко крикнула:

— Хватит! Птичек распугаешь.

— Так ты высунься. Пташкам корму-то буде богато, — посулили из-за дороги.

— Это ты брось, — усмехнулась Катя. — Деваться тебе все равно некуда. «Маслята» уже экономишь. Поерзай да сдавайся. В противном случае дырок понаделаю.

— Спробуй, — в тонком, но, в общем-то, вовсе не визгливом голосе уверенности было не меньше, чем в наглом тоне амазонки. — Спочатку я твоєму пащенку криву шийку докручу. Він тобі мертвий потрібен? Опудало з нього облізле вийде[83].

— Я жутко милосердная. Я же практически из Гринписа. Ты ведь знаешь этих чудиков? Тебе не кажется, коллега, что мы зря лбами бьемся? — Катя делала яростные жесты прапорщику. «Маузер» тыкал в сторону реки, делал замысловатый пируэт. Герман кивнул: понятно — обойти с тыла.

— Ти, москалья стерво, мене ще в союзники поклич, — заорали с той стороны дороги. — Я з вами, с кацапами, поруч и серіти не сяду. Це моя країна, духу московського тут більше не буде.

— Здесь земля Российской империи, — рявкнула Катя. — Была и будет. Хоть усрись, бандера рахитичный.

Герман поспешно уползал в крапиву. «Маузер» на прощание произвел жест угрожающий, толковать его следовало как «ползи быстро, но осторожно». Прапорщик позволил фуражке сползти на нос и таранил жгучие дебри на манер полярного ледокола. Сзади перешли на матерное:

— Сунешся, шлюха московська, я тобі ще одну щілину прострочу. Будеш, гнійна сука, в ногах валятися. Я тебе розтягну, а потім…

— Угу, я тебе заодно отсосу и анилингус сделаю—…отозвалась Катя.

Насчет последнего Герман не совсем понял. По латыни он имел твердое «хор.», но к подобным физиологическим терминам суховатый Евгений Брониславович гимназистов почему-то не приобщал.

Обдумывая, что бы это могло значить, прапорщик скатился под мост. Здесь было прохладно, пахло тиной и ершами. В воду брызнули перепуганные лягушата. Зарываясь сапогами в песок, Герман прополз под сваями, полез в кусты. Следовало быть осторожным — этот стрелок уж точно раздумывать не станет. Вообще-то, если суждено получить пулю, то Герман предпочел бы пасть от руки Екатерины Григорьевны. Она даже из тяжелого «маузера» бьет удивительно изящно. Черт бы ее побрал, стерву невозможную.

Впереди жалобно всхрапывала раненая лошадь и слышались переговоры на повышенных тонах:

— …яйця відкручу. Голосити буде, у вас в Кремлі почують. Що вам, б…ям, не сидіти завмерши в своїй Федерації, на газову трубу подрачивать? Все лізете, навіть сюди потягнулися. Я чароді́йнику вашому кожну кишечку на ніж намотаю.

— Только тронь мальчишку. Ты у меня жить будешь, — ласково пообещала Катя. — Неделю, а то и больше. Я «перо» пачкать не буду. Я тебя на горшок посажу и пару крыс отловить не поленюсь. Они тебе так дупло разделают, что верещать замудохаешься. Гнида незалежная, недоносок триперный.

— Вы, сучки гэбисткие, в пытках толк знаэте. Так, ще не вмерла Украина, и наш час прийшов.

Бах, бах — гавкнул в ответ «маузер» Кати, то ли демонстрируя немереные запасы боеприпасов, то ли отвлекая внимание оппонента от обходного маневра. Зря, между прочим. Герман, ориентирующийся по звукам голосов, мгновенно потерял противника.

Прапорщик прополз еще немного, лег, тяжело дыша. В тишине хрипы собственных легких казалось оглушительными. Лицо жгло, как будто в костер сунул. Проклятая крапива. Где же он? Где-то рядом должен быть. Слышно, как, пытаясь встать, безнадежно бьет копытом раненая лошадь.

— Эй, запорожец с запором, чего примолк? Ответить нечем? Давай, гондон, лапы до горы задирай. Жить оставлю.

— Та пошла ты, путана дешева. Я тебя пополам голыми руками порву, — отозвался голос из-за соседнего куста.

— Бросай оружие! — Герман не раздумывая рывком вскинулся на ноги.

В небольшом углублении, среди молодых кустов крушины, скорчился парень в порванном френче. Коленом он прижимал к земле фигурку со связанными руками и с надетым на голову мешком.

Бам! — Германа крепко стукнуло в лицо. Парень во френче стрелял мгновенно, и его движения прапорщик даже не уловил. Пуля угодила в карабин, выбитое оружие ударило незадачливого офицера в лицо. Он отшатнулся — щеку обожгло второй пулей. Герман успел только зажмуриться. После краткой паузы приоткрыл глаза — парень, почему-то бросив пистолет, с неимоверной быстротой сиганул в кусты, подкатился куда-то под нижние ветви.

С дороги наперебой застучали «маузеры» Кати — девушка, хищно пригнувшись, расстреливала заросли из двух стволов. Герман, одной рукой зажимая разбитое лицо, ощупью выдернул из кобуры «наган», наугад начал палить по кустам.

— Да ладно, — буркнула Катя, с ловкостью фокусника перезаряжая «маузер». — Ушел, ублюдок. Наша школа. Выучили себе на голову. Теперь хер его догонишь. Ты, прапор, пригнись на всякий случай, и давай физиономию осмотрим.

— Прота посмотри сначала, — пробормотал Герман, с ужасом размазывая кровь, текущую по щеке.

— Да колдун наш хоть помят, но цел, — отозвалась Катя.

Безголовая фигура Прота действительно заворочалась, попыталась сесть. Герман почувствовал себя дурно и плюхнулся рядом с мальчиком.

— Ну что вы за хилое племя? — заворчала Катя.

* * *

Мешок на Прота напялили угольный, чем мальчик был жутко оскорблен. Действительно, едва не задохнулся, а теперь еще и отмыться не удавалось. Герман с наскоро забинтованным лицом тупо смотрел на текущую воду. Лягушата как ни в чем не бывало прыгали по полоске берега.

— Прот, ты кожу сдерешь, — сказала Катя, наблюдая, как мальчик тщетно пытается вымыть угольную пыль из углов глаз. — Давай я самогоном попробую.

Флягу командирша приволокла от бегло обследованной разбитой тачанки. Прот и прапорщик в этот момент брели подальше от места боя и только переглянулись, услышав два выстрела.

— Жалко лошадок, — пробормотал Прот, выковыривая из ушей черный порошок.

— Да, Екатерина Григорьевна верна своим незыблемым представлениям о милосердии, — прохрипел Герман. Его пошатывало.

Впрочем, слабость вскоре прошла. Осталась боль в ушибленной скуле и жжение по всему лицу. Герман сидел, смотрел на реку и пытался осмыслить услышанное. Довольно сложно припомнить нюансы бурной перебранки, когда получаешь в харю собственной винтовкой. Но что-то странное в той ругани было. Похоже, амазонка и верткий хлопец знали друг друга. Видимо, не так проста наша Екатерина Григорьевна, утаивает кое-что от невежественных подчиненных.

Предводительница сидела на корточках, терла тряпочкой лицо Прота. Мальчик фыркал, морщился — сивухой шибало крепко.

— Что-то ты полосатый получаешься, — озабоченно заметила Катя. — Ты как к зебрам относишься, а, Прот Владимирович?

— Не знаю. Нам свинину с говядиной по праздникам давали, — огрызнулся сердитый сирота.

Катя хмыкнула:

— Не злись. Понятия не имею, где они тот говенный мешок раздобыли. Я бы тебе обязательно новенький припасла. С хорошей вентиляцией, мягкий, — сам бы из него вылезать не захотел.

— Вот вы бы в нем сами посидеть и попробовали.

— Я пробовала. Не нравится. Мне вообще не нравится, когда меня вяжут.

— Людям много чего не нравится, — пробормотал Герман. — Не изволите ли объясниться, Екатерина Григорьевна? Что у вас общего с этим… шустриком?

Взгляд изумрудных глаз не дрогнул, не ушел в сторону.

— Объясниться я могу. Частично. Во-первых, вот вам, господин прапорщик, сувенир на память, — Катя выдернула из-за ремня на спине парабеллум, кинула на колени Герману. — Гильзу перекосило. В обойме еще четыре патрона. Повезло вам, ваше благородие. С какой стати вам взбрело в голову орать «бросай оружие»? Этот тип стреляет профессионально. Два раза меня чуть не достал.

— Я думал, он будет полезнее нам живым, — сказал Герман, потирая бедро, ушибленное германским пистолетом.

— Полезнее, может быть, и полезнее. Но не ценой же наших жизней и здоровья. Его живым трудно взять. Разве что раненым. Лучше бы вы, Герман Олегович, ему локоть прострелили. Или колено. Или это шибко бесчеловечно?

— Не увиливайте, Екатерина Григорьевна. Кто он такой? И кто вы такая? — с мрачной решимостью спросил Герман, сжимая удобную рукоять парабеллума.

— Он — агент «безпеки» — украинской националистической службы безопасности. Я сотрудница спецслужбы. Российской. Не русской, не большевистской, не монархической. РОССИЙСКОЙ. По какому поводу и какими судьбами мы с ним сцепились именно здесь — можете спрашивать, можете не спрашивать, все равно ответить не смогу. Сама пока не понимаю. Интересоваться подробностями моей службы и моим жалованьем не стоит. И вообще, чем зыркать на меня с таким подозрением, идите-ка вы, прапорщик, своей собственной дорогой. Я ведь вас не держу. Лошадь есть, ранены вы чисто символически. И Прота забирайте. Рядом со мной сейчас ой как нехорошо быть.

Герман вновь уставился на реку. Что от нее требовать? Сказала, по-видимому, правду. Щепоточку правды. Да что ты, собственно, у нее узнать хотел? Но уходить не хочется. Признайся, единственное, что еще держит в этой жизни, — возможность украдкой глянуть на встрепанный золотистый затылок.

— Братец Прот, ты-то что надулся? — Катя махнула грязным тампоном. — Ототрется уголек. На днях станешь истинным бледнолицым. Или тебя тоже вопросы устройства мироздания мучают?

— Не мучают. Я и так слишком много знаю, — Прот ожесточенно потер серыми пальцами волосы, поднялось облачко пыли. — Х…во быть всезнающим.

— Матюгаться начал, — Катя покачала головой. — Иди-ка ты купаться, всезнайка. Умывальников начальник и мочалок командир.

— При чем здесь умывальники? Я доводом стал, — печально сказал Прот. — Меня все найти хотят. Или убить. Меня теперь от Белгорода до Екатеринослава ищут. Я — аргумент. Используют, потом выбросят. Ваш соперник, его кличка пан Кула, раньше считал, что вы из ЧК. А золото, Екатерина Григорьевна, здесь недалеко, под Змиёвом спрятано. Вы, господин старший сержант, все-таки решите, что вам нужнее — я или золото? Вы с самого начала знали, что я как доказательство важен?

Герман со злорадством увидел на лице амазонки крайнее изумление. Оказывается, наша Катенька тоже глуповато рот умеет разевать.

* * *

Кони пощипывали траву, взмахами хвостов отгоняли надоедливых слепней. Герман тоже отмахивался веточкой от кусачих тварей. Новая трофейная «драгунка» стояла между колен. Где-то в зарослях рогоза мирно переговаривались кряквы. Герман слушал уток, заодно прислушивался к ахинее, которую нес Прот.

— От рождения это у меня. Наказан невесть за что. Хотя привык, жить можно. Главное, внимания не обращать, пока лично тебя не касается. Человек, Екатерина Григорьевна, самая странная божья тварь. Себя не понимает, никого не понимает. Всего боится, и от этого кровожадней волка. Порода, видимо, такая.

— Ну, насчет породы я знаю, — Катя продолжала машинально чистить «маузер». — Прот, значит, тебе достаточно тактильного контакта? Прикосновения, я имею в виду?

— Я же говорю, можно и без прикосновений, — скучно сказал мальчик и попробовал улечься поудобнее. — Касаясь человека, я вижу, ну, глубже, что ли. Иногда достаточно посмотреть на кого-то, и тоже хорошо вижу. А иной раз хоть обнимайся — тьма кромешная.

— М-да, уникум ты. Сочувствую. Ничего, если следы хорошо запутать, никто тебя не найдет. Насчет внешности ты не слишком беспокойся, можно загримироваться. И насчет «довода и аргумента» — обижаешь. Я тебя не искала и использовать не собираюсь. Насчет золота — отпираться не стану. Финансовые вливания любой конторе нужны, в том числе и моей. Насчет тебя — ни сном ни духом. Собственно, ты и сам должен был видеть. Нету тебя в моих планах. Уж извини, — амазонка сердито принялась собирать «маузер».

— Есть я в ваших планах, — пробормотал Прот и ехидно добавил: — Только вы еще этого сами не поняли, потому как каша у вас в мозгу. Вы начальство часто ругаете за бестолковость, за то, что вам толком ничего не объяснили.

— Ну, ругаюсь я много, это и господин прапорщик легко может подтвердить, — Катя кивнула в сторону молчавшего офицера. — Ты лучше скажи, откуда у тебя подозрения, если ты меня насквозь видишь? Это ты Герману Олеговичу насчет моей двуличности и коварности заливай. Я-то знаю, что использовать тебя не собиралась. Не потому что такая благородно-разблагородная. Я попросту не знаю, чего все от тебя хотят и что мне самой с тебя можно поиметь. Что насчет этого твои экстрасенсорные способности говорят?

— Эка вы вывернули, Екатерина Григорьевна. Я что, как по книге человека читаю? Знаете, как это — дверь перед тобой распахивают и в тот же миг полотенцем по глазам лупят. За дверью — базарная площадь, и чего там только нет. А ты только кучу навоза успеваешь рассмотреть или бородавку на носу у торговки медом. Смотреть-то не знаешь на что. Времени — миг. Насчет того, о чем именно человек в тот момент думает — это легче, — оно на переднем плане. Но и это у кого как. Люди разные.

— Да уж. Ну и сложности, одуреешь, — Катя покосилась на прапорщика, сидящего с отсутствующим видом, и понизила голос. — Ну а насчет меня, — что там, на переднем плане? Только давай без интимных подробностей. Про бесстыжесть я и сама знаю.

— Глаза. Темно-темно-карие, — шепотом сказал мальчик. — Вы их про себя почему-то вишневыми называете.

Герман видел, как девушка вздрогнула. Тут же нагнулась, бормоча проклятия, принялась собирать рассыпавшиеся патроны. Глухим, незнакомым голосом спросила:

— Значит, вишневые глаза? Не черные или, там, голубые? Не путаешь?

— Нет, — довольно растерянно прошептал Прот. Он с таким вниманием смотрел на командиршу, как будто впервые ее видел. — Екатерина Григорьевна, странно, но те глаза, правда, вишневыми нужно называть. Другие очи тоже имеются. И черные, и желтые, от которых мороз по коже. И голубые. Но вы же о них…

— Понятно, понятно, — поспешно оборвала Катя. — Ты мне всю голову не перетрясай, — она помолчала. — Прот, а ведь тебе нужно завязывать. С такими способностями своей смертью точно не умрешь.

— Как завязывать-то? Я же измениться не могу. Черти у меня в голове танцуют. Путаю все. Я же, срамно сказать, сейчас вашу дачу вспомнить могу, а как сам малым рос, совсем не помню, — Прот закинул руки за голову и уставился в начинающее меркнуть небо.

— Есть у меня одна идея, — Катя грустно усмехнулась. — Когда Пашка нас найдет, я тебе ее открою. Примитивная идейка, но такие часто срабатывают. Да не умирай ты раньше времени. Честное слово, людям и хуже бывает. Выкручиваются.

— Прот, а насчет меня как? — неуверенно спросил Герман. — Что во мне? Или там и заглянуть некуда?

Прот повернул голову, глянул прищуренным глазом:

— У вас, Герман Олегович, печально там. Птицы на кладбище поют. Осень, а они поют. В грустном вы мире живете. А о Лариске вашей забудьте. Дура она. Да вы и сами знаете.

Щеку у Германа и так пекло, а тут еще и уши загорелись. Катя смотрела с интересом. Вот черт, и кто за язык тянул спрашивать? Сейчас съязвит.

— Знаете, прапорщик, давайте, я вам повязку поменяю и повреждения продезинфицирую. А то вы в этой обмотке на бомжующего гангстера похожи, — усмехнулась амазонка.

Руки у Кати были быстрые, точные и, несмотря на многочисленные царапины, полученные за этот бурный день, легкие в прикосновении. Самогон обжигал поврежденную щеку, но Герман жмурился не от боли.

— От пули легкий шрам останется, — озабоченно сказала Катя. — Это ничего, такие шрамы мужчинам шарму прибавляют. Ушиб в два дня заживет. Ничего, крепче будете за личное оружие держаться. Вот только я не пойму, что за красные пятна по всему лицу? Не хватало еще инфекции.

— Это крапива, — пробурчал Герман. — Обходные пути, знаете ли, тоже таят скрытые опасности.

Катя засмеялась:

— Ладно, хлебните из горлышка, товарищ рейдер. В качестве анестезии.

Герман сделал глоток. Сейчас самогон обычного желания судорожно передернуться не вызвал, вероятно, оттого, что прапорщика отвлекло природное совершенство окружающего рельефа. Черт знает, почему ремень кобуры способен так изящно подчеркивать достоинства женской фигуры? Катя, завинчивая флягу, глянула с усмешкой. Герман поспешно отвернулся и встретился с сумрачным, все понимающим взглядом Прота.

Господи, хоть от колдунов-то спаси и оборони.

— Екатерина Григорьевна, я пройдусь, местность проверю.

— Не помешает, — покладисто согласилась предводительница. — Наш тарантас часа через два подойдет, это если Пашка ни на кого не нарвался. Повнимательнее осматривайтесь, Герман Олегович.

Естественно, командирша не ошиблась. С Пашкой, разыскивающим товарищей, столкнулись в сумерках. Забрав верховых лошадей, прошли к спрятанной бричке. Рядом с повозкой, с взведенным «наганом» в руке, сидела черная и мрачная Вита.

Катя только хмыкнула. Возможно, собиралась съязвить, но спаленная корчма была слишком близко. Виту никто не трогал, только Пашка, накрывая скудный ужин, выделил девчонке самую большую луковицу и поджаристую горбушку монастырского хлеба. Витка демонстративно взяла штык командирши, разделила порцию на две части:

— Нам с Протом как раз будет.

Ели в угрюмом молчании. Настроение Виты было всем понятно. У Германа болела щека. Прот был полон печальных раздумий о своем будущем. Пашка, которому прапорщик успел бегло поведать о результатах засады и сказочных талантах монастырского воспитанника, пытался сообразить — подшутили над ним или нет?

— Ладно, тут и жрать-то нечего было. Ты, Витка, извини, но сейчас не время для траура, — Катя самым наглым образом вытянулась на шинели, поболтала усталыми ногами. — Давайте думу думать. Решать, куда пойти, куда податься. Павел и Вита, вы в общих чертах в курсе дела. За Протом охотятся. За мной, очевидно, тоже. Хотя и с меньшим азартом, что мне, девушке незаурядной, несколько оскорбительно. Предлагаю такой вариант: пока у нас имеется некий резерв времени, пока наш дружок собирает новую команду — прорываемся подальше отсюда. Как насчет направления на Змиёв? Имеем шанс поиграть в искателей сокровищ. Банковские ящики, конечно, не столь романтичны как дивная пещера Али-Бабы, но тоже куш неплохой.

— Золото мы для вас копать будем? Для этой вашей спецразведки? — пробормотал Герман, тщательно разглядывая носок своего левого сапога.

— Вот что значит человек с классическим образованием, — серьезно заметила командирша. — Сразу суть ухватил. Вообще-то делить шкуру неубитого медведя не комильфо. Но если рассуждать теоретически, предлагаю поступить по-честному. Каждый берет, сколько сможет уволочь. Остальное остается моей конторе. С вас — помощь в создании нового места захоронения.

— А если мы все унесем? — поинтересовался Пашка, свято верящий в неисчерпаемые возможности человеческого организма.

— Надорветесь и там поляжете. Там, Паша, много. Прот может подтвердить. Он, э-э, мысленно удостоверился.

— А по иной причине мы все там не поляжем? Например, от «маузера»? — стиснув зубы, спросил прапорщик.

— Я твой скепсис, Герман Олегович, понимаю, — тихо и отчетливо сказала Катя. — Но думай, что несешь. Я детей стараюсь не убивать. До сих пор получалось.

— Действительно, Олегович, что за буржуйская привычка никому не доверять? — осуждающе пробормотал Пашка. — Мы же командой отбивались не раз. Ну, ты — беляк, я — красный, у остальных тоже… свое классовое происхождение. Но друг друга за какое-то паршивое золото мы резать точно не станем.

— Герман Легович не подумавши говорил, — серьезно сказала Вита. — Вы, Катерина Еорьевна, на него не дуже обижайтесь. Герман Легович завжди опасается. А золото потребно брати. Гроши нам нужны. Дальше жить нужно. Дом себе шукати. Если Герман Легович вважає, що мы закон порушуємо, то пусть честно скажет.

Глаза у Виты были огромные, серьезные, такие же бездонные, как ночная тьма за ее спиной. Смотрела девушка со спокойным ожиданием, и ни насмешки, ни нетерпения Герман в этом взгляде не увидел.

— Помилуй бог, Вита, какие законы? Все законы в прошлом остались. Я просто хотел сказать, что люди от близости золота весьма легко рассудка лишаются.

— Ха, — Пашка пренебрежительно махнул рукой, — было бы с чего с ума сходить. Лично мне никакого золота не нужно. Я свою долю на нужды Советской власти сдам. Пусть школу откроют или еще что. И на долю вашей разведки, Екатерина Григорьевна, я не претендую. Вы — партия союзная. А из золота скоро стульчаки будут отливать.

— Подтекать будут, — ухмыльнулась Катя. — И вообще, холодно сидеть.

— Я фигурально выразился, — не смутился Пашка. — Товарищ Троцкий придумает, что с золотом делать. Вообще, я только «за», — у этих гадов обязательно нужно награбленное отобрать. Справедливо будет. Да и Вите хозяйством нужно обзаводиться. Она — девушка к дому привычная. Проту деньги не помешают, ему с нервами нужно обследоваться. Сейчас электричеством очень хорошо лечат. В Москву съездишь, в центральный клинический госпиталь. И нечего друг друга бояться. Я, между прочим, в смысле золота всем здесь доверяю, — от жадности никто из нас с ума точно не сойдет.

— Да, — Прот неуверенно улыбнулся. — У меня, как говорится, страховка. Меня сумасшедшим уже с детства считали.

— Не пори чушь, — грозно одернул Пашка. — Полгода тренировок по Миллеру, и ты сам себя не узнаешь. Характер нужно проявить. Эх, вам бы всем в политической сознательности прибавить.

* * *

Двигались в основном в сумерках. Короткий привал ночью, днем отдыхали долго. Командирша не торопила, считала, что главное сейчас — осторожность.

От этого четырехсуточного путешествия у Германа остались странные воспоминания. Короткие теплые ночи, мгновенные, как из ведра, проливные дожди. Днем через час-два от прошедшего ливня не оставалось и воспоминания. Ночью люди и лошади двигались сквозь мокрый мир, в звоне капель, во влажном шелесте листвы. Сквозь стряхивающие дождь ветви ярко сияли звезды. Из космической черноты на мокрую землю поглядывала насмешливая луна. Небо казалось бархатным занавесом Большого театра, где Герману довелось побывать дважды в жизни. Но того театра с его «Садко» и «Князем Игорем» никогда не было. Миф. И Москвы не было. Лошади и пятеро людей уходили в совершенно иной мир. Туда, где не бывает войн и революций, нет комиссаров и полковников, кофе и пачулей, газет и телеграфа. Чужих людей Герман теперь видел только в бинокль. Подходить к хуторам и вообще показываться посторонним на глаза Катя категорически запретила. Прапорщика уже не шокировали инструкции, которые давала предводительница перед вылазками для пополнения запасов провизии. Воровать молодой картофель и огурцы Екатерина Григорьевна умела не хуже, чем стрелять. Брали скромно, дабы не вызвать подозрение у местных селян. Чаще на «охоту» ходили Пашка и сама Катерина, иногда к ним присоединялась и деятельная Вита. Сам прапорщик и неуклюжий Прот оставались на хозяйстве, охранять бричку и лошадей.

Как-то днем Катя принесла зайца. Сказала, что подбила камнем из пращи, помахала солдатским ремнем, на котором обычно таскала свой непомерный арсенал. Герман не слишком-то поверил, — наверняка у зеленоглазой воительницы имеются иные способы бесшумного умерщвления. Праща — древность из библейских преданий. Но заяц, пусть и некрупный, оказался просто изумительной вкусноты. Его поджарили с молоденьким чесноком, и от запаха слюнки текли у всех. Пашка сказал, что после победы мировой революции разведет кроликов — очень полезные животные. Катя, вытирая руки (зайца свежевала она, и надо признать, до отвращения умело), заметила, что после победы мировой революции кроликов будут выдавать по карточкам, на большие праздники, каждому заслуженному пролетарскому борцу — по хвосту и уху. Особо идейным еще и потрошки. Пашка не обиделся, сказал, что не верить в трудное дело становления справедливой власти каждый может, зато потом весь мир ахнет. Амазонка довольно мрачно заверила, что как раз вполне верит, что мир ахнет. Куда хуже, что и сами «р-р-революционеры» тоже ахнут.

Пообедали тогда чудесно — от зайчика с крошечной, как фасоль, печеной картошкой и следа не осталось. Герман сменил мужественно стоявшего часовым Прота. Мальчик поковылял чревоугодничать, пока порция не остыла, а прапорщик прошелся вокруг полянки. Неуверенно застрекотала сорока, улетела. Густой орешник плотно обступал дневной лагерь беглецов. Было тихо, тепло. Герман поправил на плече ставшую привычной «драгунку». Лошади насторожили уши, недоуменно косились на лагерь, где у уже загашенного костра сидели спутники. Прапорщик и сам не сразу понял, что там тихонько поет Сама. Пела Катерина, по правде говоря, неважно, голос ее, хоть и звонкий, мелодию вел неуверенно, явно фальшивя. Зато песня была странная, никогда ранее Германом не слыханная. Какой-то романс, где возлюбленная автора почему-то пила обжигающе холодный виски. Прапорщик вспомнил проклятый монастырь, сразу стало горько и стыдно. Герман хотел наподдать запросившим «каши» сапогом наглую поганку, но вовремя одумался — лишние следы оставлять неуместно. За последние недели Екатерина Григорьевна крепко вдолбила личному составу азы лесной науки.

У костра Катя смущенно хихикнула, сказала, что знает, что ей медведь на ухо наступил, и не нужно ее за такое пение прикладами бить. Просто в данной ситуации она просто обязана что-нибудь надлежаще-лирическое исполнить. Необоримый инстинкт, однако. Пашка благородно заявил, что голос вполне хороший, и песня интересная, хотя и не совсем понятная. Вот что такое этот самый виски? Вроде буржуазного шампанского? Катя сказала, что напиток мужской, похож на очень качественный самогон. И бутылки красивые. Пашка мигом принялся вспоминать, что такого алкогольного ему в жизни приходилось пробовать. Оказалось, что всем вспомнить есть о чем. Даже Прот принялся вспоминать разные сорта церковного кагора. Вита оказалась пламенной сторонницей какой-то диковинной настойки, о которой никто не слышал. Екатерина Григорьевна ликеро-водочную дискуссию прервала, тихо запев, следующую песню. Вернее, стихи на простую мелодию. Про любовь.

Герман понял, что торчит на одном месте, вместо того чтобы двигаться вдоль орешника. У костра молчали. Потом Вита что-то пробормотала, прапорщик не расслышал. Зато видел, как Катя слегка дернула девочку за косу и утешающее сказала:

— Какие ваши годы? Всё сложится.

— Екатерина Григорьевна, кто стихи написал? — не выдержал Герман.

Предводительница глянула в его сторону:

— Вы, ваше благородие, хоть и слушаете краем уха, но от основных обязанностей не отвлекайтесь, за просекой приглядывайте и вообще.

Герман взял под козырек и пошел большим кругом. Поеживаясь, нырнул под листву лещины. Кто бы ни написал те строки, явно не салонный рифмоплет. О любви и окопах, надо же. Прапорщик сам в атаку не ходил, но хорошо помнил изуродованное предполье на ковельском направлении. Неужели и Она там бывала? Какой-нибудь секретный женский батальон?

Когда Герман обогнул полянку и вынырнул из кустарника, снимая с шеи паутину, в лагере все еще говорили о войнах. Пашка отстаивал версию, что после победы мирового пролетарского движения войны раз и навсегда исчезнут. Похоже, даже Вита парню не верила. Катерина лежала, закинув локти за голову, жмурилась на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь колышущиеся листы лещины. Желтые веселые пятна плавали по ее лицу, и Герман вдруг отчетливо понял, что никогда больше он не увидит такой прекрасной картины. Ведьма она и убийца. Безжалостная одиночка. И самое красивое, что существовало в короткой жизни беглого прапорщика Землякова-Голутвина.

— Да перестаньте вы спорить, — не открывая глаз, пробормотала Катя. — Вояки. Все уже давно сказано и рассказано:

Каховка, Каховка, родная винтовка,

Горячая пуля, лети!

Иркутск и Варшава, Орел и Каховка —

Этапы большого пути.

Гремела атака, и пули звенели,

И ровно строчил пулемет…

И девушка наша проходит в шинели,

Горящей Каховкой идет.

Под солнцем горячим, под ночью слепою

Немало пришлось нам пройти.

Мы мирные люди, но наш бронепоезд

Стоит на запасном пути[84].

Все помолчали, потом Пашка нерешительно спросил:

— А почему Каховка? Скучное место. Я там раз проезжал. Одни плавни. И пролетариата мало.

— Там твои червоные, Паша, плацдарм захватят. И схлестнутся с друзьями Германа Олеговича в полную силу, — неохотно пояснила Катя.

— Так ведь… где-то же должен быть последний и решительный, — неловко сказал Пашка и как-то стыдливо глянул на стоящего у кустов прапорщика. — Историческая необходимость, она…

— Да иди ты со своей необходимостью, — сквозь зубы процедила Катя. — Наполеоны, мать вашу… Я к тому говорю, чтобы и духу вашего, дорогие попутчики, через год у этой проклятой Каховки не было. Хлебайте дерьмо где-нибудь в другом месте.

Герман понял, что командирша сквозь ресницы смотрит на него.

Прот подвигал своим перекошенным плечом, сел удобнее и тихо спросил:

— Екатерина Григорьевна, а насчет через год, это точно?

— Весьма вероятно, — кратко сказала Катя.

— Э, я не понял, — ошеломленно забормотал Пашка. — Екатерина Григорьевна, вы что, тоже как Прот? Может, и я могу? Предсказывать?

Катя хмыкнула:

— Да ты же только этим и занимаешься. Кто нам все уши прожужжал про неизбежную победу мировой революции и светлое царство социализма? «Перекуем мечи на орала, а злато на толчки». У гимнаста-пролетария слово — кремень.

— А мне кто проречет? — жалобно сказала Вита. — Що со мной в жизни буде?

— Да все с тобой нормально будет, — в один голос сказали Пашка и прапорщик.

Катя усмехнулась.

— Вы, Екатерина Григорьевна, не улыбайтесь, — как водится, неожиданно для себя обозлился Герман. — Если вы что-то знаете, может быть, соблаговолите и с нами поделитесь? Одной ведь дорогой идем.

— Эй, уважаемые, вы как-то не так поняли, — Катя села. — Я совсем не как Прот. У меня дара провиденья вовсе нэма. Прогнозы выдаю на основании научного анализа военно-политической обстановки. Например, сколько детей и от кого именно у нашей любознательной Виты будет — хоть пытайте, я без понятия. А насчет военных действий, вы же понимаете. Ни мне ни вам общего замысла летне-осенней кампании знать не положено. Я, возможно, чуть больше знаю, но вам-то зачем?

— Нам и не надо, — сказал Герман. — Лгать у вас, Екатерина Григорьевна, плохо получается. Лучше и не начинайте. Впрочем, виноват. От обязанностей часового непростительно отвлекся.

Прапорщик снова нырнул в кусты, успел услышать, как вздохнул Пашка:

— Вот оно — дворянство. Чуть что — на принцип прет…

* * *

Утром по широкой дуге обошли окраину Змиёва. В старинном городке никто из «партизан» не бывал, но Катя и так вела уверенно. Хвалила карту, Герман удивлялся — ничем особенным карта не отличалась, обычное затертое издание военного ведомства. Поглазели в бинокль на призрачные рассветные огороды и на крест церквушки. Религиозно образованный Прот сказал, что это старинная церква Параскевы Пятницы, и отряд ускоренно двинулся дальше, торопясь уйти от обитаемых мест.

Опять днем отсиживались в зарослях у обширного болота, в котором растворялась крошечная речушка. Герман бродил с винтовкой у заросшей тропки, присматривал за единственным подходом от дороги. Остальные возились в лагере, иногда до прапорщика долетали приглушенные голоса и плеск. Купаются, что ли? Могли бы выбрать местечко и поудобнее. Там, дальше — мелководье с песочком. Погода действительно солнечная, вполне располагающая к водным процедурам.

Герман неодобрительно посмотрел на свой сапог, — еще одного ливня с грязюкой обувь не переживет. И так пальцы практически торчат. Кого бы пристрелить, переобуться?

В роще выводила свои замысловатые коленца малиновка. Припозднился певун, вон как старается. Да, в Подмосковье такое услышишь редко. Не зря там птицу зарянкой называют. Нет, что бы там справочники ни писали, пение малиновки от трелей дроздов кардинально отличается.

В кустах зашуршало, прапорщик инстинктивно вскинул винтовку.

— То я, — из-за кустов осторожно высунулась Вита.

— Так чего тогда крадешься?

— Катерина Еорьевна сказала, що вы часовой бдительный, обережно треба.

Герман пожал плечами:

— Обычный я часовой. Это что у тебя?

Вита со скрытой гордостью раскрыла ладонь:

— Вот. Сама зловила.

На ладони шевелил хвостиком карасик размером с указательный палец.

— Здорово! — искренне сказал Герман. — Так вы там рыболовством занимаетесь? Ну и есть успехи?

— Средне так. Але на вечир хватит. Катерина Еорьевна казала, как голыми руками рыбу ловить. Извозились вси, зато забавно и юшечка буде.

— Все-то умеет ваша Екатерина Григорьевна, — пробормотал Герман.

— Я теж умею, — со странным упрямым выражением сказала Вита. — Хоч кныши, хоч рыбку фаршировану. Только я на плите звыклась готовити. А здесь у нас даже кастрюли нету. Было бы посуда, я бы вам показала вкусноту. Катерина Еорьевна запитує — все ли тихо? Костер можна разводить?

— Отчего же нельзя? Ни единой души. Только малиновки поют.

— Красиво вильшанки поют, — согласилась Вита. — Вы, Герман Легович, идите. У костра поможете, поразмовляете. А то все «на часах» и все мовчком. Я подежурю.

— Вот еще, — Герман усмехнулся. — Из карася, конечно, форшмак не приготовишь, но рыбу чистить самое девчачье дело. А я разве что хвост от жабр отличать умею.

— Ничего, що там чистить, без вас управятся. Вы просто отдохнете. Нехорошо весь час в одиночку быти. Вы мине винтовку не давайте, она тяжела, как гармата[85]. У меня револь’вер есть. Идьте, идьте, Герман Легович.

Герман посмотрел озадаченно. Уж одиноким он себя определенно не чувствовал. Преступником, беглецом, авантюристом, в конце концов, но уж точно не робинзоном. С Пашкой ежедневно заводили дискуссии, или по поводу политического будущего России, или на иные, более нейтральные, темы. По правде говоря, спорить с юным пролетарием в последнее время не хотелось. И Пашка уже не так слюной брызгал, возводя осанну мировой революции. Больше говорили о Москве, о Великой войне и, как ни странно, о спорте. По поводу спорта, физкультуры и прочего физического развития Пашка был превеликий энтузиаст. Даже странно для столь необразованного мастерового парня.

С Протом тоже было о чем поговорить. Знал мальчик много, но какими-то урывками и обрывками, хаотичность коих неизменно ставила в тупик прапорщика. Библию и Евангелие Прот помнил чуть ли не наизусть, но почему-то никогда не цитировал, как свойственно большинству глубоко верующих людей. Насчет большого мира, особенно заграничного, мальчик пребывал в глубочайшем невежестве, зато иной раз поражал знанием отечественной истории. То из него вываливались рассказы о крестьянских настроениях после реформы 1861 года, то пересказы ярких воспоминаний какого-то одноногого ветерана о взрывах севастопольских фортов в злосчастном августе 1855-го. Слышал ли он это в действительности или запомнил какие-то свои смутные видения, Прот и сам не знал. Частенько обсуждали смутную и трудную жизнь мальчика сообща, командой. Пашка настаивал на усиленном закаливании и ежедневной гимнастике. Бумажку с рисунками-пиктограммами чудодейственных упражнений он уже успел нацарапать и всучить мальчику. Прот обещал в спокойной обстановке непременно заняться, но сомневался, что приседания помогут ему не сойти окончательно с ума. Похоже, Прот относился к младому большевику, а заодно и к дезертиру-прапорщику, как к большим дитятям. Впрочем, Германа это почему-то совершенно не обижало.

Иное дело любое краткое и, в общем-то, дружелюбное обращение непосредственно самой предводительницы. Герман мгновенно впадал в позорное остолбенение, из которого вырваться можно было, лишь сказав какую-нибудь колкость. Впрочем, на колкости надменная амазонка не обращала ни малейшего внимания, и это опять же безумно злило прапорщика.

В общем, одиноким себя, впервые за многие годы, Герман не чувствовал.

— …Та иди теж, — настойчиво повторила Вита. — Только и рыбу забирайте зараз.

— Тебе нужно в одиночестве побыть? — догадался Герман.

— Мне?! — Вита посмотрела с изумлением и обидой. — Мне, пан офицер знае, теперь до віку в одиночестве быти.

— Извини, — Герман на мгновение зажмурился, — я, кажется, глупость сморозил.

Вита дернула угловатым плечиком и деловито, хотя и неумело, принялась проверять барабан «нагана».

Герман посмотрел на аккуратно уложенного на лист карасика, на чешую, прилипшую к широкой юбке, и сказал:

— Ты, Вита, извини, но не могла бы ты ответить на два вопроса? Ты почему меня по имени-отчеству зовешь? Я тебе не командир, не начальник. И не такой я уж старый.

— Ой, не старый он! Вы же человек образованный, столичный, в чинах. А я що таке? Неужто мне вас Гершкой, как плотникова сына, кликати?

— Нет, Гершкой не надо, — Герман старался не улыбаться. — Можно просто Германом. Послушай, ты зачем меня отсюда спровадить хочешь?

— Не отсюда. До костра вам нужно ити, — Вита смотрела ему куда-то в район уха, и Герман с изумлением понял, что ее смуглые щеки розовеют.

— …Идите, — пробормотала Вита, по-прежнему глядя сквозь долговязого прапорщика. — Сядите. Молчите. Дивитесь на нее. Вы же так дивитесь, що нам стыдно. Та ни боже ж мой, я ни в укор вам. Зависть берет. Мы с Проткой пачканные, калеченные, на нас так в житти никто не гляне. Ой, завидую я, хочь пулю в лоб пускай.

— Вита, — оторопевший прапорщик снял и зачем-то протер очки, — ты что такое несешь? Какие же вы калеченные? Ну, Прота монастырская жизнь слегка подкосила. Но ты-то…

— Я-то? Протку поповская мудрость спортила. А меня то, що ноги дюже сильно разодрали. Та выкинь ты свои окуляры! Потребни они тебе, як корове седло. Що молчишь? С порчеными девками не пристало размовлять?

— Вита, я бы очень хотел, чтобы мы тогда раньше пришли. Чтобы не опоздали. Я бы этих гадов одним прикладом бы забил.

— Та сильно вы припозднились, — глухо сказала девочка. — На сутки почитай. И бомбу вы, пан прапорщик, дурно шпурнули. Трохи точней, та была бы я со своей семьей.

— Дура ты! Извини, но Катька прямо так бы тебе и сказала. И по лбу бы дала.

— Она и сказала. Только с загином. И дала не по лбу, а по заду. А вы, Герман Легович, мне ничего больше не додасте?

— Добавлю. И думать так никогда не смей. Молодая девчонка, хорошенькая, а глупость такую несешь. Не идет тебе, Вита. «Наган» дай сюда…

Тонкое запястье в разводах от илистой речной воды прапорщик перехватил, но револьвер отнять не удалось. Герман взвыл сквозь зубы, отдернул руку — зубы у Витки были по-прежнему острыми.

Девушка отскочила:

— Вечерю без вас сварим. Дурненный вы, Герман Легович. «Наган» я ни в жизнь никому не отдам. Еще и образованный, — Вита подхватила рыбешку и скрылась за кустами, только юбка хлестнула по ни в чем не повинному остролисту.

Герман подул на следы ровненьких зубов на ладони, раздраженно поправил ремень винтовки. Права госпожа амазонка — на посту отвлекаться нельзя.

* * *

После Змиёва пробирались древними дремучими борами. Германа порядком изумляли вековые сосны необхватной толщины. Прот и Вита смотрели подавленно, даже юный неукротимый большевик честно признал, что ему «що-то не по себе — в такой чащобе не то что леший, целый выводок змей-горинычей уживется». Пашке простительно, он человек приморский, скорее степной, и вообще городской. А вот пани Катя…

Герман старался не психовать. Форс держит барышня. Как законная командирша, вездесущая шпионка и человек бывалый. Не может женщина цивилизованная, образованная (драгоценная Екатерина Григорьевна, несмотря на свои вызывающие манеры и умение чудовищно браниться, явно не церковно-приходскую школу заканчивала), не может молодая дамочка так свободно себя чувствовать в чаще. Стиснув зубы, прапорщик наблюдал — нет, не врет, наслаждается глухотой чащоб.

На ничем не примечательной развилке взяли правее. Дорога временами становилась такой, что Пашке приходилось браться за топор. Вместе с Германом отволакивали с едва заметной колеи обрубленные ветви рухнувших сосен. Миновали старую, уже зарастающую вырубку. Дорога снова нырнула в чащу. Колеса брички поскрипывали, медленно переваливаясь по корням и сухим веткам. Катя верхом следовала за повозкой, поглядывала на раскидистые ветви сосен, на сумрачную, даже в солнечный полдень, лесную тень.

Впереди снова показалось упавшее поперек просеки дерево. Пашка, пробормотав неразборчивое, взялся за топор. Герман, прихватив винтовку, спрыгнул следом. Возиться не пришлось, сопя, отодвинули в сторону старый, трухлявый ствол.

— Слушай, коммунар, куда мы едем? — пробормотал Герман. — Здесь путники в последний раз при царе Горохе проезжали. Какой клад? Это идиотское злато не древние же половцы прятали?

— До золота еще доехать нужно, — озабоченно сказал Пашка. — Екатерина Григорьевна с Протом свои видения на карту накладывают. Лично я осознать и не пытаюсь. Пока мы просто путь срезаем. Вернее, до этого мы кругаля дали, а теперь ближе к «железке» выходим. Вроде так. Один бы я в этот лес ни за что не сунулся. Тут моргнуть не успеешь, заблудишься.

— Вот тут я с тобой, товарищ р-р-революционер, вполне соглашусь. Жутковато здесь.

— Ну, наша-то спокойна, — Пашка тайком кивнул на сидящую в седле предводительницу. — Лесничиха она, что ли? Ты заметил, у нее глаза цветом точь-в-точь как мох, когда на него солнцем брызнет. Ничего, раз спокойна, как истукан, значит, выведет.

— Нужно говорить — спокойна как удав, — издали сказала Катя. — Истукан — определение крайне устаревшее, не соответствующее временам славных революционных свершений. Если вы все уже обсудили, может быть, дальше двинемся?

— Ну и слух, — пробормотал Пашка. — Да мы идем уже. Мы так, дух перевести.

— Скоро на ночь остановимся, тогда и переведете, — миролюбиво сказала Катя. — Алга[86], комсомол.

* * *

На ночлег остановились на крошечной полянке у склона к ручью. Катя разрешила развести костер. В чугунок попало с десяток ранних сыроежек и упитанный уж, изловленный ловкой предводительницей. Германа и Виту порядком передернуло, когда командирша без околичностей умертвила невинное пресмыкающееся методом усекновения головы. Уж еще извивался, оплетая кольцами руку Кати, брызгал кровью.

— Желающие могут отвернуться и не кушать, — сказала командирша. — Но червяк съедобный, я гарантирую. В азиатских странах на гадюках даже настойки делают. А у нас ужик, практически деликатес…

— В Азиях народ ушлый, — заметил Пашка. — Там йогой занимаются. Специальная гимнастика такая. Сложнейшая система…

Под разглагольствования двинутого на физкультуре большевика варево созрело. Катя попробовала, передала ложку Пашке:

— Ничего, съедобно. Давайте остатки сухарей. Завтра, если ничего не подвернется, придется обедать по-французски — лягушек ловить. Они и без сухарей пойдут.

Вита застонала. Герман посмотрел на нее с сочувствием.

Впрочем, ведьмовская похлебка оказалась вполне съедобной. Не помешал бы перец, да и соль уже заканчивалась. Ложек было всего две. Герман хлебал по очереди с Витой. Девочка ела аккуратно. Губы у нее были запоминающиеся — чувственные, совершенно не славянские. Странно, что раньше не замечал, — совсем зеленоглазая со своими деликатесными ужами и мухоморами с ума свела.

— Екатерина Григорьевна, надо бы сегодня пост сдвоенный поставить, — заметил Пашка, разочарованно заглядывая в опустевший чугунок.

— Истинно, — Вита передернула плечами, — я кушаю, а в спину словно смотрит кто.

Катя окинула взглядом компанию — действительно, все кроме Прота были при оружии. Даже Вита держала «наган» на подоле.

Предводительница язвить и издеваться не стала, только вздохнула:

— Вы, племя младое, незнакомое, совсем от природы отбились. Филина больше чем винтовок боитесь. Зря, между прочим. Лес, если без мандража по нему ходить, худого не сделает.

— Ага, вы еще скажите, добрый он, — пробормотал Пашка, вытирая чугунок пучком травы, — к ручью парню идти явно не хотелось. — А що, если волки? Или медведи?

— Медведи — это да, — Катя усмехнулась. — Против эскадрона медведей нам даже с пулеметом не устоять. Но, по счастью, медведи облавными охотами не увлекаются. Волки в летнюю пору разве что из любопытства придут на гостей взглянуть. Лес, он и не добрый, и не злой. Он сам по себе.

— Значит, вы в лесу бывали и ничего в нем не боитесь? — с обычной мрачностью поинтересовался Герман.

— Ну, почему, бешеных лис я опасаюсь. Цапнет такая, и готово. Ну, это я так, полушутя. С лесом, если разумно и уважительно к нему отнестись, можно прийти к согласию. Он ведь сдуревшую лису и стороной отвести может. Вы, ребята, с природой договориться пробуйте.

— Даже здесь? — спросил внимательно слушавший Прот.

— А почему же не здесь? — удивилась Катя. — Здешний лес почти такой же.

Герман чувствовал, что амазонка и мальчик говорят о чем-то, доступном только им. Ну и пусть. Оба одинаково сумасшедшие. Им и никаких лис не нужно. Мракобесы.

— Що, вот так встать и говорить? — недоверчиво спросила Вита. — Ой, та не смешите, Катерина Еорьевна.

Катя улыбнулась:

— Хочешь попробовать? Давай, дочь Сиона, не трусь. У тебя силы духа хватит.

— А що, мне теряти нечего, — пробормотала Вита. — Говорите, як потребно.

— Для начала от костра отвернись. Дай глазам к темноте привыкнуть.

Герман и Пашка переглянулись. Герман скривился — ну, барышни ворожить да гадать обожают, известное дело. Пашка, несмотря на вопиющий большевистский материализм, выглядел обеспокоенным. Пихнул локтем, указывая на Прота. Мальчик переглядывался с командиршей. Показалось, что не только Виту сейчас начинают учить общению с лесными духами.

— Я лес и дерева вижу, — прошептала девочка. — Що дальше?

— Выбери, кто из лесных главный на поляне.

В тишине тихо потрескивал угасающий костер, в чаще что-то тихо вздыхало, поскрипывало. Герману стало не по себе. «Кто из лесных главный?» Вдруг они и действительно стоят вокруг, смотрят из тьмы, немые, бесформенные?

Пашка потянул к себе на колени карабин. Катя положила руку ему на плечо. В тишине Вита ткнула пальцем:

— Вон он, старший.

Показывала девочка на сосну, стоявшую над спуском к ручью. Почему «он», почему «старший»? Сосна выглядела не самой высокой и не самой могучей.

— Посмотри, посмотри, — прошептала Катя, глаза ее радостно сияли в отблесках костра.

Разыгрывает, что ли? Вряд ли, не в ее манере.

Герман вглядывался в темный силуэт дерева. Пламя костра уже не так мешало. Чем дольше смотрел, тем понятнее становилось — действительно «он». Может, и не самый высокий, но, пожалуй, самый древний.

— Нужно подойти. И просто поздороваться, — прошептала Катя.

Вита боязливо оглянулась. Герман ее понимал — сейчас встать и шагнуть от костра было еще страшнее, чем пять минут назад.

В тишине сидели, смотрели на «него». Это было несомненно глупо, но глупым почему-то не казалось.

— Пошли вместе, — прошептала Катя. — Кто пойдет?

— Если разом с кем, то я, — дрожащим голосом пролепетала Вита.

— Хорошо. Товарищ Павел?

— Что-то не хочется. Я лучше с тыла прикрою, — пробормотал Пашка.

— Ладно. Кто еще?

Ноги словно одеревенели. Встанешь — захрустят, сломаются пересохшими сучьями. Герман заставил себя выпрямиться.

— Не спеши, — тихонько предупредила Катя, легко поднимаясь. — Вите нужнее.

Вита шла в темноту маленькими шажочками. Наверняка чувствовала за спиной поддержку, но все равно прапорщик дивился дерзости маленькой иудейки. Сам он шел плечом к плечу с Катей, и то по спине пробегал озноб. Сзади едва слышно посапывал Прот.

Сосна возвышалась темная, настороженная. Ветви простирались над усыпанным хвойным ковром откосом. Снизу доносилось приглушенное журчание ручья.

— Теперь положи обе ладони на ствол. Мысленно скажи, что ничего дурного не желаешь, пришла на время, уйдешь своей дорогой. Ну, еще что-то уважительное скажи, — прошептала Катя.

Вита не шевелилась. Коснуться дерева было страшно.

— Не волнуйся, — мягко сказала Катя. — Ему тоже неспокойно. Просто коснись. Я бы коснулась первой, но тогда вы не прочувствуете.

Прот смотрел не на дерево. Не сводил взгляда с командирши. На нее действительно стоило смотреть. Катя сияла, даже крошечные морщинки на лбу сейчас разгладились. Лицо стало совсем юным, моложе, чем у Виты. В огромных глазах слились воедино и отблеск костра, и отсвет почти невидимых сквозь полог ветвей звезд, и даже серебристое отражение луны в прячущемся внизу ручье. «Какая же она амазонка? Должно быть, дриада», — потрясенно догадался Герман.

Вита боролась со страхом. Под кофточкой напряглись, шевельнулись лопатки, девочка подняла руки и, словно вкладывая в горнило кузнечного горна, прижала ладони к коре. Герману стало мучительно жалко эти растопыренные вздрагивающие пальчики, и он порывисто положил свои ладони сверху.

Сразу все кончилось. Ладошки у Виты были теплые, а кора шершавая. Страх исчез. Стало смешно — чего боялись? Ничего мистического. В нос мощно бил запах смолы, косы Виты тоже пахли смолой, да еще и полуденным солнцем. И лес, совсем обычный нормальный лес. Расступился, раскинулся вширь: вон там тянется нить железной дороги, вон там другая нить, — узкоколейная, с игрушечным мостиком над речушкой. Вот хутора вдоль опушки. Там, дальше, на севере, остался городок. А здесь только лес, его сердце с заросшими логами, с осинником по краям болотец, с тысячами гнезд, нор, лёжек…

— По… получилось, — прошептала Вита. Они с прапорщиком одновременно оторвали руки от коры. Девочка понюхала ладонь и неуверенно хихикнула: — Смола…

Катя, улыбаясь, положила руки на ствол, на миг прижалась к коре лбом. Тут же, словно поздоровавшись со старым знакомым, оторвалась.

— Прот, попробуешь?

— Мне… мне, наверное, нельзя, — прохрипел мальчик.

Катя посмотрела на него. Огорченно надула губы, вздохнула:

— Может, ты и прав. Рискованно.

Прот кивнул, левое его плечо перекосилось больше обычного:

— Мне никогда ничего нельзя.

— Что за фигня? — Катя протянула повернутые вверх ладонями руки. — Давай через меня попробуй. Все равно меня уже до дна знаешь. Давай, живее, пока не ушло!

Прот неуверенно положил пальцы на ладонь командирши, за вторую руку Катя ухватила сама. После кратчайшей паузы мальчика пошатнуло так, что Герман едва успел подхватить легкое тело. Не удержал, вместе сели на землю. Катя присела тоже, все еще не выпуская руки Прота.

Вита с опозданием ойкнула.

— Ты как? — с тревогой спросила командирша.

Прот глубоко вздохнул:

— Красиво. Мне никогда там не быть?

— Пути господни, они, сам знаешь—…Катя улыбнулась. — Сдается, те дороги, что тебе ниспосланы, тоже любопытны. Сам сейчас как думаешь?

— Я бы поменялся, — страдальчески сказал мальчик. — Ладно, что вы в меня вцепились? Я еще своими ногами похожу.

Он, кряхтя, поднялся. В чаще взвыло, потом зашлось хохотом.

— Шутка, — Катя улыбнулась. — Шутит лес.

Все четверо знали, что веселился филин. Тот самый, филин-пугач. Герман даже на миг мысленно его увидел — точь-в-точь как иллюстрация в определителе. Только живой.

Пашка у костра сидел с карабином наперевес:

— Куда вы пропали? Темнотища, ни зги не видать. Тут еще этот вой… Чуть не пальнул.

— Да все нормально, мы же здесь, рядом. Давайте чай пить, — сказала Катя, придерживая за плечи мальчика. Прот хоть и смотрел веселее, на ногах держался не без труда.

Пашка диковато посмотрел на товарищей, положил карабин.

— Что-то вы на меня страху навели.

Отвар кипрея настоялся. Герман потягивал душистый кипяток, передавал кружку. Вита поглядывала настороженно. Наверное, хотела об общении с Лесным Духом поговорить. Только это лучше отложить. Утром все иным будет казаться. Трезвым.

Пашка пил отвар молча. Нахохлился, надулся. Наконец не выдержал:

— Вот ей-богу, я не от трусости! Вот чуял, не нужно мне идти. Как кто за ноги держал. Тьфу ты, черт! Что ж я теперь…

— Да что ты забулькал? — удивилась Катя. — При чем здесь трусость? Мы здесь все проверенные-перепроверенные. Не каждому нужно подобным баловством заниматься. Совершенно не каждому. Расслабься, Павел Георгиевич. И вообще, давайте спать ложиться. Сегодня я на страже, дрыхните спокойно. Я днем на бричке покемарю. Возражения будут?

Лично у Германа возражений не было. Глаза после чая невыносимо слипались. Хотя, возможно, и не чай виноват. Вита уже свернулась калачиком, забыв сунуть под голову хотя бы мешок.

— Давайте-давайте, устраивайтесь, — одобрила командирша. — Завтра день будет ударный. А может, и не будет. Как, Прот?

— Пока не скажу, — сказал мальчик. Поскреб вихры и задумчиво заметил: — Вот еще ближе продвинемся, тогда.

— Нет, я не могу! — Пашка выпрямился, сидя по-турецки. — Что я, хуже всех?! Екатерина Григорьевна, можно мне к дереву сходить?

— Сходить-то можно. Только вот толку-то—…Катя откинула с глаз челку. — Как думаете, имеет смысл товарищу Павлу пробовать?

— Не ходи, Паш, — сонно пробормотала Вита. — Не будут с тобой изрекать.

— В следующий раз попробуй, — с уверенностью, непонятно откуда взявшейся, согласился с девочкой Герман.

— Вот, и ты, ваше благородие, — с горечью кивнул Пашка. — Когда он, следующий раз-то, будет?

— Раз не пошел, значит, и не нужно тебе, — мягко сказала Катя. — Ничего не потерял.

— Да не убогий я! — сердито сказал Пашка. — Ну не сообразил сразу, виноват. Тьфу, теперь всю жизнь каяться буду.

— Делать тебе больше нечего, — хмыкнула командирша. — Сходи лучше посуду помой. Давай, я провожу, а то сверзнешься в потемках со склона. Или на дно утянет кто.

Долгую молчаливую паузу засыпающий Герман понять не мог. Зашелестели удаляющиеся шаги. Прапорщик стряхнул сон, сел:

— Куда они? Разве…

— Ручей тоже душу имеет, — объяснил Прот. Он сидел с толстой тетрадью на коленях, склонившись к углям, и мусолил огрызок карандаша. — И у ручья душа имеется, и у реки, и у поля или оврага.

— Что, и с морями можно общаться? — пробормотал Герман, пытаясь удержать глаза открытыми.

— Вряд ли. Не сопоставимы мы с морями. Не заметят.

— Ага, — глубокомысленно заметил Герман и потер лоб. — А ты что, дневник ведешь?

— Что я, Робинзон Крузо, дневники вести? Катя сказала — «называй как хочешь, хоть лабораторным журналом». Думаю так и назвать.

— Для журнала тетрадь слишком шикарная, — пробормотал Герман заплетающимся языком.

— Да вы ложитесь, Герман Олегович, — посоветовал мальчик. — К девочке поближе. Она не укусит. Вместе шинелью укройтесь. А то всегда под утро дрожите, как цыплята.

Спал прапорщик как убитый. Проснулся, едва воздух стал серым. Обе шинели утянул на себя Пашка, посапывающий за спиной, но все равно было тепло. Герман обнаружил, что обнимает тонкое тело Витки, но руки отдергивать не стал. Девочка — не ведьма, Виту без греха обнимать можно. Тем более сама девчонка обнимала свернувшегося угловатым клубком Прота.

— Спите, ваше благородие, — сказала ведьма, сидящая над подернутыми пеплом углями, — еще полчасика, и подъем объявлю.

* * *

— Здесь, — сказал Прот, указывая на дуб с опаленной молнией вершиной.

— Что, прямо под дубом? — язвительно поинтересовался Герман, за что немедленно заработал коленом пониже спины. Пнула командирша скорее по-дружески, не то бы точно в канаву скатился. Герман не обиделся — почему-то после той ночи и сказочной беседы с лесом Катя все реже казалась прекрасным монстром.

— Под дубом — желуди. Прошлогодние. А он здесь стоял, смотрел. Может, запоминал, может, думал здесь спрятать. В общем, сворачивать нужно, — задумчиво объяснил Прот и начал перебираться через канаву.

Катя перепрыгнула через высокую траву, подхватила мальчика за шиворот. Все уже порядком устали. На рекогносцировку вышли еще утром, сейчас дело шло к вечеру. Блуждания вдоль узкоколейки казались бессмысленными — Прот раза три углублялся в лес, но почти сразу возвращался к насыпи. Скучно тянулись по узкому зеленому коридору тронутые ржавчиной рельсы. Узкоколейку когда-то вели к лесоразработкам, но не достроили из-за начавшейся войны. По смутному ощущению Германа, людей здесь не бывало примерно с того же времени.

— Прот, ты не торопись, — сказала Катя. — Дерево приметное, ориентир хороший. Вполне возможно, что где-то здесь наш неутомимый дружок и шастал. Если обратно двигаться, к тому мосточку выйдем, а там места болотистые, неудобные. Если опять вперед пройти, там хутор корейский.

«Корейским» хутор был обозван из-за неумеренно свирепой собачонки. Хутор разведчики обогнули, но кудлатая шавка унюхала, увязалась следом, заливаясь визгливым лаем. Шуму от мелкой сучки было больше, чем от своры борзых. Неизвестно, собиралась ли озверевшая в лесной глуши псина пожрать пришельцев или подзывала хозяина с обрезом, но убралась собачонка, только когда Катя вскинула карабин и в голос посулила соорудить знатное корейское рагу на ужин.

— Да, местечко подходящее, глуше не придумаешь, — командирша еще раз оценила заросшие буйной зеленью канавы. — Значит, прочесываем здесь тщательнее. Вы идите вперед, я чуть вернусь. Ищем следы пребывания людей. Их, как минимум, трое-четверо должно было быть.

Шаги по шпалам ложились неровно — Герману слишком часто, Проту слишком редко. Двигались в тишине, внимательно вглядываясь по обе стороны насыпи. У прапорщика зябли пальцы правой ноги, выглядывающие из «оскалившегося» сапога. Портянка промокла насквозь, полоска ткани, стягивающая сапог, вновь ослабла.

У Прота с крепкими башмаками все было нормально, но ноги мальчик едва волочил. Не с его здоровьем целыми днями по рельсам бродить.

— Ну что, вспомнилось что-нибудь? — прервал молчание Герман.

— Да нет, дерево вроде то. Дальше я поляну видел. Объяснить про нее не могу. Поляна как поляна, — с досадой пробормотал Прот. — На той поляне он что-то хорошее сделал. Или наоборот. Его удовлетворение чувствуется. Ну, как после женщины.

«Может, он там изнасиловал какую-нибудь несчастную? Кружим мы в потемках. Не дай бог в проводниках ясновидящего иметь», — подумал Герман, а сам бодро сказал:

— Торопиться не будем. Раз она сказала, что место подходящее, можно не сомневаться, — так и есть. Они одного поля ягоды.

— Может, вы и правы, — согласился мальчик. — Как думаете, Герман Олегович, как следы человека на рельсах выглядеть должны?

— Несомненно куча кала, кровавые пятна и потеки мочи. Еще окурок слюнявый и красный бант, — пробурчал Герман.

Они прошли дальше. Герман уже в третий раз видел расклеванное прямо на шпалах яйцо чибиса. Кто-то полакомился.

— А это что за пятно? — спросил Прот.

Собственно, пятен было несколько. Маленькие жирные отметины, едва различимые на фоне шпалы. Герман присел на корточки, попытался принюхаться — едкая вонь креозота, которым была пропитана шпала, затмевала все. Пришлось сунуть в пятно палец. Вроде бы смазка.

Герман встал, махнул фуражкой, подзывая маячившую вдали Катю.

— Молодец, прапорщик. Надо понимать, они на дрезине подкатили, — сказала Катя. Галифе она испачкать не боялась, опустилась прямо на колени, принюхивалась.

Герман посмотрел на светлую макушку, поколебавшись, сказал:

— Это Прот смазку обнаружил.

— Слаженная работа в команде — признак истинного профессионализма, — Катя, не поднимаясь с колен, принялась озираться. — Здесь, кажется, — живо скатилась с насыпи к ничем не примечательному кусту. — Точно здесь!

Герман с мальчиком сползли следом.

— Они здесь кусты раздвинули, ветки закрепили. Протащили груз, потом все поправили. Ветку все-таки сломали, пришлось подвязывать, — Катя постучала грязным пальцем по ветке, стянутой обрывком шнурка. — Он, гадюка, точно он! Теперь тропку определенно нащупаем.

Улыбалась амазонка восхитительно, — так бы на придворных балах улыбаться, бриллиантами и обнаженными плечами сверкая да светских львов с ума сводя. Эх, княгиня ободранная.

— Что смотрите? — несколько озадаченно поинтересовалась предводительница. — Пошли, пока дождь не начался.

Двигалась она уверенно. Теперь и Герман замечал следы, оставленные несколькими людьми. Здесь дерн явно вмят, здесь кору слегка ободрали. Понятно, весь маршрут замаскировать трудно. Катя молча ткнула пальцем — мох под деревом хранил прямоугольный отпечаток — ставили что-то тяжелое, раз мох до сих пор не оправился.

По листьям щелкнули первые капли дождя. Через минуту ровно и уверенно полило. Катя нырнула под широкие ветви и вдруг остановилась у толстого ствола:

— Так, граждане кладоискатели. Несколько новостей: идем мы правильно, дождь нам на пользу — запашок прибьет. Кладоискательство — занятие заведомо грязноватое. Глубоко дышать не рекомендую.

Сквозь запах мокрой хвои до Германа долетело то, что предводительница назвала «запашком» — откуда-то плотно понесло сладковатым смрадом разложения. Прот побледнел.

— Плоть бренна, — напомнила Катя, развязывая косынку на шее. — Мы все это знаем. Придется потерпеть. Без тебя, Прот, мы никуда. Бери косынку, нос и рот завяжи. Моим трудовым потом попахивает, но все ж лучше, чем гнилью.

С косынкой на лице Прот превратился в карикатурную копию налетчика с американского Дикого Запада. Трое разведчиков двинулись дальше.

Труп лежал на крошечной полянке. Голова откатилась в сторону, по бурой кости, открытой лоскутами кожи, стучали капли дождя. Тело, должно быть, успели погрызть и мелкие лесные обитатели, но теперь это было незаметно — под одеждой кишели жирные белые черви.

— Дышите неглубоко, — глухо предупредила Катя. — Вот дерьмо, что ж он ничего остроумнее придумать не мог? Плагиатор.

Германа мутило, и он не сразу понял, что именно имеет в виду предводительница. Труп лежал на спине, откинув за обрубок шеи одну руку. В бесформенных пальцах была зажата казачья шашка. Мертвец словно отдавал честь, или… или указывал направление. Герман, наконец, вспомнил книгу, где пиратский капитан любил подобные зловещие шуточки.

— Обходим, — приказала Катя. — Давайте-давайте. Или наглядеться не можете? Нет, прапор, не туда. Подальше обойдем. Совершенно незачем следовать сомнительным указаниям.

Отошли назад. За кустами вонь стала чуть легче — дождь прибивал ее к земле. Герман снял фуражку, растер дождевые капли по лицу. Прот стянул повязку, глаза мальчика слезились.

— Да уж, — пробормотала Катя. — Вот гадство. Ладно, иллюзий по поводу нашего визави у меня нет и не было. Жаль, мы ему тогда мозги не вышибли. Я юмора с трупами вовсе не приветствую. Ладно, проехали. Обходим по дуге, очень внимательно смотрим за тем, что под ногами. Боюсь, дальше следы обнаружить будет труднее. Кстати, господин прапорщик, вы представляете, что такое «растяжки» и прочие сюрпризы? Минно-подрывные, я имею в виду.

— Я с минными работами по службе не сталкивался, — прохрипел прапорщик.

— Тогда под ноги и на уровне плеч внимательно смотрите. Ниточки, веревочки, паутиночки. И лучше за мной идите. Желательно, след в след. Прот, ты лови знакомые ощущения. На следы пока не отвлекайтесь, я сама справлюсь.

Дождь усилился. Герман нахлобучил фуражку на глаза. Какие тут ниточки-веревочки? Да кому пустой лес минировать в голову придет? Здесь не фронт у Соммы. В нос настойчиво лезла вонь разложения. Теперь от нее неделю не избавишься. Герман поправил ремень порядком отяжелевшей за день винтовки. Смерть не так страшна, но не дай бог увидеть себя после смерти.

— Спокойненько, — сказала Катя. — Еще один трупак. Осторожнее с ногами. И с дыханием.

Герману совершенно не хотелось выглядывать из-за плеча командирши. Прот тоже не проявлял инициативы. Посмотрел на прапорщика:

— Это же только плоть. Бренность.

— Тухлая бренность, — пробормотал Герман.

— Точно, — сказала, не оборачиваясь, Катя. — Прах бесчувственный. Но дышать невозможно. Черт, нужно было зимы подождать. За мной, осторожненько…

Герман постарался вообще перестать дышать. Труп был привязан к молодому дубку. Веревка, захлестнувшая шею, ослабла, и колени мертвеца подогнулись. К дереву привязывали, должно быть, уже мертвого — руки свободно свисали, на ремне болталась расстегнутая, с выглядывающей рукоятью «нагана», кобура. Безглазое лицо мертвеца страшно скалилось остатками обгрызенных губ. Широченные шаровары, пропитанные гноем разлагающейся плоти, отвисли.

«Черт с ним, — подумал Герман. — Раз в шароварах — черт с ним. Может, он тоже из тех».

— Нет, именитым патологоанатомом мне не стать, — с трудом выдавила из себя Катя и тем не менее шагнула ближе к трупу. Стараясь не стать в пятно, натекшее из тела, начала что-то делать над черепом мертвеца.

Герман отвернулся. Главное — не сглатывать и не дышать. Что ж она, сука, со всеми нами вытворяет? Зачем сюда привела? Разве можно людям на такой поляне быть? Ну почему сил не хватает эту тварь бесчувственную окончательно и бесповоротно возненавидеть?!

— Герман Олегович, — Прот ткнул в землю шагах в пяти от жуткого дерева.

По траве били частые дождевые капли, но все равно можно было разглядеть очертания большого кострища.

— Пентаграмму пытался изобразить. Звезду, надо думать. Кривоватая получилась, — объяснила Катя. В руках у нее был штык с какой-то дрянью, подцепленной на кончик острия. — Пошли отсюда. Можно через поляну. Только под ноги смотрите.

Герман, стараясь не ускорять шаги, двигался за предводительницей. Дождь отсекал вонь, отсекал ужасную щербатую усмешку мертвеца. Прапорщик искренне надеялся, что труп не провожает их безглазым взглядом.

Прот вдруг шарахнулся вбок, наступив на ногу Герману. Прапорщик зашипел от боли в отдавленных пальцах.

— Без паники, — пробормотала Катя. — Ну да — вот и третий. Парами всегда проще работать.

Герман увидел торчащие из земли носы сапог. Могила была мелка — вполне различимы очертания небрежно присыпанного тела в размокшей земле. В изголовье могилы торчала лопата с сучковатым черенком.

— Пойдемте отсюда, — прохрипел Герман.

Катя не возражала. Теперь прапорщик прихрамывал впереди, мечтая оказаться подальше от проклятого места.

— Под ноги посматривайте, — напомнила Катя.

Герман хотел ее послать, но побоялся открыть рот. Завтрак переварился давным-давно, но опоганить рваные сапоги собственной желчью все равно не хотелось.

— Стойте! Екатерина Григорьевна, это та поляна! Ей-богу, та! Я ее с этой стороны точно узнал, — сдавленно вскрикнул Прот.

— Угу, прекрасное, уединенное местечко. Навек в душу западает. Пошли, под какое-нибудь укрытие забьемся и обсудим впечатления.

…Дождь шумел высоко в ветвях, а здесь, под кронами могучих сосен, было почти сухо. Умиротворяюще пахло смолой. В сторону проклятой поляны Герман принципиально не смотрел.

— Блин, экая эксклюзивная экскурсия получилась, — пробурчала Катя. — Какие будут предложения?

Они с Протом сидели на корточках, прислонившись спинами к стволу. Герман упрямо стоял, привалившись к дереву плечом.

— Идем дальше, — решительно сказал прапорщик. — Здесь этот ваш… расправился с сообщниками. Значит, клад, если он существует, где-то недалеко. Вы следы обнаружить можете?

— Думаю, что нет. У меня предчувствие, что следы кончились.

— То есть?! — обозлился Герман. — Почему нельзя их снова отыскать? Или хотите сказать, дождь все дело испортил?

— Екатерина Григорьевна хочет сказать, что золото на этой поляне, — объяснил бледный как мел Прот.

— Чушь какая! — фыркнул Герман. — Здесь остается еще пирамиду черепов насыпать и прочие дьявольские приметы изобразить. Кто на этот паноптикум ужасов наткнется, навек место запомнит и по всем углам растрезвонит. Ваш знакомый, Екатерина Григорьевна, не идиот. Клады в таких местах не прячут.

— Клады не прячут, — согласилась Катя. — Зато для временного хранения место как раз подходящее. Наткнутся местные обитатели — без попа сюда больше не сунутся. Капище языческое, дьяволовы обряды, ведьмов шабаш, сектанты люциферовы, — ну, Прот вам поможет выбрать версию по вкусу. Место глухое, время смутное, власти нету — когда сюда еще осмелятся прийти? А груз он заберет в самое ближайшее время. Удачно мы пришли.

— На поляне, кроме мертвецов, ничего нет, — упрямо сказал Герман. — Ваше золото — это не кошелек с десятком империалов, его между корнями не сунешь. Где там ящики спрятать можно?

— Ясно где, — Прот поежился, — в могилке.

— Там же мертвец, — растерянно сказал прапорщик. — Полагаете, он на злато положен? Но это же… это же кощунство просто.

— У нашего друга такое тонкое чувство юмора, — пробурчала Катя. — Он, гад, не знал, что я детские страшилки тоже читала. Вот сука, удружил работенку.

— Екатерина Григорьевна, вы в своем уме?! — в ужасе застонал Герман. — Могилы осквернять? Нет, я на такое никогда не пойду.

— И не нужно, — сухо сказала командирша. — Найдется кому грязную работу делать. Вы, Герман Олегович, успокойтесь и скажите — вот эта штучка вам не знакома? На грязь постарайтесь не обращать внимания.

Герман, морщась, всмотрелся в покачивающийся на кончике штыка предмет. Кольцо, скрепленное с куском проволоки.

— Похоже на какую-то чеку. На гранатную, например. Вот вы гранату Миллса поминали…

— Угу, значит, наш затейник тоже гранаты классической схемы предпочитает, — пробурчала Катя. — Это колечко в нос «жмурику», что у дерева висит, было вставлено. Вероятно, чтобы хозяин захоронки и сам не запамятовал, что сюрприз оставил. При нашей нервной шпионской жизни и на собственном сюрпризе подорваться можно. Значит, подтягиваем тылы, обустраиваемся, выставляем караулы. Потом я работаю. Да, Витку близко к полянке с «куклами» не подпускайте. И не рассказывайте красочно. Собственно, Пашке здесь тоже делать нечего. Придется вам, ваше благородие, прогуляться, вывести наш обоз поближе. Мы с Протом посидим, поразмыслим. Прот попробует еще что-то вспомнить. Я план конкретных действий прикину.

* * *

Привел бричку Герман лишь в сумерках. Идти пришлось вокруг, да еще умудрились слегка заплутать. Без всезнающей амазонки все сразу стало сложным. Герман перепирался с Пашкой, потом в дискуссию влезла Витка. С облегчением вздохнули и даже посмеялись, когда бричка неожиданно выбралась к узкоколейке. Дальше Герман повел без проблем. Насчет полянки с «сюрпризами» особо не распространялся, сказал лишь, что нашли место, где Писклявый расправился с сообщниками.

Дождь унялся. Прот сидел у костерка, держа один из «маузеров» командирши на коленях, и чистил чахлые сыроежки. Герман старался оставаться боком по направлению к поляне, — ее близость начисто отбила охоту шутить.

— А ЭТА где? Уже копает? — мрачно спросил прапорщик.

— Где там, — Прот махнул рукой, — говорит, хоть чуть просохнуть должно. Иначе в грязи захлебнешься и эту… бомбу трудно будет разрядить. Она уверена, что там бомба всенепременно запрятана.

— Какая бомба? — насторожился Пашка, распрягающий лошадей.

— Заряд. На золоте, — пробормотал прапорщик. — Заряда там, может, и нет. Это так, для профилактики. А что она так долго? Уже темнеет. Там и так… жутковато.

Прот понимающе кивнул:

— Я вот себе пистолет выпросил. Хотя какой пистолет против мертвецов?

— Так вы що, мертвяков боитесь? — удивилась Вита. — Тоже нашли страхищу. Давай, Протка, я тебе с грибами допомогу. Мы теж набрали. С червяками, та ладно. Добре, що соль есть. Катерина Еорьевна кинжал не оставила? Я звыклась им чистить.

Прапорщик и Прот одновременно содрогнулись.

Чугунок побулькивал на огне. Под кронами сосен было уже совсем темно. Герман посидел у огня, встал, потоптался. Снова сел.

— Велела ждать, — сказал все понимающий Прот.

— Да слишком долго, — с тоской сказал прапорщик. — Вдруг что-то…

— Так пойдем навстречу, — живо поднялся Пашка. — Заодно я осмотрюсь.

— Знаешь, Павел, там осматриваться не очень-то хочется. Там воняет, так что—…пробубнил Герман.

— Так все равно же завтра идти, — тряхнул отросшими кудрями храбрый большевик.

Ждать больше не было терпения, Герман подхватил «драгунку». Вита принялась вытирать руки:

— Я з вами.

— Сиди! — испуганно сказал прапорщик.

— Що ты на меня цыкаешь? Пан начальник нашовся, — возмутилась девочка.

— Вита, кто варить будет? — дипломатично напомнил Прот. — Меня в монастыре куховарить не обучали.

Девочка, гневно зыркнув на Германа, с неохотой взялась за палку-поварешку.

Парни двигались между деревьев, лес на глазах темнел.

— Ого, как потянуло! — озабоченно пробормотал Пашка. — Аж дух сперло. Да что ж там такое, а, раз вы с Проткой так дергаетесь? Батальон навален, что ли?

— Двое здесь, один подальше. Да уж очень нехороши, — прошептал Герман.

— То-то я смотрю — лошади беспокоятся. Витке лучше не ходить?

— Это уж точно. Лучше мы без нее блевать будем.

Из-за ствола показалась тень. Парни вскинули винтовки, чуть не зацепив друг друга.

— Я думаю — какие олухи здесь болтаются, лясы точат? — злобно прошептала тень с весьма узнаваемыми интонациями. — Как пить дать, кто-нибудь из вас от меня дырку во лбу заработает. Я что приказывала?

— Надолго вы пропали, — прошептал Герман. — Вдруг планы изменились?

— Думаете, я золото выковыряла и деру дала? Да пропади пропадом это золото гнойное.

— Да вы что, Екатерина Григорьевна? С золотом успеется, — встрял Пашка. — Ужин почти готов. Слюноотделение началось.

— Какое, на хер, слюноотделение? — с тоской пробормотала Катя. — Я уже сама словно заживо гнию. Сейчас вывернет. Сроду столько на трупы не любовалась.

— Да, попахивает от вас, — озадаченно признал Пашка.

— Я те дам, «попахивает»! Сейчас раздену и одежду отниму, все равно завтра в лагере будешь загорать. Вот мразота гоблинская, а не раскопки. Вы хоть догадались воды принести? Я бы сейчас за горячий душ и шампунь все золото отдала, да еще и из своего жалованья приплатила…

Катя сидела, закутавшись в шинель. Кое-как выстиранную одежду развесили у костра. Кушала предводительница на редкость вяло, хотя грибной бульон вышел густым и ароматным.

— Да, господа гвардейцы, на этот раз я вляпалась. По самые уши. Даже глубже. Метра четыре копать придется. Это не считая верхнего уровня, с жильцом, — предводительница жалобно сморщилась. — Уж казалось бы, не жизнь у меня, а помойка. Так нет, дальше все грязнейше и грязнейше…

— Мы поможем, — неуверенно заверил Пашка.

— Обязательно. Диспозиция такая: с рассветом все рассасываетесь на исходные. Вита и Прот — вам эта сторона и лагерь. Патрулировать и охранять. Грибы — не отходя с поста. Павел — обойдешь лесом и патрулируешь с той стороны. К этой сраной поляне ни одна душа не должна незамеченной подойти. Я хочу спокойно работать. Герман Олегович — вам дозор непосредственно у места эксгумации. Ну и техническая помощь в случае необходимости.

— Если конкретнее? — осведомился Герман.

— Если я подорвусь, а лопата уцелеет, подойдешь и прикопаешь то, что от меня останется, — весьма свирепо пояснила командирша. — Еще вопросы будут?

— Виноват, — Пашка поерзал. — Два вопросика, Екатерина Григорьевна. Що такое эксгумация? И почему непременно Герман с вами остается? Я, не в обиду господину прапорщику будет сказано, с лопатой получше знаком. Опять же мышечная масса…

— Ты свою мышечную массу применишь, если я благополучно до золота докопаюсь. Натаскаешься, будь здоров. Так что потерпи. А что такое эксгумация, ты меня лучше не спрашивай. Всё, я в бричку спать пошла. Потом как-нибудь экипаж отскребете от ароматов.

* * *

Герман сидел за указанным деревом. Обозревал опушку, иногда поднимал бинокль и поглядывал на согнутую фигуру командирши. Катя уже часа три ковырялась у могилы, преимущественно не поднимаясь с четверенек. Что она конкретно делает и как выдерживает — прапорщик понять и не пытался. Даже до его сосны иной раз долетала такая волна смрада, что Герман не выдерживал и прятал нос в ворот шинели. День выдался пасмурный, но дождя пока не было. Страшно подумать, если бы пекло солнце.

Два раза Катя подходила — нижняя часть лица закрыта косынкой, глаза отстраненные, сосредоточенные. На руках изящные темные шелковые перчатки, извлеченные из того же бездонного саквояжа (Витка как увидела, так рот и открыла). Еще на командирше была повязана, на манер рабочего фартука, тряпка из распоротой темной юбки. Катя пила воду из бутылки, но беседовать желания не изъявляла. Прапорщик ее понимал — несло от девушки изрядно, да и лицо у командирши было бледнее бумаги. Екатерина Григорьевна возвращалась к могиле. Герман оставался разглядывать опушку и слушать трели игнорирующих смрад зябликов.

Когда Катя подошла в третий раз, ее ощутимо пошатывало. Плюхнулась на влажную хвою, привалилась спиной к дереву. Герман постарался не отшатнуться.

— Знаешь, прапор, мертвый человек — чертовски токсичная вещь, — пробормотала амазонка, прикрыв глаза. — Что, несет от меня, как от зомби? Я уже ничего не чувствую. Дерьмо полное, никак не могу справиться. Устроил головоломку гондон деблоидный. Поймаю — живым похороню. Бля, может, «жмурика» веревкой сдернуть? Так нет у нас хорошей веревки. Вожжей не хватит, да и куда мы без вожжей?

— Екатерина Григорьевна, — Герман старался говорить разборчиво — от Кати шло такое амбре, что глаза слезились, — Екатерина Григорьевна, пойдемте отсюда. К дьяволу это золото. У нас его с таким запахом все равно никто не возьмет. Поедемте. Нехорошее мы дело затеяли.

— Нет уж, прапор. Теперь уже смысл не в задании и не в личной выгоде. Принципиально и идейно меня зацепило. Идейность — страшная вещь. Пашка может подтвердить. Не буду я прогибаться под какого-то урода, подкрепленного парой мертвецов, — Катя тяжело встала. — Тьфу, черт, покурить бы. И что из вас никто не курит? Слушай, прапор, ты бы посты проверил. Я и так копошусь чуть жива, а тут еще твои взгляды соболезнующие спиной чувствую. Пойди, прогуляйся. У нас там, считай, дети. Мало ли что.

— Они взрослые дети, — сказал Герман.

— Все мы взрослые дети. Так и помираем детьми, — командирша побрела обратно к могиле.

Посты Герман проверил. В лагере все было спокойно. Прот и Вита хозяйничали, поочередно патрулируя лощинку у болотца. Вооружены патрульные были «маузером» с пристегнутым кобурой-прикладом, что весьма мешало собирать грибы. Крошечные сыроежки после дождя перли десятками.

— Вы осторожнее собирайте, — строго сказал Герман, — следов оставлять нельзя.

Вита едва слышно фыркнула и нетерпеливо спросила:

— А що там? Нашли?

— Рано еще говорить. По-моему, дело туго продвигается. Меня она близко не подпускает, — честно признался прапорщик.

— Отроет, — уверенно сказал Прот. — Я с самого начала знал, что найдем и откопаем. Может, ей помочь чем?

— Чем тут поможешь? Одна работает. Воду пьет. Теперь вот покурить возжелала. Там запах — действительно задохнуться можно.

— Так сейчас, — Прот поспешно поковылял к бричке, принялся рыться в саквояже.

— Сигара? — изумился прапорщик.

— Почти целая, — мальчик осторожно понюхал окурок. — Пахнет гадостно. Должно быть, запамятовала Екатерина Григорьевна. Ведь из города еще курево.

— А що в том чемоданчике ще есть? — заинтересовалась Вита.

— Вот это не ваше дело, гражданка Вита, — с несвойственной ему прямотой отрезал Прот.

Герман усмехнулся. Ему тоже было интересно, что в саквояже. Прямо багаж бродячего факира какой-то.

— Вита, боюсь, шелковых перчаток в закромах больше нет. Вы не завидуйте, наша предводительница галантерейные изыски сейчас совсем не по назначению использует.

Девочка неуверенно улыбнулась. Изгиб губ у нее действительно был редкой красоты.

— То не завидую, Герман Легович. Просто интересно глянуть. Я тако дамского товара никогда не видывала.

Герман спустился к болотцу. В крошечном родничке тщательно помыл бутылку, наполнил свежей водой. Пошел в обход — проведать товарища большевика.

Красная гвардия не дремала. Пашка окликнул издали громким шепотом и вылез из кустов.

— Я уж тут озверел один. Пусто. Крадусь — тишина. Сяду — мыши чуть ли не по коленям шныряют, птицы на башке гнездо норовят свить. А у вас-то що?

— Возится. Злая, как тигр. Если бы того мертвеца воскресить можно было — уже бы расстреляла раз десять. А так злость на нашего Писклявого копит.

— Зря она подмогнуть не разрешает, — вздохнул Пашка. — Я же не тупой. Лопатой бы осторожненько — шик-шик.

— Ты же с минно-взрывными работами не больше меня знаком. Будет тебе «шик».

— Да какая там бомба? Перестраховывается Катька. Может, там у них, где по-шпионски—…Пашка неопределенно покрутил пальцами, показывая куда-то вверх. — А здесь лес. Здесь по-простому.

— А я все взрыва жду, — ни с того ни с сего признался прапорщик.

— Да? Ну, ты в таких штуках больше разбираешься, — Пашка заерзал. — Иди, что ли. Вдруг там нужно чего?

Поляну Герман обогнул с другой стороны, вспугнул пару сорок-трещалок. Катя сидела под деревом. В отдалении, на штыке, воткнутом в землю, висели перчатки.

— Где бродишь? Я здесь от жажды загибаюсь.

Герман протянул бутылку. Командирша залпом выдула половину, с облегчением вздохнула:

— Уф! Что там, вокруг? Сороки беспокоились.

— Это я нашумел. Обошел периметр. Все на постах. Происшествий нет.

— Вот и славно. Я, между прочим, продвинулась. Имею право требовать значок «Юный сапер-гробокопатель». Можешь пойти, глянуть. Мертвяка я ближе к его дружку отволокла.

— Екатерина Григорьевна, он же тяжелый и э-э…

— Грязноватый? Это уж точно. Да наплевать, он мне теперь как родной. Тьфу, гадость. Ну что, глянешь? Только морду все-таки завяжи. Носовой платок есть?

Могила теперь казалась просто ямой по пояс человека. Правда, ямой, порядком расширившейся в окружности. В сторону дерева с мертвецом и неопределенным, завернутым в шинель предметом прапорщик старался не смотреть. Здесь у могилы яд тления вроде бы слегка рассеялся, или Герман уже успел принюхаться.

Катя с ходу спрыгнула в могилу, стоя как в окопе, указала пальцем в драной перчатке на гребень рыхлого песка:

— Вон, смотри, сюрприз. Прямо под труп поставил, душманская морда. И еще оттяжку вниз сделал. Гадюка хитроумная.

Герман увидел темное металлическое яйцо и обрывок тонкой проволоки. Корпус гранаты был покрыт жирными потеками. Прапорщика передернуло.

— Да ничего, я запал вывернула, — заверила Катя.

Герман кивнул, показал на короткоствольный револьвер, валяющийся на взрытом песке:

— Тоже от покойника?

— «Смит-вессон»? Покойник в лапке держал. С взведенным курком. Ничего себе шуточка, да? Вот уродство, — Катя ухватилась за черенок лопаты.

Герман старался дышать исключительно носом. Платок помогал символически. То и дело дуновение слабого ветра накрывало густым смрадным облаком. Герман спохватился:

— Екатерина Григорьевна, — вот вам Прот передавал.

Катя с искренним восторгом глянула на окурок:

— Блин! Совсем я забыла — майорский чинарик. Как вовремя. Давайте-ка его сюда…

Она закурила, приподняв край косынки.

Герман присел на корточки:

— Вы отдохните. Давайте я покопаю. Кто знает, как глубоко рыть придется.

— Что тут знать? — Катя стукнула лопатой, донесся глухой стук удара по дереву. — Вот оно, золото партии. В смысле, павшей империи. Задача наша — очистить шире и идти вглубь. Осторожно, неторопливо. Возможны еще сюрпризы. Хорошо, песок чистый, копается легко и все заметно. Так как, ваше благородие, попробуете лопатой помахать?

Герман кивнул, очистил верхний ящик.

— Киевское Окружное Пробирное Управление Его Императорского Величества, — прочла Катя четкий трафарет на крышке и выпустила клуб дыма. — Ящик тоже раритет. Вот чудный был бы сувенирчик-сундучок. Вы, Герман Олегович, теперь чуть расширьте раскоп, и начнем вертикальный шурф вести.

— Давайте один ящик поднимем, сразу станет легче, — Герман ухватился за ручку ящика.

— Стоп! — рявкнула Катя. — Не вздумайте. Если еще одна граната, то, скорее всего, между ящиков. Копаем сбоку, ящики пока не трогаем.

Герман молча принялся за дело. Скоро амазонка потушила сигару и отобрала лопату:

— Вы, Герман Олегович, не обижайтесь. Здесь навык нужен и некоторые представления об основах подрывного дела. Насчет последнего, я, честно говоря, и сама не очень-то. Зато вдумчивому копанию в свое время подучилась.

— Это где ж вы такие курсы изволили пройти? — осведомился Герман, сидя на куче влажного песка и с сожалением наблюдая, как завеса из клубов сигарного дыма излишне быстро развеивается — со стороны вновь густо несло разложением.

— Не поверите, — Катя энергично выбрасывала песок, — я, волей судеб, археологию изучала. Имею бумажку, что два курса университета прослушала. Кстати, было довольно интересно.

— Никогда бы не подумал, что вас интересуют пыльные древности.

— Не пыльные. Просто древности. Так что ныне потею почти профессионально.

— Курить тоже на раскопках научились?

— Нет, — Катя засмеялась. — Это позже. Причуды буржуазного мужа — хорошие сигары, белое калифорнийское вино. Приучил.

— И когда вы все успели? — пробормотал Герман.

Катя бросила короткий взгляд:

— Не знали про мое вдовство?

— Я не Прот. Я много чего не знаю.

— Ну да, про мужа я Витке рассказывала. Мы с ней как-то за жизнь беседовали. Погиб у меня муж. На глазах у меня убили. Вот такая грустная история.

— Примите мои соболезнования.

— Ничего. Я уже пережила. Он был хороший человек. Надежный. Ну, ладно, — Катя протянула прапорщику лопату, — расширяйте раскоп. Потом снова я.

Руки Герман стер довольно быстро. Черенок у лопаты оказался хуже терки. У Кати на руках остались лишь обрывки черного шелка. Пришлось сделать паузу, обернуть ладони разодранным платком. О вони прапорщик уже не думал. Ломило спину, от влажного песка стыли ноги. Песчаные стены поднялись уже выше головы, а двойной штабель небольших, но тяжелых ящиков уходил все глубже. Катя поторапливала, хотела закончить при дневном свете.

— Все, двенадцатый. Выбирайся, прапор. Снизу я все сама проверю.

Герман, задыхаясь, пополз по осыпающемуся песку наверх. Ящики возвышались посреди песчаной воронки. Точно насекомые здесь рылись. Руки саднило. Ничего, господин Земляков-Голутвин, теперь не пропадете — открываются замечательные перспективы карьеры на поприще профессионала-землекопа. И на каторгу хоть сейчас же. Хотя какие сейчас каторги? Шлепнут без долгих разговоров, да и все мучения.

Катя скорчилась на дне. Осторожно подкапывала лезвием штыка, прощупывала пальцами песок. Герман туповато размышлял — почему на такие аристократические ручки перчатки натягивают исключительно для того, чтобы ковыряться в песке и гное?

— Вот она, паршивка! — Катя подобралась, нежно, даже чувственно, погрузила пальцы в песок. — Прапор, отойди за бруствер.

Спорить было бессмысленно, да и сил не оставалось. Герман плюхнулся на песок, нахлобучил фуражку. Опять накрапывал дождь. Из ямы изредка доносились матюги Кати.

Выбралась командирша только через час. Держала гранату:

— Эту еще использовать можно. Хотя чека слабовата. Черт, ну и заумное это дело — разминировать.

Катя села рядом. Закурила. Герман с наслаждением вдыхал горьковатый дым.

— Поздравляю, — вяло сказала девушка. — На пальмовой набережной они получили все, что им причиталось. В детстве мне казалось, что сокровища — это жутко интересно.

— Мы посмотрим?

— Отчего ж не взглянуть. Ящик запломбирован. Вряд ли какая-то взрывчатая дрянь внутри поджидает. Валяй, прапорщик, — охотно предоставляю честь дефлорации, — Катя сунула напарнику штык.

Сползая в яму, Герман поморщился. «Дефлорация». Очень остроумно. Кем ее покойный муж был? Бандитом? Нет, скорее военным. Солдафонством от зеленоглазой так и прет.

С ящиком пришлось повозиться. Герман чуть не сломал штык. Золото оказалось неинтересное. Холодное. И, несмотря на тщательную упаковку, вроде бы ощутимо пованивающее.

— Разочарован? — Катя спустила ноги в раскоп. — Мягкий никчемный металл. В некоторых царствах-государствах вообще без него обходятся. С другой стороны — в этом бруске столь чудесной гробовидной формы таится хорошее белье, бифштексы, утренний кофе, ванна, тихая уютная квартира. Красивые понимающие девочки и мягкая постель, в конце концов. У вас как с воображением, Герман Олегович?

— Никак, — пробурчал прапорщик. — Я весь день только о противогазе мечтал.

Катя засмеялась:

— Согласна. Снимайте с поста Пашку, подводите бричку. Перебазируем эту кучу денежного эквивалента. Работы еще непочатый край.

Транспортировка золота оказалось делом сложным. Ящики, не такие уж громоздкие по габаритам, весили более трех пудов каждый. Брать приходилось вдвоем, ноги вязли в рыхлом песке. Застоявшийся Пашка пустил в ход свои пролетарские мускулы, работал за двоих. С первыми ящиками управились, потом дело пошло хуже. С трудом получалось выволочь ящик из раскопа. Проклятый дождь усилился. Герман вяз по колено, Пашка кряхтел, пыжился, но увязал еще глубже. Потом Пашку отправили снимать с брички упряжь.

Прапорщик сидел на штабеле, смотрел на силуэт амазонки на фоне меркнущего неба. Катя материлась негромко, но изощренно. Вдруг осеклась. Герман потянулся к винтовке.

Катя, глядя на кого-то за бруствером, хмуро спросила:

— Что, так и видел?

— Так и видел, — согласился Прот. Подошел ближе, заглянул в яму: — Ого! И как вы столько накопали?

— С божьей помощью, — сухо сказала предводительница. — Ты чего приперся, Нострадамус? Что вам велено было?

— Я доложить. Вита на тропинке «натяжку» нашла. Как вы говорили — с бомбой. И проволочка натянута.

— Вашу мать! Не трогать! Не подходить!

— Да что вы, Екатерина Григорьевна. Мы сразу отошли. Я предупредить пришел. Там прогалина, с лошадями вдруг пойдете. Уже темнеет. Мало ли…

— Хорошо. До рассвета в ту сторону даже не смотреть. Там, если и заяц зацепит, осколки так лягут — мало не покажется.

— Ладно. Я пошел, Павлу с лошадьми помогу, — мальчик попятился, явно преодолевая желание зажать нос.

— Совсем мы с вами завонялись, господин прапорщик, — пробормотала Катя. — Сейчас бы какую-нибудь баню штурмом взять.

Представить совместное мытье в бане с амазонкой-археологом у Германа сил уже не оставалось. Пришел Пашка с ремнями, вновь пришлось напрячься.

Перевозили ящики в четыре приема. В конце концов, и Герман начал материться — подобные объемы такелажных работ ему и не снились.

Как сдирал вонючую одежду, как ужинали — не помнил. Спал на ящиках Пробирного Управления. Было неудобно, босые ноги все время высовывались из-под короткой шинели.

Глава 10

Эх, яблочко,

Да цвета зрелого.

Любила красного,

Любила белого.

«Яблочко». Вариант

Мы должны взять буржуазию в клещи, но как?

Л. Д. Троцкий. Из доклада Совету народных комиссаров

— Недостача, однако, — сказала Катя.

Один из ящиков оказался вскрыт. Ряды симпатичных столбиков пятнадцатирублевок, завернутых в белую пергаминовую бумагу, слегка поредели. Обидно. Похоже, не просто золотишко, а нумизматическая редкость. Десять остальных ящиков наполняли неподъемные слитки. В двенадцатом оказалась несуразная смесь ювелирных побрякушек, монет и золотого лома — в основном содранных окладов икон. Сия разнообразная коллекция и привлекала внимание, — кладоискатели столпились вокруг ящика, оживленно переговариваясь. Прот, присев на корточки, копался в сокровищах.

Катя задумчиво потыкала пальцем увесистую колбаску. Из обертки выглянул новенький лучезарный лик Николая II. Что ж ты, твое величество, недосмотрел? И империю сообща профукали, и добрую четверть твоих близнецов из ящика увели.

— Это ваш шпион забрал, — сказал Прот, не отрываясь от своих изысканий. — Ему деньги сразу были нужны.

— Да, я догадываюсь, — Катя закрутила пергамин фунтиком, закрывая облик несчастного императора. — Только, Прот, говорить «ваш шпион» — невежливо. Во-первых, он не мой, во-вторых, обобщать не нужно. Это ихние — шпионы. А наши, в частности я, — благородные разведчики.

— Извините, — пробормотал мальчик, — я плохо разбираюсь—…он замолчал и поспешно отодвинулся от ящика. Из сжатого кулака свисала оборванная цепочка. Прот сел на хвою и замер. Товарищи внимания не обратили. Пашка пытался надеть на палец чудовищных размеров «гайку» с ненатурально зеленым камнем. Вита прикладывала к ушам массивные серьги с рубинами. Герман снисходительно улыбался. Зря, между прочим, — рубины смуглой девчонке шли.

Катя присела рядом с мальчиком:

— Нашел, да?

Прот вздрогнул.

— Ну что ты, в самом деле? — мягко сказала Катя. — Никто у тебя забирать и не думает. Свои же все.

— Я просто… боялся, что не найду, — пробормотал мальчик и раскрыл ладонь.

Брать крест Катя не стала, рассмотрела так. Убрала с глаз непослушную челку и с некоторым удивлением сказала:

— Знаешь, а наследство твое довольно ценное. Хорошей работы. Я в этом мало понимаю, но, по-моему, крест византийский, с терновым венцом. Да… Жаль, мама тебе ничего рассказать не успела. Ну, чего ж теперь поделать. А цепочку можно поменять.

— Нет! — Прот испуганно замотал головой. — Пусть эта остается.

— Понятно, пусть остается. Ее запаять можно. А пока подбери себе другую, там этого добра навалом. Надеть-то, наверное, сразу захочешь?

У ящика хихикали уже втроем — Пашка вертел хрупкую диадему и удивлялся узколобости выродившегося дворянства.

— Эй, искусствоведы-антропологи, — призвала к порядку Катя, — сильно не засиживаетесь, дел полно. Для начала отсчитывайте и забирайте свое кровное, потом будем излишки прятать. Лично мне здесь уже надоело торчать. Весь лес провонялся.

— Да, — согласилась Вита, — вигляд у вас, Катерина Еорьевна, не краше, чем вчора вечером. Давайте я стирку устрою.

— Некогда. Мы здесь рискуем каких-нибудь гостей дождаться. Собираемся и убираемся. Делите пирог.

— А по сколько брать? — Пашка окинул ящики оценивающим взглядом.

— Говорили же уже — сколько унесете. Только ты уж не надорвись во славу мировой революции. Не передумал финансовую помощь угнетенным пролетариям оказывать?

— Мировая революция — дело стоящее, — твердо сказал парень. — Я никого силком не агитирую, поскольку дело личной сознательности. Вы, Екатерина Григорьевна, финансы своему руководству предназначаете, я — своему. По-честному?

— По-честному, — согласилась Катя. — Только по-глупому. У меня свои резоны, а ты бы о своей будущей личной жизни подумал. Ну, дело твое. Герман Олегович, вы что на меня так уставились? Мне оружие снять? Все пули в затылок опасаетесь?

Уши у прапорщика немедленно заалели:

— Никак нет, госпожа командирша. Пули я не боюсь. К тому же считаю сие золото бесчестно уворованным у Российской империи и присваивать его не имею ни малейшего желания.

— Весьма гордо прозвучало, — скривилась Катя. — Кому изволите свою долю презентовать? Российской империи уже нет. Царь убит, Министерство финансов разбежалось. Кого в правопреемники назначите? Генерала Деникина? Адмирала Колчака? Имеется еще Врангель, Родзянко. Да, гражданин Керенский где-то за бугром шляется.

— Достойных личностей не вижу. Поэтому долю свою брать просто не буду, — Герман демонстративно отвернулся.

— Вы, братцы, уж извините, один глупее другого, — с досадой сказала Катя. — Кто-нибудь разумный, с нормальными человеческими идеями, у нас есть?

— Я с нормальными, — сказала Вита и с вызовом сверкнула глазами в сторону парней. — Вы меня хочь корыстной жидовкой называйте, хочь как. Я в семье последня осталася. Мне жить потребно, дом иметь, белье чистое. Да, вот такая я. А вам, Герман Легович, стыдно должно быть. Що ваша мама сказала бы, если бы узнала, що вы голый-босый вмирати собрались? У Пашки хоть семья есть и сказка дурацка. А вы за що бедствовать собралися?

— Вита, только учить меня не нужно, — с некоторой даже угрозой пробурчал прапорщик.

— А кому ж ще вас учити? Тут все при делах-заботах. Только вы да я як огризки. Що, мне и слова вам не сказати?

— Слово можно, — буркнул Герман. — А тысячу ни к чему. Я твою мысль вполне уловил. Желание твое спокойствие и достаток обрести ни в коей мере не осуждаю. Но уж как-нибудь самостоятельно решу, как мне самому поступать.

— Та разве я спокою хочу?! Мне за вас обидно.

Катя наблюдала с интересом. Оказывается, Витка свой жгучий глаз на прапора положила. Ну и правильно. Олегович у нас с придурью, но человек честный и надежный. Вот если бы он еще собачьи взгляды в спину лично вам, Екатерина Григорьевна, перестал бросать, совсем бы было чудно. Натуральный щенок, разве что не поскуливает. Зато огрызается. Хоть бы намек сделал — так и так, мадмуазель Катенька, сгораю от страсти, не дайте погибнуть младому офицеру. Тьфу, ну что ж он такой закомплексованный? Может, Витка его отвлечет?

Витка отвлекала:

— …Вы подумайте, що дальше делать будете? Война закончится, опять в ваши лупы да линзы дивиться станете? Кому то потребно?

— Вита, перестань, — негромко сказал Прот. — Герман Олегович человек взрослый, сам знает, как поступить.

Кажется, Герман посмотрел на мальчика с благодарностью. Напористая Витка прапорщика порядком смущала.

— Действительно, — сказал Пашка, — що вы завелись? Подумаешь, золото. Что мы, кощеи, над ним чахнуть? Заработаем себе на хлеб, если що. Впрочем, недолго этот металл мозги народу смущать будет…

— Только про золотые сортиры не надо! — в один голос завопили прапорщик и девчонка.

Золото поделили быстро. Катя посоветовала брать в основном монеты. Прот и Вита забрали свою долю — показалось, что империалов в ящике почти не уменьшилось. Золото действительно тяжелый металл. Больше тысячи 13-граммовых монет не то что спрятать — нести трудно. Чахлый Прот благоразумно себя ограничил.

— Эх, я говорил, гимнастикой нужно заниматься, — расстроенно сказал Пашка, — берете-то всего каплю.

Своей долей юный большевик избрал три слитка и теперь примеривался, как будет тащить более чем двухпудовый вес.

— Я буду экономен, — пообещал Прот и принялся, кряхтя, увязывать колбаски монет в узелки.

Катя покачала головой:

— Вы, крохоборы, подождите потеть. Дальше-то что? Тебя, товарищ Пашка, с твоими гирями первый пост за задницу возьмет. Даже если к красным выйдешь — сильно ты уверен, что они кристально честными и идейными большевиками окажутся? Прот, а ты куда такой груженый плестись собрался? Раз ты золотом набит, так уже и не нужен никому? Скорее уж наоборот.

— Так мы ж разве не вместе пойдем? — удивился Пашка.

— Если вместе, так у нас бричка есть. Какого черта корячитесь? — пробормотала Катя. — И вообще, нам побыстрее остатки сокровищ нужно упрятать и обсудить, как дальше жить.

Тяжеленные ящики захоронили недалеко от речушки. Копали неглубоко, песок поддавался с легкостью. Куда больше времени заняла маскировка места. С травой и кустами Катя возилась сама. Местечко выглядело спокойным — с двух сторон в болотцах квакали лягушки, до узкоколейки не меньше версты. Ориентир — две возвышенности, поросшие сосняком. За девяносто лет здесь мало что должно измениться. В сороковых активные бои шли восточнее.

Пересадив куст бузины, Катя окончательно ликвидировала следы раскопа и огляделась. Сойдет. Зная место, при желании обнаружить тайник можно, но такого желания у личного состава возникнуть не должно. Хорошие, вообще-то, ребята. К тому же в лесу ориентируются отвратительно, да и сейчас умаялись до полного отупения. Да и хлопот с собственными богатствами молодежи надолго хватит. Катя усмехнулась. Уже в последний момент дамские цацки неудержимо поманили Виту. Девчонка есть девчонка, нахватала ювелирного шика как сорока, застеснялась, вывалила обратно, потом отобрала побрякушки заново. Чего стесняться? Катя знавала куда более опытных женщин, неравнодушных к драгоценностям. Сама предводительница на прощание слегка облегчила ящик с монетами. Объяснила, что раз господин прапорщик брезгует, не пропадать же добру. Личный состав покосился с легким изумлением, но возражать не стал. Все были по горло сыты возней с благородным металлом. Жрать хотелось куда больше, чем пересчитывать блестящие империалы.

Оглядев в последний раз бузинные плантации, Катя закинула лопату на плечо и направилась к лагерю. Обессиленный народ сгрудился вокруг костерка. На огне уже побулькивал чугунок. Катя пересилила желание плюхнуться на землю.

— Витка, найди мне что-нибудь переодеться, — Катя направилась к речушке.

Лягушек ловить все-таки не пришлось. Катя поохотилась за стайкой крошечных рыбешек — для них кофточка, используемая в качестве бредня, была в самый раз. «Нацедила» с полтора десятка особей с полпальца величиной. Для запаха хватит. Хотя с запахами вообще беда. Кофточка еще туда-сюда, а галифе, похоже, погибли безвозвратно — трупной вонью даже от мокрой ткани ощутимо несло.

— О, тюлька! — вяло обрадовался Пашка. — А у нас, Екатерина Григорьевна, соль кончилась.

«Тюльку» засыпали к немногочисленным грибам и дикому чесноку. Катя переоделась и, наконец, села, стараясь не морщиться от ноющей боли в ногах. Марку надлежит до конца держать. Впрочем, личный состав выглядел утомленным до последней крайности. Только Прот сонно уставился на мокрую, прилипшую к телу кофточку командирши. Катя решила мелкого пророка не одергивать. Сидеть в юбке было неудобно, да и кобура при женственной форме одежды выглядела как-то нелепо. Катя с надеждой посмотрела на висящие на ветвях в отдалении душистые галифе — может, все-таки проветрятся?

— Ладно, чего скисли? Планы по вложению капиталов покоя не дают? Давайте снедать, осетры наши уже разварились.

После трапезы слегка взбодрившийся отряд вольготно развалился вокруг затухающего костра. Лишь Прот со вздохом ухватил карабин за ремень, собираясь отправиться на пост.

— Стоп, — сердито сказала ерзающая Катя — принять приличную позу в юбке у костра было нелегко. — Отставить пока внешнюю охрану. Нужно решение принимать. Передохнем и в сумерках уходим. Здесь торчать резона нет. Вполне возможно, наши друзья заявятся. Полагаю, фига вместо золота их не сильно обрадует. Так что давайте — куда кто из вас направляется?

— Я не знаю, — быстро сказал Герман. — Мне идти некуда.

Катя сумрачно посмотрела на удовлетворенно расслабившегося прапорщика. Вот мудак интеллигентный, все считает, что духовные терзания избавляют от необходимости принимать скучные практические решения. И кто его всю жизнь в задницу пихать будет?

— Я за кордон хочу, — побормотала Вита. — Мне здесь спокою все одно не будэ. Как думаете, Катерина Еорьевна, та можно мне за кордон выбратися?

— Отчего же нельзя? Если с умом, то получится, — Катя легла поудобнее. — Ты определенно решила?

— Так шо мне думати? Я ж все помню. Все гайдамаков ждать буду, — девочка погладила потертую рукоять «нагана». — Всех мне не перестукать, так?

— Там, «за бугром», собственные гайдамаки имеются, — пробормотала Катя. — Не надейся, что на всю жизнь от гадов отделаешься. На каждого из нас свои «гайдамаки» найдутся. Даже если к антисемитизму отношения не имеющие, один хер — гайдамаки.

— А то я не розумею, — Вита вздохнула. — Так все одно, за кордоном легче все сначала начати. И шукати нас меньше будут. Так?

— Это правильно, — согласилась Катя. — Я бы советовала поблизости не останавливаться, подальше сваливать. За океан. Это если в будущее наперед смотреть.

Прот покосился на командиршу, потом спросил у Виты:

— А мне с тобой можно? Мне чем дальше отсюда, тем спокойнее будет. Я сильно в тягость не буду.

— Яка тягость? — возмутилась Витка. — Не выдумывай! Вечно сомневаетеся. Побегли разом. Не так страшнюче буде. Герман Легович, давайте з нами. Вы языки знаете, офицер образованный. Сообща пробьемися. А, Герман Легович?

Прапорщик смущенно заерзал:

— Ну, я не знаю…

— Що тут знать?! — удивилась Витка. — Вас здесь шукати ще долго могут. Зачем голову подставляти? Пашенька, ты б с нами тэж? Ты не думай, мы тебя ой как зовем. Правда, Протка? Только ты ведь не поедешь, так?

— Да я бы с вами хоть куда, — Пашка вздохнул. — Но меня маманя ждет. Как же я уйду? Да и охота лично глянуть, как революция на ноги встанет. Ты, Герман, шо не говори, а коммунизм крепкий мир построит. Я очень верю.

Парни угрюмо молчали. Витка посматривала на прапорщика, тоже молчала, лишь красивая бровь вздрагивала от сдерживаемого нетерпения.

«Между прочим, умная она девчонка, — с одобрением подумала Катя. — Прямолинейно не прет. Мне бы так приноровиться».

Катя перехватила взгляд Прота. Мальчик смотрел на предводительницу грустно. Маленький полусумасшедший старичок. Катя ободряюще подмигнула — не горюй, Нострадамус, прорвемся. Прот с трудом, но улыбнулся в ответ.

— Герман, шо молчишь? — сердито сказал Пашка. — Мало мы с тобой дискутировали? Ты ж упорный, не дай бог. Война у тебя в печенках сидит или как? Сам говорил. Уезжайте, чего там. Здесь тебя к ногтю прижмут, как пить дать. Ты человек храбрый, но тут уж прямая глупость будет, ежели под ногами у власти вздумаешь путаться. Ладно бы у тебя крепкая идея была. А то и белые, и наши на тебя зуб имеют. Що впустую пропадать? Попадешь в ЧК, там разные человеки сидят. Могут в заварухе и не разобраться. Езжайте. Ты ребятам устроиться поможешь. Пока они еще языки-то выучат.

— Они выучат, — ядовито пробормотал Герман. — Вита дом построит, возможно, кафе или закусочную откроет. Потом налетит вихрь мировой революции и прахом все пустит? Так, Паш, да?

— То еще не скоро будет, — без смущения сказал Пашка. — Для того, шоб через океан революцию перебрасывать, еще красный флот построить нужно. К тому часу и тамошний пролетариат поймет, что к чему. Разберутся самостоятельно. Но, думаю, там все ж помягче будет. Покультурнее. Мы первые, нам труднее. Езжайте. Вы же не из какой-то трусости буржуазной тикаете. Так получилось. Здесь-то жизни тебе не будет.

— Паша прав, — тихо сказала Катя. — Война, потом еще чистки будут. Новое общество себя заново выстраивать начнет, четко на своих и чужих делить. Не впишетесь вы, Герман Олегович.

— А кто я такой там буду? Мне не пятнадцать лет. Я англичанином или немцем никогда не стану.

Катя фыркнула:

— Немцем даже не пытайтесь. Беспокойно выйдет. Глупости глаголить изволите, ваше благородие. Русским вы останетесь. Я годами слова по-русски не слыхала, да все равно русской дурой оставалась. Тут уж ничего не поделаешь. А если вы за Россию беспокоитесь, так родине и со стороны помочь можно. Представятся возможности, не сомневайтесь.

— Убедительно говорите, — прапорщик глянул исподлобья. — Ладно, попробуем эмигрировать. Каким путем предлагается драпать?

— На юг вам нужно подаваться, — сказал Пашка. — Фронты сейчас трудно проскочить. Да и потом как? Из Москвы и Питера нынче до Франций с Англиями путь неблизкий. А на юге Антанта пригрелась, она с буржуями в дружбе. Порты нараспашку. Уж только не знаю, сойдете вы за буржуев или как. Герман у нас и то… обтрепанный. Может, через Одессу попробовать? Там вроде наши удержались, но, видать, ненадолго. Отойдут, белая гвардия город займет. Временно, конечно. Но в этот момент вполне можете проскочить. Беляки на радостях союзничков погостить пригласят. Пароходы пойдут. Помозгуйте насчет Одессы.

— Вы подождите пароходы выбирать, — сказала Катя. — Прямо завтра вы что делать собираетесь? На вокзал за билетами идти? А ориентировка на Прота? Да и Герману Олеговичу высовываться не рекомендуется.

— А если на брице своим ходом? — жалобно сказала Вита. — Мне на поезд тоже не хочется.

— Если своим ходом да партизанскими тропами, тут или на серьезный бой нарветесь, или до зимы кочевать будете, — пробормотала Катя. — Через всю Украину да по незнакомым местам? Утопия.

— Вы, Катерина Еорьевна, прямо скажите, шо нам делать, — потребовала Вита. — Що вы с нами как с несмышлеными диточками?

— Логичнее вам к городку относительно спокойному выбраться. Например, к Полтаве. Там без спешки притереться, наладить контакт с аборигенами. Легенду о сиротстве выдумаете, отшлифуете. Вите недурно бы временно поменять национальность. Например, можно гречанкой заделаться. К поэтичной Элладе, насколько я понимаю, у революции и контрреволюции особых претензий пока нет? Да и псевдоказачество на античность всерьез разобидеться еще не успело в связи с недостатком образования. Вот и цель нарисовалась: Греция, славная сторона, где все есть. Герман Олегович поднапряжется, припомнит курс гимназического греческого. Вита разучит пару мелодичных фраз. Некоторая ископаемость произношения — это даже хорошо. Придаст речи оттенок классичности. Главное, без спешки, осторожненько. Особенно с золотишком.

— То так, — Вита озабоченно пригладила волосы. — Надо ювелира шукать. Они поховалися, но найти можна…

— Вот и думайте, — Катя встала. — А мне пора.

Все вскинули головы.

— То как? — потрясенно спросил Пашка. — И утра не подождешь? Чаю бы спокойно попили…

— Катерине Григорьевне надо идти, — пробормотал Прот, снова глядя в огонь. — У нее приказ и все прочее. Хотя и совершенно напрасна такая спешка…

— Что тут рассусоливать? Часть работы вроде как сделала, а дальше фиг его знает, — проворчала Катя, снимая с себя ремешок с колодкой «маузера». — Не вечно же мне сводным партизанским отрядом командовать? Держи, Павел. До цивилизации назначаешься главным пистолетчиком. Только вовремя зарыть машинку не забудь. Засыпешься, я тебе…

Пашка принял оружие, патроны и жалостливо сказал:

— А ты-то как? Совсем без всего…

— Я в иной ипостаси дальше двинусь. Надоело стрелять, — Катя окинула взглядом команду. — Что за уныние? План имеется. Выполнять творчески, но без фантастических завихрений. Справитесь. Паш, я тебя убедительно прошу подумать о мирной жизни. Организация регулярной физзарядки, бега трусцой и иных атлетических развлечений — достойнейшее дело. И пролетариату явная помощь, и загнивающий капитализм не найдет что возразить. Вита — ты, пожалуйста, на себе сосредоточься. Ты девушка деятельная, посему вековые обиды отстрани и займись личными делами. Только и их не форсируй. Чинно, аккуратно…

— Так шо я—…девчонка осеклась.

Катя взглянула на прапорщика:

— Вам, Герман Олегович, даже не знаю что сказать. Нет, идеи у меня есть. Но если озвучу, вы как истинный русский интеллигент их немедленно переосмыслите, и такая ересь получится… Вы на меня, пожалуйста, не обижайтесь. Можете не верить, но я к вам с неизменной симпатией относилась.

Герман неопределенно передернул плечами.

Катя вздохнула:

— Вот и ладненько. Всем счастья желаю. Имею честь откланяться. Прот, проводи чуть-чуть.

Мальчик не удивился, с коротким кряхтением встал от костра.

Блики огня скрылись за кустами. Молчали у огня, да и самой сержанту Мезиной было тошно. Прот молча пробирался рядом. Остановились под большим дубом.

— Вы, в общем, здесь не засиживайтесь, — сказала Катя. — Сам понимаешь…

— На рассвете уйдем, — угрюмо заверил мальчик.

— Отлично, — Катя помолчала. — Черт, не знаю, что и сказать. Короче, будь счастлив. Думать ты умеешь. В остальном физкультура поможет. Тут Пашка прав: иногда увеличение мускульной массы чудеса творит.

— Постараюсь. Только напрасно вы уходите, Екатерина Григорьевна. Не все мы еще здесь сделали.

— Да? И что конкретно нам предназначено?

— Не знаю, — едва слышно сказал Прот. — Обрывки вертятся. Может, вообще морок?

— Да уж, морок — это такая штука… прилипчивая. Собственно, ты и сам знаешь, как я раньше вляпывалась.

— Ну, если это называется «знаешь»…

— Не грусти. Раз мы толком ничего не знаем, значит, надлежит следовать логике. В смысле — выполнить приказ. Прот, ты не обижайся, но я еще раз спрошу: ты точнее не знаешь, зачем я сюда приходила?

— Сказал бы…

— Верю, — Катерина сунула мальчику извлеченный из-за голенища штык. — Слушай, от меня не очень воняет?

— Умеренно.

— Ладно. Будь счастлив, Прот Павлович, — Катя шагнула за ствол дуба.

Зашуршало. Догадливый мальчик сразу направился обратно к костру. Ну, индейским следопытом ему не стать — хромота мешает. Наверное, в иной области свои удивительные таланты проявит. Проклятые таланты, если честно.

Уйти просто. Сосредоточиться, прикрыть глаза. Чип активируем только для уверенности. Двинулись…

* * *

Уйти просто. Окончательно уйти невозможно. В нос ударила вонь сотен автомобильных двигателей, глаза ослепил неестественный желтый свет уличных фонарей. Все вокруг урчало, неслось, шелестело шинами и обрывками музыки, а глаза все еще видели лесную живую тьму, уши слышали ропот листвы.

Эстакада. Слава богам, не на саму проезжую часть шагнула товарищ Мезина. Под ногами узкая полоска тротуара. Очень дисциплинированно угодила, а главное, благоразумно.

Катя, морщась — побаливала ушибленная о бордюр стопа, — потащилась на базу. Промахнулась товарищ Мезина километра на два. Мост этот длиннющий, подпертый сбоку метромостом, слева «бублик» республиканских Лужников. Дальше Комсомольский проспект. Может, еще и встретит аварийно-поисковая служба. Вечно они координаты отслеживают с опозданием.

«Уходя, уходи». Это откуда? Наверное, классика. Мозг, возмущенный мгновенной сменой окружающего бытия, работать отказывается. Странно это все. Прибытие уже объявили, паровоз, окутанный пышными облаками пара, уже остановился, проводники протирают поручни, а задние вагоны еще постукивают на стыках рельс, еще катят по пригородам. Посадки вдоль полотна, козы на изжеванных веревках смотрят вслед составу…

Не доехала. Вот ты пассажирка сучья.

А что было делать? Остаться насовсем? Было уже, о довоенном богемном Париже подумывала, мля такая. Ладно, это накрепко забудем. Но надо было проводить команду.

Куда?! Где там безопасное место? Полтава? Крым? Одесса? Сидней?

Ох, дерьмово на душе. И задание это идиотское, то ли задание, то ли бред собачий. То ли выполнила, то ли нет?

Да ну его в жопу, это задание. Не дойдут ведь ребята.

А ты что могла? За руку вести? Дойдут.

Может, и дойдут. Но не по-товарищески вот так…

Да?! Не «по-товарищески» или не «по-честному»? Дойдут, если собачиться не будут.

Катя осознала, что шагает довольно странно: тщательно переступая через бумажки и мятые пластиковые бутылки. Чтоб, значит, под подошвой не хрустнули. Угу, чаща, тишина, враги кругом. Карабин проверить не забудь…

Враги не замедлили напомнить о себе: промчавшийся мимо «БМВ» лихо просигналил. Не враг, конечно. Так, интуитивно одаренный самец. Возвращенка нынче щеголяет в юбке кошмарной и уж в таких обносках… Бомжиха. Но при беглом взгляде еще ничего. Хорошо, что чуют исключительно интуитивно. Запашок-то, наверное…

Взлетела с асфальта испуганная автомобильным вихрем серебристая бумажка, прилипла к юбке. Вот все к вам, Екатерина Григорьевна, липнет. Не чисты-с. Да уберегут вас боги еще один клад отыскать.

На бумажке-обертке было написано «Мороженое советское». Нет, не альтернативная это реальность, просто рекламный ход. Упор на ностальгию покупателя. Продукт Кате как-то довелось попробовать: жутко жирная отрава.

Фольга сама собой скаталась в шарик. Катя шла по бесконечному мосту, катая крошечный мячик между ладонями. Зачем все это было? Зачем мы друг друга убивали? Великий эксперимент. Мороженое «Советское», пломбир «Императорский»… Ладно, результат отрицательный. Но ведь можно было догадаться? Нет, не о результате. О том, что пулями и штыками новую светлую жизнь не построишь. Впрочем, и старую уютную морем пролитой крови не сохранишь, не склеишь. Столько жизней, столько труда… Тупо не могли договориться?

Серебряный шарик Катя отправила в ближайшую урну. Попался мусорный ящик уже на Комсомольском проспекте. Жутко редкая вещь эти помойки…

Словно по сигналу «разделительную» проспекта нагло пересекла белая «Тойота», мигая фарами, подкатила к тротуару. Ого, сие ухоженное средство передвижения принадлежало аж самому командиру расчетной группы. Уж не случилось ли чего с верной «девяткой» Сан Саныча?

Выскочили оба офицера. Шурик Филиков озабоченно озирался: разборок с ГИБДД он страшно не любил. Начальник Отдела «К» визуально оценил комплектность подчиненной и на всякий случай уточнил:

— Цела?

— Вроде того, товарищ майор.

— Ну, так залазь.

— Гм, я немного пахну.

— Садись. Некогда. Саше мы чистку салона возместим.

Катя плюхнулась на заднее сиденье. В ухоженной машине благоухало пластиком и хвойным ароматизатором. Жутко фальшивый запах.

Старлей Филиков дал по газам и тут же осведомился:

— Ну и что вы там учинили?

— В смысле? — удивилась Катя. — Если вы, товарищи командиры, о презренном металле, то сокровище это унылое на месте. Послушайте, вы мне о майоре Витюше ничего сказать не хотите?

— Он в ЦВК. Состояние стабильное, средней тяжести. Разговаривает. Изложил ход событий до пальбы в эшелоне. Но не о нем речь и не о золоте, — Сан Саныч потер переносицу. — У нас в Отделе вторые сутки трое специалистов сидят. Из Расчетного Центра. Прямо ад и Израиль какой-то. Все сожрали и выпили, спать не хотят и наш личный состав жутко нервируют.

— А что конкретно стряслось? — осторожно поинтересовалась Катя.

— Трое суток назад показания по отслеживаемой «кальке»… в смысле, по твоей, резко нивелировались. Сейчас вектор практически нулевой.

— Так вроде не бывает, — пробормотала Катя.

— О, и мы так думали. На мою группу грешили. Мол, хитрый глюк программы нашего мониторинга. Перепроверили—…Филиков нервно заерзал за рулем.

— Полное равновесие, — сказал Сан Саныч. — Колебания от 1,2 до 0,6. На протяжении тридцати четырех часов. Впервые в практике Отдела. Практически абсолютное равновесие.

— Ну? — тупо спросила сержант Мезина.

— Вот тебе и «ну»! — командир расчетной группы азартно стиснул руль. — Вы что-то там сотворили, и монетка встала на ребро. Чуть качни… Как ты умудрилась?

— Да я последние дни вообще по лесам бродила. С лопатой. У меня алиби.

— Спокойнее, — призвал Сан Саныч. — Дело, конечно, не в тебе. Спровоцировать подобное одному человеку, да и агентурной группе, не под силу. Но там возникла просто уникальная ситуация. Подобного мы не наблюдали.

— Короче, я рано выпрыгнула? — мрачно поинтересовалась Катя.

— Нет, все нужно тщательно просчитать, обсудить. Отдохнешь, изложишь все подробнейшим образом. Вот потом—…начальник отдела глянул на девушку. — Потом мы обсудим варианты.

Компьютерный Шурик начал озабоченно принюхиваться…

Наш бронепоезд

Даешь Варшаву!

Автор благодарит:

Сергея Звездина — за техническую помощь,

Александра Москальца — за помощь на «всех фронтах»,

Евгения Львовича Некрасова — за литературную помощь и советы.

Пролог

Разъезд Суходолка

(15 верст к югу от Курска)

1919 г.)

Правый висок давило особенно сильно. Гипертоническая болезнь. Июль, пыльная иссушающая жара. Сегодня еще и солнце невыносимое. Непременно быть грозе. Дурной день. Чертовски дурной день.

Полковник Ватрасов старался дышать неглубоко. Дым — головная боль гарантированно обострится. Мимо двигались брички остатков пулеметной команды, поднятая колесами пыль заставляла жмуриться. Нужно не подавать виду, сегодня у всех дурной день. Суходолка взята, приказ выполнен. Можно двигаться на Курск, на соединение с 1-м батальоном[87] и самурцами[88].

Куда и кому двигаться? С севера, от пригородов Курска и железной дороги, продолжала доноситься канонада: красные держались. Вечером подрывники из 1-го батальона дроздовцев вроде бы подорвали рельсы и отрезали один из бронепоездов красных, но те в темноте смогли починить пути и пробиться к своим. Впрочем, такое случается не впервые. Излишне бережно работают подрывники: железная дорога необходима для стремительного рывка на Москву. Еще усилие. Курск, Орел, Тула… Порыв Добрармии неудержим.

Угас. Порыв угас. Вернее, его погасили. Полковник Ватрасов чувствовал пульс войны. Не воин, не витязь — штабной диагност, по прихоти судьбы принявший временное командование неукротимым 1-м батальоном. Если бы не ранение полковника Туркулова, этого лихого вояки, любимца солдат, храбрейшего из храбрых…

Хотелось сесть. Сесть, закрыть глаза и не идти туда, к дыму.

Капитан Дмитраш, принявший третью роту после гибели ротного, бросил быстрый взгляд. Понимает. От роты осталось меньше половины. Сколько верст от Курска до Орла? О верстах и роте капитан все понимает, о бродящей рядом грозе не думает. И не нужно. Молод и здоров. Разорванное ухо скоро заживет.

— Вот здесь они и сидели, — поручик Трегубский, еще разгоряченный боем, азартный, чуть пьяноватый от собственного везения, подбросил на плече винтовку с примкнутым штыком и по-мальчишечьи ткнул пальцем в развалины пакгауза. — Сидели как мыши. О, коварнее ирокезов…

— Поручик, будьте любезны без книжной романтики, — сухо сказал Ватрасов. — Мы все видим…

Бой завязался на окраине Суходолки. Батальон красных держался за депо удивительно упорно. Атаковавшие утром добровольцы откатились, засели у насыпи и крайних домов поселка. Роты увязли в перестрелке. Депо, скорее ремонтные мастерские, прикрытые добротным кирпичным забором, оказались крепким орешком. В обход поселка двинулся взвод на бричках, усиленный двумя пулеметами. Здесь они повернули к депо…

Кобылку с белой прозвездиной на лбу, видимо, уже позже пристрелил кто-то из милосердных разведчиков. Команда пеших разведчиков подоспела первой. Кобылка лежала вытянув ноги, пыль вокруг изрыта копытами. В помутневших глазах застыл ужас. Дальше лежала опрокинутая бричка. И люди… Почти весь взвод и пулеметчики. Уже вовсю жужжали нетерпеливые летние мухи…

У пулеметчика красных были железные нервы. Подпустил, ударил почти в упор. Саженей сорок. Прямо из приоткрытых дверей пакгауза. Из винтовок стреляли и из-за штабеля досок, из-за груды шпал. Весьма грамотно поставленный заслон. Обреченный…

Ватрасов смотрел на ближайшего красноармейца: тот лежал, подогнув ноги, скорчившись, словно пытаясь зарыться в утоптанную пыль дороги. Обмотки с цивильными башмаками, правая подметка стерта почти насквозь. На спине гимнастерки две темные дыры.

— Пытались уйти или атаковали?

— За лентами, — поручик показал на разбросанные у патронной двуколки пулеметные ленты. — Кинулись сразу, но мы от того домика их нащелкали. Как куропаток, на выбор…

Поручик Тригубский несколько преувеличивал. За патронами кинулись всего трое. Здесь они и лежали. Но дроздовцев было больше: десятки тел, лошадиных, солдатских. Полковник знал по фамилиям почти всех — профессиональная привычка. В 8-й армии[89] подполковника Ватрасова весьма ценили за феноменальную память.

Смерть меняет. Лицо знакомое, но узнать почти невозможно. Усач с нашивками фельдфебеля лежал, вжавшись щекой в пыль. Мирон Зыков. Винтовка нелепо уткнулась стволом в горячую пыль, ее ремень зацепился за борт брички.

— Пленных нет? — капитан Дмитраш машинально поднял винтовку, прислонил к колесу.

— Никак нет. Большинство краснопузых, когда склад рухнул, кончились—…Юный Трегубский замялся.

Ничего удивительного. Третий, нет, четвертый день боев, но пленных нет. Ни с той стороны, ни с этой. Вчера нашли дозор, высланный к хутору: все четверо раздеты, разуты. По пуле в сердце. Не мучились.

Будет гроза или нет? Господи, даже голову поворачивать больно.

Красные из пакгауза отстреливались около двух часов. Пока не подошли орудия 2-й батареи. Били по пакгаузу почти в упор. Угол снесен начисто, здание загорелось, но потухло, когда рухнула часть крыши. Но кто-то оттуда еще стрелял. Разведчики подобрались, закидали гранатами. Когда вошли внутрь, из дальнего, уцелевшего угла ударил пулемет. Выпустил остаток ленты. Патронов двадцать, не больше…

В тени кустов сирени сдержанно стонал раненый. Дальше, у штабеля шпал, лежали тела. Разведчики… Ряд тел, штабель шпал. Словно намеренно.

Сапоги цеплялись за битый кирпич, расщепленные доски. В проломах крыши сияло безжалостное солнце. Гильзы, кровь, тело… Открытые глаза ослепли, плотно забитые рыжей кирпичной пылью. Еще тело… Фуражка с темной жестяной звездой. Расщепленное ложе винтовки. Опрокинутый стеллаж, какие-то ящики. Тупое рыльце пулемета. Щита нет, из простреленного кожуха вяло капает вода. Человек. Приличная гимнастерка вся в крови, нашивка краскома едва видна. Этого штыками… Раскинутые босые ноги. На левой стопе — мозоль. Но ногти аккуратно острижены.

Щеку мертвеца распорол штык. Но узнать можно. Жаворенко. Кажется, Николай Тарасович. Рассказывал о приспособлении по разметке секторов обстрела. Весьма толковый был офицер. Весьма.

— Это Стальной батальон имени Мировой революции, — поручик Трегубский взмахнул мятым листком какого-то мандата. — Из Тулы к нам пожаловали, изволите ли видеть. Хорошо, что с патронами у них не густо. Положили бы оба взвода, мерзавцы.

— Да, фортуна к нам весьма и весьма благосклонна, — согласился полковник Ватрасов, чувствуя, что висок сейчас лопнет. — Ступайте, поручик. Хороним наших павших и выходим.

Капитан Дмитраш вертел в пальцах портсигар. Мятый, с еще блестящей вмятиной. Третьего дня стреляли. У красного мальчишки-взводного был револьвер «лефоше». Дрянная легкая пулька портсигарного серебра не пробила.

— Курите, Андриан Мелентьевич, — сказал Ватрасов. — Мне не помешает.

— Душно сегодня, — капитан глянул на темную полосу на небе. — Если грозу с хорошим ливнем нагонит, увязнем. Впрочем, чему у нас увязать?

— Спокойнее, — Ватрасов снял фуражку, вытер несвежим платком лысину. — Приказ никто не отменял.

— Слушаюсь, господин полковник, — капитан посмотрел на развалины, откуда солдаты за ноги вытаскивали трупы. — Но ведь такого не было. Ведь не было же?!

Такого не было. Добрармия шла на Первопрестольную, даже не шла, катилась, неслась, разметывая полки и дивизии Советов словно соломенные снопы. Сотни, порой тысячи пленных в каждом бою. Брошенные орудия и снаряды, угрюмые комиссары, с готовностью выдаваемые ненавидящими их красноармейцами. На востоке победоносно наступает Колчак, красные в панике откатываются от Урала. Еще усилие, еще шаг… Тщетно мечется по фронту неистовый председатель Реввоенсовета Троцкий, пытаясь сколотить, удержать и вдохновить тающие красные дивизии. Ульянов-Ленин еще зимой убит в Москве, позже в Петрограде был смертельно ранен в своей служебной машине председатель ужасной «черезвычайки» Дзержинский. Дни Совдепии сочтены. Добрармия с ходу взяла Харьков, открыла прямую дорогу на столицу.

Увязли. Здесь, под Курском. Даже не верится. Навстречу нескончаемым потоком шли и шли спешно сколоченные, плохо вооруженные части красных. Их били, опрокидывали, но их было слишком много. Ревели и лязгали десятки красных бронепоездов, отремонтированные или наскоро склепанные из котельного железа на заводах Курска и Москвы. С глупым, бессмысленным и оттого пугающим упорством умирали в мелких окопчиках бесчисленные «стальные», «железные» и «ленинские» батальоны и роты. Красные упирались, с каждым днем все жестче, все упорнее. Контратаковали, бесстрашно, в лоб, идя на пулеметы и картечь. Терзал фланг Добрармии диковатый конный корпус.

— Борис Евгеньевич, какого черта нам понадобилась эта Суходолка? — пробормотал капитан Дмитраш. — Эти проклятые мастерские, дочиста растащенные и загаженные? Впрочем, это уже бывшие мастерские. Кому нужна груда кирпича, пропахшая мертвечиной?

— Нам нужен Курск, — сказал Ватрасов и, не удержавшись, помассировал висок. — Нам нужна железная дорога. Слышите?

В отупевший мозг толкнулась волна далекого залпа. К городу подошел тяжелый бронепоезд «Иоанн Калита», и его крупнокалиберные орудия пытались достать красные бронеплощадки.

— Ну, Рипке[90] им задаст, — капитан Дмитраш поправил кобуру. — Пробьем, не в первый раз. Дрогнут. Прикажете выдвигаться, господин полковник?

Да, выдвигаться. Обойти город, сбить красных. Прорваться к Орлу. Там все повторится. А сколько еще разъездов, поселков и просто холмов, на которых отроют торопливые окопчики? И там в Москве? Им некуда бежать. Краснопузая сволочь здесь дома. И иной родины у нее нет. Сгинут минутные вожди, другие уйдут в подполье. Им не привыкать. Большевикам, меньшевикам, анархистам… Сумасшедшим бабенкам с дамскими «браунингами», слесарям и шахтерам, путейцам и запасливым мужичкам, уже припрятавшим обрубки-обрезы винтовок. Развесить всех на Тверской и Манежной? Фонарей не хватит. Расстреливать пачками в оврагах, топить в прорубях? Россия велика. Да, можно испросить помощи у Антанты. Союзники помогут. Будут слать патроны миллионами и миллиардами. Пароходами. Патроны и советников.

Но иного пути нет. Если сейчас отступить, то придут ОНИ. С мозолистыми руками, с хрипом истерик многословных горлопанов, с обманом Маркса и Кропоткина в загнивших, отравленных мозгах. С ненавистью застарелой. Патронов им, естественно, не пришлют. Значит, будут биться штыками. Или опять проруби?

Зимой умирать проще. Господи, дожить бы.

Что-то ударило по погону. На пыли дороги появлялись крупные темные отметины. С опозданием пророкотал гром. Дождь. Гроза…

— Добрый знак, — прокричал уходящий к солдатам капитан Дмитраш.

— Чудо, — пробормотал полковник Ватрасов.

Словно из тысяч шлангов ударили тяжелые косые струи ливня. Фуражка мгновенно промокла, потяжелела.

Все-таки июльский дождь — истинное чудо. Несоизмеримое с непостижимыми размерами бывшей империи, но чудо. Боль из виска медленно уходила.

Колотили по шпалам и просевшей крыше пакгауза звонкие струи. Омывала живая вода лица шеренги лежащих мертвецов. Сквозь раскаты грома доносились приглушенные залпы «Калиты». Капитан Рипке выполнял свой долг.

* * *

Капитан Дмитраш через год будет убит в Кельце. Поручика Трегубского повесят в сентябре 1921 после разгрома офицерского партизанского отряда под Гродно. Полковник Борис Евгеньевич Ватрасов умрет в своей парижской квартире 8 декабря 1926 года.

Полковник Туркул за сотрудничество с немецко-фашистскими захватчиками будет повешен по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР 8 марта 1945 года.

Генерал-майор Рипке умрет в 1971 году.

Останется жить Дроздовский полк. Сводная рота гвардейской Южной Дроздовской дивизии, наравне с ротами славных Таманской и Харбинской гвардейских дивизий, станет непременным участником ежегодного парада 9 мая.

Часть первая

Войны не прекращаются. Официальные краткие паузы — всего лишь тактическая необходимость для перегруппировки сил и подведения итогов предыдущего раунда. Войн было и будет много. Уже прошедшие подсчитывают, кто-то декларирует цифру в 15 000, кто-то на порядок больше. Определенный слой эстетов подводит под понятие «война» лишь бойню мировой величины. Все эти вопросы классификации и систематики вполне можно оставить специалистам. Благо и профессионалов, и любителей в военной истории хватает.

Отдел «К» Министерства обороны Российской Федерации занимается военной историей. В ее сугубо прикладном аспекте. Отдел корректирует историю. В довольно примитивной, если не сказать кустарной форме. На большее ни денег, ни людей у Отдела нет и, очевидно, никогда не будет. Ирония ситуации в том, что собственную историю изменить невозможно. А изменения в параллельных реальностях (в узких кругах вульгарно именуемых кальками) мало кого интересуют. Хотя определенный смысл в существовании данного Отдела руководство все же усматривает. Хотя бы с точки зрения наработки теории и анализа ошибок «коррекции». Еще кое-кого Наверху настораживает гипотетическая (пока!) возможность вмешательства некоего чужого Отдела «К» в наше собственное, столь замечательно упорядоченное существование. Ведь там, где не работаем мы, работает кто-то другой, так? Имеются у руководства и иные, тоже весьма неглупые мысли. Посему финансирование Отдела «К» продолжается уже многие годы. Не то чтобы денег выделялось достаточно и поступали они регулярно… Но не будем о грустном.

Старший сержант Екатерина Григорьевна Мезина о грустном не думала. Она пила чай. Требовалось обмыть повышение в звании. Еще вчера Мезина Е. Г. вела тусклое существование банального сержанта контрактной службы, а теперь «старший»! Временами родная армия проявляет прямо-таки шокирующую оперативность. Очень лестно. На серьезное обмывание новой лычки напитками благородными в приятной компании коллег по службе времени не оставалось. Наклевывалась срочная командировка. Вернее, продолжение предыдущей. Так в Отделе бывает. В Отделе «К» вообще чего только не бывает.

Как истинный боец-профессионал, Катерина Григорьевна размышляла о вещах насущных: жратве, деньгах и службе Отечеству. Продуктовый вопрос решался просто: нужно было доесть вафли «Цитрусовые», как яство однозначно вредное для начальника Отдела. Непосредственный начальник — майор Александр Александрович Варшавин, относился к тому избранному и немногочисленному числу людей, которых Мезина искренне уважала. Нужно его гастритный желудок поберечь. Собственно, пачка кондитерских изделий уже была практически пуста.

С деньгами тоже было просто. Требовалось зайти в финотдел и получить «боевые». Ибо «конец месяца, не заберете, тогда на депонент придется класть…»

Со службой Отечеству было сложнее.

Трое суток назад сержант Мезина вернулась из командировки. Поставленная задача была выполнена частично, и тому имелись оправдания: напарник был ранен и его чудом удалось эвакуировать, сама Мезина знала о сути задания лишь в самых общих чертах и потому действовала практически вслепую. Что-то удалось сделать. Одна из второстепенных задач — поиск похищенного девяносто лет назад груза золота — была выполнена полностью. Теперь ящики со слитками скучали в месте с точно обозначенными координатами и дожидались, когда их изымут. Кто и как будет золото изымать, военнослужащую Мезину не касалось. Впрочем, с недавних пор Катя вообще вспоминала о драгоценном металле с конвульсией отвращения. Истинная гадость этот 79-й элемент. Валялся бы в том 1919 году и валялся.

Тот год… Горячечный, больной год огромной страны. Глобальное сумасшествие. Вот что шокировало бывалую «сержантку» Мезину. Доводилось прыгать Катерине в жуткие года: 1941-й, 1942-й. По потерям, по горечи поражений сравнить их не с чем. Застряла Катя как-то в 70-х, но туда угодила случайно и унесла на память теплые, уютные, но весьма размытые воспоминания.

Лето 1919-го дышало в затылок. При попытке осмыслить собственные впечатления мелькала у старшего сержанта Мезиной все объясняющая догадка: там реально все спятили. Массовое помешательство. Эпидемия вроде загадочной психической «испанки» по стране прокатилась.

Но это было, конечно, не так. Большинство жителей рассыпающейся России оставались нормальными и довольно симпатичными людьми. Перепуганными и склонными считать, что как раз все вокруг них сошли с ума. Даже тяжко больные, отхватившие гигантскую дозу «революционно-контрреволюционной» заразы, рассуждали вроде бы логично, искренне страдали и сокрушались. Катя им сочувствовала. Всем. Как всегда в приступе сержантского сострадания, страшно хотелось надавать по мордам, ткнуть ствол в лоб и рявкнуть: «Ну-ка, очнулись, сучьи дети!» Увы, подобные меры воспитания действенны лишь в малочисленных коллективах численностью до взвода.

Прогулялась по слободжанской Украине сержант Мезина. Стреляла. Как без этого? Но исключительно для самозащиты. Очевидных врагов не было. Уничтожать людей, занемогших классовой ненавистью, бессмысленно, они и сами друг друга вполне азартно истребляли. Бандиты попадались. Ну, с этими все ясно. Совершенно случайно компания по скитаниям подобралась. Пашка Зверенко — крепкий юный большевик, в свободное от революционных боев время увлеченно проповедующий великую пользу физкультуры. Герман Земляков — прапорщик Дроздовского полка, надевший военные погоны сразу после гимназии и успевший побывать на Великой войне. Этот — личность глубоко интеллигентная, рефлексирующая, но вполне осведомленная, как управляться с хитроумной гранатой системы Рдултовского. Сообща девчонку спасли: Виту Лернер, еврейку, малость недобитую петлюровцами, этими последовательными борцами с жидомасонским заговором и неукротимыми экспроприаторами ихнего, жидомасонского, барахла. О масонах юная девица по своей местечковой дремучести вряд ли слышала, зато оказалась особой крайне жизнелюбивой и не лишенной очарования. Еще прицепился к отряду мальчуган по имени Прот Павлович. Человечек слабосильный и кособокий, сирота, воспитывавшийся при монастыре. Вот он оказался личностью до того загадочной, что даже оторопь брала. Определенно не лишенный дара экстрасенса, целитель и странный ясновидец, со странными постоянными провалами памяти. Жутковатый мальчик, откровенно говоря. Впрочем, Протка оказался человечком мирным и весьма помогшим, когда сержанту Мезиной немножко голову разрубили. Внешностью своей Катя дорожила. Хотя и мешала эта самая внешность несению службы, но как-то привыкаешь к собственной физиономии. Прямо скажем, спас тогда Прот неземную красоту сержантскую.

Красива старший сержант Е. Г. Мезина. Аки ангел, ростом в сто восемьдесят сантиметров, этакий зеленоглазый, светловолосый, коротко стриженный. Мужчинам к ее присутствию обычно требовалось привыкнуть. Поднапрячься и привыкнуть. От иллюзий избавиться. Это уже потом царапины на загорелой коже внимание привлекают, холодность очей изумрудных да слишком уверенные движения. А уж когда гавкнет по-сержантски…

В общем, остался Катерине Григорьевне на память о последней командировке крошечный шрамик, левую бровь рассекающий. Почти украшение. А как кожа разрубленная свешивалась, пол-лица закрывая, вспоминать не будем. Спасибо Проту еще раз. Подлечил. Вот только вопрос все равно остается: случайно встретились или заранее чуял что-то ясновидец малолетний?

Отчет о событиях командировки Катя изложила подробнейше. Вышло пятьдесят две страницы принтерной распечатки. Начальство носилось с этим отчетом, консультировалось, пыталось расшифровать и осознать. Гоняли в Центральную военную клинику, где выхаживали напарника по вояжу, майора Витюшу. Майору повезло поменьше: шрамиком не отделался, два проникающих в брюшную — это не шутки. Собственно, именно старшему группы надлежало расследование и вести. Ведь в большом ажиотаже срочно собранную группу сунули в 1919 год. Пришло в ГлРУ интереснейшее послание, назначившее рандеву в том году. Само письмо было датировано 1953 годом и до текущего времени хранилось в швейцарском банке. И какой дряни у них там в банках только не хранится? И ведь не забыли отправить в обусловленный срок, как клиент почти полвека назад и требовал. Полученное послание оказалось событием немыслимым и порядком обеспокоившим начальство. Заслали разбираться. Но ничего из того расследования не вышло. Какой следователь из сержанта полевой группы? Катя, что могла, сделала. Например, Прота тщательнейшим образом опросила. Нет, по «калькам» мальчик не прыгал и никаких депеш подсунуть не смог. Возникли иные версии. Кто-то работал против Отдела. Конкуренты, или «наши иностранные партнеры», как принято выражаться на языке дипломатии? Разбираться, кто именно так наглеет, сержант Мезина не имела возможности, да и приказа такого не было. Важнее было доложить о неожиданных «коллегах». Ну, предварительно удалось этим коллегам малость подгадить, уведя неправедно нажитый золотой запас.

Парадокс состоял в том, что золото и обнаглевшие соперники начальство не очень-то заинтересовали. Нет, с ценностями и зарвавшимися засранцами обещали разобраться немедленно, как только…

Кризис поразил Отдел «К». Фундаментальный. Такой, что судьба каких-то там нескольких центнеров золота начальство сейчас не волновала. Версию причастности «коллег» прокачали азартно, но пришли к выводу, что неведомые злоумышленники вряд ли причастны к возникшему парадоксу.

В «кальке», из которой только что вернулась сержант Мезина, возникло жуткое равновесие. Жуткое — потому что принципиально необъяснимое и ранее никогда не наблюдавшееся. Основной вектор, неизменно ведущий развитие истории в единственно возможном направлении, рассыпался на кучку хаотичных вибраций. «Ежик в тумане», как выразился один из специалистов Расчетного центра. Бедняга-теоретик безвылазно сидел в Отделе уже пятый день и потихоньку впадал в глубочайшую депрессию.

История предсказуема. Особенно когда вам досконально известны события «ноля» и еще, пусть и более поверхностно, развитие событий в просчитываемом периоде в пяти-шести иных родственных «кальках». Берем конкретный пример.

1919 год, время для России исключительно тяжелое, братоубийственное, и вообще, как выразилась сама старший сержант Мезина, «дерьмо необъяснимое». Ну, это было сказано сгоряча. Объяснить все можно. Будет ли это объяснение исчерпывающим — это иной вопрос.

В четырех из шести вариантов 1919-го отсутствовал Владимир Ильич Ульянов-Ленин. В двух вариантах вождя мирового пролетариата злодейски умертвили. Меткий винтовочный выстрел или лошадиная доза сулемы, подсунутая в чай в Смольном, — результат один: похороны были грандиозны. В одном из вариантов Ульянов-Ленин был тяжело ранен ударом ножа тревожной октябрьской ночью по пути все в тот же Смольный. Революцию пришлось возглавить иным людям, а Владимир Ильич долго лечился: рана оказалась скверной. Похищенный бумажник рядового члена ЦК РСДРП(б) так и не был найден. Имелся вариант и весьма смутный, так до конца и не разгаданный. В нем весной 1917 года товарищ Ленин в Петроград так и не прибыл. Поговаривали, что в 20-х годах его видели в Окленде, но реальных подтверждений тому нет. Впрочем, Отдел «К» подобные загадки не интересовали. Операций и коррекций в революционной России Отдел никогда не планировал. Все расчеты показывали неизбежность свершения Великой Революции. Правда, не везде она была Октябрьской. Худшим оказался вариант, когда Временное правительство удержалось у власти до лета 1918 года. Россия тогда рассыпалась на четыре территории, гражданская война в Крыму и у Каховки обернулась чудовищной бойней. И лишь в славном 1929 году мирный воссоединительный поход кавалерийско-бронетанкового корпуса Примакова в Сибирскую Республику вернул вектор на место. Правда, взятый великолепным штурмом Люйшунь[91] пришлось передать китайским коммунистам, которые через несколько месяцев его благополучно профукали.

В общем, все было как всегда. Но только не в этой рабочей «кальке». Ситуация зависла. Такого попросту не могло быть. В каком-то экстремальном варианте можно было допустить вероятность фантастической победы белых. Подобное исключение лишь подтверждало бы правило. Но сейчас наблюдалась иная картина: суточные колебания вектора в пределах 0,5–2,3 процента. То есть в пределах погрешности самой системы мониторинга. Вопиющая неестественность такой ситуации ясна даже сержантам. Не говоря уже о старших сержантах.

…Катя откусила от последней вафли. Нехорошо. Восторженный энтузиазм при выходе на задание испытывают люди психически неуравновешенные, а такие в Отделе не служат. А пойти сейчас хотелось. Естественно, не из-за этого нелепо подвисшего вектора. Команда там осталась. Молодая, малость вздорная, но… Почти друзья. Друзей у Екатерины Григорьевны было не слишком много, да и далековато они по миру разбросаны. Научишься ценить. Есть шанс вернуться, помочь. Но шанс призрачный. Задание, судя по всему, будет одно: наблюдать за развитием ситуации. А много ли из леса высмотришь? Там ближайший городок — Змеёв. Против древнего городка Катя ничего не имела, но вряд ли именно там будут решаться векторные вопросы. Но где? Мониторинг — штука полезная, но погрешность у него… геополитическая. Это сам вектор научились вычислять с точностью до долей процента. Вот найти эпицентр… Район и так сузили до минимума. Понятно, что это центральный регион европейской части бывшей империи. Следовательно, Петроград и Севастополь отбрасываем не задумываясь. Москва на грани, Киев тоже сомнителен. Активные боевые действия на данный момент продолжаются в районе Курска. ВСЮР[92] рвутся к Москве. Где-то здесь. Но что там могло повиснуть?

В коридоре послышались шаги, Катя поспешно сунула обертку «Цитрусовых» в урну. В пищеблок заглянул майор:

— Заправляешься? А как с набитым желудком пойдешь?

— Легкий завтрак. Ну, там приговор вынесли? Куда бечь, кого побеждать? Золото, платина? Церковные артефакты?

— Не смешно. Ты как вообще? Отдохнула, привела себя в порядок?

— Если ты, Сан Саныч, об одежде, так постирана и высохла. Стиралась без порошка, так что запашок остался. Неопределенный.

Майор поморщился:

— Не напоминай. Отчет переделаешь. Потом, задним числом. Я такое живописание сдавать на хранение не могу. Пойдем, задачу ставить буду. Отправляешься к своему мини-табору. Что улыбаешься? Решили продолжить наблюдение с прерванного места. Вероятность, что все вокруг вас закручивается, остается. Да и иных обоснованных вариантов действий мы не видим.

Прыжок синхронизировали по текущему времени «кальки». В 3:00 успевшая опять проголодаться старший сержант Мезина встала на стартовый контур.

* * *

…Чудесен лес летом. Обволокло тьмой, свежестью, тысячей запахов. Катя ласково прихлопнула комара, безмерно обрадованного полнокровным сюрпризом, возникшим ниоткуда. В отдалении шуршали кусты. Естественно, Прот Павлович за эти секунды текущего времени ходить по-индейски обучиться никак не мог. Катя двинулась следом, придерживая опостылевшую юбку. Вот, блин, надо было все-таки зашить. Заметят несоответствие, так и фиг с ним.

— Прот!

Вздрогнул, чуть не плюхнулся под дерево, в руке тускло блеснуло: ствол «нагана» с порядком стертым воронением.

— Спокойно, это я.

— Катерина Григорьевна, а я-то—…мальчик опустил револьвер. — Значит, уже?

Катя с изумлением увидела на его лице величайшее облегчение. Стало стыдно. Аж зубы заныли.

— Ты это, Прот Павлович, прекрати… Не уже, а еще. Если отвлеченные вопросы есть, потом обсудим.

— Какие вопросы. Рад я. Значит, передумали?

— Точно. Пошли к народу. Вдруг не обрадуются?

Обрадовались. Катя развозить сопли не стала:

— Я тут думала, думала и вообще передумала. Решила с вами еще поваландаться. Неопределенное время.

Пашка, ухмыляясь, протянул веточку с нанизанной сыроежкой:

— Ну и правильно. Уговорил, значит, Прот? Он такой, истинно поповской красноречивости.

— Не дразни человека. Садитесь. Молчим, думаем.

Катя жевала несоленую сыроежку. Гриб остыл, а стыд еще жег. Суешься в чужое время, что-то делаешь, покомандовать норовишь, потом удираешь. Вафли жрать, спать на чистом, бумажки писать. Хотя отчеты еще то удовольствие.

Личный состав помалкивал. Устали. Надо бы им поспать, а утром всем живенько выступать. Слишком близко от кладо-кладбища. Нагрянут безмерно опечаленные бывшие владельцы злата…

— Так, товарищи и господа разбогатевшие. Давайте отбой устраивать. Я сторожу. Проветрилась, сон разогнала.

— Так лягаемо, — Вита теребила кончик смоляной косы. — А наутро шо? На Полтаву? Ее ще найти надо.

— Найдем, — сказал Герман. — Екатерина Григорьевна мановением руки укажет верный путь. Как там Павел формулирует? К светлому царству социализма? И двинемся.

В последние дни прапорщик порядком загорел, обветрился. Даже физиономия отчасти утеряла вечное выражение интеллигентской расслабленности. Дурацкая гимназическая фуражка заломлена не без лихости. Без очков вполне обходится. Но надерзить норовит по-прежнему.

— Полтава никуда не делась, — мирно заметила Катя. — Не иголка, найдется. Но, возможно, нам лучше отсюда подальше отойти и паузу взять. В смысле, немного отсидеться, выслать разведку.

— О! Тут я «за», — поддержал Пашка, нанизывая на веточку очередной гриб. — Поспешать нам некуда. Переждем. Не век же нас искать будут? — сидящий по-турецки парень тряхнул отросшими кудрями. — Но вот как с харчем? Да и разведку куда высылать будем?

— Екатерина Григорьевна подумывает в город отправиться, — сказал Прот, глядя в костер. — Вместе со мной. И в городе откровенно выяснить, какая такая нужда во мне, калеченном, возникла, что за мной целыми полками по лесам и болотам гоняются. Ну и со своими делами ей нужно разобраться.

— Глупости! — резко сказал Герман. — Бессмысленный риск. Вы и до города не доберетесь, в контрразведке окажетесь. Глупость несусветная.

— Нет, не глупость, — пробормотал Прот. — Так мы с ней только вдвоем рискуем. Вы, Герман Олегович, извините, но за вами, как за мной, убогим, гоняться не станут. Нужен я всем. Видимо, использовать мой проклятый дар хотят. Делать нечего, поедемте, Екатерина Григорьевна. Узнаем все на месте. Вряд ли меня сразу удавят. Да если и так… Хоть погулял напоследок.

Катя молчала. Смотреть на Прота было больно. Мучается мальчик. В лесу у костра ему куда уютнее сидеть, чем в страшный город возвращаться. Трудно сказать, что от него белым и жовто-блакитным нужно, но в любом случае от бдительной опеки парнишке не отвертеться. Хорошо еще, если сердобольных монашек приставят. А то и просто под замок сунут. Только куда ему деваться? В лесах долго не высидишь.

— Это как же?! — возмутился обдумавший предложение Пашка. — Значит, мы Протку отсылаем с перепугу? Так не пойдет! Что мы, дристуны какие? Не, то сущее гадостно выходит. Давайте в обход. Лесами, потихоньку-полегоньку. Выскочим. И на север можно уйти. Пролетарская власть за пацанами не гоняется.

— Знову за свою пролетарию уцепился, — осуждающе заметила Вита. — Нам бы подаль от любой влады ныне держаться. То даже така жидовка, як я, поняла. Только не получится. До городу так до городу. Тут глупо — не глупо, не вгадаешь. Разведку проведем. Не бойся, Протка. Справимся. Катерина Еорьевна прикроет, да мы и сами соображаем. Разберемся, в чем дело, та ноги сделаем. Ты им там говори, шо нужно, не жмотничай — нехай подавятся. Пока обдумают — нас и нету.

— Ты-то с какой стати в город?! — возмутился Герман. — Девиц там еще не видывали. Глупость какая!

— Та вы не волнуйтесь, Герман Легович, — девушка улыбнулась так, что прапорщик мигом залился краской. — Мы повернемося. И втроем достовернее буде. Дви чернички, мальчик богомольный, блаженненький. Как положено. Жидовки выкрещенные в монастырях встречаются. Мне в Темчинской обители рассказывали. Все по закону…

— По закону — это хорошо, — поспешно прервала девчонку Катя. — Только попроще нужно быть. Если Прот решится, то мы с ним вдвоем управимся.

— Как — вдвоем?! — Вита подскочила, опрокинув пустой чугунок. — Дэ ж правда?! Герман Легович идти не может — его шукают офицеры. Пашеньку тоже пускать не можна — он подозрительный. Так как же Прота одного видправляты? Мало ли шо? У вас служба, я ничего не говорю — сегодня туточки воюете, завтра тама. А кто Прота обратно доведет? Нам ще за кордон пробиваться. Що ж мы его нынче одного пустим?!

— Ты мне не дури, — пробурчала Катя. — Тоже, проводница нашлась. Я Прота в безопасное место в любом случае выведу. Если нам, конечно, башки в городе сразу не поотрывают. И без тебя в этом деле мы прекрасно обойдемся.

— Не обойдетеся! Я, Катерина Еорьевна, вас дуже уважаю, но вы мне не начальник. Я девушка вильна, и нет такого закона, чтобы меня в город не пускать. Просто пойду за вами, и все. Так честно буде. И втроем лучше. Вы, Катерина Еорьевна, что не одягните, на черничку мало будете схожи. Со мной лучше, сами подумайте. На меня коситься будут, на вас, на Протку — глядишь, и проскочим.

— Куда вы проскочите? — не выдержал прапорщик. — Да вас на первом же посту арестуют. Понятно, кто-то отобьется, а кого-то как куропаток постреляют.

— Помовчите, — строго сказала Вита. — Здесь не только вы умный. Екатерина Еорьевна, вы счас без снисхождений рассудите. И не матюгайтеся. Я полезная буду чи ни?

* * *

Состав снова замедлял ход. Катя поморщилась — копотью в разбитое окно несло жутко. Ехали уже вторые сутки. Прот дремал, уткнувшись головой в тощий живот девушки. Вита тоже посапывала, обняв перекошенные плечи мальчишки. В вагоне к странной троице уже привыкли. Истомленные пассажиры с тоской и нетерпением ждали окончания пути.

А начиналось все не слишком гладко. С парнями и лошадьми расстались верстах в шести от Змеёва. Здесь с опушки просматривалась насыпь железной дороги. Договорились, что Герман и Пашка будут здесь ждать неделю. Вита выдала подробные инструкции, как хранить ее и Прота сокровища. Парни ухмылялись, но обещали исполнить в точности. Расстались деловито. Похоже, сомневалась в скорой встрече лишь предводительница.

В Змеёве на рынке наскоро запаслись продуктами и отправились на крошечный вокзальчик. Здесь было людно — поезда ни на юг, в сторону Екатеринослава, ни на север не ходили уже дня четыре. На двух поддельных монашек и на мальчика никто особого внимания не обращал. Зато сама Катя нервничала — как всегда, без оружия чувствовала себя голой. Ни пистолетов, ни гранат — непристойность ужасная. К тому же в монастырских обносках было чертовски душно. Низко повязанный платок не снять — Катя чувствовала, что у нее впервые в жизни потеют уши. Несколько утешила колбаса со свежим хлебом. Остальные члены разведгруппы тоже уплетали обед с далеко не монашеской сдержанностью. Катя уже прикидывала, как раздобыть кипятка для вновь приобретенного чайника да где устраиваться ночевать, как на вокзале поднялся гвалт — подходил поезд. Вроде бы даже тот, что и нужен.

Посадка навеяла ассоциации с незабвенным штурмом Фермопил, с той только разницей, что обороняющиеся имели численное преимущество. Орали на разные голоса, у вагонов кипел бурный водоворот, временами выплевывающий неудачливых пассажиров и раздерганный багаж. Хрупкий Прот смотрел с ужасом, Вита тоже слегка перепугалась. Тянуть их в толчею было бессмысленно, и Катя двинулась занимать плацдарм в одиночестве. Прорваться через толчею умелому человеку труда не составило, хотя юбка трещала по швам. Бормоча «сигнал уже даден», Катя взобралась на ступеньки, ненавязчиво подсекла ноги застрявшему в проходе здоровенному селянину с панически кудахтающим мешком и через поверженного птицевода пролезла в вагон. Хам пробовал что-то вякать, но Катя вполголоса посулила попутчику, что бог всенепременно накажет за несанкционированное распространение птичьего гриппа. Тон произвел должное впечатление. Катя пропихалась в глубь вагона, оттеснила от окна развеселую парочку, махнула своим. Мешок и клюку, собственноручно вырезанную новоиспеченной монашкой, пассажиры приняли без особых эмоций, но когда Катя начала втаскивать в окно Прота, поднялся гвалт. Девушка сквозь зубы призывала к христианскому смирению и отпихивала локтями особо наглые руки. Полузадушенный Прот плюхнулся на чьи-то мешки. Катя начала повторять фокус с Витой, тут пассажиры совсем осатанели, и пришлось от христианских призывов перейти к адресным посылам. Из уст богомольной девицы отдельные выражения звучали вдвойне убедительнее, и народ слегка шарахнулся от зловещего блеска зеленых глаз. Когда разведгруппа оказалась в полном составе, Катя принялась креститься и благодарить старожилов вагона за доброту и снисхождение к пилигримам. Бог знает, чем бы это закончилось, если бы не разгоревшаяся за окнами драка. Под шумок Катя слегка переместила багаж, освободив для своих одно сидячее место. Поезд наконец тронулся. Катя с облегчением глотнула из бутылки теплой водички. Как же, рановато обрадовалась. Выбравшись за город, поезд прополз верст пять и прочно встал. Судя по реакции пассажиров, так и должно было быть.

Пришлось обживаться. На длительных остановках наиболее шустрые пассажиры успевали развести костер и вскипятить воды. Катя со своей слабосильной командой на подобные изыски идти не решалась. Потихоньку жевали колбасу, запивали колодезной водичкой, благо Вита успела наполнить и чайник, и бутыль. На девчонку внимание мало кто обращал. Со скрытыми волосами, в темной одежде, Вита не слишком выделялась в разномастном обществе, переполнявшем вагон. На саму Катю поглядывали куда чаще. Скромней нужно было в вагон врываться, богомолка невоздержанная. Впрочем, народ куда больше волновал вопрос, когда поезд наконец доползет до города.

Рыхлая тетка все донимала Прота расспросами. Мальчик улыбался, нес какую-то благообразную чушь, поминутно крестясь. Голос тоненький, улыбка слабоумная, — лет на десять младше выглядит. Ну и адово терпение у пацана.

Катя сидела рядом с Витой, придерживая под рукой мешок и чайник. Из окна пахло дымом и лесом. Поезд медленно полз, листва шуршала по крыше вагона.

— Катерина Еорьевна, — прошептала Вита, — а вы, звиняйте, из каких сами будете? Из дворян?

— Каких еще дворян? Не выдумывай. Отец, покойник, у меня из этих, из Пашкиных сотоварищей. Правда, сам смог недурное образование получить. Мама… ну, там вроде действительно голубая кровь имеется. Да не важно. Если родословную высчитывать, то я дворянка в первом поколении.

— Это как так?

— Титул я сама получила, — неохотно объяснила Катя. — Только что с него толку? Все равно звание у меня хоть и командное, но младшее. Так что романтических историй не придумывай. Принцессы-королевны из меня не получилось.

— Так вы же по матери…

Катя поморщилась:

— Я, можно сказать, отношений с мамой не поддерживаю.

— Отреклися? — с ужасом прошептала девчонка.

— Да что за дурь? Она второй раз замуж вышла. У нее своя семья, у меня своя. Не пересекаемся.

— Катерина Еорьевна, а вы когда замужем были, счастливо жили?

— Фу, ну что у тебя за вопросы детские? Разве так просто скажешь? Человек он был очень хороший. Ну а насчет счастья… Сложно я замуж выходила. Дружили мы очень с мужем. Когда его убили, я—…Катя скрипнула зубами.

— Ой, извините, Катерина Еорьевна.

— Да пустой разговор. Ты что-нибудь поинтереснее спроси.

— Так я и спрашиваю. Вот вы глянете — мужчины валются. Як же так можно научиться?

— Да не всегда они валятся, — пробормотала Катя. — Хотя недурно было бы. Кучу боеприпасов сэкономила бы. Если ты про вагон, так я мужику просто ноги запутала. Если про женское очарование в принципе — не завидуй. У тебя ох как получается. Что ты глазки отводишь?

— Та кому я порчена потребна? — прошептала Вита.

— Тьфу, опять ты на утешения напрашиваешься? Чтобы я больше такого не слышала. Скотов мы кончили, ты жива-здорова. Забудь. О будущем думать нужно. О том, как нам в городе отвертеться. Прот по своей части попробует мозги крутить, остальное на нас ляжет. Что там с обстановкой? Что на фронте? Отстали мы от жизни.

— Ну и що? До фронта мы не доедимо, — рассеянно сказала Витка.

— Хрен его знает. Вот ты разбираешь, о чем те трое болтают? Я и половину не понимаю. Что за диалект невнятный?

— Так то поляки, — объяснила девушка. — Повертаются с Лозовой. Болтают о переговорах. Генерал Деникин вроде с комиссарами зустречается. Сам Тигр Революции прибудет. Та ще шестьдесят бронепаровозов. Будут Россию делить. Все, что на юге, — новому царю отойдет. Все, что севернее, — Советам останется. Брешут, наверное. Белые хвалились, що в августе Москву возьмут. Пуанкаре приедет, царя привезет.

Катя замотала головой:

— Ты мне сейчас мозг разрушишь. Какой Пуанкаре? На хер он здесь нужен? Какие шестьдесят паровозов? Откуда у революции тигры взялись?

— Пуанкаре — главный француз. У них во Франции человек есть, что у нас царем писля войны станет. Ну, они так хочут, вот и обещают привезти. Паровозы — броневые, с гарматами. На переговоры прибудут. С ними главные советские. И тот — председатель Совнаркока, що вместо Ленина сейчас. Троицкий, что ли? Они его Тигром и именуют.

— Виточка, — вкрадчиво поинтересовалась Катя, — а ты ничего не путаешь? Может, не Троицкий, а Троцкий? И не тигр, а лев?

— Може, и так, — без особого смущения признала Вита. — Разве их всех упомнишь? Тигры, левы, орли. Кобели кровавы. Що те, що другие. Вы, Катерина Еорьевна, внимания на болтовню не обращайте. Брехня сплошная. Они еще болтают, що червона кавалерия под Бел-Городом на Деникина вдарила. Брехня, не иначе. Наш Пашка знал бы.

Катя вздохнула:

— Переводчик из тебя сильно… литературный. А что за переговоры? Они где будут проходить?

— Як где? В городе. Здесь же и кордон пройдет. О том весь поезд и розмовляе.

Кате казалось, что вагон в основном говорит о взлетевших ценах на табак, о тифе, о разобранном под Люботином железнодорожном полотне. Хотя кто их знает — большинство путешественников розмовляло с таким диковинным акцентом, что приходилось напряженно вслушиваться. Катя чувствовала себя слишком уставшей для расшифровок сплетен.

— Ладно, Вита, посторожи, чтобы нас не обобрали, а я вздремну с часок.

* * *

Поезд опять стоял. Навалились сумерки, накрыли серым дымным покрывалом. Вита смотрела в окно — раскачивались ветви, дождь шуршал короткими, шепотливыми порывами, изредка доносились печальные вздохи паровоза. В вагоне еще было душно, пассажиры дремали. У самой Виты затекло плечо, Екатерина Григорьевна привалилась, крепкая, отяжелевшая во сне. С другой стороны посапывал Протка, тщедушный, как сухая щепка. Вита осторожно поправила ворот его заношенного лапсердака — надует в шею, много ли ему, фарисею захудалому, нужно?

По крыше все так же, набегами, постукивал дождь. Опять корчма вспоминалась. Так и не успели обжиться всерьез. За четыре года Остроуховка клятая так и не стала новым домом. Упрям был отец. Из-под Мостов вовремя ушел, даже заведение не в убыток успел продать. Война только начиналась, германца задавить за три месяца обещали. Только не получилось. И на новом месте у Якова Лернера не гладко дело пошло. Концы с концами корчма сводила. Правда, корчму мигом в шинок переименовали, и меню подправить по местным вкусам пришлось. Мама и полеву[93] научилась лучше здешних хозяек делать, и пампушки воздушные печь. Самогон отец гнал — слеза кристальная. Посетители пили, жрали, платили исправно. Да только с такими нехорошими усмешками, что отец холодным потом обливался. Нет, уезд действительно был спокойный. Слухи о погромах лишь издалека доходили. Только те слухи и до завсегдатаев, и до проезжих гостей докатывались. Вот и усмехались — почекай, Яшка, дери пока втридорога, прийде час, и сам кровцой расплатишься, жидовская морда.

Гайдамаки за все разом рассчитались. Вита поспешно оттолкнула воспоминания о последнем дне жизни. Ничего, пока удавалось голову под подол спрятать. Отторгала послушная память, вытесняла кошмар, вечером начавшийся да всю ночь и утро тянувшийся. Кальбовы дети, прокляты, чтоб их матери и на том свете только гной пили. А-а, вонь ехиднова… Еврейская память древняя, через сто лет каждую мелочь припомнишь, а сейчас не надо, не надо!

Пятно темное, потом и болью воняющее. Смерть родителей, тетки да братиков та срамная боль затерла. Все на свете затерла. Пусто. Не было ничего. Крутила тебя в аду конда[94] проклятая, пользовались. Только яркая лампа над столом раскачивалась. Керосину не жалели. Меты[95] вшивы.

Вита плотнее зажмурились. Пошло оно прочь!

Отступило с легкостью. Жизнь впереди, жуть успеет вернуться, толстыми заскорузлыми пальцами похапать, тело развернуть-вывернуть.

Что помнишь, так тот взгляд перепуганный, сквозь очки, на кончик носа съехавшие. Прапорщик боевой, ветеран. Дите малое. Руки у него тряслись. Укусила его тогда или нет? Тут память подводит, изменяет. И ведь его не спросишь.

Смешной он. Серьезный. Смотришь, как губы поджимает, и хихикнуть хочется. Фуражка на голове крутится, ну точно школьник-голодранец, только рогатки и не хватает. Втюрился в Катерину, как сопляк последний. Разве ж она ему пара? В ней блеску господского восемь пудов, даже когда падалью насквозь провоняется. Вот дурной. Все смущается.

…— Ты на кого смотришь, дочь нефеля[96]?! Кому улыбаешься? Совсем мозг растеряла? В арон[97] меня вгонишь, — грохнула вскинутая на плиту кастрюля, выплеснула жирную волну, повисли пряди капусты.

— Да, мама, разве я улыбалась? Да нужен мне тот хлопец. Що, я возниц не видала?

— Ты глаза-то прячь, дура безумная. И так по ножу ходим. Молва о бесстыдной дочери Якова пойдет — кто тебя, харизу[98], защитит? О, замуж бы тебя быстрее спровадить. Забились в щель клопиную, приличного жениха за сто верст искать. Все отец твой, упрямец. Свининой торгуем, точно курой кошерной. Ой, хорошо, бабка твоя умерла, прокляла бы меня и внуков своих до седьмого колена. Субботу твой отец забыл, Тору никогда не раскрывает. Ой, спаси нас бог!

— Мама, не начинай. Не старые сейчас времена. Да сходи — не слышишь, Мишука ревет.

Метнулся по кухне подол, шагнула мама к двери, к младшему сыну торопясь. Распахнулась дверь — и чернота за ней. Выгорело все.

Вита получила удар по колену, мигом проснулась. В темноте Катя крутила руку какому-то низкорослому типу. Тот шипел сквозь зубы, лягался. Катя заломила руку круче, в локте чуть хрустнуло, человечек пискнул, напряженно замер, уткнувшись лицом в узел.

— Та угомонитесь вы, чи ни? — заворчали с соседней лавки.

— Спите, спите, — пробормотала Катя, отбирая у прижатого воришки чайник. — Тут от тесноты человеку ногу свело.

Катя сунула чайник проснувшемуся Проту и повела вора к выходу. Человечек тихо скулил, согнувшись от боли, перешагивал багаж и спящих на полу.

— Проспали мы, — прошептал Прот. — Чайник-то почти новый. Вот жалко-то было бы.

Долетел тихий вскрик — Катя ссадила злоумышленника на насыпь.

— Добрая она сегодня, — прошептал Прот.

— То она спросонку. Сейчас на нас нагавкает, — ответила Вита.

Катя, легко перешагивая через узлы и похрапывающих людей, скользнула на место:

— Что, гвардия, дрыхнете как цуцики?

— То я виновата, Катерина Еорьевна. Задремала, — поспешила признаться Вита.

— Ладно уж, додремывайте. Я снаружи пройдусь. Здесь дышать нечем.

— Спи, — прошептала Вита. — Я посмотрю.

— Да чего там, — Прот понадежнее пристроил чайник под боком. — Это ты спи. Часовые мы аховые. Можно и вдвоем спать. Все равно ничего не сделаем.

— Так я руку вовек не заломаю. Был бы наган…

— Ух, ты настоящим стрелком стала, — необидно усмехнулся в темноте мальчик. — Ты отчаянная. Только нам сейчас тихими да смирными надобно быть. Крестись почаще. Тебя крестное знамение не сильно ломает?

— Та я бильше ни в кого не верю. И креститься можу, и сало жевать. А «Отче наш» меня давно выучить заставили.

— Разумно, — одобрил Прот.

— Допомогло-то мне оно как, — с горечью прошептала Вита.

Мальчик очень осторожно обнял ее за плечи:

— Что делать, жизнь нам во испытание дана. Терпеть наша участь.

— Она-то не сильно терпит, — Вита кивнула на окно.

— Екатерине Григорьевне иные испытания даны, — мягко прошептал Прот. — Она сильнее, так и боль ее куда острее.

— Какие испытания? — сердито зашептала Вита. — Ей бог сповна всего отпустил. Даже с лишком. Вот ты скажи, почему на нее мужчин як мух на мед тягне? Ну, волосья да бюст у нее красноречивые. Так она же ростом с телеграфный стовп. Так нет же, каждый слюни пускае. Ты вот скажи, тебе со стороны виднее.

Прот молчал.

Вита смутилась:

— Ты що? Я же в том смысле, что ты еще молоденький. Или ты… тож? Ну вот, я не подумала. Извини меня, дурищу жидовскую… Я тебя все как малого вижу.

Прот с досадой повертел шеей, но руку с плеча девушки не убрал:

— Меня все за малого держат. Тем и спасаюсь. А про Катерину одно могу сказать — ее то мучает, до чего мы с тобой еще не доросли. Влюблена она. Давно уже. Безнадежно.

— Да що ты выдумываешь? — не поверила Вита. — Кто на ее чувство не ответит? Не бывает таких кобелей. Ей же тильки поманить стоит. Ни, не может того быть. Та она к тому ж, это… Неправильна. Ты ж в монастыре был. Сказать мы никому не скажем, но между нами…

— Ты про это лучше молчи, — оборвал Прот. — Нам не понять. Да и не наше то дело. У Катерины на душе чувство. Тяжкое такое, что все наше поганое злато перевесит. Без надежды она живет.

— Без надежды нияк не можно, — яростно зашептала Вита. — То ад, если без надежды.

— Потому и жалко ее. Она хоть и надеется, но сама себе не верит. Душа у нее трескается. Жалко.

Вита растерянно молчала. Поверить в то, что можно жалеть Катерину Григорьевну, красивую, уверенную, бесстрашную, все умеющую, было решительно невозможно. Нет, ошибся Протка. Дар у него путаный, вот что-то не то и разглядел. Нет, одинокой Катерина никак не может быть. Да она над жалостью к себе первая и посмеется.

— Да что ты испугалась? — прошептал Прот. — Не одинокая она. У нее друзья есть. Собачка пушистая, красивая. Домик тихий. И еще один — большое поместье. Она туда тоже вернется. Хозяйствовать там станет. И тот человек ее тоже любит. Может, и встретятся они. Катерина хоть и не верит, но все к тому делает.

— Що ж ты сразу не сказав? «Душа трескается». Ужасов нашептал. Так встретятся они или как?

— Не вижу. Видно, на грани это решится. Екатерина Григорьевна сама свою судьбу ведет. Редкий человек.

— От то так, — согласилась Вита. — Туточки я согласна. Встретятся. Наша Катерина любую стену лбом прошибет. Мне б таку уверенность.

— Да у тебя сейчас и своей хватает, — прошептал Прот. — Завидую. Ты только ее, уверенность, не порастеряй.

Вита хмыкнула:

— А ты следи. Как только хде прохудится, сразу пхни меня. Заштопаю свою уверенность.

— Пихну, — Прот улыбнулся. — Вита, а ты меня совсем не опасаешься? Дара моего проклятого? Остальные меня касаться не очень-то желают. Даже Екатерина Григорьевна иной раз спохватится.

— Ни, я не боюся. — Вита слегка запнулась. — Ты и так про меня все знаешь. Та вы все про меня всё знаете.

— Я чуть больше знаю, — печально сказал мальчик.

— То про Геру? Та я не больно скрываю, — пробурчала девушка. — Я и ему почти в лицо сказала. Только он не понял. Или подумал, що смеюся.

— Да понял он все, — пробурчал Прот. — Ему бы самому… уверенность заштопать. Сито, а не уверенность.

— При чем тут сито? Он же с Катерины глаз не сводит. А я хто такая поряд с ней? Жидовка порченая…

— Да что ты со своим еврейством каждый раз высовываешься? — рассердился Прот. — Он о тебе как о еврейке и не думает. Ты ему нравишься. Пусть и не так, как Катерина, но все равно. Только запутано у него в голове все.

— А що надо, щоб распутать?

— Сейчас я тебе усе скажу, — ехидно пообещал Прот. — Ага, записывай. Я и так с ума схожу, а если ваши сердечные движения начну отслеживать, то прямо завтра непременно и рехнусь. Я тебе что, бабка-знахарка? Приворотное зелье тебе взболтать? Фигушки. Сами разберетесь. В таких делах никто не помощник.

— Та ладно, — Вита удобнее вытянула ноги, — я не тороплюсь. Как Катерина говорит — без суеты и согласно этой… диспозиции. Если Гера с нами поедет, по-разному может обернуться. Ты только меня перед ним не позорь.

— Уж не знаю, кто из вас двоих глупее, — вздохнул Прот. — Права Екатерина Григорьевна — истинные дети.

Вита промолчала. Сам-то кто? Подумаешь, колдун древний.

Прот хихикнул:

— Слышишь? Строит кого-то наша генеральша.

За окном действительно негромко разговаривали. Вита разобрала знакомый голос Катерины и сбивчивое мужское бормотание.

— За два фунта сахара? — задумчиво переспросила Катя. — А почем нынче фунт? Сто шестьдесят целковых? Однако.

Мужчина снова забормотал.

— Нет. Не торгуйся, — с усмешкой ответила предводительница. — Не дам. Я так, из интереса справлялась. Меня так дешево еще никто не торговал. Гуляй отсюда, кондитер херов.

Претендент проявил настойчивость.

— Русского языка не понимаешь? — удивилась Катя. — На мове объяснить, что ли? Иди отсюда, озабоченный. Я девушка благопристойная, по соборам да монастырям благости безмерно набралась, мне такие пошлые разговоры вовсе и вести не пристало.

Невидимый мужчина что-то коротко сказал, и Катя обозлилась:

— Еще хамить будешь? Маньяк рельсовый. Под вагон еще с таким лезть? Хочешь — на!

Послышался звук короткого удара, сдавленный стон мужчины. Все затихло.

— По мудям врезала, — задумчиво прошептала Вита. — Так с ними и потребно.

— Да, это она без разговоров, — согласился Прот. — А ведь могли бы сладенького утром погрызть.

— Вот дурень! — Вита щелкнула мальчика по лбу. — Спи, бесстыжий.

* * *

В город въехали поздним утром. Промелькнула река в заросших берегах, фабричные строения. Под конец набравшись прыти, состав лихо подкатил к гомонящему перрону. Катя с опаской посмотрела на толпу, — если сразу посадку начнут, разведгруппа рискует остатками здоровья. Впрочем, предвиделись осложнения и иного плана — за толпой виднелась цепочка солдат. Документики проверяют. Ну, к тому все и клонилось.

Сквозь толпу пропихались без особых осложнений. Катя изображала ледокол, Прот следовал в кильватерной струе, Вита прикрывала тылы, довольно ловко отпихиваясь чайником.

Катя направилась к ближайшему пропускному пункту, где командовал смуглый поручик. Решительно рявкнула:

— Господин поручик, извольте немедленно о нас доложить. И прикажите подготовить транспорт для дальнейшего следования.

Тон, вероятно, был выбран неверно. На красивом лице поручика отразилось недоумение, щегольские усики дрогнули, он явно собрался выдать что-то язвительное. Опережая, Катя сунула ему листовку с описанием Прота:

— Не до куртуазности, поручик. Извольте срочно известить командование. Мы чертовски устали.

Вовремя, краем глаза Катя уловила движение — от служебной двери вокзала торопился штабс-капитан, за ним двое солдат, следом еще один поручик, на ходу застегивающий портупею.

Главное — многозначительный вид. В штаб разведгруппа отправилась на роскошном «паккарде». Комфортабельность лимузина слегка портил конвой, возглавляемый аж подполковником. Один из офицеров разместился рядом с Протом, остальные висели на подножках. Поразмыслив, Катя сочла такое внимание хорошим знаком. Расстреливать сразу не будут, следовательно, представится случай пообедать.

Между тем город явно изменился. Катя с некоторым изумлением увидела на перекрестках пулеметные гнезда, блиндированные мешками с песком. В глаза бросалось изобилие патрулей. У моста путь перегораживала солидная баррикада, проезд перекрывала рогатка с колючей проволокой. Здесь тоже проверяли документы. Правда, «паккард» пропустили без проволочек.

Окончательно Катю потряс красный флаг на балконе гостиницы «Астория». Два броневика стояли у подъезда, настороженно развернув пулеметные башни вдоль улицы. Вдоль фасада гостиницы тянулись все те же мешки с песком, у дверей торчали какие-то люди с винтовками. Конвой «паккарда» тоже косился на красный стяг. Коренастый штабс-капитан неприлично харкнул в сторону «Астории», за что получил краткое, но резкое внушение от подполковника.

Когда машина пролетала по набережной, Катя готова была поклясться, что разглядела у гостиницы бойцов с красными шевронами на рукавах. С ума сойти! Неужели действительно начаты переговоры и представительство Советов уже в городе? Две недели назад о подобном и слуху не было. Может, показалось? Катя ткнула локтем Витку. Девчонка посмотрела непонимающе. Вообще мордаха у нее была ошеломленная и довольно глуповатая. Прот выглядел не лучше. Ну да — они первый раз в авто.

Особняк ничем особенным не выделялся — узкий двор за высоким забором, наивный псевдоримский портик. Разве что дом примыкал к крупному строению, выходящему на Николаевскую площадь. Разобраться Катя не успела. Разведгруппу ускоренно завели внутрь, и Прот немедленно оказался изолирован от девушек. Особой неожиданностью это не стало, но все равно неприятно. Штабс-капитан проводил дам в комнату, загроможденную зачехленной мебелью, с извинениями изъял у Кати мешок и умчался, оставив вместо себя насупленного юного поручика. Страж топтался у двери, снаружи стукнула прикладами пара выставленных часовых. Катя похлопала ладонью по креслу, морщась, отмахнулась от поднявшейся пыли, села. Кивнула Витке:

— Присаживайся. В ногах правды нет. Бог его знает, сколько ждать, — Катя вспомнила о исполняемой роли и перекрестилась.

Вита тоже довольно уверенно перекрестилась, но присела скромно, на самый краешек дивана. Девчонку угнетала просторная светлая комната и хмурый офицер у дверей. Впрочем, ждать долго не пришлось. В дверь влетел давешний штабс-капитан, с извинением забрал у Виты чайник и снова исчез.

Катя поморщилась:

— Не бледней. Тебе что, посудина как память дорога была? Плевать на нее. Сейчас контакт установим.

Катя шагнула к насторожившемуся поручику:

— Господин доброволец, нельзя ли распорядиться, чтобы сняли чехол хотя бы с дивана? Мы здесь от пыли задохнемся. И недурно было бы чаю подать. Мы с дороги, имейте снисхождение к дамским слабостям. Кстати, не знаю, что ваши люди собираются найти в нашем несчастном чайнике, но я бы хотела переговорить с каким-то ответственным чином из вашего командования. Вас не затруднит на миг отвернуться? Я документы извлеку.

Растерянный поручик отвернулся. Катя отвернула пояс юбки, дернула шов и извлекла тщательно сложенную тонкую бумагу.

— Извольте передать начальству. Возможно, это поинтереснее вмятин на чайнике.

Минут через десять явилось начальство. Крепкий подполковник с лысеющей головой. Плешь была красива — Катя искренне залюбовалась. Вот тип истинного российского офицера-аристократа. Это вам не какой-нибудь персонажик «Сибирского цирюльника».

Аристократ кратко кивнул в знак приветствия и помахал Катиной бумажкой:

— Извините за невежество, не имею чести знать, — что этакое этот ваш таинственный «Союз креста и щита»? Не просветите?

— «Союз креста и щита» — добровольная внепартийная организация, определившая своей задачей спасение древних реликвий российского народа. Стараемся работать в контакте с любыми истинно патриотическими силами отчизны. В том числе и с церковью, — объяснила Катя. — К сожалению, большей частью приходится находиться на нелегальном положении. Кстати, мы сотрудничаем с вашими службами. Извольте уточнить у полковника Кирпичникова.

Катя крепко надеялась, что тяжело раненный полковник Кирпичников находится там, где ему и положено, — в Севастополе. Хотя если учесть последние корректировки «кальки»…

Подполковник кивнул красивым черепом:

— Мы непременно уточним. С иудейскими силами, жаждущими спасения российских реликвий, вы давно сотрудничаете?

— Моя подруга родилась на российской земле, — резко сказала Катя. — И она выполняет гражданский долг в соответствии с собственными представлениями о чести. А вы, господин подполковник, не изволили представиться исключительно из скромности?

— Виноват. Все спешка. Макаров Алексей Осипович. Начальник отдела Осведомительного агентства[99]. Вы, Екатерина Григорьевна, отдыхайте. Сейчас в двух словах изложите предысторию вашего появления в городе и отдыхайте. Я очень спешу. Надеюсь, позже представится возможность побеседовать в спокойной обстановке.

— История коротка. Наша группа следовала из Москвы. По понятным соображениям район боевых действий мы старались обойти. Благополучно вышли на территорию, контролируемую Добровольческой армией. При следовании к станции Мерефа столкнулись с бандой украинских повстанцев. Большую часть уничтожили. В качестве трофеев взяли пулемет и мальчика. Для чего ребенок был нужен гайдамакам, не имею понятия. Но мы знаем, что и вы его усиленно разыскивали. Посему мы вдвоем были откомандированы для доставки ребенка в город. Надеюсь, малыш в добром здравии? У него, знаете ли, припадки случаются.

— Ребенку будут предоставлены все возможные условия, — неопределенно отозвался подполковник и пригладил седые усы. — Любезная Екатерина Григорьевна, отчего же, слушая вас, мне хочется задать дикий вопрос — «в каком полку служили»?

— Что здесь удивительного? Я получила пусть и ускоренное, но специальное образование. Мортиру с гаубицей не спутаю и, с какой стороны к пулемету подойти, вполне разберусь.

— Потрясающе. И юная красавица тоже… образованна? — подполковник глянул на Виту.

— Она связная. Я — человек, облеченный определенными полномочиями. Прошу разговор вести со мной. Девочку не смущать. И вообще, без моего ведома не беспокоить.

— Вы мне угрожаете? — изумился подполковник.

— Предупреждаю. «Союз креста и щита» не слишком известная, но отнюдь не скаутская организация. И я не в институте благородных воспитывалась.

— Ну, в последнее я с готовностью верю, — пробормотал подполковник.

— Вы вольны нас расстрелять как шпионок или еще под каким-нибудь идиотским предлогом, но извольте относиться к дамам с уважением. Мальчика мы к вам привели? Что не устраивает? Примите гостинец как знак доброй воли. Позвольте нам отдохнуть до вечера, и мы охотно покинем сей гостеприимный град. Даже ордер на проезд в мягком вагоне не потребуем.

Подполковник потер виски:

— Какие уж сейчас мягкие вагоны, Екатерина Григорьевна. Полноте, у меня и так голова кругом без вашего таинственного «Союза креста и щита». Потом разберемся. Погостите пока, сделайте милость.

В дверь сунулась прилизанная голова:

— Святого отца привезли. Встретите?

— Иду, — подполковник кивнул Кате. — Извините, вынужден вас покинуть. Значит, договорились — погостите? Весьма рад. О вас позаботятся. Сейчас чай подадут. Потом, уж прошу прощения, приведут вас в порядок. Санитарно-гигиенические мероприятия, знаете ли, ничего не поделаешь. Сыпняк кругом, а вы с дороги.

Дверь хлопнула.

— Они що с нами делати собираются? — пролепетала Вита.

Катя, не отвечая, перескочила через диванчик, метнулась к окну. Во двор въезжала коляска, сопровождаемая парой верховых. В коляске восседал некто в рясе. В церковных званиях Катя не разбиралась, но, судя по высокому головному убору — не дьячок. Похоже, опознавать Прота приехали.

Открылась дверь.

— Немедленно отойдите от окна! — ужаснулся заглянувший поручик.

— Вы прикажите либо пыль убрать, либо окно открыть, — капризно сказала Катя. — Здесь дышать совершенно нечем. Что за газовая камера?

— Одну секунду, — поручик стянул с дивана чехол, чихнул и поспешно запихал чехол под стол. — Сейчас чай принесут. Вы не беспокойтесь, все образуется. Давно из Москвы?

— Господин поручик, — Катя улыбнулась. — Москва на месте. Но некоторые вопросы нам лучше не задавать. Или в контрразведке перерывы в допросах делать просто не принято?

— Я не из контрразведки, — с готовностью открестился поручик. — Я к комендатуре прикомандирован. После ранения. Здесь временно. После дергачевского прорыва жутко людей не хватает.

— Да что ж вы такой говорливый, поручик? — ужаснулась Катя. — Вы сейчас на нас служебные секреты вывалите, а потом за них же к стенке поставите. Нельзя же так.

Поручик заморгал и залился румянцем.

— Помилуйте, Екатерина Григорьевна, у нас женщин не расстреливают. Да и какие секреты? Все, что я сказал, в газетах имеется. И о дергачевском сражении, и о начале переговоров. Добровольческая армия лживой пропагандой не занимается. Я вам никаких тайн не выдаю.

— Вот и не выдавайте, — Катя мило улыбнулась. — Вы ради бога поторопите с чаем, мы от жажды погибаем. И к нам присоединяйтесь. Раз вы нас охраняете, совершенно незачем в дверях топтаться. Кстати, и газетные новости перескажете. Мы, честно говоря, давно газет не видели. Вас как зовут?

Поручика звали Виктор. Контрразведчиком он действительно не являлся, да и чай организовал с трудом, зато принес несколько газет. Благовоспитанно сидел напротив Кати, рассказывал последние новости. Очевидно, непосредственно у поручика никоих сомнений в благонадежности прибывших издалека девиц не имелось. Катя прихлебывала чуть теплый чай, проглядывала газеты и слушала куда более осведомленного офицера. Новости были весьма шокирующие. Кате, пусть и сугубо поверхностно знакомой с ситуацией июля 1919 года в «своей» временной ветви, было ясно, что «вилка» получилась солидная.

После лихого взятия города добровольческие дивизии бодро двинулись на север. Красные откатывались почти без сопротивления. Обходным маневром с ходу был взят Белгород. Добрармия наступала вдоль железной дороги и была уже на подступах к Курску, когда внезапным ударом со стороны Волуйков тылы оказались рассечены. Взявшийся непонятно откуда кавалерийский корпус красных, поддерживаемый бронепоездами и стрелковыми дивизиями, перерезал коммуникации и едва не ворвался в город с северо-востока. От Курска белые успели перебросить ударные батальоны дроздовцев. На защиту города было стянуто все что можно. У железнодорожной станции Дергачи в яростном двухдневном сражении красные были остановлены и отброшены. Городок превратился в руины, пострадало множество мирных обывателей. Три стрелковые дивизии большевиков были уничтожены практически полностью. Но кавалерийский корпус красных вырвался из клещей, смяв левый фланг добровольцев, и ушел на Золочев. В газетах с помпой сообщили, что «последняя безнадежная попытка большевиков приостановить доблестное наступление Добровольческой армии окончилась полным провалом», но такая трактовка событий не совсем соответствовала истине. От дроздовцев, принявших первый удар, осталось лишь название полка. Белозерский полк не выдержал, побежал и был порублен бешеными красными конниками на поле у окраины Дергачей. Вступившие с марша в бой марковцы трижды атаковали уже окруженный и засевший на кирпичной фабрике батальон красных. Большевики дрались с небывалым упорством и полегли до последнего человека. Под красными пулеметами марковцы потеряли больше половины личного состава. Вообще, под Дергачами произошло нечто дикое и до сих пор невиданное. Город пылал, пленных почти не было. Зарвавшийся и отрезанный от своих бронепоезд «Красный богатырь» расстрелял все снаряды, под предлогом переговоров о сдаче подпустил к себе добровольцев и подорвался со всей командой. У моста через Лопань доблестные алексеевцы и номерной стрелковый полк красных дрались с такой яростью, что в ход пошли штыки, лопаты и приклады. По слухам, люди буквально грызли друг друга. Даже вдоволь навоевавшиеся за пять лет офицеры ужаснулись.

Говорили, что внезапный контрудар Советов возглавил лично Председатель СНК[100] Троцкий. Проклятый Бронштейн так опоил опиумом своего знаменитого красноречия Рачью-Собачью, что краснопузые лезли на пулеметы как помешанные.

Возникла оперативная пауза. Продолжать наступление в направлении Курск — Орел у ВСЮР не было возможности. У красных так же не хватало сил перейти в решительное контрнаступление. Растрепанные части замерли на местах, пытаясь привести себя в порядок. Лишь одичавший кавалерийский корпус красных наскоком взял Богодухов и прочно оседлал железнодорожную ветку Сумы — Конотоп. В этот миг полной неопределенности хитроумный Троцкий передал личное послание Главнокомандующему Вооруженными силами Юга России и, что уж совершенно невообразимо, пожелал прибыть на переговоры собственной персоной.

— Что-то поверить трудно, — пробормотала Катя, двигая по полированному столику подстаканник с опустевшим стаканом.

— Совершенно с вами согласен, — с готовностью отозвался общительный поручик. — Какова наглость, а? Антон Иванович во всеуслышание заявил, что речь может идти лишь о полной капитуляции Советов. В ином случае переговоры будут немедленно прекращены. Не заболтают-с. Господа офицеры уже спорят, куда будут высланы большевички. Имеются варианты с Австралией и Китаем. Лично я настаиваю на Африке. К гориллам их, в саванны! Пусть с носорогами Коминтерны учреждают. Но Бронштейн-то, Бронштейн каков! Лично я такого нахальства от этого жида не ожидал. Лично явиться в штаб противника, каково, а? После всего, что сотворено этим чудовищем, вы только представьте себе?!

— Думаете, раз еврей, так только писаться в подштанники может? — вдруг влезла до сих пор молчавшая как рыба Витка.

Поручик зарумянился, но категорично сказал:

— Я от национальных вопросов держусь подальше. И от воинствующего антисемитизма я далек. Но согласитесь, мадемуазель, ваших сородичей, лезущих на рожон, редко увидишь. Горланить с трибун — это сколько угодно. А в штыковую — будьте любезны, пусть Ванька-дурак идет.

— У нас люди жить пытаются, а не вмирать, — огрызнулась Вита.

— Цыц! — Катя стукнула по пыльной поверхности подстаканником. — Язык придержи, мадемуазель Лернер. Лично ты в штыковую точно не ходила. Сдержаннее и скромнее нужно быть. Вы ее, поручик, извините. Дорога была нелегкой, устала девочка. Кстати, конкретно ее я бы упрекать в отсутствии личной смелости постеснялась. Впрочем, каждый имеет право на собственную точку зрения. Только вовсе не обязательно ее, эту точку зрения, во всеуслышание оглашать. Мы же воспитанные люди, не правда ли, Виктор?

— Боже упаси, я никого не хотел оскорбить, — пробормотал поручик. — И меньше всего присутствующих. Прошу принять мои извинения, мадемуазель. Хотя перед вашим Бронштейном я извиняться решительно не намерен.

— Та и не нужно, — великодушно заявила Вита. — Я хотела сказать, що у любого народа и трусы есть, и храбрецы. А Бронштейн такой же мой, как и ваш. Мне вся эта смута одно горе принесла.

— Ладно, не будем о печальном, — прервала ненужную дискуссию Катя. — Так что, Троцкий до сих пор в городе?

— Засел в «Астории», — поручик с некоторым облегчением отвернулся от прожигающей его взглядом Виты. — Главкомиссару категорически рекомендовано не покидать гостиницу без нашей охраны. Были уже попытки… самосуда. Один неуравновешенный штабс-капитан из «браунинга» обойму полностью высадил. Хорошо, в сутолоке лишь одного морячка из охраны задел. Антон Иванович лично обещал этому паршивцу Бронштейну (простите, мадемуазель) неприкосновенность на время переговоров. Многие из наших подобное великодушие осуждают. Обещали ведь Левушку Иудовича на Красной площади первым номером вздернуть.

— Так то в Москве, — пробормотала Катя. — Еще дойти нужно. Я так понимаю, он с охраной в город прибыл? И как идут переговоры?

Переговоры шли тяжело. Поручик толком ничего не знал — ежедневные встречи главнокомандующего ВСЮР с председателем Совнаркома (оставшимся и на посту главнокомандующего РККА) проходили в строжайшей тайне. Единственное, в чем со смущением признался Виктор, — о безоговорочной капитуляции речь уже не шла. По-видимому, договаривались о долгосрочном перемирии и временном установлении границ. Обе стороны были заинтересованы в длительной паузе. Исходя из положения фронтов, на немедленную и безоговорочную победу надежд не оставалось ни у одной из сторон.

В дверь постучали:

— Ваше благородие, госпожа Артемовская ждет.

Поручик подскочил:

— Прошу допивать чай. Сейчас госпожа Артемовская с вами побеседует.

Катя поморщилась. Что допивать-то? Бурду жиденькую? Десяток баранок положили. Господа-баре не знают, что путешественников с дороги можно и нормальным обедом угостить? Крохоборы, маму их… Одно дельце-то так и не успела сделать.

Катя мигнула Витке. Да отвлеки ты его, чего таращишься?

Вита, наконец, поняла, встала и ляпнула:

— Господин поручик, когда в городе последний погром был?

Милейший Виктор смутился:

— Не знаю. Не интересовался. Впрочем, могу навести справки.

Вита осторожно взяла его за рукав, развернула к окну:

— А вот знаменитая хоральная синагога цела, не знаете?

— Никогда не интересовался, — беспомощно признался поручик.

Катя тоже встала. Мгновения хватило, чтобы сунуть сложенные мандаты за обивку диванчика. Уф, замучилась бумажки в складках юбки таить. Оторвать от подкладки еще до чая успела, а потом ну никак. Милейший Виктор как прикипел к гостье взглядом, так глаз и не сводил. Еще один страдалец, чтоб им…

— Ну-с, куда нам идти? — Катя улыбнулась.

Г-жа Артемовская оказалась еще той стервой. Квадратная, ростом с саму Катю. Да еще этот отвратительно цепкий взгляд классной руководительницы. Только заботой о трудновоспитуемых г-жа Артемовская занималась явно не в общеобразовательной школе. Надо думать, с Холодной горы тетка, — там при загнившем царизме располагалась пересыльная тюрьма.

Комнатка была небольшой, с кафельной печкой, из распахнутой топки которой воняло горелой бумагой.

— Здравствуйте! — с воодушевлением сказала Катя. — Это вы нас на вшивость и сыпняк проверять будете?

Плоское лицо мадам скривилось, но отрицать Артемовская не стала:

— Это недолго, сударыни. В городе полно беженцев, потребен надзор и контроль. Не стоит принимать санитарную процедуру близко к сердцу.

— Нам сразу раздеваться? — осведомилась Катя. — Господин поручик вам помогать будет?

Несчастный Виктор побагровел и ухватился за ручку двери.

— Снаружи подождите, господин поручик, — равнодушно сказала Артемовская. — И не вздумайте конвой отпускать. Возможно, понадобитесь.

— Одну минуту, поручик, — остановила молодого офицера Катя. — Передайте господину подполковнику, или кто там у вас старший, если угодно нас обыскать, мы отнесемся с пониманием. Время беспокойное. Но сидеть голой и ждать, пока мадам Артемовская обнюхает мое белье, я не собираюсь. Дайте нам что-нибудь переодеться. Хотя бы временно. А наши лохмотья мы господину подполковнику можем и насовсем пожертвовать. У вас в комендантском взводе наверняка ветоши не хватает. Ну, или еще для каких интимных целей тряпочки сгодятся.

Пылающий поручик вывалился за дверь.

— Время терять не будем, — крупное лицо Артемовской не утратило своего равнодушного выражения, но белесые глазки глянули пронзительнее. — Вы, сударыня, барышня образованная, интеллигентная, все понимать должны. Помогите подруге раздеться, да и начнем без нервотрепки. Здесь тепло, не простудитесь.

— Нет уж, я сквозняков жутко боюсь, — отрезала Катя. — Подождете, ничего с вами не сделается.

— Я-то подожду, начальство ждать не будет, — Артемовская, несмотря на свою грузность, стремительно шагнула к Кате. — Ты, фря, перед кем гоношишься? Я разве не вижу, кто ты такая? Цырва, — последнее определение монументальная мадам прошипела вполголоса.

Катя, прижатая к столу, обозрела напирающие на нее массивные выпуклости:

— Силикон или просто тыквы? Ты не туфти. Я тя тоже без лупы зрю. Наезжать не кидайся, очко порву.

На лице Артемовской промелькнуло некое оживление:

— Так вот из какой Москвы гости? По этапу никак хаживала? Так что ж ты, красавица, гимназистку корчишь? — тетка цепко ухватила Катю за запястье. — Разоблачаться добровольно гнушаешься?

Катя раздраженно мотнула головой в сторону дернувшейся было Витки. Замри, взрослые тетеньки сами разберутся.

Мадам Артемовская была натуральным бегемотом. Наверняка под сто пятьдесят кило. Жирную лапу ей Катя постаралась не ломать. Тетка с опозданием изумленно хрюкнула, слегка задела башкой дверь и оказалась в светлом коридоре. С грохотом рухнула на колени. Часовые шарахнулись. Мадам Артемовская, пуча глаза, ухватилась за поврежденный локоть.

— Воды даме дайте, — посоветовала Катя и, устояв перед искушением наподдать сапогом по монументальной заднице, захлопнула дверь.

У Витки глаза были в пол-лица:

— Они… Они що с нами теперь сделают?

— Что сделают, что сделают… Два раза не расстреляют, гарантирую. Ты чего дергалась?

— Так драться же…

— И не вздумай. Лучше визжи — это у тебя лучше получится. Что-то долго наш колдун ворожит. Как бы поздно не было.

— Протка все сделает. Он хлопчик разумный—…Вита осеклась, в комнату заглянул поручик.

— Вы это что себе позволяете? Сопротивление при исполнении… это ведь истолковать можно…

— Что тут истолковывать, господин поручик? — изумилась Катя. — Не думаете же вы, что приличные дамы согласятся часами сидеть в неглиже? Хотите обыскать — ради бога. Но хоть одеяла какие-то дайте. У меня оставались иллюзии, что мы попали в приличное общество. Ошиблась. Где вообще контрразведка такую жуткую корову откопала?

— Вы злоупотребляете, — жалобно пробормотал Виктор, — я сейчас доложу. Часовому войти можно?

— Естественно. Мы же в относительно приличном виде. Вы, поручик, передайте, пожалуйста, что мы готовы оказывать любое содействие, но в рамках общепринятых приличий.

— Приличия… Вы госпоже Артемовской руку сломали, — с упреком сказал поручик. — Дикость какая, ей-богу.

— Что вы говорите?! — ужаснулась Катя. — Руку я не хотела. Виновата — оконфузилась.

Катя сидела на столе. Витка сесть на шаткое сооружение не рискнула, прислонилась к печке. Успокоилась слегка девочка. Часовому куда хуже — уцепился за винтовку, весь такой напряженный. Ясное дело, четких указаний нет, в случае чего — то ли шпионок штыком колоть, то ли прикладом успокаивать? Неизвестно, кто кого успокоит. Торчит на посту словно у полковой казны. Ноги вместе, как у фарфоровой статуэтки, — дунешь — завалится.

— Господин доброволец, я правда руку мадам сломала?

— Не могу знать! — вздрогнув, рявкнул солдат.

— Ой, какой вы бравый. Старослужащий, наверное? — Катя покачала ногами, разглядывая пыльные носы сапог.

Хреново у контрразведки служба поставлена. То ли кадров не хватает, то ли совсем квалификацию потеряли. Как бы сдуру действительно не расстреляли. С девчонкой отсюда не выскочишь. Что ж Прот резину тянет?

Шмотки притащили минут через сорок. Влетел взъерошенный изумленный поручик — похоже, в сие состояние милейший Виктор приходил чрезвычайно легко:

— Сударыни, переодевайтесь скорее. И без эксцессов, пожалуйста. Нас ждут.

За спиной поручика маячила мадам Артемовская с рукой на перевязи. За надзирательницей топталась еще одна недовольная тетка со свертком тряпья.

Обновки оказались мятыми платьями сестер милосердия. Переодеваться под ненавидящим взглядом мадам Артемовской было не сильно приятно, но Катя от излишней стеснительности давно избавилась. Похлопала себя по бедру:

— Ноги раздвигать, госпожа тараканша?

— Не трудитесь. В вашу худобу много не спрячешь, — мстительно процедила баба.

— Сударыни, нельзя ли поживее? — отчаянно воззвал из-за двери поручик. — У вашего мальчика приступ. Отчего же вы не предупредили, что он эпилептик?

— А кто нас спрашивал? И вообще, разве не видно, что малыш болен? — отозвалась Катя.

Идти пришлось разутыми. Мадам Артемовская принялась за шмон всерьез. Сапоги на составные части наверняка разделает.

— Ужасно неудобно получается, — бормотал Виктор, поглядывая на шлепающих босиком девушек.

— Да ничего, главное, чтобы ногу не отдавили, — Катя кивнула на конвоиров, бухающих сапогами по пыльному паркету.

— Я не это имел в виду. В смысле, и это тоже, но в основном мальчика. — Поручик горестно вздохнул. — В истерике он. Кричит, рыдает. Двух слов понять невозможно.

— Что же вы хотели? Прот — очень необычный мальчик. Я с ним недолго знакома, но чуткий он просто потрясающе. Прямо камертон.

— Больной он, — убежденно сказал поручик. — Вы уж сделайте что-нибудь.

Прот действительно выглядел ужасно. Похоже, допекли мальчика всерьез. Какой-то бородатый дядечка, по виду доктор, держал Прота за руки. Мальчик хрипел, издавал невразумительные звуки, судорожно поджимал ноги, сползая с кресла. Коленка в прохудившихся штанах мелко дрожала.

Несколько офицеров наблюдали за конвульсиями, отойдя к двери. В углу сидел грузный, багровый от ярости генерал-лейтенант.

— Можете что-нибудь сделать? — спросил подполковник Макаров, бесшумно оказавшись рядом с девушками. — Он начал вас звать, потом совершенно рассудка лишился.

— Постараемся, — Катя обеспокоенно смотрела на Прота. Если мальчик и играл, то уж слишком натурально. — Давно это с ним?

— Полчаса как началось. Раньше с ним бывало?

— Как-то был приступ, но гораздо короче, — Катя решительно пошла к мальчику. Глаза Прота безумно закатились, из угла рта лезла натуральная пена.

— Полагаю, ему нужно сделать укол, — раздраженно сказал доктор. — Не понимаю, какие могут быть противопоказания. У меня с собой есть успокаивающее.

— Подождите, профессор. Мальчик как-то в клинике Кащенко чуть не умер. Достаточно с горемычного экспериментов.

— Он у Петра Петровича наблюдался? — изумился доктор.

— Да подождите, — с досадой сказала Катя. — Успокоить малыша нужно. Дайте я его за руки возьму. И попросите лишних выйти, вы же видите — он боится. Хотите, чтобы он на неделю этаким растением стал?

Катя вытерла полотенцем подбородок мальчика. Вита присела с другой стороны, взяла ледяную руку Прота.

У дверей возмущался генерал:

— Развели бардак, господа. Девки полуголые, босые, дети слабоумные. Сплошное юродство. И это мы всерьез рассуждаем? Стыдно, господа! Разговариваем черт знает с кем. Балаган, господа. Оперетка!

Генерал убрался за дверь. Прот все дергался, сучил ногами. Вокруг стояла крепкая вонь нашатыря.

— Проветрить комнату прикажите, — сказала Катя доктору. — И чего-нибудь освежающего. Лучше пива.

— Пива? — изумился доктор.

— Так рекомендовали. В качестве смягчающего средства. Профессор говорил, я же не сама придумала.

Доктор зашептался с подполковником. Прот, часто-часто дыша, повернул слепое лицо. Вдруг на миг показались зрачки и мальчик отчетливо подмигнул.

Вита шмыгнула носом.

— Цыц, Витка! — зашипела Катя. — Ты не пророк, пацан. Ты — шикарный симулянт, Станиславский позавидует. В норме?

— Почти. Уж очень насели.

— Ладно. Продолжай осторожненько.

Вернулся доктор:

— Послали в Сабуровскую клинику. Необходима подробная консультация специалиста.

— Можно и обойтись. Он успокаивается.

Прот действительно задышал глубже и спокойнее. Крепче уцепился за руку Виты.

— Состояние ребенка стабилизируется, — глубокомысленно заметил доктор.

По ногам ходил сквознячок. Разведгруппа сидела за ломберным столиком с драным зеленым сукном. Катя, проглотившая стакан пива, находилась в умиротворенном состоянии духа. Платок с головы стащила, кое-как пригладила взмокшие волосы. Нормально. Расстреливать никто пока не собирался, и вообще, троицу временно оставили в покое. Только за распахнутыми дверями залы маячил часовой. Окно открыто, шелестит залитая солнцем крона каштана — уходи не хочу. Нет, на всякие мелкие провокации мы не поддадимся.

Подполковник курил в коридоре. Катя чувствовала аромат хорошего табака. Под присмотром, под надзором. Ничего не решили, ничего не прояснили. Разве что поднатужились и его толстое генеральское превосходительство абсолютно из себя вывели. И что генерал так разорался?

— Я ему про мальчиков кровавых сказал, — прошептал Прот.

Катя дернула подбородком. Резковат сегодня парень, в лоб режет и даже не скрывает, что окружающие у него как на ладони. Впрочем, нервишки сегодня у всех на пределе.

— Про мальчиков? Хм… В личном, так сказать, смысле? При всех ляпнул? Едва ли его превосходительство к тебе особой благожелательностью проникнется.

— Обойдусь. Я про «мальчиков кровавых в глазах» красиво прорек. Не все поняли. Кто понял, промолчит. И вообще, этот жирный боров пьян. Меня церковным огарком обозвал, а сам дышит как босяк.

— Перегар — это нормально. В традициях русского офицерства, — пробормотала Катя. Багровая физиономия генерала казалась ей смутно знакомой. Нужно было лучше фотографии рассматривать. В памяти фото руководства Добрармии слилось в единую череду благообразных одухотворенных лиц. Впрочем, так же, как и физиономии советской армейской верхушки. Фото на экране монитора похожи друг на друга, не запомнишь даже, кто бритый, кто бородатый. Ну и черт с ними.

— А он… действительно маньяк? Надо же…

— Нет, — Прот устало улыбнулся. — Пьяница он. Про «кровавых» это я так, для выразительности. Хотя молоденьких он действительно любит.

— Я вас совсем не розумею, — робко пошептала Вита. — Вы про що вообще говорите?

— Да не важно, — мальчик вяло махнул кистью. Сквозь загар ярко выступили царапины и хрупкие костяшки пальцев. — Все это не важно. Катя, я плохо сыграл. Неубедительно. Они меня за убогого держали, вот я и стал убогим. Пусть подавятся. Не удержался.

— Ничего-ничего, — пробормотала Катя. — Проскочили. В общем-то ты осознал, какого им хрена нужно было?

— По-моему, они всерьез надеялись, что я истину предреку, — Прот удобнее устроился, оперся затылком о плечо Виты. Девчонка не возражала. — Я, Екатерина Григорьевна, полагаю, что они в полнейшей растерянности, раз на блаженного надежду имеют. Смешно. Я, может, искры и в прошлом, и в будущем различаю, но разве до истины дотягиваюсь? Истину только ОН знает.

Катя кивнула:

— Каждому по способностям. Да не позволят нам боги надмировую истину во всей красе разглядеть. Ладно, прорвемся. Кормить-то нас здесь будут? Никакого уважения к пророкам и сопровождающим их лицам. Кстати, поп, что приезжал, он куда сгинул?

— Протоиерей Феофан? Он личность мою удостоверил и убег, — Прот грустно улыбнулся. — Он в епархии лицо известное. В монастырь к нам не раз наведывался, меня знает. Оттого и к руке приложиться не дал.

— Что, тоже по ганимедам слаб?

— Боже сохрани! Честный священник. Только в вере нестоек. Сомнения его мучают.

Катя замотала головой:

— Все-все! Это нас не касается. Лучше скажи, что там с нами дальше делать мыслят? Как думаешь?

— Полагаю, за дверь нас сразу не вышвырнут. И не расстреляют. Разочарованы, но еще попробуют меня испытать. Вера в чудо, она, Екатерина Григорьевна, стойка до смехотворности.

— Ты меня пока Катей именуй. Пожалуй, сейчас так естественнее звучит, — Катя покосилась на мальчика. А ведь нравится ему, паршивцу, в объятиях девочки сидеть. Жмурится совсем не по-юродивому. Витка-то без задней мысли носом ему в макушку уткнулась.

В дверь коротко стукнули:

— Отдышались, дамы и господа?

Подполковник Макаров вошел в залу. Склонив голову к плечу, оглядел гостей, устроившихся за маленьким столиком.

Катя посмотрела в чисто выбритое лицо подполковника, в покрасневшие от бессонницы глаза:

— Мы, Алексей Осипович, отдышались. Частично. Прот полагает, что не оправдал ваши ожидания. Крайне удручен мальчик. Вы уж снизойдите к его переутомлению. Людей много, все в погонах, все при оружии. Грозные такие, повелительные. Тут и взрослый перепугается. Нельзя ли мальчику поспать хоть немного? Приступы — состояние весьма изматывающее.

— К сожалению, могу дать времени только до вечера. С вами весьма высокопоставленные лица желают побеседовать. Недурно было бы без… истерик и тому подобного обойтись.

Прот молча ухватился за руку Кати.

Подполковник чуть заметно поморщился:

— Не трудитесь, я намек понял. Мадемуазели смогут при беседе присутствовать. Так что не переигрывайте.

— Что это за намеки, господин подполковник? Уж не в симуляции ли вы мальчика подозреваете? — возмутилась Катя.

— С чего вы взяли, мадемуазель? Молодой человек существо не очень здоровое, нервическое, это и без доктора весьма заметно. Просто счастье, что ребенок обеспечен опорой и поддержкой в вашем лице. Надеюсь, вы мальчику и в дальнейшей помощи не откажете. Это, в конце концов, в наших общих интересах. Ну а дальше видно будет.

Прот под боком у Кати шевельнулся:

— Вы, господин подполковник, в мои способности не верите, да?

— Я, молодой человек, давно ни во что не верю. Мне по долгу службы не положено. Вы уж от старика много не требуйте. Не довелось мне чудес на своем веку встречать. Но я человек штабной, скучный и неромантичный. Мое дело — вас руководству предоставить. Сейчас вас покормят, комнату удобную отведут. Только вы уж членовредительством не занимайтесь, покорнейше прошу. Это я к вам, Екатерина Григорьевна, обращаюсь.

— Не поверите, совершеннейшая случайность, — Катя покаянно ухватилась за измятую кофточку у горла. — Ой, некрасиво вышло! Я свои извинения мадам Артемовской хоть сейчас готова принести.

— В этом нет необходимости. Средства на лечение мы ей компенсируем. Только к охране прошу не приближаться. Напугаете-с, — подполковник небрежно кивнул и направился к двери.

— Господин подполковник! — Прот неуверенно встал. — Вы-то сами за руку меня не хотите взять?

Макаров приподнял бровь:

— Полагаете, имеет смысл? Я человек скромный и без предсказаний вполне спокойно живу. Мне, знаете ли, смерть от коня своего пророчить не нужно. Я на автомобиле передвигаться предпочитаю.

— Как пожелаете-с. Я вам про будущее ничего не открою. Возможно, о прошлом что-то объясню.

Подполковник погладил свою гладкую макушку и с неожиданным мальчишечьим любопытством сказал:

— Давайте поэкспериментируем, Прот Павлович. Только честно предупреждаю: я цыганкам с детства не верю. Вот такой материалист я скучный, даже в гипноз не уверовал. Желаете с таким неинтересным материалом попробовать?

— Я гипнотизеров никогда не видывал, — с сожалением признался Прот. — И цыганок боюсь. У них глаз недобрый. Только я, Алексей Осипович, к чудесам никакого отношения не имею. У меня просто голова больная. Но это не заразно, — мальчик протянул свою птичью лапку. — Рискнуть желаете?

— В качестве непосредственного знакомства? — Подполковник усмехнулся. — Почему бы нет? Вы личность в определенных кругах весьма знаменитая.

Большая рука Макарова поглотила хрупкую кисть мальчика.

— А вы, Алексей Осипович, очень сдержанный человек. Двое детей, жена. Хорошо, что вы их подальше отправили, — Прот бормотал тихо, одними губами. — Старший у вас действительно излишне вспыльчив. Вам бы за ним последить не грех. Ну, даст бог, и супруга ваша с сыном справится. Не сомневайтесь, средств им пока хватает. С расчетом хозяйствуют…

Подполковник кивал, пряча улыбку в углах рта. Прот тоже улыбался, только не насмешливо, а скорее печально.

— …благополучный вы человек, — бормотал Прот. — Службу… службу вы поменяете. Нет, вперед мне нельзя. Прошлое только. Да. Вы не жалейте ее. Анечка быстро ушла. Без боли. В сон, как в сказку. Все думала, как вам о том расскажет.

Макаров побледнел в одно мгновение. Казалось, высохшая кожа пергаментом облепила кости лица, хрустнула и осыпалась. Нет, просто болезненная гримаса, промелькнувшая на лице подполковника, молниеносно исчезла. Но и закрепить на скулах прежнюю доброжелательную полуулыбку Алексею Осиповичу никак не удавалось. То, что он выдернул свою ладонь из слабых пальцев мальчика, подполковник, по-видимому, не заметил. Прот, тоже словно не замечая, продолжал бормотать:

— И на матушку вашу покойную вы не грешите. Она ведь не знала, что у вас с девочкой… истинно сердечно было…

— Прот! — Катя с шипением слетела с диванчика.

Подполковник отступал от мальчика. На лице Макарова застыло отстраненное выражение. Похоже, господин контрразведчик собирался грохнуться в обморок.

Прот заморгал. Катя проскочила мимо него, собираясь ухватить подполковника за рукав. Но Макаров плюхнулся в кресло сам. Неловко потянул зацепившуюся кобуру револьвера. Когда в залу заглянули обеспокоенные часовые, все выглядело в рамках приличий.

Подполковник сглотнул остатки пива. Ужас в его глазах постепенно сменялся смущением.

— Это от погоды, — сказала Катя. — Давление сегодня высокое. И переутомились вы, Алексей Осипович. Впрочем, рядом с Протом так бывает. Голова ни с того ни с сего кружится. Уникальный он мальчик. Вы хоть услышали что-нибудь? Только ведь в контакт вошли, и, пожалуйста, дурнота накатила. Ну ничего, в следующий раз попробуете.

— Что он сказал?

— Мы же оттуда не слышали. Да, собственно, вы только за руку его взять и успели. Ему и самому поплохело.

Прот сидел рядом с Витой, выглядел, как обычно, помятым и несчастным, но не слишком обморочным. Возможно, оттого, что Витка сочувственно гладила его по макушке.

Подполковник глянул на стакан в своей руке:

— Вероятно, я вас обделил порцией «смягчающего средства»?

— Проту достаточно пары глотков. Запах хмеля благотворно действует. Не пропадать же остальному?

— Вы, Екатерина Григорьевна, весьма практичная дама.

Подполковник побрел к двери. Катя со сложным чувством посмотрела в его слишком прямую спину. Да, этак мы и контрразведку достанем. Прот с Виткой шептался на диванчике.

— …ему десять лет было. Ей, наверное, столько же. Скарлатина. Попрощаться с девочкой ему не дали.

— Прот, — сурово сказала Катя, — ты больше так не делай. Перебор.

— Почему? Потому что вам его высокоблагородие понравилось?

— Не дури. Понравился — не понравился — дело десятое. Вот челюсть он тебе мог запросто сломать. В состоянии аффекта. Ты не норови на самое больное людям наступать. Без нужды, во всяком случае.

— Нужно было, чтобы он поверил. Личное — самое действенное. И видно его ярче. Ведь не про то, как ему обещанный орден не дали, было рассказывать? Не поверил бы.

— Я в мышеловку вечно пытаюсь лезть, и ты туда же, — скорбно сказала Катя. — Стоило его так вздергивать? Он же не сопляк какой-нибудь. Зачем ты его вообще остановил? Шел он себе и шел.

— Он вам понравился. Пусть поверит, что я могу, — угрюмо сказал Прот.

Катя между двумя этими утверждениями особой логики не уследила, но промолчала. Зато Витка возмутилась:

— Хто понравился?! Этот плешивый?!

— Все, заглохли! — шепотом рявкнула Катя. — Распустились. Разведгруппа сопливая. Отдыхайте, хрен бы вас взял. Черт, дадут нам в этом бардаке жрать или нет?!

Припозднившийся обед все-таки подали. Основное блюдо составил едва теплый солдатский борщ, но, поскольку мяса в нем хватало, разведгруппа особо не привередничала. Комнату «гостям» отвели тихую — снаружи зарешеченное окно почти заслонял ствол огромного тополя. Катя подремала под шелест листвы. Издалека доносились голоса солдат, ржание лошадей. Хотя за дверями торчали часовые, Катя чувствовала себя совершенно безмятежно. Сквозь дрему думала, что так и не поняла: свои кругом или наоборот? Вот же извращенная штука гражданская война — то все по тебе стреляют, то борщом кормят. Впрочем, еще не вечер.

На казенных металлических койках посапывали Вита и мальчик. Из-под простыни торчали грязные пятки девчонки, по ним бегали-щекотали веселые пятнышки тополиного солнца.

Катя по-настоящему заснула. Снилось, что спит на служебном диванчике, слышит гул шумного Комсомольского проспекта.

* * *

— Выспались? — поручик сгрузил на стол свертки. — Я тоже часок успел.

Катя кивнула — физиономия у милейшего Виктора действительно была помятая, припухшая со сна.

Померили принесенную поручиком обувь. Кате достались новые, вполне приличные туфли. От пренебрежительных комментариев девушка воздержалась. Туфли, конечно, полный отстой: кожа дубоватая, средний каблук — ни то ни се. От излюбленного сержантом спортивно-трекингового стиля сии башмаки страшно далеки. К парадно-выходным моделям опять же ни малейшего отношения не имеют. Если уж мучиться на каблуках, то уже на настоящих. Когда-то Кате-Катрин, тогда еще совсем не сержанту, а семнадцатилетней наивной дурочке, преподали уроки, как обязана выглядеть истинно обольстительная леди. Хорошие были уроки, полезные. Жаль, с опозданием это осознала.

— Не нравится? — огорчился поручик, глядя на помрачневшую девушку.

— Что вы, Виктор, чудесная обувь. Не знаю, как вас и благодарить. Только воспоминания грустные навевает. О мирных временах, о близких людях.

— Да-да, понимаю. Иных уж нет, другие далече. В ужасные времена живем, Екатерина Григорьевна. Полное разорение, ужас и хаос. Ну, зато я вам сладкого к чаю принес.

Чай пили с конфетами и знаменитым печеньем фабрики Жоржа Бормана. Печенье, хоть и черствое, было очень даже ничего. И где его поручик откопал в нынешнее скудное время? Катя вовремя остановилась, придвинула вазочку к Проту. Парень выглядел подавленным, хрустел конфетами без аппетита. Нервничает. Зато Витка набралась храбрости и завела светскую беседу с поручиком. Улыбчивый Виктор был совсем не против — чересчур яркой и рослой Кати он побаивался, а юная черноокая иудейка была по-своему мила.

— …сам сюда заедет. Сейчас главнокомандующий на переговорах, но приказано непременно ждать. Да вы не волнуйтесь, Антон Иванович — интеллигентнейший человек. И идеям либерализма не чужд. Некоторые находят, что даже излишне снисходителен. Вот и с большевиками все нравоучительные беседы ведет, все без лишней крови договориться надеется…

На Главнокомандующего ВСЮР удалось глянуть только со спины. Генерал-лейтенант производил впечатление аккуратного сдержанного человека. Ничего особенного. На генералов Катя и раньше вдоволь насмотрелась.

Главнокомандующий пожелал побеседовать с блаженным мальчиком наедине. Конвой, грохоча сапогами и звякая шашками, закрыл двери в залу и устроился в коридоре. На девушек, торчащих в окружении контрразведчиков, поглядывали. Кто-то из офицеров пошутил, и конвойные приглушенно засмеялись.

— Пожалуй, барышни, незачем нам здесь толкаться, — заметил подполковник Макаров. — Командующий пожелал побеседовать с вашим провидцем обстоятельно, подробно. Закончит — мы услышим. И не беспокойтесь, ничего с мальчиком не случится. Он теперь фигура ценная. Охрану вашу, уж не обессудьте, приказано усилить.

— Охрану или стражу? — пробурчала Катя.

— Охрану, охрану. От внешних злоумышленников. Вас, Екатерина Григорьевна, пока считаем представителем дружественного нам подполья. А вот Прот… Я перед его превосходительством поручился, что мальчик действительно редкими способностями обладает.

— Надеюсь, пытать его никто не вздумает?

— Считаете, имеет смысл допрашивать с пристрастием? — подполковник глянул на Катю холодно. — По-моему, мальчик и так весьма охотно говорит. Даже слишком охотно. Естественно, в периоды, когда в истерику не впадает.

Очевидно, истерики у Прота не случилось. Поручик организовал еще чаю, приволок и миску меда. Подполковник молчал, Катя, искоса поглядывая на четко вылепленное, усталое лицо, тоже помалкивала. Виктор вполголоса рассказывал любознательной Витке о городе. За распахнутым окном шелестел тополь, и летняя темнота пахла свежим медом.

Главнокомандующий закончил беседу уже за полночь. Протопали по коридору засидевшиеся конвойные. Катя и Вита поспешили к двери. Макаров не мешал, шагал следом.

Прот, устало ссутулившись, сидел на диванчике. На щеках засохли разводы от слез.

— Эко тебя этот либерал измочалил, — пробурчала Катя.

— Он спокойно разговаривал, — пробормотал мальчик. Мысли его явно блуждали где-то далеко. — Антону Ивановичу было нелегко со мной говорить. Но он поверил.

Катя оглянулась на стоящих в дверях контрразведчиков. Да, Прот, если захочет, кого угодно убедит.

— Ладно, поверил, и хорошо. Пойдем, чаю попьешь.

— Не хочу. Мне бы спать лечь, — мальчик выглядел совершенно измотанным.

В коридоре теперь расположились четверо солдат. Не те стрелки, что днем, — нынешние вели себя посвободнее, расселись с карабинами у стены и под окном. У каждого еще и кобура на поясе. Макаров тоже не ушел, сказал, что будет по соседству, и приказал солдатам плотнее завесить окна.

Витка пороптала на духоту, но вскоре засопела. Прот рухнул как убитый, едва дойдя до койки. Катя ворочалась. Действительно душно, но это потому что днем успела отдохнуть. Сейчас и спать не хотелось, и на душе было как-то погано. Возможно, из-за Прота — совсем пацан обессиленным выглядел.

Катя выругалась про себя, натянула нелепое платье и обулась.

Охрана бодрствовала — стволы не вскинули, но было понятно — резких движений лучше не делать. Катя поинтересовалась — не спит ли его высокоблагородие?

Подполковник не спал. Сидел над раскрытым блокнотом: лампа притушена, на коротком диванчике у стены безмятежно похрапывал поручик.

— К вам барышня просится, — доложил заглянувший часовой.

Катя прислонилась к косяку, невесело усмехнулась вопросительному взгляду подполковника:

— Нет, Алексей Осипович, я не соблазнять вас явилась. Настроение не то. Мрачно что-то. Депрессивно. Прота мы с вами совсем замучили. И вообще… Нельзя ли распорядиться, ну, грамм сто, что ли. Для душевного равновесия. Если компанию составите, буду крайне обязана. Уж простите за бесцеремонность.

Взлетевшие в изумлении брови Макарова вернулись на место:

— А вы, Екатерина Григорьевна, удивить умеете не хуже, чем отрок ваш сверхъестественный. Склонны к алкоголизму?

— Склонность наблюдается, — согласилась Катя. — Но физической зависимости нет и, надеюсь, не будет.

Фляжечка у подполковника, конечно, имелась. Катя обстоятельных мужчин от всякой там напыщенной шушеры давно научилась отличать.

От серебряного «наперстка» пахнуло коньяком. Ну да, опять. Катя сглотнула маслянистую жидкость. Черт его знает, что такое. В некоторых напитках разобраться куда сложнее, чем в мужиках. Макаров пригубил скорее символически.

— Угощайтесь, — Катя протянула подполковнику прихваченную из собственных «апартаментов» конфету. — Я, Алексей Осипович, собственно, извиниться хочу. За Прота. Страшно ему, вот и лепечет все подряд.

— Не нужно об этом, — поспешно сказал Макаров.

— О чем «об этом»? — удивилась Катя. — Я насчет того намекаю, что если мальчик его превосходительству что-то личное ляпнет, то вы уж попытайтесь объяснить, что это не со зла и не по испорченности. Пусть к возрасту снизойдут. Пророчества пророчествами, а малолетство нашего Нострадамуса во внимание принимать тоже нужно.

— Да, если бы он катренами излагал, звучало бы благороднее, — подполковник сдержанно улыбнулся. — Знаете, он Главнокомандующему объявил — «на Первопрестольную наступать — осенью крепко обделаетесь». Хорошо, что к тому времени Антон Иванович уже настолько ошалел, что формулировку воспринял с должным юмором.

— Так и сказал — «обделаетесь»? Это Прот у меня всякой нецензурщины нахватался. Отвратительная у меня имеется привычка.

— А чего он у вас еще нахватался? — подполковник катал между ладоней серебряную стопочку. — Давайте, Екатерина Григорьевна, между нами, не под протокол.

— Это вы о чем? Большинство моих дурных привычек Прот перенять не успел. В силу, хм, возраста и недостатка времени.

— Мне он ребенком не показался. Весьма острый ум. Хотя в физическом отношении от сверстников отстает. Сколько ему? Тринадцать? Четырнадцать? Впрочем, не важно. Не беспокойтесь, Екатерина Григорьевна, к методам физического воздействия никто прибегать не собирается.

— Очень хорошо. Честно говоря, я разок едва удержалась. Малыш мне один день из моей жизни припомнил. Очень, знаете ли, личный момент. Такой, что забыть хочется. Хотелось этого сивиллу монастырского за ухо ухватить и….

Подполковник смотрел с интересом:

— Насколько я понимаю, вы от рукоприкладства воздержались? Ну-ну. Мальчик к вам искренне привязался. И все-таки, Екатерина Григорьевна, что именно вы посоветовали парню рассказать его превосходительству?

Катя хмыкнула.

— Я, конечно, ход ваших мыслей улавливаю. Подозрительная я особа. Но, полагаю, никаких политических воззваний и гениальных стратегических идей Прот не оглашал? Предложений проследовать в уединенное место для проведения мистических церемоний или вскрытия сногсшибательного сокровища тоже не последовало? Вы сами мальчика искали, вот и нашли. Что я могла вложить в детскую голову за пару дней? План провокации? Нэма его. Идеологические воззрения? Основы анархо-синдикализма или марксистской платформы? Едва ли. Я сама в столь мудреных материях слабо разбираюсь, да и Прот при всей своей серьезности вряд ли такие науки осилит. В чем подвох, господин подполковник?

— В вас, Екатерина Григорьевна. Организация «Союз креста и щита» никому не известна. Даже если учесть нынешнюю ситуацию, наше агентство, при всех своих недостатках, имеет представление о происходящем у большевиков. Рискну предположить, что вы вообще не москвичка. Вы уж не оскорбляйтесь, ради бога.

— И не подумаю. Дома я давненько не была, но родилась в Замоскворечье. Полянка, Ордынка, Якиманки — Большая и Малая, — там меня в детстве выгуливали. Если есть желание, можете прокачать меня целенаправленными вопросами. Только прошу про церкви не спрашивать — благолепных названий не помню, ибо атеистка грешная. Насчет «Союза креста и щита»… Тут вы совершенно правы — ячейка крошечная, временная, вряд ли кому известная. К славе мы не стремимся. Если бы не мальчик, я бы город обошла тридевятой дорогой и с вами не имела бы удовольствия побеседовать.

— Мне вас допрашивать некогда, — Макаров плеснул в стопки еще коньяку. — Я вообще не выношу женщин допрашивать. Вы, Екатерина Григорьевна, будьте любезны подождать день-два. Потом отправляйтесь на все четыре стороны. В вашу причастность к большевистской разведке верится слабо — уж очень вы вызывающе себя ведете. Так что идите по своим делам. Наша армия с барышнями не воюет. По возможности не воюет, я имею в виду. Такие идейные девицы у красных встречаются — просто немыслимо. Так что советую больше в контрразведку не попадать. А пока уж поскучайте. Мальчик должен присутствовать при одной чрезвычайно важной встрече. Пока вы рядом, он спокоен. Не буду скрывать, я с эскулапами консультировался. Рекомендовали мальчика не расстраивать и не волновать. Кстати, представители духовенства заверяют, что Прот Павлович раньше куда спокойнее был.

— Война. У всех психика жутко расстроена. Мальчик разного навидался, пока по дорогам бродил. Поганые времена.

— Вот здесь я с вами, Екатерина Григорьевна, целиком и полностью согласен. Худшие времена империи. Разрешите предложить сделать глоток за скорейшее восстановление порядка и возобладание здравого смысла на Руси.

— Хм, порядка—…Катя покрутила в пальцах крошечную стопку, — я, знаете ли, привыкла за Победу пить. Понимаю, двусмысленно звучит: «За нашу победу!» Вы, наверное, этот анекдот тоже знаете.

— Вполне возможно. Следовательно, Екатерина Григорьевна, победы у нас с вами все же разные?

— Да в том-то и дело, что одна, — Катя поморщилась. — Только я чуть шире смотрю, Алексей Осипович. И, вы уж простите, дальше вижу. Сейчас мы дерьмом захлебываемся. Причем собственным.

— Путаете вы что-то, — спокойно заметил подполковник. — Ни малейшего основания считать большевистское дерьмо своим я не имею. Увольте-с, не мое.

Катя кивнула:

— Естественно. Быдло, хамы неумытые. Аккуратные немцы вам ближе? Австрийцы? Братушки-болгары, что вечно не по ту сторону фронта оказываются? Или у вас в чехословацком корпусе родственники имеются? Вы с ними Великую Россию отстраивать собираетесь? Своих мужиков запороть, интеллигенцию, марксизмом отравленную, — на фонари, остальных в узду покрепче. И поплывет малиновый колокольный звон над Русью, и восстанет она из пепла…

— Я, Екатерина Григорьевна, подобные идеи не раз слышал. Плохо мы свое дело делаем, грязно, неумело. И смешим, и ужасаем. И кровь обильную нам вовек не простят. Все забудется — и что выбора у нас не было, и что никто, кроме нас, двинуться с места не решился…

— Они решились, — Катя ткнула рукой куда-то в стену. — Они выступили. В свою идею пламенно верят и жизни своей тоже не пощадят. Под пулеметы ваши лезут, толпу за собой гонят-ведут. Я не про верхушку говорю.

— Я догадался. К министрам, генералам и штабным крысам вы, милая барышня, в лучших традициях просвещенной русской интеллигенции относитесь крайне брезгливо. Мужичка-труженика и воина-богатыря прославлять будете? Не трудитесь. Я сам всю эту галиматью изложить могу. Наслышан.

— Тьфу! Я разве за народ-богоносец агитирую? Мы все здесь… с тараканами в голове.

— Наши тараканы не нашептывали фронт бросать и командиров на штыки поднимать, — сухо напомнил Макаров.

— Вот бл… Простите. Они позиции бросили, они — коммуняки. Золото от кайзера хапнули, фронт разложили. Они предали, и теперь вы с фрицами в одиночку бьетесь? Вы ничего не путаете, Алексей Осипович? Вы сейчас куда наступаете? На Берлин? На Вену? К десанту на Хоккайдо готовитесь? Брестский позорный мир мне вспомните? Так красные без комплексов — как заключили, так на хер тот договор и разорвали. Это они под красным флагом сейчас на немцев наскакивают, под красным флагом с поляками сцепляются, в Туркестане от вольных эмиров отбиваются. Да, и ваше белое рыцарство на Кавказе штыками не только краснопузым комиссарам грозит. Может, что-то не так идет? Может, не нужно во все стороны кидаться?

— Вы выпейте, Екатерина Григорьевна. Успокойтесь. Мы здесь мирно полуночничаем, а вы как на митинге воспылали.

Катя сглотнула коньяк, машинально сунула в рот конфетку.

— Вот и хорошо, — одобрил подполковник. — Вы мне казались барышней хладнокровной и, уж простите, циничной. Немцы, Европа, союзники наши хитроумные, обидчивые — все они далеко. Пройдет смута, и снова липы на Тверском бульваре зацветут, гимназии откроются, в Большом роскошные премьеры подготовят. Вы в Большом ведь бывали? Поверьте старому штабному грызуну — все наладится. Вы молодая, еще и в ложе поблистать успеете. Вы же слышали — переговоры идут. Будем надеяться, дальше без большой крови обойдется.

Катя угрюмо усмехнулась:

— Насчет гимназий — это вы верно. И с Большим театром все правильно. Там и съезды коммунистические будут, и оперы с балетами. С липами хуже, их сначала на дрова попилят, потом в целях расширения проезжей части доликвидируют. Душноватым городом Москва станет. Ну, мы это переживем. Мы много чего переживем. И повоюем еще всласть. Вот когда вашего офицерского опыта хватать не будет. Переговоры — полный зер гут! Вы надеетесь перегруппироваться, силы для «последнего и решительного» подтянуть. Вот она, Первопрестольная, — рукой подать. Что стоит растрепанное перепуганное быдло окончательно опрокинуть? Вам, конечно, трудно поверить, что и они для «последнего и решительного» части подтягивают? В лоб сойдетесь? Они под кроваво-красными знаменами, вы непорочно-белые, аки ангелы безгрешные. Красота! Шрапнель, конные лавы с гиканьем, пулеметики режут-стригут, все наперебой кричат «уря!» и «даешь!». «Интернационал» и «Варшавянку» хрипят, «Боже, царя храни» и «Взвейтесь, соколы, орлами» завывают. Вот он, счастливый день России. Грядет.

— Какая же вы, Екатерина Григорьевна, — подполковник пожевал губами, — злобная. Не будет такого. Нет сил у товарища Бронштейна. Повальное дезертирство у него в воинстве. Никакими репрессиями мобилизованных удержать не может. Вы его приказы читали? Хотите полюбопытствовать?

— Не читала и читать не хочу. Я, Алексей Осипович, девица дремучая и безграмотная. Газетку сегодня со скуки пролистала, и хватит мне. Я так, общим взглядом, вскользь. Я же не Прот, никоих личных сцен видеть не могу. Зато в общем скажу. Что бабе не ляпнуть, спросу-то никакого. Заключите вы перемирие. Две недели. Месяц. Полтора. Зимовать-то в Москве рассчитываете? Сцепитесь. Кровью холмы зальете. Уж не знаю, кого красные подтянут — пролетарские полки, латышских стрелков, интернациональные батальоны или чекистские отряды, но прогулки не получится. Они кровью умоются, попятятся, но дальше Тулы вас не пустят. Просто потому что их больше.

— Не числом воюют, Екатерина Григорьевна.

— Ну да, вы танки подтянете, «ерапланы» напустите. Оперативное руководство у вас куда четче. Положите большевичков, ох положите. Одного к трем, одного к пяти. Для наступления ох как славненько! Дать вам карандашик? Прикиньте, какие из «цветных» полков в Москве на параде маршировать будут? Вы строй призраков когда-нибудь видели? Это при условии, что стратегическая инициатива непременно у вас останется. А если Советы первыми наступление начнут? Вы их телами все овраги завалите, в плен дивизиями будете брать, да дальше-то что?

— Дальше победа. Тяжелая, кровавая, но победа.

— Допустим. Вы наверняка про античного дяденьку по имени Пирр слыхивали. Да и будет ли победа? Я газетку почитала, задумалась. В Царицыне уличные бои — это правда? И про адмирала Колчака правда? Как же он под шальную пулю умудрился сунуться? «В критическом состоянии», надо же. Все наперекосяк. Скажете, достаточно одного точного удара? Выстрела в сердце? Ульянов, который Ленин, уж почил. А уж на что числился абсолютно незаменимым вождем мирового пролетариата. Вот тебе и роль личности в истории. Держатся ведь Советы. И архиупорно держатся, чтоб их черти побрали….

— Простите, никак не уловлю, к кому ваше страстное женское сердце склоняется, Екатерина Григорьевна. После столь мрачного посула нам, несчастным, к чертям и товарищей большевичков посылаете?

— Да мне на них… как, уж простите, и на вас. С высокого дерева… Вы давеча намекали на молодость мою. Ну да, до пенсии и отставки мне далеко. И другим, тем, кто сейчас голозадый по околицам гацает, кто соску сосет, еще жить и жить. И тем, кто родится через год, через пять, тоже жить будет очень хотеться. Гражданская кончится — от пуль и шашек, от тифа и голодухи миллиончиков так 8–10 откинем в расход. Сущие пустяки. Еще пара миллионов — сядут на пароходики да и от греха подальше отбудут. Ну их, собственно, можно и не считать. Что вы на меня так смотрите? Расточительно — миллион туда, миллион сюда? Так у меня оправдание есть. Лет через двадцать мы к настоящему делу придем. Война приключится. Не эта, с Австро-Венгрией и кайзеровской Германией, что вы Великой звать привыкли. Другая Великая. И там наши потери десятками миллионов будут исчисляться. Увлекательная такая забава, неспешная, года на четыре. И немцы под Москвой. И Питер в голодной блокаде. И снова уличные бои в Царицыне. Кавказ голову поднимет, хладнокровные прибалты обрадуются, всласть в спину постреляют. И уж Незалежная не залежится, как же — пан германец освобождать пришел, пора кацапов да жидов к ногтю. Только на фронте наших двенадцать миллионов ляжет. Возможно, вас утешит, что среди них будет значиться солидная доля правоверных коммунистов. Впрочем, среди мирного населения идейных марксистов тоже будет хватать. Так что общее число потерь под 30 миллионов вас не слишком обескуражит?

— Вам кто дал право так со мной разговаривать? — тихо спросил Макаров, пристально глядя в потемневшие глаза девушки.

— Никто. Просто мы с вами сейчас людей убиваем. Тех, кто под красным флагом. А заодно, заочно, и тех, кто в 41-м без всякого военного опыта, без подготовки под немецкие танки ляжет. Мне, Алексей Осипович, почему-то кажется, что это один народ. И гнусно я себя чувствую. Понимаете?!

На диванчике обеспокоенно заворочался поручик. Катя поняла, что почти кричит. Дура! И что у подполковника стопки такие микроскопические?! Сейчас бы стакан залудить. Нормальный граненый стакан.

Макаров зачем-то протягивал платок.

— Пардон, — сказала Катя, вытирая глаза и нос пахнущим табаком платком. — Что-то у меня воображение разыгралось. Плету невесть что. А вы, Алексей Осипович, курили бы поменьше. Торжество белой идеи, возможно, не скоро наступит, загнетесь от рака легких и порадоваться не успеете.

— Да, меня врач уже предупреждал. Екатерина Григорьевна, что мальчик вам еще предрек?

— Не смешите меня, Алексей Осипович. Вы же знаете, Прот видит будущее исключительно искрами-сценами. Бред о войне — это мое личное дурное предчувствие. Нервы бабские. Рассматривайте как болезненную игру воображения. Извините, я вам отдыхать помешала, — Катя двинулась к двери.

— Катерина… Григорьевна, — с запинкой остановил подполковник. — Вы мне зачем все это сказали?

Катя пожала плечами:

— Развезло. Ночь такая… тяжелая. Маюсь. А вы на моего покойного мужа похожи. Не внешне, а—…Катя неопределенно махнула рукой, — ну, в общем, похожи. За сопли извините еще раз. И за коньяк спасибо.

Часть вторая

Идеи становятся силой, когда они овладевают массами.

В. И. Ленин

Чувствительность некоторых ВВ сильно зависит от массы и температуры ВВ.

(Из наставления по обнаружению и обезвреживанию взрывных устройств)

Разбудила Катю смущенная Витка:

— Екатерина Григорьевна, я выйти хочу, а там эти торчат.

Катя села на узкой койке, зевнула:

— Удивляюсь я тебе. Где твое иудейское здравомыслие? Подумаешь, солдаты — они же, когда на посту, — вроде механизма бездушного. А удобства посещать любому человеку свойственно. Прихвати полотенце для отвода глаз.

— Я солдат не боюсь. Там ваш подполковник и господин поручик.

— Понятно. Пошли вместе.

Прот спал, свернувшись калачиком и накрывшись с головой одеялом, — только тощие ноги торчали.

В коридоре переминались с ноги на ногу стрелки. Жизнерадостный поручик сидел на подоконнике, Макаров курил у открытого окна. Катя заслонила юркнувшую в дверь по соседству девчонку и поздоровалась:

— Доброе утро, господа. Вы решили лично охрану усилить? Или случилось что-то? Погода, я смотрю, чудесная, раннее утро, птички поют. Сейчас бы кофе на балконе выпить.

— Кофе не получится. Вернее, кофе — пожалуйста. Но на балконе торчать неблагоразумно. В городе неспокойно. Ночью перестрелка на Москалевке была. До сих пор кварталы прочесывают, — доложил словоохотливый Виктор.

— Так что же вы, господин поручик, в окне маячите? — удивилась Катя. — Пальнут в спину — у вас там ремни так завлекательно перекрещиваются. И поминай как звали красавца поручика.

— В доме напротив — с ночи наши люди, — объяснил подполковник, аккуратно раздавливая окурок в пепельнице. — У нас и у вас, Екатерина Григорьевна, сегодня знаменательный день. Мы с вами приглашены на переговоры на самом, хм, высочайшем уровне. Вы с товарищем Бронштейном, случайно, лично не знакомы?

— Очень надо, — Катя скривилась.

— Придется. Мы с вами, может быть, и в сторонке постоим, но на мальчика светоч революции непременно возжелал глянуть. Так что мы входим в свиту. В связи с чем велено вас разбудить, накормить и так далее…

Против приличного завтрака Катя не возражала, но зачем было нужно устраивать столь ранний подъем, осталось тайной. Рандеву с полномочными представителями Советской Москвы было назначено на вторую половину дня. До этого следовало привести себя в порядок. Ободранного Прота, а заодно и сопровождающих его девиц командование требовало привести в божеский вид. Подполковник Макаров скрепя сердце предложил заехать на склад конфискованного товара, что располагался неподалеку, на Елизаветинской. Дополнительную охрану не брали — контрразведчики надеялись, что вояж не привлечет особого внимания.

В городе было тихо и спокойно. Гуляла публика, скучали на постах солдаты. Цокали копытами по булыжной мостовой конные патрули. Беспокойная Москалевка находилась вдалеке от центра, и нынешнее солнечное летнее утро ничто не омрачало.

«Паккард» проскочил по узким переулкам, свернул во двор, к складским строениям. Молодцевато вытянувшийся часовой у ворот отдал честь.

— Вот сюда, — указал на дверь всезнающий поручик. — Вы не представляете, господа, сколько награбленного барахла бросили «товарищи». До сих пор интенданты пересчитывают.

На взгляд Кати, интенданты пересчитывали взятое на штык добро очень даже азартно. По крайней мере, немногочисленный персонал складов двигался шустро. Появление Макарова внесло некоторое смятение, которое, правда, улеглось, когда подполковник предъявил выписанные в штабе требования.

— Прошу вон туда, — грузный капитан-интендант указал в глубь анфилады сводчатых перекрытий. — Там вещи поприличнее. Остальное, пардон, пока не успели разобрать. Семен, проводи. Сударыни, прошу не стесняться. Облегчите наш каторжный труд — нам здесь до второго пришествия возиться.

— Ой-ей-ей! — Вита оглядела грубо сколоченные, кажущиеся бесконечными стеллажи, плотно забитые пестрой одеждой. — То все с мертвецов знято?

— Полагаю, большая часть бескровно изъята из обывательских шкафов и сундуков, — рассеянно сказал подполковник. — Магазины, увы, закрыты. На рынке одежда из тех же сомнительных источников. Грязное не берите и не думайте о дурном. К сожалению, ничем иным помочь не могу. На рынке нам появляться категорически нельзя.

— Ой, — пролепетала ошеломленная Вита. — Мы здесь до вечера ничего не найдем.

— В вашем распоряжении час, не больше, — Макаров захлопнул крышку своего брегета. — Екатерина Григорьевна, командуйте. Мы с поручиком у двери подождем.

— Катерина Еорьевна, оно ж все чужое, — жалобным шепотом возопила Витка.

— Не выдумывай. Шукай да подбирай что понравится. Только без эксцентрики. Поняла?

Топтавшийся рядом унтер-офицер ткнул карандашом в крайний ряд:

— Дозвольте посоветовать, барышням лучше оттуда начинать — почти все новое, ненадеванное.

Прот, так и не вымолвивший ни слова, сидел на рулоне бархата. Катя присела рядом:

— Эй, господин генеральский советник, что выбирать будем? Ты чего отмороженный?

— Вы, Екатерина Григорьевна, подберите мне что-нибудь, — вяло сказал мальчик. — Вы лучше разбираетесь.

— «Что-нибудь» будет тереть в самых ненужных местах, — Катя заглянула в лицо мальчику. — Прот, да ты чего?!

Мальчик зло утер щеки:

— Да слюни я распустил. Малый я. А вы что думали? Не вырос я, дитя неразумное.

— Возраст при чем? Я и сама со слабостями. Вот ночью слезу пустила.

Прот изумленно покосился:

— Из-за него? Хамом оказался, да? Ты же к нему ходила?

— Что у тебя за мысли дебильные и распущенные?! — рассердилась Катя. — К нему я ходила, да только не в постель. За жизнь поговорили, мировые проблемы порешали. Да ну их, те проблемы, на хрен. Говори, что стряслось?

— Да ничего, — Прот дернул перекошенным плечом. — Убьют меня сегодня. Я ведь и раньше знал. Нельзя мне было в город. Теперь точно увидел. Обидно летом умирать, Екатерина Григорьевна.

— Тьфу! Да с чего ты взял?!

— Видел, — раздраженно сказал мальчик. — Когда с генералом беседовал. Сегодня это будет. Ему голову пулей разнесет. Мне тоже. В затылок, наверное. Кресла в цветочек бордовый. Кровь на них брызнет. Это я и раньше видел.

— Так. Во-первых, ты баран. Если знал, что нельзя в город, какого хера мы поперлись?

— Вам было нужно.

— Заткнись. Наговорил уже, дай тетке высказаться. Баран ты и есть баран. На закланье собрался? Мы же можем уйти отсюда. И генерала в жизни больше не увидишь, и этого — Тигра революции. Хрен с ними. Прорвемся как-нибудь. Сейчас я Витке объясню.

Прот глянул на предводительницу и с трудом улыбнулся:

— Спасибо. Только незачем прорываться. Тогда и вас убьют, и девочку. Я поэтому и говорить не хотел. Вы, Екатерина Григорьевна, не рычите. Не в вас дело. То, что у меня в голове «мелькнуло», никак не изменить. Увижу я те кресла в цветочек, как ни крутись. Спасибо вам, но рваться никуда не нужно. Я вот что думаю — может, меня только ранит? А, Екатерина Григорьевна? Ведь смерть как-то по-другому выглядит. Может быть такое?

— Когда я умирала, все было серое и расплывалось. И еще холодно было.

— Холод я почувствовать не успел, — пробормотал мальчик. — Но серым все точно не было. Какое же серое, если в бордовый цветочек? Нет, точно не серое. Значит, ранило, да? Ой, Екатерина Григорьевна, а когда вы умирали? Так же быть не может. А, на холме том, с призраками?

— Тьфу, вовсе не интересно с тобой. Все-то ты знаешь, — пробурчала Катя. — Да, холм мне паршивый попался. Умирать, Прот, не страшно, но противно, просто слов нет. Кстати, насчет холода, тогда зима была, и я здорово застыла. Так что в следующий раз процесс может и самыми душными ощущениями сопровождаться. Так что прохлаждаться не рассчитывай…

Из-за вешалки вынырнула Витка:

— Вы що сидите? Смотрите, какой я лапсердак Протке нашла.

— Отлично. Давай сюда. Себе ищи. Давай-давай. Мы сейчас гардероб продумаем и за дело возьмемся.

Витка глянула с удивлением, но отправилась на раскопки.

— Вы, Екатерина Григорьевна, ей не говорите, — прошептал Прот. — И придержите девчонку подальше от тех проклятых кресел. Лучше бы вам вообще со мной не ходить.

— Ты, юный провидец, послушай сюда. Некоторые вещи, видимо, твой дивный дар упускает. Был у меня один командир, любил говаривать: «Что, сукины дети, вечно жить возмечтали?» Грубо, но справедливо. До последнего патрона деремся, брат, а дальше в ножи и зубами рвать. Но тут каждый сам выбирает. Так что время есть. Можем сейчас дернуть куда подальше.

— Нет, я бежать не буду, — твердо сказал Прот. — Устал я, Екатерина Григорьевна. Что у меня за жизнь, а? Тысячу чужих судеб знаю, а за свою трястись стану? Вот вы бы с Виткой в стороне держались, а?

— Не акай, не прокатит. Витку в тылу оставим по возможности. Все — подъем. В такой значительный день портки и поприличнее натянуть можно…

— Мы собрались, — Катя качнула свертком. — Можем ехать. Утюг, ножницы и иголку с нитками на месте расположения нам обеспечите?

— Ну что вы, Екатерина Григорьевна, стоит ли беспокоиться. Заедем в одну мастерскую, — весьма рекомендовали. Там мигом все подгонят. И много времени это не займет, — заверил подполковник.

Катя кивнула — понятно, ножницы доверять не желают, и правильно. Заодно в мастерской и все швы шмоток в очередной раз прощупают. Ну и ладно, главное, вежливость пока готовы проявлять.

В мастерской хозяин суетился вокруг уважаемых гостей. С изумлением посмотрел на Витку — не ожидал встретить соплеменницу в компании подполковника-добровольца.

— Прошу-с, прошу-с. Не извольте беспокоиться. Через два часа готово будет-с.

— Быстрее никак не управитесь? — скрывая раздражение, поинтересовался Макаров.

— Помилуйте, господин полковник! Качество, качество гарантируем-с. Прошу на примерку…

Макаров закурил, поглядывая в низкое окошко. Катя подполковника понимала — торчать в переулке неуютно. Большой «паккард» привлекает внимание — вон водитель уже любопытных пацанов от фар шугает.

— Алексей Осипович, — Катя двумя пальчиками ухватила подполковника за рукав кителя чуть повыше шеврона, — можно вас на два слова?

Они вышли на ступеньки. Водитель, мигом забыв о мальчишках, насторожился.

— Господин подполковник. — Катя никак не могла решить, все говорить или ограничиться намеком. — Нам ехать «домой» на час смысла мало. Здесь торчать тоже не хочется. Здесь синематограф по соседству. Устройте молодежи сеанс? Не разорят такие расходы казну Добрармии?

— Не смешите. Но идея несвоевременная. Видите ли, Екатерина Григорьевна…

— Да я понимаю. Безопасность, то да се. Сейчас утро, публики мало. Злоупотребите служебным положением, пожалуйста. Пусть фильму для ребят покрутят. Проту неплохо бы развеяться. Видение у него было нехорошее. Насчет сегодняшней встречи. Кстати, там-то как с безопасностью? Не прихлопнут мальчишку заодно с вершителями судеб человеческих?

— Исключено. Там сейчас самое охраняемое место в бывшей Российской империи. Переговоры идут не первый день, до сих пор серьезных инцидентов не было. Что конкретно мальчик видел? Я должен с ним поговорить.

— Говорю же — он нервничает. Хотите, чтобы скрутило мальчишку? Я знаю, вы что угодно из человека вытрясти можете, но смысл какой? Дайте ему в себя прийти. Вечер вчерашний у парнишки еще тот выдался.

— Вы так говорите, как будто мы здесь в бирюльки играем. В городе чрезвычайное положение. Представительство большевиков уже неделю сидит на нашей шее. Вы не представляете, каких трудов стоит удержать ситуацию под контролем. И господа офицеры, и горожане почему-то не любят товарища Бронштейна.

— Да фиг с ним. Вы же все равно не революционного тигра грудью защищаете, а нас, немощных, пасете. Пусть детишки в кино сходят. Что вам стоит приказать?

— Какого черта? Вы моим терпением злоупотребляете. Только синематографа мне сейчас не хватало.

— Не вам, а мальчику. Если его сегодня убьют, пусть хоть спокойным погибнет. Малый он, Алексей Осипович. Это мы с вами осознанно лбы подставляем, а его жалко.

Подполковник раскрыл портсигар, покрутил в пальцах новую папиросу, осторожно вложил обратно:

— Катя, вы кто такая?

— Давайте так, Алексей Осипович. Запустим сопливую команду в «Синему» и побеседуем. Время есть. Я на ваши вопросы отвечу в меру своих возможностей. Вы на мои — насколько сочтете уместным.

В пустом зале Катя усадила разведгруппу на расшатанные сиденья. И Прот, и Витка с некоторым смущением озирали затемненный зал. Подполковник сделал знак — зашипело, затарахтело, во вспыхнувшем луче блеснули пылинки, задрожали на экране первые титры. «У камина». Забавно.

Катя и подполковник уселись сзади, у двери. Бренчало фортепьяно тапера. Проверивший еще раз зал поручик уселся по другую сторону двери и сообщил:

— Недурная картина, Екатерина Григорьевна. Я уже раз сподобился посмотреть. Там, представляете, красавица Вера Холодная и вдруг…

Катя склонилась к уху подполковника:

— Хороший парень ваш Виктор, но болтун неисправимый. И как вы его в своем ведомстве держите?

— Проблема с людьми, Екатерина Григорьевна. Подбираю с трудом. Садисты и сильно пьющие личности не нужны, а благородные господа офицеры предпочитают в штыковые ходить, а не в «охранке» свою дворянскую честь пачкать. Так о чем мы поговорим?

Странный это был разговор. Макаров спрашивал, и по тому, как хаотично метались его мысли, можно было догадаться, в каком смятении пребывает подполковник. Иной раз Катя от сочувствия зубы стискивала. Мудр был Алексей Осипович. Прямых вопросов — откуда гостья пришла да отчего всезнайка такая — не задавал. Но отвечать было больно. Как всегда… Вот за что ненавидишь работу в Отделе «К», так за то, что изменить ничего невозможно. Почти невозможно. Вектор всегда выпрямляется. Какую операцию ни проводи, на какие ключевые точки ни воздействуй, рано или поздно Основной вариант возьмет свое. Были у Отдела удачные акции, только гордость после их проведения улетучивалась мгновенно. Как ни воздействуй — всегда недостаточно. И как же жжет понимание, что твои знания, твои усилия — капля в море. Отчаянный контрудар под Львовом в 41-м, сбитый самолет с командованием группы «Центр» во главе с Ф. Боком… В 42-м году — безумно талантливые люди, спасенные, вытащенные из-под огня и в полной мере послужившие стране… Всего этого мало. И стабилизированный фронт, и немцы, застрявшие под Лугой и Ельней, и отсутствие в истории той «кальки» жуткого словосочетания «блокада Ленинграда» — ничтожно мало. Потому что возникла еще и чудовищная мясорубка под Балатоном, и неудачная Маньчжурская операция.

Ни о чем этом Катя не упоминала. Только общие вопросы освещала — что будет да что вообще от России-то останется.

Улавливал подполковник полутона, не переспрашивал. Учтет. Сам учтет, семью вытащит, друзьям подскажет. Не историю вы, товарищ сержант, меняете, лишь судьбы людей. Отдельных симпатичных людей. Судя по резким коррекциям в текущий момент, вектор выпрямится не ранее середины 30-х. Неизвестно, случится ли в здешней «кальке» сталинский террор. Вполне возможно, репрессии будут помягче. Здесь после смерти Владимира Ильича все весьма круто перепуталось. Впрочем, не сержантское дело прогнозы прогнозировать. Вот та самая, Отечественная, неизбежна. Уж как ни просчитывали — и с вариантом последовательного и многолетнего воздействия на ключевые события, и с вариантом уничтожения всей нацистской верхушки оптом, и с созданием корявого Общеевропейского договора, — лишь сроки войны сдвигались. Мировой нарыв каплями, пусть даже литрами, зеленки не предотвратишь. Серьезные люди раньше прогнозами занимались, и отнюдь не два с половиной «Пентиума», стоящие на вооружении в Отделе «К», те вероятности просчитывали.

А вы, Екатерина Григорьевна, ведь не человек. Человек живет своей жизнью. А вы раз за разом в чужую заглядываете. Гостья. Туристка. И то, что башку вам могут оторвать точно так же, как и любому здешнему обывателю, ничуть вас не оправдывает. Рискуете небескорыстно, да еще оправдываетесь тем, что людям помогаете. Это расстреляв-то лишний цинк патронов?

Глаза у подполковника прикрыты. Веки свинцовые от бессонницы:

— Катя, за что нам все это? Почему судьба у страны такая?

— Бросьте, Алексей Осипович. Нормальная судьба, российская. Дерьма и крови по полной хапнем, но и для гордости места хватит. Выживем.

Загорелись тусклые лампочки на потолке. Конец фильмы. Разведгруппа головами завертела — Витка ошеломленная, Прот снисходительно усмехается. Отошел пророк. И то правда: из всех искусств для нас важнейшее — кино, вино и домино, как говорят, настойчиво заверял безвременно усопший вождь.

— Катерина Еорьевна, а как оно сделано? Как оно фотографируется? — Витка сдула с носа смолистый локон. — Они в театре фотографируют? Дивно прямо, честно слово.

— Придумывают историю. Записывают на бумаге. Потом снимают. Специальной камерой, не фотоаппаратом.

— Вот-вот, придумывают. Не история — сказочка, — Прот улыбнулся.

— Да, в жизни все еще нелепее, — согласился подполковник и надел фуражку. — Прошу на выход.

Прот посмотрел на усталого Макарова (захватывающая фильма словно три часа шла), потом глянул на Катю.

Все пророк кривошеий понимает. Катя сгребла мальчишку за вихры, с чувством потрепала:

— Не жмурься, вещий Павлович. Нам трястись не пристало. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

— Стихи? — оживился поручик, в очередной раз принявший близко к сердцу душещипательную историю «У камина». — Извольте процитировать, Екатерина Григорьевна. Запишу-с.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца пламенный мотор.

Все выше, и выше, и выше

Стремим мы полет наших птиц,

И в каждом пропеллере дышит

Спокойствие наших границ[101].

— Красиво, — сказал поручик, закрывая записную книжку. — Фантастичными книжечками балуетесь?

— Можно и так считать, — Катя улыбнулась подполковнику. — А вообще, все будет хорошо, Алексей Осипович. У нас что стихи, что матерщина — все непременно созидательное. Будущее за нами будет, никуда оно не денется.

* * *

Катя поглядела на накрахмаленные передники. Ничего, сойдет. Передники доставили из госпиталя уже после обеда. Имидж добровольной сестры милосердия вполне уместен. Костюм из скромного серого шелка подогнан по фигуре, блузка чистенькая. И Витка тоже в порядке — скромное отглаженное платьице девчонке нравится. Макаров просил выглядеть достойно — удалось на все сто. Сопровождающие господина пророка лица и в глаза особо не бросаются, и вполне-вполне. Юбка, правда, дурацкая. Привыкнуть невозможно. Но тут уж ничего не поделаешь. Сойдет. Жаль только, сам прорицатель вновь в уныние впал.

— Ну, ты чего? — Катя присела на койку рядом с мальчиком. — С подполковником мы с тобой переговорили. Он хоть и слегка по другой линии, но с охраной порядок наведет. Там же не только мы будем — там о-го-го какие хари важные. Не о нас, так о них побеспокоятся.

— Я не беспокоюсь. Просто грустно. День такой солнечный. Сейчас бы в лес. — Прот вздохнул. — Вдруг с вами что-то случится? Вы, Екатерина Григорьевна, пообещайте мне подальше от тех кресел держаться.

— Какие кресла? — встряла Витка, пытающаяся перед зеркалом навести порядок со своими непослушными локонами. — Вы о чем весь час переглядаетесь? Мне сказать никак неможно? Тайны какие?

— Что тут говорить? Прот насчет вечера беспокоится.

— А как же мне не беспокоиться? Не каждый день мне перед генералами и комиссарами наизнанку выворачиваться приходится. Я, Вита, простой деревенский хлопец. Одно отличие, что голова больная, — пробормотал Прот.

— Ой, то у тебя хворая?! — Витка всплеснула руками. — О то ты такой хворый-несчастный? Вже я-то тебя не знаю? Вы с Катериной Еорьевной кого другого дурите. А то я, мыша жидовская, не понимаю. Отвлеченьем занимаетесь? Командир наша даже пану подполковнику голову закрутила. Вон как на нее смотрит.

— Ты еще погромче поори, — нахмурилась Катя. — И прекрати язык ломать. Можешь ведь и чисто говорить. С поручиком вон как щебетала, безо всяких «що». Иди, я тебе голову в порядок приведу. Прямо как из чащи вывалилась, йети чернявая.

— Я бы постриглась. Як вы. Оно красиво получается.

— Постригу. Под машинку, — пообещала Катя.

— А меня никто и постричь не хочет, — печально констатировал Прот. — И пуговица на рубашке меня душит.

Катя крутанула-оторвала пуговицу у горла мальчика и щелчком отправила в приоткрытое окно.

— Хватит капризничать. Два дня бока отлеживаете и уже распустились. Прокачиваем диспозицию на вечер. Мероприятие ответственное, повышенной опасности. Так что слушайте. Поскольку оружия у нас нет, перенимаем известную тактику. Заячью…

«Французская» коса Витке очень шла — открылись аккуратные ушки, линия тонкой шейки. Белоснежный фартук оттенял смуглую прелесть кожи. Прот косился задумчиво, тоскливо. Катя одернула на пророке новый пиджачок:

— Значит, будем ехать на авто, у поворота, э-э… улица Мещанская называется, выпрыгивайте и драпайте. Подполковника и милягу-поручика я придержу. Остальные пока еще разберутся. Ну вам не в первый раз под пулями шнырять. Готовы?

— Нет, Екатерина Григорьевна, не искушайте. Труслив я отчаянно, но разума стараюсь не терять. Судьба мне там быть. Ладно, хоть на Тигра революции, как Витка любит выражаться, гляну. Остальное в руках божьих, — Прот перекрестился. — От судьбы не уйдешь.

— Прошу спускаться, экипаж подан, — особого воодушевления на лице подполковника Макарова заметно не было. Выглядел он усталым — последние двое суток вовсе не спал. Но начищенные сапоги сияли. Одобрительно глянул на преобразившуюся Виту, оценивающе — на Прота. Неизвестно, воспринял ли давешнюю детскую истерию за чистую монету, но подобных сюрпризов явно опасался.

В коридоре топтался конвой, на сей раз в полном составе. Катя чуть замедлила шаг, Алексей Осипович глянул, предложил локоть.

— Насчет охраны, Екатерина Григорьевна, сделано все что возможно. Полагаю, за последнюю неделю в «Асторию» и мышь без пропуска не проскочила. Так что прошу не беспокоиться. Насчет остального… Знаете, я решил все забыть. Жизнь и так сумасшедшая штука, а если еще и пытаться учитывать…

— И правильно, Алексей Осипович. Извините, что наплела фантазий.

— Вовсе нет, Екатерина Григорьевна. Просто страшная сказка, рассказанная весьма своевременно. Спасибо.

Двор стал тесен, «паккард» окружал десяток всадников — казаки конвоя. Катя поморщилась — и от цветочков на креслах не заслонят, и драпануть не дадут. Прот прав — придется полюбоваться на тот мебельный гарнитур. Небось из мастерской мастера Гамбса, блин.

— Куда это ваша воспитанница рванулась? — встревоженно спросил подполковник.

Витка юркнула между лошадьми и быстро пошла к стене дома. Успокаивающе махнула рукой — сейчас. Нырнула за угол.

— Поручик, — встревоженно рыкнул Макаров.

Виктор рысцой кинулся за девчонкой. За ним двинулись стрелки.

Черт ее знает, куда ее понесло. Катя чуть расслабила правое плечо. Тесновато здесь двигаться. Двор закрытый. К воротам попробуй пробейся.

— Катя, попрошу без глупостей, — едва слышно пробормотал подполковник.

Из-за угла вынырнула процессия. Поручик осторожно поддерживал девчонку под локоток. Витка сияла:

— Пуговицу мы потеряли. Нехорошо. Затеряется вовсе.

— Ты, Яковлевна, совсем идиотка? — прошипела Катя.

— Спокойно, прошу садиться, — Макаров распахнул дверцу «паккарда». Вита сунула пуговицу растерянному мальчику и первой шмыгнула на широкое кожаное сиденье. Невинно улыбнулась.

Ехали в молчании. «Паккард» тяжело покачивался на выбоинах, на подножках и крыльях висели солдаты с карабинами в руках, заслоняли важных пассажиров. Примостившийся рядом с Катей поручик цеплялся за дверцу, держал «наган» наготове. Витой шнур норовил шлепнуть девушку по лицу. Вокруг машины цокали копытами казачьи скакуны, бряцали шашки и стремена. Кроме лошадиных крупов и напряженных солдатских физиономий, Катя ничего не видела.

— Лишние предосторожности не помешают, — небрежно заметил подполковник.

Прот поморщился. Нет, такое неверие в силу нарезного оружия пацана до добра не доведет. Ведь был у него случай убедиться, что девятиграммовые кусочки металла мигом могут судьбу в противоположную сторону развернуть. Кстати, что у милейшего Алексея Осиповича имеется? Штатный «наган» в кобуре держит — надо думать, под кителем что-то припас?

«Астория» еще больше напоминала осажденный форт. Из-за мешков с песком торчали головы бойцов. Оба броневика по углам здания уже успели обложить мешками с песком. Красное знамя над дверью поникло в безветренном воздухе. Перед стеклянными дверьми стоял полковник-дроздовец плечом к плечу с абсолютно неуместным здесь детиной в коже, с нашитой на рукав алой суконной звездой и красной розеткой краскома на груди.

«Паккард» к гостинице не свернул, проскочил чуть дальше, остановился у следующего дома — трехэтажного особняка, украшенного по фронтону пыльной изобильной лепниной. Вдоль цоколя тянулись все те же мешки с песком, на углу торчали рыла «максимов». Капитан, начальник охраны, придерживая шашку, отдал честь автомобилю.

Катя и остальные были поспешно препровождены в дом. В вестибюле, среди тусклых деревянных панелей, Макаров с облегчением сказал:

— Извините за спектакль. В городе бродят мародеры, имелись случаи беспричинных перестрелок. Не хватало еще под шальную пулю угодить. Располагайтесь, я прикажу чаю подать. Большевистское руководство, хм, излишней пунктуальностью не отличается. Аудиенции у товарища Троцкого, вероятно, подождать придется. Потом наш главнокомандующий прибудет. Вам, Прот, придется поскучать при переговорах. Надеюсь, заседание не затянется. Антон Иванович с трудом выносит личное присутствие товарища предсовнаркома.

— Они сюда приедут? — поинтересовалась Катя, озираясь. Наглухо заложенные окна производили гнетущее впечатление. К тому же вчерашнее нехорошее предчувствие вернулось с новой силой.

— Командующий подъедет. А товарищ Троцкий уже в зале. Он человек предусмотрительный. В его личной храбрости я ничуть не сомневаюсь, но по его требованию пришлось проломить стену гостиницы — Троцкий прямо из своих апартаментов на переговоры является.

— Этак он агорафобию заработает. Ну, мы не сильно огорчимся. Насчет чая действительно распорядитесь, Алексей Осипович, если можно, — Катя обняла за плечо мальчика, повела к столу, сдвинутому в угол вестибюля. — Ничего, смотри, как тихо, спокойно, мебель самая обычная.

— Там светло было, — рассеянно сказал Прот. — Другая комната. Наверху, наверное. Вы, Екатерина Григорьевна, за меня не волнуйтесь. Я справлюсь.

Посидели молча. Даже Витка присмирела. Прот тоскливо разглядывал крошечные лучи света, пробивающиеся сквозь заложенные окна. Со второго этажа спустился какой-то полковник и с ним неуклюжий человечек в несуразном полувоенном костюме. Посмотрели на гостей, ни слова не говоря, ушли. Появился Макаров с графином, извинился — чая пока достать не удалось, но вода вполне свежая.

— Прот, вы не беспокойтесь. Дом еще раз проверен, караулы усилены. Товарищи большевики тоже предупреждены. В грубых провокациях никто сейчас не заинтересован. Все меры приняты.

— Да я в этом ничего не понимаю, — Прот рассеянно вертел в пальцах пуговицу. — Да и не боюсь я уже. Устал. Вы, пожалуйста, тоже подальше от меня держитесь. Екатерина Григорьевна считает, что вы приличный человек. Жаль будет, если…

— Перестаньте. Я наверху частенько бывал. Даю честное слово — нет там никакой бордовой, цветастой мебели.

Прот пожал плечами:

— Значит, я что-то другое видел.

— Будет вам про мебель болтать, — сказала Катя. — Прямо краснодеревщики какие-то. Вы, Алексей Осипович, лучше скажите, отчего здесь так безлюдно? Аура у дома нехорошая?

— Так ведь считается сие здание, так сказать, нейтральной зоной. По сути, здесь лишь высочайшие переговаривающиеся лица бывают, ну и личная охрана. Посторонних решено не пускать. Оттого, пардон, и некоторый свинарник. Вот, даже чаю не удалось найти.

— Бог с ним, с чаем. Угостите даму папиросой. Я, грешна, иногда балуюсь. Покурим у двери?

Подполковник с готовностью распахнул портсигар. Едва отошли, спросил встревоженным шепотом:

— Что? Сорвется мальчик?

— Думаю, выдержит. Хотя по-свински мы с ним обходимся, Алексей Осипович. Но я по другому поводу вас увела. У меня был один хороший товарищ. Несмотря на возраст — он не старше нашей Витули, — удивительно чуткий человек. У него перед всякой неприятностью живот крутило. Я к тому, как у вас, Алексей Осипович, с интуицией? Не скребет острым коготком?

— Бог с вами, Катя. Меня уже так давно скребет, что все коготки затупились. А вы, значит, занервничали? А с виду совершенно незаметно. Что-то конкретное? Или из-за видений нашего юного друга? Полагаю, даже его дару свойственно иногда ошибаться. Заверяю вас, бордовой мебели в этом доме действительно нет. Я сейчас у полковника Рихтера уточнял. Он практически ежедневно на переговорах присутствует, — Макаров ткнул папиросой вверх.

— Ну хорошо. Вы мне уж и огня дайте, что ли?

Макаров чиркнул спичкой. Катя выпустила облачко дыма. Хороший табак. Только сейчас нервы не отпустит — пацан навел тревогу. Не хочется здесь оставаться, ой не хочется.

— Алексей Осипович, у меня к вам нескромная просьба. Не поделитесь тем, что у вас в правом кармане галифе? У вас еще и «наган» есть — вполне надежный револьвер, вам хватит. Честное слово, я ни в главнокомандующего, ни в этого кошака революции палить не собираюсь. А мне с железкой намного спокойнее будет.

Подполковник улыбнулся:

— Отдаю должное вашей наблюдательности, но вынужден просьбу отклонить. Если вы обратили внимание, вас охраняют отборные чины контрразведки. Снаружи все оцеплено. У большевичков под боком два десятка пулеметов. Вы и нам нужны, и им. Есть кому вас защищать. Кроме того, отстреливаться из окон из карманного «браунинга» смешно. Я, конечно, не подвергаю сомнению точность вашей руки и глаза, но…

— Понятно. Я, собственно, и не надеялась.

— Катя, вам страшно? Я думал, вы совершенно непробиваемая дама. Зачем пошли? Вполне могли остаться на квартире.

— Я, Алексей Осипович, человек испорченный и не очень честный. Но товарищей бросать — это уж вовсе свинство. Я мальчика сюда привела, хочу, чтобы он отсюда и вышел целым и невредимым.

— Куда вы его дальше поведете, Катя? — едва слышно спросил подполковник. — Туда, к себе? Я не спрашиваю куда, но все-таки. Неужели он так уникален?

— Фу, Алексей Осипович, за кого вы меня принимаете? Я детей не похищаю. Ему бы где-нибудь тихонько пристроиться. Жить мирно, солнышку радоваться. В монастырях, знаете ли, тоже не сахар.

Макаров глянул как-то странно и пробормотал:

— Солнышко — это хорошо. Но едва ли о пасторальной жизни речь идет. Ценный ваш Прот. Не отпустят. Такие перспективы мальчику открывают. Впрочем, что я вам объясняю.

— Черт его знает. Возможно, мальчику у вас лучше будет. К самостоятельной жизни он не слишком приспособлен. Ему бы самому решить. Но для начала недурно было бы сегодняшний день пережить.

Подполковник затянулся папиросой и задумчиво сказал:

— Чудовищное вы существо, Екатерина Григорьевна. Даже не знаю, что меня в большее замешательство вводит: вульгарность и циничность ваши безмерные или глаза чудные, искренние. Почему вам верить хочется? И что я в романтизм ударился, старый дурак?

Катя хмыкнула.

— Может, вы и дурак, но уж точно не старый. Муж мой едва ли старше вас был. Устали вы, отдохнуть нужно. Давеча, вместо того чтобы меня гомеопатическими дозами коньяка потчевать, выставили бы милягу-поручика подышать свежим воздухом. Я бы вам показала — возраст.

Подполковник изумленно приподнял бровь.

Катя фыркнула:

— Да правильно вы все поняли, Алексей Осипович. Я действительно девица циничная, прямолинейная. Ладно, не будем рассусоливать.

Катя отошла к своим. И кто за язык тянул? Заигрываешь, как… панельная. Тьфу!

По лестнице звонко затренькали шпоры — спустился туго стянутый ремнями мужчина. Придерживая кривую шашку, громко спросил:

— Колдуном кто у вас тут будет? Товарищ Троцкий ждет.

Прот медленно встал. Подполковник сочувственно похлопал его по плечу:

— Ну, с богом. Не волнуйся. Все обойдется.

Катя сделала знак Витке — сопровождающие, на выход.

— Что-то мелковат колдун, — удивился мужчина на лестнице. — Из лилипутов? В цирке откопали, ваше благородие?

— Вас препроводить мальчика прислали? — холодно поинтересовался Макаров. — Вот и провожайте. Товарищ Троцкий вполне осведомлен, кого именно приглашает.

— А эти… гражданки куда? У нас все здоровы, не хвораем. Нам сестрицы без надобности. Или барышни по другой части служат?

— Это кто барышня? — ласково спросила Катя. — Я? Ты, товарищ, язык-то попридержи. Мы сюда не напрашивались, работы и так полно. Мальчик несовершеннолетний, болезненный. Ты ему лекарство дашь, если что? Нас ваши военные секреты не интересуют. И ваш вождь не шибко интригует. Мы привычные, мы под дверью подождем. Если опасаетесь, можете на нас какую-то пулеметку наставить. Аники-воины, блин.

Военный хохотнул:

— Да ты, сестрица, смотрю, из бедовых. Даром что накрахмалена. Поднимайтесь, на лестнице подождете. Но чтоб носа внутрь не совать. Оторвем.

Поднялись по мраморной широкой лестнице. Площадка третьего этажа была залита солнечным светом. У высоких дверей стояли двое часовых — кожаные с ног до головы, в руках «наганы».

— Здесь ждите, — военный кивнул на стул у подоконника. — И чтоб тихо.

— Нет, песни орать начнем, — огрызнулась Катя и обняла Прота: — Ну, не мандражируешь?

— Чего ж, — мальчик попытался улыбнуться. — Вы правильно сказали, насчет вечности. Кому она нужна?

Катя успела разглядеть прихожую, несколько вешалок — на одной сиротливо болтались папаха и черный зонт. Вдоль стены стояли кресла. Слава богу, в тусклой желтой обивке. Донесся обрывок громкой фразы. Прот вошел, дверь за мальчиком закрылась, один из часовых сделал многозначительный шаг, загораживая проход собственным телом. Стукнули каблуки зеркально начищенных сапог.

Прямо ставка Гитлера какая-то. Катя почесала бровь. В ставке фюрера ей побывать не довелось, но «кожаные» вели себя точь-в-точь как киношные эсэсовцы. Экая показуха. Даже «наганы» новенькие, вороненые, точно вчера со склада. Театральщина.

Вита прижалась к подоконнику, судорожно теребила передник. Кожаная гвардия произвела на девчонку сильное впечатление.

— Садись, — пробурчала Катя. — Мы с тобой не на посту номер один, в ногах правды нет.

Вита осторожно присела на край стула. Катя запрыгнула на широкий удобный подоконник. Часовые пялились с ухмылками. Катя разгладила на коленях непривычный передник, вполголоса поинтересовалась:

— Что уставились, товарищи гвардейцы? Женщин не видели? Или бомбы опасаетесь? Нету у нас бомбы. И ядом мы плеваться не умеем. Что в револьверы вцепились? Смотрите, пальцы сведет, бабахать зазря начнете.

Левый «кожаный» сделал неприличный жест стволом «нагана», намекая, что именно у него свело. Катя ответила столь же неприличным жестом, показывая, куда охранник может засунуть все, что у него чешется, включая револьвер. Стражи тихо засмеялись. Витка покосилась на командиршу как на сумасшедшую.

Сидели в тишине. Изредка из-за двери доносились отголоски громко сказанных фраз, но в основном и там было тихо. Склонявшееся к закату солнце сквозь стекло пригревало спину. Катя поглядывала в окно — узкий двор упирался в глухой брандмауэр соседнего дома, выходящего фасадом на параллельную улицу. До стены всего метров пятнадцать, но опасаться красным дипломатам нечего — стрелять по окнам неоткуда. В принципе, снайпер и на крыше может устроиться, но уж очень близко и высоко — угол обстрела неудобный. Да и Макаров заверял, что там на чердаке пост выставили. Основательно товарищ Троцкий устроился, безопасность блюдет. Если, конечно, не считать совершеннейшим безумием идею лично отправиться на переговоры в город, прочно удерживаемый противником. Видимо, отчаянное положение у Советов.

А вот что вы, товарищ сержант, сами-то здесь делаете? Выяснить толком ничего не выяснила. Контрразведка белых участвовала в облаве на мальчика весьма усердно, но что, собственно, дало толчок к охоте на малоизвестного прорицателя, понять так и не удалось. Похоже, сей вопрос и Макарова поставил в тупик. Или кто-то подсунул Прота как отвлекающую цель, или контрразведку вдохновили перехваченные сведения. Возможно, именно странный интерес к мальчику и подогрел желание ухватить приз первыми. Значит, интриги националистов? Но если верить Макарову, никакого пана Кулу контрразведка не знает. Впрочем, это неудивительно — ВСЮР с трудом контролируют город, а что творится в пригородах, белые знать не могут, да и не особо хотят. Борьба с бандитизмом отложена до окончательной победы славного Белого движения. Или не менее славного Красного. Чтоб они все сдохли. Нет, не годитесь вы, Екатерина Григорьевна, в детективы-аналитики. Что-то мысли больше к Проту обращаются. Не сожрал его еще тот тигролев р-р-революции?

Громкий, с металлическими раскатистыми нотами голос раздался, казалось, прямо за дверью:

— Не верю!

Часовые вздрогнули, Витка подскочила со стула, да и сама Катя невольно дернулась.

— Не верю! — рявкнул зычный голос за дверью. — Мистификация! Насмешка! Не понимаю, как они вынюхали, но меня этим не смутить. Состряпали, хитроумно, тонко, но состряпали! Мистика?! Пусть! Я верю в одну мистику — мистику революции! Я непримиримый атеист. И поповщиной меня не взять! Где этот подполковник?

Дверь с треском распахнулась, и на пороге возник буйный черный человек. Пышная шевелюра оттягивала голову назад, воинственно сияли стекла пенсне, тараном торчала остроконечная бородка.

— Попросите подполковника ко мне! Срочно!

— Да иду я за ним, Лев Давыдович, иду, — мимо буйного человека протиснулся давешний военный, туго опутанный ремнями, запрыгал по ступенькам вниз.

— И непременно наших вызовите! Слышите, товарищ Трушин? Сейчас же!

Военный кивнул и исчез внизу. Волосатый Лев революции негодующе блеснул стеклышками пенсне и захлопнул дверь.

— Лев Давыдович! — заорала Катя, соскальзывая с подоконника. — Товарищ Троцкий!

С трибуны товарищу сержанту горланить не приходилось, но голос повышать она умела. В лоб уставились стволы «наганов», несчастная Витка в ужасе скорчилась на своем стуле.

— Товарищ предсовнаркома! — рявкнула Катя, не обращая внимания на револьверы.

Дверь распахнулась, выглянул вождь советской России — ладонь картинно лежит на колодке «маузера», глаза зорко прищурены. Глянул на Катю. В близоруких голубых глазах за стеклами пенсне мелькнуло недоумение.

— Сильно извиняюсь, Лев Давыдович, я насчет мальчика. Вы на него не сильно шумели? Он ребенок нервный…

Троцкий неожиданно усмехнулся:

— Патронажная сестрица? Вы за кого меня принимаете? Мы с вашим маленьким фокусником вполне мирно собеседовали. Я, барышня, стараюсь карать вожаков провокаторов, а не слепых исполнителей чужих приказов. Тем более детей. Революция несет миру величайшее великодушие, а не слепую ярость.

— Я и не сомневалась. О вашем великодушии настоящие легенды ходят. Но уж очень мальчик слабенький. Вы там провокаторов хоть на кол сажайте, но с ребенком помягче. Очень вас прошу, — проникновенно сказала Катя.

Вершитель революционных судеб с интересом воззрился на нее, но тут по лестнице взбежал подполковник Макаров:

— Господин Троцкий, новые вопросы возникли?

— И не один, — ядовито заверил предсовнаркома. — Входите и извольте объясниться.

Дверь захлопнулась. Один из «кожаных», опустив, наконец, револьвер, выразительно постучал себя по лбу. Другой, поправляя фуражку, прошептал:

— Спятила? Чуть свинцовую пилюлю не схлопотала. Коза…

— А що вы пистолями размахиваете? — подала голос пришедшая в себя Вита. — Во всеоружии, а баб боитесь.

— Уж тебя-то, мышь сионская, и вовсе перепугались, — усмехнулся охранник. — Что, увидела товарища Троцкого и чуть со стула не перекинулась? То-то.

— Так мы же его и вправду в первый раз видим, — сказала Катя. — Прямо вихрь какой-то. Матерый человечище.

— Помалкивайте лучше, — пробормотал второй охранник и неодобрительно посмотрел на напарника.

К предсовнаркома торопливо прошли несколько человек. Катя без особого интереса проводила взглядом людей в полувоенной форме. Эти не львы, эти бумажные кроты революции. Без таких никакая власть не устоит. Вроде мелькнуло и смутно знакомое лицо. Честно говоря, Катя большевистских функционеров знала слабовато, разве что по портретам, когда-то мельком виденным в 40-х. Но там не до изучения исторических физиономий было.

Вскоре вышел подполковник Макаров. Снял фуражку, вытер платком гладкую макушку:

— Мальчик в порядке. Только товарищ Троцкий в очевидное верить никак не желает.

Вышел затянутый ремнями военный, постучал папиросой по крышке портсигара:

— Да, господин подполковник, подсунули вы нам сюрпризец. Что сосунок делает, а? Пожалуй, я к нему под лапку соваться не стану.

— И не нужно, товарищ Трушин. Прошлое свое мы с вами знаем, а будущее ведь — как его проверишь?

— Согласен. Но пацан сулит такое дерьмецо, что и представить тошно. С вашей подачи, подполковник? На нерв давите, а?

— Да я бы с удовольствием. Но, боюсь, мальчик и нам райских кущ не обещает.

— Понятно, — военный покосился на Катю. — Барышня тоже из ваших? Цирковая? Как рявкнула — чистый комэска. Шашку в руку и в седло. Экие глазки ледяные, сразу видно, из идейных. Пролетарской кровушки жаждет обпиться?

— Вряд ли. Мадемуазель к милосердию более склонна, о мальчике заботится.

Приехал Деникин. На лестнице сразу стало многолюдно. Озабоченные адъютанты зашмыгали вверх и вниз. Подтянулась дополнительная охрана красного вождя. На ступеньках, ведущих на чердак, устроился широкоплечий тип, в неизменной коже, и с «Шошем»-ручником на коленях. Главнокомандующий ВСЮР, в сопровождении тучного генерал-лейтенанта и двух адъютантов с пухлыми портфелями, ни на кого не глядя, поднялся наверх. Двери плотно закрылись.

— Да мы тут посинеем ждать, — сказала несклонная к переоценке тонкости дипломатического момента Катя.

— Покраснеете, — ухмыльнулся охранник с пулеметом.

Подполковник Макаров только коротко глянул на него, закурил новую папиросу. Портсигар его порядком опустел. Видимо, волнуется Алексей Осипович. Уставшие «кожаные» поглядывали на офицера с ненавистью — курить им тоже страшно хотелось.

— Алексей Осипович, вы бы не частили так, — сказала Катя. — Задымили все. Да и нам завидно.

— Виноват, — подполковник спохватился. — Совершенно о манерах забыл.

— Да дыми, чего там, — пулеметчик нехорошо улыбнулся. — Недолго вам осталось дорогим табачком баловаться. Вот передохнём маленько да и покончим с модой золотопогонников охранять.

— Что так? — поинтересовалась Катя. — Патронов до хрена осталось? Руки чешутся?

— Руки у народа — одна мозоль, чесаться нечему. Передохнуть нужно — это партия правильно придумала. Урожай убрать, тиф добить. Дать тем, кто обманут, дух перевести да верные выводы сделать. Может, и кто из ваших одумается, стрелять в народ бросит. Ну а не передумает… пощады не будет. Революция в крови закалилась. Закончим дело. Как не вертитесь, закончим. Последний и решительный — оно очень правильно сказано.

— Тьфу! — Катя поморщилась. — Ну ты страшила премудрый, прям в голове опилки пополам с отрубями. Последний решительный — это не с золотыми погонами. Это с немцами. С поляками. С хохлами, что задницу немцам лижут. С японцами.

— Ты меня не агитируй, — отозвался пулеметчик. — Я японцев сроду не видел. Хватит с нас за Порт-Артуры кровь лить. И с Петлюрой и поляками мы замиримся. Потому как вы — первый враг. Классовый. И покою, пока нашу правду не примете, никому не будет. Ты барышня красивая, упрямая. Жаль тебя будет к стенке ставить. Тикала бы себе за кордон. Лично я к красивым и упрямым злобы не имею. И замуж бы такую взял. Но ежели на принцип пойдешь — рука не дрогнет. К стене поставлю и полосну. Без мучений и всяких там кордебалетов.

— Благодарствую, — Катя погладила бровь. — Смотри, как бы у тебя «Шош» не рассыпался меня стрелять. Великую справедливость собрался наводить французской штампованной шарманкой? Магазин кривой уговаривать слезными пардонами будешь? Что морщишься? Страну победившего социализма фуфлом буржуйским защищаем? Без таких, как господин подполковник, еще лет тридцать нормального ручника не придумаем.

— Придумаем, — пообещал пулеметчик, — еще и не такое придумаем…

— Дискуссию разводите? — из двери выглянул подтянутый Трушин. — Я тебе, Степан, сколько раз говорил язык придерживать? Тебя, сукиного сына, давно в агитотдел сплавить нужно было. Вот что, барышни, через полчаса перерыв назначен. Мальчонку нужно будет чаем напоить, что ли. Утомился он. Только нужен мальчонка еще будет, так что внутрь заходите и нечего здесь бойцов разлагать. И вы, подполковник, заходите. Товарищ Троцкий добро дал. Ты, Макаров, человек разумный, палить сдуру не начнешь.

Переговоры шли за прикрытой дверью, у которой торчали еще один «кожаный» и щеголеватый капитан из свиты командующего. Из зала доносился резкий голос Троцкого. Ему отвечали приглушенно, неразборчиво. Усаживаясь на диванчик в углу, Катя глянула на пришибленную массой впечатлений Виту. Этак всю разведгруппу измором из строя выведут. Бедняге Проту еще труднее.

— Алексей Осипович, а где здесь… самовар, что ли? Чем мальчику подкрепиться?

— Снизу принесут. Господа большевики нашу снедь употреблять опасаются, мы, соответственно, их угощений избегаем. Так что пока из штаба подвезут.

— Разумно, — Катя пыталась разглядеть происходящее в зале переговоров. Мешал маячивший за дверью адъютант.

Ладно, подождем. В полутемной (большие окна зашторены) комнате пахло недавним ремонтом. Мебель, явно подобранная в спешке, беспорядочно стояла вдоль стен. На некоторой красовались кляксы извести. Бордовых тонов, слава богам, не наблюдалось.

Катя поскребла ногтем известку на подлокотнике:

— Готовились к приезду дорогих гостей, Алексей Осипович? Дизайн наводили, старались, а они неблагодарно «Шошем» грозят?

— Идея готовить хоромы к приезду хамоватых гостей действительно крайне сомнительна. Даже не знаю, кого и осенило. Екатерина Григорьевна, а откуда такие познания в пулеметном деле? Супруг по этой части служил?

— Не угадали. Один мой хороший товарищ числился большим мастером по части пулеметов. Можете не верить, но чистокровный германец. Гансом звали. Погиб он—…Катя онемела…

Фигура в двери наконец сдвинулась, стал виден Прот. Мальчик почти утопал в глубоком кресле, рассеянно катал по пухлому валику оторванную пуговицу. Кресло было шикарное, мягкое, обитое бархатом. Бархатом с узором в темно-бордовый цветок.

Подполковник Макаров охнул от крепкого удара локтем в бок.

— Вашу мать, Алексей Осипович! Какого черта?! Вы про мебель клялись?

— Катя, помилосердствуйте! Вы мне ребро сломали. Первый раз это дурацкое кресло вижу. Неужели сегодня поставили?

Катя решительно встала. Макаров ухватил за локоть:

— Да погодите вы! Ничего ведь не происходит. Он там уже два часа сидит. Сейчас я узнаю…

Он подошел к капитану. Через минуту вернулся к напряженно застывшей Кате:

— Нелепое совпадение. Вчера красный Бонапартий жаловался на невыносимые бытовые условия, умышленно созданные в зале переговоров. Часть мебели поменяли. Кажется, привезли из губернского суда.

— Да мне наплевать откуда! Немедленно мальчика оттуда выведите! Или я сама туда ворвусь и вытащу.

— Катя, вы в своем уме?

Катя ухватила дражайшего Алексея Осиповича за ремень портупеи. От ярости зубы свело. Сейчас «наган» у него выдрать, заодно промеж ног заехать…

За окном грянули «Прощание славянки».

И Катя, и подполковник в изумлении оглянулись на окно. Испуганная Витка отодвинула портьеру:

— Музыканты, Катерина Еорьевна.

— От окна отойди. Оркестра не видела?

— Не видела, — покаянно призналась Вита.

На площади десяток музыкантов в потрепанной военной форме громко, но весьма нестройно выводил знаменитый марш. Особенно старался тромбон и облезлый барабан.

К окну поспешно прошел адъютант главнокомандующего, за ним нахмурившийся товарищ Трушин.

— Никак, вы, господа белогвардейцы, очередную провокацию учудили?

— Что там? — громко и недовольно спросил Деникин, поднимаясь из-за стола в зале переговоров.

— Оркестр, — недоуменно доложил штабс-капитан. — Не понимаю чей. Совершенно точно не алексеевцы. Возможно, саперного батальона?

— Разберитесь и доложите.

— Вот, товарищи, подлинная суть Белого движения, — насмешливо прокомментировал Троцкий. — Эполеты, белые перчатки, духовой оркестр, цирковые представления, барышни в талиях корсетных…

«Нет на мне никакого корсета», — раздраженно подумала Катя, двигаясь к двери зала заседания. Макаров попытался ухватить за руку, девушка уклонилась.

В зале Троцкий все повышал голос:

— И это в момент, когда изнеможенная страна получила мизерный шанс прекратить бессмысленное кровопролитие. Пусть временно, пусть на несколько дней! Варьете, шантан, вульгарный вертеп! Господа, опомнитесь, страну нельзя спасать руками с насандаленными ногтями! Да, необходимы компромиссы! Мы все слышали ужасающие прогнозы. Пусть они всего лишь игра нездорового, болезненного воображения, но, если в них имеется хоть капля предвидения, мы обязаны это учесть. Генерал, даже признавая антагонистические разногласия наших позиций, не могу не воззвать к голосу вашего рассудка. Демаркационная линия должна быть согласована не позднее завтрашнего дня.

— Еще раз, господин Председатель Совета народных комиссаров, — раздался глуховатый голос Деникина, — напоминаю, извольте меня именовать согласно званию — генерал-лейтенантом…

«Упрямые как бараны, — подумала Катя, неназойливо оттесняя от двери „кожаного“. — Пусть спорят до посинения, а парня я сейчас вытащу». Прота она видела, сидел все такой же отстраненный, опустив голову, играл пуговицей.

На улице стукнул близкий выстрел. Прот вздрогнул, выронил пуговицу, потянулся к полу… Присутствующие обернулись к зашторенному окну…

Потолок вспух. Катю ослепил огненный шар, растекшийся по комнате.

Взрывной волной девушку отшвырнуло на середину прихожей.

Густое облако пыли заполнило все вокруг. Уши словно воском залило. Катя едва слышала, как кашляет где-то рядом Витка. Болела поясница. Катя нащупала под собой раздавленный стул.

— Витка, на улицу выползай, — то ли прошептала, то ли прокричала Катя. В ушах нарастал мучительный болезненный звон. Из дверного проема залы — двери были снесены с петель — ползли густые клубы пыли и дыма. Катя с трудом подняла себя на ноги и, спотыкаясь, побрела в дым.

Над полом облако дыма было реже. Сгибаясь, девушка переступила через сучащее ногами тело, в дверном проеме лежал охранник в коже — верхнюю часть черепа ему снесло начисто. Катя ощупью обошла опрокинутое кресло. До взрыва Прот сидел где-то левее. Здесь пыль висела абсолютно непроницаемым облаком. Где-то рядом трещало, разгораясь, пламя — в известковой взвеси мерцало тусклое пятно. Катя наступила на тело, машинально содрала с окна чудом уцелевшую портьеру, накрыла тканью огонь. Ориентироваться было невозможно — часть потолка рухнула, накрыв длинный овальный стол. На мгновение, точно насмешка, сквозь пыль и дым мелькнуло вечернее, но все еще голубое и чистое небо. Катя стянула с головы косынку, повязала нижнюю часть лица. Где пацан?

Снова пришлось согнуться. Под руки попалось что-то круглое, припорошенное белой пылью. Страшась увидеть знакомый прищур, Катя тронула — голова повернулась, открыла ухоженную с проседью бородку. А, главнокомандующий. То есть, простите, ваше превосходительство, — генерал-лейтенант. Катя вытерла о юбку руку, испачканную сочащейся из оборванной шеи генеральской кровью. Следующее тело оказалось завалено рухнувшими балками и крышкой стола. Судя по размеру щегольских, припудренных известкой сапог — не Прот. Катя наткнулась на стену, испещренную сотней свежих оспин, кашляя, перебралась через мешанину обломков мебели, двинулась налево. Проклятый подол цеплялся за все подряд. Массивное кресло валялось на боку, из разодранной обивки торчали пучки конского волоса. Катя наступила на что-то скользкое.

— Твою мать! Дерьмо сплошное!

— Жив я еще, — отозвался Прот откуда-то снизу и судорожно закашлялся.

Мальчик лежал, придавленный креслом и досками, присыпанный пылью, как и все кругом.

— Чего разлегся? Удобно?

— Мне руку оторвало, — пробормотал Прот. — Катя, вы целы? А Вита где?

— Да подожди ты! — Катя, упав на колени, уперлась плечом и приподняла кресло вместе с широким пластом штукатурки и расщепленной дранки. Прот застонал.

— Тихо-тихо! Рука на месте. Плечо немного подранено.

Судя по пятну крови, рука пострадала порядком. Сейчас вытащить, повязку-жгут наложить…

В углу кто-то страшно застонал:

— Ой, боже мой, ноги, ноги… Товарищ предсовнаркома… Лев Давыдович, вы живы?

Катя подхватила мальчика:

— Держись. Сейчас вытащу на свежий воздух. Проплюемся.

Прот застонал — его левая рука болталась плетью.

— Ой, больно! Почему я сразу не умер?

— Блин! Потому что жить будешь. Херня твоя хиромантия, вовсе и не угадал. Руку, балбес, придерживай.

Пыль медленно оседала. Из-под груды обрушившегося потолка неторопливо сочились ручейки крови. Вокруг валялись изуродованные тела, изломанная мебель. Казалось, в комнату угодил заряд шрапнели. Катя переступила через обрубок человеческого тела — конечности оторваны, лишь витой аксельбант чудно светился на уцелевшем клочке кителя. В углу продолжали хрипло стонать. Катя приостановилась, поудобнее перехватывая мальчика (тощий, а весу немерено). За просторными провалами окон — рамы напрочь выбило — все голубело июльское небо. Сквозь вату, забившую уши, постукивали выстрелы. И было еще что-то, отчего Катя остолбенела: прямо по голубому небосводу летели темные фигуры. О, крепко тебя контузило!

Катя опомнилась. Конечно, не летели — гуськом плыли наискось, прицепившись к протянутому через двор проводу. Этакий импровизированный фуникулер. Тьфу, прямо черепашки-ниндзя какие-то. А «фуникулер», между прочим, прямо сюда их несет.

Катя, не разбирая дороги, кинулась к двери. Чуть не приложила мальчишку головой о разбитый проем. Прот охнул. Катя споткнулась о труп, запуталась в вешалке. Черт, не проберешься, а «черепашки» не конфетками угощать будут.

Кто-то поддержал за локоть.

— Катерина Еорьевна, он живой? Ой, та що ж такое? — Витка закашлялась.

— Так. Не перхай. Бери Прота. И валите отсюда изо всех сил.

— Та я же не удержу!

— Удержишь. Деваться тебе некуда. Пошли вон отсюда!

— Я сам, сам! — забормотал мальчик.

Неловко обхватив друг друга, подбитый пророк и девчонка поковыляли к распахнутой двери на лестницу. Катя присела, начала шарить по скользкой коже на боку у мертвеца — где кобура? Черт, пустая.

Поздно. В окно зала влетела первая фигура, выругалась, оступившись, отцепила карабин страховки, замерла с револьвером наготове. Следом въехала вторая тень, задела сапогами рухнувшую балку, тоже выругалась:

— От бисови качели! Не станешь.

Катя распласталась на полу, голова на ноге трупа — может, за мертвую примут?

«Летуны» въезжали в окно как на конвейере, споро разбегались по углам, вскидывая готовое к стрельбе оружие. Двое втянули в окно нагруженного человека — на спине тренога, еще что-то громоздкое. Пулемет?

— Швидше! По плану, по плану. Да втихомирте вы його!

В углу сухо треснул револьверный выстрел — жуткие стоны оборвались.

— Свету маловато, — озабоченно сказал возящийся у стены тип.

— Ничого, подсветимо. Не возися. На лестнице хто?

— Йдемо, пан сотник.

На спину Кате наступил тяжелый сапог. Двое пришельцев с карабинами шмыгнули к двери на лестницу. Засели, выставив оружие, — от девушки их отделял лишь перевернутый стол.

Влипла, — ни туда ни сюда. Хорошо еще, ребята успели выбраться. Догадается Витка плечо пацану чем-то перетянуть?

— Швидше, швидше! — торопили в зале. — Где головний жид?

— Так хто ж тут розбере? — ответили со смешком. — Гляньте, пан сотник, — от этих одна требуха залишилась.

— Плохо. Могут не повирити.

— Я готов, пан сотник, — сказал человек у стены.

Катя сообразила, что на треноге торчит не что иное, как кинокамера.

— Зараз. Того поближче пидсуньте. И лицем, лицем сюди. Так, це у нас товариш нарком, — пид ноги його. Спочатку фото, потим знимемо загальний план. И обличчя, обличчя ретельнише. Та бачу, що облич не залишилось. Олександр Петрович, постарайтесь. Це у нас, мабуть, сам Бронштейн. Бис його знає, по маузеру лише можна впизнати. Деникин у нас де? Швидше!

— Пид столом, мабуть, — сказал длинноусый человек с карабином за плечами и фотокамерой в руках. — Доставати будемо?

— Якщо залишиться час. Хлопци, ставайте. Спочатку вас. И швидше, зараз червони очухаються.

У разрушенного стола, торопливо поправляя папахи со шлыками, выстроились трое парней. Двое держали карабины, третий картинно расправил желто-голубое полотнище.

— Морди погероичнее, — приказал человек рядом с кинооператором.

Катя стиснула зубы. Знакомый голос, знакомый. Как же до него дотянуться?

На улице чаще застучали выстрелы. Бухнула граната.

— Швидше! Готови? Деникина не знайшли?

— Нема. Ось сестриця околела. Не заминить?

— В загальнийий план пиде. Тильки подил ий задерить пикантнише. «Москали та их шльондри» — добре. Але спершу хлопцив. Почали!

Сверкнул магний. Человек, стоящий над Катей, отвернулся, выругался.

— О! Як блискавка. Аж очи виела.

Катя вскинулась на локте, ударила ногой в колено. Человек с проклятием начал падать, девушка, обхватив его сзади, перехватила карабин. С одной руки выстрелила — хлопец, гордо позирующий камере, дернулся — из головы полетели брызги. Вот это был бы кадр.

Тело в объятиях Кати вздрогнуло — в ответ стреляли мгновенно. Ладно, пока бейте своих, чтоб чужие боялись.

Падая за косяк, Катя опять зацепилась за вешалку. Вот же проклятый предмет интерьера — растопырится, хуже спирали Бруно. Ничего, карабин в руках, жить можно. Пока…

Как и ожидала, от двери, что вела на лестницу, сунулся один, Катя выстрелила ему в грудь. Второй, гад, не поднялся, наугад пальнул из-за стола. Плохо. Сейчас с двух сторон зажмут. Вон пан Кула как орет. Придется самой навстречу выходить…

Катя метнула себя в дверной проем. Пули прошли поверх головы. Удачно сшибла плечом человека. Выстрелом свалила фигуру у стены. Зря — это оператор, он им самим мешал. Только не стоять…

Стреляли почти все, только, считай, в пустое место. Черт, влетевший в залу (баба? ведьма? но в юбке определенно), бешено метнулся прямо к хлопцам. Один отлетел скорчившись — стволом между ног перепало. Другие отшатнулись, мешая друг другу. А она — вот она, рядом, волчком крутится в тесноте, за одежду цепляет, на трупы, на балки хлопцев опрокидывает. Челюсти да шеи под прикладом, что мелькает быстрее шашки, хрустят.

…Шансов нет. Их здесь шестеро, седьмой за спиной у двери. Затвор передернуть некогда. Сколько ни вертись… Пуля обожгла бок. Он. Вот гадина, в стороне остался. Но своих еще жалеет. Хорошо, что хлопцы его не профи. На, сука, в кадык…

Треск, хруст, мат, выстрелы вслепую. Со стороны бьет «парабеллум», пытаясь найти в круговерти гибкое тело, вьющееся неуловимой тенью….

Пульсирующий, кинжальный огонь от дверей Катя прочувствовала раньше всех. Однако привыкаешь к автоматическому оружию. Инстинктивно рухнула на пол. Рядом с мгновенным опозданием, уже не по своей воле, валились другие. Катя наконец передернула затвор, ткнула ствол в бок кому-то воющему. Не вой, сука усатая.

Треск очередей оборвался.

Катя приподняла голову, столкнула с ног хрипящего пробитыми легкими гайдамака.

— Все, Степан? Накрылась твоя Франция?

— Чего накрылась? — пробормотал «кожаный» пулеметчик, возясь с затвором. — Патроны тю-тю. Не задел? Я сразу не допер, че здесь делается.

— А потом уже какой смысл был останавливаться, — согласилась Катя. — Хорошо, что у тебя магазин короткий.

— Где товарищи? — в комнату ввалились трое с «наганами». Первый, «кожаный», держался за окровавленную руку.

— Кажется, здесь все — того, — объяснил Степан, продолжая возиться с пулеметом. — Беляков мы положили. Девка тут их мочила, так что…

— Это петлюровцы наскочили, — сказала Катя, озираясь.

Трупы лежали вперемешку. Изуродованная голова предсовнаркома, узнаваемая лишь по пышной копне волос, торчала из-под сапог ряженого театрального казака.

— Товарищ Троцкий, — с ужасом прошептал «кожаный». — Как же это?!

— Где?! Где этот?! — заорала Катя. — У стены был, с «люггером». Вот говноедово племя! Куда он, б… делся? Куда, мать вашу?!

— Ты що? — Степан попятился. — Один вроде наверх скакнул, на крышу. Да куда он денется?

— Онанюга поёбышев! Сучара мордатая, я тебя—…плюясь ругательствами, Катя искала оружие. Без особого почтения вырвала из кобуры самый главный «маузер» Советской Республики.

— Кто ушел-то? — прохрипел, приседая на корточки, раненый «кожаный».

— Да вроде главный петлюра, — в замешательстве пояснил Степан. — Это… ты что?

Катя яростным рывком содрала с себя фартук и юбку, сунула «маузер» за ворот блузки, подпрыгнула, хватаясь за уцелевшую в проломе потолка балку.

— Ты, мы щас вместе, обожди, — подскочил молодой боец.

Ноги в чулках и новых туфлях дрыгнули — девушка исчезла на развороченном чердаке, крикнула:

— Он по крыше попробует уйти. Гаркнете, чтобы меня наши не подстрелили.

Не матерись. Некогда. Завернувшиеся длинными лепестками листы жести норовили зацепить, расцарапать ноги. Туфли (полное дерьмо!) оскальзывались. Жакетка, даже расстегнутая, стесняла движения. Крышу Катя уже перебежала. Видела двух раскинувшихся за мешками с песком красноармейцев. Покурили ребята — с того дома снайпер шутя снял.

Где он?! Где?!

С соседней крыши гостиницы — здание на два этажа выше — наблюдали за метаниями полуголой девки. Когда на крышу выглянула, пальнули пару раз сгоряча, пока не заорала доходчиво, кулаком грозя. Сейчас любуются, уроды.

Где он?

Так. Сигануть головой вниз он не мог. Не из таких. Съехать обратно тем же манером черепашек-ниндзя не получится — угол натянутого провода не позволит. На гостиницу перебраться не мог. Но пути отхода наверняка продумал. И не под пулями пойдет… Тогда торец дома. Чего, идиотка, время теряла?

Крюк у края крыши не поленились, надежно приклепали. Вниз тянулся узкий шнур, подкрашен под цвет кирпича, сразу не разглядишь. Вот суки. Какая у него фора? Минута. От силы две.

Отползая от края крыши и сбрасывая жакет, Катя увидела его — перебегал соседний двор. Сейчас-сейчас — ага, нырнул в окно полуподвала.

С крыши гостиницы заулюлюкал кто-то политически несознательный. Подожди, стервец, живо на Соловки прогуляешься — товарища Троцкого злодейски подорвали, а ты баб освистываешь?

Жакетом предохранять руки — дело сомнительное. Катя свесилась за карниз с замирающим сердцем — не хрущевка какая-нибудь. Брякнешься — похоронят вместе со Львом революции. Интересно, может, и Кремлевской стены удостоят?

Руки удержали. Девушка неловко заскользила вниз. Ступни шнур поймали, но притормаживать дамскими туфлями было трудновато. Шнур, понятно, до земли не доходил, последние пару метров пришлось пролететь и довольно чувствительно приземлиться на утоптанную землю.

Под домом лежал раненый — фуражка откатилась в сторону, ручеек крови тянулся по растрескавшейся цементной отмостке. На губах лопаются розовые пузыри.

Стоило выпрямиться и сделать шаг, как со стороны улицы хлестнул плотный залп. Пули свистнули у головы, Катя сделала с места прыжок в стиле тушканчика — олимпийского чемпиона. Укрылась за стеной сарая, перемахнула через забор. Перебежала под деревьями — в ствол немедленно стукнула пуля. Да что ж такое?! Нашли козу отпущения.

Зигзагом проскочила дворик. Повезло — выстрелы бахали кругом, но как-то неопределенно. Может, есть еще в кого пострелять кроме несчастной девушки? Сержант манером того же призового тушканчика влетела в темную подворотню. Впереди арку перегораживали запертые на ржавый замок ворота. Херово, он-то как-то здесь прошел? Или не здесь? Ага, под воротами щель.

Надо думать, пану Куле было легче — размер груди чуть иной. «Маузер» чудом живот Кате не проткнул, хорошо, еще под блузкой оружие надежно держится. Черт, и бок болит. Видно, зацепило там, в бывшей переговорной. Блузка красным набрякла. Перевязать бы…

Вот он, тот двор. Вот оно, окно. Как даст сейчас беглец в лоб из двух стволов. Катя перекатилась к стене — окно молчало. Пыльный переплет аккуратно выставлен в приямок, все тихо, мирно. Даже за спиной постреливают как-то неуверенно. Точно — без вас, товарищ сержант, всякий азарт у людей мигом пропадает.

Катя ввалилась в подвал, откатилась в сторону. Выставила «маузер»… Тихо, прохладно, сквознячок приятный, грибами попахивает. Нет его здесь. Ушел.

Стараясь не топать туфлями (ну просто чудовищно неподходящие шузы, как специально подсунули), прошла в коридор. Задела головой пустой электрический патрон — лампочка давно вывернута. Пусто, ни лампочек, ни света, ни пана Кулы. А был здесь, был, вон как порохом попахивает.

Катя дернулась, разглядев в углу темное. Нет, не он. Шмотки его. Шаровары, ремни с подсумками и ножом, две кобуры, папаха. Скинул шкурку предводитель идейных гайдамаков. Трогать шмотье не будем, мог и сюрприз оставить. Хотя на устройство сюрпризов ему бы время требовалось. И на переодевание. Где-то рядом хлопец. Вот досада. Чтоб ему триострый герб да в анус вонючий…

Куда делся? Если переоделся, скорее всего, не в щель решил заползать. Легализовался, с документами у него наверняка полный порядок. Рядом он, рядышком. Бабуин павиановый. Будет сегодня удача или как лбом в стену?

Проход нашелся, Катя запрыгала по ступенькам, совершенно не удивилась тому, что дверь отперта. Подъезд, лестница с отодранными на топливо перилами, проходной двор… Катя успела увидеть выглядывающие из-за двери головы. Метнулась туда.

— Господа, господа!

Дверь моментально захлопнулась, слышно было, как ее торопливо закладывают чем-то массивным.

— Господа, откройте на секундочку.

— Отойдите! — голос дрожащий. — Мы уполномочены домовым советом самообороны. Имеем полное право стрелять.

— Да ради бога. Только не в одинокую безоружную женщину, — «маузер» Катя по-детски спрятала за спину. — Вы мне только скажите. Мы здесь с братом потерялись. Не видели, куда он побежал? Он такой молодой, симпатичный. Вот прямо сейчас здесь был.

— Поручик? Чернявый такой, невысокий?

— Он! Пусечка мой! — в восторге пискнула Катя. — Куда он, дурачок, побежал?

— Да он прямо на Кузнечну выскочил и направо свернул, — охотно объяснили из-за двери. — Буквально минуту назад. Догоняйте, барышня, догоняйте.

Катя вылетела на улицу. Улица Кузнечная оказалась просторной, цивилизованной. Бежать — одно удовольствие, если бы еще бок так не пекло. Катя проскочила мимо тумбы со свеженькими приказами Главнокомандующего, подробно разъясняющими истинный смысл переговоров с большевиками. Улица была пуста. Свернул, гад.

Катя выскочила на перекресток. Дальше, где переулок выходил на параллельную Рыбную улицу, у развернутой поперек проезда телеги, стоял патруль под командой прапорщика-алексеевца. Клево! Встревоженный прапорщик беседовал с улыбчивым взъерошенным поручиком-артиллеристом.

— Караул! — взвыла Катя. — Держите его! Серьги мои унес, негодяй!

Прапорщик оторопело уставился на несущееся к патрулю создание, резво перебирающее красивыми ножками в черных, почти целых чулочках. Существо было жутко растрепанное, с закопченным лицом, в блузке с расплывшимся на боку кровавым пятном. Рядовые неуверенно качнули штыками. Катя понимала, что особого доверия сейчас не внушает. Какие уж тут серьги!

Но теперь у пана Кулы не выдержали нервы — он коротко ударил прапорщика в печень, без труда вышиб винтовку из рук солдата, перекатился через телегу и кинулся прочь. Двое патрульных вскинули винтовки — беглец на ходу обернулся, в руке его был «парабеллум». Часто захлопали выстрелы — бил пан Кула точно, — один из солдат выронил винтовку и повалился на булыжник, остальные присели за телегу. В следующий миг через телегу, с воплем «Контрразведку сюда!», перелетела бешеная девка.

Пан Кула бежал зигзагами, опасаясь пули в спину. Катя стрелять не собиралась — живой нужен. По правде говоря, контрразведка при намечающейся доверительной беседе лишней будет. Про нее вспомнила, исключительно чтобы самой пулю между лопаток не схлопотать.

Беглец обернулся. «Нет, шалишь, выцеливать нас не нужно» — Катя с разбегу покатилась по булыжнику. Одна пуля свистнула над головой, вторая чиркнула по камню. Катя выстрелила из «маузера». Пан Кула пригнулся и рванул дальше.

Падение порядком вышибло из Кати дух — бок жгло так, что хоть ори. Неужели проникающее? Ладно, потом.

Пан Кула выиграл метров тридцать, пока Катя разлеживалась. Умеет бегать, подлец. Улица пуста, впереди площадь. Ничего, мы тебе еще фору дадим. Катя скинула туфли. Прощайте, чулочки.

Камни были еще теплые, нагретые за день. Курорт. Осталось поднажать.

Выскочили на площадь. Пан Кула перебежал через трамвайные рельсы — прогрессивный транспорт в городе давно уже не ходил. От набережной раздалось что-то вроде «стоять, стрелять будем!». Да идите на хер, пробежаться людям не даете. Пан Кула обернулся, выстрелил. Катя вильнула в сторону, пули не услышала. Нервничать начинаем? Рука-то уже не та. И фору ты уже профукал.

Тут, совершенно несвоевременно, ударил пулемет с набережной. И беглец, и Катя синхронно покатились по мостовой. Нет уж, под огнем «максима» по площади бегать дураков нет. Пулемет умолк, от набережной снова закричали, что-то приказывая. Катя толком ничего не разобрала — то ли «вата» из ушей после взрыва не до конца рассосалась, то ли дикция у командира пулеметчиков вовсе поганая. Зато пан Кула и не думал прислушиваться — рванул к парапету, нырнул за ступеньки аптеки. Пулемет вновь резанул по мостовой, Катя ткнулась подбородком в булыжник, пытаясь не упустить из виду ступеньки, прицелилась — нет, в любом случае не уйдешь, панове.

Пули перестали щелкать по мостовой, Катя подняла голову и заорала, размахивая «маузером»:

— Контрразведка, вашу мать! Все под суд пойдете, долбоебы тупорылые!

Опять упустила — пан Кула выкатился из-за ступенек, ужом скользнул за угол.

Катя вскочила, ожидая каждое мгновение пулеметной строчки в спину, кинулась прямо к входу в аптеку, с разбегу сиганула со ступенек, за угол, вскинула «маузер» на затаившееся пятно — нет, не раздвоился беглец, просто китель кинул. Ловкий ты, только сейчас ты просто зайчик. С зубками, но зайчик, зайчик. Опыта тебе не хватает.

Катя на бегу подцепила китель. «Что тут у нас тяжеленькое? На ощупь — документы, на хер эту „липу“. Обоймы… А здесь? Кругляшик? Ну да, любимые в продвинутых кругах спецслужб гранаты Миллса. Тяжело с ними бегать, да?»

Упала за дерево Катя очень вовремя — пан Кула решил дать бой, засев за углом солидного каменного забора. Шпарил гад с двух рук — «парабеллумы» гавкали не хуже пулемета, Катя, скорчившись за тонковатым стволом каштана, чувствовала, как в дерево стучат пули. Только эта пальба скорее психологический выкрутас, с перепугу. Не ждал, гайдамакский атаман, что так плотно на хвост сядут, да?

Катя бабахнула в угол забора из «маузера», опять же исключительно в воспитательных целях. Теперь была уверена, что поговорить удастся. Зайчик кинулся прочь, Катя следом. Мешала граната в руке, вот фигня, и сунуть бомбу некуда, и расстаться жалко.

Пан Кула неожиданно свернул в подворотню. Странно, судя по всему, двор не проходной. Зайчик выстрелил в сторону преследовательницы и не скрываясь нырнул в полуподвал. Задолбал, честное слово. Что за крысиные ухватки?

К двери Катя приблизилась не торопясь. Морщась, пощупала бок. Вроде царапина, но болит зверски. И крови многовато. Надо бы быстрей побеседовать да собственным здоровьем заняться.

Дощатые полусгнившие ступени, сплошь поросшие мхом, низкий свод. Натуральный склеп. Витка согласится, петлюровцы суть упыри богомерзкие. Может, он уже в гроб залез и крышкой прикрылся?

Катя подняла половинку кирпича, швырнула вниз в гостеприимно приоткрытую дверь. Дверь беззвучно — петли смазаны — качнулась и тут же затрещала, разносимая выстрелами изнутри. Катя, успевшая прижаться к стене, стряхнула с плеча щепки. Вот блин — не с одного ствола бьют и даже не с двух.

Расстрел ни в чем не повинной двери прекратился. Нервишки подводят. Катя отправила вниз еще один кирпич — на этот раз в ответ торопливо хлопнул единственный выстрел, винтовочный.

— Сопротивление бесполезно, — громко сказала Катя. — Хорош баловать. Обещаю сохранить жизнь. Вылазьте.

— Ще не вмерла Україна, — ответил вздрагивающий юный голос. — Спробуй сунься.

«Нехорошо, сопляк какой-то идейный. А где же наш прыткий зайчик? Уходит какой-нибудь норой? Уже ушел?»

— Хватит пальбы бессмысленной, — сказала Катя. — Сейчас здесь вся контрразведка будет. Давайте без перегибов. Первым выходит Горбатый, в смысле — пан Кула.

— Ти, жидовка чекистська, не шуткуй. Ти ж никому нас не сдашь. До тебе куди бильше питань буде. Давай так поговоримо, — откуда-то из глубины подвала отозвался напряженный голос пана Кулы. — Коллеги ведь, чому нам договор не заключить?

«Да пошел ты. Чудом ведь башку взрывом не оторвало, а теперь договор с тобой заключай?»

Катя швырнула очередной кирпич в ощетинившуюся пулевыми пробоинами дверь:

— Вылазь, гад!

— А верно не убьешь? — насмешливо отозвался Кула.

Катя выдернула кольцо, сосчитала до двух и аккуратно закинула увесистое тело «миллсы» за дверь.

Грохнуло, мелькнул язык оранжевого пламени тротила. Это вам не смесь с каким-нибудь модерновым гексогеном. Катя попыталась врезаться в дверь здоровым боком — не очень-то получилось, — с матом влетела в узкий проход. Проскочила по чьему-то раскинувшемуся телу с обрезом в руке. Навстречу с опозданием хлопнул пистолетный выстрел. Катя упала на колени, ответила из «маузера», стараясь бить поверх вспышки выстрела. В тесноте «львиный» «маузер» грохотал как пушка.

В гулкой тишине слышно было, как осыпаются разбитые пулями кирпичи. Из глубины подвала простонали:

— Сдаюся. Не стреляй, сука.

Сквозь доски наглухо забитого окна свет в подвал едва проникал. Смутно белела нижняя рубаха — Кула сидел, привалившись к стене, зажимая обеими руками бедро.

— Руки над головой, — приказала Катя.

— Мне ляжку осколками посекло, — прохрипел молодой мужчина.

— А мне плевать, — Катя прицелилась ему в лоб.

Кула с трудом поднял окровавленные руки над головой. На сукне галифе расплывалось темное кровавое пятно.

— Вырубишься через пять минут от кровопотери, — без особого сочувствия предрекла Катя. — Значит, так — говорим кратко и по существу.

— Ничого не скажу. Все одно живим не залишиш.

— Или ты на международный язык перейдешь, хотя бы на английский, или я тебе точно пулю в лоб пущу. А так шанс пообщаться дам.

— Це наша мова. Древня. Тут на неи споконвику говорили, — упрямо прохрипел Кула.

— А я не древняя. Я современная. И у меня в этом склепе спина мерзнет, — с яростью сказала Катя. — Не хочешь конструктивно говорить, хрен с тобой. Я тебя даже убивать не буду. Подожду, пока вырубишься, и исчезну. В контрразведке разговоришься. Потом они тебя ЧК передадут. И там будешь говорить, петь, плясать, частушки сочинять.

— Сука! — бессильно скрипнул зубами Кула. — Да що тебе нужно, стерва?

— Кто? Откуда? Задание? — Катя отодвинула подальше от пленника «парабеллумы», тяжелый вещмешок, глянула на стоящий на полу телефонный аппарат.

— Полковой есаул Кулаковский. Всеукраинське вийськове добровольческое бюро видновлення историчной справедливости. Могу считаться военнопленным.

— Дерьмом на палочке ты можешь считаться. Террорист херов. Где база? — Катя качнула ногой в разорванном чулке телефонный аппарат. — Давай-давай, колись. Гранты из-за бугра щедро сыплют?

— Да не очень. Но регулярно. База под Белой Церковью. В Александровке. Пусковая лаборатория в Киеве, — поспешно сказал есаул, стараясь не смотреть на телефон.

— Чего здесь шныряешь?

— Акция по устранению москальских верхов. Задание я выполнил, — с вызовом сказал Кулаковский. — Всех там мы положили?

Катя фыркнула:

— Да какая тебе разница? Ликвидация Бронштейна и штаба Добрармии была запланирована на конец августа. Вы, хуторяне, влезли, бах-трах. Грубо. Кому эти фейерверки нужны? Всеукраинское бюро сопляков. Кто так дела делает?

— Ты-то сама кто такая?

— На «вы», урод, обращайся! — рявкнула Катя. — Я панибратства даже сослуживцам не позволяю. Откуда вы такие хамоватые беретесь? Агрегат твой? — девушка поддала пяткой по телефону.

— Не надо! — дернулся и застонал Кулаковский. — Я готов сотрудничать.

— Ой, неужели? — Катя изумленно покачала головой. — Да кому ты нужен? Кто на вас всерьез внимание обращает? Я-то думала, кто-то новый объявился. Да возьми ты ремень, ляжку свою кабанью перетяни.

Кулаковский неуверенно потянулся к ремню.

— Без фокусов, — небрежно напомнила Катя. — Выходит, я офис бросила, на беготню за тобой неделю убила, чтобы этот детский лепет услышать? Значит, вы возомнили, что вектор можно изменить, ухлопав десяток напыщенных идиотов и сняв рекламную агитку-клип об этом подвиге? Смехотворно. Да я понимаю, что о теории вы и не слыхивали. Вон, на древних трансляторах прыгаете, — Катя нажала пяткой на телефонный аппарат.

— Не трожь! — взвыл раненый.

— Боишься не вернуться к телевизору и охлажденной кока-коле, да? — участливо спросила Катя. — Ты знаешь, что такие трансляторы еще в 30-х годах в музей сдали? Это же все равно что с бабушкиным зонтиком с крыши сигать.

— Мы за отчизну жизнью рисковать привыкли, — гордо заявил киевский агент.

— Да что ж вы за дауны такие? — вздохнула Катя. — И чего я взвилась? Нужно было в Центр сообщить, да и все. А я офис оставила, бегаю как дура.

— Москва не одобрит? — осторожно поинтересовался Кулаковский, перетягивая ногу жгутом.

— Да кто про вас в Москву сообщать будет? Это наши дела, региональные. О сбое в каждой «кальке» замучаешься докладывать. Знаешь что, бери-ка свою шарманку да проваливай, — Катя пихнула телефон к пленнику. Тот, не веря, потянулся, но босая девичья пятка опять наступила на аппарат. — Да, соваться сюда еще раз не рекомендую, сетевую защиту я уже заказала, на днях смоделируют, и никто из ваших из Прыжка не выйдет. Это всех «калек» данного спектра касается. Ну, об этом ваши дебилы псевдоученые и сами догадаются.

— Понял, — пробормотал Кулаковский, алчно поглядывая на спасительный транслятор.

— А я вот не поняла, — задумчиво сказала Катя. — Что вам здесь вообще нужно? Ведь все сейчас в Стамбуле, ведь там точка равновесия. И янкесы там, и наши активно пашут. Вы-то чего здесь вошкаетесь?

— Не знаю, — пробормотал Кулаковский. — Операция. Приказ есть, значит…

— Что за комедию с мальчишкой устроили?

— Отвлекающий маневр. Господа офицеры за блаженненьким гонялись, как коты за бантиком на нитке. И краснопузые заинтересовались. Пара сотен листовок, рекламный трюк…

— Ты мне мозг не разрывай. Некогда забавляться. Ну?

Кулаковский посмотрел злобно, но врать не стал:

— Пацан — индивид общей вертикали. Скользящий. Просчитывали три «кальки» с минимальной поправкой. Везде он проявлялся. Экстрасенсы-ныряльщики тоже его фиксировали. Приказано было убрать. Мешал…

Про экстрасенсов-ныряльщиков Катя слышала в первый раз, но признаваться в своем невежестве не собиралась. Вытрясать, что за «ныряльщики» такие, все равно некогда, да и без специального образования бессмысленно.

— Гондоны вы, — сообщила Катя, морщась. — Пацанов давите за свои игры дурацкие.

Кулаковский оскалился:

— Я грех на душу взял. Зато тысячи наших хлопцев живыми останутся. И победа, как ни зверейте, как ни беситесь, за нами будет. Восстанет Украина! Ты, мерзавка постельная, что здесь делаешь? Это наша земля. Наша! Сгинете вы. Все одно порежем. Не усидите.

— Земля как земля. Живите, плодитесь, размножайтесь. Только вашей она никогда не будет. Не мы, так поляки, литовцы, фрицы или янкесы здесь сидеть будут. Им сапоги куда слаще лизать, чем клятые москальи речи слушать, да? Не будет здесь покоя. У вас же народ хороший, да вот и такие, как ты, имеются… В лицо лыбитесь — в спину стреляете.

— Что ты понимаешь? Вы Украину веками грабили да унижали, хлеб да уголь, как пиявки ненасытные, высасывали. Что ты о нас знаешь, москвичка?

— Пасть закрой. Я на твой садик вишневый не претендую. Только эта земля и мне не чужая. Я под Львовом в 41-м и в Крыму в 42-м не в шезлонге валялась. И парни, что там гибли, были и с Полтавы, и с Твери, и с Казани. Гавкни еще на эту тему — башку разнесу.

Кулаковский пробормотал, глядя в землю:

— За что? Мы сейчас в «кальке». На Основной поток все равно не повлияем.

Катя махнула «маузером»:

— Ладно. С тобой дискутировать — все равно что с мышью лабораторной. Ногу перетянул? Тогда присягу приноси и пошел вон.

— Какую присягу? — с ужасом прошептал агент.

— А то не знаешь? Проиграл — пальцы оставь. Нож есть?

— Нет! — взвыл Кулаковский. — Не смей! Садистка! Овчарка людоедская!

— Это точно, — согласилась Катя. — Я убийца, а ты любознательный путешественник во времени. Подумаешь, мирные переговоры взорвал. Шалость невинная. Я тебя не трону. Ты или сам все сделаешь, или здесь останешься.

— Сука! Псина скудоумная!

— Ну какая я сука? — усмехнулась девушка. — Я — Екатерина Григорьевна Мезина. В данном случае представляю частный концерн «Миллениум», где имею честь занимать должность секретаря-референта. В будущем надеюсь перевестись в оперативный отдел. Если есть претензии, можете направить официальную жалобу начальнику регионального управления. Ты руками сделаешь или из ствола помочь?

— Палачка чекистская! Тварь! Мало вас стреляли! Продались жидам, проститутки сионистские! Мародеры, псы московские…

— Где-то я все это уже слышала, — заметила Катя, поднимая «маузер». — Ты продолжай, только грабли выставь. Лохмотьями получится, да ничего, переживешь.

— Падла, — застонал Кулаковский. — У Багдашки «перо» возьми. У него должно быть.

Пятки липли в крови — осколки гранаты сплошь изодрали спину парнишки, лежащего у двери подвала. Катя с трудом нащупала ножны с узким ножом.

— Чтоб ты сдохла, — прорычал Кулаковский, ловя нож. — Изуверка.

— Утомляешь, — вздохнула Катя. — Может, шлепнуть тебя, да и все?

— Тварь, тварь, — загнанно бормотал агент. — Я же тебя мог…

— Покороче, — предложила девушка, целясь ему в лоб и подвигая ногой телефон. — Решай. Вот прямо на трансляторе ампутируй. Очень символично. Советую начать с правой длани…

Такое Катя уже не раз видела. Крепкие мужчины, разрываясь между слепым инстинктом самосохранения и осознанной жаждой жизни, матерясь и плача, отсекали собственные пальцы, заматывали кровоточащие обрубки и уходили. Древний способ. Дикий. И в наше время не слишком-то надежный — питаемый ненавистью человек, даже без больших пальцев на руках, способен оставаться страшным врагом. Только Катя прошла ту самую первобытную школу и более милосердного способа оставлять врагов в живых просто не знала.

Хватило самообладания Кулаковскому — ушел, корчась и грызя собственные губы. Померкло короткое мерцание, угасла слабая радуга в сыром подвале. Исчез проигравший агент в обнимку с глупым старомодным телефоном-транслятором. Осталось брошенное оружие, лужа крови, два кусочка отсеченной плоти, лишившись которых человеку так трудно стрелять и застегивать ширинку. Остался мертвый мальчишка-связной, что верил в независимость страны, которая никак не хотела становиться истинно независимой.

Катя завалила вещмешок гнилыми досками — вот кому-то клад достанется. Но желательно, не в ближайшее время. Пистолеты — ближе к мальчишке. Может, и станет хлопчик для кого-то героем-патриотом. Как все это глупо — борьба, псевдонезависимость, социальная справедливость. Жили бы себе и жили.

Во двор уже спустились летние сумерки. Катя печально оглядела себя — натуральная жертва любвеобильности перепившегося саперного полка — краше девки в канавах валяются. Секретарь-референт, кто б поверил? Хотя у пана Кулаковского тоже не лучший день в жизни случился. Может, и купятся на импровизацию? Всеукраинское войсковое бюро восстановления исторической справедливости — надо же. Ладно, пусть с ними в Основном потоке разбираются. Сейчас в этом самом Бюро наверняка сумятица поднялась. Жаль было пана Кулу живым отпускать, но оно того стоило. И как удержалась, чтобы насчет золотишка не обломать? Ведь надеется остаться героем-мучеником — и главных москалей ухлопал, и груду золота добыл.

По улице цокали копыта — казаки рыщут. Нужно сдаваться, пока с перепугу этакое неприличное чучело не подстрелили.

Катя закопала «маузер» в куче мусора в подворотне и, морщась от боли в боку и в отбитых о проклятый городской булыжник пятках, побрела на улицу.

* * *

Траурный митинг был пышен и утомителен. Отвертеться не удалось. Катя и Вита маялись в тесноте, недалеко от трибуны. Николаевская площадь оказалась битком забита. Грузовики и тяжелые ломовые подводы разгораживали спуски по Николаевской и по Московской улицам. Колыхалось людское море, одуряюще пахло цветами и ладаном, рыдал траурными маршами сводный духовой оркестр. И непрерывно кричали ораторы. Трибун поставили все-таки две, да и у верениц гробов выстроились раздельные почетные караулы. У бархатных алых гробов Льва революции и других погибших членов советского правительства замерли уцелевшие бойцы конвоя и красноармейцы из команды бронепоезда. У утопающих в цветах гробов Деникина, генерала Романовского и адъютантов сияла куда более многочисленная стена добровольческих штыков. Здесь и гробов было больше — во время подавления внезапного петлюровского выступления погибла почти сотня алексеевцев. И лица стоящих в угрюмом карауле красноармейцев, и лица добровольцев одинаково преисполнялись ненавистью и суровой решимостью. Особенно выделялся полковник Туркулов, стоящий у самого гроба Главнокомандующего. По слухам, полковник лишь вчера поднялся на ноги после тяжелейшего ранения. Катя с невольным сочувствием смотрела на бледное, отливающее нездоровой желтизной лицо знаменитого командира дроздовцев. У самой бок ныл — трещина ребра, конечно, не бог весть какая неприятность, но беспокоит ощутимо.

Ораторы выступали поочередно от обеих сторон. Привычных проклятий в адрес «дьявольщины марксизма» и «эксплуататоров-гадов» старательно избегали. Подписанное накануне перемирие обязывало хотя бы к внешней дипломатической вежливости. Зато анафем в адрес немецко-польских шпионов и продажной Директории никто не жалел. Рыдали женщины, волны глухого ропота проходили по толпе. На площади давно смешались светлые летние господские пиджаки и праздничные рубахи мастеровых. На столбах, на деревьях гроздьями висели цепкие мальчишки.

Катя с изумлением поняла, что ораторы говорят искренне. Многие весьма путано и излишне горячо, но искренне. Город с трудом осознавал, что произошло, и истерика новыми и новыми волнами пробегала по толпе. Погибла надежда России — великие люди, погибли непримиримые враги, ярчайшие личности, люди слова, опора страны — и все разом были сражены единой трусливой шпионской рукой. Да будет месть за них свята, и память вечно оставит в сердцах…

Катя покрепче ухватила за локоть начавшую вздрагивать Виту:

— Перестань. Мы с тобой в гимназии не обучались, незачем к благородным барышням примазываться. Рыдать и руки заламывать не станем. И без нас здесь истеричек хватает.

— Я понимаю, — пролепетала Вита, косясь на навзрыд рыдающую пухлую даму, которую поддерживал супруг. Из-под пенсне господина струились неправдоподобно чистые ручейки слез. — Я понимаю, Катерина Еорьевна. Но що ж дальше-то будет? Как теперь?

— Перестань, говорю. Не конец света. Злодейство, конечно, небывалое, но мы там с тобой присутствовали. Когда бомба грохнула — солнце не погасло и иных апокалипсических знамений не наблюдалось.

— Солнце тогда, считайте, уже село, — заметила Вита, утирая косынкой глаза. — Катерина Еорьевна, що будет-то?

— Нормально все будет, — пробормотала Катя, обнимая девчонку за плечи и отворачиваясь от всхлипывающего мальчика-юнкера, судорожно комкающего фуражку. — Ты лучше на трибуну смотри. Вот генерал Кутепов, вот барон Врангель — умнейшие головы. И на другой трибуне тоже не дураки торчат. К примеру, товарищ Фрунзе. Не испугался ведь лично прибыть. На аэроплане, что ли, успел? Опять же, к духовному утешению обратиться можно, лично архиепископ панихиду служит. Да и ваши не в стороне. Главного раввина видела?

— Вы, Катерина Еорьевна, серьезно скажите, що будет?

— Закончится церемония — пойдем и пообедаем.

А черт его знает, что будет. «Калька» уводила все дальше от Основной ветви. Похоже, перемирие установится на срок куда продолжительнее, чем ожидалось. Боевые действия на Южном фронте замирают. Шестеренки громоздких и разлаженных машин Красного и Белого движений неповоротливы, но, похоже, фронты разворачиваются на запад. Мстить. Импульсивный, бессознательный порыв или…

— Катерина Еорьевна, нам сейчас нельзя уйти? — взмолилась Вита. — Ой, не можу я больше. Как же они воют!

— Сейчас не выберемся. Да и охрана наша расчувствовалась, нехорошо мужчинам мешать.

Да, охранники (они же конвоиры) смотрели на трибуну не отрываясь. Штабс-капитан Лемник, его напарник — рыжий поручик с кавказской фамилией и их антиподы — молчаливый грузный Юрченко, из донецких шахтеров, и ясноглазый галантный Сморченков. Штатские костюмы сидели на чекистах нелепо — и товарищи от цивильного отвыкли, и наряды подобраны не совсем по размеру. Оружие из-под пиджаков выпирает, впрочем, им-то можно стволы особо и не скрывать.

Такого избытка в кавалерах Катя давно не испытывала. До конца не доверяют ни одни, ни другие. Все известно, свидетелей полно — из присутствовавших на переговорах выжили двое. Правда, один из секретарей советской делегации до сих пор без сознания — ноги ему ампутировали. Но и без них свидетелей хватает. Однако дело архиважное — протоколов тонны испишут. Вот прибудет из Москвы уполномоченная следственная комиссия…

Или у комиссии хватит ума заранее все правильно истолковать? У всех, кто здесь сейчас руководит, пока здравомыслия хватает. И у белых, и у красных. Тем более что официальная версия не слишком отличается от произошедшего на самом деле.

Кажется, заканчивают. Резанул воздух надрывный похоронный марш. Катя смотрела на гостей, собравшихся у трибуны. Генералы, дамы и господа в штатском, озабоченные, с трудом удерживающие на лицах траурные выражения, адъютанты, штабисты, даже здесь не выпускающие из рук портфели. Вот полковник, нервно шевеля усами, читает телеграфную ленту. Сморкается багровый от слез генерал-майор, за его локоть цепляется потрясающе красивая рыжеволосая фея, комкает у носика крошечный платочек, а глаза шалые, веселые.

Разносится команда, гробы поднимают на плечи…

— Пойдем провожать, Екатерина Григорьевна? — спросил Лемник.

— Помилуйте, господа-товарищи, невозможно же смотреть. Ужасно, просто ужасно. Давайте в госпиталь, хоть немного отдышимся…

Толпа грозно колышется, движется вниз по Бурсацкому спуску. Плывут параллельно красные и белые гробы, блестят штыки, надрывается оркестр. В сторону от общего движения пробиваться трудно. Девушек прикрывает широкий как шкаф Юрченко. Штабс-капитан Лемник вежливо, но энергично расчищает путь.

Две помятые, но чистенькие сестры милосердия в сопровождении четверых мужчин выбираются из толпы. Часть публики потихоньку расползается от Николаевской площади. Уводят кривые переулки вниз. Траурные повязки, российский триколор, вот мелькнул красный бант на лацкане старенького пиджака. Товарищу может и не поздоровиться. Но не сегодня. Пока бухает-рыдает удаляющийся оркестр — перемирие.

Вокруг госпиталя приземистые домишки, столы вынесены во двор, бабы вытаскивают кастрюли с вареной картошкой, хозяева разливают мутный самогон. Тесно: соседи, ребятня, приковылявшие из госпиталя раненые. Печально мяукает вороватый, получивший по заслугам, котяра. И четверо красноармейцев с вокзала, винтовки под рукой, но чинно сидят краснопузые рядом с фельдфебелем-алексеевцем. Поминки.

На ступеньках госпиталя толпятся сестры. Даже сюда доносится далекий гул траурного шествия.

— Мальчика покормим, потом сами пообедаем. Не возражаете? — говорит Катя.

— Как прикажете, Екатерина Григорьевна, — с готовностью отвечает Сморченков. — Ваше благородие, вы как? Не возражаете?

— Ни в коей мере, — Лемник корректно высокомерен. — Командуйте, товарищ уполномоченный.

— Ну и хорошо, — Катя улыбается стражам. — Виту за пайком проводите, пожалуйста. Молоко не забудьте. А я к Алексею Осиповичу загляну. Ненадолго, господа, не волнуйтесь.

Стражи уверены, что у поднадзорной роман с подполковником. Но тактичны. Ну и славно. Вот и сосед Макарова, капитан с раздробленной ключицей, воспитанно пытается отвернуться. Сам Макаров кряхтит, одной рукой сворачивая газету с траурными портретами:

— Ну как там, Екатерина Григорьевна?

— Провожают покойных на вокзал. Народу — тьма. На руках гробы тащат. Так сказать, в едином порыве.

— Опять циничной пытаетесь выглядеть? За войну до победного конца желаете выступить?

— Ну, в Берлин въехать я бы не отказалась. Унтер ден Линден, тачанка цвета слоновой кости, ковры, ящик шампанского, пулемет посеребренный, я этак на него локотком опираюсь, и нога за ногу. Знамя развевается—…Катя покосилась на отвернувшегося капитана и одними губами добавила: — Цвет мне по фигу — хоть триколор, хоть красный.

— Заманчивая картинка. Не соблазняйте.

Катя улыбнулась. Соблазнить Макарова нынче трудно — горло у него забинтовано, правая рука весьма изощренно сломана. Это не считая четырех стальных шариков, что из правого бока извлекли. Заряд, заложенный в потолке, оказался классическим — вместе с взрывчаткой свертки с шариками, вынесенными с машиностроительного завода Мельгозе. И людей, и мебель посекло надежно, недаром гробы сплошь закрытые. Еще хорошо, что второй заряд, над гостиной, не сдетонировал — слишком понадеялся пан Кулаковский на здешние ненадежные электродетонаторы. И вам, товарищ сержант, повезло. И Витке. Собственно, Макарову тоже повезло, легко отделался. Он вообще молодец, Витке с пацаном помог выбраться, когда на выходе из дома стрельба поднялась.

— Екатерина Григорьевна, с папироской помогите, ради бога.

Катя прикурила, отдала папиросу подполковнику. Вынула из-под фартука коробку «Каира»:

— Тренируйтесь. Сиделки не всегда под рукой оказываются.

Подполковник молча повертел пачку. Очень кстати заявились сослуживцы соседа-капитана, преувеличенно громко начали рассказывать о похоронах. На Катю косились против всех приличий — к изумрудным глазам и прочим достоинствам прибавилась аура сказочной амазонки. О дивной уличной погоне в городе много болтали, хорошо еще, что в лицо виновницу безобразия мало кто знал.

— Да, жаль, что я вас в деле «на охоте» не видел, — сказал Макаров, без особого труда разгадывая гримаску гостьи. — Честное слово, не прощу себе, что свалился.

— Удивляете, Алексей Осипович. Приличный человек, а над дамским несчастием смеетесь. Одели бы меня поприличнее, не пришлось бы пошлые представления в неглиже разыгрывать.

— Вы, Катя, очаровательнейшая девушка. И внешне, и вообще. И форма сестры милосердия вам чудо как идет. Но я не о том. Что вы там после взрыва творили? Слухи доходят преинтереснейшие.

— Да ну, вовсе нехорошо там было. Алексей Осипович, я все забываю спросить, вы при генерале Май-Маевском не служили? Ну, там порученцем или адъютантом?

— С какой, извините, стати? — удивился подполковник. — Я, изволите видеть, давно уже из адъютантов выслужился.

— Извините, у меня ассоциации какие-то странные, — Катя поправила фартук.

В последние два дня ее действительно мучили подозрения, что она откуда-то знает о подполковнике Макарове. Что-то такое слышала. Или тот капитаном был? Впрочем, не так уж важно.

— Екатерина Григорьевна, — подполковник постучал по коробке папирос. — Это, я так понимаю, на память?

— С чего вы взяли? Мы здесь, очевидно, надолго.

Макаров вздохнул:

— Конечно, Катя. На всякий случай — успеха. Желаю искренне.

Катя глянула из-под ресниц:

— Выздоравливайте.

— Благодарю. Последний вопрос. Катя, что-то изменится?

— Еще бы. Всегда что-то меняется. Но никогда не меняется необратимо. Всего хорошего, Алексей Осипович.

Рыцари-конвоиры покуривали у распахнутого окна, вежливо и едко обсуждали какой-то бой под Лозовой, в котором посчастливилось участвовать троим из четверых присутствующих. Кажется, обсуждение того сражения занимало все свободное время конвоиров. Упертые ребята, но сдержанные.

Прот сидел в кровати с донельзя измученным видом. Рука на перевязи, рожица капризная. Вита кормила его с ложечки, мальчик страдальчески глотал наваристый супчик.

— Вот еще новости, — сказала Катя. — Совсем расслабился? Может, соску дать?

— Для тайности, — сумрачно прочавкал мальчик. — Сами велели.

— Это ты от Виты конспирируешься? Она тебе «уточку» уже подносила? — жестокосердечно поинтересовалась Катя.

Прот поперхнулся, вытащил руку из перевязи и забрал миску.

— А мне не важко было, — сказала Витка.

Прот выздоравливал со страшной быстротой. Вчера вечером Кате пришлось хамски выставить врача. К мальчику и так имелось слишком много вопросов. Только под предлогом тяжелейшей травмы и глубокого психического потрясения еще удавалось от посетителей отбиваться. Если узнают, что перелом за два дня сросся, придется от любопытствующих отстреливаться.

— Когда, Екатерина Григорьевна? — спросил Прот, облизывая ложку.

— Да сегодня. Чего тянуть? Тем более оказия подворачивается. Ты в порядке?

— Здоров, насколько мне, убогому, позволено. — Прот вздохнул. — А мне так хорошо никогда не было. Кровать чистая, кормят с ложечки.

— Ага, часовые охраняют, — Витка налила молока. — Тикать потребно. И сроки прошли. Не дождутся ведь наши. А, Катерина Еорьевна?

— Мы немножко наверстаем. — Катя глотнула молока. — Надеюсь, парни нас дождутся. Рванем сегодня по холодку. Сувениры только заберем и шмотки. Прот, ты бы к подполковнику зашел. Повисни на Вите и добреди, шатаясь. Поправь ему маленько руку, если не сложно.

Мальчик и Вита переглянулись.

— Да не спала я с ним! — разозлилась Катя. — Что у вас за мысли пошлые? От горшка два вершка, а туда же. Если западло, так не ходи. Подполковник нам как-никак помог. Если и «стучал» кому, то вполсилы.

— Да что вы, Екатерина Григорьевна, ругаетесь. Мне все равно погулять нужно. Вита, ты меня поддержишь?

…Катя ухмыльнулась им вслед. Ожил великий провидец. Нравится ему нежная девичья опека. Ну-ну. А ночь между тем веселенькая предстоит. Удрать из-под надзора и выдернуть мальчишку из госпиталя — это только полдела. Нужно еще сквозь оцепление на вокзале пробраться. С чекистами без свидетелей наконец удалось переговорить. Ксива, так предусмотрительно спрятанная в обивке дивана и вовремя извлеченная, свое дело сделала. Конечно, полностью не поверили, но Прот исключительно соблазнительной добычей товарищам видится. ЧК про мальчика почти ничего не знает, одни слухи. И вдруг удача сама в руки идет. Через несколько часов траурный поезд с гробом вождя революции под охраной «Красного путиловца» уходит на Москву. Второй бронепоезд — «Боец революции», сегодня торжественно переименованный в «Борца за свободу товарища Троцкого», пойдет на юг, на Одессу. Повезет директивы 2-й армии и специальных представителей «Всероссийского переговорного комитета». Местечко и для контрабандных пассажиров найдется. Даже и отсутствующую часть «Группы Особого отдела отдельного полка им. Парижских коммунаров» согласны захватить по пути. Полк, когда-то насчитывавший аж сто тридцать человек, разгромлен еще весной, и проверить в пути подлинность «группы Особого отдела» у чекистов возможности не будет. До Одессы проверку отложат. Эх, Одесса, жемчужина у моря. Отправить ребят за кордон, а там и домой можно.

Часть третья

— Молодцы, ребята! За Советскую власть всем беднякам биться надо! И «красные дьяволята» — хорошая кличка, лишь бы не белые.

П. Бляхин. «Красные дьяволята»

Молодая Россия вся вошла с нами в огонь. Необычайна, светла и прекрасна была в огне эта юная Россия. Такой никогда и не было, как та, под боевыми знаменами, с детьми-добровольцами, пронесшаяся в атаках и крови сияющим видением.

А. В. Туркул. «Дроздовцы в огне»

— Напрасно ждем. Даже если у Нее получится, Она дальше пойдет, возвращаться не станет. Что мы Ей? Ботва отрубленная.

Когда Герман злился, лицо у него становилось острым, как клюв молотка каменщика. Даже интересно, так нормальный парень, умный, толковый, и нате — брюзга остроносая. Психует. Ждет командиршу как архангела небесного, надеется отчаянно и притом бормочет склочно, разве что открытым матом Катерину не поминает. Одно слово — интеллигенция. И сам себе в жизни не признается, а уж другие и не суйтесь.

— Не заводись, — мирно сказал Пашка. — Придет. Не она, так ребята. Они-то уж точно про нас не забудут. Такой интерес имеют, что не захочешь — вернешься.

«Интерес» после вчерашнего закопали под осиной. Место паршивое: копнешь — в ямке вода мигом собирается. Ну, золоту ничего не сделается. Зато здесь спокойнее. Болото в двух шагах, с другой стороны бурелом лагерь прикрывает. Разве что специально кто искать станет.

— Они нас не найдут, — мрачно и уверенно сказал Герман. — Они же дети, без нее сюда вообще не доберутся. А мы еще и перепрятались.

Пашка дипломатично промолчал. В том, что пришлось перебираться на новое место, целиком был виноват он сам. Хорошо еще, Герман по офицерскому своему высокомерию вчерашние события молчанием обходит. Правда, он и без упреков, одними своими сомнениями дырку в башке проковырять вполне может.

— Паш, надо кому-то на старое место пойти, — Герман заерзал на шинели. — Обязательно нужно, иначе они покрутятся и уйдут. Она колебаться да сомневаться не привыкла. Ты знаешь, что они про нас подумают?

— Да ничего они не подумают, — в сотый раз с тоской заверил Пашка. — Мы их заметим. Ну что ты в самом деле? Всего-то на полверсты передвинулись. Бинокль имеем. Засечем в два счета.

Передвинулись от старого лагеря действительно недалеко. Насыпь железнодорожного полотна отсюда отлично просматривалась, роща, где прятались до этого, тоже оставалась на виду. Лежи да наблюдай. Еще от комаров отмахивайся. Злые они здесь, а без Катерины спасительный папоротник хрен отыщешь.

— А если ночью придут? Проскочат, не заметим, — занудно бормотал Герман.

— Ночью я туда пойду. Замаскируюсь, посторожу. Муха не пролетит, — опять же не в первый раз пообещал Пашка.

— Нет уж, я пойду, — возразил прапорщик. — У тебя контузия, сомлеешь и сам не заметишь. Я знаю, у самого мозги встряхивало.

Пашка потрогал повязку на голове. Башка ныла, но уже не так сильно. Да, опростоволосился давеча. Ух, стыдно вспомнить.

Неделю отсиживаться в роще было скучно. Вместе зашили-починили прапорщиковы сапоги, потом коротали время за беседами — политики и революции уже давно по обоюдному молчаливому согласию старались не касаться. Интересных тем и так хватало. Герман и про Москву много рассказывал, а уж про птиц… Прямо профессор какой-то птичий. Ну и, конечно, товарищу Катерине косточки перемывали. Что и говорить, командирша личность таинственнейшая. Пашка потихоньку мозги прапорщику вправлял: Катерина — человек свой, надежный, на нее равняться нужно, но по-иному о ней думать совершенно ни к чему. Сам Пашка сроду на отсутствие женского внимания не жаловался. Но там дело такое — с первого взгляда ясно, выгорит или нет. Обижаться не резон, не сошлись — значит, карты не так легли. Можно посмеяться, позубоскалить — что девицы, что дамы замужние — веселых хлопцев любят. Иной раз взглянешь на какую барышню — ахнешь. Но понятно, такая не подпустит. Ничего, мир велик, и радостей в нем всем хватит. Потому как с иными мадамами совсем и не радость найдешь. Так к себе привяжет, что только удавиться и останется. Вот и Екатерина Григорьевна из таких. Нет, не из таких — она сама по себе, особенная. Иной раз глянешь, как нагнется, как волосы с глаз отбросит, и на тебя точно провод от работающего генератора кинули. Загораешься, спасу нет. Только нужно жар тот удавить на «раз-два». Иначе нехорошо получится. Не по-товарищески. И если конкретно ее, Катерину, взять, еще и шибко больно тебе будет.

Герман вроде все понимает. Только заворожен от ушей до подметок. Ничего, потихоньку-полегоньку в норму приходит. Выздоравливает.

Обед съели не торопясь. Варили раз в день, по вечерам. Подножный корм стал привычен, да еще и мука в запасе оставалась. Вместе изобретали рецепты — со скуки и индейским поваром заделаешься. Вообще-то, не так плохо жилось. Погода хорошая, народ вокруг не шляется. Иногда поезд простучит по рельсам — опять же тема для обсуждения. В железнодорожных делах Пашка вполне сведущ, есть что рассказать, и про спорт и физическое развитие охотно может лекцию прочесть. Герман думал-думал да потихоньку включился, вместе стали гимнастику делать. Мускулатура у господина прапорщика, понятно, запущенная. Зато жилистый. Скоро сможет гимнастерку без стыда скинуть. Хотя некоторым он и такой мосластой жердью нравится.

Про Витку вспоминали с улыбкой. Вот цепкая девчонка. Горя хапнула полной жменей, но бьется, выкарабкивается. Хоть и жидовка, но своя в доску. Вот он, интернационализм во всей красе. Нет, про интернационализм тоже не нужно, уж очень Герман про него едко язвит.

— Ладно, я за водой. — Пашка зевнул и поднялся. В кронах деревьев шелестел ветерок — дни держались жаркие, если бы не ветер, совсем бы упарились. Лошади застоялись, и им жарко, пастись толком не дают, нужно хоть напоить сполна.

— Давай я схожу? — Герман сел, поправил свою срамную фуражку.

— Ага, а прошлый раз кто ходил? — Пашка закинул на плечо карабин, взял ведра. — Наблюдайте, ваше благородие. Вот в следующий раз, в порядке очереди, на променад отправитесь.

Ходить к речушке было одним из немногих удовольствий. Прогуляешься, проветришься. На обратном пути ведра не хуже гирь мышцы разминают. Торопиться некуда, гуляй, птичек слушай, заодно что погрызть высматривай.

Ремня Пашка надевать не стал, под гимнастерку задувал ласковый ветерок, холодил поясницу. Путь знакомый — из рощи по кустам, потом в низинку. Главное, одной и той же дорогой не ходить, тропку не натаптывать. Место безлюдное, до ближайшего села версты с четыре будет.

На солнцепеке было истинное пекло, Пашка с облегчением нырнул под тень прибрежных кустов. В ветвях старой ивы самозабвенно выкликала кукушка. Надо думать — «кукушка обыкновенная». В здешних местах в основном «обыкновенные» и встречаются. Спасибо Герману, просветил. Чудно — офицер, а пташками увлечен. Раньше Пашка в жизни бы не поверил, а сейчас вроде ничего удивительного — и среди офицеров люди встречаются.

Пашка поставил ведра. Снять сапоги, гимнастерку — еще одно удовольствие. Солнце у воды не такое жгучее, речушка хоть и мелка, но прохладу хранит. Пашка за цепочку извлек из шаровар часы — замечательный механизм был изъят из ящика с реквизированными ценностями. Не из жадности, а исключительно для определения времени. Должен боец точное время знать или нет? По правде говоря, часы Пашке очень нравились. Герман сказал, что швейцарские, настоящий хронометр. На то, что швейцарские, — плевать с высокого дерева, вовсе не революционная страна Швейцария. Но хорошие механизмы Пашка давно приноровился определять. Может, действительно себе оставить? Они ведь не совсем золотые, только сверху, — разве такое за мародерство считается?

Пашка полюбовался на четкие движения стрелки. Положил часы на одежду. На купание ровно пять минут. Ничего, Герман прошлый раз вернулся, тоже ворот мокрым был.

Вода пахла илом, лягушками. Вроде и проточная, а разве с морем сравнишь? Пашка снова нырнул, показав сияющему солнцу белые ягодицы, задел руками дно, вынырнул, фыркая.

— Хлопець, ти звидки будеш?

Пашка обомлел — у его одежды на берегу стоял дед, беззубо улыбался.

— Ой, дидусь, а я якраз запитати хотив—…Пашка, вздымая брызги, рванул к берегу.

Дедок не торопясь поднял карабин:

— Солдатик будеш чи що?

— Так я ж говорю—…Пашка выскочил на берег.

— Дезертиром гуляєш? — спросили басом от ивы.

Пашка замер, с некоторым опозданием зажав стыд в горсти. В двух шагах от него, у ствола, стояла крепкая девка — ростом с незадачливого купальщика, а в объеме куда представительнее. Взгляд у младой селянки был мрачный, в руках имелась лопата и пустой мешок.

— Та ви, громадяни, нияк за рибою? — неловко пошутил Пашка.

— Ни, ми рогоз копаємо, — охотно объяснил дед, тыча стволом карабина куда-то вдоль берега.

Пашка машинально глянул, в тот же миг затылок лопнул ослепительной болью.

Очнулся Пашка лежа носом в сырую землю. У щеки прыгали крошечные прибрежные мушки. Шевельнуться сил не было, череп сочился болью, от которой в глазах темнело — начисто раскроила череп, бабища проклятая.

— В воду та дело с концом, — басом говорила между тем коварная баба. — Ти, дидусь, що вигадуєш?

— Так-то воно так, — задумчиво шепелявил дед, держа часы за цепочку и любуясь блеском. — А як у нього товарищи рядом? Ось, глянь, ведра, откуда?

— Ни, вин злодюга, — убежденно заверила огромная селянка. — Це вин в Артюховке титку Полину злякав и телицю увив. Шантрапа. Молодый кобель, ишь отростил…

— Хоч що видростив, тоби все одне не дистанеться, — дед пожевал беззубыми деснами. — В воду неможна, вспливе он.

Пашка попытался рывком встать — где там, руки подогнулись, едва дернулся.

— Ксанка, та ты його не добила?! — всполошился дед.

Внучка со свистом взмахнула лопатой.

— Не надо! — захрипел Пашка, закрывая голову руками. — Я коней увел в Артюховке. Подилюся, лише не губите!

Дед и девка озабоченно переглянулись.

— Лошадей? — пробасила внучка. — А як их ховати? Сусиди що скажуть, а, дид?

— Тарасу разве що видвести? — рассудительно разгладил бороду дед. — Ни, взнають.

— Офицерськи кони, справни, — простонал Пашка. — Я у беляков увив. Мене лише не губите…

Босые ноги заплетались, шатало, как после самогона. Напивался Пашка редко. Может, и зря. Ничего толком в жизни не успел. По затылку текло горячее, голова пульсировала, раскалывалась на части. Дед, после того как стянул руки пленника бечевкой, прихрамывал сбоку, подслеповато и подозрительно озирался. Девка-корова тащила все вещи, включая Пашкин карабин. Оружие несла под мышкой, явно больше полагаясь на привычную лопату. Ведра девица тоже не забыла, они побрякивали, и сквозь головную боль Пашке казалось нелепым, что его убьют, а потом пойдут дальше, бряцая ведрами.

— Эй, солдатик, збруя-то на конях э? Или в ночь увив? — прошепелявил дед.

— Гнидий пид сидлом. А другого лише с недоуздком узяв, — пробормотал Пашка. Его пошатнуло, ноги запутались в цепкой траве. Дедок заботливо поддержал под связанные руки.

— Ходи-ходи, — сердито сказала девка. — Ишь, твердолобий. Носит вас, вовкив, погибели на вас немае. Ироды.

— Порешите меня? — безнадежно пробормотал Пашка. — За що, граждане? Я ведь за народну справу воював.

— Та навищо тебе вбивати? Невже ми убивци яки? — ласково прошепелявил дед. — Отпустимо. Только щоб бильше у нашого села не крутився. А так йди, куди ноги несуть.

Девица за спиной откровенно фыркнула.

Убьют. И под кустом прикопают. Вот тебе и смерть в лихом бою. Дальше их вести нельзя — Герман сразу не сообразит. Девка бедовая — чистый паровоз-толкач. Такая если с лопатой — никаких белоказаков не надо. Эх, опозорился ты, Павел Георгиевич.

Пашка остановился, за что немедленно получил тычок черенком лопаты:

— Шагай, злодийська харя!

— Не пиду! Хоч исподнее дайте. К лошадям выйдем — вы меня враз кончите. Не согласный я так.

Девка двинула так, что ребра захрустели. Пашка, хватая воздух, повалился на колени.

— От тварюга! — разгневанная баба снова замахнулась.

— Постой, Ксана, — дед обеспокоенно захромал вокруг. — И правда, срамно и не по-божому. Пусть пидштанники натягне. На що вони нам, таки дурни кальсони?

— Ти йому лише руки расплутай, — злобно сказала девка. — Вин же кинется. Дивися як зиркает. Чистый вовк.

— Та я своих не чипаю. Я ж за народ воював, — Пашка шагнул к девахе, примеряясь, как ловчее выбить лопату.

Чертова корова шагнула назад, вскинула лопату:

— Та и не думай!

— Все, тут кинчайте, — решительно сказал Пашка. — Гину я ни за що, вид руки своего же товарища, сильского пролетаря. Вот життя! На руку мировой буржуазии граете. Обмануютеся вы, товарищи. Пожалеете, та поздно будет.

— Бач, горланит, — окрысился дед. — Не инакше, сотоварищи рядом.

Бежать Пашка не мог — ноги не держали. Да и в глазах все мельтешило. Ведь забьет лопатой, проклятая корова. Ну разве правильная смерть для бойца революции? Вот диалектика.

Вставай проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов, —

надтреснуто и громко, надрывая пересохшее горло, запел Пашка.

— Глотку йому заткни! — заверещал дед. — Своих накличе!

От взмаха лопаты Пашка умудрился увернуться. От второго удара тоже ушел, но споткнулся и сел на колючую траву. От толчка череп взорвался такой болью, что стало уже все едино. Смутно увидел, как на спину взмахнувшей лопатой бабе кто-то прыгнул, блеснула сталь знакомого штыка-кинжала. Пашка заставил себя раскрыть зажмурившиеся было глаза. Баба топталась, как ряженый медведь, старалась стряхнуть обхватившего ее сзади Германа. Картина была диковинная — бабища габаритами со слона, на ней тощий как жердь прапорщик. Штык Герман бросил и двумя руками обнимал толстенную женскую шею.

Старик едва слышно пискнул и побежал на слабых ногах в кусты. Пашка с трудом встал, но догнал мироеда в три шага, от души пнул в спину. Дед с размаху вмазался в ствол вяза, беззвучно рухнул.

Германа видно уже не было, только ноги прапорщика дергались, каблуками землю рыли, силясь сдвинуть непосильный груз, — баба сверху ворочалась рыхлой горой, давила массой.

— От бисов син. Стрекулист[102] драний, — толстые пальцы нащупали горло прапорщика, сдавили.

Пашка подхватил лопату. Отполированный мозолистыми пальцами черенок лег в ладонь неловко, и удар пришелся плашмя. Баба только пригнулась ниже. Пашка огрел ее второй раз, уже со всей дури, аж в руках засаднило. Бабища зарычала. Герман хрипел под ней, царапал ногтями кобуру «нагана». Пашка бросил лопату, поднял карабин. Ударил прикладом в затылок, туда, где из-под платка торчали сальные пряди. Силы в Пашкиных руках, видать, совсем не осталось. Но баба хрюкнула, как-то сразу расплылась еще шире. На необъятной спине появлялись темные точки, Пашка с опозданием расслышал глухие хлопки выстрелов — задавленный прапорщик упер ствол «нагана» в душную плоть и судорожно опустошал барабан.

Герман ерзал, выбираясь из-под трупа. У Пашки сил помочь не оставалось — сидел, обхватив голову руками, — сквозной дыры в черепе не было, но из-под пальцев обильно сочилась кровь.

— Перевязать нужно. Изойдешь, — просипел прапорщик.

— Деда глянь. Уползет, народ приведет, — морщась, пробормотал Пашка.

Герман встал было — его судорожно и коротко вывернуло рвотой. Покачиваясь, загребая сапогами изрытую землю, побрел в кусты.

Вернулся скоро — Пашка еще только натянул трусы и пытался замотать голову нижней рубахой.

— Давай, — прапорщик принялся надпарывать штыком ткань рубахи, драть на полосы. Клинок в пальцах вздрагивал. — Дед тоже готовый. Лежит.

— Со страху, должно быть. Я его чуть задел, — пробормотал Пашка, подставляя голову. — Слышь, ты прости. Проспал я их.

— Угу. Я навстречу-то со скуки пошел. Слышу, орешь. Вот дерьмо…

Голова разламывалась, но на ногах Пашка держаться мог. Даже лопатой поработал. Герман тоже копал, но был прапорщик не совсем в себе. Оно и немудрено.

— Уходить нужно. Хватятся их.

— Куда уходить? Мы же как привязанные.

Пока решали, куда уходить, да в сумерках лошадей и бричку переводили, слегка с души отлегло. Отмахиваясь от комаров, Пашка развел в крошечной ямке огонь, поставил котелок. Жрать абсолютно не хотелось, даже наоборот. Но кровопотеря большая, хотя бы жидкости похлебать обязательно нужно. Герман закончил возиться с лошадьми, сел — руки бессильно свисают с колен, кисти из коротковатых рукавов торчат.

— Паш, чем мы теперь от гайдамаков отличаемся?

— Мы ж не хотели. Они сами…

— Оправдание, да? Это же женщина была.

— Она-то?

Прапорщик застонал:

— Ну да, слониха вонючая. Полоумная. Меня это оправдывает? Я же в нее весь барабан…

— Брось. Она и меня, и тебя чуть на тот свет не отправила. Это я виноват. Стыкнулись, так что ж теперь…

— Вот именно, что теперь? Я же как те стал, что в корчме… Витка вернется, как ей в глаза смотреть?

— Незачем ей говорить. Я не к тому, что врать, а к тому, что гадостные вещи лучше в себе хранить. Ей-то это дерьмо зачем? А от гайдамаков мы, что ни говори, отличаемся. Мы никого гробить и грабить не хотели. Сидели тихо, ни о чем таком не думали, не гадали. Это дед, старый пень, на хронометр польстился. Я-то, дурак, конечно, очень виноват. Только грабить и сильничать мы не собирались. Я бы по доброй воле к этой бабище и на пушечный выстрел не подошел. У тебя-то дурных мыслей насчет нее не мелькнуло?

Герман позеленел:

— Ты, краснопузая морда…

В точку попало. Пашка пошел к бричке, взял бутылку с чистой водой. Из кустов доносились кашляющие звуки. Оно и понятно — покойница и при жизни весьма сильнодействующим средством была.

Герман утирался пучком травы.

— На, рот пополощи, — Пашка откупорил бутылку. — А потом в морду мне дай. Я нарочно брякнул. Пусть полегчает. Это я кругом виноват. Взяли грех на душу, эх…

Герман звучно глотнул:

— Сволочь ты, Павел. Воистину коммунистическая. Но морду я тебе когда-нибудь потом отполирую. Сейчас у тебя и так башка со сквозняком. Но про бабу эту, царство ей небесное, не смей вспоминать. Чай завари, что ли, урод моральный…

Отвар в котелке настоялся, ароматный, горьковатый. Зудели комары, в дреме всхрапывали лошади. Угасающая луна проглядывала сквозь ветви осин.

— Слышишь, Пашка, — прапорщик плотнее завернулся в шинель, — я больше воевать не могу и не хочу. Звереем мы. На равных с теми гайдамаками стали. Человеческого облика окончательно лишились. Выродки.

— Так что ж здесь скажешь? Грязные мы. Ну ничего, следующее поколение придет, оно чище будет. Нас осудят, зато сами… В общем, мы — чернорабочие истории. Кому-то и такое выпадает…

— Нет, так я не могу. Пределы у человека должны быть, — Герман судорожно завозился под шинелью, и ремень с кобурой полетел в кусты. — Хватит! Пусть что угодно со мной делают. Я больше в живое стрелять не буду.

Пашка поцарапал обломанным ногтем кружку, сказал тихо:

— Зря ты, Гера. Я, может, тоже стрелять не хочу. Раньше думал — ладно, пусть вошки, пусть дурь в головах, пусть мародерство, но бывает и слава. Ну вроде — поднялись в штыки, грудь в грудь, по-честному. Хер там. Со славой, видать, такого не бывает. Ошибся я. Бойня. Вон, наша Катерина, иной раз врагов точно курей режет. Адская она баба, хоть и нравится мне сильно. Но и ей война не в радость. Иной раз морду там набить или яйца открутить — это она с удовольствием. Но убивать — морщится. Только должность у нее такая. Ну, мы-то с тобой попроще. Кончалась бы война быстрее, пропади она пропадом. Я домой хочу, маманя там переживает. Да… Но вовсе чепуха получится, если револьверами швыряться. Ты, конечно, человек серьезный, самостоятельный, сам решать можешь. Но, допустим, прибегут завтра наши, а на хвосте у них кто висит… Сейчас, между прочим, все едино — красные или ваши золотопогонные, петлюровцы или еще какие бандиты. Нас сейчас к стенке куда проще поставить, чем всерьез с нами разбираться. Мы с тобой погрустим маленько да и под винтари встанем. А Прот и Витка? Их, думаешь, сахаром накормят? Сам знаешь, что с девчонкой сделают. Охотников много. А она, между прочим, на нас надеется. Особенно на тебя.

— Паш, замолчи, а? — пробормотал Герман.

— Молчу, — податливо согласился Пашка. — Пройдусь, осмотрюсь. Ты допивай, пока чай горячий.

Кобуру нашел с трудом. Ремень змеей запутался в ветках. Обмотав ремень вокруг кобуры, Пашка прошелся вдоль опушки. Насыпь тянулась пустая, темная. Где-то далеко уныло гавкала собака.

Герман сидел, привалившись спиной к колесу брички, обломанный козырек фуражки надвинут на глаза. Пашка неназойливо сунул кобуру под бок товарищу.

— Что ты подсовываешь? — сердито проворчал прапорщик. — Я пока амазонкин «маузер» позаимствовал. Надеюсь, не пришибет за наглость. А этот мерзкий «наган» засунь куда-нибудь. Я его держать не могу — все ладонь к рукоятке липнет.

* * *

— Нет, сегодня не придут. — Пашка отогнал воспоминания, осторожно зевнул. Голова ныла, в сон тянуло неудержимо. — Поезда сегодня не было. Разве что через Мерефу добирались и теперь оттуда идут.

— Может, они от самого города сами по себе катят? С амазонки станется какой-нибудь фаэтон угнать.

— Навряд ли. На фаэтоне опасно. Катерина сопливой командой без нужды рисковать не станет.

— Что ты их так уничижительно?

— Почему их? Я про нас всех. — Пашка ухмыльнулся. — Как ты думаешь, чего она с нами так нянчилась? Ну, сначала случайно, а потом? Прот ей нужен был, а мы?

— Тихо ты! — Герман рывком вскочил на колени. Лошади навострили уши.

— Состав идет. Я давно слышу, — небрежно сказал Пашка, слегка кривя душой.

Перебежали на опушку, залегли. Герман продул затвор:

— Медленно идет. Осторожные.

— Тяжелый, — пробормотал Пашка, прислушиваясь к отдаленному перестуку колес. За деревьями показались паровозные дымы.

— Ну ты и сказал — «тяжелый», — прошептал Герман.

Состав неторопливо полз по насыпи. Бронепоезд: три бронеплощадки с цилиндрическими орудийными башнями, так называемого карусельного типа, вооруженные трехдюймовками. Бронепаровоз — чудище, закованное в металл. Еще один паровоз — «черный» вспомогательный, контрольные платформы с рельсами и шпалами. Еще три товарных вагона в хвосте и снова контрольная платформа, обложенная мешками с песком, из-за которых торчат пулеметные рыла.

«Борец за свободу товарищ Троцкий» — было выведено на бронированном борту свежей красной краской.

— Наши, — пробормотал Пашка. — В смысле, красные. Видать, город-то обратно взяли. Вот так — за нами не заржавеет.

— Или эту железяку наши у ваших отбили, — ехидно прошептал прапорщик. — С каких это пор «Товарищ Троцкий» под триколором разъезжает?

Действительно, на передней бронеплощадке, рядом с красным флагом, развевался трехцветный флаг старой России.

Бронепоезд, неспешно уползая головными вагонами за деревья рощи, дал короткий гудок.

— Останавливается, — панически прошептал Герман.

— Как же, нужны мы ему, — скептически пробормотал Пашка.

Тем не менее, оба паровоза окутались паром, до опушки донеслось грузное лязганье.

«Щас как даст из всех стволов», — с нешуточной тревогой подумал Пашка.

Герман ткнул локтем:

— Бинокль-то где? Или сразу побежите своих приветствовать, товарищ коммунарий?

Из товарного вагона и с бронеплощадки соскакивали вооруженные люди — расходились от насыпи. Пашка пытался рассмотреть, вроде бы — красные. Сбегавший за биноклем прапорщик заранее плюхнулся на четвереньки, подполз, принялся вглядываться. Пашка крепился-крепился, не выдержал:

— Ну? Кто такие-то?

— Вроде ваши, — мрачно пробормотал Герман. — Или ряженые. Черт его знает. Чего встали-то здесь, у нас?

— С тобой собрались воевать, — насмешливо предположил Пашка. — Сейчас еще пара стрелковых полков подойдет, кавкорпус подтянется, и начнут. Может, ты великодушие проявишь — сразу им сдаваться предложишь?

— Иди ты—…прапорщик опустил бинокль, протер глаза, снова принялся всматриваться. — Слышь, Паш, по-моему, это Она там. В военной форме. Глянь сам…

Насыпь в стеклах «цейса» рывком приблизилась. Катерина в окружении военных стояла у бронированного вагона. В новенькой ладной гимнастерке, в щегольских сапогах, только по светловолосой голове и узнать можно.

— А ты говоришь — фаэтон, — растерянно прошептал Пашка. — Смотри, на какой дуре прикатила.

— А если это не она, а ее привезли? — со своей вечной подозрительностью поинтересовался прапорщик.

— Я выйду. А ты присматривайся. Если что, не выходи, пока я второе упражнение из комплекса Миллера не начну делать. Помнишь?

Выходить из кустов на виду у огромного бронированного змея было как-то неловко. Пашка напомнил себе, что бронепоезд есть суть трудовых усилий умелых рук пролетариата. В конце концов, в Екатеринодаре самому приходилось подобную дуру ремонтировать. Там, правда, всего две бронеплощадки было.

Независимо повесив карабин на плечо, Пашка, фальшиво насвистывая, направился прямиком к насыпи. С «Товарища Троцкого» сразу заметили, навстречу вышли человек десять. Пашка с огромным облегчением различил среди них высокую стройную фигурку.

— Здравствуйте, товарищи, — Пашка напоказ поправил ремень с кобурой.

— Здорово, хлопец, — ответил широкоплечий командир, при шашке и бинокле.

— Это товарищ Пашка, — представила Катя. — Ездовой, пулеметчик и вообще мастер на все руки. Как у вас обстановка, Паш?

— Можно сказать, нормально. Слегка побеспокоили, но жить можно. Как вы, товарищ Катя?

— Отлично. Значит, грузимся. Места спальные, полноценные. Оружие и шрифты живенько в вагон. Лошадей грузим? — Катя обернулась к усатому командиру.

— Так глянем, що у вас за клячи. Может, сразу на колбасу? — усмехнулся усач.

— Так, ждите, товарищи. Мы скоро. Пошли, Павел, — Катя хлопнула товарища по плечу.

Пашке совсем не понравилось, как смотрели командиры вслед. Молча, настороженно. И на Катерине никакого оружия — на командиршу такое не похоже.

— Екатерина Григорьевна, ребята живы? В заложниках никак?

— Вроде того. Под присмотром. Мы люди новые, особо доверять нам резонов нет. Но сразу под допрос не угодим. Не трусь, товарищ Павел.

— Это что, подкрепление? Не многовато ли? — поинтересовался Герман, стоя за стволом дерева с карабином наперевес.

— Вижу, бодры и в добром здравии, Герман Олегович.

Катя улыбнулась, и Пашка увидел, как от этой улыбки у бедного прапорщика карабин начал из рук выскальзывать. Вот сколько дураку ни говори… Балбес интеллигентный. Ведь как товарищу она тебе улыбается. Эх, чудо в перьях офицерское…

— Значит, вот что, парни. Следуем прямиком до Одессы. Проезд бесплатный, с охраной и кормежкой. Но оружие придется сдать. Под охрану и расписку. Шмонать до приказа из Москвы нас никто не будет. Мы особая группа ЧК. Так что до окончания проверки можно не суетиться.

— А когда проверят? — угрюмо нахмурился Герман.

— Тогда будет видно. Приходится рискнуть.

— Так они это… по телеграфу, — пролепетал ошеломленный Пашка. — В ЧК разговор короткий. Шлепнут нас, Екатерина Григорьевна.

— Не шлепнут. Мы в пути. Связь плохая. Проверить сложно. Да и не до нас сейчас в Москве.

— Что значит — не до нас?

— По дороге расскажем, — Катя мельком глянула на Пашку. — Новостей много. Только сейчас главное — неназойливо золотой запас протащить. Ты, Паш, уж извини, но свой финансовый вклад в обеспечение победы мировой революции на потом отложи. В Одессе советскую власть облагодетельствуешь. Иначе у ребят все изымут.

— Да я понимаю. Только как мы такую тяжесть протащим?

— Официально. Как шрифты для подпольной типографии.

— Что вы, Екатерина Григорьевна, они первым делом в мешки полезут. Я этот народ знаю.

— Сдадим под расписку. Опечатанными, — Катя похлопала по карману. — Не хмыкайте так презрительно, Герман Олегович. Мы с вами нынче от лица ЧК работаем. С нами шутки плохи. За нами тень Феликса Эдмундовича маячит, пусть он пока будет здоров. Так что нечего торчать столбами.

Пашка запрягал. Герман выкапывал «шрифты». Командирша возилась с мешками, навешивая бирки.

— От чьего лица опечатываете? — мрачно поинтересовался Герман.

— Ломбард № 5, — Катя озабоченно капала сургуч. — Только тут не разберешь без лупы. — Не тряситесь, все нормально будет. Мы хоть и непроверенные, но в авторитете. Без указаний Москвы нас никто не тронет. Команда на броннике — стойкая. Сплошь коммунисты. Тебе, Паш, понравится.

Нельзя сказать, чтобы Пашке так уж понравилось. Особенно когда оружие и тяжелые мешки сдавали. Каптенармус, правда, шутил, когда номера записывал, с ходу предложил один «маузер» на «веблей»[103] поменять. Редчайшая штука, с клеймом английской королевской короны. Катя посулила один «маузер» на ящик патронов и два запасных диска для «льюиса» сменять. Вообще, командирша выглядела веселой, подшучивала. Это малость успокаивало.

Лошадей погрузили в вагон в хвосте поезда. Пашка помогал заводить. Было грустно — свыкся, лошадки хорошие. Добротную бричку, что оставляли у насыпи, тоже было жалко. Уж подумывал, как бы на паре лошадок домой заявиться. Теперь-то тю-тю упряжка.

Пашка рысцой добежал до броневого вагона, откуда махала Катя. Бойцы подхватили за руки, втянули вовнутрь. Паровоз уже дал гудок, лязгнули тяжелые сочленения бронепоезда.

— Проходи, братва, располагайся.

В узком каземате, у бойницы со снятым пулеметом, стояли грубо сколоченные трехэтажные нары. Улыбался Прот. Мигом за шею уцепилась смеющаяся Витка:

— Ой, здоровий, Павлушка!

— Садитесь, — сказала Катя. — В тесноте да не в обиде.

Последним в узкое пространство втиснулся мрачный Герман. Витка церемонно протянула ему ладошку:

— С возвращением, Герман Олегович. Не скучали? А я так дюже.

— И мы скучали, между прочим, — Герман неуверенно улыбнулся. — Какая вы нарядная, Виточка.

Девчонка в наряде сестры милосердия действительно выглядела как-то иначе. Куда тот заморыш оборванный делся? Ну держись, ваше благородие.

— Все живы, все веселы, — уже хорошо. Переходим к текущим делам, пока никто посторонний не влез. Во-первых, куда ты, товарищ Павел, башку сунул? И кто вас учил таким тряпьем головы заматывать?

В дверь отсека без стука сунулся короткошеий боец в кожаной тужурке, под которой виднелась голая потная грудь. Махнул котелком:

— Катерина, я вашим хлопцам каши приволок. Небось, голодные? Пойдет?

— На таких, как ты, Степан, мир держится, — проникновенно заявила Катя. — Заваливай, как свободен будешь. За жизнь поговорим.

— А то! — боец щербато оскалился и исчез.

Пашка заглянул в котелок, полный гречневой каши с мясом, переглянулся с Германом.

— Екатерина Григорьевна у нас в авторитете, — пояснил Прот, протягивая две новые ложки. — Хорошо живем, товарищи революционные разведчики.

* * *

Троцкого было жалко до слез. Пашка его живьем ни разу не видел, но слыхал рассказы доброй сотни людей, которые были с вождем знакомы и с восторгом отзывались о Льве революции. Мотор, неутомимый пламенный мотор революции. Без него худо будет. Удержимся, спору нет, но нажмет буржуазия. И насчет перемирия народ сомневался. Обманут беляки, дипломатия у них изворотливая, столько лет врать учились. Разве им доверять можно? Хотя передых тоже нужен. В этом вопросе все бойцы сходились.

Пашка сидел с пулеметчиками у приоткрытой бронедвери. За день броневой металл нагревался так, что к любому сквознячку команда как к стакану самогона тянулась. Свободные бойцы разговаривали о будущем — как оно повернется, когда Петлюру раздавят? Пашка чувствовал себя своим, братва приняла без вопросов.

— Ну, Павлуха, че разведка-то думает? Куда дальше развернемся?

— Ну, нам в лес по прямому проводу брякнули, что на север ударим, — Пашка усмехнулся. — Или на юг. Я вот думаю, что конкретно командованию посоветовать. В таком деле с кондачка не решишь.

— Вот прицепливые, что вы хлопцу покою не даете? — захохотал Степан. — Служба есть служба. Знаешь не знаешь — молчи в тряпочку.

Степан был замом по пулеметной части командира бронеплощадки. Кривоногий крепыш питал огромное уважение к Катерине, а заодно и ко всей ее группе. Видать, успел повидать командиршу в деле. О произошедшем в городе, о гибели товарища Троцкого со всем штабом переговорщиков говорили смутно. Пашка не выспрашивал. Во-первых, народ себя винит, многие из команды бронепоезда непосредственно в отряде охраны переговоров состояли. Во-вторых, Пашка в глубине души опасался вызнать, что Катерина к тому делу руку приложила, — с нее станется, для нее ни красных, ни белых особо не существует. Свою правду командирша гнет. Хотя про ее охоту на петлюровских лазутчиков болтали много, да с такими фантастическими подробностями, что опять-таки не до конца верилось. Но то, что Катерина гайдамаков люто ненавидит, Пашка и раньше отлично знал.

Впрочем, петлюровцев сейчас вся братва была готова голыми руками душить. На головной бронеплощадке «Товарища Троцкого» ехали деникинцы — двенадцать белых харь во главе с генералом Хомовым. Генерал был натуральным — пузатый, злой, глазами так и сверкал, но пасти не разевал. И то правда, беляки были не робкого десятка, ехать в окружении идейной коммунистической команды не робели и даже выползали на кратких остановках прогуляться вдоль поезда. Вышагивали вызывающе аккуратные, в своих черных гимнастерках, в нашивках и погонах с полковыми вензелями, с цацками на груди за «Ледовый поход» и прочие «победы». Держались смело, и задевать их команде «Товарища Троцкого» было категорически запрещено. Ну и не задевали, успеется. Сначала на Петлюру нажмем, пусть и беляки со своей стороны помогут, хоть какая от них польза.

Вообще-то, группа Катерины была вроде беляков, и даже хуже — офицерскому племени хоть личное оружие оставили. Однако Пашка освоился быстро, и то, что на поясе и плечах ничего не болтается, хоть и непривычно, зато двигаться куда легче. Глупо, конечно, в любой момент комиссару шифровку доставят, и хана. Только все равно чувствуешь себя среди своих. Пусть и под арестом — на остановках больше чем двоим из «своей» будки одновременно выходить не полагалось. Двое чекистов все время рядом в каземате сидят, приглядывают. Только бежать из «разведчиков» никто не думает. Кормят, как и всю команду, на остановках можно в вагон-конюшню смотаться — Пашка уже договорился с конюхами, что гнедую перековать нужно. В общем, жить можно. И Катерина как рыба в воде, сразу видно — красные звездочки ей глаза не колют. Прот весел, прямо не узнать. Герман, конечно, зубы стискивает, да его Витка опекает. Даже прогуливаются вместе. Бойцы зубоскалят, но без злобства. Мол, ишь, самого ободранного девка выбрала для себя откармливать. В Германе действительно бывшее «благородие» узнать трудно — загорелый, драный, очки и те почти не надевает. Снаружи перековался, внутри еще не совсем.

Куда больший интерес, чем беглый прапорщик со своей подружкой-сестрицей, у команды бронепоезда вызывала Катерина. Пашка раньше и не думал, что не только его с Германом вопросы так остро мучают. Вроде сто лет с командиршей знакомы, а до конца не поняли. Только команду «Товарища Троцкого» тоже ох как интересовала Катерина. Такие басни плетут — не знаешь, смеяться или плакать. Начиная с того, что была приближенной барышней-секретаршей самого Льва Давыдовича. Или вовсе наоборот, иную историю вообразили — что при деникинском штабе работала, лично товарищем Дзержинским засланная. С Пашкой, понятно, никто таких баек не обсуждал, но краем уха доводилось слыхать и враки позабавнее. Диковинно, что при таком всеобщем интересе никто шикарную блондинку «оприходовать» и не мечтал. Умела Екатерина Григорьевна себя в мужском обществе правильно поставить. Братва статью ее любовалась, но клинья не подбивала. Да и что подбивать, если барышня и не барышня, раз с таким интересом про бои и атаки слушает да расспрашивает. Любому герою про былые дела только дай вспомнить.

Пашка и сам был не прочь рассказать-приврать. Только домой хотелось. Сыт геройством. Одно дело — в цепи лежать, по белякам «пачками» лупить или за пулеметом, когда чужой «максим» своими очередями заставляешь заткнуться. А вот бабу лопатой по башке… Прав Герман — то не война. И Катерина права — придут немцы, вот тогда за винтовки браться нужно. Может, с беляками действительно мир получится? Хоть и сукины дети, а свои. Разграничиться, кордоны твердо поставить, потом рабочий народ сам с ними разберется. Как жить-то, пример будет — красная Москва рядом. Только сначала Петлюру с предательской Польшей необходимо подальше вышибить.

«Товарищ Троцкий» двигался медленно. Относительно успешно проскочили Лозовую. Заправились водой и углем на разъезде под Самойловкой. Оба паровоза уголь так и жгли — «Троцкий» шел в боевом положении — бронепаровоз неизменно держал пары, артиллеристы и пулеметчики дежурили на постах. Два раза обстреливали — не всерьез, лишь пощелкали по броне бессильные пули. «Троцкий» высокомерно не отвечал. На подходе к Екатеринославу застряли надолго — соединялись по телеграфу с комендантом города, потом пытались связаться с Махно. Пашка успел приволочь своим обед, потом ужин, а в крошечном строении вокзала все бились с телеграфистами, пытаясь достать неуловимого Батьку. Команде отходить от бронепоезда запретили. Хван, рябой, непоколебимый как валун, комиссар «Троцкого», курил на крыльце вместе со щеголеватым хлыстом — адъютантом генерала Хомова. Сам генерал вместе с командиром «Троцкого» Васильковским прочно устроились в комнатушке телеграфиста.

Дальше «Товарищ Троцкий» двинулся только под утро, выслав вперед дрезину с разведчиками. Пашка в то время спал на полу, привычно упираясь спиной в спину прапорщика. В закутке разведчиков было тесновато. Стучали под металлическим полом колеса, изредка заглядывала в амбразуру луна. Катерина все шепталась с неугомонной Виткой. Уму-разуму, надо думать, учила.

День «Борец за свободу товарищ Троцкий» простоял на солнцепеке, посреди степи. Ветер слабо колыхал выжженные высокие травы. Все люки и щели бронепоезда были распахнуты, но полуголая команда изнывала от жары. Наблюдателям на раскаленной броне было еще хуже. Приказано было не выходить. Вдали, в призрачном мареве, маячили чьи-то всадники. Обстановка оставалась напряженной. К бронепоезду подлетали какие-то лихие чубатые хлопцы на взмыленных конях, потом подошла дрезина, привезла помятого господина в пенсне. Привезшие господина делегата путейцы устало курили, поглядывая на грозные броневагоны.

Потом все успокоилось, по переговорной трубе пробубнили приказ: «Всем, кроме наблюдателей и дежурных пулеметчиков, отдыхать». Из вагонов по-прежнему выходить не разрешалось. Обед раздали сухим пайком.

Пекло под броней ужасно. Пашка со скуки принялся помогать набивать ленты. Второй номер ближнего «максима» оказался родом из станицы Копанской, можно сказать — земляк.

У приоткрытой застопоренной двери собралась обычная компания — бойцы, неизменный Степан, присевший на корточки Прот. Катерина рассказывала об обычаях американских индейцев. О том, как дикари детей воспитывают, как собак дрессируют. Как с колонизаторами в старину воевали. Интересно рассказывала, командир бронеплощадки молчаливый латыш Працис и тот прислушивался.

— Лихая у вас командирша, — земляк утер лоб локтем. — Неужто и правда за океанами бывала?

— Да она разве всерьез скажет? — вкладывая в гнезда холщовой ленты патроны, Пашка улыбнулся. — Я же с ней недолго, но так понимаю, она на такие задания хаживала — нам лучше не знать. А насчет океанов — не удивлюсь.

— Бывают же такие бабы. Не дай бог охомутает — всю жизнь во фрунт стоять будешь. Это я фигурально, не про вашу товарищку, а вообще, — пулеметчик принялся укладывать ленту.

— Ясное дело. За такой не угонишься, — сказал первый номер, усатый татуированный моряк-балтиец. — Политической грамотности не хватит. Да и по ночам неизвестно кто кого… То ли дело, у меня в Выборге краля была… Ты, Николка, на чекистку не заглядывайся. Тебе кто посмирнее нужен. Типа евреечки этой. Тихая, и глазки ничего. А что нехристь, так не старые времена. Выучится борщ украинский варить, и все в ажуре.

Пашка хмыкнул:

— Опоздали. Борщ она варить умеет. Только уж выбрала, кому варить. Но ты, Никола, не огорчайся. Домашняя да спокойная — то не про нашу Виту. Она из «нагана» в лоб шмальнет, не задумается. Уж будьте уверены. Товарищ сугубо проверенный, но амуры разводить я бы поостерегся.

— Нет уж, я после войны к нам на Азов вернусь. Там девчата — лучше не найдешь, — пробормотал пулеметчик. — А из «нагана» — так я уже насмотрелся. Может, закончится заваруха, а, товарищи?

Голос Катерина приглушала, выводила не слишком ровно под стук колес:

Мы покинем вагоны и поезда,

Мы уйдем из теплушек и эшелонов,

Чтоб шагнуть на перроны и уйти в города

С полустанков и станций в деревни и села.

В безмятежных перинах мы забудемся сном,

Нас согреют родные дома и постели,

Мы достанем замки и покрепче запрем

За дверями шкафов фронтовые шинели.

Но все это будет тогда, когда

Закончится последняя война…[104]

— От то песня, — сказал кто-то из артиллеристов. — Прямо про нашу жизнь…

— Не, наша про «Каховку», — сказал молоденький, не старше Пашки, сигнальщик. — После «Смело, товарищи, в ногу» первая вещь. Видали, как деникинцы вчера прислушивались? И их забирает. Хорошую песню товарищ Катя принесла.

Каховка, Каховка, родная винтовка,

Горячая пуля, лети!

— Вот вы, товарищи, с жаром выводите, — из люка спустился комиссар Хван. — Смотрите, всех махновцев распугаете. До чего ж народ у батьки мнительный, никак сговориться не можем. Товарищ Катерина, можно тебя на минуту, посоветоваться нужно.

Они поднялись на броню. Екнувшее было сердце Пашки утихомирилось. Чекисты мирно обсуждали с наводчиком орудия, почему в песне об Орле и Каховке поется — боев-то там, считай, и не было?

Пашка переглянулся с Германом и Виткой — роковую шифровку командование, похоже, пока не получило. Вот жизнь — у своих вроде, а сидишь как под молнией. Легко Проту жмуриться — он, может, что и знает, да веры ему особой нет, Витка рассказала, как он насчет себя обмишулился.

Через Екатеринослав пролетели в полночь, с лязгом, не останавливаясь. Промелькнул вокзал, оцепление на перроне, публика, оттесненная к зданию и что-то кричащая. «Троцкий» проскочил стрелки, вырвался в пахучую свободу темной степи. Замедлили ход, уже спокойно остановились у разъезда. Бойцы привычно поволокли на водокачку пулемет. Под прикрытием постов принялись загружать уголь.

— Не рады нам были в городе, — сказала Вита. — Похабное орали.

— Орать орали, а стрелять не стреляли, — заметила Катерина. — Может, дело на лад пойдет.

— Не обольщайтесь, Екатерина Григорьевна, — хмуро сказал Герман. — Слишком много крови пролито. Не будет мира.

— Да я согласна и на вооруженный нейтралитет с пограничными спорами, склоками и провокациями, — командирша поправила ремень, стягивающий точеную талию. — Вы, Герман Олегович, только представьте себе, какое это счастье: слюной брызгать, нотами протеста сопредельную сторону забрасывать, таможенные гадости выдумывать. Только бы в штыковой не сходиться.

— Да я разве возражаю, — неохотно согласился Герман, глянул на сияющие в темноте глаза подружки. — Упертый я, да, Вита?

— Вы, Герман Олегович, очень даже последовательный, — сказала Витка.

Прапорщик смутился как полный дурак. Прот по своему обыкновению лукаво жмурился. Командирша украдкой подмигнула. Пашке вдруг стало завидно. Витка, конечно, не принцесса какая сказочная. Дури у самой в голове вдоволь, а ведь повезло его благородию. Вот хоть что говори, а видно, что повезло. И как так бывает — два дня назад и мыслей таких у прапора не было, а теперь…

* * *

День выдался тяжелым. На рассвете не успели тронуться, как оказалось, что пути впереди разобраны. Ремонтники уложили рельсы, «Товарищ Троцкий» прополз верст десять, встал — путь впереди был взорван. Пашка попросился в ремонтники — ничего, взяли. Людей не так много, все, кто с делом знаком, нужны.

Бронепоезд прополз еще верст двадцать — снова встал. Теперь с ремонтниками увязался и мрачный Герман. Рельсы отставной прапорщик таскал наравне со всеми. Насчет технической грамотности у него было все в порядке, небось, на заводах своих оптических не коровам хвосты крутил. С матом и шутками залатали путь, «Троцкий» пополз вперед — судя по всему, ненадолго. И точно — между лысых выжженных склонов снова натолкнулись на торчащие, завитые винтом рельсы.

Пашка с кувалдой уже привычно бежал за ругающимся командиром путевого взвода, когда со склона по ремонтникам вжарил пулемет. Лежать, пряча голову за шпалы, когда в руках кувалда вместо карабина, было и вовсе погано. По выгнутым рельсам щелкали пули.

С бронепоезда ответно застучали пулеметы.

— Отползай, кто без оружия, — заорал комвзвода, щурясь на солнце. — Давай, хлопцы, задницы берегите.

Пашка полз за прапорщиком. Худые ноги Германа споро двигались, мелькала протертая ткань офицерских галифе. На ходу прапорщик изощренно ругался — ни дать ни взять Катерина разошлась. Несмотря на свист пуль, Пашку разбирал смех. Вот все в банде командирские обороты освоили. Разве что Прот еще язык придерживает.

Грохнула носовая башня. Под разрывами шрапнели неведомые пулеметчики мигом умолкли. Залегшие ремонтники вернулись к воронке. Пашка вновь взялся за кувалду…

За день «Троцкий» продвинулся недалеко. Застряли где-то на подходе к Апостолово. Двигаться дальше было опасно — высланные на дрезине разведчики попали под пули, вернулись с раненым. В темноте десантный взвод окопался на ближних курганах, среди горькой полыни. Пашка таскал им котелки с ужином.

Спали беспокойно. В темноте кто-то пытался подобраться к бронепоезду, но пулеметным огнем был отогнан.

— Паршиво, — сказала Катя.

— Зажмут, — согласился уставший Пашка. — Очень запросто зажмут.

— Может, и так, — командирша сидела босая на узких нарах и задумчиво накручивала на палец светлую челку. — Только пока мы тут едва волочимся, как бы у начальства в Москве до нас руки не дошли. Поковыряются, отстучат шифровочку, совсем нехорошо выйдет.

— Да уж какие сейчас шифровки? — сказал Герман. — Со Снигиревкой связаться нет возможности. А то Москва… Екатерина Григорьевна, вы бы насчет нашего оружия переговорили. Доберутся до нас снаружи — разбираться, кто такие, никто не станет.

— Куда вам еще оружие? Целый бронепоезд вас охраняет, — пробормотала Катя. — Если насчет нас какой приказ придет — требуйте разбирательства непосредственно в Москве. Прот им пищу для размышления подсунет. Но это на крайний случай, естественно.

Последние слова Пашке не понравились. Похоже, собственное задание командирша выполнила. А если уйдет? Как же без нее?

Сверху свесилась голова Прота:

— Екатерина Григорьевна, вы не беспокойтесь. Выкрутимся. Я знаю, как их запутать.

— Лучше никого не путать. Лучше нам до места добраться. С «Троцким» или самостоятельно. С ЧК вообще лучше не связываться. Сердитая организация. Серьезная. А будет еще покруче. Запомните, господин великий прорицатель.

— Запомню. А вы не дразнитесь, — Прот спрятался на своей куцей полке.

— Все, товарищи шпионы, спать пора. Пока дают—…скомандовала Катерина.

* * *

Разбудила перестрелка. Часовые опять кого-то заметили. Светало. День начинался хмурый, небо плотно затянуло тучами. Разведка донесла, что пути и впереди, и позади повреждены. Пашка видел, как командир, комиссар и начарт разглядывали в бинокли серые пустынные высоты. Там же, на рубке паровоза, торчал генерал Хомов.

Дохнувшая свежего воздуха Катя протиснулась на свое место:

— Что-то, ребята, начинаю я сомневаться. Не оправдывает себя железнодорожный транспорт. Экая канитель тормозная.

Завтрак, тем не менее, выдали горячий. Пашка залез с котелками на свою бронеплощадку. Бойцы возились с пулеметами.

— Слышь, Павло, ты ежели что, на подачу становись. Справишься? Со жратвой поживей заканчивай. На прорыв, видать, пойдем.

— Вперед? Назад?

— А без разницы. Наших здесь на сто верст нету. Бандитствующий элемент кругом. Перемирия не признает. Эх, нам бы хоть батальон стрелковый, разметали бы эту шушеру до самой Одессы.

— Не столковались с батькой, выходит?

— С Махном-то договорились. А эти хрен знает кто такие. Никого вовсе не признают.

Пашка пошел кормить и докладывать обстановку. И увидел, как командирша пытается просунуть взъерошенную голову в амбразуру. Вернее, хоть ухо высунуть.

— Что, команду «воздух» у вас не подают? — сердито заорала Катя.

«Ньюпор» покружил над бронепоездом. С курганов по нему захлопали из винтовок. «Товарищ Троцкий» немедленно грохнул в ответ из трехдюймовок.

Аэроплан прошел над самым бронепоездом, лихо выбросил вымпел, едва не угодив на контрольную платформу. Потом, покачав крыльями, «Ньюпор» ушел на юг.

«Троцкий» замер в напряженном ожидании. Пашка подумывал опять проситься в десантно-ремонтную группу. Винтовку не дадут, но кувалду один хрен доверят. Все ж лучше, чем сидеть, невесть чего дожидаясь.

После полудня за курганами началась разрозненная стрельба. Через несколько минут из охранения прибежал посыльный. К путям подошел эскадрон, с ходу сбил обложившую «Троцкого» цепь.

Оказалось, казаки, преданные отряду барона Таубе. От Никополя подошли. Кавалерия не приближалась, всадники гарцевали у кургана, разглядывали дышащего паром «Товарища Троцкого». Ближе подскакал есаул с тремя всадниками. Навстречу направился генерал Хомов в сопровождении адъютанта и невозмутимого комиссара Хвана. Кратко переговорили, есаул козырнул — отдельно, с изящным издевательством отдал честь большевистскому представителю. Едва не задев невозмутимого Хвана горячим дончаком, развернул коня и наметом полетел к своим.

Под прикрытием кавалерии ремонтники «Товарища Троцкого» залатали путь, и бронепоезд двинулся к Апостолово. Спокойно заправились водой и загрузили уголь. На станции к бронепоезду никто не подходил, словно зачумленные прибыли. В поселке постреливали. Всадники казачьей сотни мелькали у выпускающих стрелок. Туда ушла и дрезина с ремонтниками и пулеметом. Стрелку привели в порядок, и вскоре «Троцкий» выполз на простор.

Дальше шли спокойно. Еще раз появился «Ньюпор», снова сбросил вымпел. Мост через Ингулец миновали без приключений. Стрелки, охранявшие мост, выстроились вдоль насыпи, но выглядели настроенными весьма недружественно. Под свист и улюлюканье «Товарищ Троцкий» прогромыхал по мосту.

— Ничего, — сказала Катя, разглядывая стрелка со спущенными шароварами, демонстрирующего бронепоезду самую незагорелую часть тела. — Привыкнут, господа-товарищи. Время подлечит. У нас вечно все через «х» делается, — в данном случае через товарища Хвана и его превосходительство Хомова. Да и другие хладнокровные головы найдутся. А филейными достоинствами пугать — это пожалуйста. Найдется кому их демонстрировать — хоть на все стороны света выпячивай.

Впереди была Снигиревка. По последним сведениям, в поселок повстанцы не врывались, можно будет заправиться. «Товарищ Троцкий», принюхиваясь рылами орудий, вполз на станцию. К спрыгнувшему на ходу начальнику обеспечения и его бойцам затрусил начальник станции. Приказ в Снигиревке получили, водокачка исправна, только вот угля, товарищи, хоть расстреливайте, нет. Восемь кубов дров имеется. К подобному команда «Товарища Троцкого» привыкла — пока бронепаровоз набирал воду, бойцы выстроились двумя цепочками, перебрасывали поленья в тендер черного паровоза. Затем захрустел забор у станционных строений. Голый по пояс Пашка лихо работал кувалдой, валя ветхие столбики.

— За складом деревья, — заорал чернявый, верткий как обезьяна начальник обеспечения. — Пилим, на «утюг» забираем. Веселей, товарищи.

Внезапно захлопали выстрелы. Пашка, в обнимку с кувалдой, нырнул за угол приземистого склада. Вокруг попадали бойцы, матерясь, щелкали затворами. Огонь по красноармейцам вели с чердака двухэтажного наполовину выгоревшего дома. Когда-то там располагалось управление участком Харьково-Николаевской железной дороги. Били с чердака беспорядочно, хлопали несколько винтовок, пухал револьверчик. В ответ с водокачки уже затарахтел пулемет. Десяток бойцов, пригибаясь, кинулись в обход.

Кончилось все быстро. Команда «Троцкого», ругаясь, принялась валить оставшиеся деревья. На бронепоезде оказался один раненый, да убило сигнальщика. Парнишку-сигнальщика Пашка знал — на одной бронеплощадке числились. Энергично вжикали пилы, Пашка таскал яблоневые колоды. На пятачке у вокзала бойцы под командой вездесущего Степана копали могилу. Из выгоревшего здания злые красноармейцы выгнали нескольких пленных.

Когда Пашка умывался, толкаясь под бурной струей у водокачки, раздалась команда строиться всему личному составу. С бронеплощадки спускались представители белых, сполз мрачный генерал. Пашка увидел на платформе командиршу и, вытираясь рубашкой, поспешил к своим.

Стоять в строю плечом к плечу с невысокой Виткой было странно. Пашка уже и забыл, когда в строю-то стоял. Вообще-то, абсолютно не соскучился по этому делу. Бойцы в две шеренги вытянулись вдоль вагонов. Отдельным коротким строем на правом фланге стояли беляки. От станционного здания подошел комиссар Хван. За ним вели троих пленных.

— Еще одного на чердаке хлопнули, — вполголоса сказал чекист, стоящий рядом с Катей.

— Товарищи! — голос у комиссара был глуховатый, но разносился над станцией, точно Хван говорил в рупор. — Наш героический «Борец за свободу товарищ Троцкий» следует с ответственным заданием. Имеется приказ командования о перемирии. Имеется договоренность. Имеется ненарушимое понимание серьезности обстановки. Наиболее сознательная часть граждан перемирие безоговорочно приветствует. Имеются достижения на дипломатическом фронте. Даже анархистски настроенные отряды относятся к договоренности с пониманием. Но есть и гады, что предательски стреляют нам в спину. Нагло игнорируют волю трудового народа. И на приказы белого командования, под влиянием международных обстоятельств пошедшего на переговоры с Советской властью, эти выродки тоже высокомерно плюют. Я так понимаю — как ни крути, выходит, кругом одни предатели и бандиты.

Трое «предателей и бандитов» стояли перед строем. Старшему вряд ли исполнилось семнадцать. Чумазые от гари мальчишки. У двоих на рукавах сползшие трехцветные повязки. Сочувствующие Белому движению, значит. Эх, дурачки.

— Бойца мы потеряли, товарищи, — глуховато продолжал Хван. — Пал наш дорогой товарищ Жатьков не в горячем бою, а от трусливой пули в спину. Похороним мы героя с честью и помнить будем. А этих щенков бешеных — по всей революционной строгости, и чтобы следа от них на земле не осталось…

— Господин комиссар, — из короткой шеренги офицеров вышел генерал Хомов. — На этих людях опознавательные знаки Белого движения. Следовательно, по договоренности они должны быть обезоружены и переданы представителям ВСЮР. Я готов их взять под арест под свою ответственность…

— Хрена там, ваше превосходительство, — нагнув крупную голову, отчетливо сказал Хван. — По договору мы вам военнопленных передаем и беженцев. А те, кто стрельбу продолжает, под договоренность не попадают. Согласно параграфу второму, пункту первому, — к ним по всей строгости военного времени. Что и будет непреложно выполнено…

— Комиссар, — рядом с генералом встал высокий штабс-капитан. — Мальчишки они. Про перемирие ничего не знали. Передайте их нам, мы разберемся.

Хван кивнул, шагнул назад, ткнул коротким пальцем в грудь старшему мальчишке:

— Про перемирие слыхал?

— Мы его не признаем, — ломким голосом выкрикнул пленный. — До последней капли крови сражаться будем. До корня вас, быдло, уничтожим. А вам, господа, стыдно. Предательство это, господа!

— Вот сопля дурная, — прошептал пулеметчик за спиной Пашки. — Сам к стенке лезет.

Комиссар Хван повернулся к строю.

— Товарищи! Именем революции провокаторы приговариваются к высшей мере социальной ответственности. Приговор приказываю привести в исполнение немедленно.

— Комиссар! — генерал Хомов шагнул вперед, за ним не слишком слаженно, но единодушно шагнули офицеры. — Вы срываете договоренность. Мы категорически протестуем! Из-за трех малолетних глупцов вы рискуете…

— Согласен — дурни они сопливые, — комиссар яростно ткнул растопыренными пальцами в сторону отшатнувшихся пленных. — А там хлопец лежит. Честный, геройский, ему жить бы да жить. Мы революцию в спину расстреливать не дадим. Пяться на место, генерал. Разговор окончен. Что вы белорыцари без страха и упрека, я слыхал. Только сейчас под руку не лезьте.

С бронеплощадки отчетливо звякнули нацелившиеся на кучку офицеров пулеметы.

— Вы ответите, Хван, — сухо сказал генерал.

Комиссар кивнул и повернулся к строю:

— Добровольцы есть?

Из строя шагнули десятка два красноармейцев. Пашка видел Степана в кожанке, с неуклюжим «Шошем» за плечом.

Комиссар прошел вдоль строя. Пашка боком ощутил, как подобралась командирша, нет, не шевельнулась, но тело ее, гибкое и легкое, мгновенно перешло из расслабленной настороженности к напряжению скрытой стальной пружины, задень — разогнется, отшвырнет в долю секунды. Пашка с тоской подумал, что собственные, куда более рельефные мускулы, и в жизни до такой степени не натренировать. Для того нужно не гири качать, а настоящим котом-тигром родиться.

Рукоять кувалды, стоящей рядом с сапогом, Пашка придержал кончиками пальцев, потому как дернулось плечо прапорщика. Простой он парень — не мозгом, а твердым лбом думает, к тяжелой железке тянется. Витка вздохнула. Качнулся, но ничего не сказал чекист рядом с ней.

Глаза у комиссара были воспаленные, красные:

— Ну, товарищ Мезина? Дело не женское. Хлопцам своим прикажи. А то сидите, ни рыба ни мясо. И закроем вопрос.

— Никак нет, товарищ комиссар, — тихо и четко сказала Катя. — Группу засветите. Нам высовываться не положено. Будьте добры ответа из Москвы дождаться.

— Не дури, Катерина, — устало сказал Хван. — Не кисейная барышня отговорками отговариваться. Здесь я командую. Ну-ка, хлопцы, выходите.

— Не дам группу, — мягко сказала Катя. — Приказ из центра будет, тогда и командуйте. И кончайте цирк, Иван Денисович. Видали мы уже такое.

Хван кивнул. Не отводя взгляда от безучастного как маска лица девушки, бросил чекисту:

— Под замок их, Борис. Парашу поставьте, и пусть сидят. Башкой отвечаешь.

— Что ж ты, Катерина? — сказал чекист, подсаживая путающуюся в платье Витку. — Нашла время кобениться. Юнкеров один черт в расход отправят. Твои-то хлопцы на чистоплюев не похожи. Рассчитались бы за парнишку, и совесть бы не мучила.

— Не спорю, — согласилась Катя, легко взбираясь в вагон. — Только в нашей работе свои понятия есть. Тонкости. У нас свои, у вас свои. Разница, понимаешь, Борис Борисыч?

— Мудришь. А нам теперь ни чихнуть, ни пернуть, — сиди, вас сторожи.

У стены склада коротко перестукнул винтовочный залп.

Камера — не камера, ящик — не ящик, — железная коробка размерами в рост человека. Из мебели — только зарешеченное вентиляционное отверстие. Хорошо еще, огорченные чекисты принесли пару шинелей из вещей заключенных. По доброте душевной сунули и котелок с водой.

Сидеть было тесно — ноги толком не вытянешь. Сквозь тонкую подстилку из жеваной офицерской шинельки ощутимо отдавался перестук колес. «Товарищ Троцкий» двинулся дальше.

— Что вы молчите? — спросил Прот, ерзая. — Они быстро умерли. А мы — еще неизвестно.

— Того и молчим, — пробурчала Катя. — Ты чего кряхтишь? Неудобно? Сюда садись, — она пнула сапогом мятое ведро с крышкой. — Садись-садись, привыкай к коммунистическому быту.

Пашка очевидный выпад против самого прогрессивного строя на земле решил пропустить мимо ушей. Не время. Вон Германа только тронь — взорвется.

Прапорщик и так зашипел, готовясь сдетонировать:

— Ну, Екатерина Григорьевна, что дальше? Сидеть будем, как кролики? Нужно было сразу рвать, выскочили бы…

— Перестань, пожалуйста, Гера, — Вита ухватила его за рукав. — Куда выскакивать? Не там же под пули прыгать было. Почекаем.

— Золотые слова, — согласилась Катя. — Теперь будем ждать, ибо больше делать нехер. Вляпались. Ты, Герман Олегович, уж прости, но я бы тех сопляков… За глупость, у-у…

— Я их оправдывать не собираюсь, — ледяным тоном отчеканил прапорщик. — Но расстреливать детей преступно.

— Мальчишкам стрелять других мальчишек тоже не слишком здорово, — пробурчала Катя. — Замнем. На повестке один вопрос — какого хрена делать? Багажом до Одессы трястись? Запасные варианты? У кого чего полезного и обнадеживающего в карманах имеется?

Полезного оказалось немного: у Пашки в кармане шаровар завалялась пара тяжелых гаек, оставшихся с ремонтных работ, коробок спичек, памятный хронометр, да еще за голенищем хранилась ложка. У Германа неожиданно обнаружилось непонятно зачем ему нужное зеркальце, расческа и потертый футляр от очков. Прот, оказывается, хранил на животе свою драгоценную тетрадь и пару отточенных карандашей с металлическими колпачками. У Витки не было ничего полезного, кроме пары новеньких изящных носовых платочков с кружавчиками. Совершенно ненужная буржуазная ерунда.

— Витуля, ты от еврейских корней отрываешься, — серьезно сказала командирша. — Ты не девушка должна быть, а рог изобилия. Кто сорок лет бродил по пустыне, приторговывая мацой, галантереей и скобяными товарами?

— Я исправлюсь, — пообещала девчонка. — А у вас що?

Катерина оказалась зажиточной. Кроме всякой мелочи вроде иголок, ниток, часов, ложки и спичек у нее имелся небольшой перочинный нож с перламутровой ручкой. Ножик выспорила уже на «Троцком», назвав наизусть все провинции готовящейся к скорой пролетарской революции Франции. Проверяли по затертому атласу всей командой бронеплощадки — ни разу не ошиблась.

— Жаль, маленький ножичек, — заметил воинственно настроенный Герман, разглядывая в полутьме изящную вещицу. — Безделушка.

— Да, нам бы меч-кладенец двуручный, — согласилась Катя, — налево махнешь — переулочек, направо — бронепоезд шинкованный.

Пашке показалось, что она совсем не считает ножик безделушкой. С командирши станется и такой мелочью кровь пустить. Только лучше бы без этого обойтись.

— Ничего, если кормить будут, доедем, — преувеличенно бодро сказал Пашка. — Мы ж в Одессу собирались или куда? Главное, чтобы пайку не урезали.

— Какая пайка? — пролепетала Витка. — Я и за завтраком каши наелася, — девушка панически поглядывала на «сиденье», на котором с удобством устроился Прот.

Ничего, разобрались. При Катерине даже самые, гм, щекотливые проблемы решались сами собой. Даже пошутить над временными трудностями было можно. «Товарищ Троцкий» с длинными и короткими остановками двигался вперед. Днем железная будка нагревалась, как топка, — заключенные сидели полуголыми. Из-за тесноты даже мыслей неприличных не возникало. Ночью становилось холодно — спасались той же теснотой. Чекисты исправно таскали с кухонного вагона паек — чаще кормили всухомятку, но бывало и горячее. Жить было можно — старший охраны, Борис, на всякие расспросы — что да как? — не отвечал, но бытовые просьбы выполнял охотно. Чекисты принесли еще одну шинель, выдали помятый чайник. В благодарность пленники развлекали охрану, а заодно и пулеметчиков ближних отсеков, песнями. Катерина припоминала песню из своего неисчерпаемого запаса, напевала мелодию и слова, потом уже подхватывали сообща. Пашка с Витой оказались ведущими голосами. Впрочем, подпевали все, кроме Прота. Мальчик улыбался, но помалкивал. Особенно Пашке нравились «Прощайте, скалистые горы» и еще одна, про революционных каторжников:

Владимирский централ, ветер северный,

Этапом из Твери, зла немерено.

Лежит на сердце тяжкий груз.

Владимирский централ, ветер северный…[105]

Пели тихо, обстановка была тревожной. Пашка под конвоем выносил парашу и добывал свежие вести. Перемолвиться с красноармейцами он успевал коротко, новости приносил неутешительные — говорили, что войска генерала Слащова перемирия не признают и наступают на красных. Путь назад тоже был перерезан — петлюровцы взорвали мост через Ингулец и сцепились с махновцами. Вперед тоже не получалось — Николаев был под белыми, но гарнизон категорически отказывался пропустить «Товарища Троцкого», и договориться никак не получалось. Еще хорошо, что на разъезде Новинская по полной приняли угля и воды, и бронепоезд мог маневрировать.

Ночью Пашка проснулся оттого, что «Товарищ Троцкий» крадучись, в полной тишине, двинулся на восток.

Катерина сидела, обняв колени. Остальные спали, с двух сторон прижавшись к маленькой, но горячей Витке.

— Опять пятимся, — прошептала командирша.

— Может, на Херсон прорвемся? — Пашка пытался плотнее закутаться в доставшуюся ему полу шинели.

— Херсон так Херсон, — Катя почесала шрамик на брови. — Паш, ты в железнодорожной диспозиции соображаешь. Сколько нам кататься? Не может же этот хренов «Троцкий» вечно туда-сюда ползать?

— Чего не может? Пока топливо да вода имеются, будем бродяжить. Если, конечно, полотно по-настоящему не испортят или котлы у паровозов не полетят. Делать-то нам все равно нечего.

— Угу. А допустим, откроют нам светофор, прикатим завтра-послезавтра в Одессу? Нас каменный товарищ Хван куда препроводит? Ты с одесскими тюрьмами знаком?

— Не, мне в Одессе бывать не приходилось.

— А мне как-то довелось. Про тамошнюю ЧК нехорошая слава идет. Нужно что-то думать.

— Будем думать, — пообещал Пашка и с чистой совестью заснул. Лучше, чем у самой Катерины получится, выдумать все равно ничего не удастся. И вообще, в таких делах удача — главное.

Утром «Товарищ Троцкий» неожиданно устремился на запад. Шли уверенно. В Баштанной пополнились водой и углем. Под вечер без остановки проскочили мимо Николаева. Видать, генерал Хомов наконец со своими столковался. Летели быстрее литерного из давешних времен. Оба паровоза бодро гудели, проходя полустанки. В Долинской паровозам «Троцкого» помогла заправиться бригада местных путейцев. Во весь голос звучало «товарищи». Начальник станции и поручик, командир гарнизона, стояли в сторонке и не вмешивались.

— Сидите? — спросил чекист утром, передавая сухари и пересохшую колбасу. — А в мире о-го-го что творится.

— Що творится-то? — умоляющим тоном заканючила Витка. — Скажите, Борис Борисыч, одичаем ведь вопще.

— А вот выйдете, тогда и узнаете, — чекист запер дверь, потом не удержался и сказал снаружи: — Наши Петлюру и поляков под Фастовом приложили. Ну, и беляки-то поддержали компанию — навстречу, от Киева крепко дали. Бегут паны.

Вечером «Товарищ Троцкий» на всех парах торопился к Помошной. Здесь случился какой-то митинг — до заключенных долетали только обрывки речей и восторженный свист. Пополнив запасы воды и угля с рекордной скоростью, бронепоезд двинулся дальше. Шли даже в темноте, пусть и медленно и осторожно. На рассвете, под Людмиловкой «Троцкого» обстреляли. Скупо огрызнувшись из пулеметов, бронепоезд уполз дальше на юг.

Заминка случилась у Вознесенска. Доносилась стрельба, где-то впереди бухали разрывы снарядов. Шел бой за мост. День выдался жаркий, душный. «Шпионская» команда изнемогала в своей бронированной коробке. «Товарищ Троцкий» дважды открывал артиллерийский огонь, обстреливая цели где-то за рекой. Это слегка развлекло заключенных, хоть маяться в содрогающемся душном металле было удовольствием сомнительным. Под вечер разразилась гроза, и почти одновременно с первыми раскатами грома бронепоезд двинулся вперед. Прогрохотали по мосту через Буг. Где-то рядом захлебывался пулемет. «Товарищ Троцкий», лязгая, полз вперед, орудия обстреливали прибрежные высоты. Гул орудий и раскаты грома слились воедино.

— Сдается мне, господам офицерам помогаем, — прокомментировала Катерина, потягиваясь у стены как кошка.

Ночь простояли в беспокойном ожидании. Кто-то все время бегал вдоль состава. Топотали копыта, звякало оружие, замысловато ругались. Катерина слушала с интересом, на ощупь полировала ногти пилочкой, имевшейся в ножичке.

— Екатерина Григорьевна, — не выдержал Пашка, — вы бы себе еще коготки насандалили. Странно, ей-богу.

— Так я и сандалю в спокойные времена. В смысле, лакирую. Тебе ухоженные руки не нравятся, что ли?

— Так буржуазно же.

— Предрассудки, товарищ Пашка. Буржуазия красоту отнюдь не приватизировала. Нету у нее, у поганой буржуазии, таких правов. Не позволим! Даешь гламур в массы!

— Все шутите, Екатерина Григорьевна. Рабочим рукам хола не нужна.

— Ну, это как сказать. Не все ж нам затворы дергать да обоймы второпях набивать. Вообще-то, и этим делом лучше в перчатках заниматься.

— Ну вы скажете! Что мы, царское офицерство, в белых перчатках воевать?

— Можно и не в белых. Только офицерство не кончилось, Паша. Красные командиры — все равно офицеры. Краскомы и комроты — это временно. Тут сколько словами ни играй, все равно офицеры офицерами станут. Белыми, красными, советскими — все равно русскими. Ты шире смотри.

— Я широко смотрю. Вот в Венгрии сейчас советская власть установится. И дальше пойдет наступать. А те, что в перчатках да с ноготками, выродятся.

— Що ты пристал с теми ногтями? — зашептала Витка. — Жалко тебе, що ли?

— Действительно, Паша, разве плохо? Приходишь ты с ударной коммунистической стройки, а дома жена дожидается. Борщ с котлетами, стопка рябиновой настойки — последнее строго по желанию. У наследников уроки проверишь, пару мудрых слов о международном положении дитятям скажешь и спать их отправишь. Душ примешь. В спальню войдешь, а там супруга — вся такая душистая, цветочная, в пеньюаре шелковом. Ручки бархатные, ноготки карминные. Или фиолетовые. Это уж как тебе предпочтительнее. И берет она тебя этими ласковыми пальчиками за самое…

— Катерина Еорьевна! — возмутилась Витка.

Прот хихикнул. Пашка порадовался, что в полутьме не заметно, как щеки горят. Пробормотал:

— Это что, вы меня таким пошлым буржуем представляете?

— Почему буржуем? У тебя и соседи так живут. И весь город со страной. И даже заслуженный чекист Борис Борисыч хорошо живет и отглаженные брюки носит. Работа у вас разная, жены разные, помаду и лак каждая не по разнарядке получает. И никто пьяный не валяется, морды не бьет, потому что иные развлечения по вечерам имеются. Кто с друзьями в ресторане устриц дегустирует, кто в парке собачку выгуливает. А кто-то собственной подругой любуется. Потому что иногда своя подруга больше чужих нравится. И умирать под пулеметами, загибаться в шахтах и у домен никому не надо. Жить можно. Спокойно, уверенно. Про вшей, расстрелы и прочую революционную целесообразность детям в школах будут объяснять. В самых старших классах. Растолковывать, что в молодости страна много глупостей натворила.

— Екатерина Григорьевна, а вы ведь отнюдь не коммунистка, — пробормотал Герман.

— Тс-с, вот и товарищ комиссар меня в том же грехе подозревает.

— А що это вы сейчас насчет ногтей забеспокоились? — насупленно поинтересовался Пашка.

— Екатерина Григорьевна нас покидать собралась, — наглым шепотом пояснил Прот.

— Открутят тебе голову когда-нибудь, провидец ехидный, — посулила Катерина не слишком сердито. — Выберемся с «Троцкого», дороги, наверное, разойдутся. Ну, может, и не у всех…

— А що вы? Поедемте с нами, — прошептала Вита. — Разве плохо? Денег хватит.

Все задумались — про золото как-то давно не вспоминалось. Вот оно, рядом, через две переборки. А нужно оно?

— Екатерина Григорьевна с нами не пойдет, — прошептал Прот. — У нее долг.

— Прот! — предостерегающе шикнула командирша.

Герман пренебрежительно фыркнул. Э, опять прапор в несознательность впал, не верит ни в какую честность человеческую.

— Вы, Екатерина Григорьевна, мне потом ухо оторвете, ежели пожелаете, но я скажу, а то не поймут, — торопливо пробормотал Прот. — У вас же перед человеком долг. Любите вы его. И найдете. И тогда…

Щелк! — в темноте командирша умудрилась отвесить полноценный звонкий щелбан. Прот зашипел, ухватился за лоб.

— Не болтай! — посоветовала Катерина. — Если неймется, прореки, что завтра будет?

— Завтра не вижу, — сердито пробормотал мальчик. — Завтра что комиссар скажет, то и будет. Он, Екатерина Григорьевна, вроде вас — свою судьбу творит и людей за собой силком тянет.

* * *

Подорвали «Борца за свободу товарища Троцкого» в нескольких верстах от разъезда под прохладным названием Колодезь. Вокруг тянулась изрытая лощинами и оврагами степь, по правому борту, прямо от железнодорожного полотна уходил к утреннему небу склон пологого и высокого холма.

Фугас взорвался под контрольной платформой, разворотил рельсы. Ничего страшного не произошло — контузило двух пулеметчиков, передняя пара колес платформы сошла с рельсов. Пригибаясь, пробежали вперед ремонтники, просигналили. «Троцкий» дал задний ход, тяжеловесно попятился. И тогда в сотне метров от хвостовой платформы ухнул второй взрыв. Сразу вслед за этим по бронепоезду густо застучали пули.

— Приехали, что ли? — Катя пригнула к полу зашевелившуюся было Витку. — Сидите. Не наше дело. Пока…

Трескотня пулеметов продолжалась, — задние бронеплощадки «Троцкого» отвечали на обстрел плотным огнем. Несколько раз грохнули трехдюймовки кормовых башен. Разрывов Пашка не услышал, зато по броне продолжали то и дело пощелкивать пули.

— Невесело, Екатерина Григорьевна? — пробормотал Герман.

— Пессимист вы, Герман Олегович, — сказала Катя, переобуваясь в тесноте. — Подумаешь, стреляют. В первый раз, что ли? Ну вы, на всякий случай…

Указание командирши прервал грохот близкого разрыва. Тут же рвануло еще раз, да так, что «Товарищ Троцкий» содрогнулся всеми своими металлическими сочленениями.

Витка и Прот ухватились за уши. По сравнению с трескотней пулеметов и даже глуховатыми выстрелами башенных трехдюймовок грохот разрывов показался ударом огромного молота.

— Кажется, гаубицы. 122-миллиметровые, — прокричал просвещенный в технических вопросах прапорщик.

Все прислушались к происходящему в бронеплощадке — гулко и неразборчиво гукала переговорная труба, звякал металл, доносились знакомые загибы зама по пулчасти. «Товарищ Троцкий» заскрежетал, пытаясь попятиться. Надрывались пулеметы хвостовой бронеплощадки. Сквозь броню донесся приближающийся свист.

— Ложись! — рявкнула Катя.

Пашка даже ткнуться лбом в колени не успел, пол дрогнул — разрывы легли вроде бы подальше, чем в первый раз, но их мощь всерьез пугала.

— Хрен нам, а не путешествие в купейном вагоне, — спокойно заметила Катя. — Пристреливаются, уроды.

За дверью заорали, разом оглушительно застучало-загрохотало — похоже, бронеплощадка открыла огонь всеми пулеметами левого борта. Узкий ящик-карцер мигом наполнился пороховым дымом. Снова вздрогнул бронепоезд от близкого разрыва — показалось, над самым вагоном просвистели осколки. Беснующиеся пулеметы «Троцкого» неохотно, один за другим умолкали. С опозданием бухнули башенные трехдюймовки, и наступила относительная тишина — только разрозненный винтовочный перестук доносился сквозь броню.

— Хрен его знает, что такое делается, — задумчиво оповестила подчиненных Катерина.

Донесся уже знакомый приближающийся свист — шпионы догадливо попадали друг на друга. Пашка стукнулся лбом с Протом.

Громыхнуло, «Товарищ Троцкий» вздрогнул.

— Хана вагонам, — пробормотала Катя. — Кухню или конюшню задело. Хорошо еще, кажется, гаубичная батарея двухорудийная.

— Вы, Екатерина Григорьевна, и с артиллерийским делом знакомы? — непочтительно осведомился Герман, прикрывая сжавшуюся Витку.

— Ну. Я даже на торпедном катере как-то гостила. Правда, в торпедную атаку ходить не довелось, — Катя села, защелкнула крышку часов. — Хватит лирики. Интервал между залпами около полутора минут. Если «Товарищ Троцкий» не драпанет в ближайшее время, то…

Снова ожили пулеметы — бронепоезд лупил по непонятной цели всем бортом. Так же внезапно пулеметы начали умолкать.

«Танка, чтоб ей…» — расслышал Пашка в паузе. Пулеметчики бронеплощадки злобно матерились.

— Танк? — Катерина криво ухмыльнулась. — Экая экзотика, повезло нам. И что, его троцкины трехдюймовки не берут?

Пашка про танки слыхал много, но самому видеть не приходилось. Страшно, конечно, но «Товарищ Троцкий» тоже не тачанка какая-нибудь — отобьется.

Ожили суетливые пулеметы, одновременно бронеплощадку встряхнуло со страшным грохотом. Катерина, не удержавшись на ногах, села на голову прапорщику. Взвыл Прот, которому наступили на руку.

— Хорош отдыхать. Выбираемся, — зарычала Катя, кашляя от дыма, забившего металлическую конуру.

За дверью кричали — кто-то был ранен.

— Не выпустят нас, — пробормотал Пашка, закрывая нос и рот от пахнущего раскаленным металлом дыма.

— Ясное дело. Просто так не выпустят, — Катерина выпрямилась. — Только задыхаться я здесь тоже не собираюсь.

Удушение, собственно, пока не угрожало — дым медленно уходил в вентиляционное отверстие. По-прежнему доносилось рыканье переговорной трубы, команды командира бронеплощадки, поспешно грохотало носовое орудие. И снова засвистели, приближаясь, гаубичные бомбы.

На этот раз всю бронеплощадку тряхнуло, как фанерную коробку с мышатами. Катя, матерясь, выпуталась из рук и ног друзей:

— Все, как говорил Ильич: вчера было рано, завтра будет поздно. Угробят они нас в этой крысоловке.

Шпионско-разведывательная команда повиновалась беспрекословно — смочили клочки ткани остатками воды из чайника, закрыли рты и носы. Катя подожгла носовой платок, энергично помахала. Под вновь начавшийся истеричный захлеб пулеметов карцер наполнился клубами едкого дыма. Катерина дала сгуститься сизой мгле и, кашляя, задолбила каблуком в дверь.

— Борисыч, чтоб ты сдох, горим же! Тушить нужно!

Чекист не отвечал. Пашка уже было подумал, что друзья рискуют действительно задохнуться — дым от проклятого клочка ткани так и драл легкие, но тут скрежетнул ключ, дверь распахнулась.

— Вашу мать! — чекист, державший «наган» на изготовку, невольно отшатнулся от ударивших в лицо клубов сизого дыма. Окруженная густой пеленой Катерина мягко шагнула вперед, послышался короткий удар. Пашка разглядел, как подгибаются ноги чекиста, — с опозданием догадался — командирша его лбом в лицо приложила. В следующую секунду Катя уже втаскивала тяжелое тело в дым.

— Что тут у вас? — у распахнутой двери возник командир бронеплощадки. В колени ему ткнулись кашляющие, выбравшиеся на четвереньках из сизых клубов Прот и Витка.

— Херня, — захрипела из дыма Катя, — сейчас затушим.

Командир в замешательстве вглядывался в дым, но тут двое пулеметчиков одновременно заорали «Прет!», оглушительно заработали пулеметы, и командир бросился к смотровой щели.

«Товарищ Троцкий» вздрогнул от нового попадания.

— По головному бьет, сука! — заорал кто-то из пулеметчиков.

За спиной Пашка услышал, как командирша зашипела:

— «Наган» не трожь!

— Он нас в спину шлепнет, — злобно ответил прапорщик.

— А ты шевелись быстрее, тогда не шлепнет.

Дверь оружейки была распахнута, каптенармус поспешно вскрывал ящик с патронами.

— Выпустили?

— Да щас не до взысканий. Потом досидим. Диски нам припас?

— Да берите. Один хрен, зажали нас…

Пашка в некотором остолбенении смотрел, как командирша, бурча насчет отсутствия какой-то «разгрузки», торопливо разбирает свое оружие и рассовывает по карманам обоймы. Права Катерина: наглость — второе счастье. Зазевавшись, Пашка чуть не получил в морду прикладом собственного карабина — командирша к снисхождению ныне расположена не была.

— Что остолбенели, маму вашу?!

Пашка, придерживая между колен тяжесть «льюиса», поспешно застегнул пояс с подсумками. Рядом Герман пытался поудобнее ухватить пару дисков. Командирши уже рядом не было — метнулась по задымленному проходу:

— Степан!

Голоса заглушил треск пулеметов. Борт бронеплощадки исходил пулеметным огнем, звенели гильзы, пулеметчики слились воедино с сотрясающимися смертоносными механизмами. В дыму Пашка разглядел пробоину от тяжелого осколка, лежащие тела, темные потеки, сквозь пороховой дым уже чудился знакомый запах крови. Прот и Витка скорчились на корточках, изо всех сил зажимая уши, — многоствольная дробь разрывала голову.

Как черт из преисподней вынырнула Катя — волосы растрепаны, белозубый оскал.

— К нижнему люку, живо! — орала в голос, но понятны были только знаки.

Пулеметы умолкали один за другим, Катерина дернула за плечо оглохшую Витку:

— Не уши береги — башку. Пошли на выход.

Пашка протиснулся в люк вслед за командиршей, крепко получил по плечу прикладом спущенного прапорщиком «льюиса». Переползли через рельсы. Недалеко залегли с винтовками несколько бойцов из десантного взвода.

— Комиссар где? — заорала Катя.

Один из красноармейцев махнул в голову бронепоезда. Сверху снова стукнула башенная трехдюймовка. Пашка, мучительно ничего не понимая, вертел головой. За спиной вздымался широкий склон холма. Где-то на вершине постукивали винтовочные выстрелы, но снизу, кроме рыжей травы, ничего видно не было. Судя по всему, бронепоезд обстреливал из пулеметов противника, находящегося в противоположной от холма стороне. Снова ужасно засвистело — Пашка уткнулся носом в насыпь, стараясь скорчиться как можно плотнее, спрятаться от несущейся с солнечного неба смерти. Земля содрогнулась — гаубичные снаряды разорвались где-то за хвостом бронепоезда.

— Так, слушайте сюда, — Катя стряхнула со светлых прядей комки сухой земли. — «Троцкий» крепко встал. Пути подорвали, ремонтников не подпускают. На холме «не наши», по правому борту из балки какая-то бронированная херня лезет, лупит по поезду. Круто обложили. Так что будьте готовы прорываться собственными силами. Мы с Пашкой — к комиссару.

— Зачем? — заорал Герман, пытаясь перекрыть снова начавшийся пулеметный треск. — Уходим так уходим. Вам санкция товарища Хвана нужна?

— Не глупите, Герман Олегович. У нас проскочить самостоятельно шансы мизерные. Все высоты заняты. Мы как на ладони. Может, ночью. Только до нее еще дотянуть нужно. Так что служим «Товарищу Троцкому» верою и правдою. Вита, — командирша сунула девушке один из «маузеров», — окапывайтесь под руководством господина прапорщика. «Пушку» береги, — та самая, памятная. Мы с Павлом — у него физиономия самая правоверная, товарищ комиссар сразу своего брата-пролетария с ходу не стрельнет — обстановку разведаем.

Пашка, пригибаясь, побежал следом за командиршей. Сапоги запинались о гравий. Пробежали мимо лежащего у паровоза убитого. Броневое сердце «Товарища Троцкого» еще оставалось невредимо — внутри бронепаровоза раздавались команды, но вагоны в хвосте были почти все разбиты — там что-то чадило, пускало блеклые языки пламени. Пашка с тоской подумал о «своих» лошадках.

— Ложись! — Катерина упала у колеса головной бронеплощадки. Пашка плюхнулся рядом. От рельс знакомо и успокаивающе пахло горячим солнцем, смазкой и паровозным дымом.

— Вон он, комиссар, — Катя махнула «маузером» вперед, указывая за развернувшуюся поперек рельсов контрольную платформу. Там в воронках и в наскоро выкопанных окопчиках лежали бойцы десантного взвода и ремонтники. Ручной пулемет, развернутый в направлении вершины холма, выпустил короткую очередь по невидимому противнику.

Комиссара Пашка не разглядел. Понятно, он был где-то там, раз Катерина говорила.

— Значит, так…

Катя прервалась. Переждали очередные разрывы тяжелых снарядов. Катерина злобно помотала головой и, вытащив темную косынку, повязала волосы:

— Я эту батарею, мать ее за ногу… Значит, так, — с комиссаром я поговорю. Хрен бы с ним, с товарищем Хваном, да ведь в спину могут расстрелять. Ты помалкивай и делай правильное революционное лицо. Ты умеешь, я знаю.

Катя было приподнялась, но тут впереди, у сошедшей с рельсов платформы разорвался снаряд. Вскинулся и обмяк иссеченный осколками боец, облако разрыва медленно отнесло на склон холма.

— Откуда же они, суки, лупят? — озабоченно пробормотала Катя. — Ну, пошли.

Навстречу, под защиту бронированного борта «Троцкого», пригибаясь, побежали бойцы.

— Куда пятитесь? — рявкнула Катя. — Приказ был?

— Так танка с фланга, — прохрипел рябой боец из ремонтников.

— Так она ж наугад лупит, — Катерина цепко ухватила за плечо второго бойца. — Куда пятитесь?

— Ага, наугад, вон как разметало, мать его пополам, — красноармеец попытался стряхнуть пальцы девушки. — Пусти, стервоза.

Катерина вроде бы не сильно крутанула его за затрещавшую гимнастерку — боец шлепнулся на землю. Девушка махнула «маузером» остальным:

— Не ссыте, продержимся. Ну-ка по местам, товарищи.

Голос у нее был не очень-то злой, даже домашний. Красноармейцы, поглядывая на своего, ни с того ни с сего свалившегося товарища, без особой охоты развернулись к разбитой платформе.

— Ползком, — окликнула Катерина. — Зря жопы не подставлять, сознательнее, товарищи.

Ползала Катя, как будто полжизни в пластунах прослужила. Пашка с трудом поспевал. Комиссар с командиром ремонтников лежал в воронке среди развороченных шпал. Рядом залегли бойцы, пулеметчик возился с «Шошем». Впереди, у рельсов, выцветшими холмиками виднелись убитые ремонтники.

— Так. Кто приказал? — комиссар обернулся к сползшим в воронку гостям, неторопливо поднял «наган».

— Старшая опергруппы Мезина прибыла в ваше распоряжение, — доложила Катя, игнорируя направленный «наган». — Вагончик наш зацепило, курятник по шву пошел. Товарищ охранник ранен, на месте остался. Какие указания будут, товарищ комиссар?

— Марш обратно под арест. Я тебе, барышня, и на том свете не поверю. Оружие сдайте немедленно.

— Мы, товарищ комиссар, и драпануть могли, — Катерина с вызовом смотрела на комиссара. — Прикажете безоружными конца данной войны ждать?

— Перестаньте, комиссар, — сказал человек с окровавленной щекой, лежащий по другую сторону расщепленной шпалы, — Пашка с трудом узнал генерала Хомова. — Что вы к девице прицепились? Не наша она, даю слово. Да и есть ли смысл сейчас разбираться?

Разговор прервался, все дружно пригнулись — свистели, приближаясь, гаубичные снаряды. Громыхнуло.

— Мимо, — сказал, оглядываясь, командир ремонтников. — Но рано или поздно накроют. Что делаем, товарищ комиссар?

— Атакуем, товарищи. Собирайте всех, кто не занят, — с высоты гадов собьем и пути исправим. Здесь мы ничего не вылежим, — Хван рубанул воздух короткой ладонью. — Я бойцов лично поведу. Собьем с холма — считай, дело сделано.

— Храбро умереть желаете? — ехидно поинтересовался генерал Хомов, утирая кровь из распоротой щеки. — Мне товарищей красноармейцев не слишком жалко, но позвольте указать, что атаковать в лоб высоту, да под огнем с тыла, есть явная нелепость и безрассудство. Танки — это вам, господа, не десяток хуторян с обрезами. В спину положат всех.

— Вы, генерал, своими расчетами тут не козыряйте. Если нужно, мы на этот холм без выстрелов пойдем…

Пашка обреченно слушал препирательства. Ситуация аховая — «Троцкий» окружен, помощи ждать неоткуда. Ловушку устроили те части беляков, что не подчинились приказу о перемирии и пошли за Слащевым. О маршруте следования «Борца за свободу товарища Троцкого» узнать было нетрудно — даже в газетах о дипломатическом рейде писали. Место для блокады бронепоезда выбрано с умом. Холм слишком крут — башенные орудия вести огонь по вершине не могут: угла возвышения не хватает. Ремонтировать пути никакой возможности — засевшие на высотах стрелки при поддержке трех пулеметов бьют на выбор всех, кто пытается заняться рельсами. Гаубичная батарея, расположившаяся верстах в трех от железной дороги, неторопливо разбивает бронепоезд. И еще танки, две или три машины, ползают вдоль выхода из лощины, оставаясь в мертвой зоне орудий «Троцкого», безнаказанно обстреливают бронеплощадки и, осыпаемые бешеным пулеметным огнем, отползают обратно в пологую балку. Пока по паровозам стараются не бить — для себя берегут, трофеи уже подсчитывают. Что будет дальше, из разговора начальства вполне понятно, — к вечеру пехота с холма атакует раздолбанный бронепоезд, возьмут если не голыми руками, то без особых усилий. Не предназначен «Товарищ Троцкий» для боя в одиночестве. Еще хорошо, что слащевцев не все части поддержали — стрелков у них маловато, кавалерии вовсе нет.

Пашка понимал — порешат слащевцы всех. И своих не пожалеют. Если приказу командования беляки не подчинились — генерал Хомов для них еще один предатель, с большевиками снюхавшийся. Хана тебе, товарищ Зверенко, рядом с генералом шлепнут. Оно, конечно, лестно, но…

Больше всего доставали гаубицы — свист снарядов так цеплял за сердце, что после разрыва хотелось встать в рост и пойти на холм — пусть беляков там не разглядишь. Лучше пулю в грудь схлопотать, чем твои кишки по колючей траве на сто шагов раскидает. И бьют ведь, гады, аккуратно, как по хронометру. Да еще пить страшно хочется, словно сутки капли во рту не было.

Когда командирша изловчилась и вклинилась в командный разговор и что ляпнула, Пашка не уследил.

— Что значит «блокировать»? Танки — это вам, мадемуазель, не черепаха, хотя и некоторое сходство имеют, — поморщился генерал.

— Прекрасно понимаю, ваше превосходительство, — Катерина больше смотрела на комиссара. — Один подобьем — им маневрировать трудно будет, лощина там не такая уж широкая. Я, товарищ комиссар, наблюдала, как танки жгут. С видимостью на танках не очень, подслеповаты машины. Разрешите попробовать, товарищ комиссар? Что нам терять, а?

Все-таки хитро она момент ловит. Умеет ведь обходительность проявить. Пашке, с одной стороны, было обидно, тобой-то Катерина без дипломатических изысков командовала, с другой стороны, вот она, коварная командирша — с хвоста изящно заходит.

И ведь убедила. Следующие полчаса Пашка как наскипидаренный ползал под вагонами. Готовились — керосин в бутылки заливали, гранаты связывали, две группы пластунов-подрывников формировали, вместе с пулеметчиками цели наметили. О гаубичном посвисте даже как-то забылось, и даже когда близкий разрыв изрешетил хвостовую бронеплощадку, особо внимание обращать было некогда.

Полз Пашка сразу за командиршей. Бережно передвигал позвякивающий вещмешок. Следом волок пулемет Герман. Прапора Катерина, похоже, не очень-то хотела брать, да все же не отказала в чести помереть славно. Правильно — пусть и не силен ваше благородие, зато сто раз проверенный. Следом полз штабс-капитан из генеральской команды. Этот как репей увязался — мол, лучший в гренадерском полку по метанию гранаты, извольте проверить. Знаем мы таких гранатометчиков — небось, зеленые глаза Катерины приглянулись. Впрочем, полз отягощенный тяжелым мешком штабс-капитан ловко — видно, и впрямь кое-что умел. Следом двигались двое красноармейцев, одного Пашка знал — из ремонтников, у человека час назад товарища убили.

Катерина не торопилась — казалось, скребутся пластуны на месте. Ничего толком не видно, да и дышать трудно — над землей тянуло густым черным дымом. Горели жестянки с машинным маслом — их отволокли от бронепоезда и подожгли хлопцы из десантного отряда. Дымовая завеса была так себе — прикрывала ползущих лишь порывами, ветерок тот драный дым мигом сносил, оставляя на коже людей жирную сажу. Но ничего, пока команду подрывников никто не замечал.

Механически переставляя опасно звякающий мешок, Пашка чувствовал, как продираются на коленях шаровары. Ну и земля — чистый рашпиль. Близко грохнул пушечный выстрел — Пашка ткнулся подбородком в колючую траву, глупо спрятался за мешок. Ага, то защита так защита — пуля стукнет — вспыхнешь, куда там церковной свечке. И маманя такую богатую за упокой не поставит.

— Что встал? — прохрипел из-за спины Герман.

— За посуду опасаюсь, — пояснил Пашка и пополз за живо удаляющимися сапогами командирши. Кстати, нужно ей каблуки подбить — совсем стерлись.

Еще у бронепоезда Катерина трижды показала намеченный маршрут. Вторая группа охотников тоже слушала со вниманием. Или не слушала, а просто дивилась, чего это девка командовать взялась? Сам Пашка, при всем уважении к командирше, ложбину, о которой она толковала, рассмотреть не мог. Ничего, ползти пришлось прямо за ней — тут не заблудишься. Вообще-то, направление Пашка давно потерял. В дыму, голову не поднимая, только по пулеметному треску место «Троцкого» и определяется. Еще склянки эти проклятые.

Пашка чуть не поставил мешок на пыльный сапог командирши.

— Голову не поднимать, — прошипела Катерина.

Собрались, задыхаясь, кучкой, спереди прикрывал крошечный, поросший полынью бугорок.

— Ну, вы, барышня, и ползаете, — прохрипел штабс-капитан, вытирая лицо не шибко чистым носовым платком. — Не поверю, что барышне в траншейном сидении долго довелось участвовать. Откуда школа? Не из индейцев, случаем, приходитесь?

— Из потомственных ползучих гадов, — ответствовала Катерина. — Громко не болтайте. Двое из охранения за тем бугром. А вон лощина — котлиная нора.

Штабс-капитан понимающе хмыкнул. Ничего, не вы одни здесь грамотные — Пашка тоже знал, что танк по-английски значит «котел». Да, интересуемся военной мыслью — революция еще своих «котлов» наделает о-го-го сколько. А ложбина-то действительно рядом. Среди пулеметной трескотни и раскатов разрывов стук двигателя кажется глухим. Но вот она — тут прячется, броневая машина. Пашка танк от бронепоезда так и не смог рассмотреть: биноклем безраздельно Катерина завладела — ей, конечно, нужнее. Пашка с Германом лишь смутное движение замечали да выстрелы пушечные слышали. Жаль, интересно было бы на машину глянуть.

Увидел — из ложбины сначала показалась башня-грибок с короткой пушечкой, потом, грохоча движком и скребя гусеницами, выбрался металлический рыже-серый жук. Не сильно-то громадный, но с виду крепкий. Принюхался, поворачивая башню, выплюнул из 37-миллиметрового дула огонь. Осыпаемый пулями — слышно было, как звенели по покатой башне, — не торопясь дал задний ход, скатился обратно в лог.

Бойцы, а с ними и штабс-капитан, дружно выматерились — не столько по поводу наглого танка, сколько из-за одной из последних пулеметных очередей с родного «Товарища Троцкого», что легла весьма тесно к группе.

— Ну, господа-товарищи панцер-гренадеры, как позиция? Добьем жука? — поинтересовалась Катя.

— Вполне, — ответил за всех самоуверенный штабс-капитан. — Но этот «Рено 17» шустрая машинка. Господа французы нам поставляют. Очень хвалят за легкость в эксплуатации.

— Да, симпатичная тарахтелка. Может, господин штабс-капитан, вы обратно поползете? Рука может и дрогнуть. Лично я вполне пойму.

— Попрошу без намеков, — штабс-капитан брезгливо сжал губы. — Вы, барышня, за кого меня принимаете? Я выполняю личный приказ командующего. И не считаю, что честью поступаюсь. Давайте-ка к делу.

— Простите, капитан, — Катя почесала бровь, размазывая по лицу копоть. — Значит, бьем их отсюда?

— Сдвинуться бы ближе, шагов на десять, — сказал Пашка, обозлившийся на высокомерного капитана. — Его благородие гранату, понятно, и до Одессы докинет. Только бутылка не граната, она для швыряния несподручна. Да и добивать связками придется. Тут и сила, и точность нужна.

— Правильно, — поддержал ремонтник. — Наверняка швырять нужно. Тут хвастать не перед кем.

Все, и даже Герман, враждебно уставились на капитана. Тот немедленно возмутился:

— Вы, господа, прекратите. Я, с вашего разрешения, готов и в лог спуститься. Отвык-с бояться.

В ложбине зарычало, заскрежетало, и наверх выбралось страшилище, которого Пашка и в жутком сне не видел. Ромбовидное, похожее на гигантский утюг, раза в три больше шустрого «Рено». Тяжело повернулось, показав башенные спонсоны с пушками и пулеметами. Поочередно бабахнули оба 57-миллиметровых орудия, дали по короткой очереди пулеметы, и монстр, не обращая внимания на свинцовый горох ответного огня, уполз в лог, словно погрузился в трясину.

— Англичанин, — сказал капитан, нервно обтирая рот. — «МК-V», в нем весу под сорок тонн.

Танк производил жуткое впечатление в основном своим нелепым видом, ну и пушками, конечно, тоже. Единственная, на кого близость чудовища не произвела впечатления, была, понятно, Катерина.

— Утюг самоходный, — без всякого уважения заметила командирша. — Слушайте, нас здесь скорее пулеметы «Троцкого» уложат. Куда вторая группа пропала? Надо бы делом заняться.

— Да повернули они, — сказал ремонтник. — Уж не знаю, каким чудом мы проползли. Вы, товарищ Катерина, и в эту самую… без мыла влезете.

— Попрошу без пошлости, товарищ Кузьма. В приличном обществе находимся, — Катя коротко улыбнулась. — Значит, я постараюсь «Троцкому» сигнал подать. Только сначала нам нужно вражеских наблюдателей ликвиднуть. Иначе стоит высунуться к танку, они нас без всяких бронеужасов похлопают, из винтовочек. Ваше благородие, вы как насчет рукопашного боя?

— В каком смысле?

— Свиней когда-нибудь резали? Вижу, что нет. Паша, придется тебе со мной сползать. Только осторожненько, — Катерина вытянула из-за голенища немецкий штык.

— Да вы что? — штабс-капитан даже под копотью побледнел. — Разве отсюда нельзя?

Тут из лога выбрался «Рено», пальнул по бронепоезду. Едва танк покатился назад, как Пашка получил ободряющий хлопок по плечу и, не успев опомниться, оказался ползущим за командиршей. Остаток расстояния до невысокого гребня преодолели броском — Пашка с карабином в руках прыгал следом за девушкой. Оказалось — опоздал. Усатый фельдфебель зажимал проколотое горло, между пальцев бил фонтанчик яркой-яркой крови, и глаза у фельдфебеля были удивленные-удивленные. Катерина добивала второго — молоденький солдатик успел лишь коротко пискнуть.

— Никогда не болтай на посту, Паша, — пробормотала Катя, толчками сапог распрямляя ноги убитого. Фельдфебель еще умоляюще смотрел, девушка жестоким толчком перевернула его лицом вниз и в следующую секунду уже ползла обратно вниз по гребню. Пашка изо всех сил старался не отстать. С опозданием сообразил, зачем она умирающего дергала: чтобы со стороны низины убитые наблюдатели выглядели естественно.

Перекатились к своим, распластались за ненадежным укрытием. Все в молчании смотрели, как Катерина вытирает и прячет штык. Командирша так же молча вынула из кармана гимнастерки зеркальце, принялась ловить луч солнца.

— С холма заметят, — пробурчал Герман.

— Предупредить своих все равно не успеют.

С «Товарища Троцкого» ответно бахнула пушка — сигнал, поданный солнечным зайчиком, разглядели.

Пашка сжимал в руке тяжелую связку гранат — ни дать ни взять утяжеленная гантеля. Неудобная, если честно. Рядом устроился самоуверенный штабс-капитан с такой же связкой. Катерина распласталась впереди, слышно, как бормочет, обзывая бутылки с керосином «дурацкими коктейлями». Вообще-то, командирша бывала ворчливой, как старая бабка. Сколько же ей лет, по правде-то? Красноармейцы с бутылками керосина отползли вперед и чуть правее — с «танки» их, может, и заметят, да уже поздно будет. Бить решили всем сразу — сначала керосином и следом гранатами. Бутылки могут и не разгореться, тогда гранаты подпалят. Если что не так пойдет, можно повторить — запас «горилки» имеется, да только вряд ли фокус удастся — постреляют гранатометчиков. Пашка уже чуял, как стоит встать, и ударят пули под вздох, порвут диафрагму, кишечник продырявят. Тьфу, черт, плохо когда анатомией интересуешься. Постреляют как пить дать. Герман, залегший сзади с пулеметом, не сильно-то поможет.

Да где же танк? Уже, наверное, минут десять прошло.

Когда земля завибрировала от тяжелого движения, Пашка почти обрадовался. Ждать уже никакой мочи не хватало. Показалась нелепая башенка-голубятня, затем, давя гусеницами неподатливую сухую землю, из лога выбрался сам «англичанин». Красноармейцы торопливо зачиркали спичками, поджигая тряпки-запалы. Поднялись, замахиваясь… Но еще раньше Катерина распрямилась как пружина, взмахнула рукой, бутылка, мутно блеснув на солнце, полетела на спину железному слизняку, беззвучно лопнула в грохоте 150-сильного двигателя.

«Англичанин» как ни в чем не бывало бабахнул из своих пушек. Возясь с предохранительным кольцом, Пашка невольно пригнулся.

— Эх, раззудись, плечо, размахнись, рука, — сказал, поднимаясь рядом, штабс-капитан. Улыбался офицер бледно, невесело. Связки полетели одновременно. Снаряд штабс-капитана отчетливо громыхнул по железной спине «слизняка». Пашка целил как договаривались — под гусеницу. Кажется, связка закатилась слишком далеко под низкое днище. Рассмотреть не успел — Катерина, валя на землю, рванула за шаровары. В тот же миг поднялась бешеная стрельба.

«Товарищ Троцкий» лупил всеми уцелевшими пулеметами. Бронепоезд расстреливал края ложбины, все бугорки, гребни и подозрительные тени на выгоревшей степи, стараясь прикрыть гранатометчиков. Воздух наполнился густым свистом пуль, клубились остатки дымовой завесы, рассекаемой вихрем пулеметных строчек. Пашка ошалел — казалось, бронепоезд бьет прямо по залегшим подрывникам, по крайней мере, пули взбивали пыль в считаных вершках от ног.

— …лежи…..емет—…донесся сквозь треск и свист крик Катерины.

Действительно, по подрывникам строчил не замеченный ранее пулемет с правого ската лощины. Его пытался заткнуть Герман — выпускал диск «льюиса» одной бесконечной очередью. Под символическое укрытие бугорка пытался отползти красноармеец — вокруг него прыскала пыль от бьющих в землю пуль. Ремонтник Кузьма лежал раскинув руки и ноги — иногда тело дергалось от попадающих пуль, и тогда на выгоревшей гимнастерке появлялась новая дыра.

Звяк — мешок Пашки покачнулся, — начало расплываться темное пятно, остро запахло керосином.

— Бля! — выдохнула Катерина. — Вперед нужно. В балку. Слышь, штабс? Здесь как в тире расстреляют.

— Так—…начал было, прижимаясь к земле, штабс-капитан, но Катерина, уловив малейшую паузу в пулеметных строчках, уже нырнула-покатилась вперед, сжимая в руке гранату. Пашка, должно быть исключительно по привычке, подхватил мешок и рванул следом. Следом поднялся капитан, за ним шатающийся красноармеец, и Герман в обнимку с пулеметом.

Оберегая вонючий мешок, Пашка краем глаза заметил — «англичанин»-то горит. Невысокие язычки пламени гуляли по бронированной спине танка, голубоватые капли капали со спонсона, лизали ствол орудия. Вообще-то на танк было уже наплевать — над плечом просвистели пули, кажется, даже опалили шею. Мелькающая впереди Катерина с ходу швырнула гранату, потом ее спина в новенькой, промокшей между лопаток от пота гимнастерке мелькнула, исчезая в провале низины. Пашка сиганул следом. Летя по полого осыпающемуся под ногами обрывчику, успел разглядеть десятки людей внизу. Штабель ящиков, лошади и брички стояли чуть подальше. Ноги соприкоснулись с землей, Пашка поехал на заднице, чуть не врезался в оказавшийся ужасно близко борт танка. Машинально грохнул ему на корму мешающий мешок.

Кругом стреляли и орали. Пашка сидел, прикрытый бортом танка. Катки у «Рено» были новенькие — сразу видно, не на вагоноремонтном делали. Воняло густой смесью бензина и керосина — прямо по каткам стекала струйка из окончательно испорченного вещмешка. Двигатель танка исправно работал — железо ощутимо вздрагивало от сдерживаемой мощи. Пашка потрогал кудрявую макушку — привычного солдатского картуза не было. Потерял. Машинально принялся хлопать по карманам, ища спички. В ушибленный крестец давил приклад карабина.

На склоне поднялся штабс-капитан, красиво взмахнул связкой гранат, метнул и тут же упал, укрываясь от пуль. Недалеко от него вдоль лощины ударил «льюис» Германа. Воюют.

Пашка трясущимися руками выцарапал из кармана коробок, чиркнул спичкой. Словно на этот негромкий звук из-за носа танка выглянуло чумазое лицо в кожаном шлеме. Выкатило глаза, ухватилось за кобуру. Пашка бросил спичку, рванул вперед. Возились, ударяясь локтями о гусеницу. Не позволяя достать оружие, Пашка изловчился приложить механика в челюсть, потом, уже слегка оглушенного, двинул головой о трак. Звук раздался отвратительный. Пашка подумал, что испортил хороший шлем. Сунулся было обратно прятаться — по борту танка растекались огненные ручьи. Сейчас как рванет…

Когда Пашка вылетел из-за танка, впереди, шагах в пяти, среди разбросанных инструментов и канистр лежали солдаты. Палили из винтовок куда-то вдоль склона — на Пашку внимания не обратили, должно быть, думали, что тот — в шлеме. Пашка присел на корточки, под ногами вся земля была взрыта следами гусениц. Кобура «нагана» никак не расстегивалась. Наконец револьвер оказался в руке. Пашка зачем-то вручную взвел курок. Стрелять с пяти шагов в спины было занятием простым, только руки нервно дергались, как будто штангу ворочал. Солдат было четверо — двое успели оглянуться. Одного Пашка свалил, в другого, заоравшего и бросившего винтовку, — смазал. Сзади что-то толкнуло в бок, Пашка упал на колени, обернулся, — по испещренному следами гусениц склону бежал офицер в кожаной тужурке, на ходу стрелял из маленького «браунинга». Хлопало игрушечно, Пашка в изумлении вскинул «наган». Лицо офицера с красивыми усиками исказилось еще большей яростью, он на ходу резко повернулся на ноге, словно лезгинку вздумал танцевать, упал. Несколько раз перекатился колбасой, поднимая пыль, замер.

Пашка понял, что сам все еще жив, что тупо сидит на корточках между трупами. У склона балки неторопливо разгорался танк, двигатель все исправно постукивал. Пашка торопливо пополз прочь. Залег у снарядных ящиков. Мимо пробежали двое солдат, с виду механики, оба без оружия, задыхаясь, полезли на склон.

Пальцы просто ужас как слушаться не желали, — Пашка тщился запихать в барабан патроны. В балке сотворилось истинное чистилище — пылали бочки с горючим, трещали выстрелы. С обоих склонов шпарили пулеметы. Видать, жив еще прапор. Бахнула брошенная сверху граната. Часть беляков удирали в глубину балки. Другие валялись у бричек. Металась раненая лошадь, остальные лошадки рвались с коновязи. Рядом с ними маялся, раскачиваясь на коленях, поручик, зажимал распоротый осколками гранаты живот. Заканчивая с барабаном, Пашка расслышал резкие хлопки выстрелов «маузера» — Катерина свое гнет. С правого скоса снова ударил «максим». Пулемет прапорщика огрызнулся короткой очередью.

Нужно помочь. Пашка наконец сунул револьвер в кобуру, снял со спины карабин и полез на склон. Позиция выгодная — вроде никто не видит, и склон здесь невысок. Подниматься на ноги Пашка не стал, пополз вдоль кромки обрыва на пузе, полынь лезла в лицо, пыльно щекотала нос. Пулемет грызся где-то рядом. Сколько их там? Поднимать голову не хотелось. Оказалось, зря — трава неожиданно кончилась, Пашка чуть не свалился в наскоро выкопанный окопчик. В соседнем — в двух шагах — содрогался в длинной очереди «максимка», над кожухом дрожал раскаленный воздух. Мелькнуло озлобленное лицо, повернулось на Пашкино движение — дернулась рука к лежащей на бруствере винтовке. Пашка навскидку бахнул из карабина. Офицер дернул головой, замер.

Пашка сполз в неглубокий окопчик, отодвинул убитого. Тот сопротивлялся, как тяжелый мешок, под ноги, звеня, осыпались гильзы. На ощеренных зубах убитого блестели нити слюны. Тоже прапорщик, чуть постарше Германа.

Стоило начать поворачивать пулемет — над щитом просвистели пули. Пашка, бормоча ругательства, схватил чужую винтовку, вскинул прикладом вверх. Больше не стреляли. Пашка довернул пулемет, стараясь не обращать внимания на кровавые брызги на затыльнике, выпустил остаток ленты по дальней части балки. Скорее для острастки — там смутно мелькали удирающие беляки.

Отпустив нагретые рукоятки, Пашка вытер ладони о шаровары. Посмотрел вниз — Катерина уже выбралась из-за подбитых двуколок и бричек, пригибаясь, с двумя пистолетами в руках, своей диковинной кошачьей походкой скользнула к лошадям. Там же рядом стоял на пробитых шинах потрепанный «фордик». Вокруг валялись с десяток тел — свалилась, значит, Екатерина Григорьевна, беднягам прямо на голову, да и проморгаться не дала.

Глухо грохнуло — Пашка стукнулся носом о пулемет. Над выходом из лощины поднимался высокий столб дыма — ага, «англичанин» спекся. Его мелкий собрат все дымил — как бы тоже не рвануло. Снаряды-то в нем имеются.

Пашка вытащил из «максима» ударник, сунул на всякий случай в карман и полез вниз. Пересекать лощину между валяющихся тел было неловко — так и казалось, что шевельнутся. Пашка держал карабин на изготовку. Вынырнула Катерина с каким-то свертком под мышкой:

— С пулеметом ты грамотно. Такая меткая гадюка сидела.

— Прапор ихний, — пробормотал Пашка. — Хорошо, сам-один был.

— Ну и славно, давай-ка наверх.

Забрались на косогор. Герман сидел в россыпи гильз, обматывал серым бинтом плечо красноармейца. Боец мычал и скрипел зубами — пуля раздробила ему ключицу. Штабс-капитан, ссутулившись, курил поодаль, у окопчика.

— Дай-ка я, — Катерина извлекла из своих неисчерпаемых карманов бинт, принялась ловко заматывать плечо. — Поторапливаться нужно, пока нашего «Лёву» совсем не раскромсали.

Действительно, пощелкивание рвущихся в развороченном танке патронов перекрыло сдвоенные разрывы снарядов гаубицы. Батарея продолжала нащупывать бронепоезд.

— Господин штабс-капитан, — позвала Катя. — Идемте.

Штабс-капитан, не оборачиваясь, неопределенно махнул рукой и не торопясь зашагал прочь вдоль кромки обрыва.

— Он там наблюдателей гранатами накрыл, — пробормотал Герман. — Связкой. Ну и…

Катерина поспешно выпрямилась, пошла за офицером. На ходу мельком глянула в развороченный окоп, ускорила шаг.

— Господин штабс-капитан!

Офицер, по-прежнему не оглядываясь, легко спрыгнул вниз в лощину.

«К своим, что ли, намылился?» — удивился Пашка.

Хлопнул револьверный выстрел.

Катя с разбегу сиганула в балку.

Пашка и Герман переглянулись.

— Идейный был штабс, — прохрипел раненый красноармеец. — Оно и верно, своих-то рвать не каждый сможет.

Катя выбралась обратно, в руках документы и портсигар с монограммой.

— Рано он в отставку подал. Дурак. Видно, дома никто не ждал.

— Дом? Да что это такое, Екатерина Григорьевна? — прошептал Герман.

— Дебилы вы! Шанс же есть. У каждого есть! Что ж вы, вашу мать, втридорога, распинай вас…

Катерина материлась, пока шли вдоль кромки обрыва. Красноармеец обхватывал Пашку за шею, кряхтел, слушая сложные загибы. Подальше обошли чадящего «англичанина», дверца спонсона была распахнута, оттуда свисало что-то неопределенное, похожее на корягу. Пашка с ужасом увидел еще одну «корягу» поближе, торчала скрюченная птичьей лапкой рука, сквозь чад долетал запах свежеподжаренной свинины.

— Катерина Григорьевна, они же—…с ужасом пролепетал Пашка.

— Не смотри, — буркнула командирша. — Насмотришься еще. Когда они пехоту на траки наматывают — тоже натюрморт шикарный выходит. Технический прогресс, господа-товарищи.

«Товарищ Троцкий» стоял окутанный дымом. Прямым попаданием добило заднюю бронеплощадку. Пылали вагоны конюшни и кухни. Прошитый осколками «черный» паровоз окутывали клубы пара.

Раненые лежали в наскоро выкопанных окопчиках. Пашка увидел Витку, помогающую фельдшеру. С холма бронепоезд обстреливали, но винтовочный огонь был вялым — слащевцы потеряли уверенность. Снизу отвечали пулеметчики «Троцкого». Бой, судя по всему, затухал. Даже гаубицы плевались реже — видно, снаряды были на исходе. Когда остатки десантного отряда бронепоезда пошли в обход холма, слащевская пехота с вершины поспешно отошла. Разорвались последние снаряды, выпущенные гаубицами, и бой окончательно угас.

В кобуре «нагана» оказалась сквозная дыра — это тот, с усиками, из своей игрушки прошпокнул. Как ляжку не задело? Впрочем, попорченная кобура забылась сразу. За ночь Пашка наработался вволю. Людей было мало, из ремонтников, считай, никого не осталось. Рельсы клали на живую нитку. Пашка махал кувалдой почти на ощупь. Фонари старались не зажигать — из степи нет-нет да постреливали. Командирша с Германом ушли в «секрет» на холм. Витка с Протом занимались ранеными — в них числилась большая часть команды «Троцкого». Тяжело контуженный командир бронепоезда лежал без сознания. Комиссара Хвана зацепило в ногу. Охраной бронепоезда занялся генерал Хомов, тактично передававший приказы через последнего оставшегося в строю командира бронеплощадки. Остальные бойцы торопливо занимались ремонтом.

Когда в предрассветном сумраке «Товарищ Троцкий» отполз от проклятого холма, Пашка едва держался на ногах. Ожидание ночной атаки изматывало не меньше, чем работа кувалдой. Но атаки так и не последовало, и закопченный, исковерканный «Троцкий» двинулся на юг. Днем Пашка дрых на шинели и не слышал, когда к бронепоезду подскакали разведчики из 45-й дивизии Якира.

* * *

«Опергруппа» покинула «Борца за свободу товарища Троцкого» на разъезде Сербка, что в пригороде гостеприимной Одессы. Бронепоезд спешно приводил себя в порядок — на «Одессе-главной» готовили торжественную встречу, обещали митинг и сводный оркестр. Генерал Хомов препирался с представителями одесского ревкома, требуя предоставить делегации новый триколор — стяг, что имелся на паровозе, после боя приобрел совершенно непарадный вид. Комиссар Хван, сидя в дверях вагона и выставив забинтованную ногу, призывал бойцов принять вид, достойный представителей героических войск Советской Республики.

Пашка умылся в толчее у водокачки, утерся выданными по случаю праздника новыми портянками, но в вагон не пошел, а свернул за пакгаузы. Там, в тени шелковицы, уже сидела Витка. Мешки со «шрифтом» лежали под ногами, небрежно прикрытые старой доской.

— Сидай, — девчонка похлопала по доске. — Гера сейчас вернется. Семечек хочешь? Я купила. Жареные.

Пашка поправил ремень с кобурой. Без карабина было как-то непривычно. Документы Катерина изловчилась на всех изобрести. Но карабин при штатской должности «уполномоченного по заготкузинсрумдетали» был как-то неуместен. Тут командирша права. Пашка вздохнул и сел рядом с Виткой. Ценного подарка, что обещал комиссар за бой с белыми танками, теперь не видать. Ну и хрен с ним. Подвигами Пашка был сыт по горло. Пускай Катерина геройствует, раз ей на роду написано.

Семечки были ничего — подсоленные, хотя с ейскими семечками, понятно, эти не сравнить. До дому бы двинуть… эх…

Подошел Герман в чистой гимнастерке и в почти новом красноармейском картузе. Витка молча сунула ему жменю семечек. Прапорщик с сомнением посмотрел, но начал неумело лузгать. Интеллигенция…

Из-за склада кривобоко, но шустро вылетел Прот. Под мышкой — купленный каравай, в кепке — лиловые сливы. Уж непонятно, что там с ним Витка и командирша сотворили, но ожил пацан. И то — на мир посмотрел, товарища Троцкого, вечная ему память, лично видел. Ну и, конечно, гимнастика Мюллера. Протке бы еще регулярно ею заниматься. Ну, он не дурак — распробует.

— Что расселись? Я подводу нашла, ждет транспорт, — Катерина, как всегда, возникла неожиданно. — Хватай мешки, отходим по-английски — без слез и поцелуев.

Часть четвертая

— Да, в Одессе все по-особенному.

— А то. У нас и власть менялась аж 47 раз.

Из разговора на Привозе

Каковы итоги и последствия Гражданской войны? Долгих двадцать лет понадобилось нашей стране, чтобы окончательно изжить последствия братоубийственного противостояния. Только в трагическом 1941 году правительства ССР и Южнорусской Республики наконец подписали договор о Воссоединении.

(Хрестоматия по истории для 10 класса. Издательство «Столица». Белгород, 1964 г.)

Город пребывал в полной растерянности и замешательстве. Последние политические события окончательно смутили умы, а тон жесточайших приказов о «пресечении спекуляции, мародерства и нарушения режима временного перемирия в особо сложный для Советской Республики момент» вызвал даже легкую панику. Ходили слухи о скорой высадке итальянского экспедиционного корпуса.

Катя предпочла войти в город пешочком, без помпы. Личный состав потел под тяжестью мешков с вещичками и «шрифтом», но не возражал. План был прост — устроиться где-нибудь на окраине, припрятать компрометирующий груз и уже потом, не торопясь, изыскивать возможности эвакуации за море.

Стараясь избегать людных мест, сразу свернули в тихие переулки. Прошли по улочке, затененной старыми акациями, рядком тянулись обшарпанные домишки из ракушечника, легкомысленно тявкала собачонка за старым забором. Без особого интереса за прохожими наблюдал дед, сидящий на лавке, — за последнее время в городе видели уйму военных и полувоенных людей в самых разнообразных мундирах, погонах, бантах и нашивках.

У перекрестка скучали продавцы крошечного базарчика, в основном продавали овощи. Между кабачками и помидорами затесался господин с растрепанными томиками сочинений «Тысячи и одной ночи» и целой коллекцией очков, пенсне и моноклей с треснутыми стеклами. Вероятно, оптические приборы пользовались повышенным спросом на окраине славного города. Часть разведгруппы с огромным интересом уставилась на обшарпанный старинный лорнет. Саму Катю больше интересовали бутыли молока — в последнее время с молочными продуктами как-то не заладилось. Не успела подумать, Прот уже сдвинул картуз на затылок и принялся торговаться с молочницей. Витка тоже с кем-то бойко болтала на своем хохло-польском идише.

Домик, куда привел босоногий и всезнающий десятилетний абориген, стоял в тени, до крыши оплетенный виноградом. Курлыкали голуби, ветер доносил запах близкого моря. Местечко безлюдное, за забором начинается пустырь. Витка договаривалась с хозяином о постое. Остальные устало сидели на рассохшемся бревне — молочная бутылка уже опустела, хотелось разуться и пообедать по-настоящему. Прот тянул носом:

— Вот оно, море, да?

— Оно самое, — снисходительно сказал Герман. — Еще насмотришься. Надоест до тошноты.

— Що ты пугаешь? — обиделся Пашка. — Море — это море. Разве оно надоест? Ты, Протка, не слушай его благородие. Герман у нас все видел, все знает. Эстет, хм.

— Не митингуй, — прапорщик улыбнулся, машинально скребя ногтем пятно на ветхих брюках. — Я к тому, что меня на пароходе здорово мутило. Прямо как вспомню, так передергивает. Мне тогда семь лет было, родители меня в Ялту возили.

— Да, — вздохнул Пашка. — А я с батей в Ростов ездил. У-у, вот то поездка была. Что-то наша Витка пропала?

Девчонка выглянула из дома:

— Хозяин говорит — без сына решити никак не можэ. Подождать потребно.

— Витуля, ты там смотри, — пробормотала Катя. — Может, другой отель поищем?

— Да що вы, Катерина Еорьевна? Хозяйка вже оладки кабачковы пэче.

Хозяйский сын явился минут через пять. Не один — в сопровождении трех крепких сотоварищей.

— Кем будете, гости дорогие? — мордатый сынок учтиво приподнял картуз с лакированным козырьком. — Документики имеются или как?

— Документы в порядке, — сказал Пашка, поднимаясь. — А вы сами-то кто, щобы документы требовать?

— Ты, товарищ, сиди-сиди, — костлявый мужчина цепко кинул ладонь на кобуру Пашкиного «нагана». — Мы, люди смирные, не обидим.

Узколицый тип, оставшийся у калитки, театральным жестом извлек из-за пояса «браунинг», многозначительно покачал оружием в воздухе, другой рукой тряхнул несвежей бумагой с огромной лиловой печатью:

— Одесская губчека. Ксивы и шмотки попрошу к осмотру.

Герман шаркнул протертыми подошвами — хозяйский сын мигом наставил на прапорщика «наган»:

— Ша! Если дырку в котелке не желаете, не ворохайтесь. Що-то мне подсказывает, що шум ни вам, ни нам не нужен. Що в мешках?

Дело развивалось вполне понятным образом. Катя мягко сказала:

— Без шухера, товарищи. Не узнали друг друга — бывает. Московская ВЧК. Отдел по борьбе с виртуальной контрреволюцией. Вот мандат, — она небрежно вытащила из кармана гимнастерки сложенную бумагу. Вообще-то, липовый мандат лежал в другом кармане. А здесь была просто бумага — не совсем писчая, мягкая — ну, нужна бывает в пути бумага.

— От-таки из самой Москвы? — обрадовался мордатый. — И как там? Весело? Ну що ж за липу ты мне, красавица, лепишь?

— Ты глянь, за чьей подписью, — Катя сунула бумаги «чекисту» и улыбнулась своим парням: — Хватку теряешь, Пашенька.

Товарищ Пашка понял правильно — от всей своей физкультурно-пролетарской мощи двинул костлявого под дых и сразу же добавил хуком в челюсть. Костлявый со стуком впечатался в стену сарайчика. Катя, взлетев с места, отвесила мимоходом хозяйскому сыну по кадыку, метнулась к типу с «браунингом». Тот выкатил глаза, отшатнулся было к калитке. Катя ударила по руке, задирая пистолет, — хлопнул выстрел. «Браунинг» девушка зажала и выкрутила, отшвырнула пистолет и одновременно брякнула товарища «губчекиста» через бедро. Тот грохнулся на утоптанную землю, гулко выпустил воздух.

В тишине, наступившей после выстрела, слышно было, как ахал последний гость, — лежал, поджав колени и прикрыв голову, — Герман, всегда несколько отстававший от друзей в физической реакции, бил сваленного бандита ногой.

— Буде с него, Герочка, — жалобно сказала Вита — она стояла на крылечке, прижимая «наган» к виску бледного как мел хозяина.

— Не, мы здесь на постой не останемся, — заметил Прот, сидя на корточках и обтирая бандитский «браунинг» от пыли.

Слышно было, как в глубине дома приглушенно всхлипывает хозяйка.

— Я Оське говорил, — пробормотал хозяин, тщетно пытаясь отстраниться от вдавливающегося в череп револьверного ствола. — Я ему, голодранцу, говорил — хату не марай. Вот сипай теперь, сипай.

Хозяйский сын ерзал на земле, держась одной рукой за поврежденное горло, а в другой бессознательно комкая «мандаты».

— Не по понятиям живете, граждане бандиты, — сказала Катя, вытаскивая из-за голенища штык. — Глуповато живете, извините за нетактичность. Оно что, не видно, кто тут чекист понатуральнее? У меня группа на отдыхе, а вы с работой лезете. Неосмотрительно. Теперь вот вам двор испачкаю.

— Та вы що, господа-товарищи?! — Костлявый с трудом уселся у стены, подвигал челюстью, сплюнул кровь и зуб. — Ошибка вышла. Все осознали. Що ж сразу за «перо»? Та що воще за спешка? Такая барышня, и пожалуйста — никакого терпения. Может, побеседуем?

Поговорили. На прощание Катя великодушно вернула предварительно разряженные стволы — уж очень граждане бандиты просили их не позорить и инструмент не реквизировать. За беседой съели миску кабачковых оладий. Вкусные были — с чесночком. Тут, правда, кто ел, а кто больше лечился «беленькой». Особенно маялся обладатель «браунинга» — совершенно не привык рюмку левой рукой поднимать.

* * *

Четыре дня Катя провела, созерцая морской пейзаж. Айвазовский бы заскучал. Стоял полный штиль, голубая гладь до боли слепила глаза. По утрам бесконечную голубизну портили черные черточки шаланд. Изредка в дымке на горизонте угадывался силуэт английского крейсера «Карадок». Англичане вели трехсторонние переговоры с большевиками и представителями ВСЮР. Утром и вечером над морем жужжал гидроплан. Говорили, что в английской эскадре кроме крейсера и четырех миноносок имеются две аэропланные «матки» с сотней бомбовозов. Якобы англичане пригрозили в случае несогласия большевиков добровольно передать Одессу под власть правительства Южной России, непременно разбомбить ЧК и Губернский комитет КПбУ. Даже называли сроки — бомбить будут ровно в восемь часов вечера. По вечерам на Маразильевской и Екатерининской собиралась публика, лузгала семечки, кушала рачков под жидкое пиво, ждала. В последние дни обстановка с продовольствием улучшилась, на Привозе и в булочных появились мука и хлеб, и одесситы жаждали зрелищ. Катя только диву давалась — блажен город, не ведающий, что такое «точечные» удары. Впрочем, никакой бомбардировки ждать не приходилось. Переговоры прочно завязли в болтовне и нелепых взаимных требованиях. В знак возмущения делегации то и дело покидали зал бывшего ресторана Фанкони, где велись судьбоносные дебаты. Но окончательно отказываться от переговоров никто не хотел.

«Разведгруппа» обосновалась на пустующей даче. Воды не было, ходили к колодцу на перекрестке. Людей в округе было мало. За дачами вдоль обрывистого берега моря тянулась высушенная степь, поросшая редкими кустами диких маслин. Местность называлась «Дача Ковалевского». Ирония судьбы — Катя знавала когда-то парня с этой курортной окраины. Лихой морпех был. Вернее, будет через двадцать лет. В Севастополе в 42-м году познакомились. Сейчас, наверное, гоцает где-то здесь босоногий, по садам сливы с яблоками обирает.

Катя никуда не выходила. В город наведывались Пашка и Витка (девчонка обычно в сопровождении Германа). Сама Катя предпочла бы с уголовным элементом, плотно слившимся с нынешней непонятной властью, никаких дел не иметь, но, по правде сказать, больше надеяться было не на кого. В порту свирепствовала ЧК, на пароходах, пришедших из Крыма, густо шныряли агенты контрразведки белых. Все договаривающиеся стороны страшно опасались шпионов. Пассажиров, как желающих покинуть Одессу, так и прибывающих в город, перепроверяли по нескольку раз. Какой в этом смысл, Катя не понимала — в городе открыто расхаживали офицеры в помятых, вытащенных с подвалов и чердаков, мундирах и разве что погоны не нацепившие. С трапов пришедших из Керчи и Феодосии кораблей спускались такие личности, что одесситов оторопь брала, — из Крыма эвакуировались отряды красных партизан. Принцип уже принятых на переговорах договоренностей был понятен — Крым и Одесса поспешно выпихивали «чужих» и принимали «своих».

Пашка приносил газеты. Катя просматривала прессу без особого любопытства — переговоры, переговоры, переговоры. В Москве, Хельсинки, Омске, Петрограде, Харькове, Хабаровске и Владивостоке. Переговоры всех со всеми — анархисты, монархисты, меньшевики и эсеры, турки, чехи, сербы. Чистый дурдом, как справедливо говаривали в Одессе. Красная Венгрия вместе с остатками «спартаковской» Германии требует немедленного признания Союза Освобожденной Европы, и непременно со столицей в революционной Вене. Ирландия требует независимости и угрожает поднять красный флаг. Делегаты из пролетарского Дублина выступают на втором съезде Коминтерна. ВЦИК призывает все партии соблюдать спокойствие и неукоснительно следовать… Исполнительный комитет Всероссийских Переговоров ведет тщательное расследование всех случаев возмутительного неисполнения и предостерегает…

Экая херня. Читать газеты совершенно не хотелось. Осознать все равно невозможно, а в ступор вгоняет. Чего стоит оповещение «Одесских известий» о создании Ново-Российской империи на северном побережье Австралии? Прилагался подробный план пятилетнего освоения Западного Квинсленда. Оказывается, на берегу залива Карпентария уже заложен первый камень Нового Петрограда. Из Севастополя на новые земли отправляется крейсер «Генерал Корнилов» с двумя транспортами, везущими первых переселенцев. В Стамбуле крейсер примет на борт великих княжон Ольгу и Татьяну. Переговоры с австралийским правительством успешно продолжаются. В Одессу прибыли с секретной миссией агенты из Италии. Сама флорентийская принцесса Мария, рыжая, бесстыдная и соблазнительная, гоняет инкогнито по городу в открытом авто. Полуголая, накокаиненная, но совершенно определенно известно, что именно от ее шифрованных депеш в Рим зависит скорейшее объявление Одессы портом-франко. В Москве утвержден проект Революционного мавзолея. Здание будет достигать стометровой высоты. Основу траурного комплекса составит Большой театр. Идут переговоры о приглашении лучших архитекторов Франции и Соединенных Штатов…

Только на западе бывшей империи до переговоров дело пока не доходило. Под одновременными ударами (красные кавкорпуса — на Луцк, дивизии Добрармии — на Львов и Дрогобыч) панически откатывались поляки. Между Винницей и Белой Церковью армии батьки Махно и атамана Григорьева сообща терзали окруженных петлюровцев.

Катя брезгливо складывала газету, брала связку бычков и кувшин с вином и спускалась с обрыва к Проту. Мальчик почти все время проводил у тихо шуршащих волн. Сидел на горячих камнях, смотрел в пронзительно-голубую даль. Море Проту нравилось.

Сдав товарищу пророку на хранение «маузер» и бычков, Катя входила в воду. Плавала в тихой прохладной воде — далеко не заплывала, дабы не привлекать внимания: берега здесь все-таки отнюдь не пустынны, подобно австралийскому заливу Карпентария.

Прот на выходящую из воды командиршу воспитанно не смотрел. Ну, старался не смотреть. Чистил бычков. Вино себе он разбавлял водой. Сидели, жмурились на солнце, жевали бычков. Вино было прохладно, никто не беспокоил. Ни о чем серьезном не говорили. Да и не хотелось. Только как-то раз Прот обмолвился:

— Редкость вы, Екатерина Григорьевна. Полностью судьбу свою вести — о таком даже думать страшно. Как у вас сил хватает?

Катя целомудреннее расправила на бедрах гимнастерку:

— Ты про то, что родинок нет? Не бери в голову. Предрассудки. Каждый сам свою судьбу лепит. Ну а где да когда мойры своими ржавыми ножницами нитку твоей жизни чикнут — это уж как повезет. Удача — девчушка капризная.

Прот кивнул, как маленький старичок:

— Совершенно вы правы. Даже не верится, насколько правы.

— Так что ж ты весь из себя такой меланхоличный? Разве плохо живется?

Прот улыбнулся, в последнее время это у него получалось все лучше:

— А вам будет хорошо житься, Катя. Все у вас будет и…

— Стоп! — девушка сунула болтливому предсказателю крупного бычка. — На, пасть делом займи.

— Все, молчу, — мальчик принялся откручивать рыбешке голову.

* * *

Вечером, когда личный состав доедал огромную яичницу с помидорами, Вита сказала:

— Катерина Еорьевна, можно мы Протку завтра в город возьмем? Ему бы приодеться, обтрепался що тот босяк. Не сегодня завтра так и переправят нас. А куда он такой оборвыш? Все-таки заграница.

— Мысль правильная. Только — а если кто засечет? У Прота особых примет хватает.

— Нет, не засекут, — сказал Пашка, энергично работая челюстями. — Не ищет нас никто. В Сербке, когда мы с «Троцкого» соскочили, кто-то товарищу Хвану сказал, что нас из ГубЧК встретили. А сейчас товарищу комиссару и вовсе не до нас — он в Секретариат Объединенной комиссии вошел — заседает с утра до вечера. Забыли про нас, и слава богу.

— Откуда сведения?

— Со Степой-пулеметчиком столкнулся. Посидели маленько.

— Ты, Паш, совсем дураком стал?

— Нет, Екатерина Григорьевна, вы що не говорите, а я своим доверяю. Он вас видел, когда товарищ Троцкий погиб. С большим уважением относится. Да и на бронепоезде вместе бились. Братва знает, что никакие мы не шпионы. Да и на кого щас шпионить? На Петлюру?

— Дело твое. Только доверие — штука опасная. ЧК о своих недоумениях редко забывает.

— Так то ЧК. Мы, конечно, одно дело делаем, но им положено тройную бдительность иметь. А мы в сторонке прошмыгнем. Незачем занятым товарищам мешать.

— Это правильно. Документы приобрел?

— Що там приобрел? Получил самые настоящие, — Пашка гордо похлопал себя по карману. — Не подкопаешься. Назначен в бригаду к товарищу Котовскому. Ремонтником-оружейником. Потом обещают инструктором по гимнастике в агитотдел перевести. А пока в законном отпуску числюсь.

— Ну-ну, молодец. Только язык не распускай.

— Що я, не понимаю? Не осуждаете? Ну, за то, що пулеметчиком в роту не пошел? Или в бронедивизион нужно было проситься?

— Сдурел? Крови тебе мало? А призвание людям красивую мускулатуру наращивать у кого? Полезно и гуманно.

Пашка кивнул, кажется, с облегчением:

— Вот и я думаю. По физкультурной части революции от меня куда побольше пользы будет. В здоровом теле — здоровый дух.

— Только не кури, — вставил Прот. — Тебе нельзя.

— Да запомнил я! Запомнил! — Пашка бухнул себя по юной мускулистой груди. — В жизни не затянусь. Запугал ты меня со своей опухолью, прямо не знаю как.

— Ты бы спасибо сказал, за предостережение, — заметил Герман.

— Так я говорю. — Пашка вздохнул. — Бросаете вы нас с Екатериной Григорьевной. Я, может, тоже мир бы посмотрел, прокатился.

— Так поехали.

— Нет, здесь интереснее. Потом, может, и приеду. Если позовете.

— И правда дурак, — сказала Вита, очищая сковороду. — Тебе що, приглашение на открытке с вензелями трэба? Чимпиён задрипаний. Щоб обязательно приехал. Клянись давай…

* * *

Пора уходить. На облупившейся веранде было грустно и скучно. Легкий ветерок раскачивал виноградные листья. В саду, среди ломкой выгоревшей травы, сидел здоровенный кот, задумчиво оценивал воробьев, прыгающих по древнему ракушечнику забора. В Одессе воробьев почему-то называли «жидами». Черт его знает, с Виткой у воробьев никакого сходства.

Охранять в пустом домишке было нечего — разве что огромную, добытую Пашкой на соседней даче, сковородку. «Шрифты» надежно прикопаны в углу двора. Катя глотнула из кувшина невкусного теплого вина и спустилась на берег.

Нужно уходить. Абсолютно никаких оснований затягивать. Задание, или то, что ты принимала за задание, выполнено. Остатки «разведгруппы» прекрасно управятся и без тебя. Заматерела голозадая гвардия. На войне взрослеют быстро. Год за три, а иной раз и день за десятилетие. Сколько ты здесь была? Чуть меньше месяца. А ребята совсем другими стали. Прапор с Виткой целоваться учатся. Прот завидует. Сколько ему все-таки лет-то? Собственно, разве это важно?

Профессиональная болезнь у вас, Екатерина Григорьевна. Проблема в том, что «калька» очень быстро перестает быть «калькой». Когда ты в ней, она кажется единственно истинным миром. Разумом понимаешь, что все твое осталось где-то там — за изломом пространственно-временного парадокса. Здесь чужое. Иллюзия. Пусть и готовая тебя с легкостью убить и навечно оставить прахом в этой земле, но иллюзия. И уходить отсюда не хочется. Люди здесь живые, солнце горячее. Котяра вон какой убедительный — по обрыву с ленцою тащится, этакая морда бандитская. Прикормить такой экземпляр — никакого бультерьера не нужно.

А каждый Прыжок, что ни говори, маленькая смерть, причем к оргазму никакого отношения не имеющая.

Нужно идти.

На берегу никого не было, только дед сидел с удочкой у старых свай, — Катя скинула одежду, сунула под тряпки «маузер» и скользнула в воду. Здесь лучше плыть сразу — камни острые. Девушка отплыла от берега — сзади возвышался высокий обрыв, залитый лучами полуденного солнца, правее виднелись кресты мужского монастыря. Искушаете братию, барышня. Впрочем, вряд ли у монахов имеются в изобилии оптические приборы. Вот где Герман мог бы выгодно свой ненаглядный «цейс» пристроить.

Гимнастерка с трудом налезла на влажное тело. Катя неторопливо прошлась вдоль берега — возвращаться на пустую дачу не хотелось. Ракушки приятно покалывали уставшие от сапог пятки. Ничего, в Москве растоптанные кроссовки ждут. А при желании и невесомые босоножки обуть можно.

— Клюет, дедуля?

— Ни, на глубину бычок пишов, — дед махнул коричневой рукой куда-то в сторону Турции. — Бычок вин разве теплу воду любит? Та боже сохрани, ни в жизнь, — дед подслеповато прищурился. — С батареи, товарищ барышня, будете?

— Нет. Батарея еще третьего дня снялась. На Западный фронт двинули. А я с банно-прачечного отряда. Дрянь всякую стираем. Бойцы вошебойного фронта, короче.

— А, насерьезе? Пистоль вам на вшей выдают?

— Зоркий ты, дед, как тот апач. Тебе бы в ЧК служить.

— Приглашали. Отказался — пайки маленькие да беготни много. Мое дело — бандитизм среди бычка пресекать. И то сказать, бычок порядок знае. А вот по иным «чека» точно рыдае. Наш базарчик, к примеру, взять. Лично товарищу Калиниченко письмо накарябаю, хде то видано — рачка по трешке за стакан торговать?

— На креветку ловишь?

— Та на нее. В жару на мидию лучше берет, та хде ту мидию взять? Младший внук, андроново семя, и тот в город убег. Брешут, що сегодня аэропланы точно налетят. Вот по кумполу дурному бомбой зловит, буде знать, байстрюк.

— Не словит. Без бомб англичане обойдутся. Там, на переговорах, друг друга в смерть заболтать решили.

— И то дело, — одобрил дед. — Языком много народу враз не засечешь. Значит, война к концу идэ?

— Война — дело такое: одна к концу — сразу другую начинают придумывать.

— Ну а антракт-то предусмотрен или как? Значит, поживем ще…

По крутой тропинке обрыва опасными лихими скачками слетел Пашка.

— От удалой хлопец. Чистый тритонец. С цирка-шапито. И що башку себе не скрутит? — с осуждением заметил дед.

— Не свернет — он тренированный. Ну, пойду я, дедушка, видно, бельишко грязное подвезли.

— Счастливо постираться, товарищ барышня. Завтра приходи, мне нынче с русалками редко беседовать случается.

Пашка отряхивал слетевшую при последнем рекордном прыжке фуражку.

— Ты чего скачешь, товарищ Павел? Распугал всех. Бычок вон вовсе на глубину ушел.

— Так это… Подумали, может, ушли вы. В смысле, насовсем…

Витка энергично накрывала стол. Розовое сало, свежий хлеб, кровяная колбаска, брынза, янтарные сливы. Герман мыл огромные помидоры. Прот сидел на шатком табурете, с подозрением рассматривал на просвет новые суконные брюки.

— Если что, в поясе можем подогнать, — сказала Катя.

— Не поспеем, Катерина Еорьевна, — Вита полосовала штыком шматок сала. — Вечером уходимо. До темноты потребно ще до Пересыпи добраться. Баркасом забэруть. Дальше итальянец подберет — «Ромул» называется. Клялись — справнэ судно. Можэ, не потонет.

— Ну, вас так просто не утопишь, — сказала Катя. — Не волнуйтесь, Черное море не такое уж большое. Доберетесь. Насчет груза договорились?

— Ковырять не будут. Мы же вроде честных контрабандистов — ще груз будет окромя нашего «шрифта».

— Вы все-таки поосторожнее.

— Я присмотрю, Екатерина Григорьевна, — Прот раздраженно отложил брюки. — Они же дурные, как дети.

— Вот Гиппократ многомудрый нашелся, — пробурчал Герман, доставая бутылку шампанского.

— Ого, да вы в аристократизм ударились, — усмехнулась Катя.

— У граждан бандитов все что угодно имеется, — сказал Прот. — Вот только белого калифорнийского вина не нашлось.

Катя покачала головой:

— Запомнил? Ох, свернут тебе шею за излишнюю осведомленность.

— Нет, сегодня я в последний раз такой болтливый.

Шампанское понравилось только Пашке:

— У нас в Ейске ситро почти такое же делают.

— Угу, похоже, и то ситро, и это шампанское прямо из моря и черпали. Возможно, даже и из твоего Азовского, — согласился Герман.

— Просто шампань плохо с салом и помидорчиками сочетается, — улыбнулась Катя. — Вот попробуете с устрицами и трюфелями — ахнете. В Париже угощать умеют.

— Никакого Парижа, — решительно заявила Вита. — Ноги нашей там не будэ!

— Что так?

— Так там же война будет, щоб ей утопнуть, — девушка покосилась на Прота. — Так ведь, а?

— Имеется такая вероятность, — солидно кивнул мальчик.

— Предусмотрительно, — Катя покачала головой. — Ну, до тамошней войны еще лет двадцать. Хм, это ориентировочно.

— Один фиг, — твердо сказала Витка. — Нам нужно подаль. В Канаду, так? — теперь она смотрела на отставного прапорщика. — Я вчиться хочу. И Протке вчиться не помешае. Вы сами, Катерина Еорьевна, говорили, що там, в Канаде, спокийно.

— Валяйте. Вариант неглупый. Втроем рванете?

— Я маленький. Меня бросать никак нельзя, — скорбно заметил Прот.

— Вот ты жулик, — засмеялась Витка. — Вы на него не смотрите, Катерина Еорьевна, то он нас на ту Канаду направив. Говорит, там спокойно, лесов богато, птицы, звери, университеты. Вам там тэж нравится. Вы приезжайте, ну, потом… И Павлушка приедет. Мы напишемо, когда устроимся. Та вы, Катерина Еорьевна, наверное, нас и так найдете.

— Екатерине Григорьевне некогда будет, — Прот заговорил быстро, торопливо, чтоб прервать не успели. — Ей свою жизнь нужно будет устраивать. Семью заводить, детей рожать, переезжать. Она за многих людей будет отвечать…

Катя запустила в него помидором. Закрыться мальчик успел и теперь обиженно стряхивал с ладоней сочную мякоть.

— Извини, — сказала Катя. — Сам виноват, я предупреждала. Никогда не говори человеку, что его ждет. Ты о себе ошибся. Жив? Жив. Ну и живи спокойно. Забыть ты о своем даре не сможешь, но упрячь его поглубже. Ладно там, по уважительным причинам — война, наводнения, дизентерия — вещай в узком проверенном кругу. Друзей о таком не предупредить — западло. А о личном — молчи. Ты и сам понял. И не забывай. Иначе свернут тебе шею, помяни мое слово. Ты про меня смолчал, хотя эту троицу любопытство разрывало. Что глазки опускаете? Я про монастырь. Могли бы и прямо спросить. Это лично я такая извращенно порочная. Всей цивилизации вырождение от подобных пошлостей не грозит. Слабость я проявила. Дурненькую такую слабость. Да, стыдно мне. Не потому, что с девушкой расслабилась, а потому, что с сучкой отъявленной в постели забылась. В оправдание могу лишь сказать, что не от похоти нестерпимой тех острых ощущений я ищу. Хотя похоти тоже хватает. Было в моей жизни когда-то малоприятное событие. Поимели меня. В прямом смысле и разнообразно. Сидела я взаперти и ничего хорошего впереди не ждала. Помогла мне одна красивая умная женщина. И уйти помогла, и утешила. Пошло звучит, да? А я ее люблю. Четыре года не видела. Жить без нее не могу. Прот, только попробуй рот раскрыть! Да, я постараюсь ее найти. Только ты не смей меня обнадеживать. И не надо мне ничего говорить. Я не дура какая-нибудь, вполне способна естественные сомнения испытывать и прискорбную неуверенность проявлять. Только не в этом вопросе! Я ее найду. Ну а если вообще, так я же не железная. Грешу. Вот и в монастыре…

— Вы, Екатерина Григорьевна, железная, — пробормотал Герман. — Если бы не красота ваша — просто бронзовая статуя Командора. Вы уж меня простите, если хамил.

— Да вы нас, Екатерина Григорьевна, как облупленных понимаете, — сказал Пашка. — Эти деньки нам всем запомнятся. А если насчет любви — так на то и революцию делали, щоб никто не запрещал. Я вот мужиков, не в ту сторону повернутых, не люблю. Ну и що? Лип ко мне один в Екатеринодаре — дал я ему разок в солнечное сплетение да и пошел себе спокойно. Пусть подходящего дурачка ищет. А что стукнул кулаком — ну и что? Меня бабы, в смысле, девушки, по роже куда чаще прикладывали. Дело житейское.

— Павлуша, ты що несешь? — ужаснулась Вита. — Вон Протка рот открыл.

— Что я открыл? — возмутился Прот. — Я побольше некоторых знаю. Тоже опытная куртизанка нашлась.

Катя и Герман захихикали.

— Ладно, давайте собираться, — сказала Катя. — Вам еще перепаковаться нужно. Герман Олегович, я вас подгружу маленько. Возражать не нужно.

Прапорщик приподнял бровь:

— В смысле?

— Деньги на тебя сгружают. Для тебя и брали, — объяснил Пашка.

Герман начал подниматься из-за кривобокого стола:

— Екатерина Григорьевна, жаждете меня оскорбить на прощание?!

Прот уцепился за один рукав, Витка за другой — потянули на место.

— Катерина Еорьевна, нам и так хватит, — поспешно сказала Вита. — Честно слово, хватит.

— Я не настаиваю. Пусть здесь остается закопанным. В резерве. Кому из вас приспичит — вернетесь. Я взять не могу. Некуда и незачем.

— Да, нам еще служить, — согласился Пашка. — Ты, ваше благородие, не выламывайся, бери сколько нужно — все-таки в заграницу двигаетесь, там финансы пригодятся. Я вот подумал — оставлю я свои болванки здесь. С ними в Особый отдел сунешься — всю жизнь по следствиям таскать будут. Обойдется Советская власть без этого золота. Вон как нынче политическая обстановка закручивается — не до золота.

Герман нервно глянул на Катю:

— Считаете, я имею право взять деньги?

Катя почесала свою располовиненную бровь:

— Знаете, товарищи шпионы, мне хочется дать вам по маленькому совету. Каждому. Наедине. Я вам больше не командир и слушать меня не обязательно, но, если не скажу, потом сожалеть буду. Давайте-ка приберите пока здесь, а мы с Протом в сад на минутку выйдем.

* * *

— Не болтай. Никогда не болтай — я тебя очень прошу. Пусть о твоих способностях никто не знает.

— Я понимаю. Боюсь я, Екатерина Григорьевна, свою свободу потерять. Но одиноким быть тоже боюсь.

— Брось. Дружить ты научился. И любить, когда время придет, научишься.

— Ага, — мальчик опустил голову. — Научусь. Вот за это спасибо, — он постучал себя по животу, где под рубашкой была заткнута за ремень тетрадь в кожаном переплете. — Просто придумано, а ведь помогает. Спасибо, Катя.

— Не за что. Ты и мне, и всем нам здорово помог. Я тебя напоследок еще раз все-таки спрошу — кто нас с майором сюда вызвал? Ничего на ум не пришло?

— Нет, Екатерина Григорьевна. Не знаю. Видно, случилось с тем человеком что-то. Вы уж простите, ничем помочь не могу.

* * *

— Екатерина Григорьевна, я подумал — все-таки я золото взять не могу. Я с Родины дезертирую, так хоть грабить ее не буду. Совесть замучает.

— Как хочешь. Останешься здесь — рано или поздно ниточку потянут. Уж в слишком шумных делах мы поучаствовали.

— Я понимаю. Потому и уходим. Жить здесь не дадут. Но золото…

— Золото то, золото се… Да сколько там того золота в масштабах мировой революции? Ты, Герман Олегович, вечно из мухи слона делаешь. Ты, извини, к эгоизму и мании величия весьма склонен. Тебя кто заставляет деньги на себя любимого корыстно и бесчестно тратить? Или ты ребят бросить собираешься? Не надувайся, мы здесь одни. Ты же их не бросишь. И ты старший. Найдешь, как деньги потратить? Или тебе хлеб насущный непременно нужно добывать возвышенным дворницким трудом? Вы там никому не нужны будете. Только на себя надейтесь. Ну как ребята себя будут чувствовать, глядя, как ты, такой кристально честный, горбатишься за гроши? Витке в посудомойки прикажешь устраиваться? А Прот? Ему в мелкие хироманты идти? Ей-богу, как гимназистик рассуждаешь.

— Нет, я понимаю. Только…

— Опять «только»? Решительнее, господин прапорщик. Ты за ребят отвечаешь. Берешь презренное злато?

— Возьму. Умеете вы заставить, Екатерина Григорьевна.

— Ну, кому-то нужно и прямиком по бестолковым лбам стучать. Извини за прямоту.

— Заслужил. Катя, мне очень хочется сказать…

— Не нужно. Я не девочка, все понимаю. Вы очень милый человек, Герман Олегович. При других бы обстоятельствах разделила бы я с вами романтичную летнюю ночь. И не одну. Только это для нас с вами табу.

— Не понимаю.

— Тонкости женского восприятия. Флирт легкомысленный, шалости плотские — не всегда уместны. Я девушка раскованная, но понимаю, когда близость для мужчины нечто большее значит. У меня тоже обязательства есть. Нехорошо, если противоречие возникает.

— Мне кажется, ты меня сто раз готова была убить.

— Так ты на меня о-го-го как зубами скрипел. Сумасшедшие деньки были, а? Живи, прапор, счастливо. У тебя получится. — Катя крепко обхватила смущенного прапорщика за шею и чмокнула в щеку.

* * *

— Катерина Еорьевна, худо нам без вас будет.

— Не маленькие уже. Справитесь. С прапором у тебя неплохо получается.

— Ой, та що вы такое говорите?! У нас же…

— У вас, значит, только у вас. Меня больше не касается. Совет я тебе, Витуля, хочу очень простой дать. Ты или причесывайся двадцать раз на дню, или постригись коротко. Ты, конечно, и лохматая мужикам голову будешь кружить, но к аккуратной хорошенькой леди совсем иное отношение. Попробуй, не пожалеешь.

— Ох. Просто убиваете вы меня, Катерина Еорьевна.

— Не вздыхай. Хорошая ты девчонка, жаль, не удастся посмотреть, кем станешь. Но я на тебя крепко надеюсь. Ты, как ни крути, — старшая. За мальчиками присматривай строго. Но и не пережимай. Мужчина — существо ранимое.

* * *

— Жаль, что расставаться нужно, Екатерина Григорьевна. Вам бы у нас в Красной Армии цены не было. Я б с таким командиром все жизнь служил.

— Спасибо, Павлуша. Я, собственно, в РККА еще послужу. Но встретимся едва ли. Вообще-то, не армейский ты человек, Пашка. Солдат хороший, и храбрости тебе не занимать, только держался бы ты поближе к мирной жизни. Спартакиады бы проводил, универсиады, сдачи норм ГТО организовывал. Гандбол, футбол, эстафеты с призами — самое оно. Талант у тебя. Вон, Прот, каждое утро кряхтит — «ноги на ширине плеч, наклоны…» Очень нужное дело. И красивым ты парнем будешь — просто ходячая агитация. Барышни млеть будут, срочно спортивные трусики и маечки изыскивать.

— Вы-то не сильно-то млели.

— Ну, и я поглядывала. Грешна. В другое время в другом месте не посмотрела бы на твой юный возраст. Проверили бы, у кого дыхания дольше хватает.

— Так ведь…

— Цыц! Только ляпни, что полчасика еще в запасе имеется. Мы же с тобой военнослужащие. Расслабляться не положено. К тому же полчасика для меня — только раздразнить. Что разухмылялся? Хвастун…

* * *

Шаланда раскачивалась — поднималась волна.

— Ничего, доплывете мигом, — сказала Катя.

Торопливо обнялись. Витка едва слышно всхлипывала. Прот ниже надвинул картуз. Впрочем, в ночной темноте и так мало что разглядишь. В восемь рук вытолкнули шаланду подальше на глубину.

Чертыхаясь, выбрались на берег, сели, выливая из сапог воду.

— Ну, щастливо бувати, — сказал старший из провожающих контрабандистов. — Ежели нужно що, обращайтеся. Сделаем.

Две фигуры растворились среди камней.

Пашка и Катя смотрели вслед уходящей шаланде. Море казалось темным занавесом, лишь изредка угадывались взмахи весел уже невидимой шаланды.

— Хорошо, что туч нагнало, — сказал Пашка. — Не засекут. Ну, счастливого им пути. И тебе, Катя, — удачи и счастья.

— Будь жив, Павлуша, — Катя обняла парня за крепкую шею, хлопнула по спине. — Удачи.

Пашка давно ушел к смутным огонькам окраины, а отставная командирша все сидела, глядя на белую полоску пены, оставляемую набегающими вечными волнами. Босые ноги стыли на сыром песке. Катя вздохнула и принялась обуваться. Не хватало еще здесь патруля дождаться.

Она отошла подальше от берега. Шумел ветерок, упрямая трава скребла разбухшие голенища. Девушка сняла ненужный больше ремень, отодрала от гимнастерки пуговицы. Ожогов нам не нужно. И вообще мало что нам пригодится. Немногочисленное имущество увязано в косынку — рискованный груз, ну да ничего.

Катя в последний раз набрала в легкие морской воздух.

Эпилоги

История не знает сослагательного наклонения. Эту дуру вообще никак не нагнешь.

Мнение офицеров Отдела «К».

Рррррр!

Мысли Цуцика по поводу научно-технического прогресса.

Эпилог первый

— И что мне с ним прикажешь делать? — поинтересовался Александр Александрович, любуясь «маузером».

— Ударник вынь и на стенку повесь, — рассеянно посоветовала Катя, поглядывая в окно, — там прапорщик распекал срочников из комендантского взвода. Бойцы вытягивались по стойке «смирно» и вздрагивали от сдерживаемого хохота. Прапор был известным хохмачом.

— Да-а, повесь, — начальник оттянул затвор пистолета, — а плашка? Сказать, что наградная надпись — шутка?

— Ясное дело, шутка. Откуда у вас, товарищ майор, «маузер» председателя РВС Республики? Вы же музеи не грабите? Или случается?

— И где, скажи на милость, ты, Катерина, так наловчилась взятки давать? — вздохнул майор. — Я вот давеча в БТИ и так и сяк совал — не берут, сволочи.

— Вы им этот «маузер» покажите. И затвором пощелкайте.

— Ты научишь. Ладно, ты итоговый отчет закончила?

— Шлифануть стиль осталось.

— Готовься. Если завтра не сдадим, крик поднимется. Привыкла, понимаешь, к анархии у своих махновцев.

— Махновцев я не видела, — с некоторым сожалением сказала Катя. — Может, тогда осталась бы насовсем. До полусмерти вы меня своими отчетами затрахали.

— Это не я, ты прекрасно знаешь. И вообще, нечего жаловаться. Полевой отчет подписали? Подписали. Результаты удовлетворительные? Удовлетворительные. Чего ноешь?

— Интересно, сколько золота нужно приволочь руководству, чтобы без бумажной волокиты обойтись?

— Шути-шути, — майор принялся любовно протирать «маузер». — Хорошо, что твой окаянный металл все-таки не к нам в отдел скинули. Иначе мы бы с тобой всю жизнь отписывались. Я и так-то опасаюсь, как бы нас в золотодобывающую артель не переименовали. Впрочем, есть и положительные стороны твоих похождений. Меня «смежники» отдохнуть приглашают. В Ялту. В санаторий Наркомата обороны. Я, понятно, не рискну — куда с моими штифтами прыгать? Но все равно весьма приятно. Ты почему ничего не спрашиваешь? Хотя бы из вежливости восхитилась векторными результатами.

— Завязала я с пустой любознательностью. Все равно ничего хорошего не выходит. Не хочу мозги ерундой забивать.

— Ну не скажи. Знаешь, почему тебя готовы в отставку без звука отпустить? Потому что на этот раз произошла самая результативная коррекция за все время исследований. Если учесть, что мы ничего не просчитывали и вообще не пытались корректировать, есть о чем задуматься. Естественно, все неожиданности на самодеятельность хохлов свалили. Зачистка на Незалежной идет по полной программе. А все наши операции приостановлены. Впрочем, что тут у нас и было-то? Но я, между нами, сомневаюсь. Не могли хохлы такой эффект произвести. Уж не перекрестное ли вмешательство получилось? Шутки шутками, но о такой теоретической возможности давно поговаривали. Ты, конечно, там, считай, в одиночестве пребывала и никаких осознанных действий не проводила. Или я ошибаюсь?

— Тю, Сан Саныч, — Катя посмотрела на начальника укоризненно. — Когда вы меня туда сунули, хорошо я хоть помнила, що был такой — дедушка Ленин. Какие уж тут коррективы? Я только и делала, что этого мифического корреспондента отыскивала да комариное золото выслеживала. Ну и попочку свою драгоценную спасала.

— С золотом недурно получилось. Да и с Польской Республикой в составе Российской Федерации тоже недурно. Жаль, когда Север с Югом после войны объединялись, не удалось в состав России напрямую и Сербский союз включить.

— Что толку? Война все равно была. И немцы до Царицына опять доперли.

— Зато только на юге. А на севере фрицы у Гданьска застряли. Могла бы и порадоваться за компанию. Разве это не то, что мы с Васько планировали по операции «Инвентарь»? Ведь получилось. Пусть и совершенно неожиданно.

— Я радуюсь. Только я о тамошних делах только от вас и слышу. Да и то в кастрированном виде. Я-то в той «кальке» на двадцать лет раньше болталась.

— Ну-ну, а траур-то откуда? Я, например, там вообще не был. Ничего, заочно-виртуально готов возрадоваться.

Катя повертела в руках карандаш. Вечно у начальника карандаши не точеные. Хорошую ему точилку подарить, что ли?

— Я тебе, Сан Саныч, сейчас благоглупость скажу. Смешную вещь. Меня ведь что зацепило, — никак не пойму, зачем я там людей валила? В 41-м и 42-м — понятно. Фрицев — понятно, всяких… хорьков националистических — тоже понятно. Только вот провела я в 19-м году месяц, а разницы между белыми и красными не разглядела. В смысле, вижу, конечно, разницу, но чтобы настолько, чтоб грызть да рубать друг друга? Глупая я, да?

— Это потому что ты на политзанятиях никогда не сидела. Я чуть-чуть зацепил, а когда в 37-м работал, еще как подковался. Политграмота — великая вещь. Хочешь, литературку подброшу? Товарища Сталина почитаешь. Крайне поучительно.

— Нет, и не уговаривай. В жизни такого дерьма трогать не желаю. Пойду я, пожалуй.

— Подожди, — майор порылся в растрепанном ежедневнике. — Адрес, что обещал, я тебе достал. И еще — давай-ка холодильник открой. Там в морозилке «Вальс-бостон» скучает. Тебе не повредит, да и мне. Челюсть так и ноет. Что за погода сегодня такая?

* * *

Накрапывал осенний дождик. Катя заскочила домой, переоделась. Узкая юбка, облегающий свитерок, полусапожки на «шпильках». Одежда цивильная, купленная уже после возвращения. Пора адаптироваться к гражданской жизни. Зонтик приобрести, конечно, не удосужилась. Пришлось макияж ограничить да накинуть на голову капюшон. Куртка не слишком подходила к остальному туалету, но это уже детали.

Большая Якиманка, как обычно, стояла, и Катя прошла до метро. Ехать, собственно, было недалеко — «Калужская». Выйдя на улицу, Катя повертела в руках телефон — позвонить предупредить? Обойдется — все равно сидит, болезный, дома. Нагрянем сюрпризом.

Доцокала до подъезда. Домофон ответил сразу. Женский голос, молодой:

— Да?

Катя усмехнулась — сюрприз так сюрприз.

— Виктор Иванович дома?

— А, вы, наверное, из госпиталя? Проходите, пожалуйста.

В лифте Катя глянула в зеркало, подправила помадой губы. Ничего живут чекисты, лифт чистенький, даже благоухает приятно. Можно было и не душиться.

Дверь открыла молодая интересная особа в модных очках. Ошеломленно уставилась на высокую гостью.

— Я вообще-то не из госпиталя, — дружелюбно пояснила Катя, сбрасывая куртку и подавая ее молодой хозяйке. — Знакомы мы с Виктором Ивановичем, так сказать, по службе.

— Понятно, — пробормотала потрясенная девица, ощупью вешая куртку в зеркальный шкаф-купе.

— Кто там? — в коридор выглянул хозяин — в комнате по-английски бормотал телевизор.

— Туточки элитарное кино показывают? — осведомилась Катя.

— А я-то думаю, кто здесь такой самоуверенный, — хозяин в тренировочных штанах и застиранной камуфляжной рубашке явно чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

— Девушка говорит, со службы, — сказала девица, в новом приступе сомнений оглядывая обтянутые юбкой бедра гостьи.

— Ну откуда же еще? — пробормотал Виктор Иванович. — Ты бы, Лика, шла — тебе же в институт нужно?

Девица кивнула, еще раз глянула в безмятежно спокойное лицо Кати и, схватив плащ, испарилась.

— Извини, если помешала, — Катя, постукивая каблуками, подошла к бывшему напарнику.

— Да ладно, — майор ухмыльнулся. — Это дочь. Теперь моей «бывшей» будет о чем с тещей пожужжать. Вообще-то я тебя не ждал.

— Попрощаться зашла. Что смотрим?

Майор наслаждался «Полетом над гнездом кукушки» в оригинале. Катя прошлась по ковру, покосилась на экран большого телевизора:

— Шизики? У нас там тоже народ с поехавшей крышей попадался. А ты ничего устроился, уютненько. Как здоровье? Как животик? Как суставы? Подвижны?

— В общем, ничего. Эскулапы удивляются — на диво быстро оклемался. А ты тоже — вполне. Я, грешным делом, и спрашивать опасался — помнилось, у тебя полголовы снесли. Смутная такая картинка. Все гадал — как меня доперла?

— Пустяки. Ребята помогли. Ты садись, больным покой нужен.

— Да я, вообще-то, уже и прогуливаться выхожу. Не совсем инвалид.

— Садись-садись.

Майор сел, с чувством обозрел гостью с ног до головы:

— Выглядишь убийственно.

— Парадокс. Ведь в этой юбочке и таракана не приложу. То ли дело — галифе.

— Прониклась? Товарища Буденного не встречала? Я в детстве все думал — как это кавалеристом всю жизнь скакать?

— Ничего себе аналогии. У меня ноги искривились?

— Я бы не сказал.

— Ну и славно. У меня ноги в порядке, у тебя суставы в исправности, — Катя коротким движением поддернула юбку и верхом присела на ноги майора. — За мной должок, Витюша. Как самочувствие, справишься?

— Спрашиваешь, — ладони Виктора Ивановича осторожно легли на бедра гостьи. — В чулочках? Обалдеть. А я, знаешь ли, все те не могу забыть. Не зря все же покупал. Ох и выдающаяся ты дивчина, Катенька.

— А то. Ну-ка — марш в ванну, товарищ майор.

Потом на развороченном диване Виктор Иванович долго и блаженно отдувался.

— Не ценят тебя, Кать. Честное слово. Переходила бы в наше ведомство.

— Фигушки, я без пяти минут вольный человек, — Катя сунула майору стакан с томатным соком, разысканным в холодильнике. Поправила пластырь на животе мужчины. От кожи майора не слишком-то приятно пахло каким-то госпитальным снадобьем, но сам хозяин был ничего, в хорошей форме. Катя покосилась на простыню на бедрах Витюши.

— Оголодала? — вкрадчиво поинтересовался майор.

— Не хами. Без десерта оставлю.

— Я же исключительно из сочувствия. — Виктор Иванович взял руку девушки, чмокнул в загорелое запястье. — Как оно там получилось? Я не по форме интересуюсь, по духу и личным ощущениям спрашиваю. Жаль, что не задержался я. Очень сожалею.

— Не жалей. В основном я своих била. Может, кому такое и привычно, но я-то дура сугубо армейского воспитания — внешнего врага предпочитаю. Паршиво было работать.

— Это да, — майор вздохнул. — Я как тот вагон вспомню — стакан немедленно принять хочется. Грязно получилось. Народу стороннего уйму побили. Ничего, скоро меня на службу выпустят, с сопредельными «коллегами» договорю.

— Вы уж постарайтесь. Здорово нам нагадило это Всеукраинское бюро. Как думаешь, письмо-вызов — это их придумка?

— Спросим. И конторку накрепко прикроем. Кстати, личные проблемы возникнут — обращайся. В частном порядке. Знаю, ты девушка гордая, но не дури. Про это, — Виктор Иванович похлопал по смятому покрывалу, — мы с тобой, может, и забудем. Хотя лично я — вряд ли. А тот поезд раздерганный нам зарубки навсегда оставил. Так что если нужен буду — не сомневайся. Добро?

— Уговорил, — Катя крепко сжала ладонями шершавые щеки майора. — Сейчас-то подурить можно, а, Витюш? Не скрою, и вправду оголодала…

Спустя год и восемь месяцев

Над побережьем стоял широкий грозовой фронт, и самолет посадили в Гамильтоне. В здании аэровокзала было сухо, но, казалось, и кондиционеры нагнетают влажный зябкий воздух. За огромными окнами лупил ливень. Ничего себе лето. Еще хорошо, что сели благополучно.

— Куртку надень, — сказала Флоранс.

— Да ну, еще распаковываться здесь? — Катрин кивнула на груду чемоданов и сумок, вокруг которой топталась, озабоченно сверяясь со списком, Мышка. — Не так уж и холодно. Я даже не помню, куда куртку сунула.

— Возьми мою, я все равно в свитере, — Флоранс скинула кожаный жакет.

Натягивать жакет не хотелось — в плечах будет узковат.

— Пожалуйста, — мягко попросила Флоранс.

Катрин влезла в мягкую кожу — дурной привычки заставлять подругу беспокоиться по мелочам мы не имеем и иметь не собираемся. Фло и так нервничает, — перелет выдался утомительным. Да еще Жо, ушедший высвобождать из плена грузовой клетки Цуцика, куда-то сгинул. Под дождем бегают, что ли? Обычно пес муки длительного авиапутешествия выносил стойко, но у каждого героя моменты слабости случаются.

— Может, мне пойти поискать? — спросила Мышка.

— Нет уж. Потом Фло пойдет искать тебя, а потом я наплюю на багаж и тоже пойду гулять? Подождем, никуда мальчики не денутся.

— Кэт, что этот тип на тебя так уставился? — шепотом спросила Флоранс.

Обычно на чужой взгляд в спину Катрин реагировала мгновенно. Самолет все чувства вытряс, рассеянной стала. Молодая женщина сердито глянула через плечо.

У пустующей стойки регистрации стоял молодой человек, опирался на изящную трость и старался смотреть ненавязчиво. Щурился.

— Это свой, — пробормотала Катрин. — Фло, я сейчас. Это старый товарищ. Безопасный. Я сейчас.

Мягкие подошвы кроссовок внезапно стали топать по гладкому мрамору пола, как разношенные сапоги.

— Привет. Все щуришься?

— Привычка, — молодой человек неуверенно улыбнулся. Вблизи он не казался таким молодым — вокруг глаз легли морщинки, и взгляд… Ну, взгляд всегда был старше.

— Здравствуйте, Екатерина Григорьевна.

— Если это ты, я тебя, пожалуй, обниму, — задумчиво пробормотала Катрин.

Парфюм у старого знакомого был хорош — кажется, «Кензо», но из-под дорогого аромата все пробивался запах того монастырского мальчишки. И полыни, и пыльных дорог…

Сидели в кафетерии. Остальная компания устроилась за соседним столиком. Багаж благополучно погрузили, наконец явившиеся «мальчики» то ли ужинали, то ли завтракали. Мрачноватый Цуцик поглощал кусочки гамбургера, подсовываемые Мышкой. Флоранс волновалась, что у пса расстроится желудок.

— Ты врач? — спросила Катрин, поглядывая на ухоженные руки старого знакомого.

— Немного врач, немного исследователь, — молодой человек напряженно улыбнулся. — Неловко как-то, да?

— Да это тебе, наверное, неловко, — Катя решительно перешла на русский язык. — Я же вроде как призрак. На твоем будильнике много годков натикало. Хотя внешне и не скажешь. Рада я тебя видеть. Даже таким холеным. Тьфу ты, просто не верится. Ой, как бы Пашка возмущался.

— Он и возмущался, — мальчик, давно переставший быть мальчиком, запнулся.

— Говори, — сказала Катрин, вертя в блюдце чашечку с остывающим кофе. — Говори, я в этой дряни варюсь не первый год, привыкла.

— Пашка в девяносто восьмом. Ничего поделать было нельзя — легкие у него всегда слабыми были. Вита — три года назад. До последнего работала, ругалась. Вы, Екатерина Григорьевна, возможно, о ней слышали? — молодой человек извлек из портфеля несколько футляров с DVD-дисками. — Я захватил — вдруг будет желание глянуть?

— Не выеживайся. Я старой бабкой не успела стать, — конечно, посмотрим, и с большущим интересом, — Катрин сгребла футляры. — «Восемь ножей в спину цивилизации», «Холокост трех материков». «Виктория Голутффин представляет новый документальный сериал… шокирующая правда о террористическом подполье…» Во как! Значит, глотнула Витуля киношного яда? Названия-то какие звучные-плакатные, даром что мы с Львом Давыдовичем лишь пять минут были знакомы.

— Вита получила шесть премий Международной ассоциации документального кино.

— Одуреть. Обязательно похвастаюсь, — Катрин глянула на соседний столик.

— Они знают? — шепотом спросил бывший мальчик.

— Ну, в общих чертах. Излишне натуралистические подробности я опускаю.

— Счастливая вы, Екатерина Григорьевна. Я уже ни с кем поговорить не могу.

— Брось скулить. Сразу видно — ты при делах.

— Да разве я жалуюсь? Занят на десять лет вперед. Это я только с вами хныкаю. По старой памяти.

— Э, может на «ты» пора переходить? Я тебе давно уж не командир. Девяносто лет, так? Фу, нелепость какая.

— Нет, я не отвыкну. Мы вас часто вспоминали. В последний раз, когда с Виточкой правнуков в Соединенную Россию возили, Пашка нас и в Одессу свозил. На то самое место. Посидели, вспомнили.

— Постой, сколько же у Витки правнуков?

— Четверо. Мельчает народ. Виточка между своими съемками бесконечными четверых родила. Времена-то были не лучшие. А сейчас все демографию просчитывают… геометры.

— Хм. Это точно. Вообще-то, я думала, прапорщик наш девчонку не упустит.

— А он и не упустил. До войны они с Витой двоих успели завести. Герман в 44-м погиб. В Нормандии. Он командиром роты артиллерийской разведки пошел. 4-я канадская бронетанковая дивизия. Немецкие танки прорывались, на НП вышли. Пока мы с противотанковым взводом от штаба дивизии добрались, танки уже из базук сожгли. Наш прапор командовал. Ну, пулеметная очередь… Вита мне тот день так и не простила.

— Черт! Я вам говорила подальше от свалки держаться? И что полезли?

— Герман сказал, что сидеть за океаном не может. Тем более Пашка уже год как воевал. Нечестно было. Если бы я в тот день не в штабе корпуса сидел…

— Ты-то что в бронетанках делал?

— Был такой отдел — «психологической разведки». Кое-что делали.

— Понятно. А Пашка? Ведь твердо обещал подальше от передовой держаться.

— Он строго, как вы учили, старался. К началу войны у него уже две дочери имелись. Физподготовкой командного состава занимался. Но в 41-м после Кишиневского прорыва попал в ополчение. Успел две недели батальоном покомандовать. В окружение угодил. После выхода и ранения снова кадры готовил. Диверсантов. После войны едва в запас уволился.

— Лихо. Так вы все время связь поддерживали? И сложностей у Пашки не было?

— Обошлось. Мы ему в 34-м весточку послали. Я, Екатерина Григорьевна, многому научился. Нам что ЧК, что НКВД — люди-то знакомые. Тем более что ТАМ чуть полегче было. Вы же знаете — Иосиф Виссарионович так и помер секретарем горкома Тифлиса.

— Да и хрен с ним. У нас здесь тоже с Украиной помирились-замирились. Коллеги мои бывшие совместно работают. Только насчет футбола непреодолимые противоречия и остались. Остальное признано временными заблуждениями и мороком, наведенным враждебными потусторонними силами. Ладно, что нам политика. У тебя-то как с личным? Выглядишь женихом.

— С личным трудно, — молодой человек по-стариковски вздохнул. — С внуками толком не вижусь. С правнуками общаюсь регулярно — только сами понимаете — числюсь четвероюродным братом. Смешно. Но кое-какой авторитет сохраняю.

Катя засмеялась:

— И вправду, многому научился. Экая морда траурная. Доволен, значит? Сколько же их у тебя?

— Трое правнуков. Две внучки. Дочь — наша с Виточкой. Сейчас в Чикагском университете преподает.

— Ой! — Катрин ухватилась за сердце. — Ваша дочь?! Ты меня добьешь!

— После войны Виточке тяжко было. Ну и… Мы почему-то были уверены, что Герман не осудит. А Пашка нас очень даже одобрил. Потом, правда, Вита мне отставку дала. Обосновала тем, что совместная постель с такой старой теткой, как она, молодого человека слишком компрометирует. Ну или наоборот. Успела еще замуж выскочить и девочку родить. Дария до сих пор со мной работает. Лихая дама. Но до мамы ей далеко. Отчаянной девчонкой наша Виточка была.

— Да вы вообще-то все—…Катрин помолчала. — Молодцы. Мне, выходит, догонять теперь? Постараюсь.

— Да вы, Екатерина Григорьевна, и так… Я немного в курсе. И Парижские события по телевизору смотрел. В секунду вас узнал. И с Ноем Уоти иногда по делам переписываюсь. Вы, Катя, личность известная.

— Тесен мир. Значит, «скользить» ты научился?

— С трудом. Но если очень нужно, прыгаю. Вообще-то, дел и в той, родной, как вы выражаетесь, «кальке» хватает. Родственников-то полно. Пашкины непоседливые по всей Соединенной России разбрелись. Присматриваю, помогаю. Ну и еще кое-какие дела. Катя, если нужно…

— Спасибо. Принято. И если у вас затруднения, милости прошу. С паролем сообразишь. Правда, мы собираемся…

— Собираетесь? Вы, Екатерина Григорьевна, о чем это? Неужели о том чудном поместье у реки? Воздух там хрустальный, и детишкам будет где поиграть…

— Тьфу! Все забываю, какой ты всезнайка. И как голову до сих пор на плечах таскаешь? Колись, твое письмецо из 53-го к нам свалилось?

— Виноват. Думал-думал — а вдруг без того письма ничего бы и не случилось? Послал. Я в вашей «кальке» в монастырь-то наведался. Помнят там блаженненького. Под полом церкви меня погребли, говорят, совершенно нетленный лежу.

— Угу, лежишь. Ты сейчас наверняка куда мудрей меня. Только повторю — не болтай. Я с тем бизнесом завязала. И возвращаться в него не хочу. А вообще-то, молодец. И спасибо, что показался. Хоть и грустно, но все вы молодцы.

— Так школа-то чья? Спасибо, Катя. Ты тоже молодец. Она очень красивая. А глаза у нее действительно вишневые. Я тогда понять не мог, почему вишневые.

— Правда? — Катрин неожиданно смутилась.

Они вдвоем смотрели на сидящую за соседним столиком красивую и очень спокойную женщину. У ее ног сидел задумчивый пушистый пес, псу что-то втолковывала маленькая очкастая девушка. Долговязый черноволосый мальчишка со скрытым интересом поглядывал на собеседника Катрин.

— Ну, я пойду, товарищ командирша, — сказал молодой человек и поднялся, опираясь на щегольскую трость. — Если что — найдете. Даже оттуда. Передавайте мое уважение и восхищение мадам Флоранс. Спасибо за все, Катя.

Эпилог второй

(эпилог «кальки», где ничто и никогда не заканчивается)

1 ноября 1919 года. У реки Нарев (19 км к северу от Варшавы)

Цепи жолнеров поднялись, двинулись к высоте. Пятна разноцветных шинелей, тусклый блеск штыков. Шли тяжело — третья атака с утра, земля разбухшая, липнущая к сапогам и ботинкам. Клади гадов на выбор, начиная с офицеров. Вон какой лощеный поручик шагает, картинно прижимая обнаженную саблю к бедру.

Бить было, считай, нечем — патронов по десятку на винтовку. Паршивые дела.

— Подпускаем. Спокойнее, товарищи, — командир роты грузно шагал вдоль цепочки неглубоких окопчиков, нарытых вдоль вершины высоты. Посвистывали пули. Атаку батальона 1-й Дивизии Легионов поддерживала пара «Шварцлозе», но пулеметы лупили издали — от заброшенного хутора. Только патрон жгут зря. Вспух в низком небе разрыв шрапнели — трехорудийная польская батарея била вяло, опасаясь накрыть своих.

Комроты присел и, кряхтя, принялся расстегивать ремни — куртку лучше снять, и так взмокнешь.

— Семка, вы у меня там глядите — бомбами прежде времени не балуйте.

— Чо, первый раз, чо ли? — донеслось с правого фланга.

Не в первый. Остатки батальона отбивались на раскисшем холме вторые сутки. Невысокая гряда прибрежных холмов, мутный Нарев за спиной. Слева роща облысевшая, справа дорога к сожженному мосту, холм, что союзнички-соседи удерживают, дальше домишки села Билковы Псари виднеются. Холмы — одно название, разве что чуть посуше в окопах сидеть.

Плацдарм курам на смех. Третьего дня двигались лихо — с ходу сшибая последние заслоны поляков, «на ура» перли, по нахалке. Броневики стрекотали, ужас на шляхту нагоняли. Конный эскадрон гиком да свистом панику раздувал. Вон она, буржуазная гниловатая Варшава маячила, — уже глянуть на шпили костелов довелось.

Малость силенок не хватило. Успели поляки окопов нарыть, батареи подтянуть. Уперлась 4-я Петроградская, да правильного боя не выдержала. Как выдержишь, когда подсумки почти пусты, обоз растрепали, а на горло брать азарт уж весь вышел? Остатки эскадрона вырубили лютые хлопцы атамана Куровского. Машины бронедивизиона вдоль проселка остались стоять покореженными. Обломилось жало удара геройской 3-й армии, и поддержка хваленого гонористого белокостного батальона не помогла.

Как водится, драпанули. Под прикрытием последнего «Путиловца» откатились вдоль реки. Дальше некуда — какая-то гадючья банда успела охрану порубать и мост спалить. Бросить раненых да вброд кинуться? Дело знакомое, еще полгода назад разве устояли бы бойцы? Но иная сознательность в народе вызрела. Опять же, перед соседом совестно — те окопаться успели. Стыд, понятно, глаза не выест, но…

Курьер с пакетом успел к окруженным чудом проскочить, приказ командарма — держать плацдарм.

Кем и чем держать-то?

Части наступающих армий растянулись чуть ли не до Житомира. Где тылы, где штабы? Вот до Восточной Пруссии рукой подать, только там патронами не прибарахлишься. Немец закон блюдет. Европа, мать ее…

Комроты аккуратно свернул кожаную куртку, местами вытертую до белизны, уложил на бруствер. Ухватил за плечи убитого бойца, освободил место в окопчике. Заскорузлые пальцы бывшего формовщика привычно щелкнули затвором подобранной винтовки — ага, полная пачка — не боись, товарищ, зря не растратим.

— Семка, ты мне все ж смотри! — крикнул комроты в дождливое небо.

— Та чо ты, в самом-то деле?! — обидчиво заорал невидимый взводный. — Как в первый раз на девку лезешь…

Комроты кивнул, сдвинул на затылок фуражку. Нет, не в первый раз. Но, выходит, в последний. Шляхта уж давно пленных не берет. Колют и стреляют на месте. Взаимно, конечно. Петлюровцы, те головы рубят. Ну, дивного тут мало. Горячее время. Переломное.

В прицеле покачивалась фигура бегущего высокого поляка. Рыскает длинный унтер-офицерский штык старого Манлихера, орет что-то вражеская пасть под длинными усами. Не сопляк, однако. Такого срезать не грех. Странное ведь дело, ну никакой возможности разобрать, что паны орут. Что от бывшей империи, что от пролетарского интернационализма — исключительно матерные слова шляхетство согласилось унаследовать.

…Подпустить до того мертвяка, что сидя закостенел. Поравнялись… Еще вдох…

— Рота, пли!!!

Огня поляки не выдержали — цепь легла в пожухшую траву. Махал саблей поручик, пытался поднять жолнеров. Бить бы «пачками» — дрогнут, вон один попятился, другой… Но огонь бойцов кончавшегося 4-го Петроградского слабел. Патроны…

Комроты тщетно ловил в прицел поручика — ловкий попался, гадюка. Никак не подстрелишь. Мешали, прижимали к земле, лупя длинными очередями, осатаневшие пулеметы.

— Жмут нас к мамуне паны! — заорали слева. — Твою душу, ротный…

Комроты щелкнул затвором — последний патрон, кажись. А драпа не будет. Некуда драпать. Вчера дрогнул батальон, кинулись бойцы к деревне. Бил ротный рукоятью «нагана» по затылкам, за ремни на землю валил. Комиссар дивизии худые руки раскидывал, чахоточной грудью путь панике преграждал. Часть народа в окопы вернули, а с полсотни обеспамятевших беглецов между камышами и деревней перехватили конники Куровского. Понагляднее любой агитации та рубка будет.

Некуда драпать.

Да что ж они орут такое? Нет, никак не понять.

Поляки натужно набегали, грязные, мокрые, осатаневшие. Комроты ощупью отстегнул клапан кобуры, привычно легла в мозолистую ладонь рукоять «нагана». Ну и хорош, чего ждать-то?

В последний миг резанул по правому флангу атакующих пулемет. Короткие, скупые очереди сбили шаг цепи, и затоптались поляки, невольно пригибаясь под секущими строчками. Ай да соседи — выходит, рискнули машинку ближе выдвинуть.

— Давай, пся кровь! В ряшку твою…

Захлопали гранаты. Кто-то последней пулей достал упорного поручика. Поднялся из ямок-окопов погибающий 4-й Петроградский. Комроты не суетился — аккуратно срезал из «нагана» троих жолнеров. Теперь можно и винтовочку в лапы…

Бились прикладами, штыками, матерясь, стреляли в упор. Наотмашь стукнуло по уху невидимым кулаком, слетела фуражка. Скрипя зубами, комроты вложил всю боль и злость в удар штыка…

Миг все длилось. Развернулись в дыму и мате поляки, показали спины. Расстреливать их было нечем. Комроты, пригибаясь и втягивая в плечи лысеющую голову, протрусил по склону отыскивать свою фуражку. Не верилось, но среди мертвяков и живых хватало — свои, окровавленные и опьяненные, возвращались, падали в окопы, что-то кричали. Метался уцелевший Семка. Бесились, прикрывая драп панства, запалошные «Шварцлозе». Полз, мычал томительно капрал с проткнутым брюхом, пулю на него жалели.

Комроты оглох — пуля отхватила правое ухо. Крови натекла уйма, бок гимнастерки до самых кальсон пропитало. Верка, прибежавшая из лазарета, хоронящегося в широкой промоине, бинтовала серым застиранным бинтом. Наглый Семка, присевший на корточки в узком окопчике, знаком показывал — да пускай, зарастет. Это точно. Зарастет, если успеет. Только глухому как командовать?

Поляки вошкались у хутора, в себя приходили. Показавшиеся было из рощи конники Куровского скрылись обратно. Чего тянут-то, сволочи?

Рванули петлюровцы, да только не в атаку, а вдоль камыша галопом. И жолнеры побежали — прямо стадной толпой так прочь посыпали. Дурень Семка танцевал африканцем, топая желтыми сапогами и размахивая над головой своим дурным лакированным «маузером».

От Билковых Псарей на рысях подходил эскадрон 1-го Красного Конного корпуса…

Левым ухом комроты начал малость слышать. Бойцы сносили в длинный ряд погибших. Могилу решили копать прямо на холме. Верка, в накинутой поверх ватника длинной трофейной шинели, приглушенно орала на легкораненых, не пожелавших отправляться в госпиталь, что разворачивался в селе. Зря орет — этот лазарет буденновцев за два дня сто с гаком верст прошел — попадают доктора разом, уж какие там перевязки.

У Ново-Дворского моста шел бой. Конники кавкорпуса наседали на откатывающихся поляков. С левого фланга, вдоль тракта, напирала 2-я Белая дивизия. До предместий Варшавы оставалось рукой подать, ворвутся на плечах шляхты, если удача вновь дупой к России не повернется.

— Сенька, у тебя осталось?

— Ясен пень, у меня ж как у Христа за пазухой. Почище чем в полковой кассе.

— Не бреши. Там вшей куда пожиже.

Фляга австрийская в оббитой эмали. Булькает — то ли коньяк, то ли ром. Сам комроты не пил со дня вступления в партию, потому принципиально даже не стал нюхать. Для особых нужд запас приберегался.

Сапоги скользили в мокрой траве. Снова моросил дождь. Комроты медленно пересек низину — на дороге покосившейся будкой темнел заглохший вчера броневик, торчали растрепанные повозки — расщепленные колеса, трупы лошадей, корзины, тряпье — цыганщина. Прыгали озабоченные воробьи, подбирали овес из распоротого мешка. С убитого обозника кто-то уже успел стащить башмаки. Вот сучьи дети, это когда же изловчились?

Подъем оказался трудным — голова закружилась. Комроты остановился, задыхаясь. Вон они, пулеметчики. Сидят, сторожат. Дисциплинка у офицерья, надо признать, малость получше.

Снятый с броневика пулемет на кургузой треноге пристроился на краю воронки. Рядом лежали двое, в измятых и прожженных офицерских шинелях. Укутанный в башлык пулеметчик поднял голову:

— Живы, господин комиссар?

— Ротный я. Убило комиссара, — комроты, стараясь сдержать одышку, сел на мокрую траву. — Полезно помогли, господа офицеры. В самый раз врезали.

— Благодарю за столь лестную оценку, господин товарищ ротный, — бледный офицер приподнялся, мелькнула трехцветная нашивка на рукаве. — Пол-ленты оставалось. Хорошо, что приберегли для столь торжественного случая. Это ж вы вчера являлись, патроны клянчили?

Комроты неохотно покосился на мятые погоны беляка:

— Не клянчил, господин подпоручик, а взаймы просил. Надеялся, у вас резерв погуще. Вам мировой империализм боезапас океанскими пароходами шлет.

— А вашей, рачьей-собачьей, весь европейский про-ле-та-риат дрекольем помогает, — скривил губы юный подпоручик. — Не классовые ли братья там, на склоне, валяются?

— Там все валяются, — сдерживаясь, отозвался комроты. — Поручик, что жолнеров подымал, — уж заведомо ваших голубых кровей. Во всех слоях дури да несознательности хватает.

— Сознательные вне очереди пулю лбом ловят, — подпоручик поправил шинель, покрывающую неподвижного второго номера. — Вот человек все переживал, что великая Россия кусками рассыпалась. Все думал, здесь, у Варшавы, раны империи срастутся.

Комроты пригляделся и стянул фуражку с замотанной бинтом головы:

— Извиняюсь. Не усмотрел.

— Чего уж там, — пробормотал подпоручик. — С виду вам, господин-товарищ ротный, вообще абсолютно начисто революционный мозг вышибло.

— Так у меня сознательность вот где, — комроты стукнул себя по обтертой кожаной груди. — И без башки спокойно обойдусь, — он достал из-за пазухи флягу. — Вот, помяните покойника. Без отравы — слово даю.

— Да уж верю отчего-то, — пробормотал подпоручик, принимая флягу.

Комроты с трудом заставил себя встать:

— Насчет кусков царских-имперских — извиняйте. Не срастутся. Не будет империи, и не мечтайте. Советская жизнь пойдет. Честная и справедливая. А вы, там, на юге, уж как хотите. Созреет и у вас пролетариат, общество осознает, да и сами вы в рассудок придете.

— Всенепременно, — подпоручик усмехнулся. — Только ваша революция годика через три естественным путем загнется. Вот помянете мое слово.

— Устоим, — буркнул комроты. — Главное, учить нас не лезьте. Снова обожжетесь.

Польская оборона Варшавы рухнет через сутки. 4-я, 12-я армии и 1-й Конный корпус ворвутся в город с севера. Дивизии экспедиционного корпуса Добрармии сломят сопротивление поляков у восточных пригородов. Бои в городе затянутся на двое суток.

И три года понадобится войскам экспедиционного корпуса Южной России и Особой Интернациональной армии РСФСР, чтобы навести порядок в зонах влияния, покончить с этническими столкновениями и националистическим подпольем. Вектор «кальки» начнет медленно выпрямляться. Лишь в 1931 году будет создано единое Польское государство. Государство-буфер, предполье, между двумя Россиями и затаившейся Германией.

Но о следующей большой войне еще никто не думал. Казалось, ужаснее буйного 1919-го ничего и быть не может. После безумного лета затухала гражданская война. Кровавая волна докатилась до Польши и иссякла. Остались голод, разруха, бесчисленные банды, тиф и сифилис. В жестоких спорах размечались границы, ставились таможни и заставы, тянулись бесконечные потоки беженцев в обе стороны. Тысячами строчились дипломатические ноты и меморандумы. Две России пытались примириться с существованием друг друга.

Примечания

1

Доминирующая женщина. Сленговый термин садомазохистов.

2

Рем Эрнст (1887–1934) — имперский министр в Германии, начальник штаба штурмовых отрядов. Стремился превратить их в костяк армии, подчинить себе генералитет. Расстрелян с санкции Гитлера.

3

АБТО — автобронетанковый отдел.

4

БАП — бомбардировочный авиационный полк.

5

ПАРБ — полевая авторемонтная база.

6

ППГ — полевой подвижный госпиталь.

7

«Бранденбург» — одно из лучших диверсионных подразделений фашистской Германии.

8

«Pz-I» — легкобронированный немецкий танк. Вес 5 т. Вооружение — два 7,92-мм пулемета.

9

КОВО — Киевский особый военный округ.

10

Вашугин Н. Н. — корпусной комиссар, член Военного совета Киевского округа.

11

«БТ-7» — легкий колесно-гусеничный советский танк.

12

«Ворошиловец» — тяжелый артиллерийский тягач.

13

«Ме-109» — «Мессершмитт Bf-109». Немецкий истребитель. Применялся в качестве дневного и ночного истребителя, истребителя-бомбардировщика, тактического разведчика.

14

«Ju-87» — «Юнкерс-87 В», пикирующий бомбардировщик. Бомбовая нагрузка — 700 кг.

15

«Т-35» — устаревший к 1941 году тяжелый многобашенный советский танк со слабой броней и мощным вооружением.

16

Русская освободительная армия (РОА) — воинское формирование, состоявшее из сдавшихся в плен и насильно мобилизованных военнопленных, солдат и офицеров Красной Армии, воевавшее в составе вооруженных сил фашистской Германии.

17

«Цундапп» (Zundapp Ks 750) — мотоцикл мощностью 25 л.с. Мотоцикл с коляской использовался германской армией, как правило, в составе разведывательных или отдельных мотоциклетно-стрелковых частей.

18

Ярко-синий и малиновый — отличительные цвета НКВД.

19

«СВТ» — самозарядная винтовка Токарева.

20

«ФАИ» — легкий бронеавтомобиль, устаревший к 1941 году.

21

«ОТ-26» — советский огнеметный танк. Боевая масса — 9 т. Экипаж — 2 чел. Вооружение — один огнемет, один 7,62-мм пулемет.

22

«СТЗ» — транспортный тягач. Использовался для буксировки тяжелых орудий.

23

«Су», «МиГ» — имеются в виду боевые самолеты конца ХХ века.

24

«Як-1» — скоростной истребитель. Выпуск начат в 1940 г.

25

«И-16» — истребитель, состоявший на вооружении РККА с середины 30-х годов. К 1941 году уступал немецкому «Me-109E» практически по всем показателям.

26

«MG-17» — устаревший к началу Второй мировой войны пулемет. Ими были вооружены ранние версии истребителей «Ме Bf-109».

27

КП — командный пункт.

28

Репер — вспомогательная точка, по которой начинается пристрелка, от которой затем можно точно и внезапно перенести огонь на цель.

29

КНП — командирский наблюдательный пункт, ПНП — передовой наблюдательный пункт.

30

Пулемет «MG-34». До 1942 года являлся основным пулеметом не только пехоты, но и танковых войск Германии.

31

Пулемет «Максим» был сконструирован Максимом Хайремом Стивенсом в 1884 году. В 1930 и 1941 годах в конструкцию пулемета были внесены некоторые изменения.

32

Военно-медицинская эмблема.

33

«Opel-Blitz» — основной грузовик немецкой армии в 30–40-х годах.

34

Легкий немецкий танк. Вооружен 20-мм автоматической пушкой «KwK 30» и 7,92-мм пулеметом «MG-34».

35

«PZKpfw III» — средний танк германской армии. В 1940–1941 годах вооружался в большинстве случаев 37-мм пушкой и двумя 7,92-мм пулеметами.

36

НП — наблюдательный пункт.

37

Кто здесь? Выходи… (нем.).

38

Ганс, что с вами? Что внутри? (нем.).

39

Назад! Осторожнее! (нем.).

40

УР — укрепленный район.

41

З86-я стрелковая дивизия.

42

«БС-18/1» — береговая батарея. Буква «С» обозначает — «старой постройки». Спроектирована и строилась в 1900–1912 годах. До Первой мировой войны сооружена не была. Во время Великой Отечественной на батарее были установлены четыре 152-мм орудия.

43

КАТЩ — катер-тральщик.

44

ПОР — приморский оборонительный район.

45

ГКО — городской комитет обороны.

46

Военфельдшер.

47

З7-мм зенитный автомат.

48

VIII авиагруппа — авиакорпус под командой генерала-полковника Рихтгофена, обеспечивший во время штурма господство в воздухе и на море.

49

«Штуки», «лаптежники» — прозвища пикирующего бомбардировщика «Ju-87».

50

456-й полк — погранполк НКВД оборонял Балаклаву и район побережья по высотам.

51

Приказ НКО СССР от 28 июля № 227 «Ни шагу назад!».

52

«Коминтерн» — тягач производства Харьковского паровозостроительного завода.

53

ГСО — «Готов к санитарной обороне».

54

Германская ручная граната «М-24» с деревянной ручкой.

55

ППС — полевая почтовая станция.

56

Филлипид — по античной легенде, воин, доставивший весть о победе в Афины и умерший на месте от усталости.

57

«Штуга» — «Stug-3», немецкое штурмовое орудие, вооруженное короткоствольной 75-мм пушкой.

58

Житков Борис Степанович (1882–1938). Рассказ «Микроруки».

59

«Ханомаг» — немецкий средний бронетранспортер «Sd.Kfz 251».

60

Штабсфейерверкер — фельдфебель службы артиллерийского снабжения.

61

Цитата из «Новых похождений Карлсона» Астрид Линдгрен. — Журнал «Пионер» № 4 за 1973 год.

62

Я к связным схожу, посмотрю что и как (укр.).

63

Позоришь (укр.).

64

«Смотри, какой смешной. Как Иван-дурак из сказки. Только в жизни не увидеть ему настоящей царевны Несмеяны» (укр.).

65

РАООМП — Российское Акционерное Общество Оптического и Механического Производства.

66

Ехал бы уже на годовщину. Да и то… Куда бежать? Хоть подожди, пока офицеры красных разобьют. В городе сраженье, говорят, будет. Плохо тебе здесь, да? (укр.)

67

Боже ты мой, какие чужие? Заходите, пожалуйста. Сейчас лампу зажгу… (укр.)

68

«Проклятых коммунистах, которые сбежали и все деньги в броневом вагоне до Москвы увезли» (укр.).

69

Желто-голубой (укр.).

70

Прот — первый (греч.).

71

Кваква — небольшая птица семейства цаплевых.

72

Лилит — первая жена Адама. Часто считалась демоном ночи, насылающим проклятия.

73

Еврейское проклятие. Буквально — чтоб падаль тебя задушила.

74

Еврейское проклятие. Буквально — чтоб ты хохотал, выплевывая ящериц, кровь и гной.

75

Цорес — несчастье (евр.).

76

День преподобного Макария — 1 февраля по новому стилю.

77

Макесы — болячки.

78

Насмешка судьбы. Будь оно проклято. Все могло бы быть иначе (фр.).

79

Судьба — игривая мадемуазель (фр.).

80

«Англия ждет, что каждый выполнит свой долг» (англ.) — слова из боевого приказа адмирала Нельсона перед Трафальгарской битвой 21 октября 1805 г.

81

Не любишь французский язык? (фр.)

82

Шарамута — проститутка.

83

Попробуй. Сначала я твоему щенку кривую шею докручу. Он тебе мертвый нужен? Чучело из него облезлое получится (укр.).

84

М. Светлов. «Каховка».

85

Гармата — пушка (укр.).

86

Вперед (казах.).

87

Имеется в виду 1-й батальон 2-го Офицерского генерала Дроздовского стрелкового полка Добровольческой армии.

88

Самурский полк — полк Добровольческой армии, получивший название в честь 83-го пехотного полка Русской императорской армии.

89

Имеется в виду 8-я армия времен Первой мировой войны, сформированная из частей и соединений Киевского военного округа.

90

Рипке — Владимир Владимирович фон Рипке. Командир бронепоезда «Дроздовец» и начальник дивизиона бронепоездов ВСЮР. В РИ покончил жизнь самоубийством 29 октября 1919 года, после потери всех бронепоездов дивизиона.

91

Порт-Артур.

92

ВСЮР — Вооруженные силы Юга России.

93

Полева — навар бараньих потрохов с гречневой и пшеничной мукой на сале.

94

Конда — сборище воров.

95

Меты — здесь: мертвые, мертвецы.

96

Нефель — выкидыш.

97

Арон — шкаф, гроб.

98

Хариза — худая, тощая.

99

Осведомительное агентство — официальное название контрразведки ВСЮР.

100

СНК — Совет народных комиссаров.

101

Авиамарш. Слова П. Герман.

102

Стрекуліст — ловкач, шустрик (укр.).

103

«Веблей» (Webley) — револьвер производства английской фирмы «Webley&Son».

104

И. Сукачев. «Но все это будет».

105

М. Круг. «Владимирский централ».

Content

Юрий Валин
Братья и сестры по оружию. Связные из будущего
(сборник)

Выйти из боя Контрудар из будущего

Часть первая Июнь

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая Два дня крымского лета

1. Курорт

2. Утро

3. Полдень

4. Вечер — ночь

Часть третья Еще немного о Прыжках на время

I

II

Товарищ «Маузер» Братья по оружию

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Наш бронепоезд Даешь Варшаву!

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Эпилоги

Эпилог первый

Эпилог второй (эпилог «кальки», где ничто и никогда не заканчивается)

Примечания